Йана Бориз

Жирандоль

© Йана Бориз, 2023

© ООО «Клевер-Медиа-Групп», 2024

Светлой памяти моего научного руководителя,

доктора филологических наук,

профессора КазГУ

Людмилы Николаевны Сорокиной

Часть первая. Россия

Глава 1

– Вот кабы старуха его зарубила топором, я бы ей порукоплескал. – Курский купец второй гильдии Иван Никитич Пискунов смешно вытянул губы паровозной трубой, подул поверх витого серебряного подстаканника, шумно отхлебнул и, обжегшись, кхекнул. – Частная собственность, Платоша, – это святыня просвещенного общества.

Приказчик убрал под прилавок очередную коробку, мельком скосил глаза на маленький топорик, которым вскрывали ящики. Остро наточенное лезвие весело блестело, отполированное ладонями топорище, доверчиво прислонясь к нутру конторки, желтело безопасно и приветливо.

– Я сочинениям Федора Михайловича не больно доверяю. Там такая акробатика… Ну посмотрите сами, Иван Никитич: молодой господин топором рубит старух. Ладно бы за мильен, а то за три сотни с приварком. Тут корысти грош.

Пискунов притормозил у витрины, поправил сигары в открытой коробке, взял одну в руку, понюхал. Он походил на коляску-эгоистку, скорую и угловатую, с паучьей грацией худых рук-оглоблей и ног-спиц. Длинный касторовый сюртук с четырьмя пуговицами, обшитый по вороту и обшлагам тонкой шелковой тесьмой, болтался на костлявом туловище откидным верхом, наградной поводок черного шнурка вместо галстука – опущенными безлошадными поводьями. Яичная макушка и заостренные завитки ушных раковин демонстрировали несоразмерную солидным летам и положению порывистость, готовность к скорым и авантюрным решениям.

– Ты, Платоша, «Дюшесы»[1] больше не заказывай, не берут их. Вели, чтоб «Пушкинских» доставили. – Он недовольно поцвиркал. – А ведь какой отменный табачок!.. М-да, печально, что господин Достоевский пытается оправдать лоботряса, который, бедствуя, не ищет заработка, а хватается за топор. Ведь в нашем просвещенном обществе столько способов прокормиться честно и сытно. Надо только работать.

– Убить человека много надо сил. Не в теле, а в душе. Я бы точно не смог. Тем более за мизерный куш.

– Ты добрый человек, Платоша, но, знаешь ли, когда встречаешь зло, силы сами берутся невесть откуда.

– Так ведь господин Раскольников не встречался со злом, он сам зло.

– А Алена Ивановна не зло? – Пискунов хитро уставился немигающими блеклыми глазами.

– Нет. У нее коммерция такая – деньги в рост давать.

Старший приказчик Платон Сенцов больше походил на беспородную симпатягу-бричку, уже послужившую, проверенную на буераках и бездорожье, но не утратившую кондовой грации. Рыжий, рослый, с добродушно торчащими вихрами, как ни старался он их утихомирить и выдрессировать льняным маслом, с любопытным длинным носом, крупными травоядными зубами, с крепкими сутулыми плечами любителя мирных занятий. Шевиотовый пиджак мешал ему дотягиваться до верхних полок, поэтому остался отдыхать на стуле, и штучный шелковый жилет цвета наваристого борща продолжал трудиться один, покрывался пылью и солеными пятнами под мышками. Из табачных недр вылезла большая картонная коробка, медленно поплыла на середину комнаты.

– Асмоловские почти закончились. И «Пушка»… – Платон наклонился над прилавком, раскрыл малахитовый переплет приходно-расходной книги, что-то пометил. – Меня больше занимают сочинения господина Островского. Там про наше… купеческое сословие. С уважением.

– Тоже любит насмехаться твой господин Островский. Эта литература – все заодно: бедным надо сочувствовать, а трудящегося человека мордой в грязь. – Пискунов поставил пустой стакан на чайный столик, отодвинул блюдце с колотым сахаром. – Ну, ты здесь заканчивай с ревизией, а я пойду к своим дамам. Завтра ждем тебя к обеду, не обидь. Тонюша хочет похвастать новым рукоделием. И конфектов никаких не надобно: теперь сами ими торговать будем. Приходи запросто, Тоня рада будет, – повторил он с нажимом и строго зыркнул на приказчика.

Сенцов вытянулся как на смотре:

– Непременно, Иван Никитич. Нижайший поклон Екатерине Васильне и Антонине Иванне. – Он покраснел, приближаясь цветом сначала к усам, а потом и к жилету.

– Тютюн[2] заканчивается, надобно принести, и самосаду еще пару мешков. Дорогой товар не берут, лентяи, все на дешевизну падки.

– Принесу, Иван Никитич, закончу здесь и схожу.

Пискунов снял с вешалки долгополую барсучью шубу, кряхтя, влез в рукава, надел круглую бобровую шапку с бархатным донышком.

– Вы, никак, без валенок сегодня? Зря такую акробатику затеяли, Иван Никитич, на улице мороз.

– Да неужто мне далеко топать? Эх, брось! – Пискунов махнул рукой, но голубые глаза одобрительно потеплели: забота приятно плюхнулась под ноги, согрела вместо валенок.

В лавке, обшитой добротными дубовыми полками, пощелкивала голландка, пахло табаком и кожами. Платон вытаскивал из закромов полупустые праздные мешки, смешивал доморощенную махорку с турецкими ароматическими сортами, пересыпал, упаковывал, украшал сухим листиком или веточкой и отправлял на передовую. Потом ковырялся в коробках, перебирал сигары, укладывал в готовые к бою шеренги, призывно открывал коробочные рты навстречу покупателям. Дорогой товар – в партер, дешевый – на галерку. Ревизия планировалась давно, но рождественские празднества связали руки бечевой нескончаемых хлопот. Наконец освободилось времечко и для упорядочивания торгового плацдарма.

Сам Платон табаку не курил, не нюхал и не жевал, что, несомненно, выглядело странновато, учитывая род его занятий. Он не клал под язык горьковатые комочки с запахом солнца и спелой вишни, не добавлял их в пряную бражку и не заваривал, чтобы потом вдыхать через трубочку душистый дым, как делали на картинках сказочные восточные богатеи в цветастых тюрбанах. Он табаком торговал, притом весьма успешно, складывал денюжку в тяжелый чугунный ларчик, запирал на ключ и дома, лежа под пуховым одеялом, нещадно потея от чая со смородиновым листом, с медом и баранками, он мечтал, как женится на дочке своего хозяина – купца второй гильдии Пискунова, как получит за ней в приданое эту табачную лавку, а может, и какую другую в довесок. Для нескромных надежд имелись веские основания: восьмой год при торговле, зарекомендовал себя аккуратным, вежливым, одет в любое время с иголочки, любезен, собой пригож – чем не зять, не продолжатель дела? Ныне же Сенцов числился в приказчиках, но это только на словах. На деле Иван Никитич ему доверял как сыну, коим не разжился, или, на худой конец, как племяннику, кои водились в изобилии. Конечно, по Антонине Ивановне и другие воздыхатели слюнки пускали. Как не пускать, когда она собой раскрасавица и папаша при деньгах? Но глубокие, полускрытые веками, как будто сонные глаза Тонечки так смотрели на рослого прилежного приказчика, что он лелеял мечту перещеголять прочих соискателей в погоне за купеческим благословением. Приглашение на завтрашний обед – лишнее тому подтверждение.

Наконец с курительными развлечениями было покончено, лаковые голенища модных гамбургских передов[3] припылились табачной трухой, а матовые головки совсем поседели. Платон смел сор к невысокой двустворчатой двери и нырнул в ароматы нюхательного угла. Здесь стояли нарядные шкатулочки, футляры и бонбоньерки для любителей почихать в удовольствие. Приятная вишневая отдушина пощекотала ноздри. Большие умелые руки, слегка красноватые, но с чистыми круглыми ногтями, выскребленными до желтизны, как речные камушки, аккуратно и уверенно наряжали полки для покупателей. Патрон сам следил за руками не хуже салонной красавицы и работникам велел: а как же, пятерня коммерсанта – его афиша, покупатель из этих рук товар берет, эти пальцы всегда на виду. Приказчик вдыхал в товар новую партию живительного воздуха, разминал слежалости и удалял спекшиеся комья неудач. Руки покрылись коричневыми пятнышками. Только закончив, он тщательно вымыл их в ведре, вытер чистой ветошью и наконец пометил нужное в приходно-расходной книге. Привычные подсчеты не отвлекали от мечтаний. Ах, Антонина Ивановна, тоненький силуэт в голубом муслине, запах шоколада и духов, царевна Несмеяна с пепельными кудрями, иногда заплетенными в простую косу, иногда уложенными в кулич на затылке. Платон не уставал таскать тюки, начищать медные ручки, восхищенно закатывать глаза, лишь в двери показывался привередливый покупатель, – все это для нее. Он старался бы еще больше, лишь бы Тонечка благосклонно смотрела своими сонными синими озерами, кивала круглым, немного выпяченным вперед подбородком и в конце концов сказала судьбоносное «да».

Натрудившись до ряби в глазах, он лежал под одеялом, представлял нежные губки, бледно-розовые, как помадка, недоверчивые, скуповатые на улыбку, и аккуратный, как будто нарисованный носик, который нечасто задорно смотрел вверх, а предпочитал опускаться печальным клювиком разочарованной птички-невелички, что ждала оттепель, а оказалась припорошенной снегом. Да, Тоне к лицу меланхолия, это и заводило: растормошить, развеселить, разбудить, заставить забыть про томную моду и благонравные привычки. Пусть бы побежали они вместе по лугу босиком, или зашли в ручей по колено, или поехали в простой крестьянской телеге рядышком, чтобы ее незагорелая кисейная ручка доверчиво лежала на его проверенной, пропахшей табаком.

Сенцов решил посвататься весной, а свадьбу, если будет на то воля господа бога и Ивана Никитича, сыграть осенью. Ждать оставалось недолго, износившаяся зима уже скрипела по Курску последними сугробами, аукала запоздалыми метелями. Уже темнело позже, петухи орали громче и окаянней. Завтра у него выходной, отоспится, наведет лоск и пойдет к Антонине Ивановне на чай, будет смотреть на нее, голубушку, скромно шутить и помогать распутывать нитки для рукоделия.

Иван Никитич его привечает не задарма, наверняка с прицелом на скорый брак. Значит, не возражает, видит сноровку и прилежание. Провинциальное купечество по земле ходит, не парит в облаках, дальновидному купцу лучше приказчика зятя не сыскать. Все эти сумасбродства по поводу слияния капиталов к добру не приводят, о чем и пишет Островский. А тут маленький человек, зато надежный.

Курская табачная лавка купца Пискунова, как и все соседские, готовилась к известной на всю Россию шумной и щедрой Знаменской ярмарке, норовя удивить и обрадовать гостей. Платон не впервые задержался до первых петухов, вернее уже пересидел их, расставляя на полках торговые войска со знанием стратегии и тактики хитрой коммерции. Работал один, без младшего приказчика: пусть Иван Никитич знает, как он всей душой болел за прибыль. Да так и вернее, когда под руку никто не дышал, не путал.

Он допил чай, вытер набежавший на лоб пот и стал собираться. Холодно. Ой как кстати тяжелый овчинный тулуп, прослуживший немало лет покойному родителю и перешедший по наследству к единственному сыну. Проверив длинным носом, крепко ли пуржит в уличных потемках, Платон вдел сапоги в короткие валенки, за голенище засунул топорик, чтобы половчее вскрывать ящики, в карман положил спички, в руку взял керосиновую лампу. Туда и обратно всех делов-то на полчасика. Он накинул тулуп, взвалил на плечо баул с ненужным хламом, который собрал по углам и которому не место в нарядной лавке, запер тяжелую дубовую дверь и вышел в морозную ночь.

На улице давно уже стихли шаги прохожих, коротенький Знаменский спуск спал, посапывая печными трубами, укрытый свежим снежком. С одной стороны его караулил Знаменский собор, с другой – взяла на привязь Красная площадь. Уличный фонарь протянул вдоль фасадов желтую руку, Сенцов шел, держась за нее. Лучше бы утра дождаться, не тащиться в лабаз в темноте, как тать, но больно хотелось похвалы строгого Ивана Никитича. И непрошеный хлам чтобы не громоздился по углам, как у нерадивых соседей-ярославцев, с которыми лавка Пискунова пребывала в постоянном яростном соперничестве.

Платон прошел мимо наглухо закрытых соседских ставен. Красные – сладости, желто-оранжевые – специи; дух от них стелился на пол-улицы даже ночью при запечатанных окнах и дверях. Их собственные ставни, коричневые, казались самыми благородными, солидными, как и положено табачникам. Под валенками задорно похрустывало, как будто великан грыз ядреное яблочко. Приказчик завернул за угол, ускорил шаг. Вглубь квартала тянулись лабазы, не такие помпезные, как торговый фасад, но тоже каменные, на высоких цоколях, с крепкими воротами на кованых запорах. Кое-где к стенам жались пустые телеги и тележечки, заваленные снегом где по ось, а где доверху, превратившиеся в сугробы. Непорядок. Иван Никитич такого разгильдяйства не дозволял, у них в хозяйстве завсегда порядок и чинный учет.

Приказчик подошел к воротам табачного лабаза, вгляделся и огорченно охнул: засов на двери висел безмолвным укором, покачивался на приоткрытой створке. Вот тебе и порядок. Хорошо, что ночью наведался, а то с утра купец непременно заметил бы, и тогда уж никакого званого обеда с пирогами и рукоделием. Платон не думая швырнул наземь ношу и дернул на себя воротину.

– Здрасьте! – В лабазе копошились двое: один держал свечку, прикрывая широкой почерневшей ладонью, второй набивал карманы купеческим добром. Что не влезло, кидал второпях в чувал[4] как попало, не разбирая цены и безбожно портя упаковки. – И чаво тебе не спится об эту пору?

Приказчик растерялся. Он стоял в воротах, расставив руки, и не знал, как ловить, чем вязать воров, кого звать на помощь. От неожиданности сам собой открылся рот, какие-то неважные, лишние слова собрались на языке, готовые выйти, но в самый последний миг одумавшиеся, решив, что все они ни о чем и никак не повлияют на ход драмы.

Тот из грабителей, что держал свечку, затушил ее двумя пальцами и кинулся на Платона. То есть это так показалось, что на него, – на самом деле мимо, в призывно мерцавшую звездами щель в воротах. Приказчик, сторонясь, отпрыгнул вбок и, только почувствовав спиной опорный столб, понял, что просчитался, проворонил преступника. Второй оказался не так скор, его притормаживал чувал с награбленным. Немного помявшись, вор с сожалением опустил добычу на пол и двинулся к выходу.

– Стой, никуда не пойдешь. Я городового позову! – Сенцов нащупал в правом валенке топорик, какое-никакое орудие. – Сюда, скорее, грабят! – Крик получился громким, но неубедительным, каким-то испуганным.

– Ишь ты, прыткий какой да горластый. – В руке татя блеснул ножик. – Подь с дороги, кому сказал.

Платон пробовал разглядеть его в темноте, но видел только мохнатую бороду от самых глаз и съехавший набок овчинный малахай.

– Стой! – Он представил, как держит отчет перед купцом, как рассказывает, что видел преступников перед собой на расстоянии вытянутой руки и не смог задержать; как Иван Никитич скептически хмурит белесую бровь, цокает, мол, слабачок попался, не ратник за вверенное дело. Ноги сами собой встали перед единственным выходом, не выпуская злыдня на желанную свободу: – Не пущу, сдавайся, упырь!

– Ах, не пустишь, чистоплюй, ну тогда берегись! – Ножик начал рисовать в воздухе быстрые-быстрые штрихи, неуклонно приближался к Платонову лицу.

Кажется, лучше бы его отпустить с богом. Ну много ли он унесет в карманах? Можно и вообще прибраться здесь, недостачу закрыть своими сбережениями, а купцу и знать ничего не надо. При коротенькой мысли о сбережениях под тулупом запульсировало негодование. С чего это скрывать чужое преступление, как будто сам в чем-то виноват? Разве за такого труса отдаст Пискунов единственную любимую дочку? Тем, кто прячется и замазывает чужие грешки, нет ни доверия, ни уважения. Он, Платон, не таков.

Ножик все плясал перед лицом. Бородач решил оттеснить противника и пробраться к заветной щели, растолкать дубовые створки, может быть, даже оставить заплатку от пропахшего тяжелым овчинным духом тулупа. И это ему удавалось. Голова Сенцова, уворачиваясь от поблескивавшего лезвия, сама собой отклонялась вбок, плечи тянулись за ней, ноги отступали, переминаясь и пританцовывая. Нет, так не пойдет. Так завтра Иван Никитич застанет разоренный лабаз и пристыженного собственной трусостью приказчика. Куда такому слабаку метить в зятья? Он изловчился и толкнул грабителя в грудь, ножик полоснул по рукаву, не причинив вреда, но напугав. Вор упал навзничь, ловко, по-животному отполз на две сажени, поднялся на карачки и, согнувшись, со звериным рыком бросился на Сенцова. Удар пришелся в живот, но руку с ножом удалось отвести в сторону. Нападавший потерял шапку, темный контур его головы увеличился вдвое: это брызнули в стороны патлы. «Вшей, наверное, наплодил», – подумал Платон. И тут же увидел перед собой невнятный провал щербатого рта, в нос ударил гнилой тошнотворный запах, слева холодно блеснула, готовясь укусить, стремительная сталь. Рука с зажатым в ней топором сама собой замахнулась и обрушила звенящее, тщательно заточенное острие в темень волосяных зарослей чуть повыше светлой ушной дужки. Грабитель обмяк, упал на брюхо, ткнулся темечком в валенок, как нашкодивший пес. Из одного кармана вывалился кисет с забористым американским табаком первого сорта, из другого – полотняный мешочек с махоркой, набитый сверх меры, так что нутро лезло наружу, мешалось с пылью и чем-то липким, противным. Пальцы разжались, топорик выпал и обиженно звякнул о махотку[5] с золой.

Платон наклонился, чтобы подобрать его, но не смог нашарить в темноте. Он поспешил отопнуть подальше нож, который тать так и не выпустил из руки. Снова звякнуло железо, теперь о промерзшую воротную петлю.

– Эй, браток, тут кричали, не слыхал? – В беспечно раздыренные ворота заглядывал городовой.

Остаток ночи и следующий день запомнились плохо. Его отвезли в сыскную часть, долго водили по комнатам. В одной сухопарый околоточный допытывался, как давно он водил знакомство с Лукой Сомовым, какая черная кошка между ними пробежала. В другой пышноусый пристав понимающе хлопал по плечу, бисерным почерком строчил в формуляре и хмурил пшеничную бровь. Одышливый господин в богатой шубе и черном котелке представлялся адвокатом, обещал, что все образуется. Иногда его оставляли в покое, тогда глаза сами закрывались и подступала тяжелая дрема щекой к холодной стенке. В голове мутилось, как в замшелом пруду, неудобные, нечистые мысли всплывали сомами-трупоедами и тут же растворялись в темном мороке. Надобно сообщить матушке, чтобы не ждала на выходных. А сегодня обед у Пискуновых, хозяйка небось пирогов напекла, студень заготовила, селедочку. Нехорошо-то как вышло. Про Тоню он не разрешал себе думать, лучше про торговлю. Как теперь Иван Никитич станет справляться? Легко ли перед Знаменской остаться без старшего приказчика? Набитый махоркой мешок снова и снова вываливался из кармана покойника, содержимое мешалось с черной кровью. Вот, оказывается, что означает «пропасть ни за понюшку табаку».

Бессонная ночь стучала в висок, язык путался, есть совершенно не хотелось. Околоточный совал под нос ржаной хлеб, уговаривал подкрепиться, Платон только лениво мотал головой: ему на сегодня пироги обещаны, не резон на черствую горбушку размениваться. За окошком слышалось громыхание уличного трамвая, бегали и суетились городовые, квартальные, просто жалобщики. Сыскное отделение то наполнялось людьми, как гусь гречей, то пустело объеденным столом. Его никто не караулил, казалось, можно просто встать, надеть шапку и выйти в благополучный вчерашний день, в свою прошлую жизнь. Рука несколько раз сама тянулась к шапке, но тюканье в висках предупредительно усиливалось, и пальцы разжимались, опускались на колено.

За окном сгустилась сиреневая хмарь. Бегунков стало меньше, можно сосредоточиться, подумать. Первая снежинка медленно покружилась перед окном и послушно легла на ящик с выбитым зубом. Платон любил снегопад, когда тихо и празднично опускалась на землю чистота, спадала хлопьями, очищая и душу тоже. В его присутствии верилось в чудо и хорошо мечталось о Тоне.

Что с ним теперь будет? Каторга? Казнь? Вырванные ноздри? Навсегда запертые двери Гостиного двора? «Я ведь убил человека, согрешил. В заповеди сказано "не убий", а я ослушался, убил». Насмешливым эхом откликнулось в голове: «Вот кабы старуха его топором зарубила, я бы ей порукоплескал». Снежинки зачастили, ринулись на землю толпами, не забывая при этом вывязывать в воздухе кружева.

– Чаю будешь? – Квартальный принес стакан в простом оловянном подстаканнике со слабеньким варом – не чай, а моча. – Извиняй, браток, сахарком не разжился.

На ночь его поместили в камеру для арестантов при сыскной части. На свежевыбеленной стене, еще сохранившей запах извести, болталось распятие – грубое, пустоглазое, покрытое дешевым желтым лаком. Обидная дырка в углу лупилась немигающим грязным зрачком. Платон отвернулся от нее, засомневался, помолиться или сразу заснуть, но тут в железную дверь затарабанил конвойный. Все, пора гасить лампу и спать, завтра будет суетный день.

Сразу заснуть не получилось. Под жидким казенным одеялом продолжался диалог с совестью: «Я ведь не нарочно убил, а защищая частную собственность. Это ведь преступник был, злодей. Он первым вытащил ножичек. Как я мог попустить? Попустить – значит струсить». Он заснул, так и не договорившись, не решив, виноватить себя или обождать. Ночь пролетела неслышно, спустилась на покрывале из танцующих снежинок и растворилась в белесых сумерках. Снова постучали в дверь: завтрак. Пришел полицейский доктор, заставил раздеться, долго разглядывал, качая головой.

– Со мной что-то не в порядке? – спросил Платон.

– Напротив, все в совершеннейшей норме. Редко к нам попадают такие отменные… чистенькие образцы. – Доктор ушел, записав коротенькое заключение в своем блокноте.

«Может быть, следовало притвориться душевнобольным? – запоздало подумал Сенцов. – Пусть бы я в припадке зарубил, не ведая. Сроку наверняка меньше дадут, но как потом с пятном в мир выходить?» Додумать не дал нанятый Иваном Никитичем адвокат.

– Ну вот, все хорошо или по меньшей мере неплохо. – Голос одышливого адвоката дребезжал приятной хрипотцой, розовые щеки блестели как отполированные, в глазах зависло дежурное доброжелательное выражение. – Ваши действия, уважаемый Платон Николаич, вполне подпадают под пунктик «самооборона», вам не о чем переживать. Единственная закавыка – ножик валялся поодаль. Скажите, это убитый сам отбросил или вы отопнули?

– Это я. Побоялся, что он вскочит и заново начнет махать.

– Верно рассудили, верно. А не могло так статься, что он, этот Лука, вас огрел чем-нибудь? Бревном, например?

– Нет. У нас в лабазе полный порядок, никаких бревен не валяется.

– А горшок с золой у двери зачем стоял? Кто его разбил?

– Не знаю. Я подобного шума не слышал.

– Может быть, он кинул в вас горшком и разбил?

– Нет, не было такого.

– А может, было? По меньшей мере осколком зашибло? – Адвокат говорил с нажимом.

– Нет, я хорошо помню. Да и как бы он попал горшком по голове, неужто такой акробат?

– А шишки у вас на голове нет, случайно? По меньшей мере синяка?

– Нет.

– Ну да ладно… – Адвокат недовольно поморщился. – Во всяком разе вас должны отпустить на поруки, я уже отправил прошение, и Иван Никитич ходатайствует. Я сейчас собираю данные по этому Луке Сомову, он наверняка отъявленный негодяй. Лучше бы, конечно, окажись он уголовником или по меньшей мере беглым каторжанином, но и так сойдет. Защита частной собственности, уважаемый Платон Николаич, государством поощряется и всячески приветствуется. Когда Лука повадился по чужим лабазам шастать, он сам выписал себе билет на погост. Кабы вы его не прикончили, то в скором времени он все одно оказался бы на виселице. Так что печалиться не о ком, по меньшей мере не о чем.

Потом они долгие два часа беседовали о неинтересном: детство как у всех, учился похвально, отец не пил, не бил. Как батюшки не стало, гильдия подставила плечо, отцовы цеховые братья пристроили к Ивану Никитичу рассыльным. Тот заметил старательность и поднял до приказчика. Не за что зацепиться. Адвокат кивал массивной темнокудрой головой, потирал пухлые ладошки и не выпускал доброжелательное выражение из глаз. На прощание взял за плечо, хотел пожать, но мягкая рука просто погладила, поделилась теплом:

– Иван Никитич хлопочет об вас, так что не сурьмитесь… Кстати, кормят-то сносно? Не велите ли чего принести в следующий раз?

До вечера Платон просидел один в своей камере, которую предпочел про себя называть каморой, от этого словечка не так несло катастрофой и дыркой в углу. Слова одышливого адвоката поселили надежду. И в самом деле, он просто рассчитался с ворьем вместо законной власти. В ушах еще звенел печальным колокольчиком стук топорика о мерзлый горшок, грустно тренькал ножичек, но в сердце уже кружились первые снежинки, запущенные, чтобы покрыть неудобицу чистым покрывалом невиновности, свободной, честной жизни. Если бы ему снова стоять в темноте перед отворенной створкой и смотреть на пляску ножа, на невнятные очертания лохматой башки и нюхать вонь старого тулупа, он снова ударил бы. Ну в самом деле, не попускать же? Частную собственность велено защищать и от естественных убылей, как усушка и порча, и от противоестественных, как проклятый Лука Сомов. Если бы старуха его топором зарубила, то любой вменяемый купчина ей порукоплескал бы.

Крохотное оконное очко выходило во двор сыскной части: ни трамваев, ни фонарей. Снег перестал, на вахту заступила заметь[6]. Оборвавшая чужую судьбу рука горела как обожженная: нет, не он давал жизнь этому лохматому Луке, не ему и забирать. Вот награбленное отнять – это законно, а право дышать, ходить, смотреть на снегопад – нет. Как же следовало тогда поступить?

К сумеркам Платон отыскал запоздалое правильное решение: ему надлежало, завидев бездельно висевший засов, затворить его снаружи и позвать городового. Преступники – да не один, а оба! – оказались бы запертыми, а руки приказчика чистыми. М-да, жаль, что часики не умеют шагать в противоположном направлении.

В тот день больше не беспокоили, сон спустился крепкий и мирный, несмотря на жидкое одеяло и нахально уставившуюся в окно луну. Утром он плотно позавтракал арестантской кашей и приготовился к занудным разговорам. Ждать пришлось до полудня, потом его повели к участковому приставу.

– Ты знаешь, я ведь сам из купцов, – начал тот, вытирая пышные пшеничные усы – наверное, едва из-за стола. – Я все прекрасно понимаю. Это жулье как крысы, душил бы их, расстреливал, давил крысоловками.

– Ну да. – Арестант не поднимал головы.

– Тебя к тому же отменно характеризуют по службе. – Пристав оценивающе зыркнул, одобрительно опустил щетинистый подбородок на тугой крахмальный воротничок.

– Весьма польщен, – с притворной кислинкой отозвался Платон. Неудивительно, что про него говорили только хорошее, он ведь и в самом деле не творил зла – не воровал, не хитрил, не ленился.

– Но на поруки мы отпустить тебя не можем, не положено.

– Отчего же?

– Говорю же, не положено. Сейчас оформим перевод, а там судейский следователь быстро закруглит и печать поставит. У тебя все дельце как на ладони, нечего дознавать.

Допрос закончился, арестанта не отвели в прежнюю каталажку за пазухой сыскного отделения, а повезли в настоящую тюрьму. По дороге Сенцов смотрел в зарешеченное окно кареты, не мог наглядеться на знакомые заснеженные улицы, выстроившиеся парадом особняки в снежных шапках, с поблескивавшей оторочкой карнизов и перил. Встречные извозчики заглядывали в его окошко, сочувственно кивали: «Эх, браток, не повезло. Кто ж на Руси не знает, что нельзя зарекаться от сумы и от тюрьмы».

Ехали долго, лошадь спотыкалась о снежные комья, карета вязла, буксовала. Над городом закосматились сумерки, превратили кучерявившийся вдали лес в грозовую сизую тучу, под парадными козырьками зажглись первые лантерны[7]. Тюремный двор показался махусеньким, с двух сторон давили крылья ширококостного двухэтажного здания с прищуренными злыми окнами в клеточку, с двух других нависал подбитый снежной опушкой мрачный каменный забор. В тюрьме его долго осматривали, заставили раздеться и снова одеться, что-то записывали. Наконец повели по почти чистому и почти светлому изогнутому коридору, как в гости или на прием к высокому чину.

В вытянутую языком камеру дневного света проникало гораздо меньше. Платон пригляделся и понял: с этой стороны окна махонькие, а с коридорной – обычные, как в жилье. Вдобавок оконная стена превышала шириной коридорную, образуя трапецию. Перед дверью висели постирушки: штопаное исподнее, отжившие свое портянки, рушник с незамытым клюквенным поцелуем – вся немудреная арестантская жизнь болталась, распятая необходимостью. В полусумраке трое играли в карты, нар выходило вдвое больше, чем постояльцев. С Сенцовым поздоровались, он вежливо ответил, занял место, на которое квадратным подбородком показал молчаливый конвоир. Оказалось, что весть об убийстве в лабазе купца Пискунова облетела не только весь Курск, но и просочилась за тюремные стены, его встречали как знакомого.

– Ну давай к нам кубыть, – пробасил седой, заросший бакенбардами.

Сенцов подошел к колченогому столу, игроки подвинулись, освобождая место: кто-то хлопнул по плечу, кто-то пододвинул кружку с водой. Начался трудный разговор, не такой, как с адвокатом или приставом, не по верхам, а за жизнь, по-настоящему.

– У нас туточки самое разбитное адвокатье, – хвастался обросший, его звали Сергей. – Вот я залетел по уголовному делу, кубыть за порчу имущества. А всамделишно совсем иное, всамделишно у нас ячейка, мабыть мятеж. Но тамочки бунта на пятачок, а порчи имущества – на пятиалтынный. Вот меня и упекають, пыжутся, кабыть. Адвокатишко – дрянь, продажная душонка. Да мне товарищи все разъяснили. Не выгорит у господарей – фигу выкусите. По закону за мной вины нет. Тутошние знатоки любого судью за пояс заткнут и по матушке обложат. Так что ты уши не развешивай, греби под себя.

Платон вежливо кивал, разглядывая черные мозолистые руки Сергея. На правом среднем пальце вздулся шишак, большой ноготь заломился, полез внутрь, забурился в мясо.

– Ты, наверное, заводской?

– Не-е, машинист я. Паровоза. Мабуть, кличут Паровозом ще.

– Давай меняться? Мне, чур, нижняя. – В разговор вклинился самый молодой, его никто не называл по имени, только по прозвищу – Огурка. Он сдернул со шконки вещи Сенцова, шустро разложил свои, оставив тому неприбранное, пахнувшее кислым теплом место.

– А кто здесь прежде спал? – На самом деле Платона не интересовал ответ. Без разницы кто – главное, что вышел отсюда. Значит, можно. Эта камера и эти лица не навсегда.

– Скопытился Варфоломеич, земля ему пухом, – доложил Огурка, сплевывая матерщину. – Так местечко-то и ослобонилося.

Бывалые арестанты первым делом выложили азы выживания в тюрьме и на каторге, обучили козырным словечкам, шепнули, как вести себя с конвоирами, чтобы не заработать штраф. Платон слушал и не понимал зачем. Он ведь совсем ненадолго здесь, адвокат обещал, что скоро все прояснится и закончится.

– Ты всю правду-матку не выкладывай, – грозил кривым пальцем Колосок, больше походивший на Колосище. – Наши знатоки помудрее всяких адвокатишек.

– Це правда, – поддержал его Паровоз, – нашим знатокам все хитрости по зубам. Потому новеньких сюда не гонють, берегуть для чистосердечных признаний.

– Да? – растерялся Сенцов.

– А як же? Да ты не гужуйся, вару бахни. Или сразу самогона? – Он приятно давил на курскую «ғ», как будто ғыкал самоваром.

Платон ничего не понимал. Он думал вчера чаевничать дома у Ивана Никитича, слушать длинные истории Екатерины Васильны и распутывать Тонечкины нитки для рукоделий, а не заковыристые тюремные выражения. А сегодня он торговал бы, как всегда, дотемна, а потом улегся бы спать в обнимку с мечтами. Почему же не отпускают на поруки? Кому это надо?

Из-под нар вылезла пузатая бутыль, в кружку плеснула ядреная жидкость.

– Ну, с Богом!

Выпили. Обиженно заныло обожженное горло, зато внутри приятно потеплело.

– Теперь вали как на духу, что там на самом деле сталося, – велел Огурка.

Платон начал рассказывать подробно, с отступлениями на адвоката и пристава. Чем больше он говорил, тем смурнее становились лица сокамерников. Вторая порция отрыгнулась головокружением. Колосок насупил брови, Паровоз уставился в темный зев окна. Почему-то представилось, что выхода отсюда нет и не будет. И Тони никакой нет, и лавки, только хмурые, разочарованные в жизни лица и чужой горький самогон. Сердце сжалось, стало маленьким, тело на нем болталось неродной одежкой.

– Ты зачем признался, паря? – перебил его Огурка. – Пусть бы доказывали, что енто ты зарубил.

– Да как же не признаться, если городовой на шум прибежал, а у меня топор?

– Ну и что? Надыть балакать, что его подельник пришиб, а ты помочь хотел, подобрал топор, вытащил из башки. А он товось, окочурился.

– Ого… – Платон растерялся.

– Да-а-а, – протянул Паровоз, – кореш дело гутарит. Ты мимо йшов. Ничего не маю, никого не вбивав.

– Дык он зеленый совсем, вот и не скумекал.

– А таперича кандец. Готовь нары, – беспечально подытожил Огурка. Кажется, такой поворот ему представлялся вполне закономерным и не служил поводом для огорчения.

В камеру впихнули еще двух бородачей. Они уселись в дальнем углу, косясь на новенького. Конвойный зажег лампу и принес пайку. Паровоз, Колосок и Огурка заскребли оловянными ложками по жестянкам, двое новоприбывших к еде не притронулись.

– Эй, ты, что ль, мово братку зарубил, паскуда? – Один из них, большеротый и писклявый, встал, направился к ящику, за которым Сенцов сидел перед нетронутой баландой. – Мы же с Лукой с одной грядки, вместе острожную лямку тянули! А ты его насмерть! Шаврик! Окаем!

Все отставили еду, уставились на визгливого, а он все приближался, не выпуская хлебалки из правой руки, только держал ее в кулаке, как нож. Платон вгляделся: в руке арестанта и в самом деле был нож.

Глава 2

Судебный следователь при Курском окружном суде Игнат Александрович Шнайдер принадлежал к редкому в Российской империи разряду просвещенных и бескорыстных поборников верховенства закона. Он взращивал карьеру со студенческой скамьи, послужил в Твери и Харькове, помотался по уездам мировым судьей, не побрезговал даже секретарской должностью, хотя к судебным лицам предъявлялся высокий имущественный и образовательный ценз и коллежский асессор полностью ему соответствовал. Самого Игната Александровича питали служебные амбиции и рвение, а его супругу и двух очаровательных дочерей – немалое приданое, выданное за Эльзой Адольфовной. Немецкая пунктуальность и дисциплина не позволяли лениться на службе, поэтому его хорошо знали в сановном Санкт-Петербурге, а здесь, в Курске, не брезговали с ним советоваться и окружной прокурор надворный советник Николай Николаевич Ульрих, и судьи, и господин полицмейстер, и глава жандармского управления.

Игнат Александрович при свойственной немцам бесцветности умудрился отрастить чернющие брови, усы и бороду. Прозрачные глаза совершенно терялись на затушеванном растительностью лице, а растерявшиеся от дерзкого соседства губы превратились в прелестную алую тесемку по ободку говорливого рта. Даже нос – вполне породистый нос древней баварской фамилии – смотрелся розовым обмылком. Разбойничья борода Шнайдера породила немало анекдотов среди недоброжелателей, кто-то выдумал, что он специально начал красить волосы на лице ради картинных поз в присутственных местах, другие говорили, что, наоборот, он голову выбеливал до цвета овсяной каши, а на самом деле волосы у него черны не меньше, чем душа. На самом деле судебный следователь краской не пользовался, а имел в родословной веселого итальянского корсара – прадеда, но как истинный представитель германской нации предпочитал об этом не распространяться.

Дело Сенцова, зарубившего топором мелкого жулика, болезненно откликнулось в законопослушной душе следователя. Если бы у него самого украли карету, или дубовый буфет, или любимый фарфоровый сервиз, Игнат Александрович непременно опустился бы до рукоприкладства (вот она – корсарова кровь!), но на служебном посту он поклялся чтить законность и категорически отметал мусор снисхождения. Убийства, то есть душегубства, не должно спускать, хоть умерщвленный Лука Сомов вызывал больше неприязни, чем его убийца. И притом закон не терпел многотрактовок, так что мотки отягчающих обстоятельств все туже и туже накручивались на шее несчастного пискуновского приказчика.

Платона повезли к следователю только через неделю, аккурат в канун банного дня. Тело чесалось от долгого неблюдения и дешевого мыла, борода отросла больше положенного и скомкалась, зато порез на боку закрылся черной шляпкой спекшейся крови и не донимал. Чистыми и ухоженными оставались только руки. Подельник Сомова Шинора, по всей видимости, не планировал усугублять незавидное положение убийством в каземате, он хотел просто показать, кто в доме хозяин. Шустрый Огурка первым заметил непорядок и умело подставил подножку; Шинора сбился с курса, но не упал, даже не замедлил броска. Он мазнул ножом по боку, вместо того чтобы вбить его гвоздем под дых, – непонятно, из-за подножки или изначально намеревался только попугать. Паровоз загудел, призывая к порядку, и одновременно навалился сверху, удерживая руку Шиноры от нового выпада. Платон лежал, собирая кровь в кулак, его мутило, перед глазами проваливался щербатой чернотой вонючий рот Луки Сомова.

Что ж, и на этот раз Сенцову повезло – удалось отделаться одним шрамом на боку. Наверное, ему на роду написано не умереть от ножа. Иначе все, кандец: у него за голенищем не оказалось топорика, а внутри – сил биться за никчемную жизнь.

Сенцов надел свежую рубаху, прошел во двор к тюремной карете. Улицы Курска накануне Масленицы отозвались печальным звоном родных колоколен, шипением сковородок на уличных лотках и оглушительными цветастыми платками на румяных бабах. Под прищуром солнышка наледь уже мякла, обминалась, но мороз сердился на нее, призывал к порядку.

Шнайдера на месте не оказалось, Платона завели в просторную провонявшую дешевым бакуном[8] комнату для ожидания. Она закрывалась на железную решетку, слева висел коричневый шнурок от нательного креста, толстенький, витой, скорее всего шелковый. Чья-то скучавшая рука завязала его многомудрым узлом. Внутри по лавкам расселись невезучие, мусорили семечками, травили скабрезные байки, хамили следственным чинам и требовали чаю с баранками. По ту сторону зевал и крестил рот конвойный, хлопала дверьми другая, чистая, приемная для приглашенных на дознание. В ней маялись три жандарма и один полицейский с пухлой кипой бумаг. Одна дверь хлопнула и выпустила наружу писца с самоваром. С ним вместе в приемную выпал крик:

– Откель ты энти прокламации поганые добыл? Отвечай, нехристь! Тебя батька отправил в город учиться, а не мозги пудрить никчемной пропагандой. Поразвелось тут анархистов, тудыть его, ни проехать ни пройтить!

Внутри бурлило что-то мятежное, непослушное. Через час-полтора оттуда один за другим с хохотом вывалились молодые люди, все в коротеньких тужурках, картузах, с наглыми глазами любителей правды. Из раскрытого дверного рта снова донеслось прищучиванье, как будто хмельной папаша ругал сына за обедом. Все ясно. Революционэры. Хотят равенства и братства. После русско-японской и 1905-го такие бублики не в диковинку. Почему бы им не пойти работать, как всем прочим, не завести дом, детишек? Платона удивляла их непоследовательная саморазрушительная тяга к бунту. Чего не хватало? Какие такие свободы манили, чтобы в конце концов привести на каторгу или на плаху?

Место бунтарей занял жандарм, через четверть часа высунул бородавчатый нос и кивком позвал второго. Писец занес обратно самовар, на этот раз с завитками вкусного пара над макушкой. Шнайдер все еще не появился. Конвойные перед решеткой сменились, потянуло чесноком и салом, ясно: пришло время обеда. Теперь господин коллежский асессор нескоро соизволит прибыть, ему ведь тоже положено потрапезничать за крахмальной скатертью с фарфоровой супницей и хрустальным фужером. Платон приготовился к длительной осаде. Ему не надоело пялиться в приемную, там менялись люди, куда-то убежал полицейский и прибежал со вторым, начальственным, ожидавших допроса уводили и приводили на их место новых. Он посторонился, давая дорогу бородачу в легком армячишке, а когда снова прилип к облюбованной решетке, снаружи что-то поменялось, будто посветлело. Сенцов наклонился вбок получше разглядеть: по проходу шла невысокая темноволосая барышня, тщательно подобрав пышную лимонную юбку, чтобы не задеть чужих сапог, не шоркнуть чистеньким цыплячьим по грязным половицам. Поверх прически она лихо взгромоздила черную шляпку с кокетливым перышком. Та еле-еле держалась, грозя свалиться, но канарейка не печалилась, вышагивала по коридору, подпрыгивая, чуть не приплясывая. Непрочно пришпиленная шляпка дерзко потянулась к двери, но конвойный ее осадил, указав на лавку у стены. Лицо незнакомки оказалось тонким, аристократичным, с небольшим правильным носом и огромными темными глазищами, разившими наповал встречных-поперечных. Матовая кожа отливала перламутром, справа на подбородке чернел поцелуйчик родинки. Незнакомка показалась Платону редкой красавицей, с такой только обертки для дамских папиросок рисовать. Возможно, первое впечатление обманывало его, потому что прочих барышень вокруг не наблюдалось, а, как известно, на бесптичье и курица покажется павлином.

Солнце поторговалось с колокольней и уступило ей место, встало в арьергард, в углах приемной собрались тени, а посередине желтая юбка светила не хуже лампы. Платон вежливо отводил глаза, но они сами липли к помеченному родинкой подбородку. Губы барышни едва заметно двигались: изящные, капризные, изогнутая прихотливой дугой нижняя и царственная верхняя. Красавица что-то бормотала, иногда опуская ресницы, рука ее в черной перчатке перебирала складки юбки, мяла и терла бахрому суконной пелерины. Изредка рассеянный взгляд останавливался на решетке, на коричневом шнурке и на прилипшем к порогу арестанте. Она неожиданно ему улыбнулась и стала еще красивее, теперь светилась не только парадная юбка, но и лицо, особенно волшебные, горевшие углями глаза. Сенцов с готовностью выдал ответную улыбку, а на сдачу еще выставил вперед ладонь, поперебирал пальцами в воздухе, как будто помахал. Она фыркнула и отвернулась. Но теперь, после короткой пантомимы, ему представлялось позволительным ловить взгляд и выцыганивать улыбку. Господин Шнайдер все еще отсутствовал, зато из бунтарской двери выкатились с довольными лоснящимися мордахами оба жандарма, увидели красотку, дружно отвернулись и едва не наперегонки бросились на улицу.

Девица же, не спрашивая, засунула свой прекрасный нос в открытую дверь и громко заявила:

– Ну, я пришла.

– Ты чего без спросу, Белозерова? Сиди там, пока не позову, – донеслось из комнаты.

– Некогда мне рассиживаться, у меня репетиция. Если есть что сказать, говорите скорей.

Сопровождавший ее жандарм вскочил, взял на караул, но не осмелился схватить за руку или насильно усадить. Невидимый грубиян-следователь прогромыхал каблуками где-то совсем рядышком и с силой захлопнул дверь перед замечательным подбородком.

– Ну и ладно. Я тогда здесь репетировать стану. – Белозерова встала в позу оперной певицы, задрала голову, рискуя все-таки уронить шляпку, и завела сильным сопрано:

Allons enfants de la Patrie,

Le jour de gloire est arrivé!

Contre nous de la tyrannie

L'étendard sanglant est levé[9].

– Белозерова! Чего творишь! Ну-ка зайди, я тебе мозги-то вправлю. – Дверь ожидаемо распахнулась после первых звонких тактов, присутствие оживилось, затопали сапоги, служилый люд высовывал любопытные клювики из бумажных гнезд, чтобы посмотреть на диковинную канарейку.

Певунья недолго гостила у следователя. Через четверть часа она выпорхнула и протанцевала по коридору к выходу под обалдевшие взгляды.

– И не вздумай голосить, – донеслось вслед из-за не затворенной вовремя двери.

Проходя мимо решетки, она еще раз улыбнулась. Платон жадно проследил за желтым пятном, пока оно не скрылось за перилами ведущей наружу трехступенчатой лестницы. Бывают же такие девицы! Нет, его Тоня другая, она глаз-то лишний раз не поднимет, не то что песни запрещенные орать посреди мужланов. Он вызвал в памяти бледный, как будто подернутый нежной глазурью абрис любимого лица, но оно почему-то казалось не таким прекрасным, не таким одухотворенным, как то, незнакомое, с горящими темным огнем колдовскими глазами под шляпкой с пером.

В тот день он так и не познакомился с Игнатом Александровичем, тот не доехал до службы, повязанный поручениями окружного начальства. Сенцова отвезли обратно в тюрьму, он весь вечер молчал, перебирая богатый событиями день, желтую юбку и поцелованный родинкой подбородок.

Первая встреча со следователем случилась через три дня, прежний шнурок с решетки исчез, его место заняла дешевая, пожеванная на концах розовая лента. Снова пришлось долго ждать, успелось сосчитать пуговицы на жандармских мундирах и поболтать с околоточным о ценах на хлеб и овес. Дам в присутствии не встретилось. Когда Шнайдер наконец пригласил к себе, солнышко уже утомилось нести караул в зените и перевалило на закатную сторону, спряталось за глыбой храма. Арестант проголодался, измучился ожиданием, ему хотелось только одного: вернуться в свою камеру и улечься, уставиться в окно. Пусть бы там снова начался снегопад.

– Вы раньше были знакомы с убитым? С покой ным Лукой Сомовым?

– Нет.

– И не видели?

– Нет, не видал. Я же рассказывал, что он сам на меня напал, ножом размахивал. Мне не оставалось выбора.

– Выбор есть всегда, – припечатал Игнат Александрович, – ладно, пишите.

– Что писать?

– Что во всем признаетесь. Что убили по неосторожности, обороняясь. – Он выложил на стол чистый лист бумаги и перо.

– А что со мной будет?

– Это не я решаю. – Следователь поскучнел. – Лично я вас прекрасно понимаю, но убивать все равно не положено. За душегубство следует наказание.

– Какое? – Придержать язык не получилось, хоть в камере его и учили не задавать вопросов законникам. Да и пусть! Такой интересный светловолосый и чернобородый господин с умным проницательным взглядом и книжными словами не мог с кондачка надурить, он точно поможет.

– У вас отличный адвокат, один из самых дорогих. Только… только улики неопровержимые и вы сами признались во всем.

– Да, признался. А как было скрывать, если городовой прибежал?

– Скрывать не надо. Сокрытие только усугубляет преступление и, соответственно, наказание. – Чернющие усы Игната Александровича брезгливо дернулись, как от горького табаку.

– Я не мог уйти и притвориться, что ничего не видел. Иван Никитич имел бы полное право заподозрить в подличании, то есть записать опосля к ним в подельники. – Так научили отвечать бывалые арестанты, по их мнению, этот аргумент мог упасть весомой гирькой на весы защиты. Они насовали много полезностей. Например, сказать, что нож показался ему огромным тесаком, что топор не вытащил из-за голенища, а схватил в темноте первое, что под руку попалось. Эти припасы ждали своей очереди.

– Вероятно, но малозначимо… – Шнайдер помахал перед носом испачканной чернилами рукой, словно отгонял мух. – А правда, что в лавке купца Пискунова отовариваются ямские разночинцы, те, кто раздает прокламации?

Вопрос оказался неожиданным.

– Может, и да, может, и нет. Тут такая акробатика, господин прокурор, я не спрашиваю гостей, чем они промышляют. – Конечно, хороший приказчик знал всех постоянных покупателей и мог с уверенностью перечислить среди них благонадежных и не очень, но сокамерники увещевали не выкладывать все как на духу.

– Я не прокурор.

Само собой, Сенцов знал, что Шнайдер никакой не прокурор, но братухи наущали подмасливать судейских, жаловать еще не выслуженные чины.

– У меня зрение не ахти, – пожаловался он, краснея, – все не дойду до доктора. Вот и не разгляжу толком, кто заходит, как одет, что раздает.

– Зрение, говорите? А как же с товаром разбираетесь?.. Кстати, вы как к рэволюционэрам относитесь? Сочувствуете? Ходите на собрания, сходки?

– Нет. – Платон растерялся. – Ни разу не был и не слыхал даже. Я беспорядков не люблю.

Он послушно записал признание под диктовку следователя, запоздало подумал, что опять опростоволосился.

– Так. Хорошо… Хорошо… – Игнат Александрович поклевал пером в чернильнице, покорябал внизу листа, отложил в сторону. – Ступайте.

Еще неделю пришлось проваляться в полупустой камере, почесывая заживавший бок. Шинору с приятелем после приключения с ножом перевели в другое помещение, иначе бы Сенцову не спать, все чудился бы шнурок на шее или занесенное над шконкой лезвие в лунном свете. С Паровозом они сдружились, болтали о чепухе, Огурка и Колосок не выпускали из рук карт.

Когда его повезли на следующий допрос, весна уже вовсю торговалась с сугробами, отдавала на откуп подворотни, а себе забирала мокрые булыжники мостовой и расквашенные колеи немощеных улиц. Озорной луч попробовал залезть и в зарешеченное окно арестантской кареты, но его быстро выпроводили, свернув на тракт.

В этот раз Шнайдер оказался на месте и ждать не пришлось.

– Так у вас, оказывается, заварушка в камере случилась? Не знал. Недавно доложили. – Следователь, казалось, принял историю близко к сердцу.

– Да чепуховая акробатика.

– Ну как же? Нападение на заключенного Его Императорского Величества. За вас ведь казна ответственность несет, дорожит, можно сказать.

– Не надо мне, лучше домой отпустите. Я все равно не сбегу.

– А вот это, господин Сенцов, от вас зависит.

Шнайдер задал с десяток никчемных вопросов про рабочий день приказчика, отчего он задержался в ночи, чем занимался, не специально ли потащился в лабаз, не имел ли там сокрытой корысти или сговора. Сенцов отвечал подробно и доброжелательно, так, будто хотел пристроить следователя младшим приказчиком. Под конец разговор, сделав петлю, снова вернулся к Шиноре.

– А могло статься, что вторым татем и был этот Шинора?

– Н-не знаю. Я совсем не разглядел его.

– Как же? Подумайте хорошенько. Вдруг он испугался разоблачения, потому и решил вас приструнить. Или другой замысел имел, чтобы его перевели от вас подальше. Вдруг бы вы его назавтра признали?

– Не могу судить, господин прокурор. Я же простой приказчик, до вашей уголовной науки еще не дорос.

– Жаль, жа-а-аль, – огорчился Шнайдер. – А скажите мне, господин простой приказчик, сокамерники с вами бунтарскими настроениями не делятся?

– Что? Какими? Нет, не делится никто.

– А вот это плохо. Вы скрытничаете… Этого как раз не надобно.

– Я… – Платон хотел сказать, что глуховат, но в довесок к слеповатости это выглядело бы совсем комично. – Я буду прислушиваться. Признаться, не люблю болтовни и… сильно расстроен, не участвую в беседах.

– Так вы поучаствуйте, любезный. У вас отличный послужной список, за вас ходатайствует купеческая гильдия. Надо приложить все усилия, чтобы выбраться чистеньким из этой непутевой истории.

Сенцов многообещающе покивал и едва не подпрыгнул от радости, когда допрос закончился. В приемную он вышел отдуваясь и не глядя по сторонам. Безмятежно сплетничавший в углу конвойный небрежно кинул, чтобы ждал, мол, по нужде надо сбегать, но сам с места не двинулся. Это хорошо: можно подойти к окну и поглазеть на свободный мир. По мостовой гарцевала лошадь под франтоватым поручиком, пацанва с санками топала гурьбой к речке: малые седоками, большенькие – в упряжи. У самых везучих поперек груди блестела железная амуниция коньков. Сзади хлопнула дверь, следом скрипнула половица.

– Эй, товарищ, ты политический? – Сбоку незаметно подкралась строгая фигурка в черном – невысокая худышка с родинкой на подбородке. От глаз можно было прикуривать. – Политический, спрашиваю? – Она напала без объявления войны, как будто они знакомы сто лет.

– Нет, я… я по убийству.

– А, ты тот, кто воришку топором зарубил? – Две жемчужные полоски осветили тонкое лицо. Она стояла рядом, родинкой к окну, спиной к присутствию. – Правильно, счастье нужно отвоевывать с оружием в руках. Это сначала жулье, потом посерьезнее противники сыщутся. Пойдем к нам. – Она оглянулась на конвоиров, убедилась, что им нет дела до того, что творилось за спиной, и сунула Платону плотный брусок из тонких, аккуратно спрессованных бумажек.

Он испугался, но не смог увернуться или отказаться. Прокламации перекочевали к нему за пазуху, приятно согрели чужим сладковатым теплом.

– Меня Платоном Николаичем зовут, а вас? – Он приосанился, как перед богатыми покупателями.

– Ольга. Просто товарищ Ольга. Или товарищ Белозерова. – Она говорила тихо, но внятно, приятным высоким голосом.

– Что вы тут шепчетесь? – гаркнул конвойный с квадратной челюстью, тот, кто в самый первый день сопровождал Сенцова.

– А я товарищу стихи читаю. Хотите послушать?

Ольга выпрямилась, приподняла подбородок к серому потолку и начала декламировать:

– «Всадница в желтом ведет за собой, голосом мертвым напутствует в бой…»

– Тьфу, че попало, – вяло отмахнулся конвоир, кивнул Платону и повел к выходу, даже не посмотрев на припухший под рубахой живот.

В этот раз он не запомнил обратную дорогу к тюремному замку, то ли бесшабашное солнце по-весеннему било в глаза, то ли в них стоял отсвет Ольгиных углей. За пазухой жгло ненужное и запрещенное, но пахнувшее ее руками и телом.

Вернувшись в камеру, Платон первым делом вынул Ольгин сверток. Может, там признание? Или любовные стихи? Какая романтическая ис то – рия – страсть в заточении! Но листки оказались политическими призывами против царя и за свободу, набором напыщенностей на бросовой бумаге. Он невнимательно прочитал, покачал головой и принялся многословно живописать камерному собранию все перипетии насыщенного дня: и про допрос у следователя, и про знакомство с Ольгой.

– Да они все как помешанные на бунтарях. – Паровоз развернул прокламацию. – Им до другого ажна дела нет.

– Лопухи они, а не жандармы, – засмеялся Огурка, стреляя рыбьими глазами то в дверь, то в угол. – У них под носом агитацию раздают, а они косят по-за лугом.

– Пущай такими и бувают, не окорачивают люд. – Сергей понюхал бумагу, и Сенцов едва не протянул руку, чтобы забрать ее, не растрачивать Ольгин запах на чужаков.

– А я ее знаю, твою желтую юбку. – Огурка неожиданно развеселился. – Она ж, прости господи, то с барином любилась, то с солдатней, теперь вот с бунтарями.

– А и точно. – Колосок спустился с верхних нар, подошел к параше, облегчился, приговаривая: – Олюшка-полюшка-касатушка-мохнатушка. Прости господи, она, точно. Я тоже про нее подумал. Родинка у ей тута. – Он ткнул грязным пальцем себе в подбородок.

– И сидела она туточки как миленка, а потом выпустили. А кого отсель выпущают? Ага, тех, кто подмахивает кумовьям. Пошла по рукам наша Оленька, да, видать, не по вкусу пришлась, раз опять поприжали.

Платон резко встал с ящика и отошел к окну, уткнулся носом в израненный прутьями решетки откос. Он знал, что лицо полыхало борщом.

– Ты чаво? – Паровоз что-то почуял.

– Что-то голова болит. – Жалоба получилась ненатуральной, лучше смолчать, не лезть, но тут он с удивлением услышал собственный голос: – Нет, она не такая, окоротись!

Трое удивленно замолчали.

– Да ты, Табак, никак втюхался! Ой, держи меня, мамонька, втюханный Табачок!

В Сенцова полетели тычки, смешки, скабрезности. Он сто раз пожалел, что не прикусил себе злосчастный язык.

…А еще через неделю довольный Огурка принес известие:

– Слышь, Табак, готовься к свадьбе! – Он отвесил шутливый подзатыльник и зашелся смехом. – Твою кралю посадили, скоро по этапу вместе покандылябаете.

Игнат Александрович не причислял себя ни к беркутам, ни к стервятникам. Он не велся на жалость, но и не пер напролом. Виноватых и невиновных долг велел четко разделять вне зависимости от чинов и сословий, и немецкая честность не позволяла лукавить с законом. На допросах он легко выбраковывал из хитрованской речи реплики с камерных нар, отшелушивал правду от придумок. Испытуемый представал перед судебным следователем как перед господом богом – прозрачный до последней мысли, развинченный до меленькой шестеренки в мозгу. Так работать легко и приятно. Платон Сенцов ему понравился: простой, открытый и неглупый. Преступление его виделось серьезным, однако в случае покладистости можно и надавить на смягчающие детали. В общем, неплохо бы его вытащить отсюда, но исход дела зависел только от самого обвиняемого, всегда от него одного.

В дверь, дважды легонько стукнув костяшками пальцев, вошел становой пристав Парфен.

– Здражелавашблагродь.

– Ну что?

– Отдала ему.

– А он? – Шнайдер поднял черную бровь.

– Схватил как миленький.

– Та-а-ак. Сочувствует, значит.

– Выходит, так. – Парфен пошевелил седыми усами, будто извиняясь за чужие прегрешения.

– А она что?

– Да эта сучка с любым снюхается. Ей же ж хоть кол на голове теши!

– М-да… Жаль.

– А то.

– Ладно. На нее готовь прошение о заключении в острог. Хватит баламутить.

– И то верно. – Парфен попрощался и вышел.

Игнат Александрович без удовольствия сел переписывать уже готовый черновик по делу Сенцова.

Дни в тюрьме походили один на другой, как папироски в одной пачке: ни кушанья, ни разговоры, ни лица не менялись. Иногда приходил одышливый адвокат, дважды наведался Иван Никитич, жал руку, обещал, что будет помогать, передавал записки от прочих приказчиков, от Екатерины Васильевны и Тонечки. Дамы стеснительно надеялись, что все образуется, между строк проскальзывало искреннее сочувствие. К письмам прилагались печенье и табак, очень нужная вещь в тюрьме, хоть Платон так и не выучился его курить, нюхать или жевать. Еще два раза его возили к Игнату Александровичу, и один раз набился на свидание участковый пристав, тот, что оформлял признание в самый первый день.

– Ну как ты? Нос не повесил? – спросил с доброй улыбкой пристав, протягивая какие-то недостающие для суда бумаги.

– Еще чего! – с заученной бодростью ответил Платон. – Может, еще что другое повесить? Не дождетесь! – стандартный ответ арестанта, чтоб уважали.

– Вот и правильно, вот и хорошо, а на остальное – милость правосудия и Его Императорского Величества.

– А при чем здесь Его Величество?

– А как же? Адвокат-то прошение писать будет о помиловании.

Значит, его уже осудили, уже готовят прошение о помиловании. Прощайте, Антонина Ивановна и сладкая жизнь под боком у доброго Ивана Никитича. Ладно сформулированная мысль про Тонечку мелькнула в голове привычной прирученной курочкой, но на самом деле он денно и нощно думал об Ольге. Тюремная молва донесла, что ее отправили под домашний арест за участие в петербургских тайных сходках. И никакой прости господи она не была, просто норовистая, не смирная. Здесь, в Курске, тоже не сидела молчком: жандармы приписывали ей то листовки, то самодельные гранаты, то контрафактный шоколад. Какие гранаты? Никто этих гранат в глаза не видел. Глупости!.. При чем тут шоколад, если речь шла о мятежах? Наверняка добавили, чтобы обвинение выглядело поувесистее. Вот ее ведут по коридору во двор, вероятно, к следователю. Наверное, тот будет склонять ее к непотребствам. Неужели согласится? Он жадно цеплялся взглядом за удлиненное, сияющее роковыми алмазами лицо, будь она хоть в неприметном коричневом зипуне, хоть в замызганных калошах. Вот она гуляет с товарками, задирает сторожевых. Вот от нее передали записку. Не ему лично, а для всех – очередная пропаганда и бунтарские призывы. Просто слова ни о чем, а сердце закудахтало, заметалось пойманным в силки тетеревом. С чего бы это? Ведь его мечты посвящены одной Тонечке, нежной и скромной царевне купеческой лавки. А тут эти огненные глаза, эта неженская хватка.

При всей шелухе скандальных сплетен Ольга не боялась ни исправника, ни черта, ни быть осмеянной, продолжала весело распевать запрещенные песни, дразнить жандармских чинов и все тщилась передать невольникам прокламации. Сокамерники их читали, называя пустобрехом, смаковали анекдоты про царя и про Столыпина, хвалили смелость отпетой мятежницы Белозеровой и ложились спать, несколько раз перекрестившись и пожелав друг другу сладких, а лучше сладострастных снов.

Белозерова, казалось, вовсе не замечала Сенцова, и он тоже в конце концов успокоился, сумел все-таки перебороть себя: снова начал думать о Тонечке, вишневых присадках, маменькином огороде и ажурных локонах кружевной салфетки на буфете Екатерины Васильевны Пискуновой.

– Слышь, Табак, Ольгу-то твою сегодня на каторгу осудили. – Довольный Огурка щерился и протягивал руку, чтобы похлопать по плечу. – Ну все, готовься к свадьбе.

То есть они для себя постановили, что ему тоже дорога на каторгу. Говорить об этом по тюремному уставу не полагалось. Он покраснел и возмущенно фыркнул:

– При чем тут свадьба? Зачем вы меня конфузите?!

– Да брось, а то мы не видим, как ты ее глазенками-то кушаешь! Ладная девка, нечего сказать.

Ну любуется он, ну и что? Разве запрещено смотреть на красивое?

Перед судом его сводили в баню, подстригли, побрили, выдали чистую одежду. Подготовили как надо, отчего в душе упрочилась надежда на добрый исход. Как будто тюремные власти тоже хотели, чтобы Платоша не ударил в грязь лицом, чтобы судейские увидели воспитанного и законопослушного молодого человека, поняли, что на каторгу ему никак нельзя. В зарешеченное окно заглядывала равнодушная апрельская луна, желтая, как юбка Белозеровой. А ведь в эти самые деньки, в апреле, Сенцов планировал посвататься к Антонине Ивановне, витал в прибыльных грезах, смея и не смея надеяться, что сможет называть ее волшебным словом «невеста», произносить по слогам «об-ру-че-ны», как в стихотворении, как в песне. Из темноты выплывал милый профиль с опущенными долу сонными глазами, синими, как озерная вода, пепельные локоны струились по плечам, она открывала губки, чтобы произнести заветное «да», отворачивалась, но волосы внезапно темнели, лицо удлинялось – и вот уже перед ним не Тонечка, а опасная девица Ольга Белозерова декламировала непонятные стихи: «Всадница в желтом ведет за собой…» Платон вздрогнул и проснулся.

– Пора. С Богом. – Паровоз поднес кружку кипятка и чистое полотенце.

…Ему присудили каторжных работ на четыре года. Могли перевести на поселение, но Курск он увидит не раньше 1916-го. Игнат Александрович составил зубодробительное обвинение, упирая на святость человеческой жизни и непопустительство смертоубийству. Иван Никитич выпросил право выступить перед судом, горячился, адвокат кровоточил красноречием не хуже матерого конферансье, но не помогло. Или помогло? Могли ведь присудить и больше.

После процесса он долго сидел с Пискуновым наедине в какой-то судебной комнатушке, оба по большей части молчали. Прибежал запыхавшийся адвокат, пригрозил, что будет писать прошение на высочайшее имя, и убежал.

– Платоша, со всяким бывает… случаются камуфлеты[10], Христос терпел и нам велел. – Иван Никитич похлопал его по плечу. – Во всяком случае ты знай, что после всей этой… скрипучести ты снова можешь приехать и работать под моим патронажем.

– Благодарю, Иван Никитич, передавайте благопожелания Екатерине Васильевне и Антонине Ивановне, – только и сумел выдавить камуфлетчик.

Когда забрызганная грязью тюремная карета привезла его назад, к высокому каменному забору с коваными воротами, навстречу выехала другая, поменьше. Из окна выглядывал прямой без единой лишней черточки нос и неравнодушные горячие глаза.

– Эй, товарищ, как у тебя дела? – крикнула Ольга, на нее зашикали.

Платон невесело помахал рукой.

– Вот так жандармы расправляются с нашим братом, товарищ! – Звонкий голос растворился в цокоте копыт.

В камере его встретили сдержанными вздохами и крепким чаем. Паровоза к тому времени тоже осудили, он ждал этапа, Огурка крутился перед околоточным, как вошь на гребешке, уже третьего сменил, никто пока не мог подобрать к нему ключик, конопатый Колосок играл в молчанку, надеялся, что отпустят.

Сенцов улегся на свою шконку еще засветло, отвернулся, уставился в окно. Вот и все. Не будет ни торговли, ни собственной лавки, ни навощенного паркета в гостиной, ни нежной Тонечки за накрахмаленной скатертью. На деревьях собирались серыми каплями ранние почки, кое-где наружу уже высовывались нежно-зеленые перышки, из форточки призывно пахло весенней землей, расквашенной талыми водами и щедро сдобренной навозом. Это был тревожный запах несбывшегося счастья.

Еще три недели продлилось ожидание. Вдруг еще передумают, переиграют? Вдруг покойный Лука Сомов окажется чудовищным упырем, за избавление от которого полагался не каторжный срок, а почетная грамота? Пришло грустное письмо от Антонины Ивановны. Между вежливых строк Платон прочитал, что она ему предана и собирается ждать из неволи. Он поначалу воспрял духом, забегал по камере, по-петушиному выпятив грудь, но под насмешливыми взглядами сокамерников сдулся, осел, как перестоявшее тесто.

– Все марухи пишут одинаково, паря, не бери на голову, бери метром ниже, – усмехнулся Сергей.

Он прав. Что значит «буду все так же коротать вечера с альбомами» или «вашу честную душу не сломят такие грозные испытания»? Это ведь ничего не стоившие слова, просто заверения в дружбе, без сердечного междустрочья.

– Не робей, братуха. – Колосок, которому он тоже показал письмо, ободряюще ткнул кулаком в плечо: – Гарно пишет, знать, не серчает, люб ты ей.

Платон поверил. В его положении очень важно уповать на хорошее, все жизнелюбивое внутри – а его в человеке ой как много, с излишком, плещет через край! – все это заставляло надеяться на лучший исход. Через три недели сформировался этап в Сибирь. Тюремщики вывели арестантов во двор, разделили на три кучки: политические, уголовники и женщины. За высоким забором хозяйничал май, дразнил птичьим щебетанием, пускал в глаза цветочную пыль. Среди женщин Платон с удивлением увидел Ольгу Белозерову.

– С политическими быстро расчухониваются: раз-два и готово. – Стоявший рядом Паровоз заметил его удивленный взгляд.

– В месте поедем, выходит? – Глупейший вопрос вырвался сам собой.

В ответ прилетел только презрительный цвирк.

Этапированных погрузили в телеги и повезли на вокзал, не старый, не в Ямской слободе, что открыли для специального поезда Александра Второго, когда тот возвращался из Крыма, а новый, в центре города – многоярусный теремок с каскадом маленьких зеленых крыш, похожий на разлапистую елку. Всю дорогу Платон не сводил глаз с прямой свечечки Ольгиной спины. На самом деле он хотел полюбоваться напоследок милым Курском, запомнить буйство цветущих садов по берегам непослушной Тускари[11], чванливые фасады Гостиного двора и густой, пробиравший до кишок звон Сергиево-Казанского собора. Но смотрел на изящную скрипочку белозеровской спины и ничего не мог с собой поделать.

На вокзале их долго продержали перед вагонами, он слышал, как Ольга читала стихи своим товаркам в теплых платках и чунях, но с одухотворенными, некрестьянскими лицами:

– «Тайны Атланты героев манят, гибнут таланты, горны звенят!»

Наконец поехали. В вагоне пахло пылью и кислой овчиной, из щелей сочилась паровозная гарь. Платон пробрался ближе к тамбуру, залез с ногами на приступочек и смотрел в маленькое зарешеченное окошко. Мимо поплыли леса и заливные луга, слюдянисто поблескивавшие на задорном майском солнце. Сквозь чертополох веков на него смотрела земля прадедов, сытое Черноземье, удобренное костями и потом не одного поколения Сенцовых. Он не сомневался, что выдюжит, крепкая крестьянская кость еще не размягчилась на купеческих перинках, и годы впереди еще сочные, успеется и копейкой разжиться, и деток нарожать. Про Тоню лучше забыть. Или нет? Остаться в Сибири навсегда – это не для него. Лучше попробовать написать ей, вложить записку в письмо для Ивана Никитича, мол, скучаю без ваших уютных вечеров за рукоделиями, передаю привет, если не имеете намерения знаться с каторжанином, лучше скажите напрямик, и я не стану докучать. От ее ответа будет зависеть, по какой колее покатится его жизнь.

Колеса натужно подвывали, жалуясь на них, постанывал вагон. Кто-то сиплый рассказывал, как готовить гашиш, из каких листьев. Гашиш – это ведь тоже табак, только непростой, с ним нужна мера и опасливость. От села к дороге брела баба, продолжавшаяся приклеенными к юбке малышами. Ей наперерез утка-мать вела выводок к глянцевой луже. Кто быстрее? Вдалеке мужик рубил сухую осину, на солнце поблескивало острие топора. «Кабы старуха его топором зарубила, я бы…» Вот, пожалуйста, Иван Никитич, извольте порукоплескать… Поезд резко остановился, скрежет выламывал уши. Потом снаружи послышались топот, ржание. Через минуту по откосу прогрохотали выстрелы.

– Открывай вагоны, товарищ, – прокричал снаружи веселый молодой голос.

– Уйди, стрелять буду, – неуверенно пообещал конвойный.

– Ты что, в брата стрелять будешь? В своего товарища? В рабочего? В пролетария? – наседали у двери. Судя по голосам, их собралось не меньше десятка.

– Ш альной, поди прочь. Ажно стрелять буду! – истерично завизжал конвоир.

Раз шугнулся, стрелять точно не станет.

– Братухи, подналяг! – послышалось бородатое гудение из середины вагона. Толпа хлынула к дверям.

– Мы противники насилия, никого не станем увечить, – заверил кричавший снаружи. – Просто откройте дверь и выпустите политических.

– Эй, инда шо политических? Всех замай! – Бородатый гундеж настаивал на своем.

Кажется, пропаганда добилась желаемого результата, конвой стрелять не начал, вместо этого отодвинул засов одного из вагонов. Праздничный лязг послужил сигналом остальным.

– Выходите, голубушки, – манерно, как на прогулку, пригласил басок с поволжским оканьем.

Из женского вагона послышались смешки и возня. Кто-то спрыгнул на насыпь. Завошкался засов и на втором вагоне, и на третьем. Окно, к которому прилип Сенцов, выходило на другую сторону, к уткам и луже. Он пожалел о неудачной диспозиции, но поменять уже ничего не мог, толпа грозила раздавить, смять и съесть. Их вагон, последний, не на шутку взволновался, мощные кулаки стучали по дощатым стенам, поскуливание превратилось в грозный храп.

– Братки, встречайте! – Из второго с глухим всплеском свалился грузный куль, наверное, мешок с харчами скинули. Следом мягко стукнули по траве подошвы.

– Уголовников как, тоже забираем? – поинтересовался молодой.

– Эй, братва, открывай скорее, мы ж свои, пролетарии, – загоношились уголовники.

– Открывай! Всех сюда! В борьбе за правое дело каждый кулак пригодится! – Платон узнал голос Ольги.

Створка поползла вправо, затылки и воротники посыпались в просвет. Он тоже подошел поближе к приветливому желто-зеленому квадрату. Внизу толпились заключенные, принимали своих, конвойные стояли поодаль, курили, их пас усач в матросском бушлате, рядом валялись винтовки.

– А может, и вы с нами, солдатушки? – чубатый парень в кожаной тужурке и фуражке набекрень обратился к солдатне.

– А можно! Нам-то неча терять, – прошамкал беззубый в распахнутой шинели.

– Цыц! – одернул его старший, рослый седой служака, которому до отставки оставалось всего-ничего. С ним все понятно: не имело смысла бегать наперегонки.

Уголовники продолжали сыпаться на землю.

– Эй, Табак! Айда, – грубо дернул за рукав Сергей.

В двери показался тонкий профиль Белозеровой, звонкий голос с предвещавшими грозу нотками предостерег:

– Только не буянить. Мы в одну сторону, вы в другую. Ясно? – Она разглядела в вагонном сумраке Платона. – А ты что застыл? Пошли же! – Ольга протягивала ему руку и улыбалась злой дерзкой улыбкой. Глаза горели под темными, выбившимися из платка прядками, жгли колдовским сиянием.

– Скорей, братва, жандармы скочут! – завопил кто-то дурным голосом.

– Ну? – Она нетерпеливо повела плечом и отошла от двери.

Глава 3

Антонина Ивановна, единственная дочка купца Ивана Никитича, росла послушной и некапризной, старательно учила французские глаголы и по праву гордилась успехами в чистописании. Когда-то у четы Пискуновых был еще и сын, старше Тони, но его забрала в могилу хворь, и маменька страшно боялась, когда дочка, ее драгоценный цветочек, расцветала ячменем на глазу или, не дай бог, застужала ножки. Екатерина Васильевна кутала дитя в тридцать три одежки, натирала барсучьим жиром, следила, чтобы не оставалось открытым на ночь окно в спаленке. Так и выросла Тонечка тепличной мимозой, не привыкшей к ветрам, опасливо глядевшей на улицу и не улетавшей в мечтах слишком далеко, не дальше курского Гостиного двора.

Двоюродная тетка по маменьке Василиса Павловна куковала старой девой и часто навещала Екатерину Васильевну: помочь с вареньем или гусем, посмаковать проступки родни. Она жаловалась громким скрипучим голосом на жизнь и на цены, огульно ненавидела всех мужчин вообще, а счастливых в семейном кругу особенно. Для Тонечки у нее всегда имелся гостинец, а для батюшки – обидная шутка. Не в глаза, конечно, за спиной. Мать знала, что дочке не по нутру эти насмешливые прибаутки, и огорчалась, но одернуть старшую не смела, наоборот, предательски подхихикивала. Вместо этого по вечерам, оставшись наедине, она подмасливала Тоню пряничком и слащаво уговаривала:

– Ты батюшке не передавай, что слышала, хорошо? И вообще… к тетушке Василисе не больно прислушивайся, она безмужняя, обиженная. Не о ком печься, вот и злится.

– А почему с ней никто не поженился?

– Так вышло. Ты мала еще про это думать. Просто поверь, что она сердечная и любит нас, добра желает.

Худое лицо Василисы Павловны собиралось к острому вздернутому носу, подтягивалось, как ткань к узлу. Пышная, черная с проседью прическа казалась слишком тяжелой для маленькой головы, и невзрачные губы поминутно на это жаловались, вытягиваясь куриной гузкой.

– Василиса здорова ли? Что-то она совсем высохла, – спрашивал Иван Никитич за ужином.

– От безмужья и бездетности сохнет, – отвечала Екатерина Васильевна и испуганно смотрела на Тоню, поняла та или нет.

Вступив в гимназическую пору любопытства, Антонина расшифровала, что скрывалось за маменькиными непонятностями. Она начала поглядывать на тетку свысока, жалея и немножко осуждая. Ну как та могла уродиться настолько непроворной, чтобы не заполучить хоть какого-то жениха? Любого! Приданое у ней имелось, собой не уродица, а дурной характер отрос уже в постылом одиночестве. Нет, с Тоней такого точно не могло произойти, ни при каком повороте.

Василиса Павловна изредка приводила с собой крестника, Алешу Липатьева, он рано осиротел и мыкался на казенных харчах. Алексей был таким же занозистым, как сама Василиса, колет без спросу, язык как змея. Видя, как прикипела к крестнику бездетная тетка, Тоня еще больше ее жалела и еще сильнее задирала нос. Алеша казался ей безнадежно взрослым и скучным, но маменька почему-то его привечала, закармливала, а когда они уходили, бормотала про себя: «Пусть… Может, и сгодится». Дочь догадывалась, что эти невнятности имели какое-то отношение к ее судьбе, но не примеряла на себя ни Василису, ни Алешу. Зачем дочке купца Пискунова рядиться в одежды неудачников? Она домашняя, при своей спаленке, маменьке и папеньке, вся мягкая, закругленная, неколючая. У нее все сложится.

Екатерина Васильевна не всерьез привечала Липатьева, она не скрывала мечту выдать Антонину за какого-нибудь карманного приказчика, пусть не слишком богатого, зато не строптивого, откупить для него в кредит лавочку по соседству с мужниной, чтобы под присмотром. Они в свое время так же сошлись с Иваном Никитичем: он служил приказчиком в доме ее деда – большого и многодетного зерноторговца, отличался предприимчивостью и худобой, с коими не расстался и по сей день. Катенька с первого дня стала ценным подспорьем молодому купцу: не столько приданым помогала, сколько подслушанными у дедушки советами. Так и прирастала торговля, множились барыши, прикармливались заказчики. Даст бог, и у Тонюши сложится.

Дочка послушно подглядела маменькины фантазии и поверила, что это ее собственные: зажить в квартирке над лавкой, в два яруса, только гостиную обить желтым шелком, чтобы потеплее. Она бы сама жарила курицу на воскресный обед так, как бабушка учила по еврейскому рецепту, и вышивала бы на праздничных салфетках красногрудых снегирей, каких видела в гостях, запомнила и влюбилась. Книжки Тоня не очень жаловала, там попадались какие-то страшные истории, непременно заканчивавшиеся смертью влюбленных. По этой же причине осторожничала с театральными представлениями: там легко расплакаться, и все будут смотреть как на юродивую. Лучше заняться рукоделием: и на душе спокойно, и в доме попригляднее. А если уж совсем некуда время девать, можно погулять по набережной под ручку с маменькой или подружкой, полюбоваться пышными осенними палитрами или пасторальными зелеными лугами, а зимой вообще чародейская сказка с хрустальным перезвоном сосулек на замерзших ветках. По воскресеньям обязательная служба с приторным духом ладана и ангельским хором, от которого начинало часто-часто стучать сердце и опять наворачивались на глаза непослушные слезы.

Такими безобидными занятиями заполнялись ее дни один за другим незаметно, как шкатулочка, куда складывались монетки, и вдруг оказывалось, что она полным-полна, что уже надо обменивать мелочь на хрустящие бумажные деньги и идти в лавку что-то покупать. А что – непонятно. Выбирать страшно, вдруг ошибется, а накопленных монеток не вернуть.

Василиса Павловна скончалась от сухотки, едва Тоне исполнилось семнадцать. Екатерина Васильевна сильно горевала и винила во всем бессемейность. Они вместе много вишни очистили от косточек и даже придумали вскладчину настоящий фирменный рецепт соленых груздей. Теперь, когда тетки не стало, а Тоня подросла, у матушки развязался язык. Потихоньку разматывая ленту чужой биографии, барышня узнавала, что тетушка когда-то числилась в невестах, что ее жених сгинул с народовольцами, а от прочих она сама отворачивалась, ожидая своего суженого. Но он не вернулся: или смерть заграбастала, или смазливая сибирячка. К тому времени как-то незаметно истончился и облетел возраст для сватовства, охотники разбрелись по чужим гостиным. Выходило, что Василиса не проворонившая мужа клуша, а просто несчастная, чьей судьбой удача поиграла и бросила за ненадобностью. Такие истории Тоня не любила, они пахли непредсказуемостью и коварством, от таких ей снова и снова хотелось плакать. Лучше уж держаться чего-то понятного и безопасного, как маменька желала.

В общем, Антонина Ивановна не мечтала о сказочном рыцаре на белом скакуне, ее вполне устраивал папенькин приказчик Платон Сенцов. В восемнадцать лет будущее казалось беспечно-розовым, а обязательные трудности – нестрашными и преодолимыми в полпрыжка. Главное, чтобы неподалеку от батюшки с его мудрыми советами и матушки с ее пирогами. Платоша с его робостью за вечерними чаепитиями как нельзя лучше подходил на роль заботливого мужа и отца, а от его нечаянного касания по спине бежали мурашки и некстати краснели щеки. Иван Никитич одобрительно кивал, когда жена заводила за семейным столом разговор про достоинства приказчика, и тут Тоня примерно опускала сонные глаза. Екатерине Васильевне нравились уважительность к старшим, некрикливая верность купеческому уставу, Пискунов называл его ловким на язык и сметливым, а главное – преуспевающим в коммерции. Самой же купеческой дочке Сенцов казался симпатичным, особенно серые в крапинку глаза. Нос, конечно, длинноват, зато зубы ровненькие, не хищные, хоть и желтоватые. Она представляла себя рядом с рослым Платоном и приосанивалась, расправляла плечи. Батюшкина коммерция далеко пойдет на поводу у ее расторопного и рачительного избранника, лишь бы поскорее посватался. В том, что и он души в ней не чаял, Тонечка не сомневалась.

Известие о смертоубийстве в лабазе разбудило семейство Пискуновых среди ночи. За окном пуржило, желтый блин фонаря истлевал, не успевая упасть на землю. Тоня не сразу поняла, что страшная история – это всерьез. Ей поначалу казалось, что можно обойтись деньгами. Ну что могли украсть? Пустяки! Вот если бы пожар или порча – тогда да, тогда серьезный убыток или даже банкротство, а кража – фи, чепуха. Папенька с приказчиками живо разберутся, тем более там умница Платон.

Городовой забрал с собой Ивана Никитича, оставив в прихожей только морозный запах. Екатерина Васильевна сделала плаксивое несчастное лицо и сразу постарела, обабилась. Она молча поцеловала дочь и ушла к себе, упала на колени перед иконами, зачастила молитвой. Старая служанка, разбуженная неурочной возней в хозяйских покоях, зевая выслушала сбивчивый рассказ и посмурнела:

– Что ж, барышня, выходит, ухажера нашего в острог упекут? Надобно нового искать.

Тоня вспыхнула и разозлилась, но сермяжная правда старой карги больно аукнулась под ребрами.

Весь следующий день Иван Никитич пробегал как мальчишка, уговаривая полицейских чинов, но вышло, что попусту толок воду в ступе. Как можно выпустить на поруки душегубца, кто зарубил человека самым настоящим топором, как тать какой-то? И кого пришиб? Мелкого воришку с безобидным перочинным ножичком, каким только чинить карандашики или вырезать вензель возлюбленной на уличной скамейке.

– Вот ведь Платоша учудил. Такой матерый анахронизм… в наше просвещенное время… в этом приличном просвещенном обществе, – жаловался Пискунов домашним, присаживаясь в столовой за круглый стол перед огромной чашкой в голубенький цветочек, откуда ароматно пахло свежезаваренной мятой.

– Скоро кушать будем, не напивайся пустого чаю, – предупредила Екатерина Васильевна, нервно поглаживая мужа по суконному плечу. Проведет по рукаву и задержится, потреплет ободряюще, мол, не бери близко к сердцу, всякое случается.

– Папенька, это правда? Что Платона Николаича арестовали? – В столовую тихо просочилась заплаканная Тоня.

Иван Никитич раздраженно фыркнул, как будто отгонял назойливую муху, Екатерина Васильевна поджала красивые пухлые губы, укоризненно поглядела на дочь, мол, ясно ведь, таким никто шутить не станет, что она тут цирк устраивает, ей-богу, отцу и так несладко.

– Ты, Антонина, ни с кем не разговаривай про… про Платона. Не хвали его чужим людям. Такой поворот может получить история, что потом… потом расхлебывать придется, – предупредил отец. Он привык к своему ответственному и чистенькому приказчику, умному, сноровкому, честному, по-отечески полюбил его, тем более и дочке тот по душе. Жизнь – такая скверная штука, что подстраивала каверзы в самых неожиданных подворотнях. Не думал и не гадал, а на каторгу попал.

– Может быть, нам уехать на время, Ванюша? – Екатерина Васильевна подошла к стене, оклеенной модными шелковыми обоями в полоску, и поправила натюрморт, хотя он и так ровно висел.

На картине кто-то опрокинул корзинку, раскидал по темно-зеленому сукну яблоки вперемешку с маленькими бордовыми ягодками, кажется брусникой, сверху уронил пучок соломы, как будто все это богатство только что вытащили из кладовой и сразу на стол, не уложив в хрустальную вазу, не натерев до блеска. Хозяйке не нравилось это полотно. Вот на другой стене аккуратный серебряный молочник чинно беседовал с чашками – не в пример лучше.

– Нет, Катюша, убегать нам резону не наблюдается. – Пискунов разгладил горчичный в серую полосочку жилет, поправил узел. – Вели подавать.

За трапезой семейство сидело в подавленном молчании. Антонина Ивановна вздыхала и терла виски, Екатерина Васильевна заботливо подкладывала мужу в тарелку то кусок пирога с капустой, то молочного поросенка, то соленых грибочков, призывно блестевших масляными шляпками.

– А много ли… много ли могли унести те грабители, Ванюша? – Купчиха отважилась задать мучивший с ночи вопрос, с той минуты, как прибежал городовой с выпученными огуречными глазами.

– Да брось, Катя, чепуху, дикий примитивизм. – Иван Никитич нахмурился, проступавшая сквозь лессировку белесых прядей лысина собралась в гармошку. – Грядущая ярмарка все бы возместила с лихвой. А теперь я и не знаю, чего ждать… Будут ходить и пальцем показывать: вот, мол, анахронист, что приказчиков науськивает топорами отбиваться.

– А что теперь будет с… с Платоном Николаичем? – Антонина набрала полную грудь воздуха и не решалась выдохнуть.

– Это в воле господина полицмейстера. – Отец нетерпеливо постучал маленькой ложечкой по блюдцу, стряхивая яблочные кожурки. – …И господ судей. Я нанял адвоката… Может, выкроится возможность как-то облегчить его судьбу. Но, увы, душегубство оно и есть душегубство. Так что негоже сочинять всяких… всяких романтизмов.

– Но ведь он оборонялся! На него ж нападали с ножом. – В голосе дочери появились опасные плаксивые нотки.

– Да, с ножичком. И нападавший был настолько неуклюж, что не смог увернуться от топора. Все! Хватит слезоточизмов. Мне и без того нервозно, от нас все заказчики разбегаются.

Екатерина Васильевна недобро зыркнула на дочь, та уткнулась в тарелку, слезы закапали на пирог, добавляя соли. Молва подмечала, что влюбленные всегда пересаливали блюда, вот, оказывается, как это случалось в действительности. Доедали в молчании. Первой убежала к себе Тоня, так и оставив свой кусок на тарелке и не присев в книксене, как подобало благовоспитанной девице. Комната в мелкий цветочек пустила ее в середину букета, занавески вздохнули в такт растревоженным мыслям. Она раскрыла альбомчик и принялась быстро-быстро рисовать. Карандашик накручивал кудри принцессам, вешал на их длинные шеи причудливые украшения.

Итак, папенька иносказательно намекал, чтобы она забыла Платона, ее смешливого рыцаря с веселыми рыжими усиками, ее верноподданного, в любой час готового предъявить влюбленные серо-крапчатые глаза, распахнутое сердце и крепкую ладонь. Ну уж нетушки. Тоня сама знала, кого помнить, а о ком и запамятовать. Вот вредного Липатьева, например, можно вообще выбросить из головы или соседского приживалу длинного Козловского с его козлиной бородой. А Сенцова она из сердца не выселит, думать про него уютно, как будто печеньку теплую грызть под молочко или смотреть книжку с рождественскими картинками, где непременно случалось чудо. У них ведь даже имена созвучно перекликались: Тоня – Платон, Тоша – Платоша.

Всю ночь Антонина Ивановна проплакала, к утреннему кофею вышла опухшая, за что получила нагоняй от маменьки. От мешков под глазами помогли примочки из сырой барабули[12], а когда к обеду принесли записку от Липатьева, мол, вечером он будет иметь честь поцеловать ей ручку, так пришлось еще и локоны в порядок приводить, уговаривать раскаленными щипцами и подмасливать сахарной водой. А куда деваться? Жизнь полна сарказма, но красоту никто не отменял.

Для встречи Алексея Кондратьича Липатьева – студента в отпуске без срока давности – она надела серое жаккардовое платье с высоким воротником, строгое и притом кокетливое. В ее представлении в таких платьях щеголяли столичные барышни дворянского сословия, те, что кичились просвещенностью и избегали легкомысленных шелков и рюшей. Она долго любовалась собой в высоком зеркале, примеряла так и эдак новую шляпку, завязывала ленты то справа, то слева, то ровнехонько под подбородком. Красиво. Наконец шляпка отправилась в свою коробку, а Антонина Ивановна спустилась в бельэтаж, где в доме Пискуновых обустроилась обитая полосатым репсом гостиная – одна полоска бронзовая, другая темно-зеленая, а между ними ручейки из шоколадных завитушек. К ней примыкали столовая и кухня. На верхнем этаже опочивальни, будуары, гардеробные, все махонькие, так что комоды стояли едва не один на другом, софы залезали на кровати, коврам на полу не хватало места. Маленький домик получился в итоге, тесно в нем купеческому достатку.

Алексей Кондратьич явился в неизменном черном сюртуке с коротковатыми, лоснившимися на локтях рукавами и помятыми лацканами. Вместо пирожных или конфет он принес широкую улыбку.

– Я слышал, что у вас приключеньице, Антонина Иванна.

– Вы о папенькином приказчике? Да. Мир полон несовершенства. – Она опустила синие очи, разглядывая свои туфельки. Зачем надела розовые? Никак не подходили к серому платью.

– Я просто хотел выразить сочувствие. Все-таки служилый человек вашего батюшки, может, надо чего? Как-то помочь?

– Благодарю. Все, что нужно Платон Николаичу, папенька и так делает.

– А то у меня знакомцы имеются, – гнул свою линию Липатьев, – вы скажите, если надумаете. – Он присел на краешек зеленой софы, осторожно облокотился на деревянную ручку, подергал ее, проверяя, прочно ли приделана. – А вообще-то правильно он сделал, что убил. Молодчина!

Антонина испуганно вскинула глаза:

– Вы что это говорите?

– Правильно, говорю, приказчик ваш поступил. Так и надо. Я бы тоже убил. Защищаться надо мечом и топором, негоже стоять в стороне тухлым наблюдателем. Я и из университета ушел, потому что не желаю в стороне оставаться. – Он заговорщически нагнулся к Тоне, как будто хотел открыть что-то важное, секретное: – У нас есть такие люди, которые очень сочувствуют… ну, всем, кто противится власти.

– Господь с вами, – замахала она на него, – Платон Николаич вовсе не противится, он ни при чем. Это просто воры залезли, просто воры.

– Хорошо, хорошо. Я вас понял. – Алексей Кондратьич поднял руку, сдаваясь; длинная челка воронова крыла закрыла любопытный глаз. – Я просто хотел сказать, что такие волевые, смелые люди нам нужны.

– Вам… кому это вам? – Тонечка отнюдь не принадлежала к породе несушек, глухих и слепых, не умевших разобрать тревожные интонации в уличном гомоне.

В эту минуту в комнату вошла Екатерина Васильевна, беседа потекла в другом, безопасном направлении, но Антонине Ивановне льстило, что вредный Липатьев заступился за ее Платошу, назвал его храбрецом. Она опять разрумянилась, благосклонно выслушала комплимент и несколько раз улыбнулась. Мило ворковала голландка под снегопад за окном, рубиново переливалось варенье в пузатой фарфоровой розетке, и ночью, укладываясь в постель, Тоня мешала среди переживаний сегодняшнего суматошного дня упавшую на платье вишневую капельку и оказавшегося в остроге душку Платона.

Она привычно проспала остаток зимы и полвесны вплоть до плачевного известия о суде и предстоящей Сенцову каторге. До этого казалось, что все еще образуется, господин следователь разберется и выпустит его назад, к ней. Или судья окажется милосердным, разрешит отбывать наказание дома. Но так не вышло. Антонина быстренько прикинула, что через четыре года ей исполнится только двадцать два – еще не старость, вполне можно подождать. Посидеть в очаровательном девичестве на попечении папеньки с маменькой – совсем неплохо, даже хорошо, по крайней мере покойно. Она решила никому не говорить о своих планах, но и не пускаться на охоту за женихами, как обеспамятовшая. Несколько раз заходил Алексей, такой же злой, колючий и безденежный, как раньше.

– Все-таки этот недоучившийся Алексей Кондратьич – умный и толковый человек, умеет поддержать разговор и разбирается в людях, – постановила Екатерина Васильевна после одного его визита.

– Да, маменька. Только одевается нехорошо.

– А это потому, что бессемейный. Эх, доченька, знала бы ты, как твой батюшка наряжался, когда свататься пожаловал. – Мать добродушно рассмеялась. – Это я его приучила себя блюсти, галстуки подбирать и запонки менять. А то ж был сапог сапогом. Да еще и нечищенным! – Она оглянулась в сторону лестницы, не слышит ли бывший «сапог».

Тоня тоже развеселилась, представила элегантного, с иголочки одетого отца в липатьевском грязном сюртуке и мятых панталонах.

Первый год прошел, как и предполагалось, во сне, но на второй Екатерина Васильевна объявила мобилизацию: годы топали, девичий век короток, надобно зазывать сватов. Тоня безуспешно пыталась дезертировать с фронта брачных афер, однако мать и ее многочисленная родня вышли на большую охоту за женихами. Первым притащили деревенщину Луку, от одного его имени прошиб пот: вспомнился тот бедолага, что отдал концы в лабазе, он потянул ниточку воспоминаний дальше, к Платону, девица скисла, и сватовство свернулось. Вторым привели вполне сносного Данилу. Тоня уже смирилась, приготовилась нарядиться в белое и пойти под венец с нелюбимым, пока однажды, проснувшись, не представила, как Платон стоит в дверях и спрашивает ее, протягивает руку. Нет, к такому она не приготовилась. Откровенный разговор с Данилой расставил все по местам: она не любила его, а он ее. На том и разошлись. Если по-честному, Тонечке приглянулся один крикливый гусар, но тот экспромтом женился на дочке купца Митрофанова, а второй, что подбивал клинья к самой Тоне, был толстым и кривоногим, поэтому в женихи никак не годился. Козловский предпринял несколько демаршей, но от него воняло чесноком, она не представляла, чтобы с ним поцеловаться, не то что другое, стыдное.

Если совсем не кривляться, не изображать ученую мамзель или экзальтированную дурочку, то всякой барышне придется признать, что цель у всех одна – выйти замуж. Но не абы за кого, не на мусорку. Королевичей, конечно, на всех не хватало, но умелая Золушка могла вырастить из сапожника вполне съедобного придворного или, на худой конец, преуспевающего купца. Антонине исполнилось двадцать, некоторые из подружек уже отстояли положенные молебны на венчании, а у кое-кого даже завелась малышня.

Маменька от случая к случаю красноречиво вздыхала и требовательно упиралась взглядом в спину то одного, то другого перспективного холостяка. Девичья кроватка в мансардном ярусе стала Тоне неожиданно мала, как севшее после стирки старенькое платье. И ждать Платона стало как-то боязно. Да и вернется ли он вообще и каким вернется? Вдруг уже не захочет тихо-мирно торговать под папенькиным крылышком, не станет делить прежних радостей от гуляний на Знаменской ярмарке, от крестного хода, когда разрумянившаяся Тонечка совала ему в карман замерзшую на ветру ручку, не станет смотреть ей преданно в глаза и стараться рассмешить – неуклюже, но так мило. Она решила одуматься, прислушаться к маменькиным наставлениям и присмотреть кого-нибудь другого, но на улице уже загромыхали подводы большой войны, гусары ускакали на фронт, в гостиных зачехлили диваны. В женихах внезапно обнаружился большой дефицит. Ушел в ополчение Козловский, даже младший папенькин приказчик Матвей неизвестно зачем женился на своей деревенской зазнобе. Екатерина Васильевна хмурила брови уже всерьез, а в зеркале Тоне стала мерещиться покойная Василиса Павловна, стоявшая за ее плечом со скорбно вытянутыми куриной гузкой губами. Это что же, выходило, ей уготовано прокуковать старой девой? Точно так же притаскиваться в гости к родне с каким-нибудь сопливым невоспитанным крестником?

– К нам на обед пожаловал Алеша. – Екатерина Васильевна вбежала к дочери со счастливой улыбкой. – Спускайся. И… не молчи, не дуйся на него. Он-то ни в чем не виноват, хоть и больно заумный.

– Этот вредный Липатьев!.. – Тоня нарочито громко произнесла положенную в таких случаях реплику и захлопнула альбомчик, ее щечки порозовели.

Едва мать закрыла дверь, она бросилась к зеркалу, схватила пуховку, помахала перед лицом, потом пощипала себя за скулы для румянца. На ней ловко сидело домашнее светлое платье в бежевую клетку, к синим глазам не больно-то подходило, лучше бы голубое в цветочек или стальное. Переодеваться она не стала, а то Липатьев мог загордиться, что Тоня для него прихорашивалась.

– Ваша маменька сказала, что я ни в чем не виноват, – оказывается, он подслушивал. – А почему я вредный? – Он нарочито сатанински рассмеялся, растянув большой красный рот, как опереточный злодей на афишах.

Антонина густо покраснела и не нашла, что ответить на явную провокацию. Будучи частым визитером в доме Пискуновых, Алексей Кондратьич привык к ее немногословности, больше того – это и заводило. Салоны Курска кишели новомодными феминистками с бойкими взглядами и языками, он любил с ними ехидничать и препираться. Но Тоня Пискунова с ее сонными глазами привлекала именно патриархальной стеснительностью, несамостоятельностью, ее хотелось защитить и вместе с тем расшевелить, рядом с ней гнездились тепло и уют.

– Вы, Антонина Иванна, конечно, про войну ничего не слышали? – Липатьев состроил хитренькую рожицу всезнающего егозы и смешно пошевелил усами.

– Вы тоже про войну… – Тоня со скучающим видом отвернулась. В последние месяцы это грозное слово стало обыденным.

– Да-да, я ухожу на фронт.

– О, нет! – Розовая ладошка выпрыгнула из широкого рукава и прилипла к разочарованному ротику.

– Будете скучать?

– Д-да… н-нет, вы лучше не ходите, Алексей Кондратьич. И никому не надо…

– Ладно, так и быть, подожду, если вы выйдете за меня замуж. – Он снова рассмеялся и тут же добавил: – Но потом все равно уйду.

– Да вы все шутите! – Тоня разозлилась, даже притопнула ножкой, побледнела и тут же покраснела.

В комнату вплыла Екатерина Васильевна с плотоядной улыбочкой тещи, почти заполучившей в свое пользование женишка. (Все-таки комнатные перегородки в доме Пискуновых оставляли желать лучшего!) Беседа резво повернула вбок и понеслась по растущим ценам на чай и муку, по биржевым прогнозам, по предстоящим гастролям. Официального предложения Липатьев так и не сделал ввиду подступавшей к порогу войны. Матушка огорчилась, а Иван Никитич отнесся к потере потенциального зятя с прозорливой хладнокровностью:

– Знаешь, Катюша, этот Липатьев представляется мне непоседливым бунтарем. Он же революционер по взглядам, по настроениям. Такому я лавку не доверю, а своих капиталов у него нет. Зачем Тонечке такой беспокойный супруг?

Антонина Ивановна уже приготовилась объявить о помолвке и порукодельничать для приданого, поэтому вместе с радостью ощутила что-то сродни разочарованию. Вот Алешка собирался на войну, как многие другие. А вдруг его убьют, возьмут в плен или покалечат? Что тогда? Она будет сидеть соломенной вдовой? Или просто вдовой? Или ходить за немощным? Что ждало тех жен, что завтра провожали на фронт своих благоверных? Пусть уж лучше навоюется и тогда сватает, если Платоша до того не вернется. Вертлявый Липатьев никуда из ее сетей не ускользнет – он уже давно прикормлен, еще с прыщавых времен, с рук покойной Василисы Павловны. Тогда он представлялся скучным, а теперь чересчур интересным, полным запретных идей в обросшей черными патлами голове, бурлившим опасными словами в красном плотоядном рту. Конечно, участь старой девы – это самое распоследнее дело, но все же пусть сначала отвоюется, а потом уж сватает.

Кроме таких рассудительных мыслей мелькали и иные, романтичные. Пусть Липатьев еще потянет, чтобы не приходилось говорить бесповоротных «да» или «нет», а тем временем мог посвататься Платон, ведь еще не все потеряно. Он, конечно, не такой языкастый, как Алексей Кондратьич, не имел привычки так сверкать глазищами и вовсе не шевелил усами, зато с ним безопасно, как дома. Да, Платон напоминал Тоне папеньку, такой же рыжеватый, миролюбивый, сосредоточенный. Таким и должен быть купец, мужчина, муж. Однозначно, он больше подходил на роль спутника жизни, чем неугомонный Липатьев; вот только неизвестно, стоило ли его ждать.

Купец Пискунов тоже готовился к войне, но по-своему – закупал товар. Для фронта требовались немалые поставки табаку и сахару, следовало подсуетиться, перехватить заказы, заручиться поддержкой городских и военных властей. Посреди лета его огорошило известие, что любимый приказчик Сенцов благополучно получил высочайшее помилование и возвращался домой. Иван Никитич обрадовался, как будто это он сам отбыл досрочно каторгу и прибыл по месту приписки, под теплый бочок Екатерины Васильевны. Тоня приплясывала и даже распотрошила шкатулку с медяками на новые чепчики с лазоревыми лентами и кружевные перчатки, хоть батюшка ее и учил, чтобы ничего сама не выбирала, доверяла ему, что ее обманут, а он сумеет выторговать за полцены. Екатерина Васильевна запасалась мукой и окороками, готовилась хлебосольничать.

Платон появился в конце августа, в разгар жатвы. Он похудел, щеки загорели и ввалились, очертив скулы, под глазами легли романтические тени, нос теперь не казался длинным, в самый раз, худым аристократичным лицам именно такие и выдавались. Как у малышей с возрастом вырастали новые зубы, так у мужчин с испытаниями менялся скелет – с молочного, непрочного, на коренной. Истинный скелет Платона выглядел привлекательно: легкий на подъем, но уважительный к старшим, умный, но не крикун, повидавший жизнь, но не опустивший руки. Таким он еще больше нравился семейству Пискуновых.

– Как кстати, Платоша, сейчас ох как нужны толковые приказчики, в таком антагонизме… – Купец сидел за широким рабочим столом в своем кабинете, заваленный бумагами по лысеющую макушку. – Цены начинают расти, германские толстосумы теперь отойдут в сторону, наши выйдут на передовую авансцену. Надо поспевать, Платон Николаич, ковать капиталец, пока кузня горяча, ах, как горяча.

По дороге к знакомому дому Платон все гадал, сразу ли посвататься или обождать до лучших, мирных времен. Решил погодить. А вдруг с ним что случится? Как тогда невеста? Зачем привязывать ее нежную судьбу к своей потрепанной и загрубевшей? Даст бог, будет он в почете и с деньгами, тогда все сладится у них. Почему-то, рисуя себе ее закругленный подбородок, синеву сонных, полуприкрытых глаз, воспитанный платок на стыдливых плечах, он верил, что именно так все и будет.

Сейчас Тоня с Екатериной Васильевной ждали в гостиной, пока мужчины наговорятся о делах. Впереди тот самый званый обед, что он пропустил два с половиной года назад. Тополь за окном заметно вытянулся в его отсутствие, в комнатах стало темнее и прохладнее. В прихожей появился новый сундук, а на лбу Пискунова – незнакомая морщинка. Платон выдохнул и ответил на многословную тираду:

– Да пустое, Иван Никитич, я на фронт ухожу, от меня подмоги пока не предвидится… Вот такая акробатика.

Глава 4

Дымная и бранчливая колесница большой войны, не разбирая дороги, катила по большой и плохо организованной империи, давила всходы и человеческие судьбы, пачкала бальные робы и парадные мундиры. Сенцов оказался на фронте только в разгар слякотной зимы, под влажным севастопольским ветром, обещавшим море и беззаботность, а на деле угощавшим бесконечными простудами. Пока добирались, было весело, шутили, мол, приморскую жизнь поглядим, лихих русских витязей турецким барышням покажем. Когда прибыли под обстрел линкоров и крейсеров, веселье куда-то подевалось. Десятки верст окопов, блиндажей, насыпей, рвов, траншей и прочей хитрой фортификации выкопал Платон своими руками, по колено в грязи, под дождем и под прицелом.

– А лопатным войскам медали дают? – спрашивал бойкий на язык Тарасов.

– Ага, дают ядрышком от пушечки, потом штыком догоняют и снова дают, – в тон ему хихикал пожилой матерый Сачков.

Мечта о Тоне и лавочке отодвигалась все дальше. Сенцов думал, что крайняя точка их разлуки – отбывший с курского вокзала поезд с каторжанами в почти забытом 1912-м. Оказалось, то была шутейная акробатика. Тогда не мокли ноги, обещая лихорадку, не гремело за каждой кочкой, не шибал в нос смрад разлагавшихся лошадиных трупов. Он прекрасно помнил, какая пышная поздняя весна бушевала за окном, как она подкрадывалась к самым рельсам заливными лугами. А потом сотворился бум-перебум, тарарам, кавардак и скандал. И Ольга Белозерова смотрела огромными глазами и протягивала руку. А он не пошел. За ней не пошел. Хоть и неимоверно хотелось. Сбежать – это свобода на один раз, а как бегать всю жизнь? От одной сыскной части до другой, от тюрьмы до пересылки? Не лучше ли отмучиться положенное и вернуться чистым, затолкнуть соскочившее колесо жизни обратно на ось телеги? Иван Никитич пообещал, что место ему сыщется, и Антонина… Нет, податься в бега, в преступники – это не для него. Он не революционер какой-нибудь, кому лишь бы крушить, песен он не пел, с красной тряпкой не маршировал. Ему бы лавочку да Тонечку с пирожками. Не по пути им с Ольгой и товарищами. Так и остался в полупустом вагоне дожидаться, когда выйдут наружу запертые в соседнем конвойные, пересчитают негустой остаток арестантов и повезут дальше.

Все, кто не последовал за беглецами, получили разного масштаба милости: от полной амнистии до замены сурового наказания на более мягкое, например поселение вместо каторги. Платон тоже причастился от щедрот российской Фемиды и провел два года на поселении вместо четырех на каторге, помогал бабе Симе лепить бессчетные пельмени, которыми можно бы, казалось, пол-Курска накормить от пуза. Пельмени заговорщически закругляли ушки, прятали сытенькие пузики за аккуратную складку краев и отправлялись зимовать в сарай на долгие зимние месяцы. Сибиряки предпочитали делать масштабные запасы, чтобы не мусолить каждый день кровяные ошметки размороженного мяса, не брызгать мукой, а р-р-раз сразу в горшочек – и готово угощенье.

Тогда, в самом начале, два года казались вечностью, а четыре – вообще пропастью, где проще сгинуть насовсем, чем выползти назад к краю Гостиного двора. Теперь же, когда холодные зимы и короткие лета остались позади, Платону казалось, что и недолго вовсе, что нестрашно, он даже скучал по хлопотливой бабе Симе с ее несушками, по долгим разговорам с вежливыми политическими, все ищущими небывалой правды и теряющими самое дорогое – жизнь, молодость, силы и семьи – в этих бестолковых поисках.

На обратном пути он сидел в набитом под завязку вагоне, в правый локоть упирался принципиальный клюв жирного гуся, в левый – аппетитный бок молодухи в синей юбке. Под ногами детишки играли в кости, вагон немилосердно качало, кости ни в какую не желали стоять на грязном полу, норовили укатиться под полки, затеряться среди сапог, ботинок и лаптей, но пацанята упорно их находили и снова пускали в игру. «Как судьбы людские, – подумал Платон, – собираются встать на один бок, чтобы поудобнее, повыгоднее, а их трясет и толкает, куда придется, в мешанину, в птичий помет, в подсолнуховую шелуху».

Жалелось ли, что не побежал без оглядки за Ольгой, за ее бунтарской красотой? Если честно, то немножко было. Так мотыльки тянутся к огню, хоть и чуют в нем погибель, так сурки завороженно смотрят на змей, обещающих шипением скорую смерть и покой. Нет, человеку так не положено.

Игравшие в кости мальчишки высадились на каком-то безликом перроне вместе со своими мамками, дядьками, гусями и шляпными коробками. Кости попрятали в недырявые карманы, если таковые нашлись, а то и вовсе растеряли в вагонной толкотне. Так и судьбы катились не пойми куда и зачем, вместо того чтобы уютно греться под мышкой, впитывая запах детского пота и ворованных с прилавка дешевых леденцов.

Военные будни не шли в пример дисциплинированным пельменям бабы Симы. Здесь быстро привыкали, что вожжи судьбы далеко не в собственных руках, что ими правил злой фатум и за любым поворотом могло поджидать увечье или смерть, навсегда отрезав от дома, от лавки, от Тони. Может, все-таки и стоило уйти тогда с Ольгой? Если уж жизнь выдастся короткой, пусть будет хотя бы яркой. Это долгую хочется смаковать, как чай с вареньем, а короткую можно и просто спалить в очаге. Но часики по-прежнему не умели шагать в противоположную сторону, поэтому он кряхтел и воевал дальше: наступления, отступления, засады, окопы, сиденье без дела.

Среди солдатни встречалось немало недовольных, тех, кто вечно бухтел закипавшим самоваром, но так ни разу и не пролился кипятком. Им и дома не жилось всласть, и войнушку они ненавидели. Но были и заядлые социалисты, которым хоть пушки, хоть офицерские розги – лишь бы «Интернационал» петь. Таких Сенцов сторонился, но не они его.

– В от ты, товарищ, крепкий, цельный, а почему не вступаешь в борьбу за права угнетенного класса? – По вечерам его уголок в блиндаже облюбовал пылкий молодой рабочий из Петрограда, Леонтий или Леонид, в общем Ленька, с подергивающимся уголком красноречивого рта и зелеными, как будто пьяными глазами.

– Потому что я из приказчиков, купеческие мы, куряне, – объяснял Платон не в первый раз, новых аргументов у него не находилось, поэтому повторял заученное.

– А разве купечество – не те же угнетатели? Разве вы не наживаетесь на нуждах простого народа? Не жиреет твой купец на горькой рабочей копейке?

– Нет, мы табаком торгуем. Куда работяга за махоркой потопает, как не к купцу? Да мы и сами из крестьян.

– Тем более тебе близки народные чаяния. Разве мужику не хочется побаловаться заморским табачком, а? Скажи мне.

– Думаю, не хочется. Табак – такое дело: к чему привык, то и по вкусу. Тут привычка важнее.

– То есть ты не поддерживаешь идею равенства?

– Я сам себе, ты иди к пермским, они тебя послушают, а у меня своя… акробатика. – Сенцов замыкался, отворачивался; не пересказывать же всю эпопею с прелестной Антониной и некстати убиенным Лукой Сомовым.

Зеленоглазый агитатор вроде бы оставлял его в покое, но через пару дней снова подсаживался и начинал привычный куплет:

– А тебе бы хотелось жить в своем доме?

– А я и так в своем доме, отец оставил в пригороде хозяйство, мать при нем, а я при лавке живу на всем готовеньком.

– А когда женишься, тоже будешь при лавке жить?

– Нет, тогда я надеюсь свою лавку открыть и жить уже над ней. – Платон мечтательно улыбался.

– Вот какой ты человек, – злился Ленька, – все тебя устраивает в жизни, дальше собственной лавки не видишь. Приземленный.

– Ну такой я… Мне бы эту лавку увидеть при жизни, а то мотает меня…

– Вот! – Ленька наконец нащупал болевую точку. – Империалистическая война! Ты здесь… мы все здесь не по своей воле!

– Не по своей… Вот только завтра рано вставать, а мне выспаться охота. – Сенцов поплотнее укутывался в шинель, укладывался на слежавшемся сене, закрывал глаза.

«Не отстают от меня эти социалисты, – удивлялся он про себя, – не дают покою. Мне бы свою жизнь наладить, куда уж к чужим лезть, ненужное это». И тут некстати всплывала незабываемая Ольга Белозерова в желтой юбке с такими же, как у Леньки, горящими глазами, только не зелеными, а карими – безбожно красивая. Отчего бы ей не найти подходящего жениха побогаче, познатнее, да не выскочить замуж? Зачем мараться по тюрьмам, по этапам, распевать запрещенные песни? Кто ж ее такую теперь посватает?

Весь 1916 год русское оружие побеждало на Кавказе, турки бухтели пушками, пшикали гранатами и отступали. В войсках царил дух авантюры и шапкозакидательства, кое-кто уже подумывал перебраться на побережье после непременной победы, перевезти семейство, купить рыбацкий баркас и беззаботно слоняться по морю. Да, вестей с Восточного фронта на Кавказском не читали и политическим новостям уделяли мало внимания. Море, оно такое, умело забивать голову романтической чепухой.

Лето под сказочной сенью Кавказских гор совсем не располагало к войне, больше к стихам. Череда успешных баталий обещала скорый исход, тишину, отдых и награды. Платон по случаю разжился турецкой винтовкой маузер, как и все в роте, в придачу к ней германским трофейным пистолетиком, маленьким, больше подходящим для дамочек. Тоже козырно: можно подарить Антонине Ивановне, пусть испугается. Он представил себе, как синие колодцы постепенно раскрываются, глядя на опасный сувенир, как Тонечка смотрит в немом ужасе на покорябанную рукоятку, которая пахнет порохом и войной, как обиженно кривится ее ротик. Смешно. Обязательно надо привезти ей с фронта этакий неожиданный подарочек.

Он сидел в выпростанной рубахе, разморенный зноем и приятными мечтами. Толстая подстилка из рыжей хвои укрыла холм верблюжьим одеялом. Длинные иголки незнакомых по виду сосен начинались высоко, в два или даже три человеческих роста, а до них от земли только гладкие стволы, ни травинки, ни кустика. Запах нагретой на солнце смолы приятно щекотал ноздри, чем-то отдаленно напоминая дорогой сорт заморского табака.

– Дур![13] – промелькнуло между стволами: то ли окрик, то ли эхо.

Сенцов вскочил на ноги.

– Дур, кёпек! Дур, душман![14]

Вопил не свой, значит, надо спешить на выручку тому, кто в опасности.

Платон покрутил головой вправо-влево и тут же присел, потому что из-за холма на него несся, страшно вращая глазами, черный басурманин в распахнутом свирепым бегом военном кителе поверх вполне заурядной крестьянской одежды – полосатых штанов и рубахи с потертым кушаком. На голове у вражины развевались два широких полотнища – концы разбойничьей повязки ярко-алого цвета. Так наряжались курдские кавалеристы. Курд тоже увидел выросшего из корней могучей сосны русского, но инерция неумолимо влекла его вниз, затормозить никак не удавалось. Так он и бежал долгие две-три секунды, рот медленно открывался, глаза наливались смертельным страхом, поверх которого отражался удивленный рыжий солдат в белой рубахе поверх серых штанов, с маленьким пистолетиком в руке.

Позже, вспоминая, Сенцов удивлялся, как медленно текли те секунды. Он вроде бы помнил каждую: вот курд вытаскивает из-за пояса длинный нож, но обоим понятно, что замахнуться уже не успеет, скорость больше, чем надо, застопорить не хватит сил. Сзади снова закричали, на раздумья не оставалось времени. Платон медленно, как во сне, поднял руку с пистолетиком и выстрелил в упор. Басурманин дернулся на бегу и упал, покатился по склону. Сверху раздались выстрелы посерьезнее, из винтовок. От соседней сосны отскочила щепка, больно ткнула в шею. Тогда он опомнился и упал на хвою, отполз за ствол. Сзади, снизу, кто-то побежал, выстрелил.

Не сразу, через заливавший глаза пот, но все-таки удалось различить на вершине холма убегавшие красные фески. Получалось, это у них своя резня шла: турки на курдов. Так бывало. Платон посмотрел на жертву без особой опаски: что мог сделать крохотный пистолетик здоровому мужику? На него смотрели, не мигая, остекленевшие глаза, хвоя густо покраснела, пропитываясь кровью. Оказалось, мог, если попасть аккурат в шею. Так специально целиться – не попадешь. А с испуга, от неожиданности – пожалуйста. Знойный день превратился в невыносимый, дышать стало нечем. Получалось, он убил человека, который даже ничем не грозил, перебежчика, может быть, тайного агента самого Юденича.

Убийца стоял и смотрел на молодое лицо под густой черной порослью, энергичное, с красивым слегка выгнутым носом, большими глазами с длинными ресницами. Этот курд совсем ни при чем, он не собирался нападать, у него была своя история, в которую русский приказчик из табачной лавки влез с ненужным пистолетом и неуместной меткостью. Может быть, у него уже родились дети. Или случилась любовь, такая же темноглазая и смуглая. По вечерам они вместе смотрели на бархатное приморское небо и мечтали, про Сенцова не думали, не желали ему зла. А он вдруг убил. Насовсем. Как Луку Сомова. А еще хотел пистолетик этот проклятущий Тонечке подарить. Несостоявшийся подарок полетел вдаль, стукнулся о ствол, обиженно дзынькнул. Курд лежал, раскинув руки, и глядел в небо, которое ему больше ничего не подарит.

Следующие недели каждую ночь приходил убитый курд, выглядывал из-за придорожных кустов, даже улыбался из свежевырытого окопа, весь в земле, как будто его похоронили, а безжалостный Платон раскопал могилу, потревожил, снова убил. За обедом он садился рядом и стучал ложкой по дощатому столу, вечером проносился невесомой тенью перед костром. Успокоение, да и то относительное, пришло, лишь когда их роту перебросили из поселения на сосновом склоне с непроизносимым названием вглубь страны. К тому времени наступила осень, в садах созрели бесчисленные фрукты, виноград, слаще которого солдатня не встречала, в России такой не водился, мохнатые персики, каковых многие и не пробовали в своей жизни. Интересно жить рядом с морем, где тепло и плывут корабли из дальних стран, где женщины закрывают лица, а сады пахнут сбывшимися желаниями. Под звуки непрекращавшихся боев Платон начал забывать негромкий хлопок злосчастного пистолетика, даже пожалел, что выкинул его, хорошая попалась штучка.

Солнечным октябрьским утром они с Ленькой и еще несколькими сослуживцами отправились за водой к небольшой, но сварливой речушке без названия. То есть имя-то у нее имелось, но русскому языку непривычное – то ли Рэджокан, то ли Мэджован. А может, и вообще что-то иное. Полевые котлы им выдали огромные, одному никак не утащить, тем более по крутой горной тропинке, где камни сыпались из-под ног, как переспелый горох на мельнице.

Шустрый Ленька первым скатился по обрыву, каблуки проскользнули по мелким мокрым камешкам, инерция неумолимо толкнула худощавое тело на край. Он выставил вперед ладони, будто опираясь о невидимую стену, но трюк не сработал: быстряк-самоучка не удержался на прибрежном валуне, оступился и завизжал. Холодна горная водичка! Прикрытое бурливыми струями дно тоже оказалось негладким. Недотепа помахал руками, открыл в беззвучном крике рот и свалился в воду целиком, с головой. Глубины в таких реках редко достигали аршина, поэтому как таковой испуг не пожаловал. Ну искупается, кому это вредило?

Мокрая голова черным бугорком проскользила три-четыре сажени вниз по течению, и наконец купальщику удалось встать на ноги.

– Уф! – выдохнул он, борясь со строптивым течением, и снова не удержался на ногах, ушел под воду.

– Эй, хорош акробатничать, – прокричал Сенцов, но шум реки заглушил его слова.

Леньке удалось выкарабкаться из стремнины только за большим деревом, чьи корни крепко держали пласт земли, не давая уехать вниз по течению. Там образовалась махусенькая, усыпанная колючей щебенкой отмель. Цепляясь за неудобные ветки, зеленоглазый карабкался к древнему туевому стволу и матерился.

– Речка не речка, а потопнуть – раз плюнуть.

Платон, держась одной рукой за Козьму, протянул ему вторую, помогая выбраться. У бедолаги кровил разбитый висок.

– Обстрекался?

– Ни трошки! – Невезучий Ленька скинул сапоги, запрыгал босиком, прокалывая остренькими зубками отмели бурые пятки. Гимнастерка и рубаха тоже полетели на осеннюю траву, которая почему-то в этих местах не желтела, так и радовала глаз сытым изумрудом. Мокрый прыщ дрожал в одних штанах.

– Скидывай, кого стыдишься? – пробурчал кто-то из солдат.

– Да не стыжуся, мерзну, – огрызнулся дрожун.

– На! – Платон стянул гимнастерку, сам остался в рубахе, сухой и казавшейся вполне теплой для октябрьского дня. – А ты, Козьма, штанцы ему дай.

Коренастый Козьма крякнул, но штаны снял, остался в сероватых подштанниках. Смешно. Ленька поблагодарил кивком, связал в узел мокрую одежду и со злой усмешкой полез вверх, к тропинке:

– Вы уже без меня как-нибудь, братцы, я на солнышко побёгну.

– Лады, пожди нас на тепле, продрога.

Полковой повар заставлял драить утварь до блеска, в случае непослушания грозил дизентерией и даже холерой. Солдаты закатили рукава, зазвенели котлами, черпаками, зашуршали песком. Когда ледяные брызги атаковали лицо или шею, они ойкали и крякали. Вкусна горная вода, ее можно резать и есть. Такая бывала в старых колодцах, без привкуса ржавых труб и глинистого душка сырой земли. Они наполнили котлы наполовину, а ведра до краев, взяли за ручки и поскрипели наверх, опять брызгая из-под сапог мелким камьем. Склоненные к воде пышные кустарники отпускали гостей неохотно, старались зацепиться, удержать. За прибрежной линией начинались большие деревья, незнакомые, пышные, таких в России не водилось. Платон в очередной раз залюбовался буйством диковинного леса и… пропустил выстрел.

Как будто птица каркнула.

Полные ведра плюхнулись на землю, позвенели для приличия и с ехидным чавканьем покатились вниз, к реке. Снова каркнул выстрел, за ним без передышки еще два. Солдаты не могли понять, откуда стреляли, из-за какого ствола, куста, пригорка. Они упали на землю, заозирались. Прожорливая птица войны что-то прокричала на турецком или армянском, наверное пока перезаряжала ружья. Теперь стало понятно, что огонь велся с другого берега, забаррикадировавшегося крутой скалой. Прятаться за такой – лучше не придумаешь, а их безобидный спуск как на ладони. Наверху что-то проорал Ленька, выстрелил. Платон пополз к ближайшему кусту, но не дополз: свинцовый клюв оказался быстрее, тюкнул прямо в ягодицу, заставил сначала подпрыгнуть на четвереньках, как собака, получившая пенделя, а потом покатиться вниз, обдирая ладони и стукаясь головой о валуны. Вокруг кричали и стреляли, по-турецки и по-русски, топали сапоги, наверняка ребята подтянулись из палаток на пальбу.

Очнулся он в госпитале, над кушеткой колдовала белая фея с красным крестом на косынке.

– Потерпи, милок, скоро все пройдет, – пообещала она и сдернула налипшую на рану повязку. От этого стало так невыносимо больно, что Платон снова потерял сознание.

Он выныривал из забытья, недовольно оглядывался, приценивался к своим ощущениям и уходил обратно в беспамятство.

– Рана неопасная, меня беспокоит жар, – жаловался кому-то узколицый бледный доктор. Этот разговор раненому не нравился, лучше еще поспать, может быть, другой сон получится интереснее.

Наконец спасительный бред отступил, оставил несчастного на растерзание эскулапам и их свите. Ослабевший, раздавленный, Сенцов не мог сидеть, есть, говорить. Самое обидное, каждое испражнение превращалось в трагедию, вернее в трагикомедию. Лежа не получалось, стоя тоже, а присаживаясь, как установлено природой, он растягивал края раны. Терпеть оказалось труднее, чем копать окопы, страшнее, чем идти под обстрел. Платону казалось, что внутри уже вздулись и исходили газами гнилые отходы, скоро смрад поползет наружу. Твердый живот разбух, как у бабы на сносях. Обидные, унизительные клизмы приносили облегчение, но не очищали нутро до конца, после них еще сильнее хотелось согнуться и как следует выпростаться. Тогда он перестал есть. Отчаявшийся организм и не просил еды, как раньше, так что мук не прибавилось. Через пару дней пришла спасительная слабость, закружилась голова, уволакивая в приятные чертоги забытья, где Тоня протягивала ему розетку с вареньем из райских яблочек. Однако нужда испражниться никуда не делась. Как так? Есть неохота, только срать. Откуда же в человеке столько говна?

Узколицый доктор, узнав про голодовку, строго отчитал Сенцова и сестричек. Рассказывать про свою нужду не нашлось ни бесстыдства, ни слов. Он смолчал, но начал открывать рот, когда сиделка подносила ко рту ложечку с жидким и безвкусным, маменькиным голосом уговаривала проглотить. Скучно.

Почти месяц пришлось пролежать на животе в огромной, перегороженной простынями палате; соседей он не видел, окон и солнечного света тоже, только слышал нескончаемые стоны. Хоть бы лучик света, хоть бы краешек горной вершины в уголке однообразного бело-серого туннеля. Через неделю его перевели в другое помещение, поменьше, для выздоравливающих. Здесь получалось разговаривать с соседями и смотреть в окно. Там, оказывается, никакого солнца не намечалось, сплошной туман и дождь.

– Какое число сегодня, братец? – спросил Платон у соседней койки.

Ему ответил огненно-рыжий парень с перетянутой бинтами грудью и одной, правой рукой:

– Декабрь. Двенадцатое. Пора к Рождеству готовиться.

– Ох и залежался я. – Сенцов попробовал пошевелиться, встать, затянутая нижняя часть обиженно засаднила.

– Позови нянечку, она тебе подмогнет, – доброжелательно подсказал рыжик.

Что поможет, он и сам знал, не вчера очнулся. Хотелось уже шуровать самому, но замотанный таз не соглашался.

– Сестричка, а я к Рождеству домой попаду? – спросил рыжий у сиделки во время обеда.

– Дохтур сказав, что сдюжите. То бишь, можно вам.

– А я? – Платон тоже вцепился в сказочную возможность: дом, наряженные елки, Тонечка в белом ажурном платье, светлая и мирная, как весь этот снежный праздник.

– И вы. – Сиделка попалась добрая, всем обещала счастье.

Но выбрался он из госпиталя еще нескоро. Сначала узнал, что в той перестрелке погиб зеленоглазый Ленька, которого и вовсе на линии огня не планировалось. Он ведь ушел греться на солнышке, за деревья. Значит, прибежал непутевый социалист, хотел браткам помочь, а вышло вот так. И немногословный Козьма нашел последний приют в теплом ущелье немирной горной речушки. А ведь просто пошли по воду, как положено каждый день, ничего не опасаясь и даже ни от кого не таясь.

Четверых турок тоже уложили, набросились всей ротой, выбили из-за камня. На что те рассчитывали? Патроны-то у них не бесконечные. То ли отбились они от своих, то ли какие-то идейные. Теперь разницы нет: ни Леньку, ни Козьму, ни их шуточки, ни их злость назад на землю не вернуть. Как знал неуемный бунтарь Леонтий, – да, точно Леонтий, не Леонид! – что война для него обернется злом, агитировал против нее, аж слюни брызгали изо рта. И все равно сгинул. Не верил в победу, не верил в нужность этой бойни и поплатился. Такие непраздничные мысли впечатали Платона в жестокую хандру, на фоне которой затруднилось выздоровление. Узколицый бледный доктор шептал непонятные слова, а раненый даже не боялся, ему было на удивление все равно.

– А знаете, мы ведь сначала решили, что это вас убило, Платона Сенцова, потому что у Леонтия в кармане ваши документы нашли. В суматохе разбираться не стали, погрузили и увезли. Это потом уже поручик прибыл, все по местам расставил.

– Надо же, похоронили меня, выходит, – кисло скривился Платон, – значит, долго жить буду.

– Непременно будете, – обнадежил его доктор и ушел.

В Курске ему удалось оказаться лишь к февралю 1917-го, когда последние морозы подстегивали побыстрее скрипеть казенными валенками. Город не чистили, рук не хватало, грязные сугробы заполонили тротуары, на ледовых катышках подпрыгивали телеги, с праздничным звоном вываливались на мостовую ящики и кули, брызгали зерном, яблоками или патронами, ругались пассажиры и возничие. Платон постоял, вдыхая запах города и навоза, полюбовался спящим, притихшим Гостиным двором. Нечем торговать, рабочие руки на фронте, товары распроданы или припрятаны. Вспомнился Ленька с его запальчивым «кому нужна эта война?».

Он не спеша пошел вдоль засыпанных снегом знакомых карнизов, мимо окон, что подмигивали давнему знакомцу затейливыми узорами. «Вот идет убийца, – думал Платон, не принаряживая свои мысли. – Настоящий убийца, не случайный». Может ли он теперь просить нежную ручку Антонины Ивановны, взять ее в свою загрубелую, испачканную в крови, связать ее кроткую судьбу со своей собственной, потрепанной, второпях залатанной, но недолеченной? Проходя под душистыми окнами кондитерской, он думал, что да, может. Нельзя ставить крест, если вся жизнь еще впереди и есть время все поправить. А подходя к закрытым ставням родной табачной лавки уже решал, что нет, не имеет права. Ему сначала надо выбросить из головы, вытолкать все ненужные мысли, боль, потерянные лица, а потом уже на освободившемся месте восстанавливать прежнюю жизнь с ее маленькими нешумными заботами. Надо ждать. Но у Тони есть ли время и желание снова ждать?

Он мялся на крыльце Пискуновых, несколько раз брался за дверную ручку и снова отпускал ее. Нос обидно покраснел, намок. Плечи озябли под шинелью. Если проситься к Ивану Никитичу снова в приказчики, то надо решительно звать Тоню замуж, иначе никак. Пять лет уже прошло кругом-бегом с той весны, когда он придирчиво выбирал колечко на соседских прилавках. Да, с весны 1912-го минуло целых пять лет. Антонине уже двадцать три, а ему самому скоро тридцать два. Почти во столько Спаситель взошел на Голгофу и очистил мир от грехов своей кровью. А что сделал Платон? Только приговорил к смерти несколько неприкаянных душ.

Он наконец взялся за дверной молоток.

Екатерина Васильевна сама открыла дверь. Она пополнела и постарела, морщинки собрались вокруг красивых полных губ, глаза смотрели строго, словно ждали нехороших вестей, боялись, но все равно выбрали не отставать, быть в курсе.

– О боже! – Она почему-то прикрыла рот ладонью, как будто увидела привидение. – Так это неправда, выходит? – Глаза часто моргали, ощупывали гостя с ног до головы. – Ну проходи, мил человек, проходи, любезный. – Она распахнула дверь. – Мы теперь без прислуги, так что давай по-простому.

Сенцов потопал валенками и протиснулся в прихожую, которая теперь почему-то казалась ему тесной. Старенькие обои все те же, что и до войны, зелено-полосатые. Из столовой доносилось шипенье самовара. Вдруг забренчало пианино, грустно, со слезой, и быстро смолкло.

– Маменька, кто пожаловал? – нежным колокольчиком спросил голос, милее которого Платон не знал.

– А угадай-ка, милая, – крикнула Екатерина Васильевна с кривоватой улыбкой, но в голосе прозвенела не веселость, а испуг.

Навстречу Платону вышел Липатьев, почему-то в домашнем халате.

– О, рад приветствовать! – Он неуклюже прижимал к груди левую руку, она не двигалась, скрюченные пальцы выглядывали из черной перевязи.

– Ах, боже мой! Платон Николаич! – Тоня выглянула из-за липатьевского плеча в белом переднике с рюшами поверх розового платья, такие раньше носили горничные. Ее щечки светились в цвет ткани нежными яблоневыми лепестками. – Вы живы? Како… как… какая радость! – Но в голосе было мало радости, больше удивления, непонимания.

– Мы получили известие, что вы погибли, мой дорогой Платон Николаич, – пояснил Алексей Кондратьич. – Ну удивили вы, сударь, и порадовали!

Сенцов недоуменно разглядывал домашний халат Липатьева. К чему такой наряд в пискуновском доме? Вдруг Иван Никитич занемог? Небось помощь нужна, а одним дамам в доме куковать боязно.

– Да… там с документами вышла путаница, меня с сослуживцем спутали. – Он так и стоял у порога, не расстегивая шинели. Она казалась особенно грязной и прокопченной в этой уютной прихожей. – А что с Иван Никитичем? Как он?

– Все слава богу. – Екатерина Васильевна перекрестилась.

– Да, у нас все терпимо, – втесался Липатьев, не дав ей досказать. – А еще можете нас поздравить: мы с Антониной Иванной обвенчались.

Глава 5

Граф Иннокентий Карпович Шевелев отличался безмерной суеверностью, что его отнюдь не красило. Прежде чем встать утром с постели, он тщательно прицеливался правой ступней к прикроватному коврику, наступал с излишней аккуратностью, да еще подпрыгивал для надежности, чтобы легкомысленные небеса затвердили, что день начался именно с правой – с правой! – ноги. Соль рассыпать в его доме, набитом разномастной мебелью и модными штучками – кальянами, африканскими статуэтками, японскими зонтиками, – соль рассыпать приравнивалось к уголовному деянию. Слуг, позволивших себе по нерадивости такое глумление над порядком, сразу рассчитывали без выходного пособия. Никакие слезы не помогали. Если Иннокентию Карповичу доводилось оставить на комоде или трюмо нужную записку, портмоне, да хоть шляпу вместе с головой, он ни за что не возвращался, даже прибитое в прихожей зеркало не помогало. Так и шел, дразня прохожих романтическими темными кудрями и обязательно улыбаясь, радуясь, что удалось миновать очередное препятствие, хоть и не без потерь, но все же без фатальных неудач. Такое сумасбродство отлично вписывалось в портрет какой-нибудь светской кокетки или экзальтированной престарелой матроны, но никак не зрелого, просвещенного господина, отца семейства, неглупого предпринимателя и отменного острослова.

Кто-то недалекий мог бы сказать, что господин Шевелев родился под счастливой звездой, но сам Иннокентий Карпович знал, что звезды вовсе ни при чем: ему достался от бабки-грузинки заговоренный амулет – костяшка в форме сидящего льва. Вещь и на самом деле не одно столетие кочевала по нагрудным мешочкам для оберегов и сундукам с приданым. Может быть, и тысячелетие. По крайней мере бабкина бабка уже помнила, как ее родитель, сходя в могилу, со смертного одра протягивал старшему сыну этот костяной талисман. Сын отправился вслед за отцом, а бабкина бабка не сплоховала – забрала диковинную вещицу себе. С тех славных пор и поселилась удача в семействе Шевелевых. Первая в ряду замечательных бабок удачно вышла замуж за богатенького и титулованного, ее сын прославился доблестью в Отечественной войне 1812 года и вдвое расширил границы земельных владений. Это был шевелевский прадед. Дед не подкачал, приумножил капитал и вписал несколько славных страниц в семейную летопись своими хозяйственными талантами. Отец просто жил на всем готовом и в ус не дул, и сам Иннокентий Карпович надеялся не ударить в грязь лицом перед потомками. И все эти респектабельные события связывались фамильным преданием с маленькой почерневшей косточкой, в которой только художник мог распознать замыленного несчастного льва, сидевшего на задних лапах и глядевшего в никуда почти не угадывавшимися, залепленными вековой паутиной глазами.

Впервые он познакомился с реликвией, когда выпал очередной молочный зуб. По этому великолепному поводу бабка решила просветить внучка и продемонстрировала источник грядущих благ. Маленький Кеша не впечатлился, ему в тот период больше нравились сказки. Тем не менее на следующий день, собираясь с деревенскими девками по ягоды, он прокрался в бабушкины апартаменты, пока та командовала в столовой, и спер почерневшую костяшку. Чем-то она все-таки пришлась по душе, что-то в ней чувствовалось необычное, загадочное.

Вдовая бабка коротала оставшиеся годы на шевелевской вотчине, заготавливая в неимоверном количестве, хоть на весь уезд, варенья и соленья. Графское семейство наезжало в село почти каждое лето, шумно обустраивалось в пустовавшем флигеле, привозило с собой столичные сплетни, новые словечки, моды и игрушки. Петербургские няньки наводили свои порядки, местная прислуга на них дулась, начинались нешуточные войны с интригами, шантажом и хитрой дипломатией. Бабушка вникала в них с дотошностью главнокомандующего, а внуку доставалась роль армейского разведчика. Не ездили лишь в те годы, когда отправлялись за границу в европейские гостиные, но и тогда детей с собой не брали, все равно отправляли к бабке, так что Иннокентий считал себя в доме полноправным хозяином.

Ягода в тот год уродилась щедрой, девки набрали корзин и лукошек, прихватили с собой узелки с пирогами. Намечался превосходный поход. Маленький Кеша топал за толстой Матреной в зеленой юбке и мечтал, как устроит в лесу настоящее тайное логово. Лучше всего в пещере, но можно и на дереве. Сначала он сам все подготовит, а потом приведет малышей: четырехлетнюю сестренку и кузена. А матери не покажет, зря она его вчера так долго ругала за разбитую вазу, могла бы и просто в двух предложениях сказать. Разве он не понимал, что это нехорошо? Он и сам огорчился: бабушка любила вазу, ставила в нее сухой тростник, красиво. Вовсе необязательно повторять по сто раз одно и то же.

– Эй, барчук, не отставать, – командирским басом приказала Матрена, и раздосадованный Кеша обиделся еще сильнее.

Что за незадача с малолетством? Все норовят поучить, потыкать носом. Даже дворовая девка приказным тоном разговаривает. Был бы он взрослым, смог бы дать отпор. Матрена будто почувствовала его обиду, подошла, погладила по голове и сунула в рот что-то безумно сладкое, теплое и сочное.

– Кушайте, Кешенька, – ласково пробасила она, улыбаясь васильковыми глазами. – Экая ягодка толечко с кустика, надо прямо на полянку сесть и в ротик есть.

Да, здесь ее правда. Такая вкуснятина попадалась только в лесу. Иннокентий начал собирать землянику своими силами. Лукошком пренебрегал, предпочитал воспользоваться советом искушенной Матрены и собирать в рот. Он увлекся, пополз за куст, там оказалась целая кладовая. Жаль, что послушался матери и наелся оладий, теперь влезет мало ягоды.

За ближними деревьями, как оказалось, вилась едва заметная тропинка к роднику. Изумрудный мох стелился под ногами упругим ковром, хоть танцуй на нем, все равно не примнется. Хрустальные струйки выпрыгивали из-под камней, на секунду замирали стеклянными изваяниями в неглубокой выбоине и тут же убегали вниз по глинистому руслу. Чтобы напиться, надлежало набирать воду в ладошку. Кеша попробовал и промочил штаны на коленях, измазал грязью башмаки. Раз терять стало нечего, он смело пересек неглубокое русло и попал в густой ельник. Прохлада куснула за промокшие ноги, он разулся, потрогал ступнями сухой и приветливый мох. За елкой замаскировался малинник. Это он здорово придумал, Кешенька тоже не побрезговал бы таким укрытием. Резные листья едва пропускали солнечные лучи, держали оборону. Они безжалостно кололи световое войско острыми краями, отгоняли его от своих владений. Кстати прибежали думки про тайное логово. Деревенские пацаны хвастались, что все лето напролет в таком проживали. А он чем хуже? Ему тоже надо. Довольный Кеша присел под кустом и начал лакомиться, пока над головой истошно не загомонили птицы и в лесную сказку не врезался визг:

– Ой, мамоньки! Девки! Мишка! Тика-а-а-ай!

– Ой, Хосподя-я-я-я!

– Пшел! Пшел отсель!

– Бабоньки, а где барчук-то?! Ау!!!

Кеша услышал, но не двинулся с места: поздно, бурая туша по ту сторону родника отсекла его от девок. Лужайку сотряс рык. Казалось, от такого даже малина посыпалась с ветки, мягко застучала по голове, по плечам. Хотелось еще сильнее вжаться в колючую траву, чтобы макушка затерялась среди еловых шишек.

– Эй, Потапыч! Пфу!!! – Какая-то смелая девка выбежала с той стороны и замахала палкой.

Увеличенные страхом глаза видели больше положенного. Кеше показалось, что он различал лоснящуюся шерсть, вросшие в бедро репейники, крохотные злые глазки и розовую пасть с перламутровыми потеками слюны. На самом деле он лишь угадывал неуклюжую тень, остальное дорисовывало воображение, но так было еще страшнее. Лес завизжал, как до этого зарычал. Зверь темной громадой раздвигал ветки, удаляясь от родника, мощные ягодицы подпрыгивали и колыхались, вдалеке мелькали юбки. Кеша вскочил и побежал в противоположную сторону, в чащу, обдиравшую щеки и рукава, дальше – под светлые березки, потом снова в чащу. Он бежал, пока хватило сил. Не остановился, а упал, задыхаясь, непослушные ноги дрожали и заплетались. Рука зачем-то нырнула в карман, там что-то билось о бедро. Пусть маленькое и легкое, но при бешеной гонке все равно мешало, лучше выкинуть. Никакой полезной добычи он не надеялся отыскать. Сначала подумал, что так и есть: бесполезная дребедень. Потом пригляделся: на ладони лежал костяной лев, почерневший и замыленный тысячами прикосновений, но все равно четко распознаваемый, даже как будто грозно оскалившийся, поднабравшийся решимости. Вчера он казался миролюбивее. Иннокентий глубоко вздохнул. Сердце вставало на место, не жалось больше к горлу, не норовило выскочить. Что теперь делать? Сжатая в кулачке костяшка как будто добавила сил: он встал и снова понесся по лесу, взобрался на холм, спустился, перебрался еще через один родник, дальше бежать не получалось, только плестись. Мальчик оглядывал одинаковые стволы, заросли и камни, за каждым ему чудился оскалившийся медведь, и он снова пробовал тикать из последних сил. Возле сухого орешника Кеша понял, что заблудился окончательно и бесповоротно. Даже не мог сообразить, в какой стороне дом. Топать обратно значило прямо в медвежьи объятия. Он представил, как хищник доедал Матрену, как, задрав зеленую юбку, отрывал куски от ее мясистых ляжек, как утробно урчал. Через секунду Иннокентий уже всхлипывал, потом зарыдал в голос с подвываниями, как брошенный щенок на ярмарке, отчаявшийся, голодный и понимавший всем немудрым существом, что жизнь окончена. Такой однажды попался на глаза в масленичном ряду: забившийся в угол, незаметный среди пьяного смеха и частушек и несчастный настолько, что смотреть недоставало сил. Тогда графиня сжалилась, велела кучеру забрать собачонку с собой. А теперь на кого рассчитывать? И слезы полились еще рьянее.

Проревевшись, Кеша с удивлением понял, что жизнь продолжается и даже этот проклятущий день еще не подошел к концу. Следовало что-то предпринять. Сидеть под деревом и ждать, когда придет смерть – клыкастая, горластая, с полной розовых слюней пастью, – категорически не хватало терпения. Сначала он решил залезть на дерево, но тут же отмел этот план как скучный. Вряд ли его здесь кто-нибудь отыщет, кроме зверья. Значит, все равно придется идти, плутать в полном одиночестве по опасному темному лесу, надеясь только на свои короткие слабенькие ноги и зажатого в кулаке костяного льва. Помогала ли эта штука его роду? Вроде бы да, раз позволила убежать от зверюги. Но, с другой стороны, что ж не уберегла совсем, чтобы не было этого страшного приключения? Порассуждав на эту тему, сколько позволяла присмиревшая после рева паника, Иннокентий пришел к выводу, что в лихой час всякое чудо пригодится, поэтому поднес костяшку к самому лицу и жарко зашептал то ли молитву, то ли заговор. Он просил прощения за то, что нарушил покой оберега, клялся больше так не поступать, вернуть на место, на бархатную подушечку в бабкиной шкатулке, и не прикасаться без крайней нужды, умолял помочь, расписывал, как печалятся его маменька и бабинька, как тоскует по братцу малышка Ксеня.

Так, бормоча несусветные языческие привороты, мальчик побрел среди царственной тишины леса, среди его равнодушного богатства, где никому из пресмыкающихся, клыкастых или пернатых не было дела до насмерть перепуганной, израненной детской души. Он пугался шорохов, сначала лез на деревья, потом устал и просто прятался за очередной ствол потолще, едва не терял сознание от резкого вскрика птицы или шумного трепыхания ее крыльев, без перерыва что-то шептал своему оберегу. Пройдет с десяток шагов, остановится и побормочет в кулак. Минует кустарник или лужайку – очередная порция жарких и бессвязных слов. Главное – куда-нибудь выбраться до темноты. Совсем недалеко текла по своим нескончаемым делам широкая дорога, он точно это знал. Но как ее отыскать? Предательские ноги требовали отдыха. Кеша взглянул на своего льва. Тот вроде успокоился, больше не скалился.

– Ну что? Будешь выручать или нет? Если меня сожрут, то и ты ведь домой не попадешь? – в срывавшемся мальчишеском голосе слышалась угроза.

Лев печально молчал, прятал глаза за почерневшей пеленой столетий.

Когда коварное солнце подобралось к закату, окрасив листву беспечно розовым и радужно лиловым, Иннокентий понял, что это его последний день. Больше не будет пирожков с вишней и сказок на ночь, он никогда не научится верховой езде, не наденет парадный китель с блестящими пуговицами. Все бесцельно и безнадежно. Ноги отказывались шагать, в желудке поселились прожорливые червяки, ворочавшиеся тревожными клубками и больно кусавшие изнутри. Ягод им оказалось мало, не наелись.

– Ау! Кто здесь? – раздался сбоку мелодичный девичий голос.

– А-а-а-а-а… а-а-а-а… тетенька!!! Я!!! Я это!!!

Кеша от небывалой радости забыл слова, просто вопил.

– Ау!!! Иди к нам, – позвал голос.

Через минуту мальчик кого-то обнимал, целовал, плакал, размазывая сопли.

– Я погляжу, одежа-то у него непростая. Ты чьих будешь?

– Как не забоялся-то? Сердешный! Говорят, нонче мишка девок шевелевских напугал, инда поранил кого-то.

– Аще как забоялся. Ты погляди на его. Ажно дрожит.

Девки из соседнего села разглядывали найденыша, щупали, цел ли, угощали нехитрыми харчами, вкуснее которых маленький графский сынок в жизни ничего не ел.

Бабушка так напугалась, что даже не ругала, хоть Кеша и опасался ее гнева. Оказывается, не зря он прихватил амулет, спасла-таки его семейная реликвия. Для себя Иннокентий решил так: медведь явился, потому что он без спросу взял оберег, созорничал, и жути лесные стали наказанием, а потом лев опомнился, понял, что выручать надо, и вывел к людям.

С тех пор костяная статуэтка пользовалась у графа Шевелева величайшим уважением. Когда пришла пора сдавать экзамены в гимназии, он специально съездил к бабушке, ставшей к тому времени совсем старенькой, немощной, и попросил оберег для успешной аттестации. Она дала. Экзаменационная пора проскользнула, как будто по смазанной маслом сковороде, сам не заметил, как вышел отличником по всем дисциплинам. Но когда спустя пару месяцев безделья и бездумных пирушек с наконец-то дозволенным шампанским он собрался в деревню, чтобы вернуть драгоценность на место, бабушка уже умерла, так и не дождавшись внука. Лев остался у Иннокентия. Мать с отцом не больно жаловали старинные притчи, да и жили они все вместе, то есть вроде талисман обитал у сына, а с другой стороны – в семейном доме, как и положено.

Когда разгульная юность полноправно вступила в права, молодой граф Шевелев числился офицером кавалергардского полка, носил шпагу и парадный мундир и вовсю куролесил по светским салонам. Он отточил язык и перо, сочинял смешные и обидные эпиграммы, волочился за первостатейными красавицами и считал, что жизнь – это череда приятных развлечений. Девятнадцатый век закончился для него в мажорном ключе, и он не ждал подвоха от грядущего, двадцатого.

Однако в первый же год нового столетия, когда вместо приевшейся восьмерки на календаре появилась непривычная девятка, то есть в одна тысяча девятисотом, у него случилась крупная ссора. Поручик Григорий Соколовский слыл среди товарищей молчуном, умником, предпочитал дамскому обществу книжное. К нему обращались особо церемонно, потому что в невестах поручика числилась не кто-нибудь, а полковничья дочка – некрикливая и не больно красивая барышня. На весеннем смотре миловидный блондин Григорий с голубыми прохладными глазами и мягкой бородкой вдруг ни с того ни с сего покрылся сыпью. Да не просто сыпью, а вулканами, грядками, багровыми, воспаленными, блестящими сальной смазкой, под которой скопился готовый пойти в атаку гной.

– Что это с вами, Соколовский? Может, к лекарю? – дежурно спросил капитан.

– Сам удивляюсь, – пробормотал поручик, – никак, съел что-нибудь. Пойду в аптеку, куплю притирок.

Иннокентий, еще не переживший вчерашний разгул, излишне громко прошипел:

– А Грегуар, кажется, навестил известных девиц и прихватил оттуда гостинец. – Товарищи за столом в офицерском буфете дружно заржали. Тут бы и прекратить, замолчать и извиниться, но, глядя, как веселятся необузданные жеребцы, Шевелев не смог удержаться и добавил: – Как теперь подходить к полковничьей дочке?

Он сам не знал, зачем оскорбил Соколовского, ни злобы, ни соперничества между ними отродясь не водилось. Еще не смолк дружный гогот, как Иннокентий уже жалел о сказанном, а оскорбленный Григорий направлялся к обидчику.

– Сударь, вы позволили себе насмехаться над моим заболеванием и нелепыми предположениями порочить имя дорогого мне существа. – Соколовский, негодуя, покраснел, теперь он весь превратился в один воспаленный прыщ. – Извольте принести публичное извинение.

– Вам, сударь, угодно драться? – Иннокентий снова удивлялся своему языку, казалось, сегодня тот плясал сам по себе, жонглировал опасными ненужными словами.

– Вы еще спрашиваете? Конечно, угодно.

Кто-то дергал его за рукав, что-то шептал, но в ушах стремительно нарастал протяжный гул – это совесть била в набат, оглушала. Перед глазами поплыла жемчужная пелена. Зачем он это сказал? Дурачина! Сейчас бы извиниться, покаяться, обругать последними словами свой непослушный язык и пригласить на примирительный обед. Но уже невозможно, все слышали, все видели. На кону честь не только его самого – егозы Кешки, любимца покойной бабки и меньшой сестры Ксени, а всей шевелевской фамилии.

Он на деревянных ногах повернулся к соседу по застолью, рыжему Тарасевичу, и попросил быть секундантом. Вот и все.

Иннокентий Карпович никогда не отличался склонностью к военным дисциплинам. В полк его определили по традиции, пока не женился и не осел на какой-нибудь почетной и бездельной должности. Стреляться он не любил, меткостью не блистал. Но это все не главное. Главное – он вообще не испытывал неприязни к Соколовскому, не желал тому зла. Чувство вины легло на сердце, как будто это не фигура речи, а реальная гирька, некстати проглоченная за завтраком и засевшая в желудке. Ни туда, ни сюда. Хотелось побежать на квартиру к Григорию, упасть на колени и вымолить прощение. Если умирать, то хоть без вины. Чтобы не говорили, что погиб паяц ни за понюшку табаку. Но теперь извиняться поздно – засмеют.

Оставалась одна надежда на костяной оберег. Иннокентий вытащил свое сокровище из шкатулки, перекочевавшей к нему из бабушкиного будуара, долго смотрел на льва, шептал слова извинения, как будто это не почерневшая костяшка, а покрытый прыщами Григорий. На улицы прибежали ранние петербургские сумерки, но граф не зажигал свечей. В полутьме казалось, что лев смотрел на него с досадой, с осуждением. Поздно вечером пришли секунданты, обговорили условия. Осталось только помолиться и пораньше лечь спать.

Утро выдалось туманным. Иннокентий Карпович плеснул в лицо холодной воды, сделал гимнастику: сегодня очень пригодится крепкая рука. Завтрак он заказал легкий, но питательный – два яйца с холодной говядиной, чтобы в голодный обморок не упасть, а тяжести не чувствовать. От кофе вообще отказался, от него как будто головокружение: приятное, несильное, совсем чуть-чуть, но все равно неуместно. Секунданты почему-то задерживались. Граф еще раз размял кисти и взял в руки оберег. Раз есть время, то пусть лев напоследок еще послушает жалобы.

Через полчаса никто не пришел. Это начинало действовать на нервы. Теперь он уже не думал о несуразности ссоры, не винил себя, только желал, чтобы все поскорее закончилось. Наконец перед парадным простучали копыта.

– Иннокентий, друг мой, – начал князь Сергей, его рыжий секундант, – с нашим противником случилась беда: он слег в горячке. Бредит, трясется. Я сам его видел. Григорий Петрович рвался на поединок, но я считаю, что долг честного человека – дать отсрочку. Пусть придет в себя. Нельзя пользоваться выгодным положением перед лицом недуга. – Он говорил серьезно, но левый глаз умудрялся хитро подмигивать Иннокентию.

За плечом Сергея стоял на вытяжку секундант Соколовского и согласно кивал головой. Выражение его лица было скорее траурным, чем озабоченным. Он казался всерьез опечаленным, только непонятно, чему больше: несостоявшейся дуэли или болезни своего дуэлянта.

– Разумеется, господа. – Шевелев расцвел, в груди что-то щелкнуло и отпустило. – Раз мсье Грегуар болен, ни о каком поединке речи быть не может. Я сам его проведаю и заверю, что мы сможем продолжить, как только позволит его здоровье.

Секунданты откланялись, а Иннокентий Карпович побежал вприпрыжку к себе, вытащил из шкатулки статуэтку и крепко расцеловал:

– Помог ты мне, братец, крепко помог. Теперь давай дальше, чтобы Гришенька простил меня и никакой дуэли вовсе не случилось.

Лев лукаво улыбался в утренних сумерках. Что ж, он снова справился с задачей, а разве могло случиться по-другому?

Шевелев и вправду навестил Соколовского, тот лежал в лихорадке, так что беседы не вышло. Он, грешным делом, решил, что лев таким способом уберегает от опасности своего владельца, и даже попенял за это безответной костяшке.

– Ты, дружок, давай как-нибудь по-другому, нехорошо так.

Амулет снова его послушал. Через неделю стало известно, что Соколовский встал на ноги, но на улицу еще не выходил. Через несколько дней такие же огромные болючие прыщи выскочили на лице рыжего секунданта и еще двух офицеров, а через неделю слег сам Шевелев. Недуг назывался ветряной оспой. Лекари не зря пугали, что ей заражаются едва не с полувзгляда. Лихорадка причиняла страшные мучения, а прыщи на теле вовсе не беспокоили. Воспитанный Соколовский, к тому времени уже окончательно выздоровевший, но с темными пятнами на щеках, навестил больного, посидел напротив кровати, поцокал языком.

– А ведь это я вас заразил.

– Да… и не только меня… Еще полполка на вашей совести, – простонал Шевелев.

Бледный, похудевший Соколовский вздохнул:

– Я же не по своей вине. Или из-за этого тоже стреляться изволите?

Так они и помирились. Не ссориться же всерьез, если всему виной детская болезнь, но Иннокентий Карпович твердо уверовал, что костяному льву все под силу.

После этого полуволшебного происшествия Шевелев подал в отставку и надумал жениться. Когда он посватался к Анастасии Яковлевне, то прихватил талисман с собой, любовно завернул в тряпицу и положил в карман. Растроганная невеста сказала заветное «да», и жизнь покатилась сытым колобком, перепрыгивая буераки и неудобицы.

Тесть графа очень удачно унаследовал за супругой купеческого сословия пай в товариществе «Лаферм» – замечательном табачном предприятии, всего за полвека выросшем из маленькой лавки на арендованных площадях в Пассаже до поставщика Двора Его Императорского Величества и пафосного особняка на 9-й линии Васильевского острова, нарощенного на дежурный домик по проекту академика архитектуры Ю. Ю. Бенуа. Перед русско-японской войной, когда граф предложил свою нервную, но крепкую руку Анастасии Яковлевне, завод имел один специализированный магазин в Москве и четыре в Санкт-Петербурге. Везде требовался наметанный глаз и трезвый расчет, поэтому скучать графу Шевелеву не приходилось. Молодой Иннокентий Карпович с головой нырнул в неведомый мир машин для сушки и резки, экспорта-импорта, новых сортов зелья с непривычными волшебными названиями. Ему нравилось выбирать картинки для упаковок, ходить по цехам, считать, пробовать. Он и курил больше для image, настоящей тяги не испытывал, поэтому и любимых сигар никак не мог выбрать.

Иннокентию действительно везло, и главной удачей стал не прибыльный пай в процветающей компании с громким именем, а кудрявая прелестница Анастасия Яковлевна. Ее воспитали в духе старых гостиных, где барышни вышивали шелком и лишний раз не открывали рта, поэтому жена взяла за правило разделять взгляды мужа. Она научилась любить блюда, которые предпочитал супруг, начала ездить верхом, чтобы не отставать от прочих дам, хоть терпеть этого не могла и ни разу не взбиралась в седло до самого замужества. Кроткая, красивая, благонравная, но притом умная и рассудительная, прочитавшая все прогрессивные романы, но равнодушная к нарядам и украшениям, а главное, сторонившаяся сплетен жена – удача для любого дворянина.

Тонкая, как болотная камышинка, Анастасия долго не могла забеременеть, жаловалась лекарям и знахаркам, но все бесцельно. А стоило Иннокентию попросить заступничества у костяного льва, как супруга сразу же понесла, поправилась, налилась сочным яблочком, стала не в меру усидчивой и слезливой. Рожать она страшно боялась. Говорила, что узкий таз, что маменька с трудом разрешилась от бремени. Супруг слушал вполуха. Он-то знал, кого следовало попросить.

Роды пришлись на сумрачную недовольную весну. Только тронулись льды на Неве, и вся чистая публика пошла любоваться могучим ледоходом. Русско-японская война в 1906 году пока не принесла уготованных разочарований. Непросвещенные массы еще верили в маленькую победоносную войну, которой положено прославить русское оружие на Дальнем Востоке. Правда, просвещенные уже чесали облысевшие от многомудрия макушки, но покуда молчали, у них своих финансовых удочек доставало, чтобы не лезть в политические бредни.

Анастасия Яковлевна совсем не предполагала, что дохаживала последние денечки нелегкой беременности. Ее только недавно перестало тошнить, и теперь вроде бы пора поесть, набрать вес. Прогулкам надлежало взбодрить аппетит, поэтому молодая графиня взяла променад за привычку. От Мойки до Невы – коротенький отрезок, всего-то на одну папироску по меркам Иннокентия Карповича. Графиня замоталась в шаль и уверенно ступила на мостовую, опираясь на руку верной немки-компаньонки. Ругаясь с ледяным ветром, они дошли до Михайловского дворца, немного полюбовались великолепной чугунной решеткой.

– Непогодится, может быть, на сегодня достаточно? – Заботливая фрау Барбара придерживалась устаревших взглядов на течение беременности.

– Ни за что, – отрезала Анастасия, – доктор велел гулять. Малышу полезно.

Ветер крепчал, впереди показался новопостроенный дом Зингера с причудливой сферой на крыше. В хорошую погоду графиня не уставала им восхищаться. Повернули на Невский. И тут порыв ветра снес вывеску с кондитерской, даже не вывеску, а половину ее, халатно прилаженную картонку с изображением пухлогубого пекаря. Вторая часть, на которой остались заманчивые пирожные и кексы, криво повисла на карнизе и продолжала радовать прохожих, а оторвавшаяся полетела прямо на тротуар, в частности на Анастасию Яковлевну.

Мужественная фрау Барбара попыталась встретить опасность монументальной грудью, но коварный картон мастерски облетел ее корпулентную фигуру и стукнул плашмя растерявшуюся от такого произвола графиню. Вся оживленная улица вскрикнула, затрепыхала, кинулась поднимать, дуть, утешать. Зачем? Никакого вреда беременной несчастный пекарь не причинил, просто напугал. Анастасия почувствовала, как к щекам прилила кровь, и покорно склонила голову перед своей спутницей:

– Хорошо, на сегодня довольно. Пойдемте домой.

Они медленно пошли назад, но кровь от щек графини не отливала, они стали пунцовыми, как у того пекаря с вывески, что напал на беззащитных женщин. Когда подошли к дому, оказалось, что не только к щекам, но и к чреслам, даже выплеснулось немного наружу.

– Батюшки, да у вас воды отходят, – заголосила фрау Барбара.

– Как? – Анастасия осела прямо на пол, мимо приветливого ковра, на потрескавшиеся местами паркетины. – Как? Что?

– Голубушка моя, пройдемте в спальню, я пошлю за доктором.

Но встать бедняжка сама уже не смогла. Ей казалось, что малейшее напряжение вызовет роды, к которым она еще не готова. Графиня сжалась в комок и сидела не шевелясь. Только горели испугом ставшие огромными, в пол-лица, теплые карие глаза.

Иннокентий Карпович подоспел в самый разгар битвы за роженицу и младенца. Он коршуном налетел на компаньонку, потом на доктора, долго не хотел признавать, что ничьей вины в случившемся нет. Более того, рано или поздно родам все равно надлежало случиться, так что в суете, криках из опочивальни и озабоченных лицах, в общем-то, не было ничего предосудительного. Разве что чуть-чуть пораньше положенного, но так часто происходило.

Он отодвинул плечом слуг и попытался втиснуться в комнату к жене, но оттуда донесся такой душераздирающий крик, что ноги приросли к паркету. Злой шепелявый доктор не позволил даже посмотреть на его Настеньку. В окно заглянула ночь. По озабоченным лицам фрау Барбары и сестер он понимал, что не все шло гладко. Несколько раз выходил доктор, нервно курил и шел обратно в обитель слез и страданий, недовольно покачивая седой головой.

Только после вторых петухов Иннокентий Карпович понял, что ему надлежало сделать. Он побежал к себе в кабинет, вытащил почерневший амулет и принялся горячо его упрашивать помочь суженой разрешиться от бремени. Подумав, добавил: «здоровеньким дитятей». Поуговаривав костяшку, граф высунул нос в приемную. Ничего не изменилось: те же суровые взгляды, стоны, переходящие в крики, дрожь по спине. Почему-то в этот раз со львом не удавалось достигнуть взаимопонимания.

Тогда Иннокентий Карпович принялся молиться иконам, как положено. Долго стоял на коленях, кланялся. Потом подумал и снова принялся уговаривать костяную статуэтку. В пылу своих запутанных молений он и не заметил, как в приемной все стихло. Кто-то осторожно постучал в дверь. Шевелев испугался, зажмурился. Он уже приготовился услышать страшный приговор.

– Ваше сиятельство, – так высокопарно слуги обращались только в нерядовых случаях, – Ваше сиятельство, дочка.

– Что-о-о-о?

– Дочка, говорю. Поздравляю вас, Иннокентий Карпович.

Помогло! Как он мог сомневаться? Конечно же, помогло! Помог лев всемогущий, спас Анастасию Яковлевну! Уберег! Шевелев ликовал. Он тихонько поцеловал измученную спящую жену и долго смотрел на красный комочек в белопенных кружевах люльки. Дочь. Его дочь. Граф щедро одарил доктора и всех-всех-всех причастных, распорядился закатить пир для прислуги и побежал хвастаться друзьям. Только выбежав на улицу и кликнув кучера, он понял, что на часах едва пробило пять утра.

Дочку назвали Инессой – пусть романтичное нерусское имя предопределит красивую судьбу. Малышка, хоть и появилась на свет раньше срока, росла здоровенькой, смешливой и до умопомрачения похожей на отца. Между супругами царила любовь, в доме множились сервизы и гарнитуры, предприятие процветало, капитал рос, и во всех везения х граф винил свой талисман, своего льва, палочку-выручалочку, заботливого опекуна и заступника.

Анастасия Яковлевна относилась к мужней придури со снисходительным пониманием. Раз нужно, то пусть так и будет, ей не жалко. Она бережно укладывала талисман рядом со своими драгоценностями: жемчужным ожерельем, такими же подвесками, браслетом-змейкой с зеленым глазком, старинной изумрудной брошью страшной, непомерной цены, сапфировым гарнитуром, еще одним браслетом без камней, зато ажурной прихотливой работы. Жемчуг хранился отдельно в замшевом мешочке, чтобы не поцарапались волшебные перламутровые зерна, изумрудная брошь – та вообще в отдельной сафьяновой коробочке. Начищенные и отполированные браслеты хозяйка заворачивала в мягкую фланель, а костяной лев валялся в шкатулке каслинского литья просто так, без запасной чешуи. Рядом с ним еще блестели сапфировые недоразумения, но они тоненькие, камешки малюсенькие, такими особо не похвастать на приемах: кольцо, подвеска и серьги-жирандоли. Ажурная сердцевина скалилась шипами во все стороны, один камешек покрупнее по центру и три по краям, три висюльки под стать основанию, шипастые, с хищными пастями несимметричных дырок, в каждую вставлено по камню, но не в середину, как положено, с любовью, а сикось-накось, с издевательской небрежностью. Еще три малюсеньких сапфирчика на сочленениях подвесок с основанием и три на той части, что вдевалась в ухо. Но неумехой ювелир не был, потому что две полные диссонанса жирандолины удивительным образом зеркалили друг друга. То есть мастер умел, если хотел. В общей сложности тринадцать камней на каждой – несчастливое число. Если перевернуть серьгу, она напоминала желто-синего льва со вздыбленной гривой и разинутой пастью, откуда торчали хищные клыки. Графиня не любила их надевать и не распространялась, откуда к ней забрели оскалившиеся сережки. Она редко выгуливала их в свет: то ли считала, что к рыжим кудряшкам и теплым карим глазам не шел синий цвет, то ли и вправду избегала носить украшение по скрытым, не совсем добродетельным мотивам.

Надо отдать должное, Иннокентий Карпович вспоминал про свою реликвию не только в часы бедствий, но и в обычные погожие будни. По воскресеньям, бездельничая, он требовал у дражайшей половинки открыть сокровищницу и продемонстрировать костяной талисман, брал его в руки, любовно гладил и даже разговаривал. Наверное, и в самом деле чувствовал тайную связь. Когда Инеска стала подрастать, он брал дочурку на руки и показывал нехитрое изделие языческих, скорее всего степных мастеров:

– Смотри, ma chère[15], вот он, оберег нашего рода. Запомни его, не теряй и никому не отдавай.

Малышка не понимала, о чем речь, но деловито хваталась пухлыми пальчиками и норовила попробовать талисман на зуб. Отец смеялся и целовал теплые, пахнущие молоком щечки.

В их доме на Мойке становилось все больше вещей и все меньше места. Супруги любили красивые диковины: громоздкие антикварные буфеты, заморские вазы, редкие музыкальные инструменты, пусть и поломанные, зато с клеймом известной мастерской. Им слышались голоса ушедших эпох, что рассказывали умопомрачительные истории. Так, в кабинете графа выстроились целых три секретера и два письменных стола викторианской эпохи. Почему два? Ну не разлучать же пару. Анастасия Яковлевна уже не раз зарекалась проходить мимо лавок с закрытыми глазами, но почему-то облюбованных оттоманок, кресел-качалок и жардиньерок в доме все равно прибывало.

Перед империалистической войной табачное производство настолько расширилось, что превратилось в трест из четырнадцати отдельных фабрик, в империи о нем говорили с уважением. Пай, унаследованный тестем, превратился в весомый каравай. Каждый, кто торговал нынче в Пассаже на птичьих правах, грезил подобным успехом. Война больно ударила по фантазиям, по цифрам, заграбастала рабочие руки, транспорт, заковала банковские счета. Иннокентий Карпович стал чаще вытаскивать костяного льва, смотрел задумчиво, молчал.

– Innocent, не кручинься, голубчик, – уговаривала Анастасия Яковлевна, – в мире всегда кто-то воюет. Человечество настолько глупенькое, что до сих пор не может уразуметь простых истин: от войны происходит только разорение в душах и кошельках. А кто сегодня победитель, тот завтра повержен. Вот и все.

– Anastasie, я не против войны, меня угнетает, что Россия не в авантажном положении. Не так надобно входить в войну.

– А хочешь кофейку? Попьем на балкончике вдвоем. – Она вскочила, чтобы отдать прислуге распоряжение.

– Нет, голубушка, не кофейку, а настоечки, что-то горло прихватило. – Он пожаловался просто так, не потому что действительно беспокоило горло, а чтобы она пожалела. И она это поняла. И сразу стало хорошо, и вовсе не следовало разговаривать про немирное.

С началом войны приумножились странности Иннокентия Карповича: теперь он стал обозначать одежду как фартовую и не очень. В числе первых числился лимонный жилет и полосатые панталоны, а в числе вторых – коричневый редингот. Выходило так, что жилет приносил удачу, дни становились продуктивными, успехи исчислялись десятками, а редингот всегда тащил за собой скуку и разочарование. Поэтому лимонный шелк затерся едва не до дыр, а коричневое сукно висело в гардеробе как будто вчера из магазина.

После Февральской революции в 1917-м жить стало опаснее, но интереснее. Иннокентий Карпович ходил на какие-то собрания, за кого-то голосовал, даже писал длинные петиции от лица петроградских предпринимателей. Быстро воспламенявшаяся натура не упускала случая впрыснуть в кровь авантюрных специй, но рассудок уже понимал, что ничего хорошего ждать не приходилось. Тем, кто процветал при старом режиме, Временное правительство не приготовило сдобных плюшек. Дальше – только хуже.

Инессе исполнилось десять лет, почти барышня. Веселые детские кудряшки уже не обрамляли головку ангельским нимбом, а стелились по худеньким плечикам благочинными локонами в узде шелковых лент. Высокие аристократичные скулы подчеркивали отцовский профиль, в котором от далекой грузинской родни сохранился тонкий нос с горбинкой. Материны приветливые глаза на матовом лице без веснушек смотрели холоднее и как будто свысока. Рыженькая Анастасия Яковлевна согревала взглядом, а темноволосая Инесса только оценивала. Иннокентий Карпович неприкрыто любовался дочкой и шептал благоверной:

– Inesse – красавица у нас. Где зятя подбирать станем?

– Красота – это последнее, что помогает барышне в выборе достойного мужа, – отмахивалась Анастасия Яковлевна. – Лучше бы гувернантку хорошую найти.

– А что?.. – Он вопросительно смотрел на ее животик и нежно брал за руку, готовый тут же поднести к губам, зацеловать, утешить.

Супруга опускала глаза. Шевелевы хотели еще одного ребенка. Лучше бы мальчика. Но со второй беременностью не задавалось, как до этого с первой. И лев не помогал.

В начале октября 1917-го скончалась старая нянька Инессы Иннокентьевны. Дружная прислуга особняка на Мойке всем скопом отправилась на отпевание, а потом на поминки. Графская семья не побрезговала и пошла вместе со слугами. Такой поступок, во-первых, соответствовал духу тревожного времени, во-вторых, юная мадемуазель ее беззаветно любила. Граф оплатил все расходы по достойному прейскуранту, графиня надела траур. После отпевания залитая слезами барышня потребовала, чтобы семейство посетило и кладбище, а затем присутствовало на поминальном обеде.

– Для девочки это страшная травма, первая потеря по-настоящему близкого человека. Надо уважать. – Анастасия Яковлевна поплотнее прикрыла лицо вуалью и сунула распорядителю похорон еще одну ассигнацию.

– Да-да, замечательная женщина нам попалась, царствие ей небесное, – поддержал супругу граф.

После поминок они долго гуляли втроем по набережной, вспоминали покойную Евдокию, смеялись ее простецким, но смешным шуткам и своим воспоминаниям. Как будто нянечка шла четвертой среди них, иногда несла на руках кружевной кулек, иногда – непослушный комок розового счастья, хвасталась, как будто купила на ярмарке диковинную куклу. Вот она прибежала с выпученными глазами по поводу первого зубика, вот привела Инессу на ее собственных пухленьких ножках – это первые шаги.

Гранит гулко разносил шаги, помпезные особняки спрятали в темноте резные карнизы и легкомысленные рюшечки, только атланты стояли верными сторожевыми и грозно надзирали за мостовой. Перед домом на Мойке кто-то разбил фонарь и отпирать дверь пришлось на ощупь. Никого из прислуги не осталось, все на поминках, когда вернутся – неизвестно. Пусть помянут покойницу добрым словом, она это заслужила, а Шевелевы и сами управятся. Щелкнул замок, Иннокентий Карпович пропустил вперед жену и дочь.

– Ой, что это валяется? – Инесса взвизгнула и отпрыгнула назад, едва не сбив мать с ног.

– Надеюсь, что не труп, – мрачно пошутил Иннокентий Карпович и зажег лампу.

В прихожей на полу вальяжно раскинулись соболиная шуба графа и пышное боа из черно-бурой лисицы.

– Так-с… – Досада мигом вытеснила умиротворение от прогулки.

– Инесса, никуда не ходи! – Мать остановила порывавшуюся куда-то бежать дочку.

Глава семейства в три прыжка достиг лестницы и зажег там светильники, потом по всей гостиной и столовой. Слава богу, никого. Раскрытые серванты, выпотрошенное на ковер серебро: блюда и супницы, которые трудно унести. Рюмок и приборов не нашлось. Анастасия Яковлевна взяла за руку дочь, глазами велела мужу следовать впереди, такой процессией они поднялись на второй этаж. В опочивальнях тоже поохотились. Воры сдирали с вешалок платья и манто, наверное, хотели прихватить с собой, но в последний момент передумали, не влез объемный графский достаток в заплечные мешки. Унесли только самое ценное: пачку облигаций из бюро, немного наличных денег, серебро, две шубы и шкатулку с драгоценностями.

– Жемчуг жалко, – холодным тоном произнесла графиня.

– Сколько раз говорили мне, чтобы дома надежный схрон оборудовать. – Иннокентий Карпович чертыхнулся.

– Матушкино кольцо хотела сегодня надеть, но постеснялась: зачем перед слугами красоваться? – Анастасия Яковлевна начала механически подбирать с пола разбросанные шляпные коробки. – Это не просто изумруды, это память.

И тут будуар наполнился отчаянным воплем:

– Мой лев!!!

Глава 6

Петроград к лету 1918 года напоминал попавший в шторм корабль: некогда величественный, но изрядно потрепанный, еще на плаву, но с критичными пробоинами. Матросы желали продолжать плавание, а пассажиры отчаянно стремились высадиться на чужом берегу.

– Господа, никакого электричества, только свечи. – Аркадий Михалыч распахнул парадные двустворчатые двери жестом заядлого фокусника. Он лукавил: электричества давно уже не подавали.

– Да вы чародей, Гарри, – низким томным голосом проворковала Фанни.

В гостиную чинно вступили четыре пары: мужчины во фраках и парадных мундирах (два на два), дамы в вечерних платьях.

– Не так мы планировали объявлять помолвку. – Дородная Надежда Ильинична поджала губы и присела на боковой стул, как бы выражая свое несогласие с подобным протоколом.

– Дорогая Надин, сейчас не до званых пиров. Хорошо, что удалось… – Ее лысоватый тщедушный супруг Леонид Евстигнеич обвел рукой застывшие в предупредительном ожидании фужеры, торжественный фарфор и крахмальные салфетки.

Середина гостиной блестела натертым паркетом, ему подпевали бронзовые ручки старинных буфетов, но углы предательски выдавали секреты: за порядком уже давно не следили. Шелковые портьеры кое-где оторвались от карнизов, висели любопытно раскрытыми ртами, на диванную обивку прилепилось несколько темных пятен, со стены исчезло старинное оружие, оставив только крючки, неумело задрапированные модными акварелями, которым здесь совсем не место.

– С эмми, Лола, примите мои искренние поздравления, – Аркадий Михалыч наполнил бокалы.

– И вы, дарлинг Гарри энд Фанни, даст бог, мы отпразднуем пышные свадьбы и забудем эти черные дни как страшный сон. – Спутница Арсения – маленькая верткая барышня в шоколадном атласе – прижала крохотные ручки к груди и взглянула на каждого по очереди, спрашивая, случится ли пожелание, не зря ли она так опрометчиво пообещала всем, не посоветовавшись с провидением.

Артиллерийский капитан в отставке Аркадий Корниевский и его брат скрипач Арсений занимали роскошную квартиру из семи комнат на Невском в доме Кушелёвой. Вернее, раньше она могла считаться роскошной, а в 1918-м без прислуги, с наглухо закрытым черным ходом, потухшей печкой и заросшей грязью кухней, походила на снулый скелет минувшего пиршества. Да и весь дом без швейцара в парадном, с обглоданными перилами и разбитым фонарем, с простынями и подштанниками на балконах больше напоминал отставного инвалида, чем подтянутого офицера. Гарри с трудом затащил новую соседку – жену какого-то рабочего, вроде теперь начальствующего, – и заставил уговорами и посулами навести какой-никакой порядок. Нехитрую закуску для праздничного банкета они раздобыли в обмен на шубу Аркадия, он резонно рассудил, что ходить в мехах придется еще нескоро. Со свечами повезло, отыскались забытые с бог весть какого Рождества, может, пять лет пролежали в коробке с елочными украшениями, а может, и все десять.

– Mes enfants![16] – Леонид Евстигнеич встал и поправил пенсне. – Нынче хочу пожелать вам скорейшего воссоединения. Да закончится этот бардак, и да обвенчаетесь вы, как велит закон и Господь Бог. Мы с Надин несказанно рады, что сестры выбрали себе в мужья братьев. Это сулит переплетение брачных уз с братскими.

По комнате поплыл мелодичный звон хрусталя.

– Я ma soeur[17] Лолу в обиду не дам. – Фанни шутливо пригрозила Арсению пальчиком с кроваво-красным рубином, одетым в массивный золотой наряд.

– My sweet[18], в такие времена лучше бы не блистать украшениями – довольно неземной красоты, – предостерег ее Гарри, но тут же наплевательски махнул рукой. – Я любому голову оторву, если только посмеет на вас посмотреть.

– Это ненадолго, только для суаре, – ответила за сестру Лола. – Мы на улицу выходим донельзя скромными и печальными mademoiselles[19]и даже по-французски стараемся не беседовать.

– Это правильно. – Сэмми подмигнул невесте. – Но что-то должно оставаться неизменным в этом неуверенном универсуме, поэтому позвольте вам сыграть.

Он убежал и через пару минут вернулся со скрипкой в руках:

– Божественный Паганини на скрипке божественного Страдивари в руках бездарного олуха. S'il vous plâit[20].

Зрители вежливо похлопали. Начальные аккорды совпали с первыми всполохами заката. Скрипка заплакала об умирающем дне, который никогда уже не повторится на этой земле, она то улетала ввысь печальными трелями, то клонилась книзу приглушенными рыданиями. Все забудется: и свечи, и улыбки, и розовеющее небо над городом, которого больше нет. Потом вдруг, опомнившись, струны восстали против подобной несправедливости и потребовали реванша, мелодия забурлила воинством, готовым сражаться с наступающими силами тьмы. Нет, все повторится еще раз, еще лучше, светлее, надежнее, раз и навсегда. Глаза Надежды Ильиничны наполнились слезами. Когда Сэмми опустил смычок и в унисон с ним острый подбородок, она попросила:

– Не оставляйте скрипку здесь, mon cher[21], привезите с собой.

– Непременно, мадам.

– Ах нет, maman, пусть Сэмми сам приезжает, бог с ней, со скрипкой, – непрактично всхлипнула Лола.

– И Сэмми, и скрипка, все вместе, – заверил всех Гарри и снова разлил шампанское по фужерам.

Братья еще в детстве шутили: мол, им бы жениться на сестрах и не расставаться вовек. С годами шутка обросла мясом: они и в самом деле присматривались, чтобы у избранницы имелась в наличии хорошенькая сестрица. С Фанни и Лолой повезло. Первым клад отыскал, конечно, Гарри, как и положено бравому офицеру Его Величества. Претендентка на его руку и сердце сверкала черными очами, обжигала обольстительными улыбками – настоящая Матильда из «Иоланты» Чайковского. Лола же была в дуэте заводилой, маленьким неприметным сверчком, который командовал великолепной сестрой. Так неброской Лоле без особых усилий удалось заарканить близорукого Арсения, собственно, Фанни и Гарри все сами сделали, ему просто осталось кивнуть и отнести выданное матушкой колечко.

Сэмми не смог признаться вслух, что по-настоящему любил только музыку. Ни Лола с ее умненькими высказываниями, ни те, другие, пышногрудые, голубоглазые, нежные или занозистые, острые на язычок или томно-молчаливые, не пленили его воображение так, как ноты. Он убегал с вечеринок, чтобы закрыться в кабинете и часами разучивать новые сонаты или рондо-каприччиозо. В театре он мысленно подбирал скрипичные композиции к эпичным сценам, в опере ревнивым ухом слушал, не забивал ли фагот струнные. Хитренькая Лола раскусила его лицемерие и тоже стала верной вассалкой скрипичного ключа.

Обручение проводили второпях, без гостей, без слез и шуршащих шелками подружек, потому что завтра семейство Леонида Евстигнеича отбывало в эмиграцию: уже и билеты на руках, и договоренность с красным воеводой.

– Поосторожнее, mes chères[22], поосторожнее! – Немногословный старый полковник в отставке – отец Гарри и Сэмми – посмотрел строго сначала на сыновей, потом на их невест. – Мы с Алекс еле-еле добрались из Москвы. А вы говорите, скрипку в неметчину привези. Может статься, пешком придется идти. – Он подергал жестким седым усом. Или не подергал, а это был нервный тик.

Его молчаливая супруга печально покивала головой. Сыновья надумали жениться не в самое подходящее время. Практичная полковница предпочла бы сначала эмигрировать, а потом уж женить Сэмми и Гарри, и лучше бы на местных, европейских барышнях. Так легче обжиться. Но нет, взбалмошный младшенький всегда придумывал что-нибудь заковыристое, как он сам любил выражаться, не искал легких путей. Авантюрист, весь в отца. И старший повторял за братом, как попугай, даром, что талантливый музыкант. Гарри – в мужа, вояка и баламут, а Сэмми в нее, такой же неприспособленный романтик. Надо его поскорее увозить.

Семья полковника Корниевского со взрослыми сыновьями не планировала задерживаться в красном Петрограде. Как только получат les permissions[23], сразу au revoir[24], невские берега. Они и лошадей загодя продать умудрились, даже заводик на родовой земле, вотчине, пусть и за бесценок, но все лучше, чем просто экспроприация. Леонид Евстигнеич и Надежда Ильинична не могли похвастать такими успехами.

– Пусть наши дети будут счастливы, дорогие сваты, – поднял бокал полковник.

И снова полилась радостная музыка фужеров, а вслед рассыпала быстрые трели волшебная скрипка.

Назавтра Финский вокзал больше напоминал походную похлебку: давка, матерщина, спящие на мешках и сидящие, обняв колени, шинели на голое тело, трещавшие в сутолоке дорожные платья, потерянные и украденные чемоданы, саквояжи, документы. Ворью в таком котле выходил отменный навар. Пышущая здоровой силой Фанни сумела пробиться к вагону, Гарри тащил за руку Лолу и ее мать, Сэмми и отец невест прикрывали тылы. Поезд долго стоял, несколько часов. Красные командиры что-то решали, кого-то ссаживали, а других, наоборот, подсаживали в набитые под горлышко вагоны. Леонид Евстигнеич просился на перрон покурить, его не пускали, шикали. Лола несколько раз порывалась потерять сознание, но поняв, что сейчас не до нее, находила силы смириться с суровой вокзальной эпопеей и, прилипнув к окошку, ждала. Женихи то прощались и лихо спрыгивали на землю, то, соскучившись, снова залезали, перебирались через чьи-то ноги, головы и надежды. Каждый раз казалось, что уже невозможно протиснуться внутрь, чтобы последний раз пожать нежную ручку и поклясться в вечной любви, но битва снова и снова заканчивалась победой, и еще одно рукопожатие обещало много-много счастья впереди.

Наконец поезд тронулся. Уставшие от долгого махания платочки обрели второе дыхание и замельтешили с судорожной частотой. Оборванцы в лаптях, отиравшиеся поодаль, по сигналу паровозного гудка тронулись с насиженных пятаков и начали подбираться к составу. Как только вагоны сдвинулись с места, лапотная братия побежала и отважными мартышками начала запрыгивать на подножки.

– Стой, куда?! – вопили вожатые, пытаясь стряхнуть прилипчивую перхоть со ступенек, но это мало кому удавалось.

– Что за бандиты? – наивно спросил брата Арсений.

– Шантрапа привокзальная, ж-ж-жулики, прощ-щ-щелыги. – Гарри, не сходя с места, ухватил горсть лохмотьев.

– Пусти, дяденька, а то порежу, – заверещала ветошь и вырвалась, оставив офицеру трофей в виде полы гнилой фуфайки и смрадного запаха.

Гарри понимал, что его маленький поступок никак не менял ситуацию: в состав уже просочилось ворье, теперь пойдет шаромыжничать по вагонам. Сэмми тоже попробовал схватить одного, получил меткий пинок в пах и согнулся пополам.

– Полиция! Грабят! Караул! – завопил сзади почтенный господин в золотом пенсне.

– Полиция!!! Милиция!!![25] – заголосила обмотанная платками, как будто на дворе зима, румяная широкоскулая баба.

Братья дружно потянулись ревизировать свои карманы. Поезд удалялся, а выход в город уже запрудила рьяная потасовка, набежавшие милиционеры кого-то лупцевали и получали сдачи. Драчливая воронка расширялась, в давке кто-то получил тумака, повернулся и, не глядя, впечатал кулак в лицо соседу. Тот передал обиду по цепочке, и так дальше. Накопленное недовольство находило выход в кулачном ремесле. Свара неотвратимо надвигалась на Корниевских. Теперь уже все мутузили друг друга. Чубатый студент заехал локтем в скулу удивленному Сэмми, специально ударил, уставясь ненавидящими серыми глазками в красивое вытянутое лицо. Это увидел Гарри, схватил драчуна и в два кулака опрокинул на землю.

– Ты что творишь, вашблагородье! – суровый окрик разносчика остался висеть в воздухе, потому что за студента вступилась его братия. Три или четыре синие куртки навалились с трех сторон, оттащили, принялись угощать тумаками.

– Назад, стрелять буду! – Аркадий не планировал стрелять, хоть и не расставался с трофейным маузером, однако революционное студенчество и милицейские чины этого не знали.

– А, благородь, мало попил крестьянской кровушки, аще хошь? – грозно рыкнул здоровенный разносчик.

– Держи его! Вот она, контрреволюция, товарищи! – студенты радостно загудели.

Арсений кому-то растолковывал, что те первые полезли в драку, но его, конечно, не слушали. Он хватал милицейских за рукава, за портупеи, но в результате только получил плашмя шашкой по лбу. Гарри скрутили, заломили руки за спину и увели в здание вокзала. Толпа еще пошумела и начала расходиться. Сегодня поездов больше не намечалось, значит, представления не будет.

Аркадий пропал, сгинул в брюхе новоиспеченного правопорядка. Сначала он сгоряча нагрубил милицейским, обозвал их недоумками, недоучками и недоделками, а потом еще выложил правду о своих политических пристрастиях. Вспылил. Не стоило так распинаться перед вчерашними извозчиками и дворниками. Его оприходовали в Кресты как контрреволюционный элемент. В душной камере он оказался только ночью, голодный и злой, но забыться сном не получилось: во-первых, не сыскалось свободных нар, во-вторых, сокамерники из числа уголовников, батьки, требовали у новеньких отчета. Гарри тоже хотелось выговориться, выплюнуть негодование вместе с матерщиной.

– А с чего ты взял, что они извозчики, вашблагородь? – пожилой усач внимательно выслушал, потер поясницу, покряхтел. – Они пролетарии, то бишь рабочие. А ты белый офицер. Раз офицерье проиграло против рабочей косточки, значица, это ты недоучка. Это ты воевать не умеешь.

– Я не умею? – обозлился артиллерист. – Да мой взвод на фронте самым метким числился. На нашей совести подбитые орудия, танки!

– Так то на фронте. А здесь революция… – К Аркадию подсел молодой блондин в форме морского офицера. – В том-то и глупость наша, что воевали против чужеземцев, пока у самих в тылу черт-те что творилось.

– Приказ был. – Аркадий пожал плечами и представился новому знакомому: – Капитан артиллерийского полка Корниевский.

– Свидерский, мичман. – Блондин кисло улыбнулся. – Приказ… Приказы тоже люди отдают.

– Я тоже воевал, хоть и не офицер, – воодушевился усач. – Вот скажите, господа, зачем мы кровушку проливали?

– Зачем? Таков наш долг. – Свидерский явно не желал вести бесед с простолюдинами.

– А для чего армия, любезный, если не сражаться? – Гарри не приветствовал классовой розни, он и на фронте пил и ел с солдатами из одного котла, и песни их пел, и целовался, не брезговал. – Не зря ли нам хлеб казенный есть?

– Да был бы хлеб, – отмахнулся усач. – Не случись войны, не было бы и энтой революции, продавал бы я свои колбасы и в ус не дул. А теперь как?

– А теперь тебя шлепнут, и дело с концом, – тоненько заржал прыщавый юнец с верхнего яруса, но его быстро одернули.

– Война, любезный, – это политика. Кабы государь император знал, чем дело закончится, наверняка не полез бы в эту туманную авантюру. – Свидерский решил сменить гнев на милость и порассуждать с низшим классом о высоких материях.

– Российская империя не могла стоять в сторонке, пока другие державы делят пирог, – разъяснил Аркадий, – если отойти от стола, то тебя посчитают слабым и завтра уже твой кусок заберут.

– А, энто как на сельской гулянке: кто пужлив, того и бьют, – усач оказался догадливым.

– Так или примерно так. Война – это деньги. Кто победил, тот и богат. Поэтому и армии нужны.

Камера жужжала жалобами на власть. Гарри слушал, как лавочники делились убытками, смаковали их, обсасывали с разных сторон, как леденцы, и думал о прогулках по приморской набережной, об утином паштете и французском вине. Он не боялся смерти, война отучила. Самое печальное, что рара и Сэмми ни за что не уедут без него, будут ждать, просить, подавать челобитные, искать знакомств. А им надо ехать, поскорее оставить в прошлом этот кошмар. Он представлял maman перед деревянной лоханью, штопаные подштанники и кукурузу на обед. Нет, так не пойдет. Он обязан что-то предпринять. Если убьют, то пусть поскорее, чтобы родные не ждали, не надеялись. С тем и лег спать, мечтая не о свободе, а о походной шинели, чтобы укрыться и не зябнуть всю ночь.

Назавтра никого не дергали на допрос. Заключенных вообще мало тревожили, наверное, у дознавателей хватало других неотложных дел. Зато в камеру прибыло пополнение.

– Кудыть вы их, господин начальничек? – завозмущался прыщавый с верхов.

– Не твово ума дело, цыц, – огрызнулся красноармеец, втолкнувший новичков в глухо лязгнувшую железную пасть, – и господ здеся нету, всех извели под корень. Здеся одни товарищи.

– Ох, пардоньте, товарищ начальник, обознался.

В числе пополнения оказался князь Гудиашвили, барон Риддер, двое длиннобородых молчунов-староверов и граф Шевелев Иннокентий Карпович.

– И где тут располагаться? – Князь брезгливо оглядывал камеру, где вместо положенных восьми уже сгрудились двадцать или двадцать пять арестантов. Он морщил крупный породистый нос от запаха параши и давно немытых тел, но деваться от него все равно некуда.

Усач выдвинул на пятачок три деревянных ящика:

– Присаживайтесь, вашблагородь, рассказывайте, какими судьбинушками.

Кто-то подвинулся, кто-то полез наверх, и новоприбывшие смогли рассесться.

– У вас не забалуешь, как я погляжу, – печально проконстатировал Шевелев.

– Увы и ах, – согласился Свидерский. – Помнится, на службе я больше всего боялся угодить в карцер. Это такой закуток в трюме, хуже колодца. Ну думал, на земле места вдоволь, там не бывает таких удушливых каморок, как на судне. Оказалось, нет, еще как бывают. Вот мы, господа, сидим в столице наипервейшей во всем мире империи, ее просторам нет равных. Ни Китай, ни Америка, ни Индия по площади не сравнятся с Россией. А места нам – гражданам – с гулькин нос. И это страна, которая мнит себя разносчиком свободы.

– Вы для их не граждане, а враги, – не согласился прыщавый, – а врагам места нет.

– А вы, значит, не враги, – усач обиделся.

– Мы – ты и я – не враги, мы оступившиеся, несознательные, а их благородия – форменные враги. – У прыщавого имелась своя собственная философия.

Его поддержали мичман и грузинский князь:

– М-да, м-да, все дело не в мировоззрении, а в титулах.

Общество помолчало, соглашаясь.

– А может, дело не в титулах, а в деньгах? – прямо спросил Аркадий. – Красной власти денег не хватает, их надо забрать у кого-то? А титулы вовсе ни при чем.

– Ну, господин капитан, здесь я готов с вами поспорить. – Шевелев встал, попытался пройти до окна, наступил на чью-то ногу, ойкнул и вернулся на свой ящик. – Мы были пайщиками табачного завода «Лаферм», завод, как вам известно, национализирован. Сначала нам обещали сохранить рабочие места, зарплату, квартиры. Я поверил, продолжал трудиться, отчет держал перед коммунистами, исправно ревизировал вверенное имущество. И что? Намедни ко мне в контору ввалилась свора, обозвала подлыми прозвищами и взашей вытолкала из конторы, приволокла в Кресты. Дескать, я укрываю народное имущество. Во-первых, касательно народного – это большой вопрос. Во-вторых, и хотел бы укрывать, да нечего. Сырья нет, мощности простаивают. Вот и ответ на вопрос: почему прибыли упали. Красным нужны деньги. А их надо заработать. Не могут заработать – значит, надо отнять, – он говорил рассудительно, без истерики, но глаза метались по темным углам, перескакивали с одного заросшего лица на другое, будто спрашивали, как им дальше быть.

– Так в чем поспорить-то? – уточнил Аркадий.

– Ах, поспорить… Не деньги им нужны, а классового недруга изжить, растоптать, лишить чести и достоинства.

– И как вы поступите, граф? Пожертвуете честью и достоинством? – Князь Гудиашвили смотрел оценивающе, как будто что-то взвешивал.

– Конечно, пожертвую. – Иннокентий Карпович скривился, как от зубной боли. – Графиня беременна, долго не могла зачать, а тут бог послал. Я не могу ее оставить. И дочке двенадцать лет. Им опека требуется.

– То есть вы подпишете все, что предложат, лишь бы отпустили? Пусть на ваше место другого посадят?

– Кого другого? Уже никого не осталось. – Граф развел руками. – Все умные давно гуляют по Европе. Я просто подпишу все бумаги, которые попросят, лишь бы вернуться к семье. Отрекусь от титула, от имени, от особняка. А драгоценности у нас до этого украли.

– Наверняка ваши богатенькие партнеры что-нибудь припрятали. Об этом тоже напишете? – Гарри метко определил слабое место в тактике Шевелева.

– А? О чем? Я ничего не знаю… Я могу говорить только за себя.

– Вот потому тебя сюды и закрыли, – развеселился усач, – чтобы память-то освежить. А имя твое им на хрен не нужно.

– Увы и ах, граф, коммунистам ни имя, ни достоинство дворянские не нужны, – Аркадий сатанински засмеялся и стал похож на Мефистофеля. – А денег у вас нет… И у меня нет.

– У меня жена беременная есть. А прислуги нет. И денег нет, тут вы правы. Мой долг – заботиться о семье.

– Успокойтесь, граф, вам не к лицу, – одернул его князь, – не все упирается в деньги. Есть еще гордость, честь и достоинство дворянина.

– Не согласен с вами, ваше сиятельство. – Свидерский подошел к ведру, брезгливо взял двумя пальцами оловянную кружку, зачерпнул воды, долго смотрел на нее, прежде чем решился попить. – Все и всегда упирается в деньги. Было бы у России больше денег на войну, мы бы не проиграли. А выйди мы победителями, то никакой революции не случилось бы. Деньги правят миром.

– «Сатана там правит бал, там правит бал», – приятным баритоном пропел Гарри.

– Не смейтесь, так и есть, – горячился мичман. – Размер контрибуции с лихвой покрыл бы расходы, казна бы пополнилась, народ насытился.

– Дорогой мой господин. – Шевелев забыл имена, хотя ему и представились при заселении. – Если бы все деньги, пущенные на эту распроклятую войну, государь император отдал в промышленность, то голодных в империи вообще не осталось бы. Знаете, сколько заводов можно построить? Сколько рабочих мест? Сколько полей возделать? Урожая собрать?

– И со всеми этими заводами и урожаями нас завоевала бы любая маленькая держава, – закончил за него Аркадий.

– А зачем ей нас воевать? Нельзя разве всем миром пустить деньги на… мирные дела?

– Нельзя, – коротко отрезал Свидерский, – так не бывает. Кто слаб, того едят.

– Кто богат, тот не слаб, – подал голос князь, – богатый слабым не бывает. Граф рассуждает как промышленник, а вы, господа, военные, у вас своя правда.

– И все равно все сводится к деньгам. – Молчавший до того усач азартно хлопнул в ладоши. – Ну-ка, спойте еще разок про сатану, вашблагородь, дюже понравилось, как поете.

– У меня семья музыкальная, брат без пяти минут профессор музыки. – Аркадий стеснительно потупился и запел. Гудиашвили со Свидерским подхватили куплеты из оперы Гуно.

В угожденье богу злата

Край на край встает войной;

И людская кровь рекой

По клинку течет булата!

Люди гибнут за металл,

Люди гибнут за металл![26]

День закончился умиротворенно. Каждый верил, что завтра его судьба решится благополучным избавлением из застенков, что комиссары во всем разберутся, отпустят по домам. Кому хочется заниматься рутиной, когда надо строить новую страну?

Назавтра в соседней камере заключенные на пали на конвоиров, двух покалечили, а одного убили. Начальник тюрьмы приказал вывести всех во двор. Неожиданное сентябрьское солнце на минутку выглянуло из-за туч, оптимистично подмигнуло, мол, и не такое видели. Ветерок принес запах Невы, пьяно ударивший в голову после вонючей каталажки. Перед строем всклокоченных, заспанных или равнодушных арестантов стояли, переминаясь, два красных командира в формах со споротыми погонами и еще двое в штатском с бумагами в руках. Военные придирчиво разглядывали контингент, особенно присматривались к мундирам.

Штатские ковырялись в бумагах, показывали какие-то листы военным. Четверть часа прошла в напряженном молчании, потом по рядам пошли смешки, бормотание и провокативные окрики. Тогда один из командиров постарше, со строгим лицом школьного учителя сделал шаг вперед:

– Граждане заключенные. Если среди вас есть кадровые офицеры и просто опытные бойцы, готовые перейти на сторону справедливой советской власти и сражаться на фронте в рядах Красной армии, прошу выйти и встать слева от меня. Товарищ Ровенев сверит вас по спискам. – Он показал рукой на молоденького гражданского в пиджаке и косоворотке.

Кто-то закашлял, несколько неуклюжих вопросов повисли в воздухе. Наконец первый доброволец, печатая шаг, прошел на указанное место.

– Фамилия? Воинский чин? – спросил Ровенев.

– Поручик Игнатьев, пехота.

Второй штатский подбежал к поручику, начал что-то выспрашивать и записывать.

– Рядовой ополченец Кузьма Колобродь. – Из шеренги вышел здоровенный мужик с окладистой русой бородой.

– Пойдем, Кузьма, за что тебя арестовали?

– За дебош, выпили чутка с братухами, не пондравился нам половой, поучили малость. – Колобродь повел могучими плечами, как будто стряхивал не понравившееся воспоминание.

– Сойдешь, Кузьма, винтовку держать умеешь?

– А як же? Немца знатно гонял по Угорщине. – Он встал рядом с Игнатьевым.

За ними потянулись третий, пятый. Вот уже десяток добровольцев стояли слева от командира. Довольный Ровенев разрумянился, бегал от одного к другому, ронял и подбирал листки, всем видом показывая свою значимость.

Аркадий дернул за рукав Свидерского:

– Ну и мы пойдем, а?

– Побойтесь бога, капитан.

– А что? Лишь бы вырваться отсюда, а там мне сам черт не брат.

– Нет, извольте, я обожду. Я присягал государю императору, а не красноштанным. Сложить голову за их правду категорически не намерен.

– Капитан артиллерии Аркадий Корниевский! – Гарри выступил вперед и щелкнул каблуками, как на параде.

– О, ваше благородие, милости просим. Надеемся, вас закрыли не за участие в заговоре?

– Никак нет. За драку-с. – Гарри пренебрежительно скривился.

Всего желающих проливать кровь за советскую власть набралось в тот день не меньше трех десятков. Все опытные, здоровые, отменное мясо для военного котла. Их увел счастливый Ровенев, похлопывая по крепким плечам и спинам. В приемной без пяти минут бойцам Красной армии вернули документы, ремни, часы и портсигары. Оружие пока попридержали. Рычащий грузовик повез пополнение сначала на Гороховую, в Наркомат, оттуда кого-то и в самом деле отправили на фронт, остальные остались гнить в подвалах. Но этого Гарри уже не знал. На крутом повороте с набережной он вырвал у конвоира винтовку, со всей силы стукнул того по голове прикладом и выстрелил в упор во второго, так и не успевшего понять, что происходило. Прыжок через высокий борт, болючее с хрустом приземление на пятки, колени, перекат боком – и вот уже спасительные кусты царапают щеки. Нет, он не знал Петрограда, но Санкт-Петербург – это его город, здесь каждый забор – приятель, парадное – попутчик, здесь его никто не догонит и не поймает.

Оставшиеся во дворе тюрьмы провожали будущих бойцов Красной армии со смешанными чувствами. Те, кто поумнее, понимали, что до фронта им предстоит еще пройти экзамен в Наркомате, поэтому не завидовали. А те, кто попроще, прикидывали, как бы увязаться в следующую партию, гадали, когда еще выпадет шанс.

– Равняйсь! На первый, второй, третий рассчитайсь! – рявкнул командир, который по-прежнему стоял перед рассыпавшимися, как просо в курятнике, арестантами.

Заключенные начали нехотя становиться плечом к плечу, азартно или пренебрежительно выплевывать:

– Первый.

– Второй.

– Третий.

– Первые номера, шаг вперед! – Командир не торопился, оглядывал каждого выступившего, иногда качал головой. Среди первых оказались и Шевелев, и Свидерский. – Вчера в стенах тюрьмы было совершено жестокое покушение на представителей советской власти, – продолжал командир, грозно сдвинув брови. – За это каждый третий заключенный будет немедленно расстрелян по законам военного времени. Личному составу привести приговор в исполнение. Остальных по камерам! – Он повернулся спиной и пошел внутрь здания, не оглядываясь, не обращая внимания на крики, брань и мольбы.

Последним, о чем подумал перед смертью Иннокентий Карпович, был его костяной лев, его утерянный талисман, оберег, реликвия и семейный артефакт.

Анастасия Яковлевна снова тяжело переносила беременность. Случившаяся год назад кража ее небольно стукнула, вскользь. В конце концов, всегда можно купить новые драгоценности, выбрать в европейских салонах, заказать у именитых ювелиров. Конечно, фамильной памяти не вернуть, зато можно подобрать украшения по душе, чтобы она их носила, а не просто держала в запертой шкатулке. Про костяного льва она и вовсе не думала, считала мужней прихотью, отголоском пережитого в детстве страха. События, последовавшие за кражей, – революцию, национализацию завода и Гражданскую войну – она, как взрослая образованная женщина, никак не связывала с незначительным происшествием в особняке на Мойке. Тем более размышлять о потусторонних материях катастрофически недоставало времени и сил: старая жизнь трещала по швам, простецкая задача накрыть стол становилась трудно осуществимой. Прислугу пришлось отпустить, разные милые безделушки продать. Многие из их круга двинулись на паломничество в приветливые европейские державы, и Шевелевы подумывали последовать их примеру. Но весной 1918-го графиня почувствовала, как грудь налилась тугой силой, ее внезапно затошнило за завтраком, и в череде тоскливых новостей мелькнул радостный разноцветный огонек: Анастасия Яковлевна беременна, у них будет-таки еще один долгожданный ребеночек. Теперь об отъезде не могло идти речи. Маленькая семья засуетилась в радостном ожидании. Иннокентий Карпович гарцевал вокруг жены на подкованных счастьем копытцах, Инесса летала вездесущим ангелочком, предупреждая каждое маменькино желание.

Летом в графский особняк подселили матросские семьи. Кудлатая собака Альфа была лучшей из новых соседей. Шевелевы перекочевали вниз, заняли кабинет и гостиную, а новые постояльцы шиковали в опочивальнях. Первым пострадал навощенный паркет, затем двери, которые не привыкли, чтобы ими так огульно хлопали, щелкали орехи, привязывали ручки к сервантам, чтобы нечаянно не зашел подвыпивший сосед и не улегся посреди супружеского ритуала. Новосельцы зачем-то прибивали гвозди на дубовые панели. Зачем? Ведь в доме в достатке имелось шкафов и гардеробных. Зачем вешать одежду на стены? Да и туалетов у них кот наплакал, неужели трудно их разместить в подобающем месте? На кухне сразу зачадило, завоняло прогорклым жиром и помоями. Почему не выливать сразу в канализацию? Зачем эти рыбачки копили мусор?

Шевелевы многое увидели впервые. Сначала пытались добрососедски советовать, но после матерных отповедей перестали, просто закрылись в выделенных им комнатах и притворились, что так жили всегда. Теперь рабочий кабинет превратился в супружескую спальню, викторианские столы и три старинных секретера уехали в мебельную лавку, а широкая кровать под нежно-лиловым покрывалом встала посреди книжных полок.

– Так еще удобнее, не надо за книжками далеко ходить, – шутила Анастасия Яковлевна.

Инеска обосновалась в будуаре, прямо на кушетке. Ничего, что тесно, зато рядом с родителями. В такие неспокойные времена каждую ночь хотелось слышать поблизости дыхание родного существа.

– Боже, как мы станем жить, когда родится крошка? – шептала графиня мужу. – Это же невообразимо!

– Ты только роди мне сына, остальное перемелется. Или дочку. Тоже хорошо. Душа моя, мы с годик промаемся здесь и уедем в Италию, надеюсь, с дорогами наладится к тому времени. – Иннокентий Карпович целовал рыжие завитушки, кисти, запястья, но смотрел при этом в окно или в пол, только не в лицо своей половинки.

И они ждали. Приходящая прислуга, которую удалось уговорить поработать частично за платья и еду, потому что деньгам никакой веры, нещадно ругалась с матросскими женами, выговаривала бабкам и гоняла шумливых невоспитанных детей. Граф по-прежнему ходил на службу. Ездить не мог: авто реквизировали вместе с лошадьми, лаковой двуколкой и большим крытым экипажем. Он-то часто вспоминал про свой утраченный талисман, но вслух не жаловался, берег беременную жену.

О расстреле отца первой узнала Инесса, подслушала на переменке шепот гимназической подружки – длинноносой Марго, – которая, в свою очередь, подслушала родительскую беседу за завтраком.

– Нет! – Она яростно растолкала кружок гладко зачесанных русых, каштановых и смоляных затылков. – Не-е-е-е-ет! – Инесса кричала прямо в конопатое лицо Маргариты, ставшее вмиг уродливым, с выпяченной лягушачьей губой, ненавистным. – Не-е-е-е-е-е-е-е-ет!!!

На ее крик сбежались педагоги и воспитатели.

– Нет, нет, конечно, – лепетала напуганная Марго, – нет, ты что подумала, глупенькая? – Она пробовала улыбаться лягушачьим ртом и гладила Инессу по рукаву, а у самой желтые глаза на конопатом лице предательски блестели, наливались безысходным состраданием.

Рыдающую Инессу отвели в директорскую, напоили чем-то пахучим, но бездейственным. Домой ее отпустили в сопровождении молодого словесника Ипполита Сергеича. По дороге тот читал стихи и всячески отвлекал, ученица невоспитанно молчала и порывалась побежать, а учитель удерживал, специально замедлял шаг.

Анастасия Яковлевна еще ничего не знала. Ипполит Сергеич потоптался в прихожей и ушел, скорбно комкая в руках шляпу. Инесса убежала к себе и заперлась. Нет, это неправда, Марго что-то напутала.

– Доченька, пойдем в Кресты, проведаем папу, узнаем что-нибудь, – позвала из-за двери мать.

– Голова страшно болит, maman, не могу, давайте останемся дома, попросим mon oncle[27] разузнать, – выдавила она через силу и поглубже засунула голову под подушку.

– Позволь войти? – Анастасия Яковлевна почуяла материнским сердцем что-то неладное.

– Ах нет, maman, позвольте попозже выйти к вам.

Через пару часов брат матери пришел из Крестов, на воротах вывесили списки расстрелянных накануне. К нему Инесса даже не вышла. Она по голосу, по приветствию поняла, что все сказанное Марго правда, и забилась в беззвучной истерике. Как теперь признаться матери, что целых два – даже три часа – знала? Знала и молчала, как хомяк. Лучше бы побежала, стала колотить кулаками в кованые ворота тюрьмы, кричать, требовать. Лучше что-то делать, чем скулить рядом с соплями овсяной каши. Родной дом показался ненавистным. Зачем она лежит на кушетке, где любил сидеть отец, поджав ногу, положив книжку на широкий подоконник, чтобы посветлее? Зачем в комнате пахнет его табаком, его духами, на кресле лежит его домашний халат, в который Инесса любила кутаться по вечерам? Зачем здесь столько уютных воспоминаний?

В прихожей топали. Гудели. Кажется, у маменьки приступ. Строгий голос доктора Михонина, практиковавшего по соседству, потребовал всех выйти. В будуар без стука вошел дядя – брат матери Аристарх Яковлевич, такой же рыжий и кудрявый, с такими же теплыми карими глазами.

– Ma chérie, ты уже знаешь, как я понял? – Он не дождался ответа, но ее худенькая спина, содрогавшаяся в рыданиях, сама сказала. – Ты должна стать опорой матери в эти горестные дни.

Я сегодня останусь здесь, а завтра вы переедете к grandmaman[28].

Мать не вставала, даже на похороны не смогла подняться. Доктор Михонин боялся выкидыша, вернее, вовсю готовился к нему, поэтому тоже не пошел на похороны. Горстка скорбящих забрала тело в простом деревянном гробу. Ни красивого отпевания, ни парадных заготовленных речей. Все наспех, без положенной чинности. В семейном склепе уже выкопали могилу, наскоро опустили гроб, зарыли и установили сверху простой, как попало сколоченный крест. Все. Счастливая страница жизни перелистнута.

Анастасия Яковлевна так и не простила ни брату, ни родителям, ни собственной дочери, что Иннокентия Карповича похоронили без нее. Она на удивление не выкинула, и через пару недель угроза миновала. Беременную графиню перестало рвать, она начала есть, вставать. Доктор Михонин удовлетворенно потер умелые сухие руки.

– Вы переезжаете, – сообщил в который раз Аристарх Яковлевич, – здесь нельзя оставаться. Inesse, собери все вещи, которые сможешь.

– И… папенькины? – Инесса спросила очень тихо, шепотом, но мать все равно услышала и зарыдала.

– Да, и вещи графа тоже. Возможно, их удастся продать. Главное – ценные книги, посуда, серебро, драгоценности.

– У нас же все ценности украли, но я соберу все-все, до ниточки. – Графская дочь опустила голову в знак готовности следовать инструкциям.

Она в первую очередь принялась укладывать простыни и скатерти. Когда ребеночек родится, ему понадобятся пеленки, а их взять неоткуда, пригодится постельное белье. Всю одежду Анастасии Яковлевны дочка уложила в бархатную портьеру, снятую со стены. Пусть неказисто, зато вместительно. Подумала и сдернула с карнизов оставшиеся занавески, тоже пригодятся. Одежду Иннокентия Карповича она бережно упаковала в сундук и чемоданы. Не продавать, а чтобы сохранить на память. В шкатулку сложила снятые с одежды (их потому и не украли, не нашли) дорогие запонки и галстучные булавки, на одной сверкал большой изумруд, на другой бриллианты. Вот с этим придется проститься, они верный кусок хлеба.

– Ты костяного льва возьми, – попросила мать, – отец верил в его силу.

Инесса зажала рот рукой, чтобы не закричать.

Медленно, с тяжелыми, тягучими словами прощания Шевелевы покидали свой дом. Нудный извозчик уже трижды подходил и просил прибавки, Аристарх Яковлевич покладисто кивал головой, но при этом скрипел зубами.

– Да вы не прощевайтесь как навсегда, барыня. – В прихожую спустилась со второго этажа подселенная Аграфена, жилистая баба с ранними морщинами на излишне вытянутом лице. – Мы никого не станем пущать сюды. Родите дитятю и вернетеся. Все в порядке сохраним, не переживайте.

Из-за ее спины выскользнул мальчонка лет пяти-шести, подбежал к Инессе и протянул деревянный кораблик:

– На, играй. Мне батя смастырил. Он плавать умеет.

Барышня взяла подарок негнущимися руками и поблагодарила кивком.

Графиню усадили внутрь экипажа, а Инесса с дядей залезли на верхний ярус.

– Ничего ценного не забыла? – в который раз спросил он.

– Нет, все здесь. – Она приоткрыла шкатулку. Блеснули бриллианты на булавках, в угол забилась одинокая сережка-жирандоль с сапфирами, пугая соседствующие запонки грозным оскалом и несимметричной виртуозной ковкой. Посередине выставила серебряное пузо одинокая рюмочка с графским вензелем – вычурная буква «ш», перечеркнутая летящей стрелой.

– А с двери-то вензель не срезали, – почему-то удивился Аристарх.

– Это еще впереди, – по-взрослому ответила Инесса.

Анастасия Яковлевна не смогла смириться с потерей. Она стала путаться в событиях, датах, настоящем и придуманном. Старая баронесса боялась оставлять ее надолго одну. В минуты просветления графиня разговаривала с нерожденным ребенком, называла его своим сыночком, своим Иннокентием, Кешенькой, просила появиться на свет похожим на отца, таким же добрым и веселым, любознательным и красивым. Все надеялись, что после родов к ней вернется рассудок: малое дитя, заботы, умиление. Но этого не случилось. За неделю до Рождества начались роды, в которых несчастная скончалась, отправилась к своему благоверному на небеса.

Инесса уже не могла страдать: во-первых, скорбь по отцу иссушила все нутро, выдоила чувства до донышка, во-вторых, у нее на руках остался маленький пищащий сверток, младшая сестренка Агнесса, ангелочек, о котором решительно некому было позаботиться, кроме старшей сестры.

Глава 7

В жандармской управе, разумеется, имелось досье на Ольгу Ростиславовну Белозерову. В нем поверх протоколов и собственноручных ее пояснений кто-то записал нервным фиолетовым почерком: «Сия мамзель обладает необузданным нравом и отменно отточенным языком, склонна метать колкости в представителей власти и всячески провоцировать. Рекомендовано оставаться настороже». Перо, видимо, на какое-то время зависло в нерешительности, потому что под строчками застыла чернильная изморозь – признак задумчивости. Наверняка писавший восстановил в памяти портрет стройной кареглазой красавицы, но не нашел подходящих для канцелярии фраз, чтобы обозначить витавшую вокруг нее неосязаемую угрозу. Сама провокаторша считала, что на допросах проявляла исключительную, несвойственную ей сдержанность. Разве песни и анекдоты относились к необузданности? А колкости… Чтобы тебя не кололи, не надо подставлять неприкрытый жирный бочок.

Ольгу вырастил отец – уездный лекарь. Мать покинула скучную провинцию с удалым кавалергардом, когда малышке не исполнилось и пяти, Оля плохо ее запомнила. Предположительно, неуемным характером она пошла в родительницу. Доктор Белозеров мало времени проводил дома, его ждали больные, поэтому дочь имела полное право экспериментировать на своей доброй нянюшке, которая позволяла малютке все-все-все, хоть на голове стоять. Отец заставал дочку либо спящей, либо мирно завтракавшей, поэтому не подозревал, какой ведьменыш подрастал в детской. В земской школе, конечно, Оленька с первого дня стала заводилой. Где только намечалось какое-нибудь хулиганство, она тут как тут: уже наматывала на указательный пальчик каштановый локон и весело щурила глаз, мол, сейчас как зададим жару. Так они с маленькими подельницами изрезали театральные костюмы перед выступлением. А что? Коли их не взяли на главные роли, так пусть спектаклю и вовсе не бывать. В другой раз выкрали классный журнал с плохими отметками, в третий – устроили голодовку, требуя другого учителя арифметики, молодого и симпатичного фон Клауса вместо хмурой, вечно недовольной мартышки Феклы Игнатьевны. Удивительным образом все это сходило с рук. Преподаватели жалели, говорили, мол, что с девочки взять, без матери растет. Кроме того, весь преподавательский состав гимназии был втайне влюблен в Ростислава Константиныча (за исключением математика фон Клауса) и сочувствовал его наказанию – получить чертенка в юбке вместо приличной благовоспитанной барышни.

После окончания гимназии Белозерова отправилась в Курск и поступила на курсы, но там проявить себя не успела, потому что влюбилась. Ее избранником стал не рядовой заика-мещанин, и не студент, слепнувший над учебниками, и не приказчик, скрупулезно считавший чужие копейки. Ее думами завладел настоящий высокородный дворянин князь Ивушкин, блестящий кавалер, отбывавший в Курске суровое наказание – ссылку в родовое имение на целых два года за подстрекательство то ли к бунту, то ли к заурядной пьянке.

Судьбоносное знакомство состоялось едва не в первые дни после переезда в губернский город. Тетка, у которой она поселилась, родная сестра отца, служила экономкой в княжеской усадьбе. Владения располагались недалеко, за монастырем, всего-то полчаса быстрым шагом, а если на молодых стройных ногах, то можно и быстрее. Приветливым сентябрьским утром, когда осень еще не намекала на скорую атаку, а в садах уже вовсю выставляли спелые бока соблазнительные яблоки и умопомрачительные груши, дотошной Ираиде Константиновне случилось оставить дома форменное платье. Оно стиралось и гладилось только самолично, не доверялось кривым рукам князевой прислуги. Увидев, что тетка убежала на службу без портпледа, племянница понеслась вслед. Догнать не получилось, зато удалось полюбоваться живой изгородью из клематисов и жимолости, что окружала настоящий маленький замок с четырьмя остроконечными башенками и корабликом-флюгером на коньке вместо державного флага. Тут все и случилось.

– Это откуда такая прелестница в наших заповедных чащах? – Зеленоглазый красавец в атласном домашнем халате распахнул высокую дверь, оглядел ее с ног до головы и почтительно поклонился. – Милости прошу.

– Это моя племянница, прошу любить и жаловать. Оленька, братца Ростислава дочка. – Ираида Константиновна выглянула из-за расшитого царь-птицами плеча и прожевала дежурные слова.

Ольга посмотрела на точеный профиль, на капризный абрис губ и покрепче сжала перила, чтобы не упасть, потому что мраморное крыльцо ощутимо зашаталось у нее под ногами.

Вечером она зачем-то зашла за теткой, но к дверному молотку не притронулась, просто постояла у цветущего забора, подышала дурманом, полюбовалась княжескими хоромами, кариатидами под шатром беседки, гордой осанкой колонн.

– Я как раз думал, где бы вас застать, под каким бы предлогом увязаться за вашей тетушкой. – Оказывается, молодой княжич уже держал ее под локоток и манил зелеными тягучими глазами в сторону, под раскидистые клены, подальше от безопасной жимолости и строгих взглядов экономки.

– Нет, мне пора… я не могу. – Она попробовала увернуться, но ноги не послушались, упрямо пошли рядом с кавалером, хоть Ираида Константиновна и выглядывала с крыльца, самим выражением худого блеклого лица обещая закатить грандиозный скандал и нажаловаться отцу.

– Вечерний променад исключительно пользителен для здоровья. – Ивушкин рассыпался соловьиными трелями. – Я же не тащу вас в кабак, боязливая вы душонка.

Вот этого говорить не следовало.

– Кто боязливая? Я? Да вы просто мало меня знаете! – Ольга звонко рассмеялась, показав все тридцать два чудесных зуба – Меня зовут не Ольга, а Хельга, моя прародительница рубилась мечом с древними викингами.

– Я, кстати, так и подумал. – Кирилл довел ее до угла, развернул, придерживая за кружевной локоток, и повел обратно, ни на минуту не теряя благочинного вида и оставаясь в виду крыльца, откуда поминутно выглядывала Ираида Константиновна. – Вы любите кататься верхом?

– Не очень. А у вас имеются пистолеты? Не угодно ли пострелять забавы ради?

– Боже сохрани, – опешил княжич, – не хватало мне еще перед очаровательной сударыней опростоволоситься. Нет уж, давайте выберем какое-нибудь мирное времяпрепровождение.

С оружием Белозерова не дружила, у нее решительно отсутствовали шансы покорить барчука меткостью, но ничего другого в голову не прибежало. Зато потом уже удачно подвернулась тема про огнестрельные ранения, про травмы и ампутации. Про эти неженские материи она много ужасного вычитала в отцовских энциклопедиях, поэтому смогла сразить наповал нового знакомого.

– В аша племянница – необыкновенная барышня, – признался княжич, прощаясь, когда Ираида Константиновна в сто третий раз строго покашляла. – Позвольте заглянуть на чашечку чая в свободный вечерок?

Отказать хозяйскому отпрыску экономка не могла. Конечно, Кирилл Ивушкин не планировал жениться, и, конечно, он об этом не сказал. Просто приходил на чай в скромную гостиную Ираиды Константиновны, сидел на потертых бархатных креслах, вертел в руках фарфоровую чашечку, слушал Штрауса и Шопена. Ольга превосходно пела на русском, итальянском и французском. Ее голос безоговорочно влюблял даже на нейтральных ариях про природу, а когда она пела про любовь, кожа ершилась мурашками, все прочие желания – есть, пить, дышать – забывались, хотелось только признаваться в любви со слезами на глазах, падать жертвой и погибать за любовь. И сама певица была этой великой любовью.

Кирилл не придавал большого значения, что они перешли на ты и стали вместе появляться в театрах, на вернисажах. Он едва помнил первый поцелуй в санях, под теплой полостью, когда в лицо летела морозная пыль, а в ушах гулко непрерывно стучала то ли кровь, то ли копыта. Он влюбился в сахарные уста, как до этого в огненные глаза, в сильный чистый голос, в непослушную, непохожую на прочих кислых скромниц Оленьку. Первая близость случилась в гостиничном номере на Святки. Пока публика гуляла в ресторане, Кирилл допьяна напился девичьей нежности, играл и не мог насытиться, все шептал и шептал важные слова.

Ольга ни капельки не задумывалась о своей девственности, о том, что хорошо бы после свадьбы. Сплетни ее вообще не волновали: сказала же, что не трусиха, надо доказывать слова делом. В первый же раз она улетела на небеса и долго не возвращалась оттуда. А говорили, что больно, что никаких восторгов целых полгода или даже год. Враки. Значит, это знак свыше, это ее судьба. Она бросила курсы, заказала алую суконную юбку и ходила по городу, задрав подбородок и поводя бедрами. Пусть все видят счастливую издалека. И она продолжала делить радости с распутным княжичем без оглядки на злые языки и родную тетку. Когда долее жить во грехе оказалось недопустимым и Ираида Константиновна указала племяннице на дверь, Кирилл снял ей квартирку, и страсть воспылала пуще прежнего. Забеременеть дочь уездного лекаря не боялась.

Через год Кирилл заскучал, еще через полгода закончился срок его наказания.

– Оленька, Хельга моя распрекрасная! – Он поцеловал шелковое плечико. – Хватит коптиться в этой провинции, поедем в столицу, в Петербург. Там ждут друзья, выставки, спектакли. Поедем, душенька?

Ольга расцвела. Она, в общем-то, не сомневалась, что рано или поздно от княжича последует предложение, но все равно стало радостно, что неопределенности пришел конец.

– Ты, ваше сиятельство, желаешь просить моей руки? – Она счастливо рассмеялась и поцеловала его прямо в кончик точеного носа.

– Любовь моя, звезда моя, радость моя! – Его поцелуи сами липли к тонкой шее, мраморным рукам, батистовому пеньюару. – Ты для меня единственная, желанная и богом данная. Никого больше мне не надо, но… Но жениться сейчас я не могу.

– К-как? – она растерялась.

– Семья не примет подобного мезальянса, ты должна понимать. Мы же старые русские дворяне, консервативные до плесени. Но расстаться с тобой, душа моя, смерти подобно. Я не вынесу разлуки! – Он пафосно закатил глаза. – Я хочу, чтобы ты поехала со мной и стала моей спутницей, моей Фортуной. Я бы снял квартиру в столице, мы бы по-прежнему проводили вместе все свободное время.

– А… жениться? На ком ты собираешься жениться, ваше сиятельство?

– Ни на ком! Клянусь, ни на ком! Просто будем любить друг друга, как сейчас, и все! Разве не в этом счастье?

– Счастье… Да, в этом счастье… Наверное… Но я не для счастья рождена! – Она фыркнула и скрылась в будуаре.

Кирилл попробовал последовать за ней, но дверь оказалась заперта. «Неровня», «мезальянс», «не доросла»… Такими терминами она прежде не оперировала. Любить, мечтать, жертвовать – вот из чего складывался доверчивый мир. Оказалось, пора меняться.

В тот же день она вернулась к тетке, упала той в ноги и вымолила прощение. Через месяц курсистка Белозерова восстановилась, начала снова посещать занятия и даже выбилась в отменные ученицы. Но ее лексикон обеднел: в нем не встречалось слово «любовь». И красную юбку она выкинула, а взамен ей сшила новую, желтую, цвета измены. Через полгода Ольга сдружилась с социалистами, начала ходить на собрания, слушать про равенство и свободу. Ее подругами стали эмансипированные девушки, они пели чудесными голосами и хотели работать наравне с мужчинами, вместе выступали против косного мужского сословия и людоедских законов, вместе ненавидели проклятое общество, где женщина – игрушка в ногах богатого и прислуга в руках бедного.

Социалисты вели себя хорошо: разговаривали осторожно, в глаза не заглядывали, в любви не признавались, в постель не тащили. Ей очень понравилось обращение «товарищ» – простое и равноправное, одно на всех, для брюк и юбок. Идеи у них цельные и красивые – равенство. Смелые женщины заслужили равные с сильным полом права – вот ее кредо.

Увлекающаяся натура ни в чем не знала удержу: как раньше она без оглядки принесла себя на алтарь любви коварному Ивушкину, так теперь бесстрашно разделила с социалистами их участь: преследования, аресты, тюрьму и ссылку. Ее острый язычок подбирал нужные слова, глаза зажигали сомневавшихся. Революции требовались смельчаки, а значит, ей именно в эту дверь. Так вышло, что среди новых товарищей попадались исключительно крепкие семьи, где и мужья, и жены горели одним и тем же бунтарством. Ольга сделала резонный вывод, что идеи объединяли крепче постели, что духовное родство важнее, нужнее. Когда в стране победят социалисты, все браки станут счастливыми.

В 1907-м жандармы внесли ее в картотеку. Она давно уже не жила с теткой, работала на фабрике и снимала комнату в одном общежитии по соседству с такими же работницами, предпочитавшими всем цветам косынок красные. В 1908-м ее осудили вместе с другими товарищами и отправили на двухлетнее поселение, в 1910-м она вернулась и принялась за старое. В 1912-м новый приговор выслал ее уже на четыре года, но на поезд, в котором перевозили арестантов, напали храбрецы из товарищей и всех вызволили.

После побега для Белозеровой сочинили новые документы и отправили в Москву работать в подпольной газете. Карьера пошла в гору. Сначала она только исправляла и набирала чужие материалы, потом осмелела и стала строчить собственные статейки, в основном для работниц и служанок. Писать, цеплять словом, дергать за незажившие струпья и штопать раненые души по живому, где сочились гной и кровь, – это ей удавалось.

Как-то само собой вышло, что один из соратников по партии – татарин Рамиль Фахрутдинов, сероглазый, высокий и хрупкий, как стеклянная ваза, – стал для нее товарищем по постели. Просто один рабочий вечер перерос в рабочую полночь, а потом совсем не нашлось сил брести по промозглым улицам, пришлось остаться у него в отлично протопленной избе с запахом поспевающей хлебной закваски и кислой капусты. Рамиль сначала хотел уступить собственную кровать и улечься на сундуке, но Ольга воспротивилась: равноправие – значит равноправие.

– Но мне невозможно лежать на перине, когда ты будешь в неудобстве, – не согласился Рамиль. – Это не мой постель, это партия купила на общие деньги – значит, для всех. Ложись кровать.

– Нет, это твой дом – значит, и постель твоя. У меня есть собственная. – Белозерову смешила его неуступчивость. Да и сам он – быстро зажигавшийся, неравнодушный к любой мелочи, умевший рьяно сопереживать, так, что уже все забыли, а Рамилька помнил, искал ходы-выходы.

– Или ты в моя постель, или я на улицу, – поставил он ультиматум.

– Тогда давай вместе ляжем. – Она нашла компромисс. – Мы худые, влезем.

– Ты?.. – Он поперхнулся.

– Ничего подобного! – Она резко отрезала и даже грозно сверкнула слипавшимися от усталости глазами. – Просто поспим немного и с утра пораньше закончим набор.

Они улеглись, потушили лампу: руки по швам, ноги крепко сжаты. Но сон куда-то ушел, как будто и не было его. Ольга вздохнула и тут же почувствовала на груди осторожные пальцы. Все куда-то провалилось. Слишком долго она не слышала мужского запаха в опасной близи, тело не вздрагивало от прикосновений мужской ладони, а бедро не замирало, наткнувшись на набухшее желание. Она хотела отстраниться, но вместо этого почему-то сладострастно застонала и подалась к нему. Рамиль испугался, отдернул руку. Грудь запрыгала под блузкой, сама потянулась за его ладонью, колени распахнулись, не в силах сжимать кипящее внутри.

Первый раз оказался волшебным. Долгое воздержание – лучший афродизиак.

– Это… это по-товарищески, – пропыхтела она и снова набросилась, оседлала сверху, понеслась в неведомые дали в поисках блаженства.

На следующий день она проснулась как никогда бодрой и переделала кучу всяких полезностей, в разы больше, чем удавалось до этого. Удовлетворенная и счастливая, Ольга снова осталась ночевать у Рамиля. Опять третьи петухи пропели им колыбельную, но глаз не удалось сомкнуть и после них. Через неделю они наняли извозчика и перевезли ее вещи. Так намного удобнее: не надо идти по морозу, тратить драгоценное время. Встала, умылась, оделась – и уже на службе. Никто из товарищей не выразил недовольства или порицания: свободные люди имели право на свободную любовь.

Первый год она прожила с ним как случайная знакомая, без объяснений, без клятв. На второй год они стали называться супругами. Таким и бывает настоящее непафосное чувство: без громких признаний, без бряцания колец. Ольга растворилась в муже, дышала в унисон, стремилась предугадывать желания. А он твердо постановил: сначала революция, а потом все остальное, личное. Когда началась империалистическая война, Рамиля призвали на фронт. Он посчитал это удачным стечением обстоятельств. Там, на передовой, когда у мужичья нет на горбу пахоты и молотьбы, с ними проще разговаривать, а шальные пули станут хорошим подпевком к революционной песне. В 1914-м они сотворили никах – мусульманский обряд бракосочетания. Ей требовался какой-никакой статус, чтобы получать информацию с фронта. Гнусавый мулла что-то бормотал под нос и задавал жениху каверзные вопросы. Невеста не запомнила мечеть изнутри: на нее набросили платок, который едва позволял дышать и совершенно ничего не давал разглядеть. Зато получила вполне съедобные документы: мещанка Ольга Фахрутдинова, из татар.

Пока фронты запекались в военной неудобице, подпольщики не спали, агитация стала еще яростнее, обвинения – непримиримее. Накануне Февральской революции Рамиля арестовали и отправили в Сибирь. Жена узнала об этом спустя несколько месяцев: разнузданный февраль выставил кучу заграждений. Летом она хотела поехать к мужу, но партия не отпустила: готовился новый переворот, на этот раз – решительный и навсегда, нужны светлые головы, острые перья и горящие глаза.

Осень 1917-го она плохо помнила: только непрекращающийся бег и крики. Сама не знала, за кого сегодня будет кричать, срывая глотку, кого проклинать, а кого восхвалять. Такая работа. Трудно понять в этом котле, кто достойный, а кто с краешка, главное, чтобы победили свои, большевики, а там уже нетрудно будет разобраться. Октябрьская революция опьянила долгожданным триумфом. Сбылось! Все, о чем она мечтала, стало явью. Теперь наконец-то вернется Рамиль, и они заживут, задышат. Ольга уже давно забыла, что от революции хотела одного: искоренить институт брака и добиться равноправия для женщин, чтобы всякие любопытные не заглядывали в душу и не спрашивали, замужем ли, кто муж, какого звания. Теперь ей требовался Рамиль, ее единственный, горячий, ненасытный. Уже тридцать лет, пора рожать. Но он почему-то медлил, не спешил расставаться с сибирскими морозами.

В 1918-м она не выдержала и сама собралась к мужу выяснить, что или кто его держал. В конце концов, они давали клятву перед лицом Аллаха, ее нарушать нельзя. Ей до зубовного скрежета хотелось почувствовать на теле крепкие мужские руки, запах табака, смешанный с потом, застонать, забиться в сладких конвульсиях. Без того охрипшие командиры накричались вдоволь, запугивая отлучением от красного знамени, если она не откажется от глупой затеи и не останется строить новую власть сейчас же, без промедления, без отлучек к непослушному супругу. Не помогло. Белозерова собирала худые чемоданы, укладывала на самое дно старую желтую юбку с обтрепавшимися краями. Если ее заслуги не идут в зачет, то пусть. Если не заработала кусочка личного счастья, то пусть отлучают, расстреливают. Ей сейчас нужен Рамиль.

Избавление пришло само, в сереньком конверте с курским штемпелем. Тетка писала, что скончался отец. Теперь уже командиры примолкли, отпустили, хотя и подозревали, что Фахрутдинова из Курска поедет не в Москву, а в Сибирь.

Ростислава Константиныча похоронили, не дождавшись единственной дочери. Времена смутные, почта ходила буераками, то ли ждать, то ли не стоило – неизвестно. Ольга поплакала в опустевшей квартире, куда уже заносили пожитки нового доктора – молодого, толстого, спесивого. Она долго стояла над могилкой, рассказывала трудную повесть своей жизни, просила прощения, что не приезжала, не заботилась. Все казалось, что отец молодой, сильный, что еще много лет впереди, успеется. А оказалось, только горка земли на кладбище и больше никаких разговоров. Из уездного городка она вернулась в Курск. Предстояло выпросить прощения у тетки и ехать дальше, в Сибирь, конечно же, в Сибирь.

Ираида Константиновна сдала, почти ослепла, но все равно не доверяла дом дочерям и снохам: убирала, чистила и утюжила с утра до вечера. В соседней комнате расторопная невестка переутюживала за капризной матушкой.

– Что же ты, Оля, замуж вышла за бусурманина, благословения не попросивши, а теперь приехала, как на крестины? – тетка скрипела и бухтела, но не сдавалась.

– Я не на крестины, а на похороны, – тихо промолвила племянница.

– Отца в могилу свела твоя непокладистость. Он переживал за тебя, вот и помер до сроку. Да еще и эта революция.

– Революцию не трогайте, теть Ира, вам до нее еще дорасти надо.

– Дорасти, говоришь? А ты, погляжу, уже доросла! – Тетка то ли закашлялась, то ли закаркала, смеясь.

– Не уверена, что доросла, но я за нее уже пострадала… и продолжаю страдать… Но хотя бы не пресмыкаться всю жизнь в княжеском особняке прислугой.

– Прислугой, значит, быть не желаешь? Ну-ну… А большевикам ты не прислуживаешь ли часом? Не наняли они тебя в свое хозяйство?

– Нет! У нас равноправие. Каждый сможет стать, кем захочет.

– Эх, детонька, поживи с мое и увидишь, кто кем мог стать и кем станет. – Ираида Константиновна поджала губы и обиженно отвернулась к запорошенному снегом окну. – Вот ты, например, могла стать русской княгиней… а стала бусурманкой.

Ольга вспыхнула, резко повернулась на пятках, забыв, что на ногах мягонькие шерстяные носки, и чуть не потеряла равновесие. Это ее еще сильнее разозлило, как будто упасть здесь, перед теткиным недалеким носом и невидящими глазами равнялось падению по социальной лестнице.

– Я, пожалуй, в гостинице поживу. Прощайте. – Она вышла, хлопнув дверью, и тут же пожалела о своей резкости. Понятно же, тетка жила прошлым, для нее революция – опасность, разрушившая установленный порядок, изгнавшая Ивушкиных и распустившая сытую прислугу. Надо дать время, пусть остынет. Племянница еще придет, и не один раз, нельзя так расставаться с теткой – единственной родной душой на этом свете. Ольга попрощалась с родичами и вприпрыжку побежала вниз, но в ушах почему-то все равно звучало: «Ты могла стать русской княгиней…»

В гостинице не оказалось свободных номеров, пришлось покричать про старую революционную гвардию, чтобы ей выделили комнатку в мансарде, со скромным побитым молью покрывалом на кушетке и очаровательным полукруглым окном во двор. Перед глазами стелились белые спящие крыши, из нижних окон лился масляный свет. Как будто вокруг не бушевала война, не стреляли и не грабили. Как будто отец ее по-прежнему жил в уездном городишке и пользовал баб и дворян без разбору, не спрашивая наперед плату. Захотелось прогуляться по знакомым улочкам. Она закуталась в шаль поверх ненадежного пальто и нырнула в зябкие январские сумерки. Улицы, светившие в окно тихой романтикой, на самом деле оказались холодными и недружелюбными. Ольга проскользнула поземкой мимо Сергиево-Казанского собора, невнимательно полюбовалась его величественной грацией, доспехами бесчисленных колонн и арок, колокольнями, облаченными в искусные шлемы куполов. Сюда наведывался в 1902 году самодержец всероссийский Николай Второй. Она с отцом ходила на торжественную встречу императора и до сих пор помнила, как оживился папенька вместе со всей толпой, как высокий красивый царь махал жителям Курска рукой в перчатке, а маленькая Оля (ей в тот год исполнилось четырнадцать) мечтала, что станет фрейлиной Ее Величества и будет служить при дворе. Глупышка! Какие все девицы глупые, пока маленькие.

Белозерова-Фахрутдинова хотела изменить своим принципам и зайти внутрь храма, чтобы согреться, но, увидев солдат у входа, передумала. Большевикам не место в церкви, она лучше замерзнет насмерть, но не зайдет туда, где религией отравляют людской разум.

Вместо того чтобы повернуть назад, ноги понеслись в сторону Гостиного двора. Здесь когда-то проживали ее любимые кондитерские и галантерейные лавки, приветствовали ее, как хорошую знакомую, угощали, баловали кружевами и шелковыми чулками. Вот бы снова научиться радоваться таким незатейливым вещицам, как новая юбка или удачный корсет. Нет, молоденькие девицы все окончательные дурочки.

Терпеть дальше крепчавший к вечеру мороз не осталось сил. Ольга завернула в ближайшую лавку, кажется табачную. Как раз закончились папиросы. Не успела переступить порог, как ее окутал пышный аромат заморских сигар.

– Добрый вечер, сударыня! – За прилавком стоял кто-то знакомый: серые в крапинку глаза, рыжие усы, коричневый франтоватый жилет.

– Добрый… А я вас не сразу узнала, думала, упала, стукнулась головой, и вы мне привиделись… Или на самом деле привиделись?

– Нет, – Платон улыбнулся, – не привиделся. Я тоже сразу вас узнал. Вас… трудно забыть.

– Так почему же вы не пошли за мной, за нами тогда, в поезде. И – да! – как вас все-таки зовут? Почему вы снова здесь? Сколько лет прошло? Десять?

– Пять. С 1912 года прошло пять лет. Вот такая акробатика. Зовут меня все так же Платоном. – И он рассказал свою судьбу, что заняло всего-то четверть часа. – А когда вернулся в Курск, то снова устроился на службу в эту самую лавку. Спасибо Ивану Никитичу, снова принял приказчиком и ни слова о старых делах. А куда мне деваться? Я ничего больше не умею, только торговать… – Он вздохнул и шутовски развел руки: в одной портсигар с медным медальоном посередине, в другой – пакет первосортного табака. О том, что Антонина Ивановна вышла замуж, как больно ему каждый день видеть ее, выходящей из дома под ручку с Липатьевым, о ее потерянных извиняющихся взглядах в его сторону и излишней предупредительности счастливого соперника рассказывать не стал. Зачем ей про это? У нее только революция на уме, ей про любовь неинтересно. – А вы Ольга Ростиславовна, как я помню?

– Да. Ольга… Белозерова. Еще раз приятно познакомиться. – Она рассмеялась беззаботно и задиристо, как в юности, и вкратце рассказала о себе. Так они болтали, как старые приятели, хотя, в общем-то, их случайные встречи в тюрьме было трудно отнести к настоящему знакомству.

– Так вы по-прежнему не замужем? – удивился Платон. – Как так? Ведь всему Курску голову вскружили.

– Головы кружить и подштанники штопать – совсем разные задачи. – Она задорно подмигнула. – Я вышла замуж за революцию, и у нас пламенная любовь.

– А я как-то не понял еще. На фронте говорили… но бестолково. Кричат, а не объясняют. Где выгода нашему брату?

– Да вам, торгашам, лишь бы выгоду не упустить. – Каблучок зло и звонко стукнул по деревянной половице. – Нет вашей выгоды больше! Все, кончилась! Теперь будет выгода всему народу вместе, а не каждому буржую по отдельности.

– Я уже что-то слышал про это… Национализировали табачные фабрики, у нас купечество пока затаилось, ждет. Но с товаром перебои, доторговываем старье, и то по несусветным ценам. Как расторгуемся, прикроет Иван Никитич лавку. Куда мне тогда идти? Совет нужен.

– Куда? Совет? – Ольга растерялась. Что посоветовать этому простому и открытому приказчику, который не трус и не подлец, не буржуй и не кровопийца. Куда ему, в самом деле, пойти? – А давайте я на днях еще раз зайду к вам, и мы хорошенько поговорим. У меня все равно дела. – Она придумала взять паузу. Не хотелось швыряться в этот вечер и в этого человека заученными листовочными фразами. Это как будто предавать свои отроческие воспоминания, врать отцу или снова хамить тетке.

– Конечно, я всегда на месте, буду ждать. А вы где остановились? Может, проводить? Лавка скоро закрывается.

– Не стоит, мне приятно пройтись в обществе своих воспоминаний. – Красивое лицо осветила незнакомая улыбка, не дерзкая и не задорная, а мудрая и немножко грустная.

Платон остался ждать. Он действительно искал ответов, но визитерша – полумифическая всадница в желтом, вынырнувшая из архивов, – затмевала актуальность всей этой политической тряхомудии. Назавтра никто не пришел. Приказчик загрустил. Послезавтра тоже минуло без заразительного смеха и необыкновенных огненных глаз. Тогда Платон решил сам ее навестить. Она сказала, что остановилась в гостинице, а их в городе не так много, найдет. В третьей по счету ему повезло, угодливый портье за пачку американских папирос раскрыл приватную информацию и даже провел по узенькой лестнице наверх, к дешевым номерам под крышей.

– Даме сегодня нездоровится-с, целый день не выходили-с из номера. Вчера ей доставили письмецо-с, и с тех пор никто не видел-с. Вы уж разузнайте-с, не случилось ли чего дурного-с. А то, знаете ли-с, нашей гостинице лихая слава-с без надобности. – Портье предупредительно подергал тонкими усиками и потрогал Платона за локоть, то ли наставляя, то ли заранее соболезнуя.

Три робких щелчка костяшками пальцев в дверь номера бухнули набатом в груди. Тишина. Сенцов еще раз постучал. Неужели беда?

– В ходите. – Голос отчетливо пригласил внутрь, но Платон почему-то испугался. Он помялся еще на пороге и осторожно, едва-едва, нажал на ручку. Заперто. Издевается, как обычно.

– Да входите же! – Белозерова стояла в проеме распахнутой двери. – Сильнее надо нажимать!

Она как будто не удивилась, не обрадовалась и не разгневалась. В маленькой комнате скопился жар или это у Платона кровь вскипела от встречи наедине, в замкнутом пространстве? Хозяйка стояла в одной рубахе, вместо юбки она повязала старую шаль, вылинявшая бахрома вилась вокруг ног, обманывая и дразня.

– Вы простите, что я без предупреждения, просто испугался, что с вами что-то стряслось. – Платон так и стоял перед дверью, не решаясь пройти.

– Давай не вы, а ты, а то как-то старорежимно выходит. – Ольга уперла ему в грудь острый палец, пронзила ногтем плотный жар, а заодно и сюртук, жилет, рубаху, теперь жар вливался в незащищенную грудь. – Я не обижаюсь, это не по-товарищески. А что не пришла, это я должна у тебя прощения просить… – Она повернулась к нему спиной, уставилась в окно, худые плечи задрожали: – Меня муж бросил. Вчера письмо от него получила. Из Москвы за мной бежало оно, получается. Хорошо, что догнало.

– К-какой муж? К-как бросил? – Сенцов опешил, сделал шаг вперед.

– Ну такой вот муж, Рамиль Фахрутдинов, пролетарская косточка, настоящий пламенный революционер. У него другая есть. В Сибири. Прощения просит и чтобы больше не ждала.

– И к-как теперь вы, то есть к-как ты?

– Никак. Переживу. Главное – служить революции, а не… – Она грязно выругалась.

– Ну, вы… ты такая красавица, что за мужиками-то дело не станет, это такая акробатика, а муж твой маху дал, конечно.

– Маху дал? Ты так считаешь? – Она смотрела огромными глазищами, они звали, пьянили, гипнотизировали.

– Конечно. Вы… ты себе еще сотню таких найдешь, ты такая, ты сможешь. – Платон стащил с себя тулуп, дышать стало нечем.

Из кармана вывалилась коробочка дамских папирос, подарок. Тоненькие палочки обрадовались нежданной свободе и побежали по полу. Сенцов наклонился, собирая, Ольга присела рядом, ее локоны опалили его щеку, локоть протаранил сердце. Губы вмиг пересохли, голос пропал. Он выпрямился, она удивленно поднялась следом, под ногами белели дефицитные папироски, спаривались в щелях половиц.

– В вас… в тебе есть огонь, будь у меня такая женщина, я бы не стоял на перепутье, давно бы стал настоящим купцом первой гильдии. – Он понял, что сморозил глупость, и поправился: – Или… революционэром.

И тут Ольга засмеялась. Этого он стерпеть уже не мог: зажмурился и подался к ней. Она захлопнула хохот, тяжело задышала, тоже подалась вперед и посмотрела ему прямо в приоткрытые губы. Руки Платона сами по себе, отдельно от воли, обняли гибкую горячую талию, он хотел их урезонить, но не получалось. Сапоги осторожно слезли с ног и встали на посту у двери, шевиотовый жилет полетел на пол, прикрыл папиросный грех. Она призывно подняла руку к узлу на шали, но не распускала его, томила. Платон несмело потянулся к ней губами, она не отодвинулась, ждала. Сладость ее губ перетекла в его чресла. Шаль наконец-то сдалась, присела на опустевший стул дружить с его штанами. Ольгина рубаха где-то потерялась, его – пошла ее искать. Несмелый поцелуй заставил ее вздрогнуть, второй – застонать.

– Ты… как Царевна Лебедь. – Он отстранился, любуясь.

– Давай уж скорей, не могу терпеть, – призналась она в ответ.

И он подал отменно подготовленное основное блюдо, горячее, крепкое и нежное, взрывающее нутро фейерверком восторгов. Она сразу улетела на свои собственные небеса, даже не стала дожидаться спутника. Наверху царила феерическая ночь, звезды спаривались в быстром и нежном вальсе, признавались друг другу в любви, чтобы засиять еще ярче над миром, чтобы оттеснить, затмить одинокую, никому не нужную луну. Попарив между вальсирующими светилами, Ольга начала медленно спускаться назад на нежном ласковом облачке, но Платон ее неожиданно подхватил и снова закинул на орбиту. Опять зазвучал сказочный вальс, опять закружились мерцающие точечки на темном бархате. Она снова попробовала спуститься, но это удалось не сразу. Еще долго плавала рыдавшая большевичка на пуховых волнах блаженной истомы, пока в конце концов не оказалась под счастливым грузом теплого, отзывчивого, пахнувшего дорогим табаком тела.

– Ты плачешь? Тебе плохо? – Это были первые слова Платона.

– Нет, мне безумно, несказанно хорошо. – Она расплакалась еще сильнее, слезы приносили облегчение, отпускали на волю предателя Рамиля, прощали ее саму за эту случайную измену и за то, что раньше не прыгнула в чьи-нибудь объятия. – Он такой большой. Я раньше и не знала, что такие бывают. – Гибкая и сильная фигурка рывком вылезла из облепивших ее объятий, перевернула партнера на спину и принялась бесцеремонно разглядывать восхитивший ее предмет. Платон стыдливо прикрылся.

– Перестань, это… это некрасиво.

– Мой отец доктор, в человеке нет ничего некрасивого, – парировала она и тут же поправилась: – То есть был доктором.

– А ведь я в вас… в тебя тогда почти влюбился. – Он нежно погладил острое своенравное плечико. – Жаль, что так долго пришлось ждать.

– Да, жаль, что я не изменила ему раньше. – Белозерова вытянула вверх стройную ножку, покрутила ей, проверяя, что арсенал прелестей не иссяк за годы пресного замужества. – Чего я ждала, дура?

– К ак чего? Меня ты ждала, меня, голубушка. – Ее разговорчивый рот накрыло жарким поцелуем, чтобы он не брякнул еще чего-нибудь пакостного.

Успех, конечно, требовал закрепления. Второй раз получился обстоятельнее и ярче, еще быстрее кружились звезды на праздничном небосклоне, еще глубже погружался могучий великан, заставляя петь каждую клеточку голодного тела счастливыми голосами. Сенцов ушел далеко за полночь, едва оторвался от усталой, но совершенно довольной большевички. Она потянулась за письмом предателя Рамиля, чтобы в который раз перечитать и поплакать, но передумала, брезгливо отдернула руку от мелко исписанного листа, опрокинулась навзничь и заснула глубоким спокойным сном, который не посещал ее подушку уже много лет.

А Платон совсем не хотел спать, он думал о случившемся и не знал, то ли радоваться, то ли печалиться. В его понимании теперь следовало жениться на Белозеровой. Что ж, неплохо, она всегда ему нравилась. Если бы не томная прелесть Тонечки, то давно стал бы верным Ольгиным рабом. Значит, суждено покинуть Курск, бросить все, уехать за ней, отстоять молебен под венцом, завести детей. Он вспомнил ее тугие груди, сбивчивое дыхание, и в паху снова заворочалось горячее. Вроде бы и делать в Курске больше нечего, купцов не сегодня, так завтра разгонят, занятия толкового нет, Антонина Ивановна замужем и смотреть на ее виноватое личико – только царапать по стеклу ржавым гвоздем. Но вешаться грузом на хрупкую Олину шею с тоненькой синей жилкой – тоже не лучшее решение. Кто он? Чем заработает целковый?

Ноги сами собой меряли бульвары и переулки, категорически отказывались идти домой, в одиночество. Вот в очередной раз промелькнул спящий Гостиный двор, вот темные окна Пискунова, где прямо сейчас Тоня спит в объятиях Липатьева, вот его родная лавка. Стоп! В окне кому-то подмигивал едва приметный светлячок. К чему это? Платон подошел к двери и решительно дернул. Заперто. Огонек за стеклом потух. Показалось? Он потоптался и решительно вытащил из кармана ключ. Надо проверить, чтобы спокойно спать. Без этого все равно не уснет, станет нагромождать одну несуразную думку на другую. Замок бесшумно провернул заботливо смазанный сердечник. Темнота впустила внутрь… Тихо, никого… Показалось… Три шага до прилавка и еще две секунды, чтобы зажечь знакомую лампу.

…Из-под прилавка на него уставилось дуло пистолета. На полу, притаившись, сидел знатный лисий малахай и злобно щерил желтые зубы. Касса оказалась вскрыта, свертки и книги валялись на полу.

– Ну все, – прошипел грабитель, – хана тебе. На хрена приперся, купчина?

– Я не купец, а приказчик, – зачем-то представился Платон, отстраненно заметив, что коричневый палец потянулся к курку.

Левая рука непроизвольно перебирала крупинки в раскрытом мешочке, пропускала сквозь пальцы. Это для простаков, подешевле, но хороший табачок, духовитый, его в последние месяцы только и спрашивали. Грабитель приподнялся, над прилавком показался острый нос с огромным фурункулом и неспокойные глаза.

– Уходи, – глухо приказал Платон, – оставь все и уходи, я приберу.

– Ты че, паря, сдурел? Это ты уходи! Не уходи, а беги что есть мочи. И молись, чтобы я промахнулся. – Он потряс дулом.

Минута, замедляясь, загустела. Левая рука набрала полную горсть табака и резко бросила в лицо бандиту, правая схватила лампу за оловянное основание и швырнула туда же. Тело сложилось вдвое и упало на пол. Выстрела не было. Платон быстро на четвереньках пополз в темноте за прилавок, по дороге прихватил нож, которым чистил полки от смолы. На фоне сизого окна ворочалась темная масса, слышалось матерное шипение. Три сажени закончились до обидного быстро. Думать оказалось некогда и не о чем. Не убить означало быть убитым или опозоренным. Он мог такое себе позволить в первый раз, но не во второй. Короткий рывок – и вот они уже лицом к лицу, только противник, загородив собой окно, приказчика не видел. Сенцов размахнулся и со всей силы всадил нож туда, где по его предположениям находилась шея. Лучше бы ему стать хирургом с такой виртуозной меткостью. Нож проткнул артерию, а пистолет все-таки выстрелил, но пуля ушла в потолок.

Скулить или рвать на себе волосы, как в прошлый раз, показалось досужим и не к случаю. Хватит. Пора пожить по-человечески. Ольга пригласила вечером навестить ее, и счастливые чресла не собирались отказываться от такого шикарного предложения. Платон нащупал в темноте свечу, зажег и прикрыл сверху колпаком. Совсем мало света, но хоть что-то. В кладовке валялась ветошь, она пошла на перевязку. Не для того, чтобы спасти, а чтобы крови поменьше натекло. Когда руки закончили обматывать заросшую щетиной шею татя, Платон понял, что тот уже не дышал. Ладно. В таком спектакле уже приходилось играть. Он бегло обшарил карманы, вытащил деньги (потом разберется, сколько пискуновских, а сколько чужих), документы, фляжку, коробочку с чем-то позвякивавшим, замшевый мешочек. Все это запихал себе за пазуху, чтобы не оставлять следов. Оттащил остывавшее тело ко входу и наскоро замыл кровь на полу: вернется и выскоблит основательно. Из кладовки вылезли санки, картонки. Уложить мертвяка на саночки – нелегкая работа: ноги не влезали, а следовало еще и поторопиться, пока не окоченели. Примотать их веревкой к рукам оказалось неплохой идеей. Так выходило получше, компактнее. Сверху лег ненужный мертвецу тулуп, закрепился крест-накрест бечевкой. Еще чуток фантазии, и самодельный катафалк задекорировался табачными коробами. Сенцов как будто смотрел со стороны, пока руки месили злое дело. Получилось гарно: ничего не вылезало, если зыркнуть вскользь, могло и сфартить. Он запер лавку и повез опасный груз в сторону реки. Город спал, предрассветный сон самый крепкий, сторожа в эти неспокойные времена предпочитали отсиживаться по проходным, а для милиционеров он заготовил историю, как нашел убитого в переулке, хотел спасти, да не получилось. Зачем упаковал? А кто сказал, что это он? Так и нашел вместе с санями и коробками. В общем, пригодились тюремные уроки.

Но постовых на перекрестках не оказалось, а большую часть пути Платон вез свою злополучность по закоулкам и подворотням. На берег он выбрался, когда восток начал опасно светлеть. Надо торопиться. Рыбаки всегда пробивали лунки в одном и том же месте. Прихваченный топорик помог справиться с намерзшим в отверстии ледком, расширил отверстие. Безымянный баклан отправился в последний путь под аккомпанемент розовеющей над ледовым покрывалом сказки, темная вода распахнула пасть и сомкнула, утаскивая добычу в глубины. Малахай и тулуп протиснулись следом, поплыли догонять непутевого хозяина.

Вернувшись в лавку, Сенцов до блеска отмыл пол, расставил по местам коробочки и шкатулки, посчитал деньги и бережно уложил на место причитавшуюся часть, чтобы ни копейки в плюс или в минус, ни мизерного подозрения. До открытия оставался еще час. Убийца вскипятил чай и вытащил на свет воровской навар: пузатую серебряную рюмку с вензелем – затейливой буквой «ш», перечеркнутой летящей стрелой, жемчужное ожерелье, такие же подвески, браслет-змейку с зеленым глазком, изумрудную брошь, сапфировое кольцо с одной серьгой, какую-то потемневшую костяшку. Он механически, не отдавая себе отчета, посчитал сапфирчики на сережке: тринадцать, чертова дюжина. Ажурная сердцевина скалилась шипами: камешек покрупнее в центре и три по краям, шипастые висюльки с хищными пастями несимметричных дырок, в каждой по камню сикось-накось, с издевательской небрежностью. Если перевернуть, серьга напоминала желто-синего льва со вздыбленной гривой и разинутыми жадными клыками.

Глава 8

Опара ставилась с вечера, пыхтела, теплела в деревянном чану с удочеренной жестяной крышкой, перед сном обматывалась с головой прожженной шалью впритык, как младенчик на морозе. И так на всю долгую ночь. Дорофея Саввишна несколько раз вставала, проверяла, как там дышалось в кислой кадке, не тесно ли, не выплеснулось ли ноздреватое тесто, отодвинув плюшевым плечиком тяжелую крышку. Но нет. Все хорошо. Умелые руки не подводили. С раннего утра, когда даже солнышко еще не принялось за труды, хозяйка заводила стряпню. Самое главное – шкварки, Платоша их сильно уважал. Соленое сало выплывало из погреба, острый нож безжалостно разделывался с податливым бело-розовым брусочком и шмякал на раскаленную сковороду. По избе плыл запах самого настоящего достатка. Тут и сынок просыпался, топал в сенях, гремел ковшами. А в горшке уже подходила барабуля, белые кругляки толкались боками, подпрыгивали от нетерпения.

– Платоша, сынок, слазай-ка в подпол за капусткой. И барканов[29] прихвати. – Дорофея Саввишна и сама могла бы, но она знала, что сыну в радость.

И вот уже мягкие, будто сшитые из доброй фланельки руки месят податливое тесто, внутрь набивается картошка со шкварками и лучком для сочности, и пирог отправляется в печку под торжественное «Пресвятая Госпоже наша Дево Богородице, и по отшествии твоем от земли людей православных не оставляющая…» В детстве Платон думал, что финальное «Помогай нам всегда» относилось непосредственно к пирогам, и спрашивал у матери, каким таким колдовским способом можно получить содействие в заготовке дров. Получал в ответ, конечно, подзатыльник и отповедь.

В сенях ухнула дверь, и Дорофея Саввишна быстрее запорхала над тестом: сейчас сын наколет дров, накормит скотину, обольется колодезной водой и вернется в горницу, разбрызгивая по сеням свежий запах огорода.

– Как спали, матушка? Никак кулебяку затеяли? – Он обязательно проходил к ней за печь и целовал в ситцевую косынку. Хороший сын, скромный и работящий.

– Сейчас молочка налью, пожуй пока с горбушкой да со шкварками. – Мать разрумянилась, помолодела.

Стряпать для сына, утюжить его рубахи – это и есть материнское счастье. Долго к нему шла, через его тюрьму и войну. Зато теперь оно вдвое слаще. Хороший человек Иван Никитич – снова взял Платошу на службу и оклад положил приличный. Жаль, что сынок жил не с ней, ютился где-то в комнатке при лавке, но это ничего, она привыкла. Зато в среду – в свой обязательный выходной – он всегда при матери: и поможет по хозяйству, и распорядится, и зятя приструнит, чтобы не обижал сестру. Теперь бы ему жениться. Уже тридцать шесть, не за горами угрюмые сорок. Кто в двадцать не здоров, в тридцать не умен, в сорок не богат, тому век таким не бывать, а у Платона ни жены, ни детишек. Вот – не дай Бог! – помрет она, и кто тогда накормит кулебякой, кто рубашки постирает, кто приголубит? Раньше мечталось, чтобы он женился на дочке Пискунова, видела, чуяла, что нежная Тонечка пробила рваную дыру в сыновнем сердце. Не получилось. Не из того теста состряпана оказалась несостоявшаяся сношенька, из песочного, нестойкого, а надо из дрожжевого, крепкого, что не ломалось от легкого тычка, чтобы снаружи терпеливая корочка, а внутри нежная чувственная сердцевина. Но отец ее все равно молодчина – взял к себе сыночку, не побоялся злых языков.

Пока в голове шелестели привычным листопадом думки, руки сами собой размяли две бесформенные лепехи, раскатали их в толстенькие сочни, насовали внутрь квашеной капусты, слепили краями. Вот и вторая утеха отправилась в печку. Осталось еще на две, про запас: разделит пополам, две половинки – одну с картохой, другую с капустой – отдаст с собой сыну, а две оставшихся отнесет дочери на соседнюю улицу, пусть внучки полакомятся. Хоть зять и злыдень, но родную кровушку как не побаловать? Времена спустились голодные, неспокойные. Раньше на зиму свинью забивали и лопали мясо от пуза, не берегли, а нынче только сальце досталось, все реквизировала новая ненасытная власть.

Зато теперь у сына какая-то зазноба появилась. Он, конечно, молчком переживал, но мать-то все видела, от ее внутреннего взора не укрывались ни огоньки в глазах, ни нечаянные улыбочки, ни влюбленная задумчивость, когда по щекам полз непрошеный румянец, а губы сами собой приоткрывались, как будто изнутри лезли слова да никак не могли слепиться. Наверное, скоро Платоша переедет в отчий дом насовсем, придется новую службу искать, зато просторно, и мать опять же поможет молодым по хозяйству, с детишками понянькается. Хоть бы бог дал покладистую невестку, без новомодных придурей. Ведь сыночек у нее и непьющий, и работящий, и умненький, и собой хорош.

Дорофея Саввишна сама выросла в купеческом доме и замуж вышла за своего, за добродушного ворчуна Николая, из небогатой, но прочной семьи зерноторговцев. Полтора десятка лет прожила за его вечно сутулившейся спиной и овдовела. Благоверный поехал на мельницу, а назад уже вернулся не на своих кривоватых ногах, а привезла его скрипучая телега. Поскользнулся и пропал, прибило жерновом – и сразу насмерть. Арине приданое выделило купеческое собрание, а Платошку взял к себе Пискунов сразу же после окончания реального училища. Лавку мужнюю она поменяла на просторный дом за Ямской слободой, копалась в огороде, рукодельничала да кашеварила. Жила экономно, но сытно.

До прошлого года – 1917-го – Дорофея на голову не жаловалась, не причисляла себя к дремучей поросли, но разобраться во всех этих мандатах, декретах, собраниях, съездах и созывах никакого котелка на плечах не хватит. Сначала в феврале бастовали, требовали Советов к власти, кричали на каждом углу: «Вся власть Советам!» Но уже летом оказалось, что это совсем не те Советы, которым надлежало доверять важное. Рабочие снова бастовали, на этот раз требовали повышения зарплаты. Потом опять кричали, что всю власть надо отдать Советам, теперь уже другим, без меньшевиков и эсеров. Восстание в Петербурге, который она никак не могла привыкнуть называть на нынешний манер, снова заседания и постановления, назначения, новые имена, старые нравы – все превратилось в опасную карусель. Про себя она называла эту суету бранным словом «баламутство» и радовалась, что Платоше не до революционных бирюлек. Вернулся с войны, вот и ладненько, пора заняться семейством.

– Матушка, у вас пирог-то не подгорает? – Сын озабоченно отодвинул заслонку и принюхивался.

– Сейчас, голубчик, никак зазевалась я, старая? – Дорофея Саввишна схватила лопату и вытащила из черневшего жаром зева золотистый каравай с ободком из косицы, как носили кокетливые девки в старину, короной вокруг головы на несколько раз. – Садись за стол, родненький, потчевать буду.

Платон дежурно хвалил материну стряпню, а сам думал, как бы убежать, не дожидаясь вечера. Сегодня Ольга пораньше освободится, хорошо бы погулять, полюбоваться цветущими берегами. Несколько месяцев он сторонился Тускари, все чудился труп – либо всплывший наверх, либо вмерзший в лед выпученными глазами. Потом привыклось, начал забывать. После ледохода он окончательно успокоился: теперь если и найдут покойника, то явно уже не здесь, унесло его течением в Сейм, а может, и дальше. Еще больше вероятности, что рыбы его склевали подчистую, так что нечего и думать.

После сытного обеда мать отправилась на свою половину прилечь, и сын остался один в большой светлой горнице с вышитыми салфетками на причаливших к бревенчатым стенам укладках[30], с черной громадой старинного буфета напротив входа и заплаканными потемневшими иконами. Он пошмыгал синими занавесками, и комната прикрыла веки. Из большого старинного сундука с одеялами появился походный рюкзак, оттуда – жестяная фляжка, перетянутая ремнем поперек пуза. Покорный пальцам ремешок подвинулся, и фляжка удивительным образом распалась на две половинки. Внутри нее прятался замшевый мешочек, рядом серебряная рюмка с вензелем – завитой буквой «ш», перерезанной летящей стрелой. Из мешочка неуверенно выглянуло жемчужное ожерелье, за ним подвески. Браслет-змейку он тревожить не стал, пусть до поры поспит в мешке. Платон повертел в пальцах старинную брошь, на первый взгляд страшно дорогую, и закинул к браслету: зеленое к зеленому. На ладонь выпало синенькое колечко и одна-единственная сережка. От нечего делать он снова пересчитал камушки. Так и есть – тринадцать, чертова дюжина: один покрупнее по центру и три по краям, три шипастые висюльки с хищными пастями, в каждой по камню. Еще три малюсеньких сапфирчика на сочленениях подвесок с основанием и три на той части, что вдевалась в ухо. Он спрятал назад все, кроме сережки; вынул из буфета толстую тетрадь и начал рисовать. Линия тянулась неверно, с изломами, потом запутывалась в узел – непросто разобраться в фантазиях неизвестного мастера. В прошлые выходные Сенцов занимался подвеской, до этого брошкой, в самый первый раз – браслетом-змейкой. Уже полтетрадки изрисовал, замучился, но набил руку. Теперь мог и по памяти. Вроде таким нехитрым способом он сам приобщался к непостижимо изящному, что-то прекрасное оставалось на бумаге, куда-то звало. Порисует часок – и как будто в купель окунулся. Вот камешек смотрит из глазницы, а реснички будто опущены, прикрывают его. А другой выпучился, тесно ему в золотом гнезде. Карандаш бродил по листу, замирал и снова пускался в путь. Озорной лучик, отодвинувший пальчиком синюю занавеску, беззаботно наигрывал на сапфирах праздничный менуэт, золотые стежки умело пришивали сказочное великолепие к этому неказистому миру… Эх, любоваться бы часами, рисовать, радуясь, что получается, а еще лучше – подарить бы Ольге, чтобы хвасталась, чтобы ее красота еще ярче засияла в драгоценном обрамлении.

Январский вечер, ставший и счастливым, и несчастливым одновременно, как оно чаще всего и случалось у человеков, одним махом сдернул с плеч невидимый плащ, в котором Сенцов провел всю жизнь, оберегаясь от ее суровой правды. И в тюрьме в него кутался, и в траншеях. Плащ этот любовно вышила Тоня и прежняя мечта о купеческом благоденствии. Не будет этого больше. Никогда. Не о том он думал, не туда смотрел. Ольга с горящими глазами, кровь и сажа на руках – вот это настоящая жизнь. Лавка Пискунова доживала последние дни. Курские табачные фабрики не давали объемов, а импорт попал под запрет. Иван Никитич перераспределял запасы, перевешивал чай и сладости, вздыхал о жирных предвоенных годках и строил планы, слишком расфуфыренные для этого времени и для этой земли.

Ольга упросила своих начальников оставить ее на время в родном Курске, теперь она восседала в большом пустом кабинете с круглым столом посередине, колдовала над агитацией. Этот стол вообще-то помнил свое истинное предназначение – для барских трапез, но за неимением их вполне приспособился для большевистских лозунгов и листовок. Белозерову из Москвы не хотели отпускать, но она уперлась, в очередной раз показала свой непокорный нрав и взяла верх. Теперь она снова жила с теткой, но та уже не обращала внимания на поздние визиты, на запах табака и грязных портянок. Пока большевистская племянница ютилась под крышей Ираиды Константиновны, семейство не тронут, из дома не выгонят и на крестьянские поля не отправят. Лучше терпеть.

Работы по строительству новой счастливой жизни оказалось горы, холмы да еще и пригорки. Времени на любовь категорически не оставалось, а Платону, как назло, хотелось романтических прогулок, посиделок под цветущими липами, стихов. Он привычно откладывал несбывшееся в обитую бархатом шкатулочку, чтобы не повредилось, чтобы вытащить попозже и посмаковать, а пока ограничивался плотскими утехами, чаще всего на том же многострадальном обеденном столе. Мечталось, что еще будет у них общая кровать, патефон с пластинками и кулебяки по праздникам. И он верил. Даже колечко выменял у шепелявого инвалида за фунт табаку – обручальное, тоненький ободок.

Если начистить, то засверкает надеждами, а если таскать за пазухой, то почернеет и скукожится.

Ольге он преподнес кольцо на Масленицу. По-весеннему бурогозило солнце, слепило, вышибало слезы. Обедневшие прилавки скудно угощали баранками и постными резиновыми оладьями – бледным подобием настоящих праздничных блинов. Народ привычно вывалил на ярмарку, но все больше смотрел, приценивался. Покупали редко и не за деньги, менялись. Вокруг самовара толпились солдаты в шинелях нараспашку. Платон с Ольгой подошли поближе и по ядреному запаху догадались, чем вызвано оживление. Закуски не наблюдалось.

– Ничего, будут и у нас копченые окорока. – Она надела желтую юбку, ту самую, чудом выжившую, со следами боевых ранений, искусно прикрытыми разноцветными заплатками.

– Олюшка, я по пирогам не соскучился, ты меня не утешай, родненькая. – Сенцов остановился и взял ее за рукав тулупа, повернул к себе лицом. – Чтобы у нас все было, надо сначала по-человечески обвенчаться. Перед богом и людьми. Стань моей законной женой. – В его руке появился тоненький ободок кольца, нацелился на ее варежку.

– Ой, – Ольга кокетливо вскинула глаза к безоблачному небу и зажмурилась от яркого света, – как… как неожиданно!

Он неуверенно потянул за варежку, но она сжала кулачок. Кольцо в нерешительности повисло между ними.

– А что такое не… небогатое?

Платон удивился. Ольга никогда не заглядывалась на красивости, не тянулась к роскошествам.

– Так это… начало. Потом, даст бог, я тебя в сапфиры наряжу и шелками занавешу.

– Тогда… не подождать ли? – Она засмеялась и решительно убрала руку в карман. – Что же нам размениваться? Как будут сапфиры, так приходи.

Он обиделся: непоследовательная, сумасбродная, непредсказуемая! Бунтарка, одним словом. Какая-то баба в цветастом платке сунула под нос валенки.

– Меняетесь? – Ее пронырливый желтый глаз разглядел колечко.

Мелюзга шныряла под прилавками, барышни похохатывали и, поскользнувшись, падали прямо в руки кавалерам. Сгорбленная старуха в черном рассыпала баул с ношеными калошами и ползала на коленках, собирая свое истоптанное сокровище.

– Так нет? – буркнул Платон, пробираясь вслед за Ольгой к чучелу, кое-как слепленному из ветоши и мочала. – Зачем тогда… вся эта акробатика?

– Акробатика исключительно полезна для здоровья и для духа. – Она повернулась, сверкнула зубами и нежно шлепнула шерстяным пальчиком по длинному носу: – Ищи сапфиры, дурашка.

Платон дулся до натопленной прихожей Ираиды Константиновны, а Ольга даже не обращала внимания. Перед крыльцом он хотел проститься, повернуться спиной и уйти, не оглядываясь, но маленькая сильная ручка схватила за отворот тулуп а, повела за собой внутрь.

– Чаю попьем горячего, у меня варенье припасено.

– А зачем тебе меня чаем поить, коли замуж не собираешься? – Все-таки обида не могла сидеть внутри, так и рвалась облить, испачкать строптивую.

– Я же вроде замужем. – Ольга стеснительно потупилась. – Да и не к лицу большевикам эти пережитки.

– Ох! – Сенцов присел от неожиданности. Об этом он и не подумал. – Но… тебе надо развестись… Что это за… как это у магометан делается?

– Не знаю, надо спросить. – Она отмахнулась от трудной темы и начала расстегивать блузку, путаясь в частых меленьких пуговичках. – Давай после…

Платон обрадовался, как всякий самец, и забыл на время про туманность ее брачного статуса. Но не насовсем. Примерно раз в неделю или в месяц он намекал, что таким, как они, давно пора бы обвенчаться, и он готов и все такое. Он даже планировал удивить ее: вытащить из сундука колечко с сапфиром и, наплевав на мораль и условности, преподнести в качестве предсвадебного подарка. Но такие мысли не задерживались в голове, только заглядывали ненароком и убегали прочь, напуганные и пристыженные. Нет! На краже и крови благополучия не построить. Не такое кольцо будет у его законной жены! Он заработает и купит ей сапфиры, а эти счастья не принесут.

Каждый разговор заканчивался примерно одинаково – тяжелым пыхтением и сладострастными стонами. В окно постучалась весна, тронулся и уплыл восвояси лед на Тускари. Однажды Платон подкараулил длиннобородого муллу-татарина в торговых рядах и рассказал про свою печаль.

– Нехорошо это. – Мулла недовольно свел брови. – Жена и муж надо бместе жить. Но… если муж не хочет сбой жена, надо просто три раза говорить «талак».

– И все?

– Да, псе. Твоя женщина сбободный.

Благодарный Платон долго кланялся длиннобородому, прикладывая руку к груди. Он видел, что магометане так делали. Можно, можно Ольге развестись! Вот именно об этом он и жаждал сегодня поговорить, убежав пораньше от заботливой матушки, которая ни под каким предлогом не смогла бы принять невенчанной жены единственного сына.

Но в тот апрельский вечер, когда Дорофея Саввишна накормила сыночка кулебякой и оставила баловаться никчемными рисунками, поговорить с Ольгой не удалось. Еле успел спрятать на место сокровища и захлопнуть тетрадку с капризной серьгой, как пьяный зять прибежал ругаться, требовал выдать ему жену, то есть Платонову сестрицу Аринку, которой в закромах Дорофеи Саввишны совсем не наблюдалось. Потом и сама Арина Николаевна прилетела, почти что на метле, по крайней мере, так могло показаться со стороны, потому что она неслась по улице, размахивая своим орудием во все стороны, и непонятно, кто кого тащил. Метла требовалась для усмирения драгоценной половинки. На брата она зло посмотрела и цыкнула, мол, не лезь. Но он полез, ведь мать уже приготовила накрахмаленный уголок косынки, уже выглядывала из-за ненадежного ситчика, готовая заплакать и утирать этим самым уголком выцветшие глаза. Долго и бестолково беседовал с пьяным зятем, уговаривал сестру играть спектакли подальше от матушкиных глаз и сам понимал тщетность своих слов. Нравилось им так, кровь быстрее бежала. Что-то загоралось после публичной ругани, наверное, мирилось слаще обычного. Вот и его Ольга такая, жар у нее вскипал от недозволенности, ей пойти против правил – лучшее снадобье от всех хворей и скуки.

На следующее утро Сенцов как ни в чем не бывало отпирал лавку. Торговли в привычном понимании давно не было, но красномордый заготовитель Прутьев обязал поставлять табак на фронт, а кроме того, еще сапоги и ремни. Соседняя кожевенная лавка сгорела, и ее ассортимент перекочевал под пискуновское покровительство.

– Привет, несознательный элемент! – Дверь распахнулась и впустила Липатьева. Его богатые кудри обильно нарядились сединой, лицо сразу помудрело и открылось, из глаз исчезло ехидство.

– И вам доброго здоровьица, сознательный элемент. – Не выбрав тактику поведения со счастливым соперником, Сенцов решил придерживаться того же иронично-панибратского тона.

– Тут такое дело: Иван Никитич никак не может смириться с декретом о национализации, как бы головой не захворал или руки на себя не наложил. – Липатьев говорил бодренько, как будто о чем-то обыденном и веселом. – А мне уезжать надо, на фронт тороплюсь – сложить голову за правое дело.

– Да ну? – Новость носила нерядовой характер, счеты выпали из рук, звонко клацнули по прилавку.

– Так вот, прошу приглядеть за моим семейством. Других-то мужчин у них, сам знаешь. Батюшка не в счет. Так что уж ты хоть не бросай их. – Алексей достал длинными пальцами щепотку табаку из открытого мешка, понюхал и театрально чихнул.

– Т-так… я… Это что за акробатика с фронтом?

– А кто, если не я?..

– А почему сейчас? Вроде Антонина Иванна тяжелая?

– Да, ждем пополнение. Принимаю поздравления… Ты сам-то не хочешь добровольцем записаться?

– Я?.. Н… нет, пока не планировал. Я уже повоевал.

– Ну а мне пора вдругорядь.

– А чем же тебе Иван Никитич не задался? – Сенцов обиделся за патрона, лично он никакой невменяемости за Пискуновым не замечал.

– Так стар же наш орел, того и гляди крылья сложит.

– А по мне так в самый раз. – Платон недовольно покачал головой. В его воспитание не укладывались подобные суждения.

– Все одно. Мне за Тоньку боязно, так что пообещай не срываться с места, пока она… ну сам понимаешь.

– Да я и не думал. Если что в моих силах, то завсегда…

– Вот и хорошо, – закончил Липатьев, – мне так поспокойнее будет.

Платон покивал головой, дежурно смахнул ветошью пыль с подоконника. Потом не удержался и спросил:

– А что такая нужда-то воевать?

– Как не нужда? А карьер? Или ты думаешь, что я собираюсь на твоем месте в лавке торчать?

Пока разгоним контру, а потом подумаем, как эту национализацию поудачнее закруглить.

– Куда уж удачнее? – Сенцовская бровь скептически изогнулась. – Всерьез заберут все вчистую?

– Сам-то как думаешь? – Липатьев смотрел весело, кажется, и сам не верил.

– Нет, не сумеют. Покричат-покричат, да и отменят декрет. Нельзя оставлять все без хозяина.

– А советская власть чем тебе не хозяйка?

– Это только в сказках так бывает, общее – значит ничье, ничейное, никому не нужное.

– Вот как есть ты несознательный элемент! А партия нас другому учит. – Алексей помрачнел и добавил: – Но она тоже умеет ошибаться.

Первым декретом, подписанным советской властью, стал декрет о мире. Это правильно. Нет ничего хуже и страшнее войны. Людям надо трудиться, любить, выбирать товары и наряжаться на ярмарки. А воевать – это тратить деньги впустую, ломать и убивать. Фу! Гадость! Второй декрет – о земле. Здесь есть о чем поспорить. С одной стороны, будь у крестьян своя земля, они трудились бы от зари до зари. Умеешь ухаживать за колосом, будешь в прибылях, будет твоя жена с шелковыми лентами и сыновья в сафьяновых сапожках. А не сдюжишь, сам виноват. Но если с другого бока посмотреть, то справные крестьяне и безо всяких декретов обихаживали огромные посевы: покупали, брали в аренду. Никто не неволил лежать на печи и материться на подорожавшую водку. Хочешь – иди работай. В декабре вышел декрет о национализации, и тут купцы совсем заскучали. По нему выходило, что больше ничего своего нет: ни заводов, ни торговых лавок, ни товаров. Это как? Разве станет Иван Никитич стаптывать сапоги, отбирая лучшее из лучшего, если прибыль пойдет не в его карман? А Екатерина Васильевна захочет ли просиживать ночи над книгами, перепроверяя корявые неразборчивые записи, если не накупит потом в награду новых кружев и сервизов? Зачем им это надо? Торговля испокон веку стояла на том, что на товар есть купец, то есть хозяин. А если общее, можно и не переживать.

– Значит, держи хозяйство в кулаке. – Липатьев отступил к порогу, но уходить не собирался. – Я тоже думаю, что мир стоит на частной собственности. Власть переменилась, теперь казной станут заведовать депутаты, а торговлей – по-прежнему купцы. Не разбазаривай капитал и Ивану Никитичу не позволяй. Это босяки кричат, чтобы все у имущих забрать в свою пользу. Мы их поставим на место. Порядок прежде всего. А отбирать чужое – это беспорядок.

– Но заводы-то национализировали. – Приказчик опасливо выглянул наружу и на всякий случай прикрыл дверь. Говорить о важном лучше взаперти. – Чем мы торговать станем?

– Казенным. И рассчитываться с казной. Так и раньше было. А торговле казна не указ. Заводы – они промышленность, без них советская власть забуксует. Капиталисты – псы, не желают торговать с нами. Это не потому, что им денег не надобно, это специально, чтобы навредить. А с врагами у красных… у наших разговор короткий. Поэтому и национализировали. Враждовать с купечеством резону лично я не вижу. Купец ничего не производит, только распространяет.

Вот пусть и распространяет советскую продукцию среди населения.

– Кругленько завернул, Алексей Кондратьич! Так можно. И никому не обидно, – Сенцов согласился, что Липатьев нашел простой и эффективный способ пригодиться новому строю. Можно снова начинать мечтать о купеческом свидетельстве.

– Только ты раньше времени не строй планов и не рассказывай никому. А то так и останешься несознательным элементом.

– Ты когда уезжаешь? – Платон открыл дверь, выпуская Алексея наружу.

– На днях. Может быть, завтра. Ну бывай. – Он протянул руку.

Через полчаса заявился Прутьев, и день понесся по своим суетливым и крикливым рельсам.

События в губернии продолжали удивлять и пугать. Германские войска вместе с Центральной радой заняли Белгородский, Грайворонский, Корочанский и частично Льговский районы. Теперь выходило, что граница с Украиной опасно придвинулась, завтра могла щелкнуть зубами и откусить Курск целиком от привычной российской лепешки. Так что Ольга никак не могла поехать к мужу за разводом, даже если согласилась бы. А она не придавала значения всяким, как это звучало из ее уст, буржуазным условностям, поэтому даже не намеревалась, мол, нельзя отлынивать от войны, надо работать, революцию держать обеими руками. Платона тоже не устраивал тот кавардак, что творился в его мире. Раньше он мечтал о купеческом свидетельстве, теперь понял, что зря. Новую мечту придумать пока не получалось. Разве что семью?

Вечером он пошел к Ольге, долго сидел, ожидая, пока уйдут последние товарищи, не дождался и заснул прямо на стуле. Она разбудила его за полночь и повела к Ираиде Константиновне, сонного, на заплетавшихся ногах. Говорить о женитьбе снова не получилось. А на следующий день ушел на фронт Липатьев, и пришлось целый вечер сидеть у Ивана Никитича и Екатерины Васильевны, утешая, развлекая, рассказывая небылицы.

Пискуновы тоже не верили, что национализация – это навсегда. Сказано же в декрете, чтобы все промышленники продолжали вести дела, как прежде, только отчитывались перед Советами. Это же нестрашно. И раньше отчетность вели, просто перед царской казной. Наверное, и теперь так же будет. Ну не заберут же просто так, за понюшку табака. В исконно купеческом Курске многие так думали. Но не Белозерова. Она при первой же несмелой попытке трактовать декрет в пользу старых собственников сразу поставила Сенцова на место:

– Частная собственность – зло. Это инструмент для эксплуатации. Все производительные силы должны по праву принадлежать народу.

– Так народ за ними не углядит, не дорос он еще.

– Мы наймем грамотных специалистов, самых лучших, – отрезала она, – это ты еще не дорос, не понимаешь, каким праздником станет жизнь простого советского человека.

Он замолчал, соглашаясь. Наверное, и вправду не дорос. Но картинки на улицах пока не походили на праздник: не хватало самых простых вещей – мыла, одежды, электричества. Подступал голод. Курская губерния хлебородная, здесь с продовольствием получше, а из других регионов приходили совсем пугающие вести.

– Где же праздник, Олюшка? – спросил он со вздохом.

– Вот где. – Она расстегнула на груди блузку и призывно глянула влажными темными глазами, повелевая закрыть дверь на щеколду. Да, праздник пока наблюдался только в ее объятиях, стонах и крепко обхвативших его ногах.

Через неделю вспыхнул мятеж эсеров, на улицах не следовало появляться без нужды. Платон разрывался: он хотел быть с Ольгой, оберечь ее безрассудную голову, но и Пискуновых боялся оставлять, душа болела за лавку. Хоть и нет в ней нарядных товаров, но полки, зеркала, лакированные прилавки тоже немало стоили. Жалко.

Мятеж усмирил прибывший из Москвы Подвойский, но спокойствие не вернулось на запыленные, с ранеными мостовыми улицы города. Страну крепко схватили в объятия фронты, Красной армии требовались все новые и новые добровольцы, котел войны кипел, булькая непрожитыми судьбами, бульон требовал много свежего мяса. Белозерова строила коммунизм, а Пискунов закрылся в своем доме и не выходил. Тоню Платон видел редко, она ждала ребенка.

Проковыляло, хромая, лето без долгих прогулок по опавшей под ноги жаре и плесканий в речке, на вахту заступила вертихвостка-осень с огромным пестрым гардеробом – каждый день что-то новенькое. Тоня родила крепыша Васятку, а Ольга так и не поехала в Сибирь, чтобы выслушать от своего непутевого мужа троекратное «талак» и вернуться прямиком под венец. Сенцова несколько раз намеревались забрать на фронт, но подруга-большевичка не отпустила, поколдовала над бумажками со своими верными комиссарами и обеспечила бронь на теплой лежанке у себя под боком. Не всегда на лежанке, чаще на столе, но это неважно. Липатьев оседлал фронтовую пропаганду и геркулесовыми шагами продвигался вверх по служебной лестнице, его агитации очень ценились товарищами, без них победа советской власти казалась не такой стопроцентной.

По выходным Платон навещал мать, приносил добытые правдами и неправдами продукты, конфетки, деньги, колол дрова на неделю вперед, ел, пил и слушал. Сам старался не говорить о реформах, только о бытовом, привычном. Если совсем не получалось отвертеться, то признавался:

– Матушка, я еще сам не разобрался, что к чему. Рано судить. Давайте молча понаблюдаем за этой акробатикой.

Отдыхая, он рисовал похищенные сокровища графа Шевелева, любовался, уже привык к ним. Дивные вещи, таких раньше не доводилось держать в руках. От слова «владеть» он уворачивался. Присвоить чужое все равно что украсть. Получалось, что он не защищался, а тоже как будто украл у вора награбленное. Фу… Хитрая формула «подержать на время» нравилась гораздо больше. Вот подержит, полюбуется, зарисует все в мельчайших детальках и вернет. Только прежде надо разобраться, кому и как.

Вместе с первыми заморозками стали слышнее подвывания одичавшего голода. Курская губерния из почти семнадцати миллионов пудов хлебных излишков поставила по нарядам центра только сто шестнадцать вагонов, то есть чуть больше ста тысяч пудов, а частные хлеботорговцы вывезли аж четырнадцать миллионов. И это не обращая внимания на майский декрет, подтверждавший государственную монополию на хлебную торговлю. До Курска доходили совсем страшные слухи: в голодающей Калужской губернии крестьяне получали на руки по два-три фунта хлеба в месяц, в Смоленской голодная толпа расстреляла военный совет. Что мог сделать Сенцов? В семье наследственного хлеботорговца никогда не знали голода. Уж чего-чего, а хлебушка всегда пекли вдоволь и еще про запас: и крендели, и прянички, и ржаные кислые булочки, и сладкие куличи с изюмом. Отец брал маленького Платошку с собой на мельницы, и там нескладеныш купеческого роду видел стены и лабиринты из мешков с мукой, золотые горы зерна, слушал непрекращающийся гул жерновов, в нос набивалась белая пыль и в любом закутке находилась приветливая рука, протягивающая хрустящую горбушку с солью или золотистую лепешку. Как могло произойти, что в богатейшей житнице не стало простого хлеба? Наверное, советская власть – никудышняя хозяйка, раз до такого довела. Хлеб никогда не считался за полноценный обед. Яйца, мясо, молоко, птица – вот из чего складывалась сытость. И рыба – жирно-мясные щуки, белый амур или налим, а не всякая мелочь сродни ершикам и пескарям. Овощи со своей грядки вообще не сходили за кормежку. Теперь все переменилось: гнилая капуста шла за первосортное угощение, горстка пшена делала праздник, а курятину можно было понюхать только во сне. Памятуя, что Липатьев наказал заботиться о Пискуновых, Сенцов раздобыл осенью несколько мешков муки, проса, пшена, картофеля. На этом все. Яйца впрок не запасались. Еще удалось выменять шматок соленого сала, но это уже заслуга Дорофеи Саввишны. У ней тоже в подполе теснились мешки с крупой и бочки с капустой. Все готовились к голодной пакостной зиме. Платон внес свою лепту в материн погреб, поэтому рассчитывал подкармливать Ольгу, у которой вечно руки не доходили до мелкобытовой канители. Она и ела-то как птичка, могла целый день щипать семечки с подаренного еще в сентябре подсолнуха, и все. Зато в работе своей ни одной мелочи не упускала, ни про одно сказанное слово не забывала. Зная за ней такую щепетильность, любовник побаивался слишком часто талдычить про брак, но ждать без определенного срока становилось уж чересчур тоскливо, поэтому на Рождество он припер ее к стенке:

– Мать старая… Тут такая акробатика, что ей хочется перед смертью внуков понянчить. Надо жениться. Решай вопрос со своим татарином.

– Хорошо. – Ольга похудела, от этого глаза стали еще больше, еще ярче, а губы припухли, призывно выпятились, он не удержался и прилип к ним, вроде как в благодарность за уступчивость. – Я тоже хочу родить, – закончила она, с трудом оторвавшись от залепившего рот поцелуя, – но я могу и так, без женитьбы. То есть могла бы… Что-то не получается. Я уж и до доктора ходила.

– Как так? – Он насторожился, в сценарии счастливой семьи обязательно наличествовали дети, как же без них.

– Непонятно. Какие-то болезни женские, наверное, застудилась, пока бегала от жандармов.

– Так надо ж лечиться! Олюшка! Революция никуда не денется, а возраст придет, от него не убежишь. Брось все и иди к лекарю.

– Пойду, – она погрустнела, – непременно. Вот съезжу в Москву, оттуда в Сибирь, получу развод, приеду и сразу лечиться. Раньше никак.

Этот график его не совсем устраивал. Получалось, что она станет его женой, а потом начнет лечиться. А вдруг не сложится? Как тогда? Он ломал голову и решил прямо перед венчанием обговорить перспективу приемных деток. Чтобы потом не спорить. А если откажется? На этот вопрос отвечать не хотелось: сильно прикипел к Ольге сердцем и тем, что пониже, но жизнь – она одна, и тратить ее на революции и войны – категорически плохая акробатика. Уже половина прошлепала как попало, теперь точно пора заводить дом и деток. В общем, если невеста откажется от приемных детей, туда ей и дорога.

Зима растопырила голодные руки. В январе 1919 года Сенцов посадил свою почти невесту в задымленный вагон московского поезда, ревниво оглядел широкоплечих удалых попутчиков в несвежих гимнастерках и дежурно помахал беззащитно раскрытой ладошкой. Хотел поехать с ней, но его не отпускали дела: красномордый Прутьев запил по-черному, и вся докука со снабженческими подводами легла на Платоновы плечи. Ольга уехала, а он оказался лицом к лицу с нищетой. Все, что раньше благоухало, чванливо вываливалось из закромов и масляно блестело, теперь скукожилось, потускнело, облупилось: и давно не крашенные карнизы, и дырявые крыши, и разъехавшиеся по сторонам, как ноги старой кобылы, ярмарочные ряды, отодвинутые железным плечом новой власти, чтобы протащить реквизированный обоз. И глиняные чашки с горсткой разваренного проса глядели совсем не так, как со сдобренным маслом пшеном на молоке или рассыпчатой гречей со сливочным желтком посерединке. И унылая хлебная корзинка покривилась, повыпускала вкривь и вкось голодную бересту в охоте за сбежавшими пшеничными караваями. Скотники разом обветшали, сиротливо прикрывали обглоданными жердинами пустое нутро, только в курятниках кое-где теплилась жизнь, намекая о своем присутствии бедненьким «кукареку».

У Тони от скудного рациона пропало молоко, Екатерина Васильевна продавала одну вещь за другой, но особо желающих понежиться в поношенной шубейке или пощеголять с кружевным зонтиком не находилось. Платон вызвался добровольцем стоять с четырех утра в ожидании деревенской подводы с молоком, клянчить крынку и бежать за отсыревшей крупой в соседний погреб. Каждый вечер он по привычке заходил к Ивану Никитичу отчитаться по торговым делам и слышал надрывный плач Васятки. Антонина редко спускалась в гостиную, он слышал только легкие шаги над головой и едва различимый мотив простенькой колыбельной. Да, Ольга бы не так спела. От ее голоса серванты выпрямились бы по стойке смирно, а половицы заскрипели бы в такт.

Сенцов регулярно интересовался, как дела на фронте у Липатьева, получал вдохновляющий ответ, оставлял что-нибудь из съестного и принимался нудно докладывать, как и чем занимался весь день в лавке. Перед сном, зарисовывая привычными штрихами, по памяти, то льва со стершимся скособоченным ртом, то изумрудную брошку, то вензель из буквы «ш» со стрелой, он мечтал об Ольгиных объятиях, об отзывчивых горячих грудях и наливных крепких ягодичках, надеялся, что она уже в Сибири, вот-вот вернется и с размаху впечатается в него, опьянит дыханием, потянет шаловливую руку к его ширинке. Но из вечерних развлечений у него оставались только тетрадка и карандаш.

В лавке стало скучно: сапоги давно раздали, табак отправили на фронт. Теперь каждый день превратился в ожидание: утром что-нибудь привезут, надо сразу распаковать и разослать. Ни дня простоя. Под страхом расстрела. Случалась и мука, и сухари, но то вообще под надзором винтовок. И табак попадался – некачественный, сыроватый. Да какая разница? Это же не на продажу, а на фронт, бесплатно. «Вот так они ко всему относятся, – думал Сенцов, выметая чужой непослушный мусор из-под прилавка, – не за деньги, и так сойдет. Эх, хозяева!»

В начале февраля Тоня слегла с лихорадкой, а через неделю и малыш, белобрысый большеголовый одуван. Екатерина Васильевна металась, прыгала по лестнице с ковшами, притирками и молитвословом. Иван Никитич с хмурой гримасой сидел у окна, пожертвовавшего делу революции алые бархатные занавески и теперь бесстыдной черной дыркой заглядывавшего вглубь семейной беды.

– Что доктор говорит? – шепотом спросил Платон у Екатерины Васильевны.

– Да что он скажет? Питание нужно хорошее.

– Это-то нам и без него известно.

– А то… – Она зябко пожала плечами под толстой шалью: с дровами тоже было трудно, приходилось экономить.

– Я дров раздобуду… Вы не жалейте… для Антонины Ивановны и малыша.

Дров он не добыл и вообще никуда не ходил, потому что через час прибежал, расплескивая панику, Пискунов и потребовал ключи от лавки. Платон пошел вместе с хозяином. Иван Никитич шарил по пустым полкам, принюхивался к пустым коробкам, трогал чужое, пахнувшее опасностью железо. Это Прутьев притащил зачем-то кузнечное добро.

– Еду нужно раздобыть во что бы то ни стало. Ищи, кому прилавок нужен, или окна, двери. Все отдам. Мне внука надо кормить.

– Окна? Двери? – Платон прищурился. – Иван Никитич, тут такая акробатика… Вроде они уже и не ваши… Вроде бы… А, какая разница, все равно никто не сменяет на продукты.

Пискунов запальчиво махнул рукой, схватил в охапку тяжелую, но пустую кассу с рифлеными буквами на полукруглом фасаде и выбежал в ночь. Платон подумал и тоже вышел. К утру Иван Никитич спал голодный и холодный у себя в кабинете, поставив рядом с рабочим столом так и не востребованную кассу, а Платон вернулся с мешочком муки и гречки: одолжил у матери, хоть там и совсем немного оставалось.

К нему вышла Тоня.

– Папенька всю ночь где-то блуждал, маменька тревожилась, лишь под утро уснула.

– А как малыш?

– Плохо… Горит. – Она и сама едва стояла на ногах. Исхудавшая, почти прозрачная, с сухой покрасневшей кожей и пьяными глазами, Антонина меньше всего походила на благополучную купеческую дочку. Теперь в ней проступило что-то Ольгино: горячность в жестах, решительно вздернутый подбородок. – Платон Николаич, я вас умоляю. Если кто-то из комиссаров хочет… м-м-м… плотских утех, вы знаете, где меня найти. За продукты. Больше продавать нечего, украшения давно спустили, мебель никому не нужна, посуду, что подороже, уже сменяли, а глиняные чашки у всех свои имеются. Вот я и подумала, может, кому-то есть нужда в… удовольствиях.

– Вы что такое говорите, Антонина Иванна? Какой срам! – Он растерялся и покраснел, хотя полыхать от стыда полагалось ей.

– Никакого срама. Я сына спасти должна. Масло надо, молока побольше. Яйца, картошка, морковь, свекла. И мясо. Хоть какое-нибудь мясо. Ему нужны силы. Еда нужна. А я… Мне ничего не нужно, только Васятка.

– Вы… вы не торопитесь, не берите грех на душу, и вообще… Принесу я вам мяса и масла. И яиц, непременно яиц. И меда немножко возьму, и манной крупы. И яблочек.

– Да-да. Яблочек, как же я забыла, что бывают яблоки.

– Вот-вот… Яблок надо. Чернослива сушеного… Точно, чернослива.

Платон шел быстро, перепрыгивая через сугробы. «Она не любит своего мужа. Если бы любила, не сказала бы такое, – носилось в голове, – и он ее не любит. Если бы любил, не довел бы до такого».

Домик Дорофеи Саввишны только проснулся, приоткрыл синие веки занавесок, выпустил пробный прозрачный дымок из высокой трубы. Платон скрипнул калиткой, нырнул в сени, наскоро чмокнул мать и кинулся к сундуку. На ощупь выбрал жемчужное ожерелье, поскорее, пока хозяйка суетилась на кухне, так же на ощупь засунул мешочек поглубже и выбежал на улицу.

– Я только забрать записи свои, матушка, – крикнул, не оборачиваясь.

– Храни тебя Господь, – донесло хрупкое эхо, когда он уже был на улице.

Старый еврей, до революции занимавшийся скупкой золота, безошибочно указал на того, у кого имелись и мука, и мясо, и мед. И даже яблоки. Все торговцы любили Сенцова, все с охотой ему помогали. Солнце еще не добралось до полудня, а у Пискуновых на столе громоздились забытые ароматы свежей свинины, хрустких с мороза румяных яблок, куриного помета, без которого не бывало настоящих яиц. Крынка с медом, большая бутыль с молоком, ржаные сухарики, посыпанные крупной солью, – на все это смотрели с восхищением, как на волшебный натюрморт кисти старых голландских мастеров.

– Откуда это? – Екатерина Васильевна прижала руки к груди, хотела поглядеть на спасителя, но не могла оторвать глаз от еды.

– Антонине Иванне надо крепко питаться… И мальцу… Все… Я пошел, не спрашивайте больше.

Платон бегом прибежал к себе и бросился плашмя на лежанку. Сегодня лавка обойдется без него, все равно пустая. Он видел перед собой Тоню с горящими глазами, слышал ее слова: «Если кто-то из комиссаров хочет плотских утех, вы знаете, где меня найти…»

А если это он – тот, кто жаждет ее ласк? Ведь мечты должны сбываться? А в снятом с трупа мешочке еще много всяких вкусностей для малыша Васятки.

Глава 9

Именины всплакнули первым весенним дождиком и забылись: ни застолья, ни гармони под стыдливыми кудряшками матушкиной сирени. Уже тридцать семь. Куда катится телега с такой удручающей скоростью? Платон надел порядком изношенный сюртук (справный давно выменяли на съестное), погляделся в старинное зеркало, чудом выжившее в развалинах отцовского несессера. Ему усмехнулся суровый мужлан с длинным носом и светло-рыжими неровно постриженными волосами. Вроде раньше цвет другим был, потемнее. Ах да, это же седина разбавила краску.

Сегодня ему некуда идти. Лавка окончательно закрылась, красномордый Прутьев теперь облюбовал склад побольше. Табачные фабрики не отпускали товара: всю продукцию сразу забирали прямо из заводских ворот. Пискунов из дома почти не выходил, уткнулся в тетрадку и строчил мемуары. Или купеческий трактат. Или стихи. Теперь времени хватало на любое творчество, а денег не хватало на простую еду. Национализированная торговля забуксовала в болоте Гражданской войны.

«Нет, от этой акробатики толку не будет», – привычно подумалось по пути на вокзал. Сегодня обещала приехать Ольга, сделать подарочек имениннику. Про развод ничего не писала, только дала коротенькую телеграммку, мол, буду, жди.

На вокзале пухли, змеились уродливыми рубцами очереди за всем. Люд желал уехать прочь из плохой голодной жизни в сытые приветливые края. Только билетов в продажу не поступало. Московский поезд заставил себя долго ждать, как и положено столичным зазнайкам. Шумливая баба без конца окликала своих детей, теряла их и искала, подзывая к себе, как гусей. Те прибегали, топали порванными чунями, глядели бусинками из-под лохматых чубов и через минуту снова ускользали. Она опять голосила, но равнодушная толпа перекрывала ее ровным непрекращавшимся гулом, а в конце пронзительный рев паровоза бесповоротно заглушал и крики, и понуканья.

Сенцов пробрался на самый краешек платформы и затих. Рельсы убегали вдаль, как годы. Уже тридцать семь. Повоевал, погоревал, помыкался, помечтал. Теперь пора жениться. Еще на Рождество он загадывал, чтобы Белозерова-Фахрутдинова поскорее стала свободной, обвенчаться с ней и ждать пополнения. Но после Тониных простеньких и бесстыдных слов он уже засомневался, что удалось окончательно разлюбить ее, что Ольга сумела вытолкнуть Антонину из его сердца. Ложась спать, он загадывал погрезить об Олюшке, но не получалось. Вместо нее вставала Тоня, нежная, розовая, довоенная, из теплого хлебного мира – не такая, как сейчас. Ему вовсе не хотелось разрушать чужую семью, лезть вором в неостывшую постель Липатьева, но… вдруг она овдовеет? Война ведь, всякое могло случиться. А он сейчас женится и… все. Не лучше ли дождаться, пока везучий соперник вернется… или не вернется? Ненароком думалось, что окажись Антонина Иванна свободной, то никакой Белозеровой и вообще не нужно. Так не подлец ли он в таком случае? Зачем силком тащить под венец ту, что нужна лишь постольку-поскольку? Но… если с Липатьевым все сложится хорошо, если у них с Тонечкой наладится замечательная семейная жизнь, то какой резон оставаться несчастным бобылем и обделять Олюшку заслуженным семейным счастьем? Тогда надо хватать ее в охапку и скорее под венец. Не завидовать чужому чуду, а взращивать собственное, под своей крышей. Но… если любви-то настоящей нет, вырастет ли чудо на суррогате?

Иногда, упершись лбом в холодное тупое одиночество, он разговаривал с каждой из них, вызывая образы в подмороженном оконном стекле. Ольга приходила всегда злая, недовольная, требовала поклясться в верности идеалам революции, а потом уж думать о мещанских радостях. Вроде и замуж-то особо не хотела. По крайней мере, за него. А Тоня появлялась, скромно потупив глаза, намекала, что неравнодушна к нему, и всегда сердцем склонялась в его, Платона, сторону. Но тут же ссылалась на Липатьева и Васятку, умоляла простить. И все равно обещала рай на земле плавным разворотом плеч, складкой мягких губ, темной ложбинкой между полными грудями, замученными в попытках выдавить хоть немного молока для младенца. Итак, кого же он на самом деле любил? Выходило, что Антонину. Тогда он подлец, который обманывал ни в чем не повинную вторую, доверчивую и бессовестно соблазненную. Но раз суженая похищена другим, значит, сама судьба распорядилась, чтобы быть ему с Ольгой, страстной, горячей, головокружительной.

Сенцов решил попридержать разговоры про венчание хотя бы до осени, а еще лучше до следующего года. Пусть война закончится и вернется ненавистный Липатьев. Тогда, глядя на чужую складную семейную жизнь, он и свою станет строить смелее, без оглядки на несбывшееся. Вот теперь только бы Ольга не принялась настегивать скакунов, запряженных в косорылую телегу его жизни.

Белозерова прибыла не одна, с ней вместе из вагона вышли товарищи в кожанках, наскоро познакомились с Платоном, уселись в наркомовские дрожки и укатили.

– Почему ты представила меня по имени? Почему не назвала женихом? – Он и сам не знал, к чему такая провокация, ведь решил же притормозить со сватовскими хлопотами.

– А я не развелась, – шлепнула она по больному, – в Сибирь не проехать, там Восточный фронт.

– Это что за акробатика? Твой-то по-всякому на этой стороне воюет.

– Да он в подполье… Так мне сказали. Ну и ладно. – Она неожиданно просунула руку под его сюртук и ущипнула за ягодицу тонкими острыми ноготками. – Нам и без того сладко.

Они прибежали к Ираиде Константиновне и заперлись наверху, в Ольгиной комнатушке. Старая тетка привычно притворилась, что ничего не замечала, а остальные подались в деревню, там сытнее.

– Ты скучал? – Она сбросила накидку и спешно расстегивала платье. – Подожди, ополоснусь с поезда. – За древней, но целой, по-настоящему бессмертной гобеленовой ширмой загремел тазик и заплескалась вода.

Платон снял сюртук и кепку, подошел к окну. Через несколько минут на него сзади напрыгнуло голое прохладное тело.

– Вода ледянющая, согрей меня.

Под рубаху заползло щекотное сладкое блуждание, стянуло ее совсем, развязало бечевку на штанах и пролезло внутрь:

– Ох, как же я скучала по моему великану. – Довольное мурлыканье и меткий поцелуй в правый сосок, отчего замерший в напряженном ожидании великан подпрыгнул и едва не зазвенел. – Ох ты, мой хороший, мой желанный.

Она прижалась к его животу шелковыми грудями, медленно спустила штаны и нежно погладила то, что мешало им соскользнуть. Мягкие ладони мигом вскипятили его нутро, в ногах, в животе, в голове, во всем теле запел праздник. Она внимательно посмотрела на оголенный, кровоточивший страстью отросток, немного подумала, наклонилась и поцеловала. Прическа распалась, волосы щекотали его бедра и колени. Платон мелко задрожал и безвольно опустился на застеленную бедненьким покрывалом кровать. Ольга стояла перед ним на коленях, по ее прекрасному лицу блуждала потусторонняя, русалочья улыбка. Вот она наклонилась, влажные губы сомкнулись вокруг его члена, и тот зафонтанировал восторгом. Совсем далеко, в туманной глуби позвякивал опасный вопрос: кто научил ее так изощренно тешить его уд? Раньше такого за ней не водилось.

Вскоре Сенцов запросил пощады, так долго тянуться не могло, он не выдержит. Ее тело, вполне согревшееся, даже разгоряченное, плюхнулось на него сверху и началась скачка.

– Он такой большой, он великий… великий чародей, – выдыхала Ольга, разгоняясь все сильнее, все быстрее, увеличивая и ускоряя волшебное трение, – я такого больше ни у кого не встречала.

В этой формулировке что-то не понравилось, но думать оказалось нечем: в голове царило древнее и всепожирающее.

Потом они пили чай, и он совершенно рассеянно, как будто со стороны замечал, что Ольга подурнела, что рот ее искривился скорбненькой подковкой вниз, что кожа обвисла на плечах. Так любит ли он? Бесцеремонные губы в запретном месте, жадное между ног – и все? Нет, не только ноги и губы, еще огненные глаза, чародейский голос, беспримерный ум, острое лезвие язычка. Стопроцентно любит. Он перебирал, сравнивал, плюсовал, отнимал и неохотно признавался, что, когда на трон заступала любовь, математика пристыженно отползала в кусты.

Несколько недель Сенцов притворялся обиженным, что она так и не развелась, а потом вопрос как-то сам собой затерся, застирался бытовухой. В мае прибыл на короткий отдых Липатьев, замелькал благообразной сединой перед заколоченными лавками. Платон погрустнел, наверное, стоило все же атаковать Ольгу, требовать переезда под одну крышу, в одну кровать. С матушкой как-нибудь вывернется, она мудрая, поймет, что нынче не до венчания, непраздничные времена за окном.

Ольга снова проводила все дни в кабинете с обеденным столом, на котором творилась не только агитация, но и сама история. События, перерисованные и переписанные от руки при свете старенькой керосиновой лампы, укрупнялись, вперед выступало справедливое, которого на самом деле отыскивалось немного, а здесь оно становилось главнее. Так, маленькие военные победы приобретали грандиозные последствия, а обидные поражения оказывались тактическими ходами, заранее продуманной хитростью. Да и в прошлом веке Белозерова умела здорово поковыряться, подправить. Теперь выходило, что строительство железной дороги в Курск – это не масштабная веха для города, а глупая дань капризному императору, который по ней приехал. Вот, мол, не захотел иначе добираться.

– Но ведь дорога-то всем служит. – Платон читал серый листок с нестойкими шатавшимися буквами и не соглашался: – Приурочили стройку к визиту государя, а служит она простым курянам. Что же тут плохого?

– Как что? А почему просто так не построить? Для людей? И прямо об этом заявить.

– Какая разница, что написали, сказали. Это все… чисто акробатика. А по дороге люди ездят, товары возят.

– Нетушки. Не приехал бы царь, не стали бы и строить.

– Так значит, хорошо, что приехал.

– В се ради царя, ради его прихвостней. Ничего для народа. – Ольга твердила, как заведенная, даже не слушала, а сама разгребала половинку стола, спешно сметала в сторону записки, блокноты и пузырьки с тушью. – Ну, иди же ко мне. – Она залезла на столешницу и призывно задрала ноги.

Эта половинка стола всякого повидала, но чаще всего короткие случки с пылу с жару, когда он стоял, а она сидела, обхватив его ногами. Быстро и неизобретательно, зато искренне.

– Я поеду в деревню. – Он закончил приятную обязанность и стоял, тяжело дыша. – Там работать буду. Надо готовиться к голодной зиме. Есть артели крестьянские, а у отца земли остались.

– Нет уже никаких земель, все общее. – Она со смехом поцеловала его в губы. – Иди на фабрику… Но, кажется, придется на фронт.

Сенцов и сам понимал, что, скорее всего, ему дорога на фронт.

– А ты скучать не будешь? – Он попробовал заглянуть в глаза, но она спряталась у него на груди, зарылась носом, выставив растрепанную макушку.

– Буду… Но это ненадолго… Скоро мы победим насовсем. – Ольга спрыгнула со стола и начала поправлять юбку, заправлять в нее рубашку.

Первого июля 1919 года в Курске объявили всеобщую мобилизацию. М-да, не довелось Платону позаботиться о грядущем урожае. Он коротко поцеловал мать, окопал кусты картошки в огороде, прополол свеклу и морковь, подвязал зреющие огурцы повыше, чтобы солнца доставало.

– Вы не печальтесь, маменька, я же уже был на фронте и вернулся, и все хорошо. И в этот раз хуже не будет. – Он подумал и углубил лунку под старой яблоней, пусть попьет вдоволь.

Но в этот раз воевать пришлось всерьез: всем выдали винтовки со штыками, а кое-кому в довесок тяжелые трофейные шашки. Обучали недолго, но рьяно: ни сна, ни еды, только хриплый голос командира, отдававший команды. Сенцов попал под начало азартного молодого вологодца, которого на третий день убило артиллерийским снарядом. На его место встал знаменосец, и его тоже убило. А потом еще одного, старого, меченого шальной пулей империалистической войны. И еще многих из тех, с кем рядом довелось посидеть у костерка, поспать вздрагивающим неглубоким сном, – их тоже пришлось похоронить, не успев как следует сдружиться.

Теперь чужая смерть не пугала, больше приходилось задумываться о своей собственной. Если его убьют, то мать найдет спрятанные сокровища. Она решит, что ее сын вор? Что убил кого-то за эти побрякушки? Наверное, следовало ей рассказать какую-нибудь сказочку, чтобы не переживала попусту, а продала, поменяла на продукты и пережила лихое время… А вдруг она пойдет с ними к Пискунову, начнет расспрашивать?.. Нет, так не годится. Тогда и Тоня, и Липатьев, и сам Иван Никитич подумают про него несправедливое и обидное. Лучше бы закопать их где-то, чтобы никто не нашел в случае незапланированной кончины. А так…

Платон увидел, как из его дула неспешно поднялось дымное облачко, услышал громкий хлопок выстрела. Бежавший навстречу белогвардеец упал, продолжая открывать и закрывать рот. Его рука с ружьем дернулась и замерла. Убил. Он снова убил.

– В атаку! – Сзади напирали товарищи, вылезали из кустов и бежали, стреляя на ходу по незасеянному полю.

И он бежал вместе со всеми и стрелял. Сапог провалился в земляной отвал, за ним спланировали глаза, и в поле зрения попала чья-то рука с пистолетом, поднимавшаяся из высокой стерни. Выстрел с колена в ту сторону. Вскрик. Рука упала. Наверное, еще одного убил. Или ранил. Или просто напугал, заставил спрятаться. Некогда выяснять. Командир требовательно звал в атаку.

– Побежали! Я добил того, чтобы в спину не пульнул. – Сбоку подскочил вихрастый однополчанин Егор. – Не оставляй подранков, они стреляют не хуже здоровых.

Назавтра пошел дождь, все отсиживались в лесу: и красные, и белые. Сенцов снова думал о матери, о Тоне, как они будут вспоминать его, жалеть. О Белозеровой почему-то не думалось. Она назовет его героем, отдавшим жизнь борьбе за правое дело революции, и все. Если и станет грустить, то никому не покажет. А Тоня наверняка изойдет слезами, может быть, даже признается себе самой, что любила его одного. От таких мыслей очень захотелось выжить.

Кое-как прошкандыбал жаркий август в непрекращавшихся боях. Вместо урожая на полях зрели трупы, разлагались, их наспех хоронили, чтобы завтра наплодить новых. Пятнадцатого сентября генерал Деникин прорвал оборону на участке Ржев – Обоянь, через три дня деникинцы вошли в Курск. Недоброжелательные языки доносили, что в город вернулись старые порядки, вновь открылись лавки, прежние мануфактурщики вынырнули, как из-под воды, и начали хозяйничать на своих предприятиях, возрождать порушенное национализацией. Платон боялся думать об Ольге. Если старая власть устоится, он больше никогда не увидит зазнобушку. Осознав это, обидно заворочался член, заныл. Категорически не хотелось представлять жизнь без ее крепких, притягивавших к себе и требовательно ласкавших рук, без мягких умелых губ. Зато мысли о Тоне приходили праздничные: Липатьев уберется восвояси, а она останется. Хоть и замужняя, но по факту одинокая.

– Эй, красноармеец Сенцов, о чем замечтался? Винтовку почистил уже? – окликнул новый командир, кажется Белоконь, с ним не успели толком познакомиться.

В случае победы Деникина не только Ольге, но и ему самому места в Курске уже не достанется: беляки не станут чествовать красноармейцев. Тяжелые бои шли по всей стране, помощи ждать не приходилось. На Восточном фронте бились с Колчаком, на Дону – с Красновым, здесь, на Южном, каждый день оплакивали товарищей и бросались в пекло, раздуваемое деникинцами. Третьего октября руководители РККА назначили харьковское направление главным, началось контрнаступление. Платон уже потерял счет собственноручно убитым. Теперь самому казалось стыдным, что печалился о погубленной душе какого-то замарашки Луки Сомова, о пучеглазом грабителе, которого отправил на дно Тускари. Его документы он предварительно сжег, и теперь даже имя вспоминал с трудом, что-то нерусское вроде Мусы или Масаи. К концу октября освободили Орел, Буденный вышиб противника из Воронежа. Дышать стало полегче, Ольга снилась почти каждую ночь, а Тоня отступила на задний план, спряталась за плечом Липатьева, который невзначай попался на глаза в одном из длинных утомительных переходов.

В конце ноября Курск перешел к красным – «к нашим», как теперь говорил Платон. Он непредсказуемо привык к этому уютному местоимению. Наши – оно всяко потеплее. Вокруг навалом леденящего горя и смерти, так что язык сам тянулся к теплым словам. Перед Рождеством его отпустили на побывку домой. Веселые сани катили по свежему снежку, разбрызгивая предвкушения праздника. Как там матушка? Сытно ли ей? Не потревожили ли постояльцами? Или сестрица переехала насовсем? Вместе-то легче пересидеть лихолетье. Но по прибытию в Курск он подался не к матери, а в бывшее Дворянское собрание, взбежал по нечищеному скользкому крыльцу и метнулся к Ольгиному кабинету. Здесь ли? Жива ли вообще?

Она оказалась на месте. Посмотрела на него, как будто вчера лишь расстались, и опустила голову к бумагам. Потом снова посмотрела, глаза зажглись неуверенной радостью:

– Жив, – она выдохнула сокровенное и прижала руки к груди, – жив, мой родненький… А я так боялась… Глупо… по-бабски.

Ее губы искривились, руки обхватили голову, стащили алую косынку, на лоб упали прядки волос. Платон разглядел седину. Раньше не замечал. Он хотел подойти, погладить по голове, но взгляд споткнулся о расчищенную половинку стола: ни одной бумажечки, даже ни одной пылинки, как будто ее натерли до блеска перед самым его приходом. Пусто. Половина стола, где Ольга традиционно отдавала дань накопившейся похоти… Понятно.

– Ну, я попозже зайду… наверное. – Он попятился к двери.

– Стой, ты куда? – Ольга вскочила, готовая броситься ему на шею, но вертикально поднятая ладонь ее остановила.

– Не сейчас, у тебя тут такая акробатика. – Ладонь из вертикальной позиции перетекла в горизонтальную и обличительно указала на опустошенную половинку стола.

– Ты о чем? – Ольга зачем-то повязала косынку на растрепанную голову, тем самым пряча глаза. Она посмотрела на дверь, лишь услышав ее обиженный хлопок.

Сенцов ушел к матери в слободу и в городе не показывался, лишь написал Ивану Никитичу поздравления со светлым праздником, поведал, что жив-здоров и продолжал воевать. И все. В конце кратко передал приветы Екатерине Васильевне и Антонине Ивановне с Васенькой. А про Липатьева забыл. Ну и бог с ним. Прежде чем вернуться на фронт, надо попросить мать подыскать ему к возвращению достойную невесту. Дорофея Саввишна удивленно вскинет глаза и промолчит, но так все сложится не в пример лучше.

Еще одно важное дело следовало совершить в коротком фронтовом отпуске: перепрятать сокровища. Сначала он хотел закопать их в огороде, но сообразил, что это ненадежная могила, такая годна лишь для гнилых кабачков, капустной рассады и глупых людей. Платон надумал устроить схрон в уголке сарая. Эта мысль тоже полетела на помойку вслед за первой, огородной. Сарайка сегодня есть, а завтра – тю-тю, обуглится в печке за отсутствием дров или развалится без пригляду. Что тогда? Как он будет возвращать… Додумав до этого места, Сенцов спохватился: кому отдавать? Вроде хозяева не объявлялись. Но почему-то ему казалось важным думать, что он не присвоил награбленное, что непременно вернет все собственникам в целости и сохранности, а за проданный жемчуг возместит деньгами. Он убил, отнял, разбил жизнь, которую уже никак не склеить, так хоть чьи-то важные сокровища сумеет сберечь.

Перебрав еще несколько неподходящих мест, он решил устроить тайник на самом видном месте, где никто искать не станет – в часовне на Ямском вокзале. Место это показалось символичным, здесь уже случались чудеса, даст бог, еще разок повезет. 17 октября 1888 года самодержец Всероссийский Александр Третий со своим августейшим семейством следовал железной дорогой из Ялты. Возле станции Борки поезд потерпел крушение (эх, русское головотяпство!), но государь император не растерялся, по словам очевидцев, он собственноручно сдвинул крышу вагона, и ошарашенные жертвы благополучно вылезли на свет божий. Возможно, все было и не так, но уж больно хотелось верить в силу и храбрость царя. Ямское общество не запрятало этот беспримерный случай на чердак памяти, собрало средства и воздвигло часовню-памятник, посвященную счастливому избавлению царской семьи от железнодорожного лиха. Часовню строили в 1889–1890 годах, Платошка мальчишкой бегал к обнесенному худыми жердинами пятачку, просился в помощники. Мать отправляла за ним соседского Пашку с ругательствами и подзатыльниками, но тот терял гневные высказывания по дороге, а приятелю передавал только пирожки с требухой, чтобы не оголодал. Часовня выросла стройная, причудливая, в лучших традициях нарышкинского стиля: узорчатая кладка красного кирпича, высокий теремок шестискатного купола по центру и еще четыре по углам – те пониже, поустойчивее. В основании ни одной глухой стены: все арочки, колонны да затейливые прорези, отчего строение казалось воздушной пироженкой с башенками из взбитого яичного белка. В те золотые времена курская пацанва оборудовала за краеугольным камнем одной арки – правой задней – тайничок. Камень попался бракованный, искрошился, и образовалась ямка, которую рабочие своевременно не приметили. Мальцы заложили ее ветошью, а сверху поставили кирпичики, как положено, как будто так и было. Потом, спустя десять и двадцать лет, выросший Платон наведывался к часовне, проверял, на месте ли их придумка. Сначала следовало долго притворяться фонарщиком, или плотником, или кем-нибудь еще, чтобы отвлечь внимание, потом быстренько пробраться к внутренней стенке, расшатать крепким ножом неверные швы, отодвинуть передний кирпич, вытащить наружу и засунуть руку в пустоту. Все отлично. Тайник на месте, только прятать там нечего. И вот теперь, почти в сорок, он вспомнил пацанячьи шалости и решил рискнуть: если столько лет никому не понадобилось это место, видимо, и дальше так будет.

Напервой надлежало проверить. Сенцов подошел к часовенке в сумерках, погулял вокруг. Фонари не горели, городовые не шныряли. Быстренько залез, опираясь на выступы, как в детстве. Оказалось, что руки-ноги не забыли. Тайник был теплый и сухой – вот и славненько. Он установил на место декорацию, подмазал щели грязью и пошел домой за сокровищами. Вся дорога не заняла и часа, но, когда он вернулся назад с замшевым мешочком за пазухой, перед часовней толклись и шумели новобранцы, которых почему-то привели сюда среди ночи и оставили на морозе.

– Братцы, кого ждете? – окликнул Платон всех сразу, опасаясь подходить слишком близко.

– Поезд скоро у нас, пождать велено, – пробасил кто-то из темного облака.

Раз поезд, значит, нескоро. Это только молодняк думал, что на войне все бегом-прыжком, а на деле больше времени отводилось лежанию и утомительным переходам с тоскливыми нотами незаживающих солдатских песен. Что делать? Ждать или идти назад? Он развернулся и пошагал в сторону Херсонской дороги с независимым удалым видом, как будто его ждали неотложные дела, а к часовенке он просто заходил проверить, как она переживала мировую революцию. Через парочку кварталов идти стало некуда. Выходило, что домой. Но завтра уже сбор, на отпуск выделено всего пять денечков, а он два в дороге потратил, а потом за рождественским столом просидел, зятьку подливал и племянникам сказки рассказывал. Профукал! Не дотумкал раньше перепрятать клад! Дуралей.

Ноги быстро-быстро пересчитывали знакомые закоулки, в голове путались обидные мысли про Ольгу, нежные – про Тоню и огорчительные – про так и не спрятанные как следует сокровища. Мороз пощипывал, подгонял, валенки задорно плясали по натоптанным за день тропинкам, то поскальзывались, грозя уронить в сугроб длинное, закутанное в старый довоенный тулуп туловище, то летели, соревнуясь с редкими снежинками. Эх, хорошо без войны! Как он раньше не ценил такого простого счастья – бродить ночью по улицам и нюхать печной дымок. Впереди замелькали приземистые строения Стрелецкой слободы. Все, пора поворачивать назад.

– Эй, мужик, ты чьих будешь? – окрик патрульного красноармейца застал врасплох. Дознавательства сейчас ох как некстати.

– Дык я в храм, в Никольский, тама на кладбище батька мой лежит, – Платон загнусавил по-деревенски, да еще и снял шапку, перекрестился.

– Да храм в другой стороне, эх ты, деревня. Пойдем, провожу. Почему не на фронте?

– На фронте. – Он назвал свою часть и командира. – Побывка у меня. Вот, завтра отправляемся.

– Лады тогда, не трухай, у сторожа обогреешься и утром на перрон.

Впереди чернела громада церкви. Так, сюда ему точно не надо. Но и обратно идти сейчас не стоило: застукают и припрут к стенке. Сенцов несмело отворил калитку и вошел за ограду: тишина обнимала грибок колокольни и спускалась по каскаду крыш. Он обошел строение, выжидая, чтобы патруль ушел подальше. Нет, все равно боязно. Ладно, ему-то самому нечего бояться, а вот сокровища отнимут – это как пить дать. Что он тогда скажет настоящим хозяевам? Думки о неизвестных владельцах – чушь, но отделаться от них Платон не мог. Они служили единственным оправданием его цепкости к этим чужим богатым вещам из отжившего волшебного мира.

Дверь церкви скрипнула и медленно отворилась. Он затаил дыхание, вжался в стену. Из подсвеченного розовым нутра вывалился поп в длинной рясе и еще кто-то высокий, с военной выправкой. Они пошли к калитке. «Вот почему не заперто», – запоздало подумалось, а подмороженные ноги уже сами несли в тепло. В храме хозяйничал сумрак. Три скучавшие свечки не освещали даже алтаря. «Заберусь на колокольню и там пристрою свой клад», – решил Сенцов, но дверца, ведущая, по его подсчетам, наверх, оказалась заперта. «Что ж, вот такая акробатика», – он усмехнулся и подошел к ближайшей нише с едва различимой иконой Кассиана Римлянина. В нише стоял каменный ларец-урна. Рука взялась за крышку, подергала, та со скрипом подалась. Несмело просунул кисть внутрь и выудил клубок паутины. «Эх, вот так и обманывают нашего брата. Говорят, что мощи, святыни, а на деле – пшик». Он быстро, чтобы не передумать, вытащил замшевый мешочек и не глядя закинул в урну, плотно прикрыл крышкой, да еще и замазал глиной, которую носил с собой с самой Ямской часовни, надеялся там использовать для декорации кирпичных швов. «Вот и ладно. Найдут, значит, оно Богово. Он настоящий хозяин и больше никто». Рассуждения показались вполне оправдательными; наскоро перекрестившись, Сенцов пошел к выходу. Во дворе топтался давешний поп, видимо, проводил гостя и брел к себе.

– Ты пошто ходишь ночами без пригляду?

– Прости, батюшка, благословения хотел испросить перед войной. Завтра мне на фронт. – Он, в общем-то, и не соврал.

– Иди с Богом. – Священник перекрестил его и нетрезво пошел запирать дверь.

Вот и все. Вот и случилось, чему положено. Бог забрал сокровища, нечего кручиниться. Все, как должно. Валенки заскрипели в сторону дома, а по дороге его снова встретил, допросил и обыскал красноармейский патруль.

Весь 1920 год Сенцов воевал, убивал, калечил, даже заслужил похвалу. Красная власть уверенно отбивалась, а потом пошла в наступление. Про Ольгу он думал мало, про Тоню вообще не думал после того, как в агитационном поезде встретил Липатьева, моложавого, подтянутого, в развевавшемся по ветру френче на худых плечах. Да разве жена променяет такого красавца на него, на старого, травленного невзгодами приказчика? Война закончилась, Платон вернулся к матери. Он с удивлением увидел, что часовня императора Александра Третьего разрушена. Вот как! Получалось, Бог не зря его направил в Никольский храм. Платон прогулялся к Стрелецкой слободе: церковь не тронули. Внутрь тыркаться не стал, не проверил, на месте ли его сокровища, или уже прибрали их к рукам. Если и прибрали, на то Божья воля – в этом он уверился. А заходить не стал, чтобы не соблазняться.

Советская власть не припасла для купечества никакого завалящего кармана, чтобы пересидеть ненастье. В стране, где продовольствие отпускалось по хлебным карточкам, а прочие товары – по запискам от Наркома, вовсе не нужны опытные коммерсанты. В Курске требовались рабочие руки – строить, чинить, налаживать отличную советскую жизнь. Сенцов записался в артель и стал получать паек. Трудовая повинность никогда не казалась ему наказанием. Если не работать, то скучно. Жизнь понемногу склеивалась, только невесты никак не на – ходилось. Ольга пришла сама, неожиданно и сразу схватила за штаны.

– Я соскучилась! – Она требовательно притянула его к себе. – Не любишь, не хочешь жениться – пускай. Но будем вместе.

– Я хочу семью, Оля, слышишь? Семью!

– А я разве не хочу? – Она прильнула губами к его удивленному рту.

Ни один здоровый самец не смог бы удержаться от искушения, и Сенцов не стал исключением. Он снова делил с Белозеровой постельные утехи, но замуж не звал, жевал обиду и никак не мог проглотить. В такой диспозиции найти невесту – неподъемная задача.

1921-й обрадовал НЭПом. Пискунов снова заблестел, нацепил позабытые лакированные штиблеты и сюртук по довоенной моде, начал, как прежде, цокать и вставлять в речь экзотизмы. Платона он пригласил приказчиком, но, подумав, сразу же повысил до партнера. Торговать приходилось всем: от мыла до ситцев. Если станки попадались, тоже пристроить можно. Касательно патронов – надо с осторожностью. Лучше всего разлеталось продовольствие, но и добывать его приходилось с трудом, разъезжая сутками на хромой подводе по губернии, раскапывая старинные знакомства и заводя новые. Красных купцов в народе не жаловали, называли нэпмачами, но все равно топали в лавки, набивали котомки полузабытым чревоугодием. Антонина снова начала улыбаться, они с Екатериной Васильевной наладили печь ржаное печенье, поэтому чувствовали себя не иждивенками, а коммерсантками, а Липатьев все больше хмурился: из-за тестя-нэпмана его нередко прочищали на заседаниях.

– Ну вот, Алексей Кондратьич, все, как ты говорил. – Платон встретил пискуновского зятя на крыльце и решил похвалить за прозорливость. – Не убить частную собственность, такая акробатика!

Все у нас как прежде: сейчас разгонимся и зададим жару.

– Да, частная собственность у народа в крови, приросла, не отрежешь. – Липатьев протянул вялую ладошку. – Только вот смотрит он на все это косенько.

– Так зачем пользует? Ходили бы все в продмаги и закупались по карточкам. Кто не дает? А то ж к нам норовят, где повкуснее, где выбрать можно, хоть и подороже.

– «Умом Россию не понять, аршином общим не измерить». – Цитата классика упала на крыльцо, и Платон осторожно ее обошел, стараясь запомнить. – «В Россию можно только верить»[31]. – Липатьев уходил прочь, независимо размахивая пустыми руками.

Весь 1922 и 1923 год Сенцов не находил времени и сил, чтобы порвать с Ольгой и всерьез пуститься на поиски новой невесты. Беременность не наступала, «талаков» она не привезла, хотя Рамиль давно уже вернулся в Москву и она не раз туда ездила за эти годы. Может быть, даже спала с ним. В 1924-м скончалась Дорофея Саввишна, так и не понянчив внуков. Теперь вроде и жениться незачем, все равно уже пятый десяток, можно и так дожить. А в 1925-м Белозерова уехала. Насовсем. Получила повышение по службе и помахала платочком, даже не всплакнув. Вот теперь требовалось мягонькое плодовитое тело рядом, желательно из вдов, чтобы уже дети постарше имелись, мабуть, наверняка. Такая вскорости нашлась – статная темноволосая Фрося с нахальной седой челкой. Старший сын учился в школе, младший таскался за мамкиной юбкой, хитро щурил темные вишенки глаз и требовал леденец: малолетний дипломат знал, что для него припасено угощение, и не отставал. Платон настроился на серьезные отношения, вытащил из сундука почти новую льняную рубаху еще довоенных времен, с ручной вышивкой по вороту. Мать ее берегла, говорила, мол, свататься в ней пойдешь. Значит, пора. Долго тянуть он не хотел. Пригляделся к Фросе, познакомился с ее пацанвой и вперед, в храм, венчаться и плодиться. В доме нужна хозяйка.

– Какой вы нарядный сегодня, Платон Николаич. – В дверях лавки стояла Тоня. – Папенька поехал за гужем, просил вас дождаться.

– Весьма рад. – Сенцов заметил и пополневшую фигурку, и грустные глаза. – Вас что-то тревожит, Антонина Иванна? Как Васятка?

– С ним все хорошо, благодарю… Да нет, не тревожит… С Алексеем разругалась только… Он ушел… Насовсем. – Она роняла медленные фразы, глядя в окно. Они проделывали дыры в его нарядной рубахе.

– Как ушел? А… сын?

– Он не хочет, чтобы его имя сопрягалось с нэпмачами. Это позор для революционера. Так сказал… А что сын? Сын со мной.

– Так… – Платон внезапно охрип, – так вы разводиться будете? Теперь это просто.

– Н-не знаю… пока.

– А почему вы мне это рассказываете, Антонина Иванна? Вы ведь знаете, что мечтой всей моей жизни было… было назвать вас своею? Зачем теперь дразните?

– Нет-нет, я не дразню. Просто… просто к слову пришлось. – Она не отводила взгляда от окна, а он хотел непременно заглянуть в синюю прорубь, проверить, глубоко ли там, надежно ли укрыто дно подмороженным илом и водорослями.

Сенцов не пошел свататься к Ефросинье, не смог. Решил подождать. Вдруг ему все-таки улыбнется счастье?

Через месяц Липатьев вернулся к Тоне, чтобы через полгода снова уйти, на этот раз вроде бы насовсем. Иначе могли выгнать из партии. Он и ее звал, обещал достойное общежитие и спецпаек, говорил, что сам прокормит свою семью. Но отчий дом крепко держал купеческую дочку. Она не желала, не могла отвернуться от постаревших, замороченных новой реальностью родителей или просто недостаточно любила законного супруга.

Пискунов с большим трудом привыкал к новым деньгам, норовил по старинке подкопить, оставить, как он говорил, «на развод», наподобие опытного рыбака, который не трогал мальков, а выбирал из бредня только здоровенную рыбину, чтобы накормленное место не сиротело. Он не мог смириться с двумя деноминациями, произносил губами, но не верил, что настоящий полнокровный миллион превратился в один рублевик. Просто крошечный целковый. Теперь заправилой в коммерции стал Платон, а Иван Никитич больше на подхвате.

В 1926-м, справляя 44-летие, успешный тороватый нэпман снова, в который раз, вернулся к мыслям о женитьбе. Теперь и деньги появились, дом завидный, торговля не хуже, чем в сытые довоенные времена. Отчего бы не жениться? И он посватался к Тоне.

– Вы о чем? Я же замужем! – Она прыснула в ладошку, как школьница.

– Ну так отчего бы не развестись, Антонина Иванна? Теперь же такая акробатика, что все дозволено.

– Ой, нет. Мы с Алексеем Кондратьичем все-таки не станем расставаться. Мы недавно так решил и. У него карьеры все равно не сложилось, сплошные разочарования. А здесь и прибыль, и дом, и родные люди.

– Так причем здесь карьера и дом? Любовь-то есть промеж вас или как? – вскипел Платон. Его уже порядком утомила эта игра в жмурки.

– Ах, разве ж в любви дело? – Она погрустнела. – У нас сын растет. Даст Бог, еще будет ребеночек. – Румянец залил нежные щеки, и несчастный жених догадался, что проброшенная фраза про ребенка – это не просто так.

Он пошел к Фросе, снова начал таскать леденцы ее порядком подросшим пацанам. Вроде бы уже все сладилось, наметилось: и томные взгляды из накрахмаленного ситчика, и пироги с яблочной начинкой. Но тут приехала Ольга, схватила за грудки, утопила в горячих глазах:

– Мой, мой ты, не отдам никому. Я приехала забрать тебя с собой. Насовсем. Хочешь, усыновим мальчишку? Или девчонку? А хочешь – двоих сразу?

Он оторопел. Белозерова всегда отличалась дерзким боевым нравом, а он за годы НЭПа размяк, оплыл жирком, и ей удалось пробить ослабевшую броню. После запретных ласк, когда его стосковавшийся уд пел и плясал, повинуясь вечному древнему зову, вовсе не осталось сил укорять ее или сопротивляться. Так его никто не тешил, а это ведь тоже чего-то стоило. Никуда уезжать они, разумеется, не стали, начали жить вместе как муж и жена в Ямской слободе, в опустевшем домике Дорофеи Саввишны. Ольга не работала, ходила по приютам, выискивая подходящего ребеночка. Ровно полгода. Потом она собралась и сбежала назад, в Москву, без ультиматумов или дипломатических переговоров. Злой Платон послал вслед проклятия и зарекся вспоминать ее огненные глаза, желтую юбку и бесстыдные умения.

Тоня не родила: то ли беременность оказалась обманкой, то ли выкинула на раннем сроке. Теперь Липатьев ходил на работу в лавку, толку от него большого не было, но и выгнать не получалось. Всем заправлял Сенцов, но по привычке хозяином считался Иван Никитич.

Еще один – уже третий! – предсватовской визит к Фросе вполне ожидаемо разочаровал: она жила с престарелым инвалидом, пусть безногим, зато постоянным. Так и надо Платошке, бегал за двумя журавлями по очереди, а свою собственную синицу упустил.

В 1927-м НЭП начали душить, потихоньку выдаивая наетый на приволье жирок. Сначала закрутили гайки налогов, потом потеснили частный капитал из раздухарившихся мануфактур, ликвидировали синдикаты. В страну твердой поступью пожаловала централизованно управляемая экономика. Мудрый Пискунов первым понял, что пора сворачиваться. Платон его послушал. Затихла лавчонка, как в лихие революционные времена. Десять лет – как целая эпоха.

В конце 1928-го грянула фанфарами первая социалистическая пятилетка, партия взяла курс на усиленную индустриализацию и коллективизацию. Всех, кому не по пути, решили задушить поборами. Пискуновская лавка противилась удушению как могла: заперла двери, занавесила окна, отпускала товары с заднего крыльца. Одним словом, перешла на теневые рельсы. И семья купца, и Сенцов, и Тоня с Алексеем в официальных бумагах числились крестьянами ближнего села, но продолжали жить напротив Гостиного двора, носить чистое платье и слушать по вечерам пластинки: достатка хватало на привычный безбедный быт, а специи опасности только делали жизнь интереснее. Платон утратил наконец привычную законопослушность, которая ничего, кроме разочарований, ему не приносила. Сорок шесть – это еще не старость, надо искать себе место, наворачивать личный пятилетний план и показывать, как умеют пахать и строить те, кого рядовые советчане именовали нетрудовым элементом. Липатьев то сходился, то расставался с Тоней, казалось, ему важнее нэповские доходы тестя, чем кротость венчанной жены. По крайней мере, Платону именно так представлялось. Что ж, встретить старость бок о бок с той, кого всю жизнь любил, – тоже неплохой сценарий.

На Никольскую церковь все эти годы он просто смотрел издали, отворачивался и проходил мимо. А после Рождества 1931-го вдруг нечего стало делать, только гулять по городу да любоваться сырым низким небом, ажурной вязью инея на ветках, усталыми берегами Тускари под бело-голубыми покровами. Тогда Сенцов и надумал навестить храм. Кассиан Римлянин все так же сидел в своей нише, а под ней стояла каменная урна, плотно прикрытая тяжелой, обгрызенной временем крышкой. Платон купил свечек и подошел к чаше. В его сторону никто не смотрел. Он попробовал приподнять крышку – плотно заклепана, не оторвать. «Это я тогда глины намазал», – промелькнула обрадовавшая догадка.

В тот день он не пошел домой. Поздно вечером уговорил дьячка оставить его одного в церкви, наплел с три короба про обет, данный батюшке-покойнику, про неразделенную любовь и заодно про революцию. Не жалко, она теперь во всяком разговоре к месту. Самое главное – денег отсыпал столько, что у служки глаза на лоб полезли.

В темноте и тишине бурогозить в церкви оказалось страшно, вроде как святотатство. В тот первый раз вокруг бушевала война, он и не думал, что когда-нибудь доберется сюда живым, считал, что отдал сокровища Богу, откупился. Теперь совсем по-другому, как будто воровать залез, как ночной тать. Пощипанные нуждой остатки драгоценностей лежали нетронутыми: старинная изумрудная брошь, пузатая серебряная рюмка, одна серьга-жирандоль с колечком и чудной лев – почерневшая костяшка. Никто не вскрывал ларь, не сметал паутину, не находил клада. Или святой Кассиан так надежно его стерег?

Сенцов поднес свечу к тепло мерцающему золоту, полюбовался. Забрать с собой? Больше десяти лет прошло. Про то убийство никто ни разу не спросил и уже не спросит. А драгоценности пригодятся, им в любое время найдется покупатель. Нет! Не стоит. Чужое – это чужое. Он уже не обманывался, что сыщется какой-то неведомый хозяин. Богу, кажется, они тоже не больно-то нужны. Бережет, но не трогает, на свои благие дела не пускает. Или в этом и крылся великий замысел? Не наступили еще подходящие времена?

Платон постоял, взвешивая в руке драгоценности, повздыхал, вспоминая все, что ему пришлось пережить, положил их обратно в замшевый мешочек и закинул в утробу каменной урны. Потом вытащил из-за пазухи припасенную глину и тщательно замазал край, чтобы никто не догадался, что внутрь заглядывали. Все как в прошлый раз. Наверное, надо еще подождать, покумекать. Пусть пока здесь схоронятся роковые камушки: и привычнее, и надежнее.

Он вышел из церкви, утирая придуманные слезы для обмана легковерного дьякона. Но тот уже попраздновал вволю на щедрое подношение, и ему было все равно.

Наутро Сенцов открыл дверь в лавку и зажмурился от яркого фонаря, направленного прямо в глаза:

– А вот и еще один голубчик. – Усач в шинели довольно потер руки в верблюжьих рукавицах. – Разве вам неведомо, что частная торговля запрещена?

– А какая торговля, вы о чем говорите? Я крестьянин из Букаревки, приехал навестить однополчан.

– А ваши хм… однополчане занимаются неразрешенной торговлей? – Усач показал дулом пистолета на сложенные в углу мешки, колбасные кольца и куски материи.

– Так это же для наших личных потребностей, – попытался вступить в диалог стоявший поодаль Липатьев.

На него шикнули:

– Ша, слышали уже!

Отлично смазанная машина правосудия завертелась, застрекотала печатными машинками, застучала коваными каблуками по гулким продрогшим коридорам. Через три месяца Иван Никитич, Екатерина Васильевна, Тоня с Алексеем и Васяткой, Платон и еще человек двадцать из бывших нэпмачей – все вместе в одном вонючем вагоне ехали в далекий пугающий Казахстан на вечное поселение.

Глава 10

Синьор Эмилио Ферробоски вырос незаметной веточкой на дереве старой кремонской семьи, два века тому назад отдавшей одну из дочерей в жены еще никому не известному Антонио Страдивари. Вернее, сам синьор Эмилио происходил как раз от родного брата Франчески, убившего из арбалета ее первого мужа бюргера Джакомо Капри на площади Санта-Агаты в 1664 году. Этот замечательный факт позволил молодой вдове вступить в брак со скрипичным мастером и нарожать детей со звучными именами. То ли в знак благодарности за избавление от соперника, то ли просто из родственных чувств мастер Антонио подарил шурину одну из своих скрипок, еще не овеянную легендами и даже не особо звонкоголосую. Или просто больше не нашлось подходящего подарка, или зять оказался скуповат. Так или иначе первые полвека на скрипку никто не обращал должного внимания, Кремона издавна славилась музыкальными мастерскими, имя Страдивари стояло в ряду с Амати и Гварнери, так что не имело смысла бахвалиться перед соседями. Правда, в тяжелые времена предки синьора Эмилио вроде бы порывались сбыть инструмент, но больших денег никто не давал, и он остался в семье. Восемнадцатый век принес имени Страдивари большую славу, и скрипка серьезно потяжелела в переводе на золото, но семья Ферробоски в те времена не нуждалась, и растущую в цене вещицу продавать нужды не было. В девятнадцатом веке случилось много потрясений, прадеды полегли в наполеоновских войнах, дед проворовался, а отец обнищал. За два века в династии находилось много музицировавших, но из них не выкристаллизовался ни один виртуоз.

В октябре одна тысяча девятисотого синьор Эмилио проснулся в старом домике в пригороде Милана с больной плешивой головой, долгами и драгоценной скрипкой. Две его жены дрались за ошметки разодранной оливковой рощицы, дочери торопились выскочить замуж и требовали приданого, единственный сын не желал учиться, предпочитая сесть батюшке на шею и болтать ногами до самой старости. Все. Синьор Ферробоски поплескал в лицо тепловатой вчерашней водой из умывальника, поискал чистый воротничок, не нашел, плюнул и нацепил сюртук прямо на голую шею. Насыпая кофейную труху в турку, он еще раз взвесил неулыбчивое настоящее, сравнил с блестящим прошлым и приоткрыл ширму над безотрадным будущим. Дальше тянуть некуда и незачем.

Утро не обещало дождя, спелые сады призывно булькали падавшими на землю грушами, запах изобилия и гниения дразнил крылатые ноздри, солнце грело макушку под старой коричневой шляпой. Синьор Ферробоски собрал себе поесть – сыр, кусок лепешки и горсть сушеных слив, сощурившись, посмотрел на дымчатую даль, обещавшую в юности так много, а давшую в итоге совсем незначительно, сложил перекус в узелок, подумал, вытащил из чулана скрипку, завернул в старый плащ и двинулся пешком в город. У него имелся на примете покупатель, старый граф из Ментона, кто хотел пополнить коллекцию. Тот уже не первый год бомбардировал письмами и вот приехал лично. Значит, дела у него плезирные, обильно сдобренные золотым маслицем. Толстосума надлежало пощупать, а со скрипкой не церемониться, за двести пятьдесят лет, кроме расходов на хранение, она не принесла никакой прибыли.

К обеду над городом нежданно-негаданно собрались тучи, забухтели грозными голосами. Синьор Эмилио уже добрел до отеля, где остановился граф, попросил доложить о себе, но его милость изволили беседовать с виноторговцем, пришлось притулиться в холле и ждать. Портье ввиду неказистого сюртука и обветшалых сапог военного образца разговаривал надменно, сначала взвешивал каждое слово на оттопыренной губе и лишь потом ронял поверх головы просителя.

Синьор Ферробоски заказал стакан самого дешевого вина и сел к окну считать слезинки дождя на стекле. За соседним столиком усаживалось пить кофей нарядное семейство в неподобающе теплых одеждах. Мадам повесила на ручку кресла подбитую мехом пелерину, сыновья держали на весу суконные пальто, а муж – шинель с золотыми погонами. Эмилио прищурился и разглядел на эполетах двуглавого орла – русские. Они бегло и восторженно говорили по-французски об Амвросианской базилике и Кастелло Сфорцеско. Понятно, путешественники приехали выгулять свою любознательность.

– А когда мы сходим на концерт? – прозвенел юношеский тенор. – Непременно надо послушать Фрица Крейслера, maman, рара. Он играет на Гварнери и Страдивари, нельзя упускать редкий шанс!

– Конечно, mon cher, сходим, послушаем. – В голосе отца слышалось снисходительное недовольство, казалось, он не разделял сыновнего восторга, но матушка вступилась за отпрыска.

– Мишель, не обижай Сэмми.

– Я не хочу. – Младший из братьев, ерепенистый подросток, воинственно задрал подбородок. – Лучше в Ла Скала.

– Гарри, уймись. В Ла Скала тоже непременно сходим, а сейчас нас ждет баронесса на чай, где вы оба должны себя учтиво вести.

– А может быть, нам купить в Италии хорошую скрипку? – Старший сын смотрел, не отрываясь, на бережно усаженный на кресло плащ соседа-оборванца. Разглядел, глазастый русенок.

– Фи, Сэмми, это невоспитанно. – Мать проследила за его взглядом и одернула.

– Отчего же, мадам? – вступил в беседу синьор Эмилио. – В Италии действительно лучшие скрипки в мире. Вы не прогадаете, если купите здесь инструмент для своего сына. Вы музыкант, месье? Ах, простите, забыл представиться. – Он назвал свое имя, галантно поклонился и добавил: – Из Кремоны, родины великих скрипичных мастеров.

– Неужели, синьор? – Арсений раскрыл рот и восторженно уставился на испитое лицо Ферробоски.

– Да. В самом деле. И даже имею кое-какие родственные связи с домом Страдивари. Синьор Эмилио пустился в долгий рассказ о своих корнях. Русский полковник пододвинул кресло, освобождая новому знакомому место за их столиком, заказал кофе и пирожных.

Взгляды перекочевали от плаксивого окна к словоохотливому соседу, тот сыпал превосходными степенями сравнения, расписывал мастерские Амати и Гварнери, но больше всего, конечно, Страдивари. Святая Мадонна не зря привела его сегодня в этот начищенный холл. Может быть, все получится: вон как глядит старший сын русских богачей, глаза так и горят синим огнем, яркие, как гиацинт весной.

– M aman, заедем в Кремону, – выдохнул Арсений, допивая остывший кофе, – умоляю.

– Нет, mon ami, никак не получится. Нас ждут в Ницце на юбилей к третьему ноября. Прости.

– Вы можете подыскать инструмент и в Милане, – синьор Эмилио искренне пожалел поклонника сладкоголосых виолин, – и весьма недурной. У меня самого есть скрипка на продажу. Но ее автор – великий Страдивари, поэтому цена немалая.

– Это она? – Бесцеремонный Гарри приподнял край плаща и уставился на черный футляр.

– Да. Она… Ну, мне пора, мои друзья, надеюсь, ваше пребывание в Италии окажется незабываемым. – Синьор Эмилио начал прощаться. Пора бы графу освободиться, скрипка заждалась.

– Насколько дорогая? – молчавший до этого полковник приподнял скептически бровь, его супруга насторожилась, пышная грудь замерла под кружевами.

– Граф Рей ждет меня, господа, – вкрадчиво понизил голос синьор Эмилио, – он давно приценивался к моей скрипке. Его милость собирает коллекцию старинных музыкальных инструментов, моя красавица станет ее бриллиантом.

– Так насколько дорогая? – Полковник его, казалось, не слышал.

– Граф Рей хочет заплатить за нее четыре тысячи франков. – Ферробоски врал, на самом деле речь шла всего о двух тысячах.

– Это целая тысяча рублей, – Корниевский недовольно скривил губы. – Сенюшка, нам нет резону тратить целое состояние на скрипочку.

– Э то копеечная цена, – зашептал Арсений, – в Париже недавно продали скрипку за двадцать тысяч франков. Я читал в журнале.

– А что, если я вам предложу пятьсот рублей? – Михаил Аркадьевич не зря слыл крепким хозяином, он с полувзгляда разгадал хитрость кремонца и теперь уже хотел торговаться. Пусть не выгорит эта скрипочка, нет разницы – надо вывести пройдоху на чистую воду и показать сыновьям, как ведутся нечистоплотные дела.

– Пожалуй, я пойду по своим делам. Благодарю за кофе и за компанию, – откланялся Эмилио, – и надо еще уточнить, действительно ли банковский курс рубля равен четырем франкам.

– Постойте, – мадам все же не утерпела, – а где гарантии, что это именно Страдивари?

– Клеймо мастера стоит на ней, и вы можете зайти к экспертам, каким только пожелаете, хоть в России, хоть в Италии.

– Семьсот рублей, – отрезал полковник, – хочу сделать сыну подарок на именины.

– Самое меньшее – тысяча. Мне граф Рей столько дает.

На вырученные деньги сеньор Ферробоски уехал в Верону, купил лавочку и стал торговать сладостями. Дело неожиданно пошло, закружевилось прибылями, зацвело шуршащими лирами. Через два года его отыскала брошенная жена, пристроившая дочерей замуж без приданого, преуспевающая чета благостно дожила свой век, не обращая внимания на бушевавшие вокруг грозы и благословляя дальнего родственника, прикарманившего одну из скрипок трудолюбивого зятя.

Арсений Корниевский окончил Санкт-Петербургскую консерваторию и намеревался продолжить обучение в Вене, он выступал со своим инструментом перед самыми взыскательными слушателями, любил музыку больше жизни и мечтал о европейской славе. Скрипка Страдивари, купленная за тысячу рублей у случайного знакомого в миланском отеле, оказалась подлинной, что подтвердили знатоки сначала в Милане, а потом и в России. В те времена про талантливые подделки еще не знали, эта отрасль начала процветать позже. Многие музыканты завидовали Сэмми, некоторые пытались перекупить инструмент со знатным клеймом, но он не уступал. Он сам ее любил, и родители наконец поверили, что вложение это не пустопорожнее, не придуманный для доверчивых павлинов миф и не причуда. Карьера музыканта вроде бы складывалась, империалистическая война не больно повлияла на грезы, навеянные каприсами Паганини и фугами Баха. Мечты разбил исторический залп крейсера «Авроры».

Отстав от бледной Лолы, потеряв брата в революционной суете, Арсений оказался перед необходимостью взять бразды судьбы в собственные руки. Родителям удалось-таки уехать, но через Одессу и Стамбул, Гарри, сбежав из Крестов, сражался в деникинской армии, надежды соединиться с ним таяли, как клочковатый петербургский туман. Их семикомнатную квартиру уплотнили, в распоряжении растерянного Арсюши теперь были только две комнатки, но он и их не смог отстоять и в итоге остался заперт в одну-единственную, угловую, которую заполонили книги, портреты, безделушки со всех стен, сервантов и этажерок некогда богатой аристократической резиденции. Некоторые вещи, нелюбимые, купленные не для него или выбранные без его одобрения, пошли на обмен, кое-что удалось выгодно пристроить ростовщикам. В общем, он пережил тяжелые годы и вышел в сносные двадцатые потрепанным, исхудавшим, но по-прежнему романтиком.

Петроградская консерватория тоже преодолела кровавую полосу под рукой умелого кормчего Александра Глазунова, в Большом зале Каменного театра все так же звучали вневременные сонаты Бетховена, оркестр наскоро разучил «Варшавянку», а хор включил в репертуар «Интернационал». Хочешь жить – умей петь под любую дудочку. После нескольких придирчивых допросов Арсения зачислили в штат, позволили заниматься любимым ремеслом. Ему большего и не требовалось. Жизнь его проходила не в маленькой комнате дома Кушелёвой, доверху заполненной отжившим хламом, а в оркестровой яме со скрипкой в руках. Там он дышал, ел, пил, думал, а дома только спал без сновидений и без удовольствия.

Все закончилось в 1932-м: первая же невнимательная чистка выявила в скрипаче Корниевском дворянина, царского прихлебателя и белогвардейского сынка. Таким злостным контрреволюционерам не полагалось места в культурной революции и роли на ленинградской сцене. Его грубо разбудили среди ночи и велели собираться в ссылку. Сбацать три аккорда для «Бродяги» сумеет и пролетарский скрипач.

Арсений Михалыч выслушал приговор, вежливо попрощался и закрыл дверь в темный коридор. Под ногой обиженно тренькнула палехская шкатулка с коллекцией оловянных солдатиков. Давно пора подарить какому-нибудь малышу, а все рука не поднималась: жалко, с Гарри все детство самозабвенно воевали, батюшка их из Тулы привез на Рождество, специально задержался, ждал, едва не опоздал к празднику. Венера на шкафу издевательски повела фарфоровыми бедрами и отвернулась, полная томного пренебрежения. Завтра его вышлют черт знает куда.

На меланхолию и рассиживания времени не оставалось. Кушетка скрипнула, прогинаясь, и тут же выпрямилась. Надо собрать все ценное. Рука потянулась к лампе, ровный розовый свет тронул корешки любимых с детства книг. Надо взять с собой Тютчева, Шопенгауэра и Бернса. И ноты непременно, у него же богатейшая коллекция нотных изданий. Нутро обожгло, как будто он хлебнул неразбавленной самогонки: а как же скрипка?

Утром из комнаты вышел посеревший скелет в мятом пальто, меховой шапке и легкомысленных парусиновых туфлях. Руку оттягивал деревянный чемодан с медными заклепками, старорежимный, по-генеральски чинный. С этим самым чемоданом Арсений собирался пятнадцать лет назад уехать в Европу. Злая усмешка искривила рот: кто бы мог предположить, что все-таки сгодится вещь в путешествии? Вторая рука обнимала и покачивала запеленутого младенца в голубом атласном одеяле. Учитывая теплые августовские зори, пальто и шапка смотрелись маскарадно, как будто персонаж выдвинулся на капустник. Голубой шелк перетягивала грубая бечевка, ребенок не издавал ни звука.

– Дядь Сеня, откуда у тебя лялька? – Соседский Петрушка с любопытством заглядывал в кулек.

– А у меня для тебя подарочек. – Арсений улыбнулся и протянул Петьке коробчонку с солдатиками. – А ребеночек это моих друзей, попросили приглядеть. – Он нарочито повысил голос, чтобы шуровавшая шваброй Петькина матушка дословно расслышала.

– У-у-у-у-у! – завопил Петька. – Мамка, батяня, мне чаво подарили! – Пацанячий восторг перерос все коммунальные границы.

– Это кто с тобой, Корниевский? – грубо спросил сосед-путиловец. – Где взял дите? Пролетарское или ваше, буржуйское?

– Буржуйское, буржуйское, не извольте волноваться, – вежливо ответил Арсений Михалыч и поспешил выйти на улицу.

Перед подъездом он поставил чемодан на торец, уселся, положив на колени сверток, и стал ждать. Про него не забыли. Через час подъехала черная эмка.

– Вот те на, ожидаете-с, вашблагородь, – съерничал веселый кудряш в кожанке, – а мы думали, еще почивать изволите.

– Зачем же, сказано было в восемь. – Арсений встал, обнял дитя, подошел к задней двери автомобиля. Чемодан он оставил на поруки сопровождающего.

– Эй, поклажу свою сам тащи, – одернул его кудряш, – вы свои барские замашки-то бросьте, вашмилость, а то как бы не вышло чего.

– Чего же? – Арсений смотрел прозрачными синими глазами наивно и насмешливо одновременно.

– А дите у вас откуда? Не было указано никакого дитя.

– Это… мое, доверили.

– Ну тащи, раз твое. – Кудряшу надоело препираться, он прыгнул на переднее сиденье, и эмка покатила к вокзалу.

Полдня разбирались, шли вдоль перрона в одну сторону, потом в другую, кто-то выкрикивал фамилии, искал потеряшек, грозил хриплым, сорванным голосом. Наконец Арсения затолкали в вагон с раздраженной кучей таких же разочарованных. Пот катился по лицу из-под меховой шапки, под пальто все промокло до нитки, до трусов. Удивительное дело: малыш ни разу не захныкал, не попросил есть, не испачкал пеленки. Просто висел под локтем у скрипача, как вещь, завернутая в праздничный голубой атлас.

Тронулись вечером, под нараставшую интродукцию сумерек. Усталые пассажиры замолчали, уставились в сиреневые окна, стараясь запомнить напоследок привокзальные переулки, крыши складов, деревья и кусты, проселочные дороги и овраги. Одни молились, другие прощались. На Арсения никто не обращал внимания, и он сидел, закрыв глаза, сжимая в руках шапку и сверток, подоткнув под колени чемодан.

– Это мальчик или девочка? – его вывел из полудремы звонкий женский голос.

– А? – Выныривать в действительность не хотелось.

– Говорю, ребеночек какого пола?

– М-мальчик, – нехотя ответил Арсений, прикрывая конверт уголком одеяльца в том месте, где полагалось находиться личику.

– А что ж вы его не покормите?

– С-спит.

– Странно, ни пискнул ни разу. – Дама бесцеремонно потянулась к одеяльцу, но он успел схватить ее за руку.

– Позвольте, мадам, я… я сам.

Она обиженно отодвинулась. Это была стройная шатенка с сильной и гибкой талией под клетчатой суконной жилеткой, явно перешитой из мужской. Ножка в домашней тапочке непринужденно болтала в узеньком проходе между полками, едва не задевая сидевших напротив. Высокие ботинки на каблуке, с кантом по низу и шнуровкой аккуратно стояли под ее местом. Запасливая модница.

С провозом им нешуточно повезло: настоящий пассажирский вагон с мягкими сиденьями, двумя уборными и даже с зеркалами в узких вставках между полками. Правда, хромированные поручни давно исчезли, их место заняли простые крашеные деревяшки, натертые ладонями до шелковой гладкости. Сидушки тоже доживали положенный век, перепоясались неказистыми разнокалиберными швами и дышали прорехами в испуганные зады ссыльных. Двери в купе начисто снесли, вместо двух полок задействовали три и в проходах набили дополнительных плацкарт, наглухо перекрыв окна, но в целом условия претендовали на статус вполне сносных. Арсению досталась нижняя полка, потому что на верхних разместились дети из соседнего отсека. Он улегся на одну половинку пальто, укрылся второй, обнял сверток с предполагаемым младенцем и сладко уснул: либо сказалась бессонная ночь накануне, либо подействовал усыплявший всех и во все времена мерный перестук колес.

Утро удивило запахом свежезаваренного чая. Вчерашняя соседка колдовала над огромной оловянной кружкой, отоваривая соседей стаканами и чашками. Неожиданный приятный сюрприз. Арсений решил не пропускать везения и быстро подсел в очередь к чаевничавшим. Ему достался вдобавок кусок сахара и веселая улыбка.

– А где ваш малыш? Я его не слышала всю ночь. – Настырная дама смотрела карими, не по возрасту яркими глазами. Слева на подбородке чернела аккуратная родинка, уголки изящно вычерченного рта поникли, подернулись ряской морщин, но овал еще вполне соответствовал требованиям, не обвис и не скривился.

– Добрая любопытная фея, как вас величать? – Арсений начал издалека.

– Ольга, приятно познакомиться.

Корниевский представился и без увертюры перешел к былинной части: увлечение музыкой, служба в консерватории, концерты и гастроли. Он надеялся заболтать Ольгу и трех подростков, что свесились с верхней полки и прихлебывали чай, держа кружки на весу. Трюк вполне удался: слушатели не успели раскрыть ртов, как громыхнула дверь вагона, и сумрачного вида усатый мужик принес ведро каши и полмешка хлеба.

– Завтракать, – буркнул он, развернулся и пошел назад.

Публика оживилась, начала гадать, чем и сколько раз их намеревались кормить в дороге.

– Так что же с вашим малышом? – опять пристала Ольга.

– Давайте так, – Арсений заговорщически понизил голос, – я на вас женюсь, а вы за это не спрашиваете больше о младенце.

– Хорошо. – Она оказалась уступчивой. – Гоните колечко.

Арсений рассудил, что дальше рассчитывать на везение не приходилось, и показал ей завернутую в одеяльце скрипку.

– Вы любите музыку, Ольга? – Он так преданно смотрел ей в глаза, как будто и в самом деле намеревался сделать предложение.

– Не то слово! Но… но почему вы не спрятали ее в чемодан.

– Я не знал, вдруг будут обыскивать, отнимут.

– А так не отнимут? – Она скептически сощурилась, в глазах сверкнули лукавые огоньки, лицо подтянулось, стало задорным и совсем юным. Красавица.

– Я притворюсь сумасшедшим, – он понизил голос, – да я и так сумасшедший, разве не видите?

– Я тоже. – Она легко и весело рассмеялась, как будто сидела на свидании в парке, а вечером собиралась в кино или оперу. Совсем не в ссылку, не в неизвестность, не навсегда.

Им повезло оказаться в крайнем отсеке, дальше сразу дверь в тамбур. В проходе свила гнездо семья инженера: отец на самой верхней полке, под ним мать, внизу – две девочки, уложенные валетом. Детям достались настоящие подушки, а родители спали на узлах. Инженер всю ночь ворочался, и жена боялась, что он упадет всем своим двухметровым ростом в проход, переломается. Поэтому она даже во сне поднимала наверх руку и щупала его за бок, проверяла. Инженер на это проявление заботы реагировал не совсем положительно: дергался, как от щекотки, вертелся и чертыхался. Кажется, лучше бы ей оставить благоверного в покое, от такой супружеской заботы ему грозило и в самом деле сверзиться с третьей полки.

Арсению и Ольге, как возрастным, достались нижние места друг напротив друга, над ними спали сестра и трое детей пухлого кондитера из соседней ячейки. Бытовать они ходили к отцу с матерью или сидели сверху на ветках обносившегося вагона. Сестра много плакала и писала письма в школьных тетрадках, а дети норовили поиграть во что-нибудь шумное и озорное, совсем не приличествовавшее пересыльному вагону. Им до нижних постояльцев дела не было, даже ели, не спускаясь с небес.

Постепенно все перезнакомились, стали делиться душещипательными историями. Белозерова слушала вполуха и Арсению не позволяла углубляться в подробности.

– Они все врут. – Она забавно щелкала языком и качала головой, как заводная кукла на витрине. – Раз отправили в ссылку, значит, рыльце в пушку.

– А как же я? Мое рыльце в чем виновато перед советской властью?

– Ты дворянских кровей, таких надо подальше держать. Видишь, есть резон.

– А ты?

– А я вообще бунтарка. Меня, по-хорошему, должны бы расстрелять. – Ольга весело посмеивалась и лезла в дорожный баул за новой порцией заварки. – Я ведь, Сеня, обозвала наркома лизоблюдом и прихвостнем, да еще присовокупила нецензурное. А что? Я не скрываю.

– З-зачем? – удивился Арсений. – Разве ты не догадывалась, что с рук не сойдет?

– Конечно, знала. У нас произошла война местного масштаба. Этот Кожемяка написал донос на товарищей, с которыми я еще до революции работала. Не с кондачка, а настоящий поклеп, мол, товарищи несогласные. Я вступилась. А что? При царизме не молчала, теперь, что ли, стану? Выступила на собрании – громко, внятно изложила свою точку зрения, кто коммунист, а кто прихлебала. Думала, что наша возьмет. Не может партия так просто слопать брехню! Не получилось. Жаль.

– М-да, правдорубов на Руси не любили ни при какой власти.

– Да нет, это временно. Обязательно разберутся. – Она легкомысленно отмахнулась. – А в ссылке совсем неплохо, меня уже ссылали. И товарищи рассказывали. Так что не вешай нос, Сенька! – Она изловчилась и больно щелкнула его по сухому аристократическому носу.

От неожиданности Арсений Михалыч поймал ее руку и на секунду сжал, но тут же отпустил. Ольга посмотрела с удивлением.

– А хочешь, я тебе спою? – Не дожидаясь ответа, она тихо запела романс на стихи Тургенева «Утро туманное», один из его любимых. Слегка надтреснутый голос предназначался только ему, пленил, завораживал, западал в память каждым словом, образом, нотой. – «Нехотя вспомнишь и время былое, вспомнишь и лица, давно позабытые».

Когда она закончила «Слушая ропот колес непрестанный, глядя задумчиво в небо широкое», он промокнул глаза. Давно, давно он не плакал от простенького романса.

– Оленька, да у тебя талант, поздравляю. – Он произнес эту фразу с той самой интонацией, какой приветствовал удачное исполнение сольного номера в консерватории. Этот специальный тон многого стоил, и конкурсанты это знали, гордились.

– Да брось, Сеня, если и был талант, то весь вышел. Мне скоро полтинник стукнет, в такие лета не поют.

– Ну да, ну да, – он закивал послушной седой головой. – А ты когда-нибудь училась вокалу?

– Немножко, в далеком далеко. – Она снова рассмеялась и подмигнула: – Завтра спою тебе еще, самые любимые, а сегодня чаю попью и помолчу. А то я такая незабвенная тарахтелка, что весь талант проболтать могу. Вернее, уже проболтала.

Следующие дни пролетели незаметно: Ольга пела вполголоса, но слушал весь вагон. Женщины млели и закатывали очи, мужчины вздыхали. Даже комендант поезда Усачев стал подолгу просиживать в их вагоне, слушая вокальные откровения немолодой, но еще вполне красивой певицы.

Когда певунья уставала, Арсений усаживал ее рядом с собой и начинал длинные повествования про историю музыки, про великих композиторов и исполнителей, про то, как надо складывать аккорды и как создавать полифонию. Иногда он напевал, но чаще брал заимствованный у сестрицы кондитера тетрадный листок, из ее щедрых эпистолярных запасов, рисовал нотный стан и быстро-быстро черкал увертюры и пассажи. В эти минуты огненные глаза Ольги излучали торжество: настоящий профессор учил ее нотным премудростям, не просто музыкант, а из консерватории, куда она даже заходить боялась. Вот это везение.

Так она и сказала.

– Сеня, эти недели – самые звездные в моей жизни. Поверь, у меня были и любовники, и мужья, и революции. Но сейчас я поняла, что единственная настоящая любовь – это музыка. И я ее бездарно профукала в погоне за мифическим равенством и лживой свободой.

– Тс-с-с, – предостерегающе шикнул Арсений, но никто не обратил внимания на дерзкие слова. Соседи любили только ее песни, не спичи.

– Я бы мечтала не расставаться с тобой до конца своих дней, учиться, слушать про аккорды и сольфеджио.

– Так я же вроде должен на тебе жениться! – Он довольно потер руки, а она почему-то покраснела.

В Екатеринбурге приятное путешествие закончилось. Ссыльных вывалили на перрон, а поезд забрали для важных надобностей. Арсений, Ольга, семья инженера и вечно голодные дети кондитера с верхних полок уцепились друг другу в локти, в чудом уцелевшие хлястики пальто и ремни, чтобы их не растолкали, не развалили в разные концы товарного перрона. Скрипку на этот раз примотали к чемодану и укутали сверху останками шляпной коробки. Рисковать с поддельным младенцем вторично не стоило. Один раз в тотальном бардаке удалось прошмыгнуть и достаточно.

Сумрачный усач Савельич, приставленный к выпотрошенным из их вагона, начал перекличку. От голода никто не умер, все знали, что съестное следовало брать с собой, не надеясь на власти. Четыре человека выбыли по болезни, их ссадили по пути вполне легально и законопослушно. Хорошо. Совсем не так, как доносило тревожное сарафанное радио.

– Дальше пешком? Здесь и будет наша ссылка? – поинтересовался наивный инженер.

Белозерова рассмеялась. Эх, если бы Екатеринбург был конечным пунктом ссылки!

– Сегодня ночуем здесь. Сейчас пойдем на запасный путь. А завтра нам подадут состав до Акмолинска.

– Акмолинск – это где?

– Это Киргизия?

– Это Чечня?

– Это Таджикистан?

– Нет, – обрубил непросвещенных Савельич, – Акмолинск – то Казахстан.

– Это там, где Караганда? – шепотом спросил кондитер, а его жена при этих словах снова захлюпала носом.

– Да, это поблизости. – Усач повел их через полотно, перешагивая через рельсины длинными ногами в застиранных галифе.

Женщины засеменили, сгибаясь под тяжестью баулов, мужики взвалили свой скарб на плечи, а некоторые сначала посадили верхом детей, а потом уже стали обвешиваться багажом.

– Хорошо, что нам вещи дали взять, – пыхтела Ольга, задирая юбку и спотыкаясь на каждом шагу: высокие модные каблуки не предназначались для шествования по шпалам.

– Еще бы нехорошо. – Арсений поддержал ее за локоток. – Да я бы все равно без скрипки не уехал.

Вагон, выделенный широким жестом под ночлежку, оказался скотным: ни полок, ни сидений.

– Ничего, вам же только ночку перебдеть. – Савельич задвинул ворота, лязгнул замком.

– А покушать? – донесся неуверенный детский писк.

– Покушать тебе мамка припасла. – В угол полетел смачный харчок. В вагоне, кроме ленинградских, оказались и пришлые, то ли из-под Самары, то ли из Таганрога. Им не так повезло с вагоном, поэтому и злости поднакопилось.

– Я хочу пи-пи, – снова заскулил чей-то малыш.

– Э-э-э, да я посмотрю, вы в санаторию собрались. – Новые персонажи, не стесняясь, обсмеивали везунчиков. – Здесь и пи-пи, и баю-баю – все в одной корзине. Вона, есть сено поспать, и радуйся. А не хошь, я себе заберу, помягче будет.

Он оказался прав. Никаких удобств к ночлегу не полагалось, равно как и ужина. Прихваченные из дома припасы ленинградцы уже подъели за три недели пути и простоя. Теперь начиналось лихо.

Завтра никакого состава не подали, и послезавтра тоже. На третий день, правда, выпустили погулять и покормили баландой.

– Ничего, ничего, Оленька, мы уже недалеко, – утешал Арсений погрустневшую Белозерову.

– Да при чем здесь далеко-недалеко? Мы же все равно никуда не едем.

Через неделю наконец неуверенно начали формировать новый состав. Начальник конвоиров – сухопарый Тимофей – оказался мастером матерного словца. Он загибал такие выкрутасы, что впору записывать и отправлять на кафедру русского фольклора.

– Ах ты, промандаблядище! Куда прешь свой грехоебальник? Поворачивай влево, тупизда, поворачивай, говорю.

Под таким рыком дело пошло проворнее, бабы выскакивали с обжитого скотного вагона как ошпаренные, на ходу завязывая узлы и запихивая бедный беженский скарб в котомки.

– Не разбегаться! Эй! Контрюки злоебучие! Успеете хреном редьки накопать. Развязывай баул! – Он ткнул тупым сапожьим рылом в мягкий бок клетчатого арбуза, хозяин узла согнулся пополам, замельтешил пальцами над непослушной веревкой, потом, не выдержав, пустил в ход зубы.

Старенький плед развалился на шахматную доску, посредине лежали скомканные рубахи, юбка, рейтузы, кружка и детский тулупчик, из которого выглядывал темный угол иконы. Из-под одежного вороха поползла к земле шуршащая газетная улитка. Вихрастая баба нагнулась под самый локоть мужа и выхватила кулек, спрятала за спину. Красноармеец подошел сзади и молча начал выворачивать ей руки.

– Сухари, товарищ начальник, – отрапортовал он.

– Отдай. А мазню забери. Нехер! – Он отвернулся, а боец распеленал пожитки, выпростал икону и деловито зашагал прочь.

Баба зажала рот рукой, а командир продолжал голосить:

– Ножи, топоры, вилки имеются?

– Нет, нет, – забулькало со всех сторон.

– А сейчас проверим.

Побледневший Арсений Михалыч дисциплинированно стоял в первом ряду перед самым лицом грозного крикуна и прижимал к груди чемодан с примотанным намертво скрипичным футляром. Ольга переминалась рядом с одного каблука на другой.

– Фигурально выражается, творчески. – Она завистливо прищурилась и почти улыбнулась. – Его бы на сцену.

– Это что за распиздюлька? – Ее одобрение не осталось незамеченным.

– Ольга Ростиславовна Белозерова. – Имя от – чеканилось громко и звонко.

– Какого хрена? – Вопрос прозвучал деловито, видимо, Тимофей ждал внятного ответа.

– Отдел наглядной агитации, коммунистка с 1912 года.

– У… напугала. – Тимофей презрительно выпятил губу, но голос дрогнул и удивил очередным матюкальным шедевром. – А это кто? – Он указал на Корниевского разделенным надвое тяжелым подбородком.

– Это со мной.

– Что с тобой? Спит с тобой? Боец! Погляди, что у этой контры с чемоданом!

Арсений напружинился, костяшки пальцев побелели.

– Не надо. Это скрипка. – Он рассудил, что от бесславной битвы проку не будет, надо попытаться выплыть в очередном омуте.

– Ха, скрипка!

– Да, скрипка. – Ольга выступила вперед, уперла руки в боки, бедра заплясали гневный танец. – Он мне аккомпанирует. Мы агитбригада. Я пою.

Тимофей уже открыл рот, чтобы гаркнуть очередную непристойность, но Белозерова заткнула его звонким и бравурным «Отречемся от старого мира, отряхнем его прах с наших ног». Она пела вдохновенно, голос покрывал и вагоны, и склады, и одурманенные ожиданием обнаженные головы. Люди потянулись, застыли, кое-кто начал подпевать. Ольга требовательно посмотрела на Арсения, тот быстро расстегнул футляр, вытащил скрипку и начал подыгрывать. Если бы великий Антонио Страдивари знал, где и перед какой публикой будет звучать его инструмент!

После «Марсельезы» понеслись «Смело, товарищи, в ногу», «Веди ж, Буденный, нас смелее в бой» и напоследок, глядя на раскрытые черные рты вагонов, «Наш паровоз, вперед лети». Арсений опустил смычок, внутри теснились неуместность и унижение. Наверное, умереть стало бы лучшим решением, чем такой позор.

– Хорошо поешь, – уважительно сказал Тимофей, оценивающе оглядывая певунью от каблучков до кокетливой шляпки.

– Я перед Луначарским пела, и перед Калининым. А с Бубновым мы бок о бок работали. И пели. Знаешь такого?

– Ладно, хватит хер дрючить. По вагонам! – Тимофей отвернулся от раскрасневшейся Ольги и спешно убиравшего в футляр скрипку Корниевского: – По-о-о ваго-о-онам!

Новый состав оказался товарняком, грубо сколоченные доски не пропускали ни воздуха, ни света, но плененная перронным концертом публика предоставила Ольге с Арсением злачные места в углу, подальше от поганой дырки в полу, да и вообще народ загружался в вагоны в приподнятом настроении: всем хотелось наконец-то добраться до нулевой точки, пусть в пустыне, пусть в Сибири, пусть в снегах, но лишь бы не ждать в неизвестности. Пусть уже поселение покажет свое лицо. Или жопу.

Поезд будто почувствовал настроение пассажиров, понесся вдаль к тургайским степям без задержек и обидных простоев. Через два дня в щели уже залетал прихваченный первым морозцем дух степных трав, пыльный, свободный, поперченный перестуком лошадиных копыт и чужими непривычными междометиями. Так разговаривала нерусская удаль, каркала и тянула бесконечные «у» и «ə». Скоро конечная станция. Интересно, что там?

До Акмолинска доехали не все: на последнем перегоне повредились пути, снова остановка, мат и уныние. Тимофей отобрал крепких мужиков и сколотил бригаду в помощь четырем слабосильным ремонтникам, неуверенно ковырявшимся в насыпи.

– Хуежуи без лопат! Живо в дрезину, – скомандовал он, но никакой дрезины поблизости не отыскалось. – Ах ты, промандаблядищи, не подогнали! – Он почесал затылок, на лоб легла тень сомнения. – А какими херами я вас кормить-то буду? А, ладно, пехом допиздуете, тут недалеко. – Он махнул в голую степь, где не виднелось ни шалашика, ни даже деревца. – Ерофеев, сопроводи мандюков.

Испуганный боец подбежал к командиру и жарко зашептал что-то в ухо. Тимофей рыкнул:

– Охуел? Делай, что велено.

Ерофеев метнулся назад в конвойный вагон и через пять минут явился перед ссыльными в шинели и с вещмешком.

– За мной, шагом марш. Песню запевай.

– Издевается, – вполголоса буркнул инженер, подтягивая к себе двух девочек, шатающихся на худеньких ножках.

– «По диким степям Забайкалья…» – издевательски завела Ольга.

Кто-то подхватил, остальные рассмеялись.

Арсений брел в недружно подпевавшей, повизгивавшей, покрякивавшей толпе и вместе со всеми радовался возможности размять ноги, погонять застуденившуюся кровь по сонным жилам. В грудь залетал озорной хлесткий ветер, дерзко распахивал створки пальто, леденил и будоражил грудь. Ступни с непривычки сначала остудились, а потом сразу согрелись, приятно заныли натруженной, но прочной пружиной. Впереди брели невысокие желтые холмы, которые предстояло догнать и перегнать до темноты. Над головой хлопотливые птицы волновались о скорой зиме.

К обеду приглушилась первая радость, подаренная простором и ветром. Сделали привал на берегу узенького обмелевшего к осени ручейка, попили сахарной воды, пополоскали натертые ноги.

– А где будем ночевать?

– А кушать дадут? – застрекотали самые оптимистичные.

Белозерова сняла свои модные каблуки и шлепала в предусмотрительно прихваченных с собой солдатских сапогах. Узел она привязала к спине, а объемную хозяйственную сумку – к животу. Арсений тоже приспособил свой чемодан на загривок: привязал разодранными штанинами с двух сторон вместо лямок. Пришлось пожертвовать запасными подштанниками, но поход того стоил.

– Честно говоря, я не готовился к такому длительному променаду натощак. – Он вытащил из чемодана рубаху и бережно отрывал от подола полоски на портянки.

– Честно говоря, надо радоваться, что до сих пор живы, – осадила Ольга.

Земля, как оказалось, уже остыла, нежиться на добром солнышке не получалось. Переселенцы встали, собрали разнородный багаж и двинулись дальше. Без песен, без смешков и прибауток. Впереди стелилась равнодушная бескрайность, аккуратно расчерченная напополам старательным перекати-полем. Ни верблюда, ни отары, ни захудалого поселения. Только изредка вскакивал поодаль столбиком суслик, любопытно прислушивался к незнакомым человеческим звукам, прижимал уши к чуткой голове и нырял в норку рассказывать соплеменникам о нашествии двуногих.

Арсений брел, не отрывая взгляда от горизонта. Справа танцевали вальс облака, тень от их пышных нарядов бежала по степи, прикрывая сопки сиреневой поземкой. Слева разлилась беспечная лазурь, сбрызнутая слепившим золотом. Как будто две разные картины. Впереди с обеих сторон, а теперь уже и сзади ни колышка, ни тропинки, ни деревца. Огромное заповедное полотно из зазеркалья. Одна сторона желтая, другая – голубая. И непонятно, какое настоящее, а какое – лишь отражение. Как можно идти в горизонт? Просто в линию, в дымку, в пунктир без опознавательных вех? Разве у такой дороги может случиться конец?

Но отряд неуклонно двигался именно к горизонту, огибая холмы и не сворачивая вбок в поисках пристанища. Как будто корабль отдал швартовы и отправился в океан.

– А здесь волки есть? – спросил пацан лет двенадцати у взрослых, услышав дальний, растворенный в ветре вой.

– Нет, – отмахнулся Ерофеев и пониже надвинул фуражку.

– Конечно, есть, – веско заявил инженер, – где же им еще быть, как не здесь?

– Разговорчики в строю! – Конвоиру не понравилось, что его авторитет подвергся сомнению.

– Товарищ Ерофеев, – громко закричала Белозерова, стараясь обогнать порыв ветра, чтобы не схватил и не унес ее фразу, не начал выставлять на посмешище перед тучами и пожухлой травой, – товарищ Ерофеев, а вы уверены в правильности выбранного направления?

– И то, – подхватил до этого молчавший кондитер, – в лесу-то метки оставлять можно, а здесь ни пенька, ни колоды.

– Разговорчики в строю! – Кажется, у Ерофеева наблюдались проблемы с лексиконом.

Ноги стерлись в кровь, желудок свело, голодные спазмы стягивали живот и мешали идти. Солнечный диск устал ухмыляться и уплыл за облака. Никакого пристанища так и не высветилось в его прощальных лучах, никакого огонька не зажглось маячком в океане степи. Нежные сумерки надвигались со всех сторон, как стая оголодавших теней. Как такое могло быть, чтобы столь великая земля лежала никому не нужной? Это же сотни тонн зерна, десятки тысяч откормленных баранов или коров. Неужели никому нет дела до всех этих угодий? Или просто рук нет? Вот и привезли сюда эти долгожданные руки, чтобы обиходить заждавшуюся землю и прокормиться?

– Мы идем волкам на ужин, да? – зароптали, закопошились ссыльные. Древний и дремучий страх перед волками и незнакомыми ночными демонами победил робость перед властями. Все равно помирать.

– Давайте разожжем костер и заночуем.

– Из чего ты разожжешь костер? Дров-то нет. Одна трава.

Неуверенные усталые взгляды заскользили по гладкому вечернему покрывалу. М-да, дров нет. Мальчуган, спрашивавший про волков, метнулся вбок и притащил сухую пришлую корягу, второй нагнулся и выволок из-под спутанной травной гривы двупалую ветку. Все побросали разноперые пожитки и кинулись собирать по степи случайный хворост.

– Кизяки тащите, – пробурчал кондитер.

– Какие еще кизяки? – удивился незнакомому слову Арсений.

– Хоть какие: верблюжьи, конские, коровьи. Только не бараньи. – Он поднял голову на вопросительный присвист и пояснил: – Это засохшие каки, они хорошо горят.

– Каки? – Арсений так и не мог уразуметь.

– Навоз, понимаешь, вашсветлость, навоз, каки.

Кизяка и в самом деле встречалось немало: и горел он хорошо, и вонял отменно. Голодные и продрогшие путники улеглись вокруг несмелого костерка и принялись слушать отчаянный волчий вой.

– Вот и нет волков, – пропищала мать пугливого подростка.

Арсений лежал в обнимку с Ольгой, пытался согреть ее своим дыханием, вдыхал запах волос, прошитый нотками спелого степного разнотравья. Зачем он всю жизнь любил одну музыку? Вот такое теплое и земное приносило во сто раз больше радости и вдохновения. Он млел, глядя на ее подвядшую щеку, дрожал, прикасаясь к ее плечу. Он хотел писать музыку для нее, и мотивы толпились в голове один благозвучнее другого. Жаль, что их никто не услышит и не исполнит. Потому что скоро им всем умирать.

Едва первый робкий сон тронул посеребренную макушку, возле уха раздалось конское ржанье.

– Эй, вставай, далада[32] нельзя спать, надо уйде[33]спать. Давай кушай и алга[34].

Перед измотанными, сонными путниками стояли три всадника в длинных чапанах[35] и поблескивавших при луне меховых шапках, за плечами винтовки, к седлам прикреплены крепкие арканы.

– Ты не туда ходить, аул там. – Тот, что постарше, показал рукой в темноту.

– Тамак![36] – Второй отвязал от луки холщовый мешочек и бросил Арсению. Видимо, решил, что разговаривать следовало со старшим по возрасту. – Кушай.

Арсений развязал продрогшими руками неожиданный подарок, внутри лежали белые камешки, похожие на морские ракушки. Один выкатился на ладонь, подразнил кислым и вкусным. Он протянул первенца Ольге, снова запустил руку в мешочек и вытащил еще несколько, раздал детям. Сначала в ход шла мелочь, по одной штуке в каждый рот, потом – те, что покрупнее, их приходилось ломать, разбивая друг о друга. Осколки собрал с ладони языком. Сушеный творог, терпкий, ядреный, самое вкусное блюдо, которое он пробовал за последние годы.

– Как по-вашему «спасибо»?

– Рахмет. – Всадник усмехнулся и слез с коня, уселся на одну полу чапана, укрылся второй. Перед собой положил ружье. – Я здесь, утром покажу дорогу.

Один спутник последовал его примеру, а второй развернулся, приказал что-то коню и ускакал в темноту.

– Как он не заблудится? Темно же, – подал голос подросток, боявшийся волков.

– Он дома, он здесь не заблудится. – Арсений вытащил крошки, бултыхавшиеся в опустевшем мешке, и протянул пацану.

– Сын? – спросил степняк, показывая тощей бородкой на мальчика.

– Нет. Я только собираюсь жениться, – ответил Арсений и погладил по плечу Ольгу.

Глава 11

Инесса привычно выпрямила гордую балетную спину и начала считать приборы. Пятнадцать, тридцать, сорок три… Она отлично умела считать. После смерти родителей по ночам, не находя себе места от страшных вопросов и бессмысленных ответов, девочка бездумно перебирала цифры, иногда доходя до миллиона, иногда – до рассвета. Маленькая Агнеска спала с бабушкой, хныкала по ночам, у престарелой баронессы до старшей внучки руки не доходили. Тем более – у вечно укутанного шарфом из табачного дыма барона, его вислоусого превосходительства, бессменного предводителя армии пустых бутылок и дворовых попрошаек.

Остаться в почти тринадцать сиротой – нередкая участь в свирепые времена, а вот остаться с младенцем графского корня среди пролетарского бунта, с напуганными стариками в запущенном поместье – это уже испытание не для изнеженного недоросля, не для выкормыша лакированных салонов и фарфоровых сервизов. Поэтому Инессе пришлось стремительно повзрослеть.

Пять, восемь, тринадцать… Вилок значительно меньше, чем ложек. На всех не хватит… Что ж, придется чередовать: одному гостю вилку, другому – ложку. Она перегнулась через раскрытое окно, достала с натянутой вдоль карниза веревки чистую тряпицу и начала натирать свою добычу, собранную по всем комнатам шумного и веселого общежития. Где-то глубоко-глубоко на дне сундука у Инессы лежала завернутая в старую табачную обертку серебряная ложечка с фамильным вензелем графа Шевелева – перечеркнутая стрелой буква «ш». Вместе с ней хранилась запрятанная в воспоминания одинокая сережка-жирандоль: ажурная сердцевина скалилась шипами во все стороны, один камешек покрупнее по центру и три по краям, шипастые, с хищными ртами висюльки, в каждую вставлено по камню сикось-накось, с издевательской небрежностью. Если перевернуть серьгу, она напоминала желто-синего клыкастого льва. Матушка Анастасия Яковлевна не любила распространяться, откуда у нее сапфировый гарнитур, но бабушка нашептала, что это подарок несостоявшегося жениха, совсем юнца, разбившегося насмерть на каких-то дурацких скачках. То ли по шестнадцать им было, то ли еще меньше, но чувства вспыхнули, наделав шуму в обеих семьях. Когда жених Anastasie погиб, его мать принесла сапфировый гарнитур, мол, на память, больше все равно дарить некому, и бабушка позволила принять. История забылась, ее заслонили важные кринолины светских балов, Шевелевские успехи, заграничные поездки. А гарнитурчик напоминал о неслучившемся, кривой синий глазок издевательски сверкал, как будто грозил оскалом завитушек.

За десяток лет, с 1918-го по 1928-й, Инессе Шевелевой приходилось много и добросовестно голодать, но ни разу она не заикалась продать жалкие крохи материнских украшений: жирандоль, нательный крестик, перстенек с янтарем и обручальное кольцо. И даже серебряную ложечку с графским вензелем, хоть эта вещь и пугала ее своей причастностью к запрещенному, грубо перечеркнутому прошлому.

Прямая спина – единственное наследство, которого не стоило стыдиться. Сначала домашняя гувернантка, потом наставницы в гимназии строго спрашивали с дворянских дочек за осанку, поэтому своей спиной Инесса могла бы гордиться… если бы не боялась. Страха ей тоже досталось полновесной оплеухой. Бабушка учила молчать, глотать слова и обиду, напрочь забыть происхождение и титул. Сперва Инесса не понимала, не умела забывать, потом научилась и стала бояться пуще всех, даже сильнее самой баронессы. Она прикусывала непоседливый язычок, болтая с подружками в новой, простонародной школе в Федоровском посаде, старательно коверкала французский язык и хорошие манеры, пугалась и краснела от случайно вылетевшего merci. Однажды, когда голод совсем крепко ударил под дых, бабушка разжилась домашней пастилой – душистой радостью из забытого довоенного мира. Из гостиной съехало пианино, зато на кухне ненадолго появился запах самых настоящих щей, куриной лапши и темно-бордовая тягучая пастила, которую можно намазывать на сухарь, превращая его в самый настоящий десерт, а можно смаковать вприкуску с жидким чаем или просто кипятком. Уютная сливовая кислинка медленно растворялась на языке, по капельке протекала внутрь, желудок счастливо замирал, не веря, что такое чудо еще сохранилось в жестоком наружном мире. Конечно, Инеска взяла в школу тоненький ломоть хлеба, экономно сбрызнутый пастилой. Каждый ученик приносил с собой что-нибудь погрызть, и никто не попрошайничал: голод дисциплинировал всех от мала до велика. На переменке она осторожно вытащила чистую фланельку, развернула, оттуда извлекла сложенную вчетверо газетную полоску и уже из нее – как тщательно укрытое сокровище – бутерброд из двух частей, предусмотрительно склеенных лицом к лицу, чтобы пастила не прилипла к обертке, не затерялась среди газетных строчек. Сзади бабахнуло окно: рассохшиеся створки не выдержали натиска штормового весеннего ветра. Ойкнула учительница с седыми буклями, проворная Глашка метнулась к распахнувшейся дыре, откуда били крошечными фонтанчиками первые струи дождя. Инесса не успела увернуться, целеустремленное плечо ткнуло ее в лопатку, выбило из-под ног равновесие, разлепленные кусочки хлеба выпрыгнули из рук и бросились врассыпную. Бамс! Окно захлопнулось, доживающие свой век створки согласились еще немного послужить. Хлеб, скудно помазанный сладким чудом, валялся лицом вниз на грязном полу.

– Ой! – Глашка смотрела круглыми жалостливыми глазами. Стекло безнадежно треснуло и грозило вот-вот ввалиться в класс.

– Я… я помогу, – очнулась Инесса.

– Нет, тут не поможешь, – вмешалась учительница, – мы заклеим бумагой, и окно продержится… до лета… может быть.

– Ой! – Глашка смотрела не на окно, а на хлеб под ногами.

– Ты… окно спасла, ты молодец. – У Инессы опасно заблестели глаза, в горле запершило от подкравшихся рыданий.

Так часто случалось с ней от испуга или огорчения, старый доктор – бабушкин приятель – говорил, что это следы пережитого потрясения, это страх, горечь, что надо не скрывать всю эту мерзость, а плакать, выливать наружу гнет и тоску. Но реветь при всех она не умела и боялась, поэтому ком в горле только твердел, коксовался и бугрился шипами, не находя выхода.

– Ты подбери хлеб-то, это ничего. Моя мамка говорит, что от грязи еще никто не умирал. – Глашка неумело погладила ее по плечу, не отводя взгляда от кусочков, поблескивавших прозрачным малиновым.

– Как это не умирал? – У Инессы от удивления даже высохли слезы. – А холера, дизентерия, тиф, желтуха? Это же все болезни от грязи.

– Ну, ты все равно скушай, вот какая худющая. – Они стояли рядом, плечом к плечу. Глашка была даже худее Инессы; широкие крестьянские кости торчали из рукавов, обтянутые серой кожей, а вылинявшее платье болталось, как на жердине. Инесса подняла свой завтрак, печально посмотрела на налипшие песчинки.

– Н-нет. Извини, я не могу.

– Ну хочешь, я съем? А тебе свой сухарь отдам? С солью, м-м-м… – Глаша закатила глаза, изображая экстаз, непременно воспоследующий от вкушения сухарика.

– Merci, я не голодна. – Графская дочь привычно присела, но тут же спохватилась, закашлялась, в горле снова засвербило.

– Да ладно! Ты чего? Вот, держи. – Глашка схватила свою холщовую сумку, вытряхнула содержимое на стол: среди обломанных карандашей чернела горбушка.

– Нет, спасибо. Правда, я не хочу. – Инесса улыбнулась, голод и в самом деле отступил. Она протянула подружке оба хлебца, стыдливо пытаясь отвернуть их испачканные лица.

– Ну как знаешь, царевна. – Крупная шершавая рука с опаской взяла первый кусок, второпях подула, будто это могло убрать грязь, и осторожно надкусила: – М-м-м, какая вкуснятина! Никогда в жизни не пробовала такого.

– Врешь, – засомневалась Инесса.

– Вот те корень! У нас в доме только сахарные головы бывают… бывали раньше. А это… это же песня про любовь!

Обе девчонки засмеялись от несуразного сравнения.

– На, и второй жуй, раз вкусно тебе.

Да, Инесса не смогла научиться есть с пола, не обращать внимания на слова-калеки, летевшие с соседних парт, на сопли, утираемые сальным рукавом или вовсе пальцами. Бабушка требовала забыть французский, спрятала на антресоли книги на иностранных языках. Требовательный призыв «говори по-русски» стал девизом дома, над чем они с дедом часто смеялись. А сама иногда беззастенчиво роняла:

– Сette femme me rend fou[37], – про приходящую молочницу, или: – Il n'y a pas de bonne fête sans lendemain[38], – про деда с его склонностью к недобродившей бражке, или: – Ami de tous, ami de personne[39], – про власть.

Самая тяжелая работа происходила в одиночестве: Инесса упорно и старательно забывала свое прошлое, ласковый голос отца, теплые губы матери, подарки под рождественской елкой, катания в санях по набережной и блестящие золочеными обрезами шеренги книг. Она забывала, как надо выбирать блюда за обедом, как снимать шляпку с лентами, как одеваться на прогулку, а как – в гости. И как раскладывать приборы за столом тоже почти забыла, все равно их недоставало всем приглашенным на свадьбу в советское общежитие. Ладно, одному достанется ложка, а другому – вилка, не страшно.

С тарелками дела обстояли еще хуже: побитые, облупленные, жестяные, деревянные и глиняные. Чего только не натащили сердобольные девчонки из нескончаемых запасников! Кажется, скажи им найти слона, они и тут не растеряются. Удивительный все-таки русский народ: его бьют, ломают через колено все кому не лень, а из глаз не пропадает доверчивое счастье, как будто детство никогда не закончится, будет приносить подарки и подкладывать под тощую, набитую пустой соломой подушку.

Бабушка скончалась, когда Инессе исполнилось восемнадцать, а Агнессе шесть. Дед пережил ее на полгода. Из прислуги к тому времени уже никого не осталось, поэтому две тщедушные мадемуазельки с возмутительно хорошими манерами вернулись с кладбища в опустевший деревянный дом, разложили по скрипучим шкафам стариковский скарб и пошли пешком в Петроград – город, которого на новых картах уже не встречалось: его место занял Ленинград. Перед тем как запереть калитку, они напоследок обнялись под старой вишней. Назойливое лето заползало гнусом за шиворот, норовило пролезть под веко, чтобы вылиться слезами вперемешку с непрожитым горем. Свежий лесной аромат не справлялся с застрявшим в носу запахом ладана и сладковатым душком мертвечины. Плохо, все ужасно плохо и беспросветно. Надо заботиться о сестренке, о себе, строить будущее в стране равных возможностей и необжитых прелестей. Но как? Остался позади Федоров посад со стройными теремами в тесьме резных ставен, с тихими улочками, где кошки требовательно ластились к детворе, а заборы устало обвисали под гирляндами хмеля. Впереди могучий город – колыбель революции. Там, на берегу несерьезной Мойки до сих пор стоял их отчий дом, где мама и папа целовали Инессу в натертые докрасна морозом щеки и без умолку смеялись, там раньше жило счастье, а теперь какой-то железнодорожный комитет. Попутная телега довезла до станции, лошадь печально вздохнула на перроне и этим то ли всхлипом, то ли всхрапом захлопнула увлекательную книжку приключений про детство. Вонючий вагон с пьяными матросами открыл обложку нового романа: без картинок и без смеха, зато про любовь.

Ленинград приветливо встретил сирот щегольскими нарядами советских и нэповских жен, визгливой музыкой из окон ресторанов, вежливыми извозчиками. В лавках снова громоздились полчища товаров, как будто совсем недавно не гуляли по ним голод под руку с разрухой. Что ж, значит, жизнь возвращалась в благополучную колею, можно и нужно становиться самостоятельными, независимыми, счастливыми. Молодость – отличное обезболивающее. Инесса проходила мимо знакомых домов, доверчиво заглядывая в когда-то дружественные окна: не выглянут ли невзначай родные лица старых владельцев. Но нет, за занавесками копошились чужие тени, иногда курил в форточку хмурый советский офицер или его расхристанная жена вывешивала чиненое белье сушиться над парадным.

Инесса шла вдоль набережной и вспоминала, как они с маменькой считали дома, придумывали им прозвища. Вот старый Меншиковский дворец, получивший название «Бегемот» за то, что привалился грузной тушей к Неве и пил оттуда воду. Вот академически скучноватые корпуса Двенадцати коллегий, прозванные Гусеницами из-за ритмичной отбивки колонн по фасаду. Вот грозная Кунсткамера, которую они обозвали Крысой за пугающее собрание уродов. Туда маленькую барышню ни разу не водили, берегли детскую психику. Оказалось, что на улицах города жути побольше, чем в музее.

Агнесса не помнила старого мира, и сестра ей не рассказывала. Пусть строит страну наравне со всеми, от ненужных воспоминаний лишние печали. Старшая и сама старалась забыть про особняк на Мойке, приемы, книги и шелка. Зачем? Потерянного не вернуть, как ни горюй, а новый строй уготовил места только самым драчливым. Если по плечу выжить – добро пожаловать в светлое будущее, если слабак – милости просим на помойку, будь ты хоть из князей, хоть из крепостных. Советская власть ценила только личную доблесть, мозговитость и собачью преданность. Осталось доказать, что Шевелевы не лентяи и не бездари, могут снова оказаться на пьедестале.

С такими оптимистичными планами на жизнь Инесса поступила в медицинский институт, как и мечтала. Подала документы и получила взамен дырявый матрас.

– Со мной сестренка. – Она робко посмотрела на кипу матрасов, заваливших грязное окно в каптерке, намекая, мол, еще бы одним разжиться для мелочевки.

– Ладно, бери, не жалко. – Комендантша оказалась понятливой сердобольной женщиной.

В сентябре Агнесса пошла в первый класс, а Инесса на первый курс, все по плану, как прописано в коммунистических трактатах. Теперь в бой, как пелось в большевистской песне…

Тарелки закончились, не оправдав ожиданий. Ладно, веселое студенчество жировать не приучено, можно расставить и по одной на двоих, тем более с угощением нелады, деликатесов от пуза не предвиделось. Теперь самое важное – тяжелые граненые стаканы. Вот без них – беда. Молодняку не столько нужда заесть, сколько выпить. Зная это, Левушка съездил в деревню за двумя бутылями наикрепчайшего самогона. Должно на всех хватить. А компот она уже сама наварила из сушеной груши, которую собственноручно собрала прошлой осенью в запущенном больничном саду, сама нарезала, насушила и сохранила. Теперь компоту – хоть запейся.

С Левушкой их свела Агнесса. Три года бок о бок со студентками-медичками испортили детское представление о мироустройстве. В одной комнате она зубрила анатомию, в другой заучивала корявые названия страшных болезней, в третьей, затаив дыхание, разглядывала медицинский атлас. К окончанию начальной школы девочка не только знала, откуда дети берутся, но и как развиваются по триместрам, какими врожденными недугами страдают и как следует браться за инструменты при родовспоможении. Был и приз – исключительный, почти суеверный авторитет в школе.

Старшая Шевелева вылупилась копией отца – темнокудрой, длиннолицей, ходила с важной прямой спиной, переставляя ноги, как на великосветском приеме. В графском особняке не позволялось носиться растрепанной, с дико разинутым, вопящим ртом, спотыкаться, сверкать сбитыми коленками и, разумеется, сквернословить. Инесса росла маленькой госпожой, а Агнесса – Ася – чертенком. Младшая больше походила на крестьянского сорванца: ни томной прохлады во взгляде, ни хороших манер, ни вальяжной поступи. Ей по наследству от матери достались веселые рыжие кудряшки и теплые карие глаза. Но, сравнивая благополучное собственное детство с бранчливым котелком, где варилась сестренка, студентка-отличница сомневалась, что ей досталась книжка интереснее. Благополучнее – да, элегантнее, красивее, полезнее – да. Но вот эта бурлящая переменчивая жизнь, драчливая и непредсказуемая, – она зажигательнее, азартнее, живее монотонной прелести замшевых вечеров на Мойке.

В тот день Аська не пошла в школу. Бесстыдница, плутовка, бесенок в рваной юбчонке! Она просто прогуляла, потому что пацанва намылилась на рыбалку, а ей не хотелось отставать. Ну и что? Пусть девчонка, пусть десятилетка, зато смелая и хитроумная! Она стащила за завтраком пшенной каши, засунула в газетный кулек – на прикормку. В жестяной банке из-под ваксы копошились в грязи с пяток земляных червяков, в другой жужжали сытые жуки в богатых глянцевых панцирях. Она намеревалась притащить домой знатный улов, чтоб сестрица нажарила рыбки, наварила ухи и позвала соседок на пир.

Пацаны Агнеску не жаловали, но и не прогоняли.

– Ты пожрать чего-нить взяла?

– Хлеба прихватила и огурец. – Она подмигнула, оттопыривая карман.

– А портфель зачем с собой тащишь?

– А куда его девать? Инка увидит, сразу догадается.

– Дык давай его к Митьке до хаты закинем. Тама вечером заберешь.

Так и решили. Крюк небольшой, все равно на трамвае зайцами ехать, можно и спрыгнуть на Петроградской, запутать следы. Рыбачить решили на Малой Невке в устье Крестовки. Кто-то праздноязыкий насплетничал, что там водились во-о-о-от такие караси. Добрели, добежали, часть дороги выклянчили у доброй телеги стекольщика. Ура! Ленивые Асины жуки приветствовали горе-рыбаков стрекотом налакированных крыльев. Удочки оказались коротенькими и неудачливыми, караси от таких презрительно отворачивались и уплывали прочь. К полудню Агнеска заскучала, подвядший огурец не утолил ни голода, ни жажды, а пить прямо из грязной реки Инесса ей строго-настрого запретила.

– Я домой хочу, – робко пожаловалась она скрюченной Митькиной спине.

– Цыц, спугнула, стерва. – Он беззлобно матюгнулся. На самом деле пугать было некого, это так, для красного словца.

– Проводи меня, пожа-а-а-алуйста. Я больше никогда проситься с вами не буду.

– Дык хоть просися, хоть мычи, все равно больше не возьмем. Докука с этими бабами. – Митька по-взрослому цыкнул сквозь дырку в верхних зубах и засобирался: – Айда, пацаны, седня нет клева.

Мелкотня обрадовалась: всем надоело сидеть в бескрылом ожидании. Полетели подслушанные дома шутки, пустозвон ведер, началась дурашливая потасовка. Толпа несостоявшихся кормильцев побрела домой, пиная по дороге свалявшийся прошлогодний бурьян. Сначала от ватаги отвалились близнецы Дока и Кока, следующим отплыл в сторону своей гавани дылда Ерема. Митька, Ася и еще несколько пропахших солнцем затылков топали на Петроградскую сторону.

– Ты с кем живешь? – кто-то спросил у Митьки просто так, для поддержания разговора.

– С мамкой и сеструхой.

– А фатера – коммуналка? – Неряшливый пацаненок выпятил губу и зыркнул из-под огромной кепки чернявым любопытством.

– Это общежитие рабочего класса, – гордо объявил Митька, но тут же сдулся, пояснил: – Да, коммуналка. В соседней комнате евреи, дальше – молдаван и еще татары… Интернационал.

– Ух ты, ух ты, – уважительно закивали мальчишки, – интернационал… татары… евреи…

– А моя сестра учится в институте, там тоже есть татары. И поляки, и венгры, и чехи, и даже французы.

– Брешешь! Откель французы-то?

– Потому что, – туманно пояснила Агнесса и напустила побольше загадочности в свои круглые глазенки: она и сама не очень-то верила во французов, но пусть будут, так эффектнее.

До Митькиного интернационала дошли после трех. Попутчики уважительно остались на крыльце, а Агнессу хозяин завел с собой в прохладный и сырой подъезд.

– Пожди здеся, если мамки нет, то покажу тебе фатеру… и евреев с татарами.

Девочку не очень интересовали малые народы, но следовало отнестись с уважением к оказанной чести. Двенадцатилетний Митька кого попало к себе не позовет, татар не станет показывать.

С верхней площадки донесся едва слышный свист. Она встрепенулась и побежала, перепрыгивая через ступеньки.

Высокая дверь, некогда нарядная, с респектабельными, безвозвратно попорченными филенкам и, с недовольным скрипом впустила внутрь. Агнесса осторожно переступила через высокий порог и вздрогнула: по коридору прокатился глухой стон, к концу перешедший в рычание. Она схватила Митьку за руку, та оказалась сухой и горячей:

– Что это?

– Это у евреев…

– Что с ними? – она шептала, опасаясь задавать нехорошие вопросы вслух.

– Не знаю. – Он тоже почему-то шептал. – Мамка говорила, что они жертвы приносят… кому-то. Наверное, режут их сейчас.

– Шутишь? – По спине пробежал холодок, хоть Ася и не вполне серьезно отнеслась к его словам.

– Нет. – Оказывается, Митька и сам дрожал. – Пойдем в нашу комнату, спрячемся.

В этот миг стон снова выполз из-за угла длинной обшарпанной прихожей и стал карабкаться вверх по стенам. Голос принадлежал женщине. В конце звук опять переродился в рык.

– Давай в милицию побежим? – предложила Ася. Ей категорически не хотелось запираться в Митькиной комнате, уж лучше бежать на улицу, где солнце и люди. Но портфель… И еще ценнейшее пацанячье уважение.

– Нет, мамка не велит к милиции бегать. Лучше уж сами.

– Что – сами?

В квартире раздался вопль раненого зверя, страшный до мурашек. Агнеска рванулась назад, но Митька крепко ее держал.

– Не бойся, они смирные, никого не забижают. Это просто евреи, у них свой бог, свои правила. Посидим тихонько.

– Нетушки. – Она зашипела от возмущения и решительно повернулась, чтобы выйти вон, и плевать, что подумает двенадцатилетний Митька, пусть он вообще больше ее на рыбалку не возьмет. И никуда. Маленькие пальчики решительно взялись за ременную петлю, заменявшую дверную ручку, но высокое полотно в этот миг само распахнулось. Агнесса вскрикнула, Митька закатил глаза и вжался в стену.

– Что тут происходит? – На пороге стоял чернокудрый и черноглазый красавец, похожий на бога Аполлона, каким его описывала всезнающая Инка. Из раздувавшихся ноздрей большого скульптурного носа вырывался пламень, по крайней мере, Агнеске показалось именно так. Бывшая когда-то белой рубаха распахивалась на груди, оттуда торчали блестящие волоски на бронзовой коже.

Аполлон оттолкнул детей и быстрым шагом прошел вглубь квартиры. За ним просочилась незаметная прозрачная женщина с опущенными глазами.

– Здрасьти, – поздоровался вдруг Митька.

– Здравствуйте, детишки. Идите к себе. – Женщина автоматически погладила Митьку по голове.

– Это наша соседка снизу. А это сам еврей. Лев его зовут. – Оказывается, никакой опасности вовсе не наблюдалось, а Митька – сам дуралей.

Ася оттаяла и тут же застыдилась собственной невежественности. Ну как она смела думать, что евреи приносят жертвы в коммунальных квартирах? Она побежала за красавцем и соседкой, уже не спрашивая у хозяина разрешения.

В комнате с открытой дверью лежала молодая пузатая женщина. Она кричала и стонала, обхватив руками подушку и иногда впечатывая ее в лицо. Женщина была красивой: черноволосой, большеглазой, но очень несчастной. Она страдала и, кажется, собиралась отправиться на тот свет. Губы произносили что-то на чужом языке.

– Надо в роддом, давай поедем, Берта. – Прозрачная соседка пыталась взять страждущую за руку, но та вырывалась и мотала головой.

– Не поедет она, – сказал Лев, – не верит медикам. Хочет еврейского ребе и повитуху.

– Нельзя так, Лева. – Соседка оказалась неуступчивой.

Роженица страшно заорала и грубо ткнула пальцем на дверь, приказывая соседке выйти.

– Левушка, не дело это, потеряешь сестрицу, – пропела та.

– Берта. – Лев начал уговаривать сестру на родном языке, но, кажется, тоже безуспешно.

Агнесса стояла у двери, ее никто не прогонял. Ее вообще не замечали. Митька подошел и встал сзади.

– Надо привести врача сюда. Я схожу. – Соседка скривила рот, и только тут Агнесса заметила, что та хромала.

– Нет, как вы пойдете, я сам. – Лев попытался встать, но Берта схватила его за руку, его бронзовая кожа побелела вокруг ее пальцев.

Срывавшийся голос что-то требовательно перечислял.

– Она не хочет врача… Советского врача, – перевел Лев. – Она требует ребе и еврейскую повитуху. Она думает, что это проклятие.

– Давайте я приведу врача! – Ася поскорее выкрикнула звонким голосом, чтобы не испугаться и не передумать. – У меня сестра в мединституте, они все умеют. Тут рядом. Я бегом.

– Что? Кто? – удивился Лев, но Агнеска уже выбежала, и верный Митька не пожелал отставать от подружки, когда вокруг кипели такие нетривиальные события. Отчаянно беременная Берта очередным воплем выбила из головы своего прекрасного брата мысли о чужих детях. Выхода не оставалось: надо просить соседку идти за врачом, но ему чудилось, что уже поздно.

Увидев сестренку, Инесса сразу поняла, что не до шуток. Она похватала какой под руку подвернулся инструмент, медицинскую сумку и побежала за вопившей детворой. Верещанье сыграло исключительно позитивную роль: напуганные сокурсницы тоже побежали за сестрами, и даже вальяжная профессорша соизволила поинтересоваться, не требовалась ли ее помощь. Вопрос повис в пустоте, никто не знал, что случилось у младшей Шевелевой. Аська с Митькой вломились в квартиру спустя полчаса, соседки не было, видать, поковыляла все же за доктором. Запыхавшаяся Инесса взбежала по темной лестнице и опрометью кинулась в заплатанную дверь. Берта задыхалась криком, Лев дрожащими руками лил воду ей в рот, но попадал куда угодно, только мимо губ.

– Что вы делаете? Она же рожает! – завопила Инесса, чуть ли не громче самой роженицы.

– Да. Она не хочет ехать в больницу. – Инесса поразилась, какой Аполлон порхал у кровати этой дурочки, любоваться бы им… – Боится… Она… мы из еврейского местечка, там не принято…

«Как обидно, что такая дремучесть наделена чудесной ангельской внешностью. Что же, повезло этой дуре, есть на кого любоваться», – отстраненно подумала Инесса, протирая руки спиртом: мыть их времени уже не оставалось. Она содрала окровавленное тряпье, накрученное вокруг таза Берты, сильным рывком раздвинула ей ноги.

– Ты помойся, я придержу, – кинула через плечо топтавшейся сзади сокурснице.

Кто-то требовал у Льва чистые простыни, кипяток. Самого его выставили за дверь, в коридор, понемножку наполнявшийся любопытными. Роды понеслись по обычному сценарию, который студенты акушерского отделения выучили назубок. Через положенное время в комнате запищал младенец. Прошла еще мучительная четверть часа, и дверь открылась, отодвинула рукой коридорную темноту. Инесса улыбнулась с порога Льву и удовлетворенно констатировала:

– У вас дочка, здоровенькая красивая девочка, поздравляю!

Агнесса рыжим чертенком метнулась в комнату:

– Дай посмотреть!

– Кыш! Кто-нибудь, уведите отсюда мою сестренку!

– Племянница, – прогнусил из темноты Лев, силы его оставили, он сидел на полу, на соседской привратницкой тряпке. – Это моя комната, это моя глупая сестра, а это, получается, моя племянница.

Берта счастливо сияла, и только тут Инесса увидела, что они со Львом жутко похожи: те же волоокость, горбоносость, пухлогубость. Силы, которых вот только что казалось так много, куда-то улетучились. Она передала матери сверток из линялого полотенца, вышла и опустилась на пол рядом со Львом. В коридоре пахло пылью и малосольными огурцами.

– И отчего же мы такие недоверчивые к медицине? – В голосе петушилась ехидца, край глаза проверял, в какую мину сложится его прекрасный рот.

– Она… мы из местечка… под Могилевом. У них… у нас все по старинке: ребе приходит на роды со своей командой. А в науку веры в тех… в наших краях до сих пор нет… Зять мой служит в Кронштадте, вот приехала повидаться, гостит у нас… у меня.

– У кого у вас? – вопрос требовал немедленного прояснения, потому что коленки предосудительно ослабели, а глаза никак не могли отлипнуть от его античного лица.

– Я здесь с ребятами заводскими живу, в этой комнате. Мы работаем и учимся… в Политехе. А… а вы?

– Ну мы-то с девочками из цирка, разве не видно? – Инесса прыснула, еще две подружки залились смехом в комнате.

– Хороший у вас цирк, – похвалил Лев и тоже засмеялся. – А где эта егоза, что привела вас?

– Агнеска! Агнеска! Ты куда подевалась? – спохватилась сестра, но рыжие кудряшки вовсю радовались длинному коридору, по которому можно рассекать на самодельном самокате и рубиться мечами, как в старинном замке.

Потом приехала бригада неотложки: хроменькая соседка наконец-то добрела до больницы. Лев накрыл чай, пришла Митькина мать и задала всем по первое число, Инесса и Берта долго спорили: первая требовала ехать в больницу, а вторая наотрез отказывалась. Медицинская наука все-таки победила, во многом благодаря описаниям страшных младенческих сепсисов и прочих хворей, что могли напасть в антисанитарном помещении. Мать с новорожденной увезли, зато подтянулись соседи, порадовались, кто-то побежал за бутылкой. В общем, день выдался длинным, можно сказать, бесконечным. Поздно ночью Инесса сидела в больнице рядом со Львом. Они незаметно перешли на ты:

– Какую работу ты выбрала, смелая…

– Когда моя мама ушла… в родах, я как будто сама умерла. Агнесса маму не помнит. И отца… Его не стало еще раньше. Это такое горе, это словами не описать. Тогда я решила, что больше ни одна мать не оставит своих детей. Никогда! Никто не умрет у меня на столе! – Ее глаза заблестели.

– Страшно, наверное? – Лев осторожно взял тоненькое запястье.

– Страшно? Нет, ни капельки. Страшно, когда нечем помочь. А я могу. – Она осторожно опустила руку на кушетку, чтобы ее кисть оказалась под его ладонью.

На столике в углу играла тихая музыка настольной лампы, в воздухе витал аромат весны и что-то еще.

Через две недели Берта выписалась, еще через два месяца уехала назад в местечко под Могилевом. Малышка Сарочка окрепла, щечки налились сливочным румянцем, черные кудряшки на голове шелковились и спускались на выпуклый лобик, как у младенцев кисти флорентийских мастеров. Лев с Инессой проводили молодую мать на вокзал и пошли бродить по набережным, считая чаек и болтая о всякой коммунистической чепухе, потому что по-настоящему говорить о любви они не умели, а тратить великое чудо на невнятное бренчание затертых фраз не хотелось.

– Я теперь буду учиться на дневном отделении, – закончил Лев длинный монолог и спросил без перехода: – Ты ведь выйдешь за меня когда-нибудь?

– А… я… да… возможно, или… – Она не успела как следует удивиться или обрадоваться. – А разве… а никто не будет возражать, что я русская?

– А никто не будет возражать, что я еврей?

– Некому возражать, одна Агнеска, а она тебя любит. – Инесса грустно рассмеялась.

– Так что – да? – Он напрягся, отпустил ее руку.

– Левушка, нам надо поговорить. – На противоположной стороне тротуара веселые офицеры преследовали звонкоголосых девушек в вязаных беретах, кажется сестер. – Если ты намерен связать со мной судьбу, то должен кое-что обо мне знать.

Она раньше никому не говорила о происхождении, придумала отца-аптекаря, всю жизнь прожившего в Федоровском посаде. Но теперь, когда взрослый умный человек предлагал ей стать спутницей на всю жизнь, все-таки следовало быть честной. Завтра вскроются темные страницы, и маленькая ложь может стать причиной глобального недоверия. Это ни к чему. Если не хочет портить себе репутацию, лучше сразу расстаться, одним махом. А если выдержит проверку правдой, то это навсегда. И она станет лучшей женой, самой преданной, самоотверженной, пойдет за ним в огонь и в воду.

Лев испуганно заморгал, остановился.

– Что? У тебя есть кто-то другой?

– Нет. – Она невольно улыбнулась, хоть уголки нервных губ подрагивали. – Никого у меня, конечно же, нет. Просто… просто ты не все знаешь о моем прошлом… о моей семье. – Говорить оказалось труднее, чем она себе представляла. – Но это большой секрет. Поклянись, что никому не скажешь, даже если передумаешь жениться.

– Да что за секрет? Ты что, германская шпионка? Или наследница дома Романовых? – Он делано хохотнул, но глаза оставались тревожными, внимательными.

– Д-да, я из дворянского рода. Извини. – Она присела в дореволюционном книксене. Думала, что подобные излишества удалось искоренить навсегда, ан нет, вот они, на поверхности, только вспомни, тут же нарисуются.

– Ты чего, Ин? Какая мне разница, из какого ты гнезда? Да хоть английская принцесса! Я же с тобой хочу жить, а не с племенем твоим!

– Но ты послушай, завтра все может вскрыться, до всего могут докопаться. А у тебя карьера, ты хочешь стать инженером, работать на секретных производствах.

– Ну и что? Мало ли у кого какая кровь? Ты же лично не выбирала, в какой семье родиться? Я, к примеру, еврей, нас тоже многие не любят. А про карьеру я скажу так: в Советском Союзе смотрят на кадры, а не на их происхождение. Запомнила?

– Ты все-таки подумай. – Веселые офицеры упустили сестер в беретах и возвращались назад, подыскивая новую добычу. – Но, умоляю, никому ни слова.

– Мне не надо думать! – Лев вскипел черными, красиво очерченными бровями, в глазах за играло недовольство. – Я тебя люблю. Я сделал тебе предложение. Отвечай: выйдешь за меня или нет?

– Конечно, выйду! – Инесса зажмурилась, из глаз выплеснулись по две счастливых слезинки. – Я ведь тоже тебя люблю.

В сентябре подали заявление, и вот теперь она считала чашки-вилки-ложки в своей общежитской комнате на восьмерых. Ну и пусть разномастные, и даже не всем достанутся, – это неважно. Зато к вечеру соберутся друзья-подружки, составят вместе лежанки, оттарабанят звонкими голосами положенные «Горько!» и всем будет весело.

Молодым отгородили шкафом закуток, провал занавесили бархатной портьерой с изображением императорского герба. Такая красота не принималась в Советской России, потому ее списали в утиль, но хозяйственная комендантша своевременно приметила ценную ветошь и приспособила в хозяйственных целях:

– Держи, Шевелева, считай, подарок на свадьбу. – Она кинула тугой комок к двери. – Выстирай хорошенько да нашей что-нибудь на энту красоту, чтоб не видно было.

– На какую красоту? – не поняла Инесса.

– Ну на герб. – Комендантша понизила голос и энергично завращала глазными яблоками. – Ты шить-то небось умеешь?

– Конечно, умею, я ж акушер. Чем мы, по-вашему, занимаемся? Только и шьем дамам их прелести. – Она поблагодарила за щедрость и потащила к себе занавеску.

Агнеска продолжала жить с ними, убегала в школу по утрам, завела во дворе кур и даже несколько раз влюбилась на всю жизнь.

Через два года, в 1930-м, в молодой первичной ячейке общества отмечали новенькие дипломы, Льва отправили по распределению в Мелитополь на завод станкостроения, а жена поехала прицепом помогать труженицам Запорожья производить на свет качественное потомство строителей коммунизма. Честно говоря, она не планировала долго участвовать в родах в качестве акушера, в скором времени ей предстояло оказаться с другой стороны сцены. Трехмесячная беременность почти не давала о себе знать, что свидетельствовало, по ее сугубо профессиональному мнению, о здоровом развитии плода.

Лев залез в заводские дела с головой, начал быстро завоевывать авторитет и расти по карьерной лестнице. Через полгода родилась малышка Броня, Бронислава, такая же чернявая, крепенькая, как отец. Инесса после родов пополнела, расцвела. Острые скулы округлились мягкими овалами, подбородок спрятался, не так назойливо выступал вперед, румянец подчеркивал теплые карие глаза – единственное, что досталось ей от матери.

– Ты ведь тоже еврейка? – интересовались соседки. – Совсем не похожа.

– Да, еврейка. Мы всякие бываем. – Она миролюбиво кивала и шла дальше с гордо выпрямленной балетной спиной.

– А похожа на графиню, – доносилось сзади, но Инесса не обращала внимания. Каждая счастливая женщина похожа на царевну, королевну, а не только на графиню.

Агнесса переросла непоседливость, помогала по хозяйству, нянчилась с Бронюшкой и собиралась стать скрипачкой. Через положенные полгода молодая мать вышла на работу, ребенка отправили в ясли. Через пять лет Лев стал ведущим инженером, а Инесса возглавила родильное отделение местной больницы. Агнесса уехала в Ленинград проваливать экзамены в музучилище и, к удивлению, поступила.

Толстенькая тесьма, сплетенная из благополучных годков, начала виться, скрепленная тугим узлом любви. И впереди мнился еще длинный-предлинный хвост счастливых зим и весен, с орнаментом из пикников, покупки пианино, нового дивана и поездок в Одессу на море. Инесса забеременела и в положенный срок родила кудрявого мальчика, похожего на лукавого купидона. Сына назвали оперным именем Герман.

В хлопотах двойного материнства, с уроками, пеленками, курами во дворе и огурцами на грядке, Инесса не замечала, что в стране что-то накренилось в неположенную сторону, что стали исчезать с улиц знакомые лица, а те, что встречались, хмурились. Из-за нехватки времени она почти не читала газет, а муж дома о плохом не говорил, все оставлял на работе. Когда главврача больницы внезапно сменили, она решила, что пропустила какое-то преступление, заволновалась, как бы ее тоже не обвинили в слепоте, в немом пособничестве. Ведь рядом шагала, как могла не заметить? Когда соседа ночью увезли в черной машине, она испугалась, но поверила. Глаза открылись только в 1939-м. Мелитополь – маленький городок, в нем трудно спрятаться недоброжелателю советской власти. Если бы всамделишно хотели навредить, то не сумели бы так простодушно притворяться. Это не Санкт-Петербург, здесь каждый на виду. Инесса и сама не поняла, как стала называть родной город старым, забытым именем. Не вслух, конечно, только проговаривая сложные мысли про себя. Вслух она предпочитала вообще молчать. И Лев. Теперь дома щебетали только дети, родители беседовали взглядами.

Над заводом сгущались тучи. Ее муж – главный инженер, еврей, в одной спайке с оговоренным партактивом… Чего ждать? Дальше отмалчиваться бессмысленно, лучше подготовиться к худшему. Супруги ждали каждый день, вернее, каждую ночь, но они еще не знали, что станет этим худшим. А им оказалась война.

В 1941-м Мелитопольский завод станкостроения экстренно эвакуировался в Казахстан, Лев укатил заранее, чтобы подготовить площадки для станков и квартиры для рабочих. Жена даже не успела его проводить, собрать вещи. На столе в прихожей лежала записка, наскоро начерканная на листке из школьной тетради: «Собирай детей и уезжай в Акмолинск. Люблю».

Какое странное название – Акмолинск. Она такого раньше не слышала. Но немец начал бомбардировать Запорожье, вот-вот в город вползут брюхатые вражеские танки.

– Инесса Иннокентьевна, нам надо эвакуировать больных, – встретил ее июльским утром новый главврач, уже третий по счету. – И да, я ухожу на фронт, в госпиталь.

– А мы?

– Вам в эвакопункт.

И маленькое растерянное семейство стало собираться в далекий Казахстан.

Часть вторая. Казахстан

Глава 12

«Какие светлые глаза у воды – стекло и степная лазурь… Смотреть бы не отрываясь». Рахима опустила руку в ручей, как будто накинула на нее струящееся праздничное покрывало. Сквозь прозрачную переливчатую ткань совсем не видны мозоли и ссадины: вода залечила, зализала. Она вздохнула, смуглые пальцы с сожалением расстались с прохладной ласковой купелью и принялись перебирать немытое белье.

Рубашек в этот раз навалила много, целую гору, стирала их в безымянном роднике, впадавшем в мутные воды медлительного Ишима, с ожесточением жулькала по днищу деревянного корыта. Уже полгода, как Рахима ушла из родительского дома, прислуживала богатой русской семье в станице Карабулакской. Туда попала случайно: заболела, и брат отвез в больницу. После добрая нянечка подыскала место, и вот она уже своя в доме, спит в тепле, кормится за счет хозяев. Русский генерал не гневлив, на праздники жалует платками и целыми отрезами. Праздники у них случаются зимой и весной. Наверное, и летом тоже, и осенью, просто она еще мало поработала. Жалованье служанка до копейки отправляла домой с братом, который иногда наведывался в станицу.

В ауле младшенькие, любимица Акмарал с такими же непослушными черными косами, как у нее самой. Эх, надо бы накопить сестренке на приданое; не всем ведь так везет с хорошей работой, как Рахиме. Но отец вряд ли потратит деньги на дочку: ему надо хозяйство содержать, а скотина плодится туго, со скрипом.

Размышления прервал насмешливый вопрос:

– Эй, красавица, о чем мечтаешь? О новых сережках?

Рахима обернулась и увидела над обрывом всадника верхом на поджаром гнедом скакуне. Добротный чапан обтягивал широкие плечи, зеленые с изморозью глаза смотрели с издевкой, тронутая первой сединой бородка обрамляла тонкое лицо. Борода была не такая, как у аульных аксакалов – клочковатая и нечесаная, а старательно подстриженная, умасленная и приглаженная – волосок к волоску. На голове у незнакомца красовался кокетливый борик с рысиной опушкой, такие простакам не по карману. Но самое главное, от чего прачка не могла отвести восторженных глаз, украшало не всадника, а коня. Уздечка полоскалась на солнечном ветру, поблескивая серебром и бирюзой. Неужто так бывает? Немыслимая красота заворожила, сковала немотой язык, в другое время бойкий, и она не нашлась, что ответить. Конечно, помечтать о сережках не грех, коли у лошади такая диковинная уздечка, чеканная, с витиеватым орнаментом, который могли разглядеть только молодые проворные глаза. Эх, такое серебро бы с голубыми нежными каплями в ушки Акмарал, чтобы пели под тяжелыми косами. Вмиг бы сыскался достойный жених.

– Сколько лет тебе, красавица? – Джигит приветливо улыбался, осторожно спускаясь верхом с крутого склона.

– Семнадцать. – Рахима робела, отвечала, опустив глаза. Все-таки непростой в то утро ей попался собеседник, шутить не пристало, а врать тем более.

– Коня моего напоишь?

Она нагнулась, набрала в горсть воды и ойкнула, увидев свои голые ноги. Мигом одернула юбку и покраснела от пяток до макушки. Натянула платок поглубже, до самых глаз, да еще и лукавые пухлые губы прикрыла. Остался только маленький любопытный носик, тонкий, ровненький, с мягким скруглением на конце, как у новорожденного ягненка.

– Как тебя звать-то? – спросил незнакомец.

– Рахима.

– А пойдешь за меня замуж, Рахима?

Деревянное корыто глухо стукнулось о дно, потеряв точку опоры. Это прачка присела на него: ноги подкосились. Как? Вот так? Замуж? За коня с серебряной уздечкой? А губы сами собой уже ответили:

– Да, пойду.

– Вот и славно, – обрадовался жених, – будешь у меня второй женой, но я тебя обижать не стану и байбише[40] не позволю. Буду баловать. Но! – Тут он предупреждающе поднял вверх указательный палец. – Роди мне сына. А еще лучше двух.

Рахима рассеянно кивнула, не понимая, на самом деле с ней это происходило или просто снилось, немытое белье поплыло к середине реки. Она печально проводила его взглядом. Как теперь перед хозяйкой ответ держать?

– Меня зовут Алтынсары, мой отец – бай Даулет, о нем ты наверняка слышала. – Он протягивал руку уже из седла.

Она подала свою и взлетела на мощную спину гнедого, уселась впереди джигита по-девичьи, свесив ноги справа, Алтынсары обнял ее левой рукой, правой тронул повод. Прямо перед ней переливалась серебром и бирюзой искусная уздечка. Вот и все, прощай, девичество, прощай, батрачество, прощай, любимая сестренка Акмарал.

Дом Алтынсары находился в Вишневке. Туда ехали три дня. Ночевали в чьих-то гостеприимных юртах. В одной из них она стала женщиной, послушно, не издав ни звука. Муж был с ней ласков. Наутро подарил цену крови – прелестные серьги с зелеными камушками. А ночью снова требовательно потянул кверху старенькую заношенную юбку.

В Вишневке Рахиму завели в бревенчатый дом на высоком каменном цоколе. Под ногами маслянилось натертое воском дерево: тесаная доска, желтая, праздничная – никаких земляных полов и грязных подстилок. Половицы покрывала богатая алаша[41], на такую и наступать боязно. В проходных комнатах, светлых – в каждой по большому яркому окну, – стояли кровати с пирамидами пуховых подушек, дразнились зеркала, высокие буфеты подпирали бревенчатый потолок резными коронами. На печках росли начищенные изразцы, голубые и желтые, они подмигивали чужачке, приглашая не робеть. В передней комнате разместился стол, покрытый чудесной, затканной пестрыми шелковыми цветами скатертью. Рахима, грешным делом, подумала, что это и есть самобранка из волшебной сказки, о которой рассказывали хозяйкины дочки в той, прежней, жизни. Да, богатый дом, нечего сказать.

– Здравствуй. – Из кухни вышла круглолицая женщина в синем камзоле. – Я байбише. Зови меня апай. Будешь жить с нами. У нас две дочки. Нужен сын. Вот этим и займешься. По дому станешь помогать. Твоя работа – мыть пол. На кухню не заходи, готовлю для своей семьи я сама. Тебе еду будут приносить. Пойдем, покажу твое место.

Она пошла вперед, раздвигая занавески, дополнявшие, а кое-где и заменявшие двери. Комната Рахимы находилась в самой дальней части. Маленькая, но чистенькая, без окон, зато с деревянным полом, на котором заботливая рука аккуратно сложила стопку корпешек[42].

– Вот здесь будешь спать. Лишний раз не выходи, гостям не показывайся, – байбише говорила ласково, но с нажимом. Степные законы запрещали демонстрировать ревность.

К вечернему чаю ее позвали в большую комнату. Там две шумливые девицы хохотали над картинкой из книжки. Рахима раньше не видела, чтобы девушки читали книги. Изловчилась, заглянула в разворот: на странице плясали незнакомые буквы.

– Привет, я Айдана, мне восемнадцать, а это Зульфия, ей шестнадцать.

«А мне семнадцать, – подумала Рахима, – как в считалочке».

Айдана нарядилась диковинно: не в камзол, а в настоящее платье с пышной юбкой, туго затянутое на талии. Разве можно так ходить девицам? На голове у ней поверх платка сидела кокетливая шляпка. Все из добротного жемчужно-серого сукна. Так, наверное, только горожанки разгуливали.

– Я тебе подарю свои платья, Рахима, тебе впору будет, только подошьешь, чтобы по полу не мели. – Айдана засмеялась, на круглых щеках проступили ямочки, заулыбались родинки, щедро обцеловавшие скулы и подбородок.

За чаем расспрашивали о жизни, про Алтын-сары и его планы – ни слова. Глядя на дочерей своего мужа, Рахима окончательно успокоилась. Если в доме приняты такие вольности для незамужних девиц, то и ее тиранить не станут.

Так и случилось. Сначала муж нанял для нее учителя, потом, узнав о беременности, подарил широченный серебряный браслет искусной работы, потом купил кровать, а когда родился сын, то она и вовсе переехала из бывшей кладовки в настоящую спальню с окном и низким круглым столом, на котором резвились тонконогие сайгаки, а за ними следил прильнувший к земле пятнистый барс. Редкой красоты вещь, долго над ней трудился умелый ремесленник. Работа по дому ей досталась легкая: мыть и натирать пол. Байбише, как и обещала, на кухню не допускала. За общий стол ее тоже не звали, батрачка Лейла или одна из дочерей Алтынсары приносили еду в комнату. Зато ночи она делила с хозяином и чувствовала себя самой главной женщиной в доме.

Когда на свет появился малыш Айбар, его сразу же забрали на парадную половину. Спал он в комнате байбише, целыми днями его носили на руках или сама старшая жена, или одна из дочерей. Таких пеленок, в которые заворачивали ее сыночка, Рахима до этого нигде не видела. Ей приносили младенца только приложить к груди и сразу уносили, но молодая мать не скучала: пусть малыш сразу привыкает к богатому бесику[43]. Зато Алтын-сары нанял для нее второго учителя:

– У нас сын растет, негоже, чтобы его мать неучем оставалась. Ты учись получше, книжки читай. Сын вырастет, о чем с ним разговаривать станешь? – напутствовал он молодую жену.

– А когда мы поедем показать сына моим родственникам? – заикнулась Рахима.

– Нечего ему там делать, я отослал твоему отцу двух дойных кобылиц и дюжину баранов. Это богатый калым[44] для бесприданницы. Пусть этому радуются. Не хочу, чтобы мой сын с босяками по полям бегал. Ему учиться надо, он станет бием.

– Айбартай станет учиться… станет бием… – восторженно протянула Рахима, смакуя каждое слово.

– А что было потом? – спросила большеглазая Ак-Ерке, не отрывая взгляда от свекровки. Ее тонкие умелые пальцы работали сами по себе: чистили картошку, резали лук, морковь.

– Потом случилась революция, сама знаешь. – Невысокая ладная женщина за сорок, с умными внимательными глазами удовлетворенно посмотрела на пылающий в печи огонь и взялась за тяжеленный казан.

Ак-Ерке, тоненькая, как камышинка, с крохотным белесым шрамом на молочной скуле, подбежала к ней и ухватила за чугунную ручку с другого края. Они вместе водрузили увесистый чан на печку, молодая принесла из дворового колодца воду. Свекровь к тому времени уже растопила кусочки курдюка[45], по дому потянулся щедрый запах шкварок.

– Как вы с красными-то уживались? – Ак-Ерке понизила голос и опасливо покосилась на дверь.

– Апырмай, разве можно было ужиться?! – Рахима приложила палец к губам. – Алтынсары обвинили в пособничестве контре и расстреляли как басмача. Меня с Айбаром байбише спрятала, а ночью отправила в родной аул к отцу. Я полгода носа не высовывала, не дай Аллах, злые люди прознают, кто и откуда. Продавала заезжим свои украшения, тем и жили. Отец мой совсем бишара[46], бедняк из бедняков, на него не подумали, что укрывает в дырявой юрте байскую токал[47]. А когда вернулась в Вишневку, байбише с дочками уже не было. Кто-то сказал, что им удалось убежать в Китай, а другой – что их вывезли ночью в степь и всех расстреляли.

– Айбар мне такого не рассказывал. – Ак-Ерке испуганно заморгала глазами.

– Ой-бой, а он и не помнит. Ему в двадцатом году только четыре исполнилось. Я еще дочку после него родила, но ее Аллах забрал. А тебе он что рассказывал, кызым?[48] – Она помешала в казане золотистые шкварки, добавила мелко нарезанную баранину.

– Говорил, что не помнит отца.

– Это правда.

– Что из бедняков. Да я и не спрашивала, ине[49].

– М ой внук Нурали должен когда-нибудь узнать историю своего рода. У казахов так испокон веков заведено: знай своих предков до седьмого колена. – Рахима прикрыла варево крышкой и отошла от печи, опустилась на деревянный ящик напротив снохи. – Рассказывать всем необязательно, а помнить надо. Бисмилля.

– Хорошо, ине. Я буду помнить для него. И Айбар вернется к нам, он тоже будет помнить… А как вы потом жили?

– Ептеп-септеп…[50] Батрачила, мне не привыкать. Обстирывала сначала красных командиров, потом семью красного директора. Школу закрыли, потом снова открыли. В этом доме жил учитель, потом его почему-то посадили, оказался неугодным. – Она понизила голос, помолчала. – Теперь – сама видишь. – Загорелая до черноты рука обвела стены с приваленными к ним тушками скатанных матрасов, развешанными на гвоздиках ичигами[51] и пестрыми узелками с памятными осколками прежней жизни. – Голодали. Всю семью похоронила. Нас с Айбаром только квашеная капуста спасла. У русских ее много было, а я работала в артели. Вот всю зиму на капусте и сидели.

– А мы на рыбе, – протянула келин[52]. – Когда скот забрали, только рыбой и питались. Бурабай[53]щедрый, не дал с голоду околеть.

– В степи никогда не водилось лентяек. Не станешь гнуть спину, протянешь ножки. – Рахима невесело рассмеялась. Томящуюся баранину накрыло пушистое одеяло из мелко нарезанного лука, аромат стал головокружительным.

– Лишь бы живыми вернулись все, инш Алла, а мы ничего, мы выдюжим. Я записалась на курсы трактористок… Наши апалар[54] и не такое видали. – Ак-Ерке шумно вытерла нос, и Рахима вспомнила, что братья и жезде[55] невестки сейчас на фронте. Понятно, что ее лошадиной дозой работы не напугать.

Сентябрь 1941-го только показывал зубки, война еще не кусала всерьез: и еды хватало, и рабочих рук. В бывшем байском доме, а ныне колхозной конторе пыхтели эвакуированные, ждали, когда их разместят по чужим сарайкам и летникам, планировали, как станут утепляться, уплотнять низкие хибарки с земляными полами, отгораживать буфетами дополнительные комнатки. Ничего. Никто не жаловался на тесноту. Советский народ понятливый и жировать не приучен: раз надо – значит, всегда пожалуйста. Еще два колхозных дома – читальню и склад, что разместился в бывшей церкви, – готовили для беженцев. Если надо, то и колхозники подвинутся, вот у самой Рахимы можно за печкой двух людей обустроить, а внука с келинкой забрать на свою сторону.

Сноха побаивалась свекровку, ей чудилось, что за плотно сомкнутыми губами скопились упреки и понукания, как это принято в аулах. Вышла замуж, терпи шапалаки[56], а отыграешься, когда у самой появится келинка. Вот ее и оттаскаешь за косы, поглумишься, заставляя раз за разом вычищать отхожее место, скотники, натирать жиром обувь для всей семьи. Так ей мать рассказывала, готовила к непростой участи. Щекастая аульная босота дразнила молодух, не давала проходу: как же, чужачки, привезенные из-за далеких холмов, неродные, спесивые. Ак-Ерке мнилось, что и ее поджидает за школьным порогом такая же немилость. Она со страхом представляла, как будет мыть старые, заросшие грибком ноги свекра или расчесывать завшивевшую седую голову свекрови, как просидит всю ночь с закопченными чугунками, будет тереть их, тереть до кровавых мозолей. Замуж категорически не хотелось.

Она впервые увидела суженого в крошечном сельском магазине, пропахшем крысами и гнилым луком.

– Ты местная, казашка? А почему глаза такие большие? Или татарка? – глуховатый голос стелился мягкой луговой травой.

Она заметила торчавшие скулы, худые плечи под полосатой рубахой, грубую, обгрызенную на концах веревку вместо ремня. Поднимать глаза не решилась, достаточно и того, что увидела мельком: неавантажный ухажер. Ак-Ерке хотела убежать, но продавщица замешкалась, наливая в бидончик подсолнечное масло, без него возвращаться никак нельзя, из дома выгонят.

Она просто промолчала. Пыльная улица заснула: ни шагов, ни лая, ни птиц. Как будто все попрятались, оставив ее на авансцене один на один с незнакомцем.

– Да не бойся ты, отвечай. Я из Белоголовки, будем здесь школу строить. Я Айбар. А тебя как зовут?

Она опустила глаза. Наверное, джигит решит, что она дурочка. Ну и пусть. Лишь бы поскорее убежать. Но продавщица вовсе не торопилась. В открытой баклажке масло закончилось, требовалось выкатить из склада другую, распечатать ее. Долгий процесс. Айбар вызвался помочь, теперь они вместе с этой ленивой катын[57] кантовали пузатую жестяную бочку, искали нож, чтобы вскрыть, ветошь, чтобы подтереть.

– Эй, сынлим[58], помоги-ка, отодвинь эти ящики, видишь, не влезает, – крикнула покрасневшая от натуги продавщица. – Как тебя там, Улбосын?

– Ак-Ерке, автоматически отозвалась скромница и тут же прикусила язычок – эх, невезуха, пусть бы лучше оставалась для этой тетки Улбосын.

Они втроем наконец-то установили бочку на деревянный поддон, открыли. Ак-Ерке стояла и смотрела на наглого незнакомца, прямо в улыбавшиеся зеленые глаза. Теперь отмалчиваться стало совсем неуютно.

– Да, я местная… Ак-Ерке.

Айбар с товарищами строили новую школу, прираставшую к старенькому деревянному зданию уродливым раздутым аппендиксом с плоской крышей и крошечными дырочками окошек, которым не досталось ставен. Некрасиво. Зато в два этажа, много малышни вместится. Аульные аксакалы благословили такое дело, как угодное Аллаху, на что они, по правде говоря, редко расщедривались. Значит, в самом деле добрые джигиты и правильно придумали про школу. О том, что к образовательной затее причастна советская страна, постановившая избавиться от безграмотности и выделившая на это немалые средства, никто не задумывался. Раньше школы строили баи и купцы – значит, наличествовало конкретное лицо, кого следовало благодарить. Будь это директор школы, или председатель колхоза, или Айбар с товарищами. Но не пустое бренчание, складывавшееся в слово «государство».

Та встреча ничем интересным не закончилась: Ак-Ерке забрала масло и убежала, но Айбар стал попадаться на улицах едва не каждый день, она перестала от него шарахаться, разговаривала при встрече и даже пару раз приносила домашние баурсаки[59] и курт, когда мать велела. Все сельчане подкармливали строителей, и их шанырак[60] не хуже других. В конце лета, когда школа уже надела шляпу и заблестела многочисленными зрачками окон, состоялось объяснение.

– Ты такая шустрая, бежишь – не догнать. – Он запыхался, как будто и впрямь мчался за ней вприпрыжку. – Небось в колхозе скоро звеньевой станешь.

– Работы много, – буркнула Ак-Ерке.

– А как насчет жениха? Что скажешь, если я к тебе по осени свататься приеду?

– Нет, не приезжай! – Она испуганно остановилась.

– Не нравлюсь тебе? – Он комично свел брови домиком, сдвинул на затылок сложенную из газеты шапку и стал похож на добродушного Ходжу Насреддина, который в очередной раз опростоволосился, но не опечален, а просто озадачен.

– Мне замуж рано, отец не отдаст. – Ак-Ерке пожалела неудачника, пусть думает, что дело не в нем, а в ее родителях.

– А давай я сам у него спрошу. – Ее Ходжа Насреддин оказался предприимчивым, как и предполагало амплуа.

– Нет, – пискнула Ак-Ерке и для убедительности затрясла косами.

– Давай, Кобелек[61], скажи, чем я тебе не угодил?

– Почему Кобелек? – удивилась она.

– Потому что ресницами порхаешь, как бабочка крыльями, – он рассмеялся, она не выдержала и тоже прыснула.

Вроде бы никаких слов, а и без них все ясно. Он был ей по душе, пугала только неизвестность и чужой негостеприимный дом. Но, как известно, двух смертей не бывать, а один раз замуж все равно выходить придется. Пусть лучше с ним, чем с каким-нибудь плешивым или ревнивым.

Перед отъездом Айбар признался, что с первого взгляда в полутемном вонючем магазинчике понял все про них с Ак-Ерке.

– Как будто меня по голове бревном тюкнул и. – Он развел руками, то ли демонстрируя добрые намерения, то ли сожалея, что не припас подарка для нареченной. – Ты не думай, со мной раньше такого не было. Это все твои ресницы, Кобелек.

Сватовство состоялось ранней осенью. Айбар по всем правилам поехал к ее отцу, прихватив с собой аксакалов с расшитым коржуном[62], праздными нескончаемыми славословиями и горсткой леденцов для детворы. Матери достались в подарок серебряные серьги, а самой невесте – золотые, по древней традиции. Если девушке надевали серьги, то она уже не смотрела любопытной сорокой по сторонам: все знали, что час ее замужества близок. Ак-Ерке стояла рядом с медно-красным, как будто отлитым из первосортной бронзы, женихом и чувствовала себя одинокой жертвой, которую их аул отдавал на заклание, чтобы другие еще какое-то время беспечно полежали на топчанах, попасли баранов, попили кумыс. Впереди неизвестность, черная пропасть чужой жадной постели, грязная работа с утра до вечера. Все разноцветное в ее жизни закончилось.

Той же осенью после согыма[63] родичи проводили ее в дом Айбара. Маленькая хлипкая мазанка на стыке падающей в Ишим кривобокой Белоголовки и большого разрастающегося села Вишневки. Даже поближе к Вишневке. Одна комнатка и отгороженная печкой кухня. Увидев, что простора для любовных утех в доме не наблюдалось, Ак-Ерке облегченно вздохнула. Может быть, Аллах еще смилостивится над ней. Не станет же Айбар на глазах у матери тешить блуд, пусть и с молодой женой? Но Рахима в брачную ночь ушла гостить к соседке, а страхи перед мужским органом, красочно расписываемые девчачьей армией с закатыванием глаз, с извращенными и кровавыми подробностями, оказались терпимыми. Ноги мыть никто не заставлял, вшей не находилось, а домашнюю работу свекровь выполняла сама. Новобрачную приняли в колхоз, отправили дояркой на ферму. Реальность оказалась вполне съедобной. Свекровка пока не проявляла тирании, а муж и вовсе на руках носил, повторял, что судьба его в том магазинчике бревном по макушке стукнула. Жизнь неожиданно повернулась лицом.

Через полгода, весной 1938-го, ее отца объявили баем, ткнули в лицо наган и кинули в тюрьму.

Она долго не могла поверить, что это случилось на самом деле. Какой из отца бай? После революции еле-еле кормились, ни яичка не водилось на столе, ни молока. А тут – бай, зажиточный, кровопийца. Теперь следовало радоваться, что у Ак-Ерке свой шанырак, своя семья. В отчем доме нынче не до нее, хорошо хоть одним ртом стало меньше. Про несправедливость Ак-Ерке предпочитала молчать, даже с мужем не делилась. Такие времена на дворе, что слова нужно держать на цепи покрепче, чем собак. Ее отец не первый и не последний. Даст Аллах, власти во всем разберутся, вернется их шал[64]к отбасы[65].

Осенью того же года родился Нурали, и Ак-Ерке перестала денно и нощно думать об отце. Теперь она боялась за мужа. Айбар сдружился с рыжим Николаем, а того забрали в НКВД как раз в день родов, когда она в муках и слезах стала наконец матерью. Даже отпраздновать рождение наследника толком не удалось: все приятели разом поскучнели, отмалчивались или ссылались на хозяйственные дела, никто не хотел распивать водку и звенеть радостными тостами, когда Колькина судьба мыкалась в заточении. Третьим в их компании был молчаливый тракторист Пашка из-под Павлодара. За ним пришли, когда Нурали исполнилось полгодика. Эх! А наивная Ак-Ерке планировала упросить Пашину супругу, круглолицую румяную Софью, посидеть с ее малышом. Та работала в ночную смену, ей все равно днем делать нечего. Теперь все планы покатились с обрыва и утонули в бесноватом омуте.

Отныне и строить их не следовало, просто жить, радуясь каждый вечер, что можно понюхать родную макушку, сварить мужу шорпу[66] на ужин и проводить утром на работу испуганным маленьким поцелуем.

Так продолжалось почти три года. Летом они дотемна вгрызались в засохшую глину огорода, унавоживали, поливали, зато по осени закладывали в погреб полные мешки яблок и картошки. Зимой отсиживались у печи, слушали завывание бурана и силились угадать, не слышится ли сквозь пургу нежный звон бубенцов или мерное урчанье автомобильного двигателя.

В первый день войны Ак-Ерке с Рахимой с раннего утра шатались по лесу, собирали дикую землянику. К вечеру ноги совсем не держали, зато во рту торжествовал праздничный аромат неприрученной, неусредненной и невзвешенной сладости.

– Керемет![67] Варенья наварим, меня Варвара-татешка[68] научила, – приговаривала Рахима, одной рукой поправляя объемную ивовую корзину, а другой подталкивая вперед сонного, измазанного ягодным соком Нурали.

– И насушить можно, зимой с чаем хорошо, – добавила Ак-Ерке. Обе ее руки оттягивали корзины: тяжелые, а нести в радость.

Не доходя до Вишневки они споткнулись о крики и шум, которым в такое время, да еще в выходной, вроде бы не место. Свекровь испуганно прижала к себе черную щетинистую головку внука.

– Апырмай![69] Кого еще шайтан[70] принес на нашу голову?

Ак-Ерке прибавила шагу, хоть сил оставалось едва-едва. Чем грозило это оживление? Неужели опять аресты?

– Война, бабоньки, горе-то какое! – Из-за крайнего плетня высунулась долгоносенькая Катька, запричитала: – Ты что ж, Рахима, не слыхала? Война у нас, немец, гадюка, напал. Киев бомбит, сволочь.

– Апырмай! – Рахима присела на завалинку, безвольно обмякла под Катерининым криком. – Айбар, балам.

– Бисмилля! Что вы говорите, теть Кать, – встряла Ак-Ерке и осеклась: в деревенских окнах горел свет, возбужденные сельчане толпились во дворах и на улицах.

Значит, это правда. Радость от полных ведер ягоды, от бессовестного обжорства, от прелестного летнего дня в лесном чреве мигом улетучилась. Война!

Дома их ждал Айбар, приехал на попутке с поля, едва услышал страшную новость:

– Анам[71], Кобелек! Меня забирают на фронт.

Привычный мир рушился, никто даже не оглянулся на растоптанные мечты о новых расписных кесешках[72] и медном самоваре, чтобы распивать чай в саду, как в свое время русские купцы. Колхоз формировал новые звенья. Джигитов забирал военкомат, на их место становились жены, сестры, матери. Урожай убрать толком не удавалось – ни рабочих рук, ни техники. Эвакуированные подтягивались из центральных частей России, Украины, Белоруссии, но толку от них пока было мало: все бабы да малые дети. Квалифицированных механизаторов, чтобы починить тот же трактор, не найти днем с огнем, а если приедет злой усатый техник из соседнего «Первомая», то сразу начинает орать, что запчастей нет, а из лошадиного навоза ему шестеренку не выстругать.

Ак-Ерке скучала по матери. Она сблизилась со свекровью, ценила заботу о Нурали, но все равно тянуло хоть на минутку прижаться к родным мягким коленям, к пахнущему кислым молоком переднику, представить себя маленькой, чтобы ни за что не отвечать, не слышать и не думать. Рахима это чувствовала и обижалась. Она хотела видеть в невестке родную дочь, а не вежливую рабыню. Потому и рассказывала много о себе, о нищем детстве, о дремучих нравах степи, о некогда богатом доме бая Алтынсары. Ни с кем прежде не делилась, опасалась, а тут вдруг подумала, что может не увидеть больше Айбара, не дождется, пока вырастет Нурали, – и что тогда? Кто пронесет правду о роде через полынные степи и поросшие колючим кустарником холмы, кто сохранит ее в заводских цехах и колхозных конторах? А без правды нельзя, так предки завещали.

Августовская жара не больно укусила и спала равнодушным сентябрем. В полях осыпались хлеба, а молодые сочные мужики томились на железнодорожной станции под Акмолинском, прели в новеньких гимнастерках и неразношенных сапогах. За поворотом надрывался трактор, чихал забитым двигателем. Иногда доносились звонкие женские голоса. Бабы в поле – смехота. Какая с ними жатва? Погубят, как пить дать, погубят урожай. Мужики недовольно сплевывали и отворачивались, покрытые заусеницами трудовые руки просились на выпас, как застоявшиеся в стойле кони. Страда – самая желанная и самая страшная пора. На нее возложены надежды целого года. Нет у сельчанина другой такой радости, как богатый, крепкий хлебород, чтобы долежал до следующей весны зернышко к зернышку, без щепотки плесени, без мышиных какашек. Профукать уборку, сидя возле промасленных вагонов на выгоревшей за лето траве, – худшее наказание, потому что бесполезное, намного хуже фронта. На передовой хоть умереть можно, тогда не обидно за просранный урожай, а возле вагона ни погибнуть, ни прославиться.

Эшелон третью неделю не вывозили: то дороги перекрыты, то все паровозы загружены эвакуированными заводами, то командиры рассорились, не умея поделить долгожданное подкрепление. Где-то из последних сил держались и гибли братья, а вагоны с новобранцами увязли на обочине жатвы. Месяц, проведенный на учебном полигоне, честно говоря, ничему не научил, только раззадорил. Теперь хотелось послушать настоящих командиров и взаправдашних военных горнов. В отличие от железнодорожников комиссары работали отлично: у всего пополнения мозги оказались промытыми до звенящей чистоты. Все для фронта, все для победы! Родина-мать зовет!

Айбару не сиделось и не лежалось: всего в тридцати километрах его дом, можно за ночь доскакать на двух тулпарах[73]. Каждый казах от рождения наездник, казахских мальчиков в три года сажали на жеребят, приучали к седлу. Любой из аульных приятелей даст фору заезжим циркачам, что фокусничали на лошадях за деньги. Айбар ничем не хуже других. У них в Белоголовке даже не считалось за удаль стоять во весь рост на коне, или есть в седле, или ехать задом наперед. И скакуны имелись поблизости, паслись, стреноженные, не подозревая о войне и о неубранных полях. Им бы тоже хотелось скинуть путы, пуститься галопом по жнивью, обжечь копыта ледяной водой далекого ручья и взлететь на пригорок с диким ржанием, мол, гляди, солнце, глядите, птицы, я победитель. Джигиты от нечего делать гарцевали по насыпи, красовались друг перед другом, старик-пастух не обращал на шалости внимания, и командиры тоже. Все понимали, что ожидание стало невыносимым.

– Ну что, поедем мы когда-нибудь немца бить или тут будем до зимы сидеть? – бурчали те, кто постарше, кому можно.

– Успеешь еще под землю лечь, не торопись, – отзывался пухлый желтолицый сержант и в который раз бежал на телеграф проверить, не прибыла ли долгожданная разнарядка их эшелону.

Айбар лежал прямо на земле, прячась под вагоном. Рядом примостился Кудрат, тоже из акмолинских.

– Хочешь карта?[74] На, держи. А то орыстар[75]такое не едят, а я много привез, жалко, если испортится.

– Откуда привез? – Айбар взял из развернутой тряпицы тонкий лоскут внутреннего конского жира из толстой кишки, положил в рот. – М-м-м, вкуснотища!

– Я третьего дня за ночь до аула доскакал, в бане помылся, в поле подсобил, жену помял и назад.

– Ух ты! Вот и мне бы…

– А ты не трусь. Никто не заметит.

– Я заметил, – не согласился Айбар.

– Ну и что? Все равно без дела лежим, – гнул свое Кудрат.

– А… это не возбраняется?

– Нет, конечно. Какой резон от нашего лежания? А так хоть денек в поле, пока зерно…

– Да, пока погода стоит… пока зерно…

Айбар и сам думал быстренько наведаться домой, пока волокитилась отправка, а желтолицый сержант не гневался, а лишь озабоченно сводил брови. Жратвы привезти бы, а то на одной каше голодновато, и теплых подстилок из кошмы, ведь лето не бесконечное. Еще в ауле помочь бы, а то там одно старичье да бабье берут на штык урожай. И малыша Нурали покачать на коленках, рассказать прибаутку, загибая розовые пальчики с ямочками – про каждый отдельно. И мать успокоить, пусть увидит его еще раз здоровым и веселым. И конечно, обнять разок свою Ак-Ерке, свою ненаглядную Кобелек, зарыться носом в ее волосы, поласкать податливые груди, погладить шелковый живот, прошептать, что он любит ее, что она – его судьба, от нее одной зависело, быть ли ему счастливым, с ней связано все будущее.

К вечеру горизонт потемнел. Если разразится непогода, они точно еще неделю будут лежать, бездельничая. А может, и месяц. От таких предчувствий зачесались руки и заныло внизу живота. Эх, лежать бы дома, чтобы за окном пела метель, а в печи пританцовывали сухие поленья, и чтобы рядом не потный, разящий чесноком Кудрат, а нежная Ак-Ерке! Вдруг у них случится еще один ребенок? Именно сейчас! Айбар аж подпрыгнул, больно стукнувшись загривком о вагонную перекладину. Сверхурочная супружеская ночь может подарить не только облегчение и опьянение, но и маленькую дочку. Он вернется с победой пред ее родами. Или даже его встретит жена с младенцем на руках, если воевать придется подольше. А если фронтовая канитель совсем надолго затянется, то малышка будет уже сидеть и агукать. Или даже ползать. Нет, так долго война не может продлиться.

В голове Айбара все уже случилось: он поехал домой, потешил мужское, Ак-Ерке забеременела и родила дочку. Осталось только подобрать имя. Теперь он уже не мог оставаться под вагоном, прятаться от зноя в пыли и полынной трухе. Запланированное должно осуществиться, иначе – никак, иначе – как будто у него похитили эту ночь – заслуженную, которая ему полагалась по предопределению свыше. Не зря же судьба периодически стучала ему бревном по голове. Снова мимо протелепал желтолицый сержант, ни на кого не посмотрев. Точно, скоро не двинутся. Можно не два денька побыть, а все пять, чтобы его Кобелек уж наверняка забеременела. Почему он раньше не требовал от нее нового ребенка? Почему дозволил кормить грудью старшего до трех лет? Ведь знал, что, пока сочится сладкое молоко, кровь не придет. А потом почему соглашался выплескивать семя на овечью шерсть? Эх, дурак! Надо срочно все исправить. Не зря судьба навела его на эти благостные мысли, теперь-то все образуется. Нытье внизу живота стало невыносимым, плоть встала, заставив покраснеть. Ой-бой, хоть бы товарищи не заметили, засмеют.

Но бойцы отложенного на потом подкрепления вовсе не обращали внимания на Айбара и его вспучившиеся штаны. У каждого находились похожие мысли об оставленных дома женах и детях, о скотине, которая станет зимой выть от голода и околевать, глядя остекленевшими глазами в щелястый потолок скотника. Один сочинял письма, другой – стихи. Разлука – лучший катализатор для романтических чувств.

Глядя на всеобщую атмосферу сонной покорности, Айбар решился.

– Пройдусь до деревни, может, семечек куплю, – бросил он желтолицему сержанту и размашисто зашагал через поле.

Лошади подыскались легко, стоило только предложить за их наем буханку белого заводского хлеба, две пайки табака и полфунта сахару. Такие товары приравнивались в деревне к деликатесам, а табуны у казахов во все времена не переводились. Справные, откормленные жеребцы понесли его по родным тугаям, распугивая степных тушканчиков и радуясь спадающей с облаков вечерней прохладе. Скоро растворились в сумерках звуки железнодорожной станции, редкий рык заплутавшего трактора и позвякивание коровьих колокольцев. Он скакал к своей Ак-Ерке, смелый, как первородный батыр Великой степи, как удалой Козы-Корпеш[76] или отважный Тулеген[77]. Он рассекал плотный, напитанный травным духом воздух, и хрусткая до первой стирки гимнастерка незримо превращалась в шелковый чапан, в каких щеголяли бесчисленные мергены[78] победоносных чингисханских туменов[79]. В зарослях за рекой совсем стемнело, теперь он казался себе лазутчиком, что пробирался к ставке хана с важным донесением: чем быстрее доберется, тем больше сарбазов[80] останется в седлах, тем меньше их заберет строгая старуха с косой. Он скакал к своей Кобелек, и ветер пел в ушах знаменитую песню про любовь, сложенную великим Абаем[81]верной подруге Айгерим[82]. Короткий привал требовался больше лошадям, чем всаднику. Айбар переседлал коней и снова вскочил в стремена. Скорее к ней, вслед за душой, которая обгоняла скакунов, как бы они ни старались.

В Вишневку он прискакал затемно. Перед зарей немного поспал, дал отдых коням. Мать удивилась и обрадовалась:

– Тебя отпустили, балам? Насовсем?

– Нет, анам, я в отпуск.

– Ой-бай, баурсаки надо поставить, бешпармак[83] накатать. А у нас уборка, – засуетилась она.

– Да я же еще и повоевать не успел. К чему хлопоты? Я сейчас переоденусь и в поле с вами пойду. Нельзя ни одного денечка терять.

Привычный трудовой день выбил из головы все мысли про войну. Как будто не было эшелона на путях, желтолицего, озабоченного задержкой сержанта и башибузука Кудрата с запахом конского сала, пота и чеснока. Как будто завтра снова в поле, а не на войну, не на смерть. Впервые он подумал о фронте в связке со смертью. Ведь он может и не вернуться. Тогда тем более нужно оставить побольше детей, погуще навтыкать среди человеков отростки его семени, его рода. Ак-Ерке положительно должна забеременеть этой ночью. В крайнем случае, он согласен на второго сына. И никак иначе.

Вечером женщины пошли топить маленькую баньку, долго мылись, а отец играл с сыном, сюсюкал считалочку про басбармак, балан уйрек, ортан терек, шылдыр шумек, титтай бобек[84]. Нурали, осоловевший от целого дня важных малышачьих хлопот, норовил задремать на руках. Тугие щеки свисали наливными грушами, маленький ротик собрался нераспустившимся бутончиком. Материнские ресницы – крылья бабочки – трепетали испуганными концами, как будто злой волшебник хотел отогнать сказочные сладкие сны. Как у него мог родиться такой красавчик? Любовался бы, глаз не отводил. Хоть картинки с него пиши. Эх.

Хорошо бы сфотографироваться на память, один Аллах знает, удастся ли еще свидеться.

Когда распаренные, пахнущие терпким можжевеловым духом Рахима и Ак-Ерке вернулись в дом, мужчины – малый и большой – крепко спали на расстеленной на полу корпе, прижавшись друг к дружке. Мать осторожно взяла малыша, сняла грязную рубашонку и положила голенького к себе под бок. Муж остался на полу.

Утренняя заря разбудила Айбара простывшим за ночь, твердым и неудобным полом. За окном серело, скоро в поле. Как он мог проспать самую главную ночь? Не просто ночь, а долгожданный пир, где яства сводят вкусивших с ума, ночь, когда следовало зачать ребенка – дитя любви, возможно, последний подарок завтрашнего фронтовика? Он ополоснулся колодезной водой и присел на завалинке. На парадной, раскрашенной золотом и пурпуром колеснице на небо въезжало солнце. Придется остаться еще на один день. Он поскачет назад не сегодня, а завтра вечером. Приготовленные под супружеским покрывалом блюда не скиснут и не заветрятся.

Вечер подарил все, что обещал: кислый квас соседки Варвары-татешки, разваливавшиеся в руках шелпеки[85] с джусаем, приятную ломоту в спине. Рахима все не ложилась, а приступать к главному блюду при ней не выходило.

– Пойдем прогуляемся к лесу. – Айбар потянул за руку свою Кобелек, шепнул на ухо: – Прихвати корпе.

Она шикнула:

– Ой-бай, стыдно же! – но послушалась.

В ивовых зарослях под музыку не знавшего устали Ишима он наконец-то отдал супруге все, что копилось в солдатском теле. Над ними деликатно квохтал филин, наверное, попросту завидовал. В камышах дважды вскрикнула горластая выпь. Синяя прозрачная темнота причесала покосившиеся плетни и залатанные чем попало крыши. Село казалось пасторальной картинкой, впрыгнувшей на минутку в окно поезда. В больших влажных глазах Ак-Ерке отражались звезды и надежда. Что-то шуршало в уставшем за долгое лето лесу, кто-то с сожалением и вздохами пробирался вглубь, к волкам и шакалам. Может быть, их несытое счастье?

Они вернулись под крышу за полночь, Рахима спала, обняв Нурали. Айбар не мог уснуть. Он старался запомнить каждый завиток волос любимой, выслушать от начала и до конца каждый ее вздох. От долгого лежания в чреслах снова заворочался зуд. Надо возместить вчерашний прокол. Он потянул на себя белую атласную руку, положил на пах, сладко зажмурился. В тишине спящего домика скоро раздалось довольное кряхтенье и опасливый шепот.

Утром Айбар вскочил пораньше, наколол дров, натаскал воды. Потом снова все вместе отправились в поле. Вечером он запряг отъевшихся и отоспавшихся за три дня коней и пустил их вскачь назад, к Акмолинску, к солдатскому эшелону, к войне.

– Солдат Байкулаков, ты где пропадал, сволочь?! – набросился на него желтолицый сержант.

– Так… вы же… того-самого… все равно стоите на месте… – Айбар растерялся, он считал, что всем понятны его мотивы и слова про военную дисциплину – это не всерьез, это просто положенная дань военному времени.

– Дезертир! – выплюнул сержант. – Сдать ремень и сапоги. На гауптвахту его!

Подошли двое в другой форме, не такой, как у новобранцев. Они и двигались не так, и смотрели иначе. Свинцовые пальцы схватили его, стянули ремень, повели вдоль насыпи. Шли долго. Он пытался заговорить, но вместо ответа получал только тычки в спину.

Станция находилась примерно в двух верстах от состава. Она походила на муравейник. Эвакуированные и солдаты, горожане и колхозники – все спешили, причитали, матерились, у всех на лицах застыло озабоченное, страдальческое выражение – одинаковое, одно на всех. Айбара втолкнули в сарай не больше рядового курятника. За табуреткой, заменявшей стол, сидел на ящике сухопарый военный с глубокими прорезями продольных морщин вдоль красивого прямого носа. Он был бледен, перо в руке дрожало.

– В от, товарищ комиссар, дезертира привели, – отрапортовал один из конвоиров.

– А, сука, расстрелять.

– Слушаюсь. – В голосе проводника ничего не изменилось, не дрогнуло.

Айбар затрясся. Хотел заголосить, оправдаться, вымолить прощение, но из горла выползал только сип.

– Стойте, не надо расстреливать. Потом не оберешься… – Комиссар покрутил над головой пальцем, видимо, подразумевая вышестоящее руководство. – Под трибунал.

Глава 13

Изюм навалили горами, утрамбовали и присыпали еще сверху. Справа синий, приторно сладкий, с черносливовой отдушкой, мягкий, слева – янтарно-желтый, попрочнее, но покислее. Он лучше освежает, такой хорошо запивать чаем. А дальше начиналось волшебство – настоящий урюк, засушенные солнышки в абрикосовой кожице, расфасованный в наперстки мед. Курага лежала устойчивыми уступами, как павлиний хвост, а фундук едва держался друг за дружку, того и гляди сверзится с хлипкого прилавка в грязь, под ноги. Горы сушеных сладостей громоздились таким бугром, что продавца не разглядеть. Эх, дурачина этот приказчик! Стащат ведь у него товар, как пить дать, стащат. Хоть по горстке, хоть по штучке. Кто ж поленится попробовать такое баловство, раз оно само катится с крутой насыпи? В этот миг одна, вторая, третья, десятая, тридцатая чернильно-глянцевые кишмишины проворно побежали по сладкому склону, запрыгали, подхватывая на ходу все новых и новых подружек. Сенцов дернулся, чтобы поймать их, и проснулся.

Он не сразу понял, где спит, как здесь оказался. Вроде бы только что приценивался к изюму и кураге в новой лавочке на Курской ярмарке, а тут же пахнуло морозцем с остывших за ночь сеней, заквохтала курица под лавкой. Скучные зимние сумерки едва отвоевали себе кусочек неба, беззаботно пододвинули плечом верхушку старого клена, осыпали с веток серебристую поросль и нагло уставились на луну, заставив ее обиженно побледнеть. Платон со счастливой улыбкой повернулся на другой бок и обнял тугой кокон, в который превратилась мерзлячка-жена. Вот он, его изюм, его кишмиш, урюк и чернослив, его инжир, пряности и специи. Он немного полежал, послушав ее мерное дыхание, потом осторожно вылез из-под одеяла и затопил печь. Пусть милая проснется в тепле.

В сенях поддувало, он прицелился босой ступней в приветливое горло валенка, аккуратно подцепил его и взнуздал на ноге. Дверь изнутри обледенела, но это не страшно, оттает. Примерзшая створка поддалась не с первого раза. Платон усмехнулся, вспомнив, как сооружал свою первую хибарку в холодной степи осенью 1931-го. Строились курские и харьковчане, все немолодые, опытные. Он, считая себя знатоком и мастером, наладил входную дверь как положено – наружу. Беспалый Кондрат, негласно признанный главой артели, удовлетворенно кивнул, мол, знаешь свое дело. Так двери не занимали места внутри и в случае беды можно с одного пинка выбежать на двор. К строителям подошел местный аксакал, жидкобородый и колченогий, вечно шаставший с грустным ослом без поклажи. Зачем старик таскал за собой скотинку? Ни хвороста, ни дров он не собирал, товаров на обмен не возил – просто утомлял добродушного ослика, видимо, скучно без товарища.

– Эй, джигиты, пусть вам поможет Аллах, – поприветствовал он переселенцев.

– Привет тебе, дедушко, – вежливо откликнулись мужики.

Старик обошел вокруг постройки, одобрительно покивал на ровные углы, широкий припуск крыши, а дойдя до двери зацокал:

– Ой-бой! Вы дверь-то не так ставить. Надо повнутри.

– Как-как? – удивился Кондрат.

– Сейчас… – Аксакал проворно прошелестел к недостроенному крыльцу и начал открывать-закрывать дверь в косяке. – Так не надо… сюда не надо… Давай так керемет.

Не с первого раза поняли, что он предлагал: переставить косяк открыванием внутрь.

– Нет, батя, мы как-нить сами, – пробасил Степка и на всякий случай поклонился, чтобы не обижать. У них, видимо, так принято, вовнутрь. А русаки по-своему сделают, как дома.

Эта маленькая история не запомнилась бы Сенцову, если бы той же зимой их поселок в шесть изб не завалило снегом по самые крыши. Дверь заклинило снаружи, она категорически не открывалась, натыкалась на плотную стену добротного, непробиваемого снега. В той избе жило пять семей. Мужики напряглись, налегли на дверное полотно, оно обиженно затрещало.

– Зачекайте, хлопци, вы так зламаете усе[86]. – Степан оттащил особенно ратовавших за локти, загородил упрямую дверь спиной. – Треба опосля ще закрыти[87].

– Да, ломать не сметь. – Суровый Кондрат почесал макушку, вытащил кисет с табаком.

– Кондраша, не дыми, тута и так дышать нечем, – тихо попросила его жена.

Воздух в хоромах стал спертым и сырым: почти два десятка ртов и носов усиленно дышали, еще столько же отверстий обратного хода настоятельно просились во двор посетить отхожее место. Пора шагать за дровами и топить печь. Из углов потекло нытье:

– Мамка, а писать-то куда? В горшок, как Манька?

– И как енто называется у них?

– Буран это называется, буран. – Кондрат примеривался к окну. – Надо вылезти наружу и расчистить снег.

– Хорошо сказано – вылезти, а как? Окошки-то законопачены.

На улице шумело и рукоплескало белое представление. Поземки складывались в хоровод и вертко кружились, подхватывая с сугробов оброненные лоскутки снежной пелены. Ни неба, ни земли – только стремительный морок, в котором плескалась метелица. Шесть саманных халуп лежали на скатерти, как жертвенные овечки. Вокруг ни деревца, ни кустика – одна Великая степь, на которой бесновалась пурга.

– И как надолго такое?..

– Местные говорят, что может и неделю пуржить.

– Ну и…

Снаружи раздался стук и шуршание. Все подобрались к двери, замерли. Через время постучали уже по створке, отчетливо и внушительно. Отлегло: не придется ничего ломать, прибыло избавление от плена. Прошло не меньше получаса, прежде чем затвор упал, дверь распахнулась. На пороге стоял аксакал с неизменным осликом.

– Что? Не открывать? – Он добродушно посмеивался.

Мужики втащили его внутрь вместе с лоскутами метели, начали отряхивать от снега ветхий тулуп, бабы побежали разогревать самовар:

– Ущучил, батя!

– Спасибо, отец, выручил.

– Дай Бог тебе здоровья!

– А я говорить: повнутри керемет. Так открывай. – Старик показал, как славно открывалась бы дверь внутрь. – Бери кар[88], пей чай, кушай, спи. Все.

До весны они чистили перед сном крыльцо по очереди, еще и ночью выходили. К отхожему месту протянули канат, а потом и вовсе перестали туда ходить в буран, справляли нужду за углом. Летом все перестроили по указке местных: двери вовнутрь, проходные сени в скотник, сени побольше для птицы и молодняка. Следующую зиму уже жили по-человечески.

Женщины понемногу занялись огородничеством, мужики поставили тыны, домов построили побольше, скоро у каждого семейства завелась отдельная крыша. Казахи – доброжелательные и гостеприимные хозяева. Они делились не только знаниями, но и хлебом, скотом, учили ловить рыбу бреднем, топить печь сушеным кизяком, делать простоквашу из верблюжьего молока, которую здесь называли шубат. Поначалу пришлось поголодать и похолодать, но ничего, никто не умер. А потом построили лавчонку, школу, сельсовет, и стала у них жизнь не хуже, чем у других, тех, кто остался в России…

Сенцов на цыпочках вернулся на кухню, вскипятил воду, заварил ромашку. Он привык пить ромашковый отвар во время долгой, страшной дороги из Курска в Акмолинск. Чая не было, о кофе никто не заикался, а ромашка росла на железнодорожной насыпи. Конвоиры от нечего делать собирали ее на долгих, иногда недельных стоянках, притаскивали переселенцам. Пусть побалуются, не жалко. Они и кислые дички приносили, и паслён, но такой корм способствовал не сытости, а поносу. Но ромашка помогала, снимала спазмы, облегчала непроходившую головную боль. С тех пор он и привык.

В том злополучном вагоне ехали битком казаки, ничего не понимавшие крестьяне и несознательные элементы, такие как он сам, Пискунов, Тоня и Липатьев. Платон от нечего делать перечитывал матерные надписи на дощатой перегородке, дышал на замерзшие пальцы. Он вспоминал далекий 1912-й, когда ехал на каторгу. Тогда казалось, что жизнь окончена, что на него обрушилась водопадом вся накопленная в мире несправедливость. Ха-ха-ха! Как бы не так. Знал бы он тогда, что еще предстоит, совсем иначе смотрел бы на то шутовское испытание. И не пренебрег бы Ольгиной рукой. Глядишь, жизнь сложилась бы иначе.

Советский состав оказался не в пример хуже царского. Деревянные полки поломаны, местами вовсе выбиты. Как спать? Никакого разделения на мужское и женское население, никаких интимных кабинок, умывальников и тазов, хоть в том ехали каторжане, а в этом – обычные советские люди, неосужденные, за которых власть решила, что им почему-то надо сменить место жительства. Н-да… Обещанные баранки становились все черствее.

Начальник эшелона попался понятливый, незлой, позволял во время бесконечных простоев пастись на дорожной насыпи, дышать луговым разнотравьем. Приставленные для караула бойцы тоже не злобствовали. Терзаний хватало внутри: чем они провинились, почему их выкинули на помойку, даже не выслушав? Может быть, это мужичье и не враги коллективизации, может, они просто не поняли, что к чему? Может, и Сенцов смог бы пригодиться где-нибудь на стройке новой жизни? У него руки-ноги на месте, голова не пробита вражеской пропагандой.

– Мы им не нужны, вот и отправляют помирать, – шипел Иван Никитич.

– Все образуется, папенька, лишь бы все здоровы были. – Тоня кидала в кипяток несколько душистых головок ромашки и протягивала отцу. – Вот, попейте пока, от дурной крови помогает.

Екатерина Васильевна, всегда энергичная и бодрая, как-то в один миг постарела, подурнела, обмякла. Она молча сидела в углу, растекшись по щербатым доскам безвольно опущенными кистями старой шали, словно из нее вынули прежний скелет и оставили лягушачью кожу на скомканном как попало теле. Голова болталась нелепым маятником в такт стуку колес, будто шея отказывалась дальше нести ее седую красоту.

– Ох, не доедет матушка-то, – пожаловался Платону Липатьев, отведя его в сторону, – зря маемся, глядя на нее.

– А как быть? Как не маяться?

– Никак… Ты вот что… послушай. Ты мужик крепкий, толковый… Я дезертировать собираюсь… готовлюсь… Одному несподручно. Не желаешь ли присоединиться?

– Я? А как же Иван Никитич… и остальные?

– Женщины не сдюжат, сам понимаешь. – Алексей развел руками и вопросительно посмотрел: – У меня подговоренный солдат имеется, и двое-трое подкулачников согласны рискнуть. А ты?

– Я… – Сенцов вспомнил молодую Ольгу, стоявшую на траве перед распахнутыми воротами вагона, ее призыв: «А ты с нами?» Он тяжело вздохнул: – Нет, я Антонину Иванну со стариками не брошу, мне нельзя, такая акробатика.

– Ну смотри, как знаешь… Только, чур, молчок.

– Могила. – Платон махнул рукой и тоскливо уставился сквозь прорезь в досках на придорожный лес, на редких коров, плававших в море цветущего клевера.

Побег состоялся через три дня, когда состав наконец-то в очередной раз пыхнул, крякнул и сдвинулся с места. Солдаты висели на подножках, глядя под колеса, чтобы никто не подвернулся, не размазался красным киселем по рельсам. Переселенцы замерли, веря и не веря, что они снова двигались. Липатьев и еще трое-четверо крестьян крепкого телосложения сгрудились на полу, поближе к концу вагона. На них никто не обращал внимания. За скрежетом состава потерялось всхрапывание половой доски, только задуло откуда-то, запахло машинным маслом. Сенцов и Тоня одновременно повернули головы и увидели, как чья-то чернявая макушка исчезает в образовавшейся дырище. Паровоз еще не набрал скорость, нырок получился плавным и неопасным. За первым беглецом тут же мелькнули пятки второго, намозоленные и черные, как будто наваксенные, за ними – рваный картуз. Алексей кинул тело в провал последним, бросив жене веселый взгляд. Он, кажется, хотел что-то сказать, но поезд наращивал темп, даже если бы и прокричал, то не расслышать. Иван Никитич, наблюдавший за исходом стоя, почему-то открыл рот и повернулся к Екатерине Васильевне. Она, не обращавшая до этого внимания на все окружавшее безобразие, вдруг воспряла безвольной головой, подняла руку и перекрестила супруга. Пискунов широким шагом по-молодецки бросился к дыре в полу и не дал сидевшему рядом с ней сухощавому парнишке залатать прореху. Он резво скинул вниз ноги и упал на спину, донесся слабый вскрик. Доски быстро уложили на место, кое-кто старательно отворачивался, другие осеняли себя крестным знамением. Поезд продолжал двигаться. Все.

Платон боялся поднять взгляд на Тоню. Она сидела, приоткрыв рот, грудь тяжело вздымалась, казалось, в ней бушевали рыдания, не смея выйти наружу и потревожить неуверенное хрупкое спокойствие свидетелей побега. Как ей сказать, что теперь она осталась один на один с жизнью на роковом ее повороте? И что он готов ее поддержать, как сможет? А зачем говорить? Ведь она и сама это знает, всегда знала. Просто помолчать рядом, подышать в унисон – этого вполне достаточно.

Через два часа поезд остановился.

– Ну что, шакалы, молчите? – Грозный капитан рывком отодвинул створку ворот и заорал, обильно приперчивая крик матом. – Пособники! Контра! Дали смыться ублюдкам! Помогали еще небось! Всех расстреляю, суки, падаль кулацкая, царское отребье!

Попутчики вжали головы, отворачивались, в глазах метался страх. В кривые щели вползла темнота, по полу засквозило. Конвойный вызвал двух старшаков и увел с собой. Каши не дали, сухарей тоже. Потекло душное ожидание: никто больше не приходил, не вытаскивал, не допрашивал. Сенцов знал, что подозрение в первую очередь падет на него, и пытался выдумать отговорки. Они выходили недопеченными, корявыми. Он не так боялся сгинуть на этой никому не известной станции, как оставить Тоню одну с больной старухой и недорослем на руках. Надо как-то извернуться, что-то наплести.

Ворота скрипнули, пропуская красноармейцев.

– Родственники беглецов, на выход, – грозно скомандовал прокуренный голос.

Платон встал, протянул Тоне руку, хотел помочь подняться Екатерине Васильевне, но Васятка его остановил легким прикосновением к плечу, мол, не стоит, пусть посидит. Они влились в тоненький ручеек таких же несчастных и поплелись к выходу. Красноармеец спрашивал у каждого имя, сверялся со списком, подсвечивая себе фонариком, и пропускал наружу, подталкивая по ссутуленным спинам.

– Фамилия? Кому родней приходишься? – гаркнул в лицо.

Сенцов второпях пробурчал имя, фамилию и замолчал, засомневался, к кому же себя причислить – к Пискунову или к Липатьеву. Неуверенно назвал Ивана Никитича.

– Кто ты ему? Работник? Таких не велено пущать. Отойди, не загораживай проход. – Грубая рука схватила за предплечье и оттащила вправо.

Тоня промелькнула рыбкой, растворилась в уличной темени. Платон немного помялся и вернулся к Екатерине Васильевне. Через час с небольшим ушедшие потянулись назад, зажимая рты руками. Пришла и Антонина в обнимку с притихшим сине-серым сыном. В остекленелых глазах застыл вой:

– Их всех поймали… И Алексея, и батюшку… Всех расстреляют на рассвете… Нас позвали проститься. – Она скривила рот, лицо передернулось судорогой: – Не надо маменьке говорить.

– Как? – он растерялся. – Сразу на расстрел? Эт-то что за…

Она беззвучно кивала головой и дрожала, правой рукой прижимала к себе Васятку, а левой закрывала ему рот. Сенцов порывисто встал, шагнул к выходу, но тут же вернулся на свое место, сел на пол, обняв колени. Что он мог сказать, сделать? Пожалуй, единственно возможное – просто находиться рядом. Горло пересохло, но добрести до фляги с водой не доставало сил.

На рассвете где-то неподалеку громыхнуло, и все. Через пару часов состав тронулся. В душном вагоне кружили подавленное молчание и редкие всхлипы, натыкались на посеревшие лица и судорожно сцепленные руки. Люди не говорили о случившемся. Всем хотелось жить: хоть в пустынном неведомом Казахстане, хоть на луне, но жить.

Дорога заняла четыре месяца; на лошадях, как в старину, вышло бы быстрее. После казни Ивана Никитича его вдова перестала есть и стала ходить под себя. Сенцов пробовал просить, чтобы ее ссадили, поместили в больницу, но от него грубо отмахивались. Через месяц она умерла. Просто не проснулась и лежала в своем изгаженном углу распухшая и холодная, как и положено лягушке, которую вытащили из пруда и отправили в засушливую степь. Солдаты забрали тело, не позволив похоронить по православному обряду, Тоня вымыла пол, как смогла, и состав покатил их дальше с длинными тоскливыми остановками под солнцепеком, под дождем, что проливался сквозь нелатаную крышу вагона, под равнодушной луной, которой они не видели.

Их выгрузили в голой степи под Акмолинском, на горизонте маячили всадники в длинных халатах и крошечных шапочках на головах, баловались джигитовкой, но поближе подъезжать боялись.

– За мной шагом марш. – Командир повел близоруко щурившихся на ослепительное степное солнце, изнуренных дорогой, спотыкавшихся людей куда-то в пустоту, где не намечалось даже признаков жилья.

Но они радовались уже тому, что могли дышать этим бесконечным светом, полем, желтыми лопухами, слушать стрекот кузнечиков и насмешливые крики улетавших на зимовку уток.

Через час впереди показалось несколько войлочных домиков и большая полевая палатка.

– Вот здесь будете жить. А вот ваш председатель – Абылай Кенжебаевич. – Начальник состава показал на спешащего к ним низкорослого круглоголового человека с узкими внимательными глазами.

– Просто Абылай. Или Абылай-ага. – Председатель протянул командиру руку. – У казахов по отчеству не принято… Здравствуйте, товарищи, – обратился он к переселенцам, – добро пожаловать в советский Казахстан, мы с вами станем строить новое поселение, и дай Аллах ему процветания и богатства.

Начальник состава сурово свел брови при упоминании Аллаха, но промолчал. Приезжих помыли в бане, сварганенной в одном из войлочных домиков, которые назывались юртами. Топили по-черному, и баня получилась знатной, хоть и по неизвестному рецепту. Обливались из ведер ледяной колючей водой. На вкус она оказалась сладковатой, будто похрустывала. Вечерять уселись прямо на улице, расстелив кусок кошмы, а ночевать пришлось в палатке, набившись битком, как дровишки в поленнице у рачительного хозяина. Иначе никак: ни одеял, ни матрасов – только соседские бока для обогрева. Старая казашка принесла им лепешек, сушеного творога, скатанного в кислые шарики (здесь его называли «курт») и вяленого мяса.

– Бисмилля. – Она подняла к небу желтые глаза под набрякшими веками. – Кушай нада. Больная кумыс пей, – и на землю шлепнулся бурдюк с кислым молоком.

– Это что за мясо? – спросила Аксинья. – Вкуснятина!

– Полгода впроголодь, теперь любое мясо – вкуснятина. – Кондрат тоже протянул беспалую руку к тонко нарезанной колбаске – по прозрачному, сдобренному по краю янтарным жирком кусочку каждому, чтобы всем хватило.

– Жылкы ет[89], – пояснила старушка.

– Ага, зрозумило[90], – хмыкнул Степан, протягивая кусочек своей жене.

– Лошадь, – сзади подошел председатель.

– Как лошадь? – Аксинья испуганно отдернула руку. В темноте послышались недовольные хмыки, кто-то перекрестился.

– Мы… лошадятину не жалуем, – робко призналась старая Марфа.

– Очень вкусная лошадь. Спасибо, отец. – Кондрат сверкнул зубами в улыбке. – А как по-казахски «спасибо»?

– Рахмет, – председатель тоже улыбнулся. – А бабушка – апа, или аже, или тате, если не очень старая.

– Рахмет, рахмет, апа, рахмет, аже, – пропел недружный хор.

Выжить оказалось сложнее, чем представлялось в первый день. Людей в степи обитало мало, расстояния огромные, целый день скакать. Огородов никто не сажал, лесов, чтобы грибами и ягодами питаться, вблизи не наблюдалось. Правда, за холмом отыскалась речка, и скудный рацион пополнился рыбой. Чтобы выжить, требовалось работать, и все это понимали, Абылаю не приходилось лишний раз напоминать.

Крестьяне работы не пугались, дружно принялись за поля, вспахали и засеяли озимые, навезли дров из поймы реки, подняли первые избы. Абылай привел скотину. Бабы начали морщить носы, мол, мелковаты буренки, но попозже, разобравшись, подружились с кормилицами. Здесь, в степях, такие породы лучше выживали и удой давали справный, хватало и на масло, и на сметанку. Старая апа учила выделывать бараньи шкуры, стричь верблюдов и катать кошму.

Тоне, непривычной к простому сельскому труду, приходилось труднее всех. Она не брезговала любой работой, наоборот, это работа ею брезговала. Неумелые руки не справлялись ни с дойкой, ни с прялкой, ни с мотыгой, сразу обрастали мозолями.

– Ты барыней небось жила? – добродушно смеялись бабы.

Сенцов всегда держался рядом с Антониной и Васяткой. Некоторые из переселенцев, те, кто ехали в соседних вагонах, поначалу даже считали их семьей. Но никаких объяснений между ними не произошло, никаких важных слов не прозвучало. Не та обстановка – гибель отца, мужа, смерть матери, неустроенность, страх. Однако он точно знал, что теперь его счастье никуда не денется. Здесь бежать некуда – кругом бескрайняя степь, а в самом ее конце винтовки красноармейцев – на всякий случай, чтобы не забаловали. И ей, и ему нашлось бы в чем друг друга упрекнуть, поэтому оба молчали. И ей, и ему хотелось, чтобы судьба немножко улыбнулась напоследок, поэтому оба осторожничали, боясь набурогозить снова, уже в который раз, и все равно тянулись друг к другу, как к последней горбушке родного курского каравая, любимой табачной лавке и всей старой благополучной жизни.

Первая близость совпала с луговым цветением. Зимой в избе толклись слишком много голов и задниц, не повернуться, не то чтобы полюбиться. А весной в степи раздолье: алые маки рубиновыми каплями мерцали на изумрудном бархате, аметистовые подвески васильков призывно покачивались на ветру.

– Пойдем погуляем? Степь цветет, красотища, – позвал Платон будничным голосом, и Тоня поняла, что пора.

Они выбрали укрытие под великолепной гранатовой брошью чертополоха. Вдали паслись верблюды, над головами проносились припозднившиеся к ужину жаворонки. Он кинул на землю фуфайку, показал глазами. Внутри сжался страх: вдруг откажется, вдруг ей уже ничего такого не нужно? Но Тоня послушно села, поправила на коленях застиранное платье, вопросительно посмотрела на него. Он притулился рядом, потеснее, осторожно обнял ее за плечи.

– Красивые тут места, – осторожно начал он.

– Да, приволье.

Платон понял, что тянуть не стоило, иначе опять зажуется важное.

– Тут такая акробатика… Ты ведь знаешь, что я всегда тебя любил?

– Я… в общем, да… смолоду хотела…

– А сейчас? Не расхотела? – Внутри ничего не восставало, не барахталось в желании поскорее выбраться наружу. Это злило.

– Да, хочу, – просто призналась она.

Он не услышал ничего нового. Ее синие-пресиние глаза смотрели выжидающе, но не зажигали в нем огня, как будто не мужик он, а столб стоеросовый.

– Тут такая… Ты теперь свободная женщина, может быть, поженимся? – Он удивился, как легко вылетели эти слова, те самые, что он мечтал произнести уже четверть века.

– Почему бы и нет? Хуже не станет.

Итак, мечта сбылась: он наконец услышал «да» из тех самых уст. Решительно требовалось закрепить такой долгожданный и такой предсказуемый успех. Но внутри застыла прохлада, ниже пояса будто разлился бесформенный кисель. Он потихоньку потянулся к ней губами. Мягкие и податливые лепестки испуганно ответили на поцелуй. Тишина. Кровь не забулькала, не закипела вожделением, несмотря на долгое воздержание. Платон осторожно потянул ее к себе, прижался, обхватил сзади руками. Что-то неуверенное зашевелилось в штанах. Уже неплохо, но требовалось к первому разу изрядно подготовиться, показать себя. Он зажмурился и представил на месте Тони кареглазую смеющуюся Ольгу, ее жемчужные зубы и горячее тело. В один миг земля и небо поменялись местами: все в нем запело, закувыркалось, он не заметил, как сдернул рубаху, сапоги, как расстегнул Тонино платье и нырнул в ложбинку между грудями. Тоня тихонько стонала, а Ольга пела: «Всадница в желтом ведет за собой». Прохладные руки гладили его по спине, по лопаткам, прижимали к себе. «Неужели это наконец та, о которой я всю жизнь мечтал?» – спросил кто-то чужой и насмешливый в голове. Ему ответила Белозерова: «Он такой великан, я его люблю, ни у кого такого не видела». Правая рука схватила Тоню за колено, требовательно поднялась по бедру, нащупала ягодицу и помяла ее. Дряблая плоть скукожилась в ладони, и Сенцов чуть не крякнул от разочарования. Ольга изловчилась и поцеловала его в пупок, хоть Тоня и лежала недвижно, закрыв глаза и всем лицом выражая напряженное ожидание. Штаны резво уползли в траву, он взгромоздился сверху, пока эти непозволительные метаморфозы не свели с ума или пока не стало поздно от Ольгиных шаловливых придумок. Вошел в нее уверенно, как будто занимался этим каждый день, как будто знал, что именно ей нравилось и как сильно надо сжимать ее губы своими. Тоня летала в темнеющем небе наперегонки с ястребами и отвечала одобрительно кивавшим головкам маков. Платон скрежетал зубами, сдерживая победный крик. Ольга обиделась и ушла.

Они лежали совершенно счастливые в остывающей степи под звездным небом. Ее грудь прильнула к его плечу неуверенным птенчиком. Он подложил руку, птенец потрогал ее и доверился, обмяк. Клювик соска попил из его ладони: клюнет и замрет, снова клюнет. Пальцы порывались сжать его, но боялись раздавить, повредить, пусть сам напьется, сколько ему надо. С каждым клевком Тоня томно вздыхала и вздрагивала.

– Я люблю тебя, – тихо сказала она, – я всю жизнь тебя люблю.

– А я хочу тебя, только тебя, ты моя жена, Богом суженная. – Он снова прильнул к ней поцелуем, а рука все гладила и гладила ее грудь, живот, ноги, пробиралась между ними, пока Тоня не застонала. Потом снова начался праздник, звезды кружились в радостном вальсе, а сонные маки были у них на подтанцовках. Никакой Ольги больше не было: только он и его жена, его женщина, путь к которой оказался таким долгим.

Их расписал в начале июля колченогий Абылай, скомкал официальную часть торжества и поздравления в один косноязычный комок. Платон в заплатанных штанах и косоворотке с чужого плеча стоял перед председателем в только что поднятой, еще как следует не просохшей мазанке так называемого сельсовета, пахнувшей сырым саманом и свежей древесиной. Рядом с ним стеснялась его Тонечка в застиранной косынке и серой бесформенной хламиде, лихо сварганенной бабкой Марфой то ли из мешковины, то ли из ненужных гимнастерок. Из терпкой дымки адыраспана[91], которым неутомимая аже коптила все постройки от злого духа и заразных болезней – от всего одним махом, выплывали свечи перед потускневшими иконами, строгий батюшка в расшитой пурпуром и золотом епитрахили, сладкоголосый хор певчих, вдумчивые любящие глаза Спасителя на алтаре, белоснежная прозрачная фата на любимом профиле, ажурный венец над их головами. Абылай спотыкался и покашливал, а батюшка тянул псалом бархатным баритоном, и переворачивал тяжелые атласные страницы, и осенял венчавшихся крестным знамением. Обручальное колечко Сенцов выковал из огрызка старой медной проволоки в сарайке, приспособленной под маленькую кузню. Он торжественно положил его на ладонь, невеста протянула дрожащую, несмелую кисть. Кольцо заблестело, наливаясь золотом, по ободку побежали затейливые узоры, повторяя созвучие имен: Платон и Антонина. Он надел на ее безымянный пальчик не просто медный обруч, а свою судьбу, крепко закрутил вокруг фаланги, никакими силами не оторвать.

– Вот и все! Спасибо, Абылай.

– У мусульман горки нет, но тебе можно. Давай, горка! – Председатель махнул рукой и зачем-то зажмурился.

Молодожены непонимающе переглянулись, по том догадались, прыснули и поцеловались в губы.

Осенью Васятка переехал в Степное, в интернат. Теперь он приезжал только на выходные. Платону исполнилось сорок семь, почти полвека, а его жене – тридцать восемь. Детей они не загадывали, но втихомолку каждый мечтал. Если уж не поскупилась судьба на счастливый конец, то пусть отвалит сполна. С беременностью не складывалось, видно, срок для ползунков вышел. Супружеский долг исполнялся справно и без Ольгиной помощи, Тоня после соитий лежала с задранными ногами, не снимала колючих шерстяных носок и даже пила сыворотку, предназначенную для телят. Ничего не помогало. Муж не сетовал, боялся Бога гневить, но в сладких снах, где он торговался с продавцом изюма, теперь обязательно попадался маленький кучерявый мальчонка с лукавыми синими глазками.

Поселение ширилось и множилось, обрастало садами-огородами, четырехскатными крышами, картофельными делянками и даже голубятнями. Бабы начали варить бешпармак, мужики – носить чапаны. Всем казалось, что так и должно быть, что здесь им самое место, потому что здесь их земля. Знатные огородники черноземья споро научились выращивать кисленькие фиолетовые сливы, вдоль ленивых изгородей держали оборону от любопытных взглядов пышные кусты смородины, ровные шеренги огурцов с помидорами смотрели с вызовом на хозяев, призывая подтянуться, не отставать, шагать в ногу.

В 1935-м их едва вылупившееся поселение стало селом, в 1936-м его признали передовиком колхозного движения, в 1937-м Абылай ездил в Москву на съезд колхозных активистов, в 1938-м построили собственную школу, но Антонина в ней надобности уже не находила: Васятка давно окончил девять классов и уехал в Акмолинский техникум. Ему исполнилось двадцать. Она сама была младше, когда влюбилась в Сенцова, когда скучала по нему, сидя в девичьей мансарде над табачной лавкой и ожидая, пока маменька зажжет лампу под лимонным абажуром и позовет пить чай с ватрушками. Тогда казалось, что после сорока жизни нет, что к этому сроку все отцветет, отболит и зарастет толстой коркой. Оказалось, не так. Ничто не отживает, все продолжает ныть и отзываться. Она каждый день встречала Платона и преданно заглядывала в крапчатые глаза: не разлюбил ли, не пресытился ли? И удовлетворенно приникала губами к его густой бороде: нет, скучал, торопился, любит.

Если бы у Сенцова спросили, какие годы самые счастливые в его непростой жизни, он, не сомневаясь, назвал бы именно эти, казахстанские. С утра до вечера голова и руки заняты трудной, но нужной работой, а с вечера до утра – любимой женщиной. Не о чем жалеть, нечего хотеть.

Осенью 1939-го Степан, которого давно выбрали звеньевым и у которого на зависть Платону с Антониной родились уже в Казахстане трое замечательных детенышей, а всего у них с женой насчитывалось аж шестеро, целый отряд, собрал вечером соседей у себя в бане.

– Тут во че, хлопцы… – Он плеснул воды на печку, и собрание утонуло в клубах березового пара. – К нам у колхоз, матюхин корень, заключенных визначили.

– И че, какое к нам касательство?

– Да ниякий! – Степан беззлобно рассмеялся. – Разом отныне совхозовать будем.

– Есть дело, – пробасил невидимый в пару Кондрат. – Тебя, дядь Платон, полностью на лавку и бухгалтерию переведем, ты мастер счетоводить. Тебя, Степан, звеньевым над молодняком назначим. А меня – помощником председателю.

– Глядь-ка, начальниками, что ль, будем?

– А че? Це мы поганее других? – Степан схватил березовый веник и начал охаживать свои бока, спину, плечи. – Ну-ка, задайте-ка!

– А почему к нам-то? Вдруг тут подковырка какая? – подал голос молчавший до этого Яков.

– Ясно-понятно. – Платон открыл дверь, пустив в натопленную баню холодного полынного ветра с ауканьем преющей капустной ботвы и скорого дождя. – Раз надо, то пусть. Арестанты тоже люди. Больше рабочих рук – больше выработки.

– И то, они ж те же, шо и мы. Просто партии потребна дешевая рабочая сила, то бишь бесплатная вовсе. Отсель и заключенные. – Степан понизил голос, хоть в их узкую компанию чужие и не допускались.

– И мы могли бы стать заключенными, если бы вовремя не подрядились переселенцами, – хохотнул Яков. Остальные грустно и согласно закивали.

О начале войны им сообщил филин. В субботу 21 июня 1941 года Сенцовы сидели под яблонькой – маленькой, но цепкой. Ее посадили два года назад и с опаской следили, примется ли, переживет ли лютые зимы. Ничего, справлялась, деревья не хуже людей понимали, что надо приспосабливаться. Платон присел на борт старательно окопанной лунки, вытер пот.

– Ой, гляди, Платоша, что это? – вскрикнула Антонина, указывая пальцем под разошедшийся голубоватым облаком куст целебной облепихи.

– Где? Не вижу. – Сенцов к старости стал близорук.

Он встал, подошел к комку земли, на который указывала жена, и разглядел умирающую птицу. Присев на корточки, взял в руки. Пернатая голова испуганно дернулась и обмякла. Беспомощное крыло конвульсивно вздрагивало, задевая ласковыми перьями унавоженную землю.

– Это не к добру… Птицы умирают – это к беде. – Тоня печально сложила ладони в молитвенном жесте, будто это могло уберечь ее семью.

– На нашу долю вдоволь бед уже выпало, хуже не будет.

Они похоронили филина за селом, подальше, вроде бы отводя невидимую беду. И яму Платон выкопал поглубже, с одной стороны, чтобы собаки не вырыли, а с другой – все-таки зря Тоня про эту примету вслух сказала.

Ничего не помогло: наутро Гитлер бомбил Киев.

Сенцов не причислял себя к старикам, но в пятьдесят шесть на фронт не брали, и армия не нуждалась в выходцах из дворянских и купеческих семей. Он, честно говоря, и сам забыл, что отец его когда-то числился в купеческой гильдии, но бумаги все помнили, за всем следили.

А Васятка попал под мобилизацию, как новая безвинная поросль, как сын совработника и отслуживший положенный срок пехотинец. Ему исполнилось двадцать три, тоненький, но крепенький стебелек с ясными глазами на курносом лице, простота, свято верившая, что лучше советской власти ничего не бывало и не может сочиниться, что скоро они построят коммунизм, а Москва и Акмолинск отличались только размерами, больше ничем. Васятка уехал на фронт с беззаботной улыбкой, и Тоня плакала ночами напролет. Эшелон, правда, долго формировался, никак не мог тронуться, но это небольшое утешение: все равно ведь попадет ее кровинушка под фашистские пули. Надеяться, кроме Бога, не на кого.

– Я бы лучше сам пошел, чем Пашка, ядрен корень. – Яков тоже проводил на фронт сына и теперь матерился и плевался тягучей коричневой слюной. – А шо? Повоевал бы, побил фрица-поганца.

– Тебе сколько? Шестьдесят два? Ишь, акробат, – осаживал его Платон, который теперь работал в поле наравне со всеми, а лавку и бухгалтерию окучивал по вечерам и частично по ночам.

– Так там Харькивщину бомбят, ты слыхав? – влез Степан.

– Слыхал. И Курск бомбят – мой Курск.

В колхозе началась жаркая пора: рук стало вдвое меньше, а работы больше. В Казахстан с первых дней эвакуировали население оккупированной Белоруссии, Украины, России, это значило больше ртов. Фронт тоже надлежало кормить; да не как попало, а чтобы хватало сил бить фашистскую сволочь.

Сенцов приползал домой еле живой от усталости и напарывался на невидящие глаза жены. Она больше не бежала к нему, не прижималась, не тянула за рукав фуфайки, спеша раздеть, усадить за стол, укутать своей заботой. Теперь она жила от сводки до сводки, от почтальона до почтальона.

К зиме в колхоз стало прибывать подкрепление – освобожденные из плена или комиссованные из штрафбатов, кто мог работать. Одним из таких был Айбар. По решению трибунала он попал в штрафной батальон, их кинули в мясорубку, где выживших почти не осталось. Айбару сказочно повезло: легонько стукнуло в плечо первым же снарядом и отправило в далекую контузию, из которой он с трудом выполз, держась за скальпель полевого хирурга. Рука не слушалась, винтовку или гранату держать отказывалась, поэтому его отправили в Карлаг на поддержку ударного трудового фронта. В шахте места подранку не нашлось, и его прикрепили к колхозникам в звене таких же неудачников, проваливших экзамен на прочность.

– Что ж ты, хлопчик, так швидко[92] сковырнулся-то? – сочувствовал Степан.

– Окоротись, Степка! Тебя бы самого на войну отправить. Ты бы жару задал, – вступался Кондрат, теперь уже не только беспалый, но и беззубый.

Платон быстро вычислил, что Айбар неумело дезертировал именно с того эшелона, на котором в конце концов укатил Васятка, и этим незначительным совпадением смуглый мосластый степняк прирос к сердцу старого курского приказчика. Он притащил его к Антонине, она долго выспрашивала, видел ли он ее кровиночку там, в составе, пока все лениво валялись под вагонами… Да, видел, да, разговаривал… От нечего делать все новобранцы языками чесали… Материнское сердце ликовало, как будто она сама еще раз поговорила с сыном, обняла, причастилась к солнечному запаху макушки.

Тоня с началом войны, с тем самым неудачником-филином, сильно постарела. Она могла задуматься и смотреть пустыми глазами на сковороду, пока в ней чернел и обугливался лук, могла стоять босая перед колодцем, забыв вытащить ведро. Сенцов сначала не обращал внимания, думал, это от потрясения, от боязни за сына, но она стала плохо есть, задумчиво мешала ложкой похлебку, не поднося ее ко рту, пока жижа не покрывалась белыми творожинками застывшего жира. Тогда она вставала из-за стола, изумленно смотрела на мужа и произносила что-то извиняющееся, не тем голосом и не теми словами, что обычно, а как будто за столом у папеньки в благополучном довоенном Курске, как будто она юная незамужняя барышня из хорошей семьи, которая привыкла кушать только маменькины пироги и рассыпчатое печенье. В декабре ее стошнило в сенях, не успела выбежать на улицу. Платон испугался:

– Собирайся! Отвезу тебя к врачу!

– Нет, ничего, Платоша… это пройдет.

– Так уже бывало? – насторожился он.

– Да… изредка.

– Антонина! Срочно руки в ноги и прыгай в валенки. Я сейчас выпрошу телегу у Аблая.

– Н-нет. – Она заупиралась, покраснела, даже грудь заколыхалась от волнения.

Сенцов ее не слушал. К обеду они уже сидели в очереди в районной больнице, прея под тяжелыми тулупами. Ждать пришлось долго. Когда наконец-то старый усатый доктор пригласил Тоню в кабинет, муж хотел пойти с ней, но она почему-то запротивилась, схватила его за руки, сиди, мол, я сама.

Вышла она через четверть часа, показавшиеся Платону вечностью.

– Ну вот, видишь, все хорошо. – Ее синие бездонные глаза подернулись грустью.

– Что хорошо?

– Я не больна. – Она опустила голову, взялась теребить дрожащими пальцами бахрому вылинявшей шали. – Я просто беременна.

Глава 14

Берта Абрамовна Злотник, в девичестве Авербух, никогда не относилась с пиететом к советской власти: ни после убийства отца во время Гражданской, ни после расставания с единственной коровой, которую приговорили к колхозу, а там уморили голодом, чтобы ни матери, ни самой Берте, ни младшенькой Лии не перепало молочка, сметанки или булки с маслом вместо размоченного в воде сухаря. Она недоверчиво слушала краснобаев в кожанках и прятала кур подальше в клеть.

По субботам на их улице не работали, придумывая самые неправдоподобные предлоги, но все и без того знали, что у евреев шабат. Если как следует наорать на пейсатых и их жен, те замнутся, повоздевают к небесам огромные тоскливые глазища и в конце концов признаются в отправлении не одобренного партией и правительством культа, но тяпку в руки все равно не возьмут.

Берта не кидалась головой в навоз из-за подслушанного «жиды» или «жидовка», последнее – брошенное конкретно ей в спину, болючее. Старенькая мамэ, видавшая на своем веку не один погром, учила не выпячивать наружу все мысли и страхи. Никому не стоило, а еврейке и подавно.

В их семействе не любили уезжать из родного местечка, памятуя про деда, сгинувшего по пути в Лодзь, и прадеда, мечтавшего увидеть море, но похороненного в безвестной могиле по дороге в Одессу. Те же, кто не рыпался, доживали до правнуков, а потом покоились на приличном еврейском кладбище под охраной голосистых кукушек. Берта боялась покидать дом: один раз поехала в Ленинград, и это едва не закончилось катастрофой. Муж ее дремучесть порицал, хоть и вырос на той же самой улочке в местечке Климовичи под Могилевом, учил в детстве Тору и ходил в синагогу, покрыв голову кипой. Не помогло. Их поженили по сговору еще до революции, а когда красные стяги пробрались сквозь густые белорусские леса, Наума будто подменили: не желал больше жить по старинке, сорвался и убежал на флот, а затем – на фронт. Он и от жены требовал сочувствия новой власти, равноправию и грядущей мировой революции, но она твердо знала, что равенство начиналось с того момента, когда ей в спину или прямо в лицо не прилетит оскорбительное «жидовка», а до тех сказочных пор никакого равенства нет.

Младший брат Левушка тоже поддался красной пропаганде: сначала уехал в город учиться в техникуме, потом устроился на завод в бывшей столице, окончил институт и стал важным-преважным человеком в Мелитополе. Наверное, и богатым стал, но Берте и Лии деньгами не помогал, только изредка жена его – та самая врачиха, что помогла появиться Сарочке на свет, – присылала посылки и открытки. Мелитополь недалеко, Лия несколько раз навещала брата, а Берта все сидела дома, ей того первого раза хватило. Теперь казалось, что, стоило выехать из волости, сразу навалится напасть, схватит, утащит в ненавистную больницу. Нет уж, с нее хватит. Правда, прошлый раз Он отвел беду – наоборот, вернулась домой с Сарой, – но ведь это исключительно благодаря Инессе: наверное, та с первого раза втрескалась в Левушку. А здесь, на Могилевщине, живой из больничных стен точно не выбраться.

Ее сестра Лия, шестью годами младше Берты и тремя – Льва, неудачно вышла замуж за вдовца (опять же по сговору матери с раввином), прожила с ним десять скучных лет, которые не принесли ни счастья, ни детей, ни причитавшегося юным женам стариков богатства, ни даже постельных яств, потому что вдовец оказался замкнуто-набожным и почитал исполнение супружеского долга за тяжкую повинность. В конце концов она похоронила его с почестями, поскорбела под пристальными взглядами сплетниц и начала жить полным сердцем, заманив в омут своих бездонных глаз веселого белобрысого усача Юрася из числа присланных в колхоз трактористов. Берта за нее радовалась и опасалась: разве можно вдове смотреть такими глазами, так загадочно улыбаться, да еще и гою? Не еврею? Кто не ходил в кипе по субботам и ни разу не держал в руках Торы? Но Лия, казалось, впервые вдохнула воздуха весны и не желала оглядываться на замороженный темный дом старого Баруха, на командовавшую в нем бородавчатую тетку – старшую сестру усопшего мужа, на красноречиво-осуждающие взгляды косной еврейской улочки затерявшегося в лесах местечка.

Сама Берта не могла похвастать счастливой семейной жизнью. Ее Наум после Гражданской остался на флоте, выслужился там до маленького балабуста[93], приехал домой с выпяченной грудью и большим запасом новых непонятных слов. В Климовичах он снова пошел по партийной стезе, стал обильно орошать пропагандой густоволосые, но незрелые еврейские головы. На заросшей мальвой улице то у одного плетня, то у другого журчал его мягкий баритон, обращая неуступчивых идише кецл[94] на служение коммунистическим идолам. Свой же личный огород он совсем забросил, дома появлялся редко и все время молчал. Берта подозревала, что у мужа давно закрутился роман с бойкой кудрявой Раисой или со вдовой рыжухой Александрой, но ходить за мужем с подзорной трубой никакого желания не находилось; пусть водится с кем хочет, лишь бы их с Сарой не агитировал за пятилетку.

Весной 1941-го, когда счастливая Лия закрутила некошерный роман, утомленная косыми взглядами Берта надумала разводиться. Ей тоже вдруг захотелось женского счастья, чтобы краснеть, вспоминая безумные ночи, а не поджимать губы, просыпаясь на заре в одинокой постели и слушая, как благоверный ворочался в соседнем, бывшем матушкином закутке.

Ни до свадьбы, ни до развода у сестер дело не дошло: с первым июньским громом из радиоточки Наум и Юрась убежали на фронт. Гитлер подступал, промедление приравнивалось к смерти. Берта, Лия и двенадцатилетняя Сара остались растерянные, осиротевшие. Информбюро доносило жуткие новости, а отступавшие от Бреста и Гродно – еще страшнее. Немцы не щадили идише коп[95], у них была какая-то странная миссия – уничтожить еврейское семя на всей земле. Такого раньше слышать не доводилось. Что им сделал народ Израилев? Ладно бы не терпели дома, на неметчине, – это со скрипом, но можно понять, такое уже видали. А чем встали поперек советские евреи – опасливое, затертое многоязыкими соседями племя, небогатые и незнаменитые, отсиживавшиеся дома по субботам и не употреблявшие в еду мяса из посуды для молока?

Германские панцири и овчарки подминали под себя белорусские города, хозяйничали на патриархальных славянских улочках с испуганно прикрытыми ресницами резных ставен. Тяжелый колос осыпался без привычного мужицкого пригляда, бульба задыхалась под сорняками. Юрась сразу потерялся, перестал писать. Лия страшилась думать, что с ним, и не желала разговаривать с сестрой на эту тему. Если Юрасю грозила смерть, то Науму вдвойне или втройне: он и еврей, и коммунист – дважды, трижды ненавистен вермахту. Таких фрицы сразу пускали на корм стервятникам. Но супруг продолжал слать Берте бодрые письма, не жаловался, описывал фронтовые будни с тонким еврейским юмором и даже, как ни удивительно, извинялся за свое равнодушие и почти объяснялся в любви. Видимо, перед лицом настоящей смертельной угрозы второстепенное само отшелушилось, а жена и дочь выкристаллизовались в главную ценность. Берту его эпистолярные ласки не особенно воодушевляли: когда минует опасность, шелуха снова займет главное место. И вообще невелика надежда, что им еще суждено встретиться, вместе подолгу чаевничать на веранде над буйным крыжовником, когда они отбудут повинность бежать спозаранку по колхозным делам и каждый день останется только для них двоих.

Но Наум продолжал писать. В конце августа пришло коротенькое письмо, где его рука жирно подчеркнула несколько строчек: «Срочно уходите в лес до партизанов. Немцы уничтожают мойшей поголовно». Берта задумалась. Да, родные Климовичи жужжали несытыми осами после зимней спячки про гетто, про неприятие ее народа, но до конца не верилось. Как можно истреблять всех подряд? Даже волков, что задирали скот, охотники не убивали до самого последнего щенка, оставляли на развод. Природа не терпела пустоты: и волки нужны, и даже шакалы, чтобы избавлять от падали. Да, она читала в книгах про погромы в Испании, но там речь шла об иной вере: христиане против иудеев. Выкрестов не трогали и в гражданских правах не ущемляли, разве в священники да в офицеры им хода не было, но туда не больно-то и стремились. Даже название им смешное придумали – «марраны», вроде «мешумадам»[96]. Сейчас же религия отошла на второй план. И немцы, и русские вроде бы христиане, а бились насмерть. Зато славяне и азиаты – чеченцы, узбеки, татары – разного вероисповедания, а гибли в одной шеренге. Значит, дело не в религии. Тогда в чем? Неужели фюреру не нравились крупные семитские носы?

Так у кавказцев рубильники не меньше, а то и больше. Или курчавые волосы? Или обрезанные кончики? Но мусульмане тоже обрезали своих мальчиков, и ничего. С прошлого года по Белоруссии ползали шепотки, что в соседней Польше гитлеровцы всех евреев загоняли, как скот, за колючую проволоку, не кормили и заставляли работать без сна и перекуров. Из оккупированных территорий уже не шепотом, а вслух информировали, что евреям предписано цеплять на одежду желтый лоскут и не выходить на улицы, не бесить арийцев выпуклыми печальными глазами. К чему это? Если желтая тряпица спасет от гибели, то можно и поносить, а вдруг нет? Зачем евреев сажали в поезда и отправляли в Германию? За какие такие заслуги? А вдруг вовсе не в Германию и Чехию шли составы, а куда-нибудь за дальний холм, где ров под насыпью и смерть? Нет, так невозможно. Это бесцельно и бессмысленно, а немцы – люди рациональные. Но все же зачем?

Как ни пытались они с товарками найти ответ, не могли, а потом поняли, что нет разницы. Никого не переубедить, ничего не доказать. Если большие многомудрые идише не смогли, куда уж простым местечковым молочницам!

– Лия, собирайся! – Берта стояла в дверях, растерянная, непослушные вихры вылезли из-под платка, по носу рассыпались крупные капли пота, как после бани. – Мы уходим в лес. Наум приказал.

– Что значит «в лес»? Ты в своем уме? – Лия едва проснулась и с первого взгляда поняла, что сестра всю ночь просидела над письмом: глаза красные, усталые, веки потемнели, уголки большого, старательно вырезанного рта скорбно опустились вниз.

– Ты молодая красивая мейдалэ[97], тебя не пожалеют. – Берта оглядела матово-смуглую кожу, гладкую, налитую упругой свежестью шею с голубоватой прожилкой, призывно колыхавшиеся под сорочкой груди, небольшие, но круглые, тяжеленькие, как будто расстоявшиеся сдобные булочки перед тем, как нырнуть в печь. – Тебя не пропустят мимо… И Сарку… В лес уйдем.

Лия испугалась. Она не дура, сама понимала, что немец со дня на день мог вломиться в Климовичи, но хотелось отложить такие мысли в сторонку, на завтра или послезавтра. А вдруг что-нибудь случится, чудо какое-нибудь? Мало ей пропавшего без вести Юрася, еще не успела выплакаться, привыкнуть, а тут фрицы перед самым крыльцом.

– Собирайся, – бросила Берта, – сегодня и уйдем, нечего тянуть.

В лес собрались не они одни: шесть семей ехали друг за другом на груженных донельзя подводах. Многие ушли заранее, не дожидаясь. Значит, все получали вести о фашистских зверствах, значит, все правда. Сара вцепилась в свои книжки, пока мать наваливала на телегу бебихи[98], одеяла, харчи. Лия просто плакала, механически перетаскивая узлы и мешки.

– Ничего, скоро вернемся, – пропищала соседка Бася, но голос ее звучал заискивающе, по-щенячьи, как будто и сама не верила.

– Господа идише, нам не привыкать к исходу: одним больше, одним меньше. – Старик Ефим стегнул переднюю лошадь. – Овца куда ни пойдет, ее везде остригут[99], так что не раскисать! Шагом марш!

Процессия тронулась в сторону нехоженых рощ, обманчиво-мирных дубрав, роковых трясин, под своды древних могучих великанов, видавших не одну войну, прятавших беглецов еще во времена Наполеона и империалистической. Европа всегда нападала на Россию через Белоруссию, раз за разом, пора бы привыкнуть, но народ жизнелюбиво отстраивал разрушенные жилища, выкорчевывал Полесье с пашен и продолжал бытовать на политой кровью земле. Пугливо вжимая головы в плечи, идише задавались вопросом: а почему бы им в свое время не уехать подальше, в тот же Казахстан или Узбекистан? В Бухаре огромное братство, бухарские евреи пользовались уважением еще с допетровских времен. И сытно в тех краях, тепло, виноград, абрикосы, орехи. Говорили, что в степях их вовсе не притесняли, даже не отличали, кто еврейского корня, а кто хохол или литвин. Мол, азиатам все на одно лицо, кто не походил на них самих. Вот и уехать бы туда, как Лева со своим мелитопольским заводом. Сестры радовались втихаря, что у него бронь. Конечно, воевать за Родину – это честь, но все-таки на сердце теплело от незнакомого еще недавно названия «Акмолинск».

В летнем лесу царило очарование: стволы облачились в мантии из малахитового мха, арки ветвей оплелись венками плюща, в изумрудных гротах таились рубиновые россыпи малины и сапфировые – черники. Устойчивая плотная тишина едва пропускала птичий цвирк, но никакого напоминания о близкой войне. Первую ночь осилили, составив подводы квадратом и карауля по очереди. Спали плохо: всем чудились горящие в темноте волчьи глаза или слышался хруст валежника под медвежьей лапой. Хоть и знали, что на толпу людей хищник никогда не нападет, тем более летом, когда добычи полным-полно, а все равно не могли повернуться спиной к чаще и забыться. Зато утро обернулось лесной сказкой. Родниковый хрусталь тоненько позвякивал о голубоватые камешки, крошился, растворялся несбывшимися мечтами в толще лежалой листвы. Солнечные копья протыкали наискось тучное тело леса, втыкались в сумрак лужайки, превращая его в сочную зелень.

– Где вас черти носят? – Из-за ближних матерых стволов вышли два хлопца в одинаковых рабочих спецовках с глупой надписью «Белорус». «Сталь», написанная строчкой ниже, долго лежала согнутой и совсем осыпалась, от нее остались только крошки белой краски на темно-синем холсте, как звездочки на рождественской открытке.

– Шолом, – опешили беглецы.

– Спужались темняков? Решили заночевать? Вот и правильно. – Тот, что пониже ростом, улыбался, показывая лупоглазую щербину в зубах. – Собирай пожитки, двигаться будем.

– Ша… Мы… вы… – Дед Ефим начал заикаться. – Так ли… разве.

– Точно, дед, вам к партизанам, а это мы. В тыл вы уж не проберетесь.

– Разве-таки мы умеем воевать?

– Сгодишься!

– Минуточку! Поговорим за партизан!

– Неча балаболить! Немец дорогу перекрыл, не проползешь, дед.

– Азохн вэй![100] Если бы Бог любил бедняка, бедняк не был бы бедняком![101] – Ефим закатил глаза и присел на расквецанный край телеги. Казалось, он и не думал спешить.

– Эй! Вы не на митинг пришли! – Партизан угрожающе поднял винтовку. – Шевелись!

– Разве-таки нам не хватало баламутов в штетле?[102] – тихо спросила сзади Бася.

– А до меня уже спрашивали? – Вперед вылезла тугощекая Роза с нездоровым свекольным румянцем.

– Бабам ша! – постановил хромой Ицхак. – Дядя Фима говорит.

На макушке осокоря нервно каркнула ворона, ей так же нервно ответила лягушка из-под замшелого камня. Ефим нехотя отобрал у чавкавших бразды правления:

– Надо идти, господа идише. Гам зу ле-това[103]. Лучше десять раз разориться, чем один раз умереть[104].

– Пойдемте уж, – равнодушно согласилась Берта. – Одним все равно не выжить.

Люди и лошади согласно закивали головами, признавая справедливость ее слов. Они побрели за партизанами и к вечеру предстали перед негласно избранным командиром отряда – могучим Тарасом со свисавшими по обеим сторонам лица белесыми усами, точь-в-точь как у его знаменитого тезки[105].

– Ну, граждане евреи, шо привезли с собой поживиться? Золотишко, часики, бумажки – все скидывай в корзину, теперь все будет обчее, как у коммуняк.

Берта догадалась, что в этой банде советская власть не в большом почете, и придержала за руку любопытную Сарочку. Дед Ефим тоже понял, перешел на просительный тон:

– Нам, господин начальник, только бы крышу над головой… и перебраться подальше.

– Хм, перебраться. – Тарас снял меховую гуцульскую шапку и почесал затылок: – А шо нам будэ за это?

– Ша, не торопитесь… Что будет? А это смотря в какую сторону перебраться поможете. – Оказалось, Ефим тоже не был простаком.

Берта насторожилась, но Тарас внимательно посмотрел на прибывших и увел Ефима в сторонку, усадил под брезентовый навес за как попало оструганный деревянный стол. Старик наклонил голову, широкоплечий командир совсем закрыл его от соплеменников богатырской спиной.

Женщины пошли устраиваться, пацанята распрягли лошадей, повели на водопой. Лагерь состоял из двух больших землянок и кружившегося вокруг них десятка буданчиков[106] из еловой коры. Ровнехонько посередине, как будто кто-то линейкой отмерял, стоял длинный стол. За ним сидели бабы и чистили бульбу[107]. Много настрогали – два ведра. На прибывших они обращали мало внимания, только одна молоденькая девка с толстой косой, кажется, толще ее самой, вскочила и молча показала на правую землянку. Берта кивнула Лии, чтобы таскала баулы куда велено, а сама присела на край скамьи.

– Добро раницы, сябруйки[108]. – Она масляно улыбнулась, закивала, чуть не раскланялась.

– Привет.

– Помощь нужна?

– От жидов – не нужна, – буркнула бровастая босоногая молодуха и презрительно выпятила нижнюю губу.

– Погоди, Варька, не лайся, – одернула ее самая старшая. – Тарас сам порешает.

– Я ведь не с пустыми руками, у меня масло есть, яички из дому прихватила. К общему столу, – продолжала Берта с улыбкой, как будто не услышала ничего обидного.

– Жидовское масло. – Варвара сплюнула под ноги.

– А давай, тащи сюды, – разрешила старшая. Она вытерла руки о передник и перевязала платок, блеснув аккуратно расчесанной сединой.

Берта метнулась к своим узлам и вернулась с харчами. За это время строптивую Варьку отослали за водой и разговор пошел веселее.

– Меня Иванной величать, я Тарасикова мати. Прячемся по лесам с начала войны. Вы от кого хоронитеся?

– От немца, от кого еще.

– Есть от кого. – Старуха нахмурилась. – Я вот, например, не хочу, чтобы мой сына за коммуняк кровушку проливал.

– Так и… мы не хотим. – Берта осторожно ступила на тонкий лед. – Разве ж кто спрашивает?

– Фриц жидам спуску не дает. – Иванна потеплела, кажется, приняла за свою. – Тебе нельзя к ним… Слыхала небось про Варшавское?

Берта потемнела:

– Вы думаете, что всем евреям… смерть?

– Ой, грехи наши тяжкие! – Иванна перекрестилась и поскучнела: – Надо вам уходить… Уже не только в Варшаве, уже и в Луцке, и в Минске.

– Куда уходить? Мы уже ушли вроде… А вам?

– А нам некуда. Это наша земля, наша белая, синеокая[109]. Не советская, не немецкая, а наша. Будем ее отвоевывать. У всех.

Берта прикусила язык. У всех означало и у СССР, и у евреев. Не стоило говорить про Наума и Юрася.

Она поднялась:

– Пойду к своим, узнаю, как они. А вам, теть Иванна, спасибо.

Берта поклонилась и положила на уголок стола тоненькое золотое колечко с янтарной капелькой, выменянное по случаю на продукты у одной уезжавшей навсегда дамочки еще в горячие годы Гражданской. Не больно изысканное украшение, без царских завитушек или купеческих крендельков, но все равно золото. Она берегла для Сары, хотела в приданое отдать, хоть Наум и смеялся над ее приземленными планами, говорил, что все эти побрякушки – вчерашний день, что бабам следовало вправлять мозги, а не бренчать безделушками. В тех спорах Берта быстро уступала, признавая за мужем и правоту, и просвещенность, и вообще его право решать за всю семью. Но теперь, увидев, как заблестели Иваннины глаза, она засомневалась, так ли уж устарели ее патриархальные привычки. Да и вообще, так ли резонно кичился заядлый коммунист Наум победой социализма, восславлял триумф советского строя и предвещал ему в скором времени победу над империализмом на всей планете?

В буданке нашлось место только крошкам и кормящим матерям. Остальные провели две бесконечные ночи, скучившись под ивовыми плетями под уханье филина и крадущиеся шорохи, под стоны и всхлипы со всех четырех сторон. На третий день отряд взгромоздился на телеги и пошел вглубь Полесья, раздирая сросшиеся ветки тяжелыми топорами, разбрызгивая болотную жижу из-под ног. Двигаться надлежало споро: во-первых, немец шерстил захваченные территории, во-вторых, подступали холода. Лагерь стали сооружать только через неделю, оказавшись уже под захваченным Витебском. Гомель к тому времени тоже сдался, новости приходили неутешительные.

– Все, здесь спокойно перезимуем, – сообщил Тарас. – Фриц уже прочесал леса и дальше идет, ему недосуг ковыряться под пнями, а остатней солдатни на все про все не достанет.

И они начали копать землянки, строить каморы из бревен – все как на прежнем месте, только прочнее и теплее. Внутри складывали печки, ставили перегородки, потому как надолго, до весны. К отряду продолжал прибиваться народ: с пару дюжин дезертиров и не меньше полутора десятков еврейских семей с детишками, снохами и даже козами. Ефим оказался отличным переговорщиком, примкнувшие к партизанам соплеменники его слушались, признавая негласным вождем.

В многотерпеливой, измученной войнами Белоруссии нагло хозяйничали фашисты, истории про желтые лоскуты подобрались к лесным опушкам, в Гомеле уже объявили гетто, с окрестных сел сгоняли еврейский люд, всех – от мала до велика, и младенцев, и старичье. Идише умирали от побоев, от случайной пули. Не случайные, прицельные выстрелы тоже косили толпы безоружных везде, где только слышался мягкий картавый говорок. А иудейского племени до войны насчитывалось около трети всего населения. Это как же? Треть земли выкорчевать с корнем? За что? В конце сентября громом Бабьего Яра разорвало перепонки. Берта и Лия плакали навзрыд каждый день, Иванна смотрела на них сочувственно, Тарас отводил глаза и хмыкал, мол, видите, хорошо, что прибились к отряду. Даже противная Варька присмирела, перестала тыкать «жидами». Все-таки большая кровь заставляла смотреть на мир по-другому.

Правильно написал Наум, вовремя они сбежали. Только не сложить бы головы здесь, в этой непонятной партизанщине. Тарас с товарищами иногда уходили на два-три дня, возвращались с лихорадочно блестевшими глазами, ведрами пили горилку и валились спать. Проснувшись, хвастались у костра пьяными голосами, что столкнулись с фрицами нос к носу или подошли вплотную к окружению и едва сумели унести ноги. На самом деле никаких подвигов за ними не числилось: националисты придерживались тактики выжидания, наверное, на тот момент самой надежной. Они собирали и берегли силы, чтобы в нужный момент сковырнуть ослабевших оккупантов: хоть со свастикой на рукаве, хоть с красной звездой на буденовке. Для Тараса и его сябров все они оккупанты, от всех следовало избавляться, а если передушат друг друга перед тем, как отдать белорусам их исконную землю, то совсем замечательно.

Ефим без устали вел беседы со своими, уводил вглубь леса и вправлял мозги. Пришла очередь и Берты с Лией.

– Чтобы вы понимали за то, что Тарас с сябрами – дезертиры, нам с ними не по пути. – Старик понизил голос до шепота, потом вовсе замолчал и прислушался к лесному стрекоту. – Они сбежали от мобилизации и попрятались в лесу. Гурништ[110]. Если красные их, то есть нас, найдут – всем лежать в земле и печь бейглы[111].

– А если немец найдет?

– Тоже.

Лия испуганно зажала рот, Сару вовсе не позвали, ей еще рано распутывать политические сети, того и гляди, сама застрянет.

– Я к Иванне подмаслилась, Тарас мать чтит. Не выдадут они нас. – Берта, успокаивая, положила руку на предплечье сестры.

– И я мыслю, что не выдадут, – крякнул Ефим, – лехаим[112]. Тарас тоже немчуру бить намеревается, планы строят они, чтобы и немца, и краснопузого согнать со своей земли.

– А нам-то как быть? Если будем с ними держаться, то советская власть и нас не пожалеет. – Берта сжала Лиину руку покрепче, мол, помолчи, пока о важном речь идет. – Если победа за ними окажется.

– Не пожалеет… – Ефим покосился на дверь.

– А если Гитлер верх возьмет, то нам смерть, – продолжала загибать пальцы Берта.

– Смерть… – Старик сегодня оказался покладистым, хотя в глубоких библейских глазах горело что-то совсем не страдальческое, а, напротив, дерзкое, провокационное.

– Так выходит, что нам надо уносить подальше макес[113] и нахес?[114] – наконец-то Лия смогла вставить слово.

– Ихес[115] и цорес[116] тоже. А куда? – Дерзкие угольки разгорелись, стали маленькими отсветами внутреннего пламени.

– Куда? – обе сестры затаили дыхание.

– Мы отдадим им все ценное, и нас переправят в Польшу, а оттуда – в Чехию и, если придется, во Францию. Мы уйдем отсюда насовсем. – Голос старика еле слышался за потрескиванием поленьев.

– Насовсем? – Лия выкатила глаза, как будто они у нее крепились на резиночках, дерни посильнее – и вывалятся.

– Насовсем, мейдалэ, насовсем. – Теперь и его морщинистая рука легла на ее предплечье. – Другого пути нет. Идти с Тарасом на войну против всех – поцелуй меня в задницу! Даже победи этот шейгец[117], нам все равно рады не будут. Старики да бабы – за что тут спрашивать?

– Для диверсий бабы – самый цимес, – запротивилась Лия.

– Ша… Для постели бабы – самый цимес, а для войны – пшик… Ладно, я пойду с другими поговорю, а вы – ша. – Ефим с кряхтеньем выпрямился и заковылял к буданку, где чистили грибы остальные климовичские.

Берта и Лия дружно вытерли глаза, по-сестрински. Даже слезы у них одновременно выплескивались, разве ж могло быть разноречие в остальном, судьбоносном?

Зима прошла в тревожном ожидании вестей с фронта, а еще больше – от таких же, как они, беглецов, что приходили в лагерь обмороженные, оголодавшие, говорили шепотом и подозрительно всматривались в лица. Иногда приползали раненые, их лечили или хоронили. Нередкими гостями стали красные командиры, кто вырвался из окружения или просто отбился от своих. Те требовали битв, призывали колошматить фашистов, громить конторы и убивать полицаев.

– Не слухай его, – требовательно говорила Иванна сыну, – это не нам надо, а Советам. Сейчас одного фрица убьешь, а завтра они всю деревню спалят. Не дразни овчарок.

Ефим с ней соглашался:

– А лох ин коп[118] Тарасу слушать за красноштанников. Этим поцам лишь бы голову сложить, а что помрет шлимазл[119] – за то наплевать.

Тарас, несмотря на могучее телосложение, оказался небоевитым петухом. Он слушался мать и пресекал патриотические авантюры. Стратегия и тактика выжидания – вот что обеспечит белорусам «самастойнасць» и «незалежнасць»[120], сохранит сотни и тысячи хат и жыццё[121]. К евреям в отряде относились сносно, сказывалась долгая привычка соседствовать, но глаз с них не спускали, не доверяли. Зимой с харчами стало туговато, но все выжили, не замерзли и не передрались. Во многом благодаря Иванне, которая умела и поддержать отчаявшегося, и осадить строптивого.

Весной, когда Гитлер ушел далеко вперед, обломал зубы о Москву и застрял в российском бездорожье, а его оставшиеся в тылу надсмотрщики почувствовали себя хозяевами, разленились и совершенно обнаглели, партизаны начали громоздить планы. К тому времени в лесу вырос целый поселок: больше десяти землянок и с полусотни домов. По теплу надлежало строить новые, однако подавала голос бескормица. Поток беглецов не иссякал, наоборот, набирал силу. Германия установила неподъемную дань с оккупированных земель, с каждого двора, каждой десятины земли, каждой коровы, даже курицы. За что надлежало немца похвалить, так это за аккуратизм, Deutsсhe Ordnung[122]. Тщательная перепись, учет и контроль – это у них в крови. Коменданты объявляли размер сборов, и крестьяне молча уходили в лес: при таких разнарядках их столу ничего не перепадало, так какой резон держаться за эту крышу, не лучше ли поискать судьбинушки под густыми кронами, что не раз спасали предков. Все одно: под своими атаманами, хоть и бунтовскими, лучше, чем под фашистом. Люди приходили к партизанам, но с пустыми руками и голодными ртами.

В лесах уже шалили не только националисты, но и красные партизаны. Тем засылали помощь с большой земли, и задачи перед ними ставились совсем не такие, как у Тараса в отряде: не выжидать, а наступать, крушить, поджигать, уничтожать. Взрывались рельсы, горели склады, немцы в ответ отбирали последнее у безответных селян, расстреливали и закапывали живьем. Красных не любили, победы им не желали. Чаяния сводились, как и в самом начале войны, к одному: пусть Гитлер и Сталин передушат друг друга, выпьют соки вместе с силами, а радетели за отчий край придут и добьют обоих.

Евреи – это не белорусы, у народа Израилева своя нелегкая судьба. Ефим все чаще уединялся с Тарасом, изредка – с Иванной, и шептался, беспокойно поводя пальцами и недоверчиво щуря печальные глаза. Наконец договорились. В конце мая два десятка человек – шестеро славян, остальные евреи – снялись с насиженного места и двинулись в сторону польской границы.

– Точно ли проберемся, дядь Фима? – испуганно повторяла Лия. – Не лучше ли здесь переждать?

– Хуже не будет, мейдалэ. – Старик отмахивался от нее, потому что знал, что в глубине души Лия ждала Юрася, думала, что он приползет домой, пусть калека, пусть раненый, но сумеет добраться. А в далекое далеко уже не приползет.

– А я по-польски не умею, – изредка просыпалась Сара, которой так часто затыкали рот, что ребенок почти разучился говорить, она все время будто блуждала в полусне, прикрыв огромные глаза богатым покрывалом шелковых ресниц. От недоедания кожа побледнела, светилась ровной молочной пленочкой, нос заострился, как у французских аристократок, пухлые губки выпятились еще сильнее, стали еще заманчивее. В партизанском отряде тринадцатилетняя Сара стала совсем красавицей, но это не радовало, а тревожило мать и тетку. Поэтому требовалось уходить как можно скорее, как можно дальше.

Берта лишь уголком рта шикнула на дочь, и та сразу привычно заворожилась. Не умеет, так научится. Сейчас время решать о жизни и смерти, а не о красноречии.

Тарасик выбрал кружной маршрут – через болото, по одному ему известным прогалинам, сквозь смолистый ельник, дурманивший несбыточными обещаниями, под шатрами вековых осокорей. Иногда шли по два часа, иногда – по полдня. Дичь не стреляли, расставляли силки. От дождя укрывались плащ-палатками, под ними же и спали. Поутру кострище закапывали и забрасывали хворостом, следов не оставляли, мусор жгли, а чаще съедали. Шли как первобытные люди, как бездомное племя, как беглецы-каторжане. Но шли. Ни дня не пролежали, не просидели в укрытии, не проспали. Все равно шли, хоть дождь, хоть волки, хоть болезни. Не идти нельзя.

Через три недели знакомые леса закончились, дальше расстилалась шляхетская земля, на ней свои законы. Какие договоренности действовали между белорусским и польским партизанством, никто не знал: вроде бы они заодно против фашистов, а вроде бы и боязно открываться. Тарасик стал прощаться:

– Все, сябры, далей[123] вы сами.

– Как сами, азохн вэй? – растерялся Ефим. – За что жеж мы скажем? Ты обещал-таки передать из рук в руки.

– Ты, дядь Фим, сам что-нить сочинишь. – Медвежьи объятья сомкнулись на согбенных еврей – ских плечах, отчего те и вовсе поникли. – Ну все, бувайте!

Хлопцы показали спины и растворились в лесу – таком родном, любимом, щедром. И евреи сникли: их бы воля, тоже никуда не пошли бы. Эх, кабы воля…

Первый патруль оказался не партизанским, а немецким. Его увидели непозволительно поздно. Среди леса на плохо просвечивавшей сквозь листву проселочной дороге поблескивал мотоциклет и две круглые каски на нем. Сара испуганно дернулась вбок, Лия за ней, но Берта успела схватить ее за руку. Старые и хромые, бабы и дети – куда им бежать? В глазах тоска крутила водовороты.

– Stehen bleiben oder ich schieße![124] – закричал долговязый фриц сквозь листву, едва заметив движение.

Путники остановили, немцы подошли поближе.

– Wo gehn sie?[125]

– Мы бежим от советской власти, ваше превосходительство, – начал Ефим, не поднимая глаз. Остальные тоже смотрели под ноги. Известно, что евреев с первого взгляда выдавали библейские очи, надо их прятать… Не помогло.

– Jüdisch?[126] – Второй с любопытством разглядывал Лию, ее смуглую шею со смоляными завитками, высокий чистый лоб. Его бесцветный взгляд переместился на других женщин, на Сару, но снова вернулся к Лии.

– Мы возвращаемся домой… Пропустите нас, господа. – Ефим что-то придумал и требовал, чтобы его услышали.

– Ausweis[127], – пролаял первый.

– Битте[128]. – Ефим с кряхтеньем скинул на землю вещмешок, хотел пролезть в него артритной кистью, но немец не дал, жестом велел отойти всем назад, вразвалочку подошел к сиротившемуся мешку, поддел его дулом автомата и отбросил в сторону.

– Ausweis, – повторил он с угрозой в голосе.

Никто не пошевелился. Дуло гуляло вслед за блудливыми глазами. Стоило ли мытарствовать всю зиму и весну, ползти в лесах ужом, есть траву и сырое мясо, чтобы все равно оказаться в гетто? Можно было попросту сидеть дома, доедать кур и молиться по субботам, как завещали пращуры.

– А-а-а-а! – крик острым ножом вспорол напряженное густое ожидание.

Десятилетний Давид схватил за руку мать и кинулся напролом через кусты. Женщина старалась держаться сзади, прикрывала телом сына. Короткая очередь сбила листву, полив ласковую опушку зеленым дождем. Стреляли неприцельно, мешали стоявшие перед немцами два десятка человек. Двое уходили, но это дело поправимое. Долговязый растолкал стоявших и бросился за беглецами, те упали в траву, перестали мелькать на прицеле. Второй стоял сбоку, держа на мушке оторопевших, оглушенных пришельцев. Выстрелы слились в стройный аккорд: три или четыре, а может, и все восемь. Просто грандиозный бабах, как будто в лесу разом упали все желуди, шишки и сухостой. Грозно и громко. Немец покачнулся и осел на колени, глаза его остекленели. Второй опрокинулся навзничь и удивленно разглядывал кудрявое облачко сквозь изумрудный ажур листвы. С противоположной стороны дороги приближались военной походкой два совершенно мирных, каких-то доисторических гуцула в суконных жилетках с богатой, даже аляповатой вышивкой, в увитых разноцветной тесьмой гуцульских шляпах. Штаны скромно краснели, потерявшись в петушиной раскраске.

– Азохн вэй!.. Вы хто? – испуганно спросил Ефим.

– Хто, хто, Армия Крайова мы, батько, – не задумываясь ответил гуцул, маскируя пестрой торбой автомат. – А вы хто?

– А нам бы… нам таки бы к…

– Евреи? – Гуцул недовольно сощурился и перешел на русский. – Хотите убраться подальше отсюда? Это ладно. Пошли… Только швидко.

Его прервал горький вопль, все обернулись в ту сторону, куда убежал десятилетний Давид со своей послушной матерью. За кустом бузины стояла на коленях старуха и, заламывая руки, голосила. К ней потянулись остальные. На траве, обняв родную землю, лежал мальчишка в черной от крови рубахе и сжимал в мертвой ручонке молоденький ствол дикой яблони. Рядом прикорнула молодая женщина с закрытыми глазами, прикрывая одной рукой сына, а второй стыдливо придерживая юбку. Крошечная черная дырочка потерялась среди пуговиц и кармашков походного жакета. На ее лице бегали тени от колыхавшихся ветвей, и оно казалось живым.

– Так шо? Пидем до партизан или как? – Гуцул поправил шляпу и показал глазами на фашистский мотоциклет. – Скоро набегут.

– А… а их как? – Берта не отрываясь смотрела на мать и сына, не пожелавших расстаться со своей землей, с настоящей родиной, не придуманной, не вычитанной в книжках, а той, где все ненаглядное и лакомое.

– Да никак, швыдче надо. – Гуцул закинул на плечо торбу и зашагал сквозь лес, чутко прислушиваясь к звукам.

Они поскорбели в овраге, пережидая облаву, помокли на болоте, переночевали в военном лагере, снова куда-то пошли, прячась за стволами чужого негостеприимного леса. Отряд пополнялся незнакомыми лицами, многие говорили на чужом языке. Через три дня или пять всех привели к блиндажам, почти таким же, как Тарасиковы. После двух недель нервного, непонятного ожидания евреев разбудили среди ночи и велели собираться. Через полчаса они уже бежали куда-то сквозь лес, их сопровождали конные и пешие с автоматами наизготовку. Дорога закончилась неожиданно большим ровным полем, на котором стояли кучками растерянные сонные люди. В основном идише, но встречались и другие, разные, самых неожиданных национальностей. Например, за ящиком, заменявшим стол, суетились двое чернокожих. Они разговаривали по-английски с маленьким круглым господином, который тащил за руку дебелую жену в богатой шубе. В июле – в шубе. Колобок тянул к их черным глянцевым носам помятые бумаги, но те отмахивались и бурчали что-то из скомканных гласных, как будто в их языке четких слов вовсе не бывало. Большое семейство рыжих славян – сербов или чехов, потому что их языка Берта не понимала, – бродили от кучки к кучке и раздавали щедро покромсанные ломти хлеба.

– Мы с ними со всеми поедем? – шепотом спросила Лия у деда Ефима. Берта посильнее прижала к себе Сару.

– Не поедем – полетим, как птички, – непонятно пошутил он.

– А куда ехать-то, дядь Фима? – Берта не удержалась, хоть и понимала, что не время и не место любопытствовать.

– Да полетим, полетим же. – Старик, оказалось, не шутил.

– Как… полетим? – проснулась Сара.

– Я не полечу, – испугалась Берта, – лучше пусть здесь убивают. – Она швырнула наземь тощий баул и плюхнулась сверху, больно стукнувшись копчиком о неприветливую польскую землю.

Глава 15

Августина Пахомова выросла в многодетной семье и искренне считала, что бабу могут сделать счастливой только хлопоты о малышне – своей или чужой – без разницы. Ее родители, рослые ширококостные сибиряки из-под Петропавловска, умудрились, несмотря на разруху и бескормицу, вырастить шестерых сыновей и трех дочек, таких же высоких, статных, медлительных и немногословных, как они сами. Гутя тоже так планировала: чтобы в старости дом кипел внучатами, а она пекла бы им пирожки, варила варенье и вязала теплые носки. Братья завели свои дворы и начали размножаться. Первый уехал в Павлодар, второй – в Семипалатинск, остальные построились поблизости, в том же селе. Старшая из сестер, Акулина, вышла замуж в Омск, младшая, Аришенька, пока оставалась под отчей крышей. Августина на последнем курсе педучилища тоже выскочила замуж за голубоглазого тракториста Никитку, уехала с ним под Акмолинск и начала рожать. До войны успела состряпать трех карапузов: белобрысую девчушку с отцовскими глазками-незабудками и двух пацанят. В перерывах между недолгими декретными она трудилась в сельской школе, пестовала юных коммунистов, совсем махоньких – с первого по четвертый класс. Учительствовать ей нравилось, вернее, детки умиляли. И они в ответ ее любили, наивно притаскивали в холщовых мешках или потертых ранцах домашнее угощение – пирожки, булочки, баурсаки – или щедроты с веток и грядок: яблоко, горстку слив или спелый помидор. Как будто у нее самой не росло это богатство на огороде. Смешные и милые, озорные и дальномудрые – как их не любить? Но она старалась почаще хмурить брови и не давать спуска озорникам, чтобы не почуяли слабинку и не начали прицельно бить в нее, пока не прохудится и не польется из дырищи вся доброта, не затопит всю округу. Тогда уже никаких уроков, послушания, стихов наизусть, тогда строгий завуч ее накажет и отнимет любимый класс, а ей даст другой, незнакомый, полный чужих капризных учеников и скандальных мамаш, класс, который только придется полюбить и снова держать себя в руках, пряча мякотку под строгим платьем.

Своих собственных отпрысков Августина тоже не баловала: запрягала в хлопоты по дому, по огороду, отправляла старшего в поле к отцу с харчами и требовала примерных отметок:

– Стенюшка, солнышко, если учительский сынок не станет стараться, что тогда остальные? Твою мамку ни во грош ставить не будут. Коли своему сыночке не смогла внушить, кто ж мне чужих-то доверит, а?

Она нехитро обманывала пацана и убегала на службу, зная, что теперь Стенька и мелочь накормит, и дров натаскает, и в школу придет в чистом, причесанный, опрятный, с полным портфелем выполненных заданий.

В мае 1941-го Августина сшила себе новое платье из темно-синего репса с шелковым белым воротником и красовалась на последнем звонке как выпускница, а не как премудрая учительница. Ей даже показалось, что завуч косо посмотрела, ну и пусть. Все равно ее детишки самые звонкоголосые, самые дисциплинированные и вообще самые-самые-самые. Не зря говорят, что любовь к учебе лежит через любовь к преподавателю.

А в июне она порвала свое нарядное платье, выдрала кусок спины с мясом, зацепившись за щепастую раму. Потому что началась война: тут не до платьев. С выпускного мероприятия, загулявшего до позднего утра, она возвращалась в новом платье в последний раз, поэтому и пришлось лезть через окно в пустую школу, чтобы разбудить хмельного сторожа.

Никиту сразу призвали на фронт, но отправили учиться на танкиста. Трактор или танк – оба начинались с буквы «т». Почему-то это известие Гутю успокоило: в танке, за броней не так-то легко будет его достать.

Осень началась не с учебы, а с колхозных полей, занятия задержались со стартом, потому что надлежало убрать урожай без мужиков. Старшеклассники тоже вышли на жатву, радуясь, что вместо учебников им выпала трудовая повинность. Но уже к третьему дню смешки раздавались все реже, а тяжелые вздохи – все чаще. Бабы не ленились, волокли тяжелые снопы и сгружали на телеги. Там подростки со стариками увязывали, укладывали и свозили на элеватор. С хлебом разобрались быстро, навалились всем миром, а с картошкой оказалось труднее. Над степью пролились первые дожди, поля расквасились, на сапоги налипала бугристыми каблуками жирная грязь, волочилась, цепляя вялую ботву, мешала ходить. Лопаты не отваливали землю, а черпали, как тяжеленный половник с похлебкой. Последних призывников, что еще помогали в августе и начале сентября, загрузили в вагоны и отправили на фронт. Оказалось, что от них проку было о-го-го. Теперь на поля выходили все: и средние классы, и младшие. Искать клубеньки и складывать в корзины для них самое то. Бабы и подростки копали, мелюзга копошилась в грязи, собирала кругляки, отряхивала налипшую кашу.

– Без картохи не пойдет, кимылда![129] – Звеньевая Маржанка не давала лениться. – Ай, шайтан, кайда барасын? Кимге тастадын мынаны?[130]

Когда на пятый день она охрипла, Августина, грешным делом, даже обрадовалась, иначе голова болела от неумолкавших окриков. Стенька трудился с матерью бок о бок, а младшенькие отставали, от них больше мороки, чем подмоги.

В октябре наконец пошли в школу, снова начались тетрадки и заученные стишки. Спина ныла от полевой натуги, руки огрубели, почернели, учительская ручка смотрелась в них неуместно. Но уже через неделю в школу прибежала похудевшая Маржан и попросила подмоги на складах: зерно горело, надо проветривать, молотить, а рук нет. Августина отложила ручку и пошла сушить урожай: еще не хватало, чтобы их труд пропал даром! Этот хлеб – залог победы над врагом. Его отправят на фронт, и Никитка повечеряет в своем танке сдобным куличом. Оттого и выдюжит, вернется к детям живой и невредимый.

– А я на курсы трактористок записалась, – похвасталась Маржан, – мой Кайрат ушел на фронт, так я за него буду.

– А сумеешь? – удивилась Гутя.

– А то! Мен не, котымды кысып отырамын бе?[131]

– Нет, конечно, – согласилась Августина и за – думалась. Получалось, что боевая Маржанка больше любила своего Кайрата, больше в него верила и больше могла сделать. А чем Гутя хуже? Не тупее, не слабее…

– Знаешь, Маржик, я тоже пойду учиться на трактористку, – заявила она, – пока Никитка фрица бьет, я тут за него попашу. Все больше проку будет.

– Ай, молодес, шайтан-баба, – похвалила звеньевая, и уже через неделю они терлись попами о промасленные железяки, цеплялись за поручни и ойкали, когда двигатель брызгал в лицо мазутом. Куда уж тут таскать отутюженный синий репс с шелковым белым воротником!

– Никита пишет, что кормят сытно, благодарность шлет, – делилась Гутя.

– А мой на хлеб не налегает, он мясо любит, конину больше всего. А на фронте конины нет, астапыралла. – Маржан улыбалась, отчего ее лицо становилось круглым, как в мирные дни.

Раньше зима считалась за отпуск: сходила в школу и лежи у печи, проверяй тетрадки. Теперь же времени в сутках не хватало: утром уроки, после обеда ток или овощехранилище, вечером учебка. Тяжелые мешки Августина ворочала не хуже иного мужика, но спина ныла беспрестанно. За детьми следила добрая старушка, что еле-еле топила печку через улицу, то есть непонятно, кто за кем следил: то ли она за Гутиной мелкотней, то ли наоборот. Когда заболела Ксанка, Стенька не ходил в школу, сидел с сестренкой, отпаивал ее малиной и облепихой. Мать же пропускать работу себе не дозволяла, мнила, что от ее рук зависела победа в целом и жизнь батьки в частности.

Весной Маржанка, исхудавшая донельзя, так, что скулы выпирали на полдюйма из впалых щек, как у старухи, вспахала на тракторе свою первую полосу, изматерилась на русском и казахском, попортила пашню и сломала жизненно важную шестеренку, без которой трактор категорически отказывался дальше тарахтеть. Хромоногий учитель-механик со злости сорвал с себя шапку и бросил в рассупонившуюся грязь.

– Нет вам, бабам, веры, только портите все! – Он со злостью вытер хлюпавший крючковатый нос кулаком, отчего тот своротился набок и почти прилип к правой щеке, как будто его слепили из пластилина и наспех насадили на лицо.

– Погоди, Лексеич, дай мне попробовать, я сдюжу, – заступилась за подругу Августина.

– Че пробовать? Трактор сдох, с… – Он проглотил ругательство, сплюнул, взгромоздился на лошадь, не щадя покалеченную ногу, и поскакал в мастерскую. – Идите домой, сегодня учебы не будет, – крикнул с дороги, не оборачиваясь.

– Пошли отбирать посевной, – скомандовала Маржан. Ее смуглую переносицу прорезала глубокая складка: от Кайрата давно не было писем, а свекор недавно зарезал последнего барана.

– Пошли, подруга. – Августина засеменила рядом, стараясь вздыхать в унисон. Ей казалось, что таким образом она поддерживала звеньевую.

– Я уже неделю не сплю, сил совсем нет, – призналась Маржан.

– Я уже полгода не сплю вдосталь, так, по два-три часа. Привыкла уже. Так что, держись, собирай силы. Можно спать недолго и не выдыхаться.

– Дети болеют, ночью будят. Вот и три часа не получается. Только засну, плачет, а потом не засыпается.

– Да… – С Августиной тоже бывало, что от усталости не спалось, как будто организму не хватало тех самых крошечных силенок, чтобы закрыть глаза и отвалиться, пропасть в спасительной бездне. – Не спать нельзя. Кто не спит, тот не сможет работать.

– Правильно. Сейчас вот прям завалюсь на сеновал и подрыхну. Хорошо? А ночью поработаю.

– Хорошо, покемарь на хранилище, мы сами управимся. А то проку с тебя не будет.

Назавтра она планировала исправить Маржанкину ошибку и оседлать трактор. Но вышло по-иному. Ночью раскровянились женские дела, к утру схватило живот, так что ни сесть, ни встать. Она лежала под одеялом и охала.

– Мамка, ты чевой? – испуганный Стенька дожевывал пустой хлеб, собираясь в школу.

– Ты, сынок, погоди уходить… – Голос звучал надтреснуто, глухо. – Сбегай в медпункт, позови оттуда бабу Симу.

Сын ушел. Через полчаса приковыляла старенькая баба Сима, не снимавшая валенок даже летом.

– Ты чегой-то? – беззубо прошепелявила она.

– Болит… кровит…

– Беременна?

– Типун вам на язык! От кого ж? Месячные у меня пошли, а вчерась надорвалась на овощах, посевной фонд перебирала, мешки таскала.

– Вот и дура! – Диагноз бабы Симы оказался неутешительным. – Я не врачиха и не медсестра. Сиделкой в империалистическую войну была, а теперь просто бабка перед смертью. Могу только зеленкой помазать. Тебе надо в город, в больницу, к настоящему доктору.

– Кто ж меня отпустит? А уроки? А посевная?

– А помрешь? – в тон ей продолжила перечисление сиделка давно отгремевшей войны. – Кто тогда детей глядеть будет?

К вечеру стало хуже: поднялась температура, живот вздулся, отвердел. Всю ночь она промучилась, а к утру боль сделалась невыносимой. После полудня завуч, которая теперь заменяла и историка, и географа, и второго математика, ушедших на фронт, раздобыла телегу с едва живой лошадью, старика Алпысбая в качестве возницы и отправила Августину в Акмолинск. За детьми обязалась приглядывать все та же старушка через дорогу, что не могла сама натаскать дров. Ну и ладно, они большие, сами управятся.

В больницу прибыли только на следующее утро, и то ночью ее подобрала полуторка, а старика Алпысбая отправили домой с его неторопливым скакуном. Кровь лила не переставая, уже измазала и ватные штаны, и тулуп, хотя Гутя положила в трусы рваную наволочку, а внутри ком тряпья величиной с полено. Еще и меняла по дороге.

– В акушерскую, срочно, – скомандовала бойкая казашка в приемном покое, едва глянув на окровавленные тряпки. – Следующий.

В невоенных больницах докторов совсем не осталось: все ушли в госпитали. Вот и эта наверняка еще фельдшерские курсы не успела окончить, а уже распоряжалась всеми и вся, отнимала и даровала жизни, как Господь Бог.

В гинекологии, переехавшей в родильный блок, докторица оказалась повзрослее и подобрее.

– Здравствуйте, я Инесса Иннокентьевна. – Она говорила не как местные, казахстанские. Что-то холодное и высокомерное чудилось в голосе, в манере держать голову, вытягивая подбородок вперед и чуть-чуть вверх, и в прямой балетной спине. Наверное, из беляков, уцелевшая из дворянского сословия. – Что с вами случилось? Когда началось кровотечение?

Августина рассказывала неохотно: да, нет, ничего не случилось, все как всегда…

– У вас запущенное воспаление, и, возможно, это еще не весь перечень диагнозов. Я должна провести обследования, потом станем лечить. – Инесса отвернулась к столу, наклонилась над бумажками.

– Когда я смогу поехать домой? – Августина попробовала сесть на кушетке, но голова закружилась, и она с печальным охом упала на клеенку.

Рыженькая красотка с трудом отодрала форточку от ревнивого окна, впустила в палату запах половодья и влюбленности, как будто в этом мире не злобствовала война и давным-давно отбушевали бураны.

– Домой? Через две недели. Край – десять дней. – Слова докторицы звучали совсем неопасно, словно сквозь вату: приятно, прохладно, убаюкивающе. Запах отбеленной чистоты успокаивал, отодвигал непонятные формулировки за клеенчатую ширму.

– Нет. Мне недозволительно. Пропускать работу – это ж лучше помереть.

– Здесь я решаю, кому жить, а кому… – Во врачебном голосе просквозила неприязнь.

Оставаться под синеватым больничным потолком сразу показалось страшным испытанием, хуже, чем боль и тряска.

– Мне бы домой поскорее, к деткам.

– Куда вы собрались, Пахомова? Вы даже до палаты сами не дойдете. – Инесса укоризненно покачала красивой головой с накрахмаленным довоенным колпаком, сидевшем на кудрях как неуместная, выдраенная слугами белоснежная корона, с заломами, о которые можно порезаться. Августина давно не видела такой непрактичной белизны. – Я выписала препараты, сейчас Тамара сделает вам укол.

Она взяла колокольчик и позвонила, точь-в-точь как барыня в великосветском поместье, правда, сама Гутя таких в своей жизни не видывала, но матушка рассказывала, что так себя вели помещики до революции.

Августину увезла на каталке пожилая Тамара в низко повязанном на лоб платочке, как у монахини.

В палате оказалось жарко и сдобно. Кисло пахло дрожжами, как будто где-то под кроватью настаивалось тесто. Небольно ужалил шприц, теплой истомой навалился сон. Впервые за девять месяцев ей некуда спешить, вскакивать ни свет ни заря, будить, стряпать, доить и убегать. Она выспится. Под натиском этой преступной мысли попрятались заботы о детях, о школе, об овощехранилище. Ей судьба выспаться. И уже сквозь сон она додумала плохое окончание своей бессовестно-радостной мысли: а может статься, и умереть. В сумерках, которых она толком не видела – только миг через опущенные ресницы, и снова в сон, – к кровати подошла давешняя медсестра, оголила руку, поцокала языком и что-то вколола, а потом еще что-то непонятное сказала прохладно-высокомерным голосом докторица.

…Инесса вышла из палаты и прислонилась спиной к двери, закрыла глаза. От надоевшего чая в горле сгустилась горечь. Надо бы поесть нормально и поспать. От недоедания болела голова, мешала думать, закладывало уши. От недосыпа слабели руки, она словно переставала их чувствовать. Пока держала стакан с горячим чаем, вполне осязала каждый пальчик, фалангу, ноготок, а как только брала холодное острое железо, вредные конечности будто немели. Лучше бы наоборот.

Она бессильно опустила руки вдоль тела и стала наигрывать пальцами по халату. В далекой санкт-петербургской гостиной зазвучал Штраус. Так прошло две или три минуты.

– Инесса Иннокентьевна, все готово. – Перед глазами расплывалось озабоченное лицо Тамары. – Роженица на столе. А вы-то в состоянии?

– Ребенок ждать не будет. – Инесса глубоко вздохнула, задержала воздух в грудной клетке, погоняла туда-сюда по телу, заставила взбодриться. – Пойдем.

Они пошли гуськом в дальний конец коридора, зашли в маленький бокс, где стояли на печке чаны с кипятком. Тамара наполнила тазы, Инесса схватила щетку и стала безжалостно намывать руки, вгрызаясь коротко остриженными ногтями в скользкую рыбешку дегтярного обмылка. Сестра вытащила из кипящей кастрюли щипцы, скальпель, ножницы.

– Пеленки, – скомандовала Инесса, – пойдемте, Тамара, скоро родится новый человек.

В коридоре за дощатой перегородкой, сооруженной наспех в связи с уплотнением больничных корпусов, там, где в неспешном довоенном роддоме между процедурами сплетничали сестры и нянечки, устроился неудобоваримый проход к лестнице. Вместо старого, респектабельного, сделали аж три палаты, куда вместили по шесть-восемь коек для страждущих баб, поэтому обмен получился выгодным. В этом закутке отныне сидели посетители, со скрежетом зубовным ожидавшие новостей о пополнении. Раньше в просторной приемной все больше толпились счастливые отцы со свертками одеял и накрахмаленными конвертами для розовощеких пупсов, теперь – сплошь бабье в засаленных платках – матери, снохи, свекровки, и лишь изредка забредали-заползали инвалиды, гордясь сверх положенного неожиданным отцовством.

Больница состояла из длинных лабиринтов как попало побеленных бараков с лоскутами отпавшей штукатурки и пестрыми окнами: синими, зелеными и коричневыми, кому как повезет. В мирное время родблок размещался в отдельном флигеле, а гинекология соседствовала с хирургией. Теперь все уплотнилось, спрессовалось и высушилось. Хирургия заняла главный корпус целиком, туда свозили из отданных под госпитали больниц. Пациентов стало в три раза больше, а сестринских рук и сиделок – меньше, поэтому брали едва окончивших скорострельные курсы неумех, наивных и сочувствовавших, но абсолютно непригодных. Одной из таких стала Агнесса. В каждом отделении оставили по опытной медсестре, остальных командировали к фронтовикам. С врачами то же самое – тотальный дефицит! Ну и ладно, не смертельно. Главное, Гитлера сломить, засунуть щупальца его гидры обратно в Германию, тогда и выспятся все, и наедятся до отвала, и дети наиграются в мирных дворах.

Этой ночью в клетушке за хлипкой перегородкой собралось трое смуглых толстощеких джигитов – шести, четырех и двух лет. У младшего на тугой щечке запеклись завитки овчинного воротника и вытекшая набок слюна. Три пары одинаковых испуганных булавочек сонно таращились на сидевшую перед ними на корточках Асю с ковшиком каши в руках.

– Держите, черпайте. – Она отдавала распоряжения старшим, а сама кормила маленького, подносила ложку к его ротику, который забывал открываться, и ей приходилось дотрагиваться до пухлой губки и причмокивать, притворяясь, что сама готова вот-вот схомячить белесую склизкую субстанцию, свисавшую куском тумана.

Агнесса совсем не походила на сестру: живая, с гибкой и неспокойной спиной, подвижным лицом, в любой миг готовым рассмеяться или пуститься в авантюру. Инесса как будто застыла в балетном па, точном и изысканном, но нарисованном, Ася же хотела, чтобы прохожие лицезрели каждый ее вздох и при этом аплодировали, как замечательно ей удалось выдохнуть. Она садилась, расплескивая вокруг полы старенького халатика, вставала, встряхивая головой, как породистая лошадь перед забегом, шла, пританцовывая. Все, что в старшей обличало аристократическую кровь, в младшей стало натуральным и откровенным. Вот и сейчас чужие малыши с удивлением наблюдали за ее воодушевленным спектаклем и автоматически двигали челюстями, не решаясь задавать вопросов.

Хлопнула входная дверь, и Агнесса от неожиданности цокнула ложкой по краешку ковша. Железо предупредительно зазвенело. Вместе с пучком изморози в клетушку шумно ввалился Айбар, потопал валенками, поискал, куда бы пристроиться, и плюхнулся на пол.

– Вы к кому? – Она не переставала улыбаться детишкам, но умудрилась прицельно рассмотреть нового посетителя и даже сморщить нос от запаха его тулупа.

– Я привез женщину… Беременную… Сказали здесь ждать. – Он извиняющимся манером приподнялся на коленки и приготовился вскочить, убежать. – Но если нельзя, я могу на улице.

– На улице холодно… А где ваша роженица? Жена?

– В приемный покой забрали… Нет, не моя жена… Ее муж уехал в Караганду, ей рано еще рожать, но… – Он поискал слова, перебирая пальцами пуговицы, не нашел подходящих и вытащил из кармана желтоватый курт. – Угощайтесь.

– Ясно, преждевременные роды, – констатировала Агнесса. Как всякому человеку, чуждому профессиональной медицины, ей нравилось произносить заковыристые книжные формулировки и кидаться непонятными терминами.

– Да, прежде, чем надо, того-самого… Только семь месяцев, – погрустил Айбар. – Она старая, сорок восемь уже.

– Ух ты! – Ася не удержалась от восхищения. – Молодец. А муж почему не на фронте?

– Ему уже пятьдесят семь. И… он ссыльный… И я. – Он заволновался, поспешил объяснить, почему он сам не на фронте: – Я раненый и тоже немножко ссыльный.

– Хм… Немножко – это как? – Она вполголоса рассмеялась. – Ладно тебе, раненого вполне достаточно. Так куда ты эту роженицу определил? Давай, сиди с детьми, а я пока пойду проверю. У меня ж смена, остальные на операции.

Она вспомнила, что все отделение на ней, больше дежурных нет, и заволновалась, передала Айбару ковшик с окончательно остывшей кашей и заспешила за перегородку, хлопая дверьми в такт взмахам линялого халата.

Антонина Ивановна уже дожидалась ее в компании пьяноватой санитарки из приемного покоя.

– Где тебя черти носят? – Красная санитаркина пятерня протянула бумажку. – Примай пополнение.

– Отлично! – Агнесса вгляделась в истонченное бледное лицо, полуприкрытые глаза. – Какие симптомы, Антонина Ивановна?

Через полчаса, когда усталая, но удовлетворенная Инесса вышла из операционной, а Тамара понесла в детскую очередной сверток с красным личиком и отекшими, неразлеплявшимися веками, Ася уже знала все о новой пациентке.

– Принимай следующую, Иннуль. – Она подскочила к чайнику, поставила подогреть на печку. – Только чайку выпей для передышки.

– Не могу больше этот чай пить. – Старшая как будто сняла с глаз повязку усталости, подбежала к роженице, – Самопроизвольные схватки? Досрочно? Какой месяц? – Она вставила в уши фонендоскоп и шарила по Тониному вздувшемуся животу, сосредоточенно сведя брови. Умелая рука под простыней больно и бессовестно ревизировала женские тайны. – Родовая деятельность началась. Все.

Тоня пропищала про семь месяцев и что ужасно боится. Инесса, казалось, не слышала. Она снова нацепила невидимую повязку, лицо поскучнело, подернулось дымкой:

– Ась, последи, еще есть время. Я пойду прилягу, иначе… – Она махнула рукой в направлении осточертевшего чайника и ушла вбок, в конурку без окон за печкой, куда вмещалась лишь одна узенькая кушетка.

– Вы не переживайте, Антонина Ивановна. Все пройдет лучшим образом. Вам уже вполне можно рожать, сердцебиение в норме, – зачастила Ася.

– У мужа нет детей. Никогда не было. Он страшно хочет этого ребеночка, просто места не находит. – Тоня словно извинялась за несвоевременные роды, за отсутствие мужа, за свой неподходящий для такого молодого дела возраст.

– Да у нас апашка в пятьдесят три рожала на прошлой неделе. – Ровные Асины зубы сверкнули в задорной, но неискренней улыбке. – У нее одиннадцатый ребенок. Вам сам бог велел, тем более что детей нет.

– У меня есть. У меня Васятка на фронте, – Тоня снова начала оправдываться, – воюет на танке. А у Платоши нет. Не случилось.

– Значит, теперь будет. Вы силы-то берегите. Еще рожать. – Рука ловко задернула занавеску, отгораживая чуткий сон доктора от стенаний и возни. – Я сейчас, вы дышите глубже и не кричите, а то кислород расходуется. – Она привычно соврала и выбежала за перегородку.

Айбар от безвыходности крепко сдружился с детьми. Двое уже спали, а самый старший слушал какую-то басню из жизни верблюдов.

– Ну как они? – Агнесса стояла раскрасневшаяся, с блестящими глазами и сочувственно вглядывалась в рассыпанную по закутку детвору.

– А с кем они прибыли? – Айбар кивнул на малышей.

– Они с матерью жили на полустанке. Отец стрелочником был, его на фронт забрали. Теперь мать вместо отца, но она умудрилась забеременеть. Время рожать пришло, а детей оставить не с кем. Досидела до последнего, дурочка. – Она не заметила, как проговорилась, и с досады покраснела. – Но с ней все хорошо, родила еще одного пацана. Теперь спит. Только детей некуда деть… пока. Утром решится.

– А как… наша… та, которую я привез?

– Она еще только готовится. Срок приличный, но осложнения могут быть.

– Да, в медпункте тоже сказали, что старая. – Айбар по привычке назвал вещи своими именами. – Сразу приказали в город везти. А Платон-ага уехал как раз… И куда теперь детей?

– Не знаю. – Она пожала плечами. – Ну все, пусть они спят, а ты сиди с ними… Я пойду, мне работать надо.

Айбар хотел сказать, что ему тоже на работу надо, однако не успел – дверь хлопнула. Он попробовал погрустить, представив себе злое лицо бригадира, – не получилось. Мелькали только озабоченные и тревожные лица Платона, Антонины и Агнессы. Последнее чаще других: с нежным подбородком, как у мраморной статуэтки в кабинете главного инженера, с медными кудрями, как у веселой девушки с папиросочной коробки, им на фронт привозили такие, ненашенские.

В этом хороводе он и заснул.

Инессе тоже выпало целых два часа безмятежного покоя, потом ее осторожно тронула за плечо Тамара, мол, пора. За окном едва поползли сиреневые полосы, предвещавшие рассвет, из открытой форточки тянуло вкусным дымком и первыми проталинами. Доктор выпила кипятка вприкуску с сахаром и почувствовала себя на все сто. Тамара уже принимала роды у худощавой малолетки, умудрившейся осчастливить инвалида прямо в госпитале. Ну и ладно, пусть растет пополнение, мужает, встает на выкошенные войной места. Ася трепыхалась с пожилой роженицей, махала той перед носом нашатырем, прикладывала зачем-то тряпицы – неуч, что с нее взять. Надо не жалеть, а помогать. Тряпками дырку не заткнешь.

Впопыхах улепетывая из горящего Мелитополя, Инесса затолкала сестренку в вагон, увезла вместе с детьми, мешочком гречи и отварной говядиной. Привычка отвечать за младшую сыграла свою роль, и в консерватории очень кстати начались каникулы. Теплых вещей они почему-то не прихватили. Казалось, что война ненадолго, что пройдет три-четыре месяца и все встанет на свои места, Красная армия выгонит Гитлера назад, в Польшу, и семья вернется в свою квартирку. А до осени можно и в теплой кофте походить, незачем тащить с собой пальто. Сейчас эти рассуждения казались анекдотом. Одна дорога продлилась дольше четырех месяцев. В пути приходилось простаивать, пропуская встречные составы с новобранцами, техникой, припасами и продовольствием для фронта, и едущие попутно, с разобранными на винтики станками, рельсами, камерами и злыми инженерами. На станциях давали только хлеб и кипяток. За этим кипятком выстраивались очереди на полдня. Поначалу Инесса боялась, что поезд уйдет без нее, потом привыкла и бестрепетно простаивала часами, слушая слезливые и гневные сплетни. Разумеется, она прихватила с собой сверток с остатками фамильных драгоценностей и собственными небогатыми приобретениями. Взяла не для того, чтобы бахвалиться, и не от жадности, а чтобы в случае нужды поменять в дороге на еду или лекарства. Эта предусмотрительность не пригодилась: какой-то эшелон скинул на рельсы связку тулупов и валенок, другой – пять мешков крупы. Так и добрались до Акмолинска аж в начале ноября. Лев встретил их и всплеснул руками:

– Ты что, не могла написать, что Аська с тобой? Я ее разыскиваю по всему Ленинграду, письма пишу. Там же блокада! Эх ты…

– Ой, прости, даже в голову не пришло, что ты не в курсе. – Инесса покраснела от досады. – Но, постой, неужто я и в самом деле не упомянула, что она с нами?

– Нет, конечно. Я всего три телеграммы получил.

– А я штук двадцать отправила… Ну, прости, там букв много не влезало. – Она чмокнула его в нос и разрыдалась впервые за все время странствия. Теперь можно себе позволить разнюниться, незазорно показаться слабой. Рядом со Львом ничего не страшно.

Инесса чуть не назавтра вышла на работу – врачей не хватало, а еще через три дня Агнесса записалась на курсы сиделок и вскоре уже вовсю помогала в роддоме. Знаний у нее никаких не прибавилось, чутья тоже, но сестра привычно брала ответственность на себя, и всем казалось, что вчерашняя скрипачка справлялась не хуже других.

Роженица Сенцова дала прикурить всему отделению. Сначала у нее упало давление, потом поднялось, сердцебиение плода походило на танго – то с бешеной скачкой, то с провалами, замиранием и долгими напряженными паузами. Шейка матки вела себя как капризная краля на нежеланном сватовстве: закрылась намертво, загородилась складчатой муфтой и отправляла всех любопытных восвояси. Через три часа нервотрепки Инесса приняла решение резать:

– Если сейчас не сделаю кесарево, потом может стать поздно.

– Умрет? – не выдержала Тамара, у которой от напряжения выступили капельки пота на носу, хоть она всего лишь держала чашки и щипцы на подносе, а вовсе не тяжелую кувалду.

– Типун вам на язык, Тамара! – Доктор Авербух притопнула от досады. – У меня никто не умрет! Понятно? – Перед ее глазами в который раз проплыло бескровное лицо матери и сморщенный пятачок новорожденной Агнессы. Она зажмурилась. Все, хватит на ее долю смертей, больше никто не умрет.

Пока доктор мыла руки, Ася выскочила в прихожую. Дети еще спали, Айбар тоже, но, едва заслышав хлопок двери, он очнулся и уставился совершенно бодрыми зелеными фонариками.

– Все уже?

– Нет, к операции готовим.

– А… мне уезжать надо…

– А детей куда? Сиди уж. Я скоро еды принесу. – Она поспешила убежать, чтобы не решать еще и эту проблему.

В больнице проснулась жизнь, пришли на дневную смену медсестры и нянечки, повариха привезла на каталке чан с утренней порцией каши, а Инесса все еще не выходила из операционной.

Агнесса притащила детям в закуток очередной ковшик с теплой жижей, разнесла такие же по палатам, помыла пол и поставила стерилизовать положенную порцию острого и колющего. Антонина так и не появилась из родблока. Ася уже побаивалась выходить к Айбару, но заботиться о детях – это все же ее миссия, а не его. Она отправила на разведку покорную бабку Назымтай, та принесла утешительные вести, что мальчишки веселы и сыты, пошли погулять на улицу, заодно и в туалет сбегают. Напоследок добавила:

– А джигит с ними какой замечательный, кып-кушты![132] – И хитренько закатила глаза.

Агнесса не успела порозоветь, потому что скрипнула дверь в конце коридора.

– Ну что? – Младшая Шевелева смотрела на совершенно зеленую старшую и боялась услышать ответ.

– Девочка, кило семьсот. Иди скажи. Потеря крови, анемия и дисбактериоз.

– Она не умерла? – Ася аж взвизгнула.

– Я же сказала, что никто не умрет. – Инесса устало прошла в ординаторскую-приемник, заползла в каморку и рухнула на кушетку без сил. Ей бы только полчасика, даже четверть, и хоть глоточек кофе вместо обрыдшего чая.

…Зато Августине удалось выспаться на славу. Утро началось аж в восемь часов. Она лежала на растянутой едва не до пола панцирной сетке и чувствовала себя принцессой, которой вот-вот принесут завтрак в постель. Болючая мысль о кровотечении, о детях, которые уже вторые сутки без мамки, и непонятные слова докторицы плескались где-то внизу сознания. Наверху же нежился весенний солнечный день, упругие пампушки вербы за окном и кислый запах подходящего теста. «Из столовой пахнет? – подумала Августина. – Никак баурсаков напекут?» На душе стало совсем тревожно-радостно. Какое чудо эта больница! Она лежала не шевелясь, боясь расплескать состояние безмятежности и покоя.

– А-а-а-а, – прокричала соседняя кровать, – а-а-а, ненавижу! – и дальше сплошным потоком ругательства по-казахски.

Августина не понимала дословно, но, с детства бытуя бок о бок с казахскими семьями, могла догадаться в общих чертах, о чем шла речь. Со своей лодочки-кровати она не видела кричавшей, только ржавую спинку.

– Что такое? – слабенько и надтреснуто прозвучал чей-то голос.

– Тш-ш-ш, тш-ш-ш, балам, айгаляма[133]. – Казашка с добрыми поникшими книзу под гнетом набрякших век глазами встала со своего места у окна и подошла к крикунье. – Как тебя зовут?

– А-а-а-а, Карлыгаш, – проорала кровать.

– Ее ночью привезли со схватками, не могла разродиться. Доктор сделала кесарево. – Татешка с гордостью произносила выученное умное слово. – Теперь болит. – Она наклонилась и погладила Карлыгаш то ли по голове, то ли по руке.

В палату вошла пожилая нянечка с алюминиевыми плошками, до трети наполненными жидкой овсянкой, в которой светилась надеждой малюсенькая желтая лампочка масла. Августина села на кровати, поставила свою порцию на колени, стала черпать большой ложкой, стараясь набирать только кончиком, по чуть-чуть. Нянечка вышла и через пять минут вернулась с подносом серого хлеба и пыхтящим чайником, который торжественно уселся на подоконник.

– С сахаром, – гордо возвестила она, – пейте побольше. – Сама уселась на табурет рядом с Карлыгаш и стала поить ее водой с ложечки: – Ты не переживай, все хорошо у тебя, лялечка здоровенькая, крепенькая. Завтра принесем кормить. А болеть перестанет, непременно перестанет.

– Тате, со мной дети приехали. Где они? – Карлыгаш перестала кричать, но и пить не стала, зубы стучали о железо.

– Детки в приемном покое поспали. Сейчас Ася придет, у нее все спросишь.

– Кто? – больная не могла много говорить.

– Агнесса, сестричка Инессы Иннокентьевны. Она сиделкой здесь работает. Хорошая, добрая дивчина.

У Августины тревожно забилось сердце о своих детях. Сыты ли? Уследила ли шепелявая бабулька за егозой Ксанкой? Пошли ли в школу, одеты ли как положено? Каша показалась безвкусной, но она все равно доскребла ее до донышка, силы нужны. Надо вставать и двигать домой, воевать за будущий урожай, скоро посевная, а они с Маржанкой еще трактор не одолели.

Нянечка ушла, а Карлыгаш расплакалась: сначала тихонько всхлипывая, а потом в голос, с подвываниями. Августина почувствовала в себе силы встать и пройтись до двери на пробу. Все равно ведь скоро в туалет приспичит, упасть нельзя – значит, надо стараться. Дорога заняла не меньше четверти часа, зато по пути она разглядела Карлыгаш. На кровати, такой же провисшей, как у самой Гути, грудились и мокли не меньше шести простыней в розовых разводах. Под ними едва угадывалось бесформенное тело с торчавшими из-под больничных заплаток тоненькими и почему-то не гнувшимися ручками-ножками. На подушке лежало темноглазое желтое лицо с потрескавшимися широкими губами. Волосы прятались под косынкой, повязанной узлом на лоб, чтобы удобнее лежать на спине.

– Ты что ж не радуешься? – Гутя хотела поддержать страдалицу. – Доченьку ж родила, радость-то какая! А что болит, так оно завсегда у баб болит. Ничего, забудется скоро.

– После операции не так быстро забывается, ну да ничего, – поддержала ее татешка, – главное, ребеночек здоровый. Все будет хорошо.

– Сын, – прошептала груда розовых простыней и почему-то заплакала.

– Что?

– У меня сын. Четвертый.

Вскоре пришла Агнесса с детьми Карлыгаш.

– Вот видишь, все хорошо с ними, я их домой сводила, ничего-ничего, – щебетала она, подводя за руку малышей к матери по очереди, как на причастие.

Карлыгаш заулыбалась и прошелестела:

– Рахмет. Спасибо.

– Ты лежи поправляйся, деток мы пристроим. – Выводок убрался за бесшумную дверь.

Не успели выскользнуть из палаты малыши, размякшие и подобревшие от одного вида матери, как пришла Инесса Иннокентьевна в короне-колпаке, опять накрахмаленном и отутюженном, но не вчерашнем: дамы сразу подмечали такие вещи. У нынешнего имелась завязка сзади, а давешний обходился сам по себе. Она встала рядом с Августиной, и та снова подивилась нездешней осанке.

– У вас, Пахомова, миома матки. Разросшаяся. Ее надо удалять, но… это не совсем просто сделать. Я могу только вырезать вместе с маткой, иначе никак. Сосуды близко расположены, могу в процессе операции задеть, и начнется кровотечение.

– И что тогда?

– Тогда… все. – Докторица иронично развела руками. – Но этот вариант я не рассматриваю.

– А сколько в больнице лежать? – Гутя толком не поняла, в чем состоял ее выбор, но догадалась, что решать предстоит ей самой.

– В каком случае? Если удалять матку с придатками? Примерно месяц. Если все будет совсем замечательно, то две недели. Но потом надо избегать нагрузок. – Инесса вздохнула, спрятала руки в карманы. – Кажется, вы меня не совсем поняли: если я удалю матку, то у вас больше не будет детей.

– Как же? Я хочу детей, – запротестовала Гутя, ей стало обидно до слез, трех имевшихся показалось катастрофически мало, жалкое немногочисленное потомство. Она уже забыла, что только что терзалась, накормлены ли эти трое, учатся ли, ложатся ли вовремя спать. Это неважно. Ее обуяла жадность на детей, на новые роды, на запах розовых круглых макушек возле своей раздувшейся молоком груди. Она даже позавидовала Карлыгаш, которой только что сочувствовала.

– Природа – удивительная штука. Иногда миома проходит во время новой беременности. Вы хотели бы забеременеть? – Инесса заглянула в готовое пролиться слезами лицо.

– Да я бы хоть завтра, – горячо согласилась Гутя, – но муж мой на фронте.

– То-то и оно… Поэтому предлагаю вам удалить матку. Учтите, последствия могут оказаться намного хуже.

– А если нет? Не удалять?

– Тогда мы вас подлечим и отправим домой. Но я искренне не советую так поступать.

– Давайте. – Гутя не хотела раздумывать о худшем, ей казалось, что хуже, чем есть, не будет. – Мне домой надо, у меня детки без присмотра. И… и посевная на носу. Когда отпустите?

– Вам не следовало бы перенапрягаться, Пахомова. – Инесса укоризненно покачала головой. – Подумайте о детях: отец на фронте, мать нездорова. Давайте полежим в больнице, сделаем операцию, а потом поедете к себе… ну, может быть, через пару недель.

– Нет-нет, как они без меня столько времени? И… и посевная.

– Хорошо. – Инесса говорила мягко, а смотрела в окно на едва завязавшиеся почки озябших за зиму веток. – Я вам дам время подумать. Поговорим завтра.

Она еще походила между койками, одну пощупала, другую допросила, долго разглядывала оголенный, украшенный орнаментом зеленки живот Карлыгаш. После ее ухода Гутю увели на процедуры и там вдоволь поиздевались над ее беззащитной женской утробой.

В коридоре Ася выпасала выводок Карлыгаш.

– Здесь нельзя сидеть, что ты развела детприемник? – строгая Инесса проходила мимо и заметила беспорядок. Вечно она умудрялась появляться в ненужное время в неподходящем месте.

– А куда я их дену? – захныкала Агнесса, по привычке делаясь несамостоятельной в присутствии сестры. – В детском отделении мест нет, там и больных-то не берут, не то что здоровых. А мать ты упекла с разрезанным брюхом.

Доктор Авербух сдвинула брови.

– Отведи к нам домой, Броня приглядит. В гинекологии не место малышне… А ты сегодня спала? – Проницательные карие глаза все подмечали, особенно когда дело касалось младшей.

– А ты? – Ася тоже не ослепла: темные круги под глазами Инессы делались с каждым днем все жирнее и темнее.

Она не получила ответа, да и не ждала его, просто так сказала, чтобы не смолчать. Вместо бесполезного нытья она подхватила младшего, подтолкнула за плечи двух других и быстренько ушмыгнула. Надо приготовить еду и к вечеру снова спешить на службу. На этой неделе выходных не предвиделось.

Через три дня у Августины состоялся решительный разговор с Инессой Иннокентьевной:

– Что надумали, Пахомова? Будем матку удалять?

– Нет, не будем. Не могу тут полмесяца лежать, выписывайте меня.

– Но детей у вас, скорее всего, и так не будет, если даже не удалите. Вы запустите болезнь.

– А что мне дети? От кого я их рожать-то стану? Мне к посевной надо успеть трактор оседлать. Так что выписывайте.

Назавтра она уехала домой и только там узнала, что деток забрала к себе старшая сноха, так что можно было о них и не волноваться.

Глава 16

Рахима умерла все той же злосчастной осенью 1941-го. Изношенное неудобной судьбой тело не справилось с очередной сердечной раной от скорого на расправу военного трибунала и штрафбата. Туда, как назло, состав отправился без промедления, даже полдня не постоял на пыльном полустанке, чтобы матери могли как следует поплакать перед зарешеченными окнами.

Она шла по рельсам вслед за поездом долго-долго, до самой темноты, не поднимая головы и не зная, зачем перепрыгивала со шпалы на шпалу, на что надеялась, куда направлялась. Просто пересчитывала промасленные бревна, потому что так легче, не раздирало изнутри, можно было еще немножко подышать. Она твердо знала, что больше никогда не увидит сына. Слухи доносили, что штрафбат отправляли в самые безнадежные дырищи, кидали как ветошь, чтобы заткнуть пожар. Часто даже пригодного оружия не давали, только окрики и одну покореженную винтовку на троих. Значит, окончено ее материнство, больше некому взбивать каймак[134] и печь шелпеки. Как быстро все промелькнуло: пахнущая солнцем макушка, счастливые мальчишеские глаза, стеснительная улыбка юноши перед свадьбой. Что у нее впереди? Одинокая нищая старость, болезни и смерть. Стоило ли тянуть это ярмо? Может, сразу? Дождаться следующего состава и… У русских есть какой-то роман про женщину, что погибла под колесами. Видать, достала ее жизнь. Вот и у Рахимы так же. Ночью она свалилась без сил под придорожным кустом и подумала о волках. Не осталось сил биться, сгрызут – значит судьба. Но хищники не позарились на старые кости. И смерть не спешила. Утром ее нашел обходчик, отругал и отправил в аул:

– Война, каждая пара рук на счету, а ты здесь разлеглась. Что завтра наши солдаты кушать будут?

Она привычно подчинилась командирскому тону, пошла на станцию, села на попутную телегу, поехала в аул, начала надрываться. Сноха тоже старалась, тоже плакала, но Рахима ее как будто не замечала, только иногда брала на руки Нурали, ласкала и по рассеянности называла Айбаром. Она частенько забывала надеть калоши или теплые носки, стояла по щиколотку в воде под дождем. Ей хотелось побольше собрать еды, сохранить, казалось, что она трудилась именно для сына, что эта картошка достанется именно ему. Закончив с полями, женщины кинулись перебирать, сортировать, сушить. Тут подоспело известие о ранении, но Рахима восприняла его не как радость, что сын на какое-то время в безопасности, будет лечиться в госпитале, спать и есть вдали от снарядов, а как растянутую на несколько частей похоронку. Вот сейчас один обрывок, через время второй и, наконец, завершающий, после которого уже ничего не будет.

Как назло, Ак-Ерке слегла в горячке, тоже перенервничала и надорвалась. Рахима стала работать еще больше, за себя и за невестку, хотя казалось, что больше уже нельзя. Она умерла быстро, за три дня, как будто сгорела. Выхаркала черную кровь, вытошнила ядовитую желчь и ссохлась на лежанке вся такая чистенькая, крошечная, аккуратная старушка, никогда в жизни не видавшая счастья. Волосы, всю жизнь хранившиеся под платком, рассыпались густой серебристо-черной вуалью вокруг умиротворенного лица. Вот теперь наконец-то и отдохнет, и богатыми волосами похвастается, и с сыночком любимым наговорится всласть без суматохи, без оглядки, без недомолвок. Теперь и расскажет все-все-все про себя, про его отца, чьего он рода-племени.

Оставшись одна, Ак-Ерке совсем захандрила. Она не то чтобы любила свекровь, но привыкла к ней, чувствовала под ее крышей защищенность. Теперь все не так. Она жена осужденного дезертира, к тому же раненого, и вообще неизвестно, живого ли еще. Может статься, уже вдова. Слабая после болезни, растерянная после скомканных похорон, она в каждом соседе видела недоброжелателя. Дров не хватало, самой заготовить по осени оказалось недосуг, все время и силы ушли на колхозные поля, а попросить она стеснялась, в людях чудились неодобрение и холодность. Может, так оно и было, а может, мерещилось от страха, но лучшим решением показалось уехать к матери в родной аул на берегу полного рыбы Бурабая, где Нурали достанется побольше еды. Наскоро и невыгодно избавившись от коровы и баранов, Ак-Ерке пустилась в путь на мужнем коне, едва не замерзла по дороге и приехала к родне снова вконец больная. От ее красоты, в свое время пленившей не одного джигита, остались скудные ошметки: щеки обветрились, губы ввалились, большие, чудесно вырезанные глаза стали совсем огромными, выкатились наружу и пожелтели возле ободка, сделав похожей на больную сову. Она не узнала, что муж жив, хоть и не совсем здоров, что он совсем неподалеку и даже можно бы свидеться, что лагерный начальник им вполне доволен, отпускал по всяким коллективным надобностям, а Платон с Антониной в нем души не чаяли и каждый день ждали на чаепитие как самого дорогого гостя.

Айбар вызнал, что жена уехала к своим, и одобрил: под боком у тещи Нурали вырастет целее и здоровее, и за нее саму не так страшно. Не стоило печалиться, что оставил ее без начинки: в такие лихие времена трудно с младенцем, дурак он, что хотел обрюхатить, несознательным кренделем был, за что и поплатился. К весне 1942-го раненая нога вполне слушалась команд, после работы ныла, но перестала будить по ночам. Летом его отправили в колхоз «Гигант» уже как исправного, залеченного пахаря, а осенью состоялась комиссия, которая снова мобилизовала исправленца на фронт. Теперь уже не в штрафбат, слава Аллаху, удалось искупить оплошность кровью, пронесло.

Сенцовы теперь дрожали над новорожденной. Поскольку Айбар казался им причастным к появлению Катеньки на свет, раз именно он повез в тот вечер отчаянно напуганную Тоню в больницу, то вроде бы тоже стал им родным. Антонина плакала навзрыд и все время крестила, а Платон набивал вещевой мешок разной снедью.

– А вдруг ты Васятку встретишь, Айбарушка? – Тоня говорила и сама не верила.

– Да я его узнаю за километр, Тоня-апай, у меня знаете какой глаз, у-у-у-у! Я ж тушкана бью наповал. – Айбар старался вселить в нее оптимизм: от Васятки долго не приходили письма, Антонина почернела, а ей нельзя, молоко пропадет. Похоронки тоже не принесли – вот чему надлежало радоваться.

– Б ей, браток, гитлеровскую гадину под дых, не давай опомниться, не кисни, не обжидай. Переждешь, потом будешь всю жизнь томиться, – напутствовал забредший на огонек Кондрат и сжимал в кулак беспалую руку.

Зеленые глаза послушно опускались, мол, не буду.

Небеса опять развесили над степью обглоданную сизо-серую бахрому туч, из которой капал неуверенный туман и сочилась безысходность. Холмы походили на заснувших великанов под заботливо подоткнутыми одеялами, их дыхание срывалось со склонов поземками и катилось к подножиям, чтобы разбиться россыпью невесомых снежинок. Крыши тоже заснули, но не гигантами, а гномиками, каждый – в трудолюбивом квадратике с печной пипкой посередине. Их дыхание тоже шевелило воздух, но не катилось вниз, а, наоборот, поднималось к облакам для неуверенного поцелуя.

Малышка Катенька первые месяцы помучила престарелых родителей младенческими судорогами, слабостью и плохим пищеварением, а потом ничего, выправилась, стала нагонять сверстников. То ли кумыс помог, то ли ванночки из ромашки и череды, но к годику она уже ничем не отличалась от прочих, вполне доношенных карапузов. Платон млел, Антонина цвела. Старые переселенцы, сроднившиеся выпавшими невзгодами, спаянные голодом и связанные в прочный брикет тотальным недоверием, удивленно похлопывали по плечу немолодого отца и цокали языками. Бабы, как издавна заведено на Руси, заливались слезами, сдобренными и умилением, и состраданием, и верой. Даже колхозное руководство смягчилось ввиду непредвиденной семейной радости и позволило Тоне досидеть с ребенком до года, а то и до полутора. Но та не сумела воспользоваться выпавшей на ее долю льготой и взяла на себя заботы по яселькам, вставала ни свет ни заря, будила Катюшу, заворачивала в три шубы и тащилась в приспособленный для детских нужд дом, чтобы там потерять свою кровиночку до вечера среди таких же куксившихся, гнусавящих или кашлявших ползунков.

Колхоз за год войны вырос, эвакуированные не сидели сложа руки. «Работай не только за себя, но и за товарища, ушедшего на фронт» – не пустой девиз, не просто слова. За каждым плечом стоял незримый фронтовик, протягивал руку, никто не собирался ни умирать, ни сдаваться. Летом 1943-го дышать стало полегче: то ли приспособились, то ли почерствели. В мастерских звенели нежные девичьи голоса, перестали царапать ухо слова «комбайнерка» или «трактористка», но не фронтовые новости. Враг упирался кованым сапогом в советскую землю, зарывался в нее траншеями, вгрызался клыками танковых стволов. Не желал Гитлер катиться кубарем в свои леса, зацепился когтем за родной Курск, не оторвать.

Курская операция проживалась Платоном так, словно он сидел в окопе. Каждое название цеплялось за заусеницы памяти и болезненно ныло. Перед глазами вставали фасад за фасадом, переулки, лестницы, подъезды. Он зажмуривался и видел воронки на месте Ямской слободы, горел и рушился архиерейский дом на Знаменском спуске по соседству с его любимой лавкой, фрицы тащили на дрова ярмарочный городок и бревенчатую чайную в переулке направо от Богословской церкви, где они с Тоней любили угощаться блинами в доисторическом имперском прошлом. Он проваливался в сон и сразу отворял низкую дверь матушкиной горницы, где кружилась в кадрили граната и через миг разносила все к чертям. Он брел по Стрелецкой набережной, перебираясь через наваленные порушенными поленницами трупы. Руки чесались и немели от бессилия, он просыпался в темноте, выходил к околице и подолгу глядел на безмятежно спавшую степь. Легче бы самому воевать, убивать, крушить. Проще проживать наяву, чем в фантазиях. Как он любил свой город, летний театр в Купеческом саду, богатые ряды Гостиного двора, Никитский храм! О Никольском, куда январской ночью 1918-го запрятал ворованные сокровища, он не вспоминал. Все, связанное с той историей, казалось сном или придумкой. Как будто это не про него, не про его жизнь, просто игра воображения, навеявшая мотивы для ничего не значивших рисунков. Наверное, он не узнает своего города, если суждено еще когда-нибудь его увидеть.

Удар пришел совсем с другой стороны: седобородый Абылай пригласил Сенцова в контору. В колхозе с начала войны почтальонничали школьники, но после первого месяца председатель перестал им доверять важное. Горе было столь тяжело, что дети не знали, как сказать и посмотреть. Недетское дело. С тех пор председатель отдавал похоронки сам, хмурясь и хмыкая, заглядывал в глаза, как будто предлагал понести немножко эту неподъемную ношу. Так случилось и в этот раз. Похоронка! Васятка!

– Я жену твою не стал беспокоить, ты уж сам как-нибудь, Плаке.

– Да-да, не тронь ее. – Сенцов вышел и опустился на крыльцо: он не знал, как сказать Тоне.

– Или давай я сам… все-таки. – Сзади незаметно подошел Абылай, сел рядом, закурил.

– Какая разница? Кто бы ни сказал, весть-то одна. Ничего не поменяется.

– И то верно. – Председатель забычковал окурок коньком-горбунком.

Платон тяжело поднялся и поковылял к дому. В венчальной клятве, которую они с Тоней никогда не произносили, говорилось: «Быть вместе в горе и в радости». Значит, надо нести свинцовый лист бумаги самому, надо подставлять плечо и заваривать пустырник.

Курск освободили, и в войне случился перелом, фриц явственно попятился к границе, но это уже не радовало. Сенцовы забыли про свой город, оплакивая сына. Почему Бог такой злой? Что ему стоило смилостивиться и позволить им дальше ждать своего Васятку, чтобы не лежал он где-то под банной мочалкой мерзлой травы, а спешил к матери? Что такое город? Просто кварталы битого кирпича. Разве можно этот легковесный груз сравнивать с тихим посапыванием во сне, с теплыми руками, сжимавшими твои собственные, заледеневшие, с любовью? Не города нужны, а люди. Вот казахи, например, сотни лет кочевали с юртами на верблюдах, обходились безо всяких городов – и ничего, вполне счастливыми рождались и умирали.

Тоня целый год не могла прийти в себя: застывала с остекленевшим взглядом, путала соль и крупу, забывала топить печь. В конце концов подраставшая Катюха и не прекращавшаяся ни на день работа вернули ее на землю. Теперь Сенцовы ждали писем от Айбара, его серые треугольники как будто связывали их с фронтом, делали причастными к грядущей победе. Оказалось, что совсем не ждать писем, не бояться и не дрожать при виде малолетней почтальонши еще хуже. Лучше страдать, но ждать.

Айбар строчил много, безграмотно и бестолково. У него не оказалось других корреспондентов, кроме Сенцовых, а на привалах писала вся рота. Бойцы держались за письма из тыла, как за ниточки. Если ты получаешь письма, тебя кто-то ждет, тебе нельзя умирать. Он негодовал, что Ак-Ерке не присылала хоть пару строчек. Уже много раз отправлял треугольники и к ее матери, и к сестре – все впустую. Он списывал ее немоту на дремучесть, неграмотность, по-русски слова на бумаге складывать трудно, а по-казахски она и вовсе не умела. Жена всегда казалась недалекой, но милой, притягательной. Он ее не за ум и дальновидность взял, а по зову чресл. Это нормально в юности, но теперь-то, когда война и голод, когда его уже осудили, едва не похоронили и опять могли убить каждую минуту, вроде бы пора повзрослеть. Если с ней что-то случилось, должны бы дать знать, если не хочет о нем помнить, боится гонений от власти или презирает – достаточно двух строчек. И все, он больше не станет докучать. Но молчание рождало всякие домыслы, обидные и тревожные.

Сам он сильно помудрел в окопах, русские и прочие товарищи, ученые, многие с институтскими дипломами, совсем иначе смотрели на жизнь, на роль каждого существа в круговороте солнца и планет. Много интересного узнал он об истории, без устали вращающей свой военный барабан: на кого упадет стрелка, тому и в бой. Наслушался о русском царе, которого убили, о реформах, которые трагически запоздали, о первой войне, которой он не застал. Потихоньку, лежа в землянке, вскрыл собственное нутро, понял, почему хотел жениться, а почему убирать урожай, увидел другими глазами мать и ее судьбу, спросил себя честно про отца.

Комвзвода, степенный Ильин, почти кандидат наук и почти дважды разведенный, однажды на привале в Польше похвалил его:

– Ты молодчина, Байкулаков, умеешь учиться.

– Как это?

– Не принимаешь все на веру. Таким оставайся. Все проблемы человека в голове, и все радости – в ней же. Если будешь осмысливать поступки, остерегаться ошибок, то избежишь разочарований. Главное – не нарываться самому, а если судьба подлянки подкинет, то своевременно разглядеть и посторониться.

Айбар ничего не понял, долго думал, хотел снова допросить комвзвода, но того убили. На его место назначили горластого Игоря, и философские беседы спрятались в походные мешки. Только в самом конце войны, в 1945-м, он осмыслил сказанное покойным Ильиным: надо делать лишь то, в чем уверен, не принимать на веру чужих доводов.

Домой он вернулся зимой, после Германии пришлось еще поперебирать морщинистые складки земли: повоевать в Праге, попугать остатки самодеятельных партизан в Белоруссии. Там его задело шальной пулей из обреза, и военврач постановил, что поход завершен.

Мирная зима за окном поезда дисциплинированно расстелила ровную степь, похожую на ледовый каток в будапештском парке, гладкую, наутюженную старательной метелью. Ни единой соринки на огромном полотне, ни торчащей стерни, ни печного дымка, ни заячьих следов – просто белое небо, спящее озеро. Кто говорил, что степь как саван или простыня, тот никогда ее не видел. У простынки есть край, а у степи нет, она убегала за горизонт с обеих сторон, и будто не поезд катился по рельсам, а лодка плыла по морю. Три года не видел он родного края и теперь понял, что слово «простор» нельзя применять ни к чему иному. Лес – это богато, красиво, города – это нарядно, затейливо, но простора там нет, душе негде расправить крылья, она не взлетит и не запоет. Для души есть только степь, могучая, безмятежная, умевшая дарить и покой, и силы, и мудрость.

Поезд ненадолго выкинул его в Акмолинске и сразу повез к Бурабаю, к Ак-Ерке. Поросшие величавыми соснами горы, сказочные, беззастенчиво протыкавшие голубизну неба, – это тоже керемет, но покой дарила только степь. Он смотрел в любовно расписанное изморозью окно и не верил, что скоро увидит жену, сына, что дожил до них. На предпоследнем, прибрежном кусочке пути повезло с попутными санями. Озеро лежало голубоватой географической картой с тропками границ и лунками населенных пунктов, заиндевелые штыки камыша чутко сторожили покой. Возница скрипучим «тпр-р-р» остановил лошадь возле рыбьего скелета тополя на развилке: дальше два километра пешком. Снег проваливался под ногами, поэтому Айбар пошел по льду, несколько раз поскользнулся, упал, больно ушиб раненое колено, но на пухляк не вернулся – так быстрее. Новости застигли его у крайней избы, где остановился на перекур:

– Ты в какой дом, балам?[135] – словоохотливый аксакал протянул за папиросой попорченную экземой кисть.

– К Батырхановым. Моя Ак-Ерке здесь войну пережидает.

– А! Так… так… Она вернулась еще прошлым летом.

– Откуда вернулась? – Айбар вгляделся в тыквенную кожу, болячки налипли к ней лоскутами старой газеты. – Возьмите всю пачку, ата[136]. – Он протянул старику полупустую коробку трофейных австрийских.

– Ай, рахмет, балам, уважил шала. – Глаза старика масляно заблестели. – А келин что? Келин пожила у Рахимбая и назад прибежала.

– У… у какого Рахимбая?

– Ты не знаешь разве? Знатный бай, большое стадо. Его сын председателем в «Красном Октябре».

– Как… Каким председателем? Как пожила?

– Так Рахимбай-то овдовел, вот и взял себе молодуху. – Аксакал с удовольствием затянулся, посмотрел на собеседника и осекся: – Твою, что ли, получается?

Айбар промолчал, на глаза наплывали красные полоски, как в госпитале. Услышанное не вмещалось в грубую фронтовую шинель, пришлось ее расстегнуть, подышать морозом. Он протянул руку к старику, взял пачку папирос, закурил новую.

– М-м-м… м-м-м… – Айбар мычал, пытаясь сложить из ярости и разочарования какое-нибудь приличное слово, но таких долго не подворачивалось. Он докурил вторую и наконец выдавил: – А что с Рахимбаем? Почему вернулась-то?

– Так похоронили его прошлым годом. Дети и погнали токал взашей, получается. Пока жив был отец, терпели, а потом – саубол, айналайын[137]. Теперь опять коз доит и конский кизяк собирает… А ты, получается, прямо с фронта? Вот как, балам… – Старик помолчал, докурил папиросу до самого донышка и с сожалением утопил окурок в праздничном снежном колпаке вбитой стоймя жердины. – Ну я пойду? Храни тебя Аллах!

Айбар вручил аксакалу жалкий остаток папирос, прошел до конца улицы и свернул на берег озера. Карта стала планом военной операции, посередине – траншея санного пути, от нее разбегались тропинки окопов, по бокам не лунки, а воронки от снарядов. Он вытащил из вещмешка кисет, сварганил самокрутку. Сейчас крепкая махорка – самое то. Надымив с маленький костер, он повернулся и зашагал назад, нашел домик тещи, обросший ледяными соплями. Под ноги метнулся собачий скулеж. Кулак решительно затарабанил в покосившуюся дверь.

– Япыр-ау![138] – Ак-Ерке застыла на пороге, прикрыв ладошкой рот, выпуклые больные глаза метались по его шинели, не добегая до лица.

Она сильно подурнела, пожелтела, состарилась, ноги враскоряку, как будто неправильно вставленные. Доктор в госпитале наверняка выдал бы диагноз, он любил распыляться про щитовидную железу и гормональный фон.

– Почему ты мне ни строчки не написала? – Айбар не хотел входить.

– Ой-бой, как писать? Ты же знаешь, я не… – Она опустила руки на засаленный халат.

Как объяснить, что вторая зима оказалась в разы голоднее первой, а в начале 1943-го умерла мать и старшая сноха выставила Ак-Ерке на улицу? Как доказать ему, что совеститься можно и до старости, а голодом долго не прожить, поэтому сначала надо думать про пузо, а потом про все остальное? Рахима и сама пошла замуж за серебряную уздечку, так что она бы поняла, не осудила. И супруг должен простить.

– Где Нурали?

– Вырос он. Скоро в школу. – Ак-Ерке посторонилась, приглашая войти в низкие сени, в кислый домашний запах, но он не стал спешить.

– Почему просто не написала, мол, так и так, я ухожу к шалу. Я бы хоть не ехал сюда, не надеялся.

– Шал? Он умер. – Она потупилась, глаза стали совсем больными, вот-вот выпадут на снег, ему под ноги.

– А ты думала, что я умру, да? А ты с ним останешься?

– Айбар, я… я не хотела, не могла написать правду. Не могла! Нас с Нурали ждала лютая смерть! Нам негде было жить! Теперь брат вернулся, он не прогонит, а тогда…

– Так что же не осталась в доме моей матери? В город почему не пошла? Там рабочие общежития, карточки, никто не околевает на дороге.

– Город… Дом твоей матери… Это все для сильных катын, а я простая, мне муж нужен, чтобы заботился.

– А что ты Нурали сказала? Где его отец? Кто такое ему этот шал?

– Не переживай за Нурали. Я его мать, я найду правильные слова. – Она потупилась, и Айбар понял, что сын досыта накормлен враньем. – Твоя мать тоже всю жизнь правду скрывала. Ты вообще сын бая, а она тебе сказки рассказывала, берегла от злых языков. У женщин судьба такая – беречь детей.

– Да? – Его брови удивленно вздернулись.

– Япыр-ау… Я все расскажу: и как мама твоя умирала, и все-все-все… Только заходи.

– Ну-ка расскажи.

Почему-то злиться на нее расхотелось. Слабая, нездоровая и недалекая – что с нее взять? Он прошел в дом, попил чаю, выведал историю Рахимы – и про жизнь, и про своего отца, и про смерть, – приласкал сына, послушал стенания Ак-Ерке про голод и неприкаянность, как будто у других их не было, как будто ей одной досталось шапалаков от войны. Уходя, вполне доброжелательно попрощался:

– Я тебя не виню, ты сама сделала выбор. Прощай и будь здорова.

– А как же?..

– Не виню, но и не люблю. Оставайся как знаешь. – Он развернулся и пошел к калитке, не оглянулся, не повысил голоса. Только зайдя за забор, осторожно кинул, как на пробу: – Через две недели приеду за Нурали, приготовь его.

Как ни странно, совсем не чувствовалось ни боли, ни пустоты. Казалось, чего-то подобного он от нее и ждал. Надо забрать сына и воспитывать самому, вырастить мужиком, отдать учиться. Пусть техникум окончит, а еще лучше – институт. В сумерках он подошел к станции и купил билет в Акмолинск. Снова порадовала степь, на этот раз таинственная, синяя, терявшаяся в глубинах мироздания. Поезд освещал тонкую выгнутую полосу снежной каймы, а дальше – неизвестность. Только точечки звезд обозначали, где начиналось небо. Он ехал к тем, кто ему писал, к Платону и Антонине, к их маленькой Катюшке, названной то ли в честь бабушки, то ли в честь боевого оружия. Он знал, что там ему обрадуются.

Дорога от Акмолинского вокзала до колхоза, который в пятый раз менял название и теперь именовался громким именем Победы, но его по привычке называли Калининским, удивила и обрадовала: широкая, укатанная, оживленная. Айбар помнил, как лошади проваливались в снег по брюхо и жалобно ржали, утомившись в борьбе с льдистой пургой, когда он вез Антонину в больницу, и завывания волков чередовались то ли с прощальными жалобами пурги, то ли с постанываниями страдалицы под меховой полостью. А теперь – яблочко, красавица, керемет, совсем как в Европе.

– Платон-ага, а че… того-самого… дорогу чистят к вам? – Набросился он на хозяина, не дав как следует себя разглядеть, похлопать, подергать за уши.

– Ну да, такая акробатика, трактор ходит и чистит. Машин же много отправляем, у нас и ферма, и элеватор, и склады механические.

– Так… так вы ж на ровном месте этот колхоз начали. – Айбар прокручивал в памяти рассказы старожилов, как они приехали в степь, как обживались. Нынче не верилось, что все это правда.

– Ну не, почему ж на ровном месте? – ухмыльнулся Платон. – Все же шесть юрт туточки стояло. – Он потер руки и полез в мудреный шкафчик под окном, вделанный прямо в стену, да еще и с дырочками наружу, для холода. Оттуда появились соленья, масло, самогон.

– Помянем, – глухо сказал Айбар и выпил.

Тоня всхлипнула, а Катюха в тишине отдавала команды подаренной ей трофейной кукле немецкого фарфора, круглощекой, с нежным румянцем и розовыми пальчиками, каждый из которых заканчивался аккуратным ноготком. На кукле красовалось длинное кружевное платье, в каких ходили барышни до революции. Айбар никогда прежде такой красоты не встречал, даже не предполагал, что кто-то не ленился так ухищряться для детской забавы, вот и не удержался, выменял на тушенку. Он знал, что для Сенцовых нет ничего важнее Катюшиной радости. Им тоже достались кое-какие сувениры: серебряные ложки-вилки с кудрявыми подстаканниками, кусок отменного сукна и духи. Последние вообще-то предназначались Ак-Ерке, но в связи с открывшейся диспозицией быстро сменили пункт назначения.

Долгие разговоры катались вокруг войны, не попадая в цель. За сердечной беседой не заметили, как прокукарекали первые петухи.

– Я, пожалуй, на завод пойду. – Айбар потянулся, расправляя затекшие плечи.

Платон замер, неодобрительно покосился:

– Что вас всех к железу-то тянет? Что вы его есть будете, что ли?

– Рабочим хочу… того-самого… и в техникум вечерний…

– Тс-с… Ты посмотри, Платоша, какой он просвещенный-то стал. – Тоня накрыла своей рукой мужнюю. – Совсем не тот паренек, что уходил отсюда. Ты не держи его. Пусть. Дай Господь тебе счастья, Айбарушка, несчастья уже ты хлебнул на своем веку.

Сенцов молча согласился с женой. Ладно, если тянет в город, то пусть идет. Хотя и здесь ему рады, ждали как своего, как сына, оставшегося где-то под Орлом. Через два дня Айбар уже получил койку в общежитии и место на заводе станкостроения, где во время войны выпекали минометы и фугасы, а теперь снова собирались изготавливать мирное, безопасное из того же самого железа, на том же угле. Завод назад не поедет, невыгодно. Он останется здесь, а в Мелитополе построят новый. Так решила партия. Начальник цеха, совсем седой Лев Абрамыч, коротко махнул в сторону бесцветной бабы, и она стала учить ремеслу токаря. Привычные к металлу и к командам руки слушались исправно, чутко ловили такт станка. Изголодавшаяся по настоящей науке голова кидалась осваивать кучи нового, непонятного, но интересного, выныривала среди незнакомых терминов и с удивлением возвращалась назад: доучивать, дочитывать, допрашивать.

– Какой казачонок славный, – хвалила его наставница, многодетная Феня, потерявшая на фронте мужа и брата, оттого вечно несчастная, с затравленным взглядом, но работавшая ударно и за мужа, и за себя, и, пожалуй, даже за брата.

– Да, въедливый. Бывалый фронтовик, контужен, ранен. – Лев Абрамыч что-то помечал в блокнотике и близоруко щурился: за годы войны он почему-то стал совсем плохо видеть, то ли от ночных бдений над чертежами, то ли от нелеченых простуд, то ли просто от нервов. Жена-врач научила искать корни не на поверхности, так что теперь он верил, что причину и следствие могут разделять широкие переполосицы, вовсе не имевшие отношения к делу.

Айбар страстно полюбил город, завод, даже общежитие, где всегда находилось с кем поспорить, помечтать и покурить. Он совсем не тосковал по уединенной жизни в хибарке Рахимы с земляным полом, по лежанке с большеглазой Ак-Ерке. Только Нурали все никак не получалось забрать.

Весной приехала Антонина, ей следовало показаться городскому врачу, вот и его навестила по пути, с пирогами и домашним вареньем. Он обрадовался, как родной тетке, потащил на завод хвастаться, знакомить с приятелями. Проходя мимо доски почета, Антонина остановилась и охнула:

– Авербух, начальник цеха. Это ж его жена меня резала, Катьку на свет Божий вынимала. Я ее фамилию навсегда запомнила.

– Ну точно, Тоня-апай, его жена врачом работает, – подтвердил Айбар.

Ему живо вспомнился холодный мартовский вечер, сиденье за дощатой перегородкой с теплоглазой кудрявой сиделкой, юной и прекрасной, как с обложки импортных папирос. Как давно это было и как недавно. Катюха уже вовсю спорит, пререкается, баловница растет и умница, каких эта степь еще не видывала. Новое поколение строителей коммунизма, тех, кто не запомнит войны, людей без изуродованных, вывернутых наружу душевных рубцов.

– Так ты привет ей передай от меня, она вспомнит, часто ль старухи рожают-то. – Тоня хихикнула. – И варенье передай, а я тебе еще привезу. Из огорода, пользительное.

Айбар не пожалел варенья, все равно не собирался его есть, хотел отвезти сыну, хоть и не знал, когда выпадет случай. Он остановил вечером Льва Абрамыча возле проходной. Тот пыхтел под грузом некстати вышедшего из строя тяжеленного агрегата, взваливал его на плечо и тут же, крякая, снимал, обнимал, пробовал утащить на весу.

– Помочь?

– Вот, сломался, попробую разобрать и починить. – Инженер поставил ношу на пол у проходной, вытер вспотевшие очки.

– Давайте… того-самого… вместе. – Айбар ловко ухватил за ушко, Лев взялся с другой стороны. Так выходило легче. По дороге вылилась наружу история «пользительного» варенья и девочки Кати.

– Ну, поедем со мной, сам отдашь и сам расскажешь. – Лев Абрамыч кивнул на притормаживавший автобус. – А то мне по лестнице не допереть одному. И я, чес-слов, запутался, кто кому какая родня.

На самом деле таких историй в послевоенном Акмолинске были горы, и кучи, и холмы с пригорками. Люди роднились по праву есть один хлеб, волочить одну ношу, а вовсе не по крови или фамилии.

Лев, Инесса, Ася, Броня и Герман занимали две комнатки в бараке, стыдливо спрятавшемся за фасады Революционной улицы. С мостовой к нему вела тропка между двумя домами поавантажнее, заканчивавшаяся деревянной аркой без ворот. В одном квартале справа несла повинность Старая площадь – свидетельница всего недолгого прошлого уездного городка. На ней собрался маленький хор действительно красивых домов дореволюционной купеческой архитектуры, нынче засиженных шинелями и гимнастерками.

Халупу Авербухов поддерживали за обе руки товарки, такие же неказистые и не доросшие до приличной высоты, с низко свисавшим с крыш тесом и больше походившим на бруствер цоколем. Одна комната днем служила гостиной, а по ночам превращалась в супружескую спальню, второй выпала судьба понадежнее: она круглосуточно оставалась детской, с письменным столом, книжной полкой, сколоченной Львом из старого шифоньера, который не влез в комнату, когда туда запихнули аж три кровати. Теперь от шифоньера осталась только одна секция, зато самая важная, с погрызенным зеркалом на внутренней стороне, так что жаловаться не приходилось. Вещей у них все равно мало, и так вместятся. Диван, а по совместительству и супружеское ложе, накрывало лоскутное одеяло-покрывало – подношение одной из постоянных пациенток, почти калеки, но не выпускавшей иголки из пальцев. Инесса ее лечила изо всех сил, и одеяла множились, покрывали уже и кроватки, и даже табуретки. Только шерсть следовало набивать свою, но здесь уж помогали прочие немощные – из колхозов, где с баранами попроще.

Первой, кого увидел Айбар, оказалась та самая распрекрасная сиделка. Она чуть повзрослела с их последней встречи и стала еще красивее: заострились скулы, больше не смешил нос, на котором зайцами на бревне деда Мазая собрались все веснушки с лица, словно собираясь переплыть с правой щеки на левую. Агнесса тоже его узнала, вроде даже обрадовалась.

Инесса не помнила Антонину, слишком много через ее руки прошло измученных женских утроб, недоношенных детенышей, швов, слез и выкидышей.

– Нет, не вспомню. – Она равнодушно открыла банку с вареньем, понюхала. – А и правда замечательно пахнет. Садитесь чай пить.

– Да как же не помните? – Гость не соглашался, требовал напрячь докторскую память и вытащить из недр случайный, малозначимый образ. – Ей было сорок восемь. Понимаете? Того-самого… сорок восемь. У нас в ауле бабушками раньше становятся. А ее мужу пятьдесят семь! Вообще шал… старик… А она родила!

– Да у нас раз в квартал попадаются старородящие. Казашки – те вообще молодцы. Они помногу рожают, вот и продлевают репродуктивный возраст. Только рахита много у новорожденных.

– Но Тоня-апа не казашка, неужели не вспомните?

– Да нет же, даже пытаться не стану. Мне бы диагноз, аномалии беременности.

Ее память и так хранила много лишнего. В поезде из Мелитополя простушка рожала с ягодичным предлежанием. На ходу, без акушерки. Только малахольный проводник в помощь. На станции не высадить, состав на путях застрял. Перенервничала тогда: препаратов нет, инструментов нет, даже шприцов нет. Зашивать пришлось шелковыми нитками и потом трястись, чтобы не загноилось. Обвешанная украшениями дама вытащила нитки из своей юбки, а другая дала простую швейную иголку. Все как попало стерилизованное, и младенец недоношенный. И молока у мамочки не было.

Инесса перебирала рельсы давно отзвучавшей дороги. Тот ребенок уже скоро в школу пойдет, а она до сих пор держала его за ножки вниз головой, красного, бездыханного, шлепала по крошечным сморщенным ягодичкам и требовала: «Кричи… Ну же, вдох… Кричи!» И он закричал. Ни веса, ни роста записать не смогла, только пульс. Трижды рожали в дороге, и каждый раз звали ее помогать. А ведь когда-то она считала, что самые страшные условия ей встретились в памятный день знакомства со Львом, у него в коммуналке на Петроградской, когда Берта произвела на свет Сарочку.

– Ладно, Иннуль, не помнишь, и все. Зато я помню тех детишек, с которыми вот его оставила. – Агнесса рассмеялась и показала на Айбара. – И он сидел с ними на полу, кормил, сказки рассказывал.

– Ага, бросила мне чужих детей и говорит, того-самого… следи за ними. – Он тоже улыбнулся. Тепло общего воспоминания ударило током, закружило голову.

Свет малинового абажура над круглым столом стал мягче, в цвет варенья, а Лев Абрамыч в домашнем фланелевом халате и войлочных тапочках на босу ногу уже не пугал, не казался таким грозным и всевидящим. Фронтовик рассказывал про Украину, которую прошел от берега до берега. Нет, в Мелитополе не случилось воевать, зато Харьков, Сумы и Чернигов освобождал, все улицы выучил – и старые названия, и новые.

– У меня в Белоруссии сестры… остались, – помрачнел Лев. – Как узнать их судьбу? Каждый день думаю, ответа нет.

Инесса опустила глаза, Ася выпорхнула из-за стола, якобы побежала к детям по неотложной надобности, будто домашние задания у них остывали или, наоборот, вскипели уже.

– А они… евреи?

– Конечно, евреи. – Лев сердито посмотрел на гостя, тот замялся, покраснел. – Местечко немцы разорили, соседей заживо закопали… под Могилевом. Мне соседка одна написала, ее в гетто угнали, там голодом морили, потом в Германию отправили. Но не довезли, наши поезд отбили. А то и их бы не стало. Так вот, в гетто сестер не было. Как искать?

– Вы хотите, чтобы я… того-самого… однополчанам написал? А они дальше? Давайте, я могу. – Айбар обрадовался, что его фронтовая служба не закончилась, что может быть полезен этим умным сострадательным людям.

– Точно, напиши! – Из детской вынырнула Ася, задорная, оптимистичная. – Раз их никто не видел, значит, живы.

– Живы, Левушка, – эхом отозвалась Инесса, но тем же тоном, каким говорила, что не помнила Антонину и ее роды.

– Надо… того-самого… писать, искать, Лев Абрамыч. – Айбар тоже внес свою неуклюжую лепту и тут же засобирался домой. – Спасибо вам, вы отдыхайте, я пойду.

Он вышел под звезды, только набиравшие силу. Долгие шаловливые сумерки играли в прятки с настоящей ночью: то подпустят темноту пониже, то снова прогонят. Домой не хотелось. Под ногами беззлобно чертыхались отлетавшие камешки, в соседнем проходном дворе пьяная компания распевала фронтовые песни: «Катюшу» и «Темную ночь». Наверняка там найдутся заводчане, позовут и его к себе в круг. Встречаться с людьми не хотелось, любые встречи приводили к воспоминаниям о войне, о товарищах, кто где воевал, под чьим началом, куда заходил, и в конце скатывались к обязательному перечислению потерь. Этот вечер не располагал к прошлому. Пришла пора захлопнуть печальную страницу и открыть новую: с работой, учебой, строительством веселой жизни без войны и без горя. «Надо бы оформить развод. – Мысль закралась сама собой, раньше он ни о чем таком не думал. – Надо бы спросить у Иваныча, как это делается». Он впустую прочертил среди общежитских кварталов три или четыре спирали, посидел на завалинке перед сломанным стареньким домиком, от которого осталась только кирпичная печка и трухлявый фундамент. Вот так, домик сломали на дрова, а корни не выкорчевали, оставили торчать как напоминание о чьем-то детстве. На этом месте вырастет новая многоэтажка с чистыми окнами, и в одном из них, возможно, будет улыбаться его собственное лицо.

Он пробрался на свою койку, когда все уже спали, разделся в продымленной папиросами темноте, открыл окно. От скрипа кто-то пошевелился, чертыхнулся. Неважно, все равно сейчас захрапят. Сон навалился приятной сдобной женщиной, всю ночь ласкал прихотливыми образами и оставил утром бодрого и счастливого.

Авербухи тоже легли спать в хорошем настроении. Льву казалось, что Айбар – именно тот, кто найдет ниточки к сестрам, а Инессу просто тешила добрая весточка от очередной пациентки.

– Мы уже отправили сто семьдесят два письма. Закон перехода количества в качество никто не отменял. – Лев скрупулезно вел учет корреспонденции, разосланной по всем войсковым частям, госпиталям, сельсоветам. – Когда-нибудь мы узнаем судьбу Берты и Лии… Я… я хочу хотя бы знать, как и… где они… погибли.

– Не узнаем судьбу, а встретимся с ними, живыми и здоровыми, – перебила его жена. – Я же говорю себе перед родильным креслом, что никто не умрет, и никто не умирает. Тебе тоже надо именно так думать. Чтобы никаких «как» и «где» больше не слышала!

Из детской выскочила Агнесса в розовой сорочке, ласточкой метнулась в прихожую, вернулась назад с сумкой и, извиняясь, ойкнула.

– Ась, а парень-то какой пригожий, – под разнила сестру Инесса, – глаза какие необычные, высокий, широкоплечий.

– И смышленый. Учиться хочет, – поддержал жену Лев, сопротивляясь первому сну.

– И на тебя учащенно дышит. – Старшая сестра хохотнула. – Ой, не упусти свое счастье, сейчас женихов-то мало, утащат из-под носа.

– Зачем мне такой? – Уже на пороге детской Агнесса развернулась на пятках, сделала два шага назад, к разложенному супружескому дивану. – Он необразованный, говорить не о чем. И женатый.

– Ну не совсем женатый, как я поняла. – Инесса понизила голос, потому что муж у ее плеча уже похрапывал.

– Все равно. Лучше одна останусь, чем с колхозником. Ну подумай сама, Инн, о чем мы с ним говорить будем?

– Так ты его и научи. Я так поняла в свои сорок, что главное – любовь, как бы это банально ни звучало. Знаешь, как мы с Левушкой изменились за эти годы? Когда женились, совсем иными людьми были, не так думали, о другом мечтали.

– Легко сказать. – Младшая надулась, но старшая услышала сомнение в голосе. – А с женой его что делать?

– А калек вокруг сколько, посмотри. И ничего, любят их и жены, и девчонки, замуж идут. Вот ты и представь, что бывшая, – она выделила важное слово голосом, – бывшая жена – это его увечье, и надо с ним жить.

– Инн, Инн, – легкомысленная Ася бросила на полпути вопрос судьбоустройства и переключилась на прихоть, – а можно я буду на скрипку ходить? А? Ну, пожалуйста.

– Ну ходи, если хочешь, у тебя своя зарплата. Что ты у меня разрешения спрашиваешь, как маленькая?

– Ну по вечерам же, и деньги… – Привычка отпрашиваться у сестры до сих пор играла с младшей Шевелевой в злые игры, хоть на календаре уже вышагивал 1946 год, значит, ей исполнилось двадцать восемь. Однозначно пора выбирать суженого, а не учителя музыки.

– А что за преподаватель? – Инессе почудилось неладное в горячности сестры, может, там совсем другие тараканы завелись, а она тут к случайному заводчанину сестренку примеривала.

– Он старичок, ленинградский профессор. – Агнесса поняла, о чем кручинилась Инна, и поспешила ее разуверить: – Ему шестьдесят. Преподавал в консерватории.

– Женат? – Инесса гнула свою линию.

– Нет, одинокий.

– Хм… А какими судьбами он в Казахстане?

– Ссыльный.

– Питерский… Как интересно! – Сестра уплывала в объятия Морфея вслед за мужем, сложившим во сне губки бантиком, как мальчишка-дошкольник. – Ну иди, раз питерский. Может, знал еще наших кого… А к этому казаху присмотрись… Мне он понравился.

Агнесса улеглась спать, недовольно пофыркивая: «Графская дочь и сын чабана, фи-и, какой мезальянс!» Ей снился пышный концертный зал и она на сцене в огненно-желтом платье, со скрипкой, стройная, парящая, зажигающая. Зал рыдал и аплодировал, мужчины тащили к ее ногам тяжелые букеты и корзины. Только в Акмолинске такого зала еще не построили. И ей никто не сказал, что скрипичные руки не терпели больничных уток.

Глава 17

В 1945-м Арсению Михайловичу Корниевскому исполнилось шестьдесят. Первая половина его жизни могла служить декорацией к спектаклю о лощеном избалованном сухаре, а вторая – к трагедии о гибели эпохи, кровавом терроре и крушении надежд. Однако если бы кто-то наверху – нет, не в исполкоме или райкоме партии, а там, на самом верху – поинтересовался, когда же он действительно был счастлив, то вторая половина перевесила бы первую. Молодость вела себя скучно, бурным развлечениям предпочитала тоскливые репетиции, по улицам сановного Санкт-Петербурга ходила осторожно, боялась поранить руки или запятнать репутацию благородной семьи. Младший брат Аркадий открыто потешался над неприспособленностью старшего, и не напрасно. Если бы Гарри в злополучном 1917-м не нашел невесту для Сэмми, тот никогда не решился бы сделать предложение ни бледной Лоле, ни любой другой барышне. Papa et maman уехали, Гарри сгинул в пучине революции, и бедному, никому не нужному музыканту стало совсем страшно и скучно жить.

Зато вторая половина жизни выдалась похожей на приключенческий роман. Сначала его потеснили в квартире, он голодал, бродил по улицам, прижимая к груди Страдивари несметной цены. Потом снова удалось получить место в оркестре, даже поездить с гастролями, засияла пленительная звезда успеха. Только он попробовал примерить на себя фрак знаменитости, как тут же скрутили руки за спиной и отправили в неведомую степь, где даже деревья не жили. Здесь предстояло заселять необжитый край, строить общину. Кому? Музыканту, кто тяжелее скрипки отродясь ничего в руках не держал. Разве не смешно? Разве не увлекательно? Арсений чувствовал, что, преодолевая напасти, наполнялся здоровой, горячей кровью. А во второй половине его жизни таких поворотных пунктов сыскалось много, поэтому прожитые годы казались интереснее, а значит, и счастливее.

Он перестал называть себя музыкантом полтора десятка лет назад здесь, в солончаковой степи под Акмолинском, содрав с огрубевших рук первый десяток мозолей. Нет, сначала пришли волдыри, потом адские боли с запахом гниющего мяса, потом новые волдыри и уже следом за ними благодатные мозоли, ссохшиеся коросты кожи, холеной и лелеемой, ублажаемой мазями и гимнастиками. Если мозоли – значит, и до плотных шишек недалеко. Таков закон метаболизма. И профессор музыки, признанный талант императорской консерватории, скрипач, на чьи руки молились почитатели Брамса, Вивальди и Сен-Санса, призывал на свои волшебные пальцы мозоли, просил их загрубеть, окостенеть, чтобы не так больно драл их черенок лопаты, не так колошматил по оголенным нервам молоток, не так надрывно разрезала пила натянутые сухожилия. Пусть загрубеют, и он станет наконец-то достойным строителем светлого коммунистического будущего.

Благодатные мозоли послушались, пришли, защитили, и Арсений Михайлович напрочь забыл свое прошлое, распевал со всеми у костра «Тачанку» и «По диким степям Забайкалья». Аккомпанементом служил восстановленный из руин кобыз, который профессору подарил чабаненок Муса в обмен на несколько уроков игры на гитаре. Никакой гитары, конечно, не наличествовало, аккорды перекладывались на домбру, но мотив сохранялся. Чуткое ухо Корниевского услышало в голоштанном пастушке некоторое дарование, уроки принесли радость обоим, все-таки пробуждать страсть к музыке – это не рядовая роль в советской массовке. Мальчонка светился невиданным счастьем, при каждой возможности наивно протягивал профессору свою покривившуюся в кочевках трынькалку и требовал: покажи пальцы. Корниевский смеялся и показывал. Муса трепетал от восторга, такие песни струились изредка из радио напротив сельсовета, самая заветная мечта – научиться их играть. В награду Арсений получил расстроенный и пересохший кобыз. Ему пришлось долго чинить подарок, но в итоге он запел таким светлым и чистым голосом, как будто это волшебная свирель. Муса со временем окончил музучилище, выступал перед войной на полевых станах, исполнял песни испанских революционеров и даже цыганские романсы. Гитара стала ему послушна не хуже двуструнной подруги. А профессор вполне адаптировал степного плаксу к своему изысканному репертуару.

Особенно красочно пропелись его годы в унисон с Ольгой. Они сошлись буднично – без страстных объяснений и томных ужимок. Белозерова со всеми мужчинами начинала отношения без романтики, весь драматизм она припасала на апогей и немножко оставляла на конец, чтобы расстаться не как трамваи на рельсах, а хотя бы как танцоры, завершившие свое выступление и кланявшиеся привередливой публике. Арсений Михайлович, обескураженный очередным поворотом своей судьбы, даже не сразу заметил, как спарился с этой яркоглазой голосистой женщиной. Да, кажется, у нее имелся слух и неплохой, но неразработанный голос. Полудрагоценный самородок, таких на российских дорогах можно лопатой сгребать. Случайный секс под сопение соседей он всерьез не воспринял. Это так, для разрядки. Какая могла случиться любовь посреди хаоса и произвола?

Их состав привезли в Казахстан и выкинули посреди степи, Белозерова снова «подселилась» к нему, профессор молча согласился. Он тогда переживал похороны музыки и беспокоился только о Страдивари, намертво прикрученной к стенке старого чемодана. Руки скучали по благородной прохладе смычка, но спасительные мозоли не позволяли баловаться фугами и кантатами. Через полгода или год Ольга раскрыла свои недюжинные организаторские таланты, сколотила две артели и первичную коммунистическую ячейку, начала выпускать стенгазету и проводить самодеятельные концерты. К ним неожиданно, но кстати заблаговолило начальство, стали приезжать делегации из других колхозов поучиться и подтянуться. Белозерова плавала в своей стихии: раздавала указания, зажигала, подстрекала к победам. Арсений любовался ее яркими, не потускневшими с возрастом глазами, чувственной складкой рта и по-девичьи тонкой талией. Как это ему повезло оказаться по соседству с пламенем и не обжечься? Профессор не мог надивиться: что эта жар-птица в нем нашла? В обычном напуганном воробушке? Но Ольга не отпускала от себя, а он никуда и не хотел убегать. Наконец Арсению Михайловичу открылось, почему большевики все преодолели и всех победили. Такие, как его Оленька, не умели сдаваться и проигрывать. У них начисто отсутствовал реверс – задний ход: или к цели, или пусть Вселенная разорвет на атомы. Самый опасный вид революционеров, потому что в них очень легко влюбиться.

Намучившись в мастерской, он шел в свою норку, страстно целовал родинку на подбородке и полночи напевал романсы Даргомыжского и Глинки. Когда профессор мурлыкал Рахманинова: «Проходит все, и нет к нему возврата», Ольгины огненные глаза начинали блестеть сильнее обычного, а на словах «Где свет зари нас озарявших дней?» с губ срывалось глухое рыдание. На этом его часть концерта заканчивалась, и наступала ее очередь. Репертуар подпольно-военной юности в очередной раз не подводил, но «Марсельезу» подавать в постель казалось кощунством, а «то мое сердечко стонет, как осенний лист дрожит» – пошлостью. Она остановилась на французских песенках и удивительно походила на Эдит Пиаф, которую под забытым богом Акмолинском, конечно, никто не слышал и не видел.

Арсений Михайлович понимал, что влюбился, и в плен его взяли не груди и бедра, а жар бескомпромиссной и нетривиальной души с ее непорочной верой в революцию, в советскую власть, в грядущий коммунизм. Он понимал, но не противился. Потомственному дворянину с непривычки нравилось ее бунтарство, он хотел идти за этим снопом искр, который не обжигал, а, как ни странно, просто согревал.

Белозерова умерла за месяц до победы. Просто встала утром и тут же упала возле кровати. Тихо, с раскрытым ртом и вывернутыми наружу коленями. Он сразу почувствовал, что ее больше нет в комнате. Стало скучно и пусто. И тихо. Чайник закипал ни для кого и поэтому обиженно сопел. Ольга лежала на прикроватном коврике тряпичной куклой с глупо раскрытым ртом, она не имела никаких желаний, никаких страстей. В щель приоткрытых век затекало бескомпромиссное степное солнце, он заметил, что глазные яблоки подернулись мороком, потухли, сделавшись похожими на гнойные, засиженные мухами язвы. Это уже не его горячая возлюбленная, это просто оболочка, которую завтра похоронят под «Сарабанду» Генделя. Она не дожила до победы, хотя больше всех ее ждала, никого не проводила на фронт, но горела близкой победой так, будто двенадцать сыновей отправила воевать под красными знаменами, бить фашистов на земле, на воде и в воздухе.

Арсению Михайловичу стало скучно ждать победы, и скучно токарить в механической мастерской, и скучно сидеть за столом одному, без нее. Он отпросился в Акмолинск, устроился на завод сторожем и стал ходить в филармонию, где его вскоре узнали, зауважали и даже пригласили давать уроки. Музыкальные чины помогли с жильем – комнаткой на втором этаже в змеевидном саманном строении там, где улица Сакко и Ванцетти совершала пируэт, приглашая прогуляться по набережной.

Пробираться к нему было проще с Интернациональной, потому что с той стороны развели меньше огородов. Весь дом отдали деятелям культуры, поэтому не приходилось жаловаться на вынужденное соседство. Вот теперь время, место и талант совпали: в Акмолинске он до сих пор мог считаться звездой со своим блестящим образованием, негнущимися пальцами и светлой головой. Он знал, как надо играть, но не мог. А они, молодые, могли, но не знали, никогда не видели и не слышали настоящих виртуозов. Профессор снова начал преподавать и встретил Агнессу.

– У вас есть школа, – безапелляционно заявил он после первого же урока, – у Штрехеля учились?

– Нет, у Кузнецова. – Она зарумянилась удовольствием, старательно отмоченные пальцы бегали по юбке, не зная, в какую складку спрятаться.

– Ах, у Кузнецова… – Корниевский недовольно поморщился. – Тот еще подхалим. Но талантлив, чертяка… Так вот, задатки были, но война вас убила как скрипачку.

Агнесса болезненно поежилась, стеснительный румянец превратился в гневные красные пятна в полщеки.

– То есть шансов нет?

– Отчего же? Шансы всегда есть. С'est la vie[139]. Это зависит от того, куда вы стремитесь, в какой ряд. Давайте начнем работать, а там и тональность сменить можно. – Профессор не выглядел ни удрученным, ни разочарованным, как будто доктор ставил хронический диагноз, с которым жить можно, но заниматься сексом уже не получится – такой приговор – ни туда, ни сюда, для пресмыкающихся.

Нестроптивая, помудревшая в роли сиделки скрипачка немножко похандрила, а потом оттаяла. Она, грешным делом, понадеялась, что в эти слова оделась обычная творческая придурь, – все гении не от мира сего! – и начала пилить этюды, пугать старушку за стенкой дерзкими каприсами Паганини и заливать двор руладами Стравинского. Забытое быстро всплывало, вытекало из пальцев, но не так, как до войны, легко и прозрачно. Теперь музыка лилась с натугой, как тяжелая кровь после родов – со сгустками и чернотой. Следовало проститься с работой в больнице. Музыкантам нельзя разрываться надвое. Она получила из Ленинграда копии своих документов и пошла в филармонию. Ей обрадовались и сразу приняли… в самодеятельность, не в штат. Инесса отнеслась с пониманием, сумела наладить перевод из сиделок в регистратуру, с деньгами худо-бедно решилось.

Старшая Шевелева не больно верила в счастливое музыкальное будущее, ее больше беспокоило сестрино затянувшееся одиночество. Взрослые и умные понимали, что со скрипкой в изнеженных руках найти жениха не легче, а труднее, мужчины хотели, чтобы любили их самих и ухаживали только за ними, а музыка такого не терпела, она требовала безоговорочного поклонения. Даже без скрипичных грез с женихами наблюдался некомплект, пригодный для брака фонд после войны совсем поредел и измельчал. Фронт выгрыз невосполнимые плеши в мужском населении. Остались инвалиды и контуженные, и даже они шли нарасхват, поэтому робкие и неуклюжие атаки Айбара Инесса воспринимала с воодушевлением, а Агнесса – с опаской.

Он наведывался к Авербухам с гостинцами от навечно благодарной Антонины. Иногда угощенья приобретались на базаре, реже – в соседнем гастрономе. Лев Абрамович радовался визитам: во-первых, можно неформально поболтать про завод с рядовым станка, во-вторых, он все время надеялся на известие о пропавших сестрах. Кто-нибудь на бесконечных перекрестках войны непременно должен был повстречать если не Берту или Лию, то соседей по местечку, по гетто, по концлагерю. Хоть какая-то ниточка рано или поздно высунет хвостик, покажет, в какую сторону копать. Но пока из приятностей обнаруживались только варенье и сушеная слива.

В неспешных чаепитиях под музыку малинового абажура Айбар полюбил скрипку, выучил несколько громких имен и даже начал отличать Баха от Бетховена. Он много читал, книги ему сначала подсовывал пятиклассник Герман – те, что поинтереснее, про индейцев, пиратов и искателей сокровищ, потом выпускница Бронислава – те, что ей рекомендовала мать, в основном классику. Он вполне обтесался, правильно держал приборы и употреблял в речи имена романных персонажей. Во время третьего визита попробовал на вкус домашнее имя Ася, оно прокатилось земляничкой по языку и уютно заворковало внутри, в следующий раз он хотел пригласить ее в кино, но напоролся на скрипичное занятие. Не повезло! Что ж, он мог встречать и провожать, носить инструмент, говорить про умное и важное, хоть этого топлива пока не доставало, чтобы поджечь костерок и в ее груди. Утро начиналось с мысли, сколько дней еще можно обождать, прежде чем заявиться к Авербухам, сон приходил под придумывание предлогов. Главное, чтобы из-за угла не выскочил кто-нибудь пошустрее и не выхватил добычу, не увел замуж. Как же тогда он, куда станет ходить и о ком думать?

Влюбленная в одну лишь музыку, Агнесса хитрила: не давала приказа встречать ее у подъезда Арсения Михайловича, но и не запрещала. Высокую сутулую фигуру она замечала как будто случайно, никогда не брала под руку, просто кивала вдоль темной мостовой, мол, пошли вместе, раз нам все равно по пути. Получалось, что он осаждал немой бастион. Разговоры сводились к общественно-значимому, не заползая на личную территорию, но плотина все равно подмывалась, начинала шататься. К ее увлечению музыкой он относился без понимания, но с сочувствием, считал, что еще не дорос, что все впереди, надо только учиться. Пока же хватало и ее запальчивых рассуждений про ноты и фуги.

Айбар еще не развелся, только съездил разок навестить сына и между делом буркнул про свои планы. На Ак-Ерке ему смотреть не хотелось, не из злобы, а просто так, неинтересно. Она попробовала что-то сказать, но беззубая реплика не зацепила, и большеглазая умолкла, прикрыв лоб праздничным платком, который долго берегла для встречи с ним, надеялась снова пленить. Он забыл о ее неумелой попытке обратить на себя внимание, едва за спиной чавкнула калитка. Бегом до станции, на поезд, на завод, к себе, вернее к Агнессе.

Осень прошелестела желтым покрывалом и скукожилась в ожидании лихих метелей. В декабре Арсений Михайлович заболел, потом Асю закружили предновогодние хлопоты, встречи-проводы отодвинулись. Январь 1947-го выдался, как назло, морозным, подолгу гулять не получалось, скрипучая пробежка по сугробам и короткое «до свидания» перед ледяной броней подъездной двери. Айбар заготавливал умные суждения и с нетерпением ждал каждого профессорского урока, как будто это он собирался поразить слушателей виртуозной игрой, как будто ему выступать и срывать аплодисменты. Поглощенная скрипкой, Агнесса даже не всегда помнила, что ее встречали после занятия.

В марте город затопило отступавшими снегами, лужи нападали на калоши и безжалостно повергали их вместе с валенками. С мокрыми ногами не разгуляться. Народу на улицах прибывало: угрюмые инвалиды вылезали из зимних берлог, рахитичные дети мастерили первые рогатки, неутомимые хозяйки отчаянно колотили во дворах перины и половики. Большая часть эвакуированных после победы не тронулась с мест, наоборот, обживалась и пускала корни. Город зажужжал стройками и загудел новыми дорогами. Айбар заканчивал школу рабочей молодежи, в начале лета намечался выпускной, на который он планировал пригласить Асю и объясниться. Их часто видели вместе. Девушки-казашки из самодеятельности, как и положено между подругами, обсуждали после репетиций ухажеров и, не стесняясь, прохаживались любопытными язычками по Айбару:

– Мой Нуржас летом сватов зашлет, скорее бы! – хвасталась кудрявая золотоглазая Зауреш.

– Поздравляю! Как здорово! – Агнесса обняла подругу изо всех сил и чмокнула в тугую щеку. – Совет да любовь!

– А этот высокий казах твой жених, да? – В словах смешливой Баян сквозила не зависть, а обычное девичье любопытство.

– Нет, просто знакомый.

– Ой, да ладно, мы ж не смеемся над тобой! – Зауреш игриво дернула за свисавший с Асиного воротника шнурок. – Симпатичный парень, бери его.

– Да, очень красивый. – Смуглая Баян сняла очки, протерла и водрузила на место, на плоский носик, чудом удерживавший массивную дужку. – Такой высокий… Почему не хочешь?

– Я… просто не люблю его… кажется. А что, он правда красивый?

– Конечно! – Обе подружки мечтательно заулыбались. – Ты посмотри, какие глаза: зеленые, как трава, прохладные, аж напиться можно. Лоб высокий, мне бы такой. – Зауреш с досадой потерла свой вполне симпатичный лобик под ровной челкой.

– Да вы шутите, – догадалась Агнесса.

– Правда красивый, глупая. И ходит за тобой который месяц. Не упускай!

– Слушайте, девчонки, а вы моего зятя видели? Жезде?

– Бастык-ага?[140] Конечно, видели. Мой отец работает на заводе. – У Баян задвигались черные косички, возможно, оттого, что навострились ушки.

– А он красивый? – Ася заранее подготовила коварный выпад, ее интересовало альтернативное мнение. Как так получалось, что все видели одно и то же, а оценивали по-разному? Неужели действительно красота в глазах смотрящего?

– Ну… Ты прости, – Зауреш замялась, – если честно, то он старый.

– Да-да, старенький, – пришла на помощь Баян. – И еще у него нос большой и мешки под глазами.

– Вообще голова очень большая, не по размеру. И мешки, да, просто мешки для картохи. – Девчонки прыснули и убежали.

Получалось, что Лев не для всех античный красавец, а Айбар, наоборот, не всем казался неказистым. Хм… Ася засунула поглубже глупые рассуждения и пошла на репетицию, но вечером разглядывала своего провожатого с особенной тщательностью, примерялась по росту, по длине шага, даже отстала немножко, чтобы убедиться, что у кавалера не кривые ноги. Нет, в сердце ничего не екало, рука не тянулась взять его под локоть, роковые мурашки спали крепким сном, вместо того чтобы вприпрыжку бежать по спине. Может быть, все-таки сказать «нет», не рисковать попусту своим и его счастьем?

Ей хотелось попробовать семейной жизни, но в качестве репетиции, а не концерта. Пусть бы они пожили вместе не по-настоящему, не навсегда, без клятв и без детей. Тогда стало бы проще разобраться, это всамделишный суженый или просто случайный прохожий. Ведь у него уже был один неудачный брак, откуда знать, что сама Агнесса не очередная ошибка? Айбар, разумеется, такого не предполагал и не предлагал, никто бы им не позволил пробовать брак на вкус, как арбуз на базаре. Он таранил бюрократическую крепость заявлениями о разводе, чтобы поскорее сделать предложение и расписаться в очередной книжке. Только так.

Смурным апрельским днем Ася сидела в больничной регистратуре, перебирала назначения и представляла, что он больше не приходит встречать ее во двор Арсения Михайловича, что ей идти одной. Она сразу замерзла, в каморке потемнело, медицинские карты стали тяжелее и неразборчивее, запах хлорки настырнее и злее. Нет, все же следовало сказать «да», вот только быстрее бы услышать вопрос. Айбар молчал, Инесса охаживала скептическими взглядами, а скрипка не слушалась. Так неудачно совпало, что одновременно забуксовали поклонник и музыкальная карьера, такое противное совпадение ужасно злило.

– Ты играешь технично, но без души, – ругался Арсений Михайлович, – прочувствуй.

Она чувствовала, действительно чувствовала, но не могла показать зрителю. Как быть?

– Я стараюсь, Арсений Михалыч, вспоминаю войну, как вы говорили, вспоминаю эвакуацию. Больно, аж плакать хочется. А в пальцах немота, ничего не выходит наружу.

– Знаешь ли, моя девочка, лучший проводник эмоций – любовь. Тебе надо влюбиться, тогда и скрипка запоет.

– Как это? Во что влюбиться?

– В кого! – Он лукаво рассмеялся. – В мужчину. Хотеть прижаться к нему, хотеть быть вместе и не расставаться. У тебя скрипка хромая, спотыкается, потому что нет желания внутри. Il faut en avoir![141] Должно появиться стремление доиграть.

– Ну… я же стремлюсь… и доигрываю. – Она не понимала, чего хотел профессор, а он досадливо махал рукой и прощался до следующего четверга.

Она несколько раз ходила на концерты с Арсением Михайловичем, он учил ее слушать других, разбирать. Агнесса вспоминала полузабытые уроки в ленинградской консерватории и грустно вздыхала: нет, она не сможет снова стать наивной студенткой, пережитое не забудется, еще нет, не теперь. Дважды с ними ходил и Айбар, по этому случаю купивший с рук у старика-ссыльного настоящий, пропахший нафталином и воспоминаниями двубортный костюм. Концерт ему понравился, очень сладко спалось под музыку.

Долгие майские вечера открыли много интересного. Оказалось, что на улицах проходу не было от стройных ног и миловидных лиц. Глаза Айбара сами собой убегали за нарядными туфельками или шаловливыми оборками. Ася тоже это заметила, стала хмуриться. Учитывая вовсю улепетывавший возраст, она скажет «да», а то вокруг слишком много легкомысленных локонов и длинных ресниц, можно проворонить и последний билет на собственную свадьбу. Вот только скорее бы он спросил.

Вечерняя школа рабочей молодежи символично потренькала сломанным трамвайным звоночком, найденным кем-то из старательных выпускников на свалке, мол, пусть будет не хуже, чем у других, настоящих школьников. С выпускным разладилось, смены не совпадали, дети требовали внимания, огороды тоже. Запланированное объяснение снова отодвинулось. Вместо него Айбар, злой на себя за все сразу, поехал к Платону и упросил помочь с мазаром для матери. Добрейший Абылай выдал полуторку, Тоня-апа насовала пирожков. Через три дня на месте грубого камня без оградки стояло маленькое яйцо, вкопанное до бедер в землю. Невеликой и небогатой получилась могила Рахимы, но туда ушло без остатка так и не купленное кольцо.

– Ничего, еще заработаю. – Айбар без сил опустился на корточки, смахнул со лба обильный пот.

– Ты о чем?

– Да колечко хотел купить, жениться. – Грязная полоса на щеке забавно закрутилась в спираль, как у клоуна в цирке. Он вообще-то не планировал откровенничать, само вылетело. Но так правильнее: кому еще и признаваться, как не Платону-ага.

– Жениться – это замечательно, это славно! – Сенцов почесал почти облысевший череп, под газетным колпаком тот взопрел и зудел. Он, честно говоря, надеялся, что Айбар простит свою непутевую Ак-Ерке, жалел малолетнего Нурали, хоть и не видел ни разу. Мало ли случалось измен, мало ли прощали друг друга влюбленные? Эх, молодость-горячность! – А девка-то хороша?

– Платон-ага, я же хочу вас попросить посвататься. Она русская, вам и Тоне-апа сподручнее будет.

– Ух ты, огорошил!

– Вы что… того-самого… не согласны? – Зеленые глаза смотрели недоверчиво, усталость испарилась, отошла на второй план. Он не ожидал от своих кровных друзей, кто давно стал заместо родни, такого предательства.

– Согласны, согласны, не кипятись. А что могилу матери поставил – это молодец. Такие дела нельзя откладывать. Грех.

В июле под знойным неутомимым солнцем Асино сердце окончательно размякло. Она стала подолгу выжидающе смотреть, меньше щебетала, чаще задумывалась. Айбар уверенно переступил в четвертый десяток, тридцать один год на земле, из них двадцать – бездумного джигитства, пять – примитивного брака, полтора – неполноценным подранком, еще два с половиной – под обстрелами и только последние полтора года настоящей жизни с планами, учебой и умными книгами, с понятными и верными целями. Столько времени потеряно и столько еще нагромождено препятствий впереди!

В августе удалось развестись, Ак-Ерке плакала, прижимала к груди круглую, налысо обритую голову Нурали, но сын уже знал, что после четвертого класса – всего через два года – ему предстоит учиться в городе, а значит, жить с отцом, потому что в ауле имелась только начальная школа. Его манил призрак приключений, выступавший из-за многоэтажек, перспектива настоящей большой жизни, а не хмурой хибарки из четырех темных комнатушек, где преподавали две пожилые апашки.

Иногда, грешным делом, Айбар даже радовался, что так сложилось. Как бы он жил с недалекой и корыстолюбивой Ак-Ерке? Скукота. Теперь главное – купить кольцо и услышать «да».

Арсений Михайлович занимался с ученицей по понедельникам и четвергам, если не случалось важных мероприятий, то есть концертов. Иных препятствий он не признавал: ни болезней, ни сверхурочных собраний, ни досужих посетителей с бутылкой самогонки. Понедельник и четверг Айбар называл днями чистых сорочек. Он наряжался как мог и шел к трехэтажному облупленному дому, чтобы в арке без фонаря встретить свое счастье. Летние вечера пищали комарьем, но влюбленный их не замечал.

На той неделе понедельник выдался дождливым, немощеные тротуары Акмолинска лихо превратились в болота, по которым пришлось скакать резвыми лягушками. Все равно не помогло: промокли оба. В четверг Айбар настроился взять реванш за не выпитый до конца вечер понедельника, прихватил и плащ-палатку, и рабочую спецовку: если польет, то ему есть чем сражаться с небесами. Но в филармонии в тот самый четверг давали концерт, и Агнесса там солировала. Эта большая удача обошла самого горячего поклонника стороной, кажется, она стеснялась его дореволюционного костюма, который жал в плечах и вообще сидел как на ярмарочном Петрушке. Но она сказала, что занятий не будет, точно сказала. Это Айбар виноват: то ли забыл, то ли не расслышал, бегая под дождем. Арсений Михайлович тоже пошел послушать свою ученицу, вот ему удивительно шел старинный костюм, заказанный еще у Лидваля[142] на Большой Морской. Эх, чего только не пережили эти штаны, а сидели все так же – превосходно.

Айбар подошел к арке в положенное время, в девять вечера. Он знал, что Ася чуть-чуть задержится и выйдет минут через десять. Но прошла четверть часа, а гибкая, нарочито размахивавшая руками фигурка все не показывалась. Чудаковатый прохожий остановился, попросил огонька и попробовал завязать беседу. Нет, не проведешь. Много странных людей бродило по улицам после войны: контуженные, изуродованные или просто потерянные. Говорили напевно или отрывисто, иногда интересно, но чаще путано. Нет, сейчас не до них. У него всего-то два денька в неделю на счастье, глупо размениваться. Проползло еще десять томительных минут: Агнесса не показывалась. Айбар прошел во двор, дом закончился в дюжину шагов. Вот и окно Арсения Михайловича, но в нем темно. Внутри сжалась пружина и выстрелила разочарованием: ну и дурак! Она же говорила про концерт, а он забыл! Если поспешить к филармонии, то есть шанс встретиться там. Прощальный взгляд на окна второго этажа зацепился за тусклый огонек, как будто в глубине комнаты горела свечка. Нет, не может быть. Зоркий глаз, привыкший отлавливать в степи волчьи тени, продрался сквозь задвинутые занавески. Точно, в глубине комнаты таилось желтенькое, неположенное. И оно двигалось.

Если бы Айбар не служил в разведроте, он ничего не знал бы о своей спасительной интуиции. А если бы Аллах не наделил его интуицией, то, скорее всего, он не стоял бы сейчас под балкончиком старого профессора музыки в темном дворе, прижавшись спиной к облупившейся стене. Охотничий азарт смешался с забытым за два года мирной жизни инстинктом. Там, наверху, происходило что-то нехорошее, и это требовалось пресечь. В голове зашумело – это давала о себе знать старая контузия. Он непроизвольно затаил дыхание, замер. Перед глазами вместо груды бревен замаячил вражеский окоп, вместо мирного дома – штаб, откуда надо привести языка. Ему только приснилось, что война закончилась. Нет! Вот фашисты пробрались в самое сердце его страны, грызли, подлюки, ее исподтишка!

Первым вылез на балкон щуплый силуэт в кепке. Осмотрелся. Разведчик насторожился: вдруг где-то засела подмога и наблюдала за ходом операции? Но нет, их бы он почуял, во дворе никто не пасся и не сидел в засаде. Кепка перевалил через перила ком связанной в узел желтой скатерти, судя по треску швов – тяжелый. Бронзовая бахрома заколыхалась ниже перил шелковым одеянием воздушной танцовщицы. Или желтой юбкой всадницы, что прикрывала круп лошади и дышала в такт копытам.

Кепка виртуозным гимнастом перебрался через перила, повис на руках и мягко спрыгнул в пыль. Сверху его страховал второй, пока невидимый. Прыгун, едва приземлившись, охнул от нежданной подсечки. Это Айбар, лежа на животе, со всей силы дернул за ноги. Вор упал, не успев вскрикнуть, завозюкался. В миролюбивом свете соседнего окна мелькнула голова:

– Кто-то звал, ась?

Любопытная старушка приоткрыла створку, постояла, подышала сентябрьской прохладой и ушла вглубь квартиры, да еще и свет потушила. Айбар не двигался, преступники тоже. Но пока еще звучало «ась», перед глазами блеснуло серебристое жало лезвия. «Война не закончилась!» – отчетливо произнес Левитан из полевой рации, и Айбар стал нащупывать подходящий булыжник. Темное прыгнуло в его сторону, но разведчика там уже не было, он перекатился и со всей силы вломил обломком кирпича по чему-то мягкому. Еще раз, не раздумывая, и еще. Раздался хруст: так бывало, когда ломались кости. У ног лежала куча тряпья. «Дай Аллах, чтобы нескоро очнулся», – попросил Айбар, подобрал нож и рыбкой нырнул за угол. Второй, тот, что сверху, заворочался, пару раз посвистел, но не получил ответа. Желтая юбка скатерти поползла вниз и скоро стукнулась об отмостку. Спустился второй так же, как и кепка, но повис только на одной руке, вторую занимало что-то с тусклым металлическим отсветом и недлинным стволом. Опять же, если бы Айбар не проползал три года на фронте, не прятался под сугробами, не нападал исподтишка, он не обнаружил бы никакого ствола, просто темнота, едва заметная тень и тихий чпок подошв, ударившихся о землю. Но из крови еще не выветрился инстинкт, который подсказывал, откуда нападет враг, поэтому он не стал медлить или кричать, звать на помощь, хотя и понял, буквально через минуту понял, что поднять крик в данной ситуации стало бы лучшим решением. Он просто кинул камешек, а когда вор повернулся на звук и встал спиной к Айбару – короткий мощный рывок, уверенная рука с ножом в руке у горла – и убегавшее в пыль бульканье. Казахских мальчиков с малолетства учили не только сидеть на коне, но и резать баранов, чтобы с одного удара, сразу. Человека легче.

Он хотел вытереть нож о рукав, но не донес, стал разглядывать. Это не его нож, таких в роте не выдавали. Это вообще не военный ножик, какой-то самодельный. Медленно приходило понимание: война закончилась, у его ног лежали мирные казахи, не фашисты, не враги. В смерти второго он не сомневался, но и кепка молчал, что Айбару совсем не понравилось. Он пощупал сонную артерию: тишина. Как быть? Почему-то думалось не об убийстве: он много убивал на фронте. И не о наказании: его уже наказывали, можно пережить. Айбар думал, выйдет ли Агнесса за убийцу, будет ли ждать из тюрьмы. Крутил мысли и так, и эдак, выходило, что не будет, не нужен ей такой неудачник. Даже Ак-Ерке его ждать не стала, зачем же этой красавице и умнице из ленинградских интеллигентов, балдызке[143] большого инженера?

Глава 18

Почерневшая от времени и трудов колода с глухим стуком пришвартовалась к оголовку, поплакала внутрь колодца запоздалыми ручейками и поймала блестящей чернотой луну. Выполнив привычную работу, скрипучий ворот замолчал. Каиржан вытянул наружу старинное деревянное ведро, налил воды в котелок, поставил в траву. Потом отцепил от пояса солдатскую кружку, зачерпнул из колодезного ведра и выпил до донышка. Подумав, набрал еще одну, эту смаковал, в перерывах разглядывал темную поросль карагача перед крыльцом, прикидывал, как бы изловчиться и по весне посадить рядом с чахлыми щеточками что-нибудь респектабельнее. Он всегда пил из колодца, вода без железятины казалась вкуснее.

Водовозы безостановочно колесили по Акмолинску, их дороги, как веревочки кукольных представлений, держали в кулаках два дощатых помоста у Ишима, справа и слева от городского сада. Въехав на них, полагалось наливать бочки длинными черпаками, а зимой колоть пешнями лед, укладывать остроугольные бело-голубые глыбы на розвальни и продавать уже их, а не речную воду. Пить чай из растопленного льда вкусно, но Каиржан все равно предпочитал колодезную.

Степное урочище Карауткуль[144], где в древности пролегал караванный путь в Россию, а ныне рос и множил свои постройки Акмолинск, слыло нехорошим местом: густые заросли жимолости и тальника на левом берегу Ишима дежурно служили укрытием для разбойничьих засад, потому и назвали брод через реку черным. Крутой глинистый обрыв на изгибе правого берега походил на приготовившегося к прыжку волка, посредине улеглась желтая рыба с зелеными плавниками – поросший шиповником песчаный остров. Сама же река не могла похвастать крутым нравом: на перекатах ее переезжали и переходили вброд, в засушливые годы мелководье совсем пересыхало, и течение превращалось в худосочные вены-роднички с нечеткими, подъеденными илом краями. Каждую весну берега тянули друг к дружке тонкие руки временного мостика. Они встречались на брюхе-острове и покорно смыкались, как у аксакала после достойной трапезы. К осени хлипкие мостки убирали, зимой Ишим охранял надежный ледяной запор, по которому сновали и телеги, и люди.

Каиржан родился и вырос в ауле Кырык-Кудук[145]и привык к мягкой, вкусной колодезной воде. На фронте приходилось пить всякую, даже и не воду совсем, но, вернувшись к мирным занятиям, он все же предпочитал зачерпнуть кружку из настоящего деревянного ведра, полакомиться, порадовать десны сладкой ломотой. После коллективизации родное село стало чахнуть, скот забрали, а без него казахам делать на земле нечего. Их семья перебралась в Акмолинск, отец и старший брат, помыкавшись на поденщине, устроились в народную милицию. Потом отца перевели охранником тюрьму, а брата убили. Глядя на свои руки с коротким, каким-то детским мизинчиком, Каиржан обязательно вспоминал агатая[146]: у того тоже кишкентай бобек[147] не дотягивал до остальных.

Братья и в остальном выросли похожими: коренастые, большеголовые, с опущенными вниз уголками глаз, смуглые до черноты. Их нередко путали, отчасти из-за того, что весь невеликий гардероб носился на двоих, каждой вещи свое время и место. Больше всего Каиржану нравился братов ремень с собственноручно выкованной пряжкой. В то лето они вместе пасли аульных коз, с утра до вечера ходили с ними по берегу речушки вдалеке от истоптанных пастбищ. Там и отыскался черенок ложки, ставший потом стараниями долгих зимних вечеров кособоким кошачьим силуэтом на рамке. Агатай долго трудился над ней, переделывал, носил к кузнецу. Кошка появилась не сразу, сначала на ее место претендовал бык, потом волк, но умения хватило только на кошку с дырочкой вместо глаза и длинным хвостом, превращавшимся в нижнюю перекладину. У хвостатой обнаруживался скверный нрав, бока болезненно пухли, лапа кривилась. Много раз Бауржан хотел плюнуть и раскатать невнятную, непослушную хреновину в тесто, а потом вытянуть простецкую колбаску и все. Но зима в степи долгая, а заняться нечем. В конце концов она осталась сидеть, вытянув длинный хвост, с годами отполировалась, заблестела не хуже заводской и казалась младшему братишке шедевром. Если старший позволял потаскать свой ремень, день становился праздничным с самого утра. Коз съели, братья выросли из детских рубах, износили старые штанишки, а своенравная кошка и не думала сдаваться. Выходило, что аульный кузнец знал свое дело: пряжка пережила не один ремень.

Став взрослым, Баур с ней так и не расстался. Только брата больше нет, его перед самой войной подкараулил разбойничий нож. Он и смерть встретил, перепоясанный ремнем с приметной штуковиной. Каиржан поклялся отомстить, найти убийцу и задушить собственными руками, но не успел: ушел на фронт, дважды лежал в госпиталях, получил две медали и дошел до самого Берлина.

Он вернулся в родные степи целый снаружи и дырявый изнутри, думал, что к очагу, а оказалось – к покосившемуся от невнимания колодцу с проваленной крышей. Жена нашла другого и даже успела родить от него дочку, колодезная черепица разлетелась по миру, как несбывшиеся мечты. Он вез трофейные подарки: платье из нейлона, какого в их степи еще не видывали, лаковые туфельки на каблучке, патефон. Тащил по дорогам войны этот скарб и думал, как обрадуется его Камшат, как станет хвастать перед кумушками. Оказалось, не надо ей, лучше иметь под боком блядовитый, отъевшийся в тылу хуй, чем заводную музыку. Каиржан отдал трынделку матери, а платье – снохе, вдове погибшего брата, себе оставил только наградной пистолет и старинные побрякушки из кладовой какого-то графа: то ли золото с камнями, то ли просто дрянь. Нет, он не печалился одиночеством, после войны мужское население поредело и на каждый котачок[148] находились желающие, но бесило предательство жены, ее подлая расчетливость. Получалось, она его похоронила раньше времени и припасла для своих бабских нужд, для суровых акмолинских зим сугрев понадежнее. Сука! Обиженная любовь собрала в котомку теплые воспоминания и ушла, ее место заняли гнев и ярость. Как он ни отгонял злые мысли, степной ветер приносил их назад. Каждый раз, вспоминая солдатские посиделки, наивные мечты, которые мешались с пороховым дымом в промозглых окопах, Каиржан проклинал неверную и крыл отборным матом. Потаскуха! Каншык! Акен ауз![149] Такое случалось по ночам, когда нечего делать и по округе рассыпалось только кукушечье вранье. Особенно часто пробирала злость у этого самого колодца, точно такого же, как они вырыли с братом во дворе. Тогда копали, останавливались на перекур, вытирали одинаково соленый пот с одинаковых лбов и строили планы, как будут до старости носить воду в старинных деревянных ведрах, воспитывать внуков и взбивать кумыс. Что теперь ему осталось? Ни брата, ни дома, ни семьи – только пустое ведро.

Еще до войны Каиржан по протоптанной дорожке зашел в ряды народной милиции, вернулся с фронта туда же, только стал злее. Давешняя клятва не забылась, а дополнилась новым обещанием: теперь, во-первых, надлежало наказать убийц брата, а во-вторых, вывести на чистую воду тыловика, спавшего с его женой.

– Эй, Каиржан, бауырым[150], шык[151], жур[152], поехали! – В размышления втесался трескучий голос сторожа Габбаса.

– Не болды?[153]

– Ой-бай! – старик запричитал, закрякал.

Не удовлетворясь таким подробным и красноречивым объяснением, Каиржан потопал через переулок в милицейскую контору. Усатый Ефимыч уже стоял в дверях, мял в руках фуражку.

– Что? – кинул Каиржан, доставая из рабочего стола наган и цепляя на ремень наручники.

– Убийство, гуторят. – Медлительный Ефимыч в отличие от всполошенного Габбаса не повышал голоса и смотрел сонным тетеревом.

– Так поехали?

– Угу.

Роза Багланова – казахский соловей, звезда первой величины. На ее концерт билетов не достать, хорошо, что директор филармонии удружил контрамарками. Арсений Михайлович за неимением пары взял в спутницы свою самую добросовестную ученицу – Шевелеву. Она от восторга аж заскулила. Хорошо, что его имперские навыки до сих пор могли принести кому-то счастье. Первая песня растревожила старые раны, позвала в любовь, вторая напомнила о несбывшемся, а во время третьей профессору стало плохо: перенервничал, расчувствовался. Сердце устремилось ввысь за завораживавшим голосом, но не догнало, сбилось с ритма.

– Деточка, мне плохо, – шепотом выдавил он.

Агнесса, растроганная и не замечавшая ничего вокруг, не сразу вынырнула из чудесного пруда посреди потрепанного зрительного зала Акмолинской филармонии и тут же почувствовала знакомый запах валерьянки.

– А? Что?.. Пойдемте, Арсень Михалыч, надо в больницу, – затревожилась она.

– Нет. Ты послушай… концерт. Я сам… petit à petit[154].

– Да вы что? Я с вами!

– Ну, прости, ласточка моя, désolé…[155] Пойдем.

Они выбрались на улицу, Ася распахивала легкий пыльник навстречу несерьезной сентябрьской прохладе, а учитель, наоборот, кутался в пиджак.

– Сейчас подвезет кто-нибудь в больницу, пока присядем здесь. – Она резво вытащила нужное из памяти, пощупала пульс, расстегнула верхнюю пуговичку его рубашки.

– Лучше домой. На случай, если хуже станет, у соседей есть телефон. Мне на улице полегчало, дышать есть чем.

– Ну да, дышать. – Она бездумно повторила, пытаясь заглянуть за оттянутое веко, нет ли лопнувших капилляров. – В груди не болит? Руки чувствуете? Не немеют?

– Домой, там посмотрим. – Он зателепал мелкими шажками в сторону набережной, ей пришлось догнать и взять под руку.

– Ладно, домой. Завтра доктора пригласим.

До перекрестка Сакко и Ванцетти добрались пешком, хоть не раз подворачивалась возможность оседлать случайный автомобиль.

– Нет, если на подводе, тогда ладно, а в автомобиле не хочу, воздуха мало, – капризничал Арсений Михайлович, и спутница слушалась.

Припозднившихся подвод, как назло, на мостовых не паслось. Темные трущобы в закулисье увядавшей листвы встретили обыденно, ничего, мол, войну пережили, а тут какое-то сердце затрепыхалось не в такт. Они поднялись на второй этаж. Агнесса взяла из его подрагивавших рук ключ и хрустнула замком.

– Не бойтесь, это Айбар, – сказала темнота.

– Здрасьти, – вошедшие оторопели.

– Тут… того-самого… я не зажигал света, потому что… потому что не надо… Я сейчас ухожу.

– Ты как здесь, Айбар? – отпрянула Ася. – Тут Арсень Михалычу плохо. – Ее чуткое музыкальное ухо уже услышало в его голосе что-то нерядовое, ноты трагического и неотвратимого набата.

Хозяин квартиры, казалось, не удивился нежданному визитеру.

– S'il vous plaît, деточка, дома мне сразу вольно стало, дышится как прежде, ничего не болит. – Он погладил барышню по руке, отпуская от себя, включил колченогий торшер, мягкий свет полился на истертый зеленый ковер и лежавший посередине лужайки узел из сдернутой с окна желтой шторы. – А… это почему здесь?

Долго и мучительно косноязычил Айбар про свой вечер, путался, перевирал. Во дворе уже сомкнулись последние желтые глазницы, даже нудный кот перестал звать подругу надрывным «мя-а-а-ау».

– Я не понял, как… то есть… того-самого… я р-р-раз – и сразу на войне, там, за линией… Фрицы… ломал, резал, как баранов. А опомнился, когда уже поздно… – Он поник плечами, хлипкое старое кресло недовольно скрипнуло под могучим телом. – Они… в кустах… пока не нашли…

– Стоп! Стоп! Тебе, может, показалось? – не поверила Агнесса.

– Нет, айналайын, я такое знаю. Потом я… того-самого… через балкон… решил ждать. Если надо прятать, то… – Он показал рукой на желтый узел, рукав и правый бок рубашки покрывали мокрые бурые пятна. – Сначала надо убирать, а потом… – Он не смог подобрать подходящих слов и не закончил.

– Вы… вы убили двух человек? Quel malheur![156] – Корниевский картинно приложил кисть к виску.

– Ты… убил? Грабителей? – Ася округлила глаза и стала похожей на встревоженную птицу.

Ей никто не ответил. Темнота за окном молчала: ни собачьего лая, ни милицейского свистка. Шиповник под окном свесил до земли обескровленные плодами ветки, закрыл чужой грех, как будто стал подельником. Обвязав тонкую шею виселичной петлей бельевой веревки, белела стволом печальная одинокая березка. Веревочный жгутик тянулся до забора и цеплялся за жердину, обещая долгий и прочный брак.

Айбар не сводил глаз с Агнессы, выражение ее лица терялось в сумраке, но ему чудились отвращение, брезгливость и страх. Он поступил очень-очень плохо, но как можно попустить, чтобы профессора обнесли? Это трусливо и стыдно. И кто обнес? Мелкие жулики, тыловые тушканы, с какими по одной земле ходить стыдно.

– Меня будут судить… Но это… того-самого… ничего, не страшно… Уже было… Еще посижу… Кто сейчас… не сидит?

Он понимал, что Агнесса для него отныне потеряна. Целый год о ней мечтал, а одного вечера хватило, чтобы отпустить. Что ж, такое с ним тоже уже случалось. За сорок две минуты, по привычке хладнокровно отсчитанные по сросшимся с запястьем солдатским часам, Айбар успел многое передумать. Он порадовался за неверную Ак-Ерке, погрустил о Нурали, попрощался с Платоном-ага и Тоней-апа. Про Асю заглядывать в будущее не хотелось, не дальше сегодняшнего вечера. Жаль, что не успел объясниться, боялся отказа, а теперь получалось, что вообще не спросил о важном. Он ждал, что, услышав про убийства, она разрыдается или вообще упадет в обморок, но теперь выходило, что есть еще пяток минут. Крепкая, хоть и нежная. Ах да, он запамятовал, что она работала сиделкой и до сих пор отбывала повинность в больничной регистратуре, где со смертью на ты. Жалко, что не получилось поцеловать ее губы, попробовать на вкус. Наверное, незабываемые.

Арсений Михайлович безуспешно тянул узел, не справлялся со скользкой тканью и без толку запутывал нитяные стружки бахромы.

Айбар несколькими ловкими движениями освободил петлю, стянувшую горловину, настрадавшаяся материя застонала и прорвалась сразу в трех местах.

– Ой, простите! – Он отдернул свои неуместно сильные руки.

– D'аccord[157], этой гардине давно пора на переплавку. – Корниевский сам закончил работу, развернул лепестками изуродованную штору, лежавшую на полу потерянной желтой юбкой. Наружу выполз добротный телячий армяк, заработанный годами безропотной службы Советскому Союзу. В него оделся медный кувшин, украшенная ковкой конская сбруя, неизвестно зачем подаренная односельчанами на юбилей, рядом кучка мятых рублей, не так уж и много, на пару недель несытой жизни, из-под бумаг выглядывал отделанный красным деревом несессер царских времен, с которым старый аристократ не расставался ни при каких обстоятельствах. А под всем этим хламом, конечно, она, скрипка Страдивари, в темном, обмотанном для надежности голубой лентой футляре. Арсений Михайлович трясущимися руками открыл чехол и уставился на инструмент. На месте. Родной. Самая дорогая вещь, по-настоящему ценная. Шаромыжки позарились на нездешнюю нарядную обертку, не подозревая об истинной стоимости. Печальный анекдот. Снова заныло сердечко, застучало в висках. Он опустился на пол, обнял свою скрипочку. Время сделало крутой поворот и стремительно понеслось назад. Маленький Сэмми снова сидел в нарядно убранной гостиной на бежевом бухарском ковре и радовался драгоценной покупке, обнимал и гладил равнодушный гриф, перебирал пальцами отзывчивые струны. Через всю жизнь пронес ее, не выпуская из рук, выкрал у огня революции, вымолил у ссылки, сберег от жадной глотки самой страшной войны. И вдруг едва не потерял в мирное благополучное время. Почти потерял. Если бы не этот зеленоглазый простак, без памяти влюбленный в весьма средненькую Шевелеву, Корниевский и сам умер бы этим вечером. В его жизни ничего не осталось, кроме Страдивари, и уже ничего не надо. Хотя нет, надо. Надо принести жертву всеядному богу музыки, отблагодарить за чудесное спасение скрипки.

– А что за инструмент? Я раньше у вас его не видела. – Агнесса осторожно взяла профессора за руку, нащупывая пульс.

– Это… главная память о моей семье… и очень большая ценность. – Его голос прерывался, в глазах блестело что-то, подозрительно напоминавшее слезы.

История про скрипку не заняла много времени:

– Я стар и одинок, беден и невезуч. Скрипка составляет смысл и цель моих конечных дней, суть помыслов. И еще огромную ценность. Но ее в Союзе не продать, по крайней мере, не сейчас. Ее надо сохранить. Если бог даст и времена переменятся, она может принести целое состояние. Peut être[158].

– Прилягте, Арсень Михалыч, – дипломатично прервала его Ася, – может быть, все-таки вызвать скорую помощь?

– Милицию нужно вызвать, – мрачно парировал Айбар вместо старого скрипача.

– Да-да, милицию, непременно, милицию. Только сначала уберем ее, понадежнее упрячем… я вас умоляю! – Арсений Михайлович засуетился, повернул голову торшера на выпотрошенный сервант.

Айбар присвистнул, Агнесса всплеснула рукам и. Задняя фанерная стенка оказалась пробита насквозь в нескольких местах, опытные бандиты сразу смекнули, что у мебели двойной задник, и решили проверить, что там поспевало к их приходу. Так и наткнулись на скрипку между грубыми тычками ломика или тесака. А вдруг бы повредили? Хозяин покрылся испариной, снова бессильно опустился на пол:

– Нет, вы уж сами, mes enfants[159].

– Кхе-кхе. – Агнесса откашлялась, как перед ответственной речью. – Пожалуй, я останусь сегодня здесь. А то мало ли.

– Аbsolument pas![160] Идите. И вызовите милицию. Дальше я сам.

– Как сами? – Айбар привстал и едва не рассмеялся. – В кустах лежат два фрица… то есть два трупа.

– Вот и говорю же, я сам. А вы идите. Вы скрипку мою спасли, дальше я сам. – Корниевский говорил запальчиво, но веско.

– Так, я пойду провожу тебя домой, а потом в милицию, – твердо сказал Айбар, не обращая внимания на старика, – будь счастливой.

– Нет, я никуда не пойду. – Ася быстро-быстро рассовывала по углам разбросанные вещи, наводя порядок.

– Я думаю, мы вряд ли… того-самого… скоро увидимся. – Айбар хотел сказать что-то еще, волновался, опускал глаза, но не договаривал. – Иди домой.

– Mes enfants, вы поженитесь, – прошелестел Арсений Михалыч, – поверьте, с моего места такие вещи хорошо видно. А нынче требуется жертва.

Неуместная реплика упала под ноги, покатилась к приоткрытой балконной двери, выскользнула наружу, чтобы о ней поскорее забыли. Айбар потерянно молчал, не зная, что положено говорить в таких случаях, Ася посильнее прижала к груди драгоценную скрипку – роковую свидетельницу неожиданного пророчества.

– Караул! Убили! – с улицы раздался истошный бабский вопль. Наверняка чей-то благоверный напился-таки до одури и выгнал свою половинку проветриться, пока не улягутся буйные алкогольные пары в его простреленной голове. – Убили, убили насмерть! – Баба разошлась, положив конец дискуссии в каморке на втором этаже. Айбар встал и включил верхний свет. Беспокойная лампочка закачалась, разметав по углам остатки тайны.

– Скажите, что она ваша, ma cherе. – Корниевский показал глазами на Страдивари, Ася в который раз кивнула. – Сберегите ее.

Через четверть часа двор кишел милиционерами и разбуженными жильцами. Каиржан мерял неспешными шагами пятачок под бельевой веревкой, потом кривенькую дорожку к подъезду, подзаборные рюшки полыни и те самые роковые кусты шиповника. Он выискивал раскиданные кусочки мозаики, но не всерьез, чисто для проформы. Самое главное и решающее глаз выхватил сразу: убитого перепоясывал ремень покойного Бауржана с пряжкой, собственноручно выкованной из старой оловянной ложки. После гибели на теле не нашлось ни ремня, ни пряжки, злыдень позарился даже на такую мелочь. И вот она отыскалась, родная, как будто Бауржан с того света передал привет. Получалось, что не успел братуха за него отомстить, кто-то опередил.

Ефимыч опрашивал сонных жильцов. В темноте сумбурная история проясниться никак не могла, поэтому всех увезли в участок. К рассвету похолодало, выпала роса, воздух насытился ей и стал пряным, сиреневым. Ненароком приблудившаяся и прочно поселившаяся в отделении кошка устроилась перед открытым окном и нагло выпрашивала угощение, поминутно задирая голову вверх, видимо, там, на чердаке, ее ждали голодные котята.

Первым на допрос привели старика-музыканта. Он долго представлялся, жевал сухими губами интеллигентские слова, а потом заявил:

– Я пришел домой, увидел грабителей и убил их.

– Что? – Каиржану показалось, что он ослышался.

– У бил, говорю. Посудите сами, господин милицейский, не мог же я остаться de sang-froid… хладнокровным? Мой дом грабят! Уносят самое ценное!

– Что ценное? Посуду?

– Не только. Память обо всей жизни уносят.

Чтобы не выдать молчаливого согласия, Каиржан уставился в окно, на кошку: да, память нельзя отдавать, за нее можно и убить. Он сам легко прирезал бы за бауржановский ремень, даже не задумываясь.

– А как вы их убили?

– Убил.

– Чем именно? Задушили?

– Да.

– Голыми руками? – Он оглядел нежные профессорские пальчики, по-девичьи розовую кожу запястий. Корниевский проследил за его взглядом.

– Н-нет. Я их зарезал.

– Чем? Это ваш нож? – Милиционер выложил на стол воровской ножик с костяной рукоятью, такому неоткуда появиться в припорошенном книжной пылью профессорском доме. – Имейте в виду, если вскроется, что этим ножичком прирезали еще кое-кого, вам ответ держать.

– Н-нет, нож не мой, это они с собой принесли.

– То-то и оно. А вы, значит, отобрали и зарезали?

– Да, именно так.

– Сразу двоих?

– Да.

– А пока вы первого резали, второй стоял и смотрел?

– Да… нет… Какая разница? Я же признался, все, сажайте меня.

Каиржан глубоко вздохнул, кошка требовательно мяукнула, засунув в окно почти половину облезлого туловища. Кинуть бы ей что-нибудь, да ничего не припасено. Из зарослей тальника вылез полноценный рассвет, стряхнул розовую пудру и пошел наяривать по сонным улочкам.

– П ослушайте, гражданин Корниевский, зачем вы врете? Вы даже не знаете, как убиты эти банд… эти люди. Я вас пойму. И не буду говорить о нашей беседе. Только вы мне правду расскажите.

– Правду? – Бледные стариковские глаза ожили, загорелись. – А правда вот она: это жертва. Сокровище требовало жертвы и получило ее.

– Ах, сокровище? У вас украли что-то ценное?

– Нет. Не украли, потому и жертвовать надо.

О том, что сидевший напротив профессор доподлинно сумасшедший, гадать не приходилось. Таких после войны в Акмолинске развелось без счета. К рабочей столовой каждый день приходила костлявая спица в вязаной кофте с огромным ридикюлем под мышкой. Один день она требовала дежурных блюд, чтобы провести экспертизу на наличие-отсутствие яда, а другой – приносила целебные добавки к пролетарской еде, чтобы нейтрализовать происки врагов. По факту добавки оказывались речным песком или сушеной травой, но распознать это удавалось не сразу. Спица угрожала поварихам тюрьмой, санэпидстанцией и карами небесными. Поначалу ее принимали всерьез, искали заговор, провокацию, но потом разглядели в ридикюле завернутую в тряпье куклу и перестали обращать внимание. Разве что накормят. Безногий перед рынком сыпал незнакомыми словами, вытаскивал кумалаки вроде как погадать, а потом мог взять и запустить горсть камней в прохожего. На центральной улице перед самым обкомом дремучий шал все порывался кого-нибудь вызвать на бой, а пока метил территорию, подобно уличным псам. Он не стеснялся ни дам, ни начальников, смело вытаскивал из многочисленных складок свой вялый отросток и целился в углы домов, столбы и тележные колеса. Возницы ругались, но терпели: юродивых обижать не заведено. Хуже всего приходилось зимой, когда сумасшедшие замерзали насмерть. Больницы закрывались на вшивый карантин и потом до весны отмывались, вычищая запах гнилья. По-хорошему, медперсоналу бы надбавку за вредность, но в эти лихие времена вообще не наблюдалось приятной работы.

– Итак, гражданин, вы убили двух человек и готовы понести наказание? – Каиржан устал от пустой болтовни, открыл чернильницу, приготовился писать. Кошка отчаялась выпросить пропитание детенышам и уселась на карнизе, сверля круглыми желтыми глазами внутренность кабинета с ненужной лампой посреди стола.

– А это вампир, – сказал Арсений Михайлович, – кошка ваша. Она просит крови, а вы не даете. – Он обреченно махнул рукой, забыв про наручники. По комнате прокатился глухой ропот железа.

– Ага. Она вампир, а я оборотень, – вздохнул милиционер.

Спектакль следовало закруглять. До прихода начальства нужно пробраться в морг и умыкнуть ремень. Следовало еще придумать уместный предлог. Может быть, профессор чокнутый, а может, и «косил», это не его, не Каиржана дело, на то имелись спецы. На лист быстренько легли косые строчки, слуга правопорядка протянул бумагу Арсению Михайловичу на подпись, расстегнул на нем совершенно неуместные наручники и указал на дверь.

– Мне куда? В тюрьму?

– Вы и так никуда не убежите, гражданин. Идите-ка домой.

Следующим к нему привели Айбара.

– Ну, а ты что? – Каиржан заговорил по-казахски, так оно быстрее выйдет. – Тоже убил этих двоих?

– Да, конечно, убил, – задержанный удивился.

– И где же ты находился в момент убийства?

– Под балконом стоял.

– Ждал, когда они появятся, чтобы убить?

– Да. – Айбар выглядел озадаченным.

– А зачем?

– Как зачем? Это же воры, грабители! Все равно что фашисты. Что мне, стоять и смотреть, как они бесчинствуют? Таких надо убивать.

Да, это как пить дать. Особенно того, на ком красовалась любовно выкованная пряжка. Слова зеленоглазого упали в желудок темным и холодным комом в довесок к словам сумасшедшего профессора: да, таких надо убивать.

– Контуженый? – Каиржан вытащил трофейный портсигар, предложил закурить.

– Есть немного. Два ранения. – Айбар назвал фронты, начал перечислять роты. Оказалось, воевали по соседству.

– Вот что, брат, ты посиди и подумай, может, встречал кого из них, может, старые распри между вами были. Давай, крути мозгой! А я пока…

– Да я… я же не их убивал, а фрицев. Понимаешь? Фрицы это были.

– Как?

– Натурально! В касках и с ранцами. А у меня задание.

– Ага… А эта кошка вампир? – Каиржан недовольно кивнул подбородком в сторону окна.

– К акая кошка? – створка окна замерла в вопросительной паузе, во дворе чернел только одинокий колодец.

В это сумбурное утро Каиржану не работалось, не отпускала своя застарелая боль. Вот и кошка опять ушла голодной, обиделась. К чему болтовня этого зеленоглазого и смешного шала-музыканта? Надо копать совсем в другую сторону, искать, кто водился с убитыми, переломать всю шайку-лейку, среди которой наверняка прятался убийца брата. Время уходило, скоро набегут сослуживцы, пряжка его безоблачного детства перекочует в хранилку, а оттуда хрен вытащишь. То дело нельзя никому передавать, ворошить, разворачивать кокон боли, плотно спеленутый прошедшими годами. Он непременно должен был рассчитаться тогда же, не откладывая, потому что дал мужскую клятву. Не сумел, вот и потерял Камшат. Если опять проворонит, еще что-нибудь не задастся.

– Ладно, иди пока погуляй во дворе. – Каиржан вскочил, едва не вытолкал задержанного в проход, столкнулся в дверях с рыжей кудрявой красоткой, буркнул ей что-то невразумительное и побежал в морг. Выкрасть братов ремень стало для него первостепенной задачей, как провести диверсию или удержать высоту. Он загадал, что если все сложится как надо, то отпустит этих сумасшедших на все четыре стороны. Только бы сжать в кулаке пряжку, спрятать ее в походный ранец, разговаривать с ней по ночам, как с Бауржаном.

– Ефимыч, мне надо отлучиться, ты сам пока! – кинул на бегу.

– Хо-ро-шо, – донеслось в ответ из дежурки, кажется, этой ночью милиции выпало хлопот больше положенного.

Когда Каиржан вернулся к себе, довольный Ефимыч уже вскипятил чай. Во дворе топали и матерились сменщики, пыхтел «Виллис» начальника, грозно лаял Анзор, которого Петька собрался обучить сыскной службе, но почему-то не находил с псом общего языка.

– Вобчем, дело то тухлое, – начал Ефимыч. – Девка эта с зеленоглазым непотребным занималась, то жених ейный. Потом они к концерту пошли старика встретить и проводить.

– Как это – непотребным? Так и призналась тебе, взрослому мужику?

– Да я, поди, для ее ужо дедушко! – Ефимыч добродушно покхекал в усы. – Да, так и сказала. Нонышние девки бесстыжие.

– Угу. Уятсыз…[161] А потом?

– Гуторит, что, когда пришли на место, увидели узел на земле. Узнали шмотье старика и забрали до хаты. Те бандюки, как я помышляю, сами друг друга прирезали, не поделили куш. Мабуть, у старика царские ценности хранились, вот и все дела.

– Ага, точно, – рассеянно улыбнулся Каиржан и уселся писать докладную. С пряжкой все срослось. Теперь следовало исполнить данное Аллаху обещание.

Как ни странно, прокурорские проявили доверчивость. Никто не сомневался, что Арсений Михайлович к такому грязному делу не прикладывал своих музыкальных рук, что он просто бахвалился. Они покрутили инцидент так и эдак, примерили к небогатому интерьеру профессорской квартирки, к Асиному зятю – главному инженеру серьезного производства, к ее жениху-фронтовику и сложили удобную картинку: кепка разозлился на второго, круглоголового, и прирезал под балконом, а потом полез за барахлишком да сорвался, сломал шею. С умелой подачи Каиржана на Айбара не подумали. Зачем ему соваться в драку из-за медного кумгана и чужого армяка? Зачем вообще кому-то соваться? В городе хватало шаек, врагов народа и прочей человеческой шелухи, чтобы обращать внимание на двух мертвых жуликов, один из которых числился в уголовном розыске. Отъехали – и ладно, земля им пухом.

Каиржана поджидал сюрприз: оказывается, зеленоглазого тоже бросила жена, не только он один матерился у колодца. Но Айбар не печалился, влюбился в сладкую телочку – балдызку большого инженера, значит, и самому Каиржану тоже пора. Заветная пряжка в кулаке растекалась по телу приятным холодком удовлетворения. Прощай, сука Камшат, нет до нее больше дела. Он исполнил клятву, теперь все будет хорошо.

Айбар не ожидал такого поворота, Ася тоже, а Корниевский даже огорчился, что ему не поверили: настроился умереть героем, трагическим заступником за реликвию – и не получилось. Скрипка вернулась на место, но поселилась не за двойной задней стенкой серванта, а в платяном шкафу под застегнутым наглухо пальто, будто надела на себя и задумалась. Одежда принадлежала Ольге, рука так и не поднялась выкинуть ее вещи. Глядя на них, Арсений Михайлович представлял, что она не совсем умерла, просто вышла куда-то по делам или уехала ненадолго. Вот и Страдивари ей доверил наконец-то, пусть ее дух оберегает сокровище от злых людей.

Свадьбу назначили накануне Нового года, чтобы праздники чередой. Спешить особо не стали, наряд и прочая дребедень требовали времени. Гостей позвали больше двух дюжин: с работы, из филармонии, Арсения Михайловича, директора завода с женой и главврача областной больницы. Инесса Иннокентьевна к тому времени уже стала заведующей роддомом, ей следовало уважить начальство приглашением на семейное торжество. Со стороны Айбара – только Платон с Антониной и один-единственный друг Сагадат, молчаливый фронтовик-заводчанин с розовым шрамом на полщеки. Намечался не пышный банкет, не помпезное венчание, а просто домашняя пирушка с холодцом и соленьями, обязательным бешпармаком и баурсаками, самогонкой и домашним винцом из кладовой родильного отделения, где это добро не переводилось во все времена.

На укрощение хулиганистых кудрей мобилизовали папильотки – значит, быть кукольным локонам, как на полотнах старых мастеров. Инесса очень настаивала на подвенечном платье. Его соорудили из соседской голубой шторы, расшили вручную синим стеклярусом, будто бы справа на подоле сидела жар-птица, распушив хвост на лиф и вокруг бедер. Стеклярус отпороли от благополучно порванных оркестровых костюмов, кажется, еще прошловековых. Тетя Нюра подсуетилась, откопала в недрах концертной кладовки и отшелушила синие бусинки по зернышку, преподнесла в подарок. На рукава шторы не хватило, но это даже к лучшему – получилось дореволюционное декольте, как на балах. Вторая занавеска истрепалась в клочья, потому и пожертвовала ее любезная Лидия Алексеевна, вдова прежнего главы купеческого собрания. У нее на замену другие отыскались, желтые. Раньше во всех пяти комнатах первостатейные шелка и бархаты на окнах красовались, а теперь две скромные комнатушки донашивали неистраченный интерьерный шик, так что хватало, да еще и с лихвой.

Инесса не обрадовалась, увидев сестру с бессовестно прекрасной обнаженной шеей и руками.

– Пф-ф, это Казахстан, милая, а не дворянское собрание. Неплохо бы прикрыться, апашкам не понравится.

– А все равно ткани больше нет. – Ася закружилась по комнате в сколотом булавками наряде. – Хоть на один денек представлю себя графской дочкой.

– Замолчи! – Старшая покраснела, разнервничалась.

– Ладно, ладно, шучу.

Сестра, извиняясь за резкость, подошла и обняла за талию.

– Ой! – Она укололась спрятанной в ткани булавкой, скривила красивую губу, буквально из воздуха достала флакончик спирта и капнула на ранку. – Знаешь, у меня ведь подарок есть как раз к этому поводу и для этого дня.

Младшая ожидала нудных нравоучений про будущую семейную жизнь, про долг и ответственность, поэтому удивленно вскинула ресницы. Инесса уже спряталась по пояс в платяном шкафу.

– Вот, держи.

На сухой медицинской ладони с белесой географической картой пересекавшихся линий лежала драгоценность – одинокая серьга-жирандоль: ажурная сердцевина, три шипастые висюльки с хищными пастями несимметричных дырок, в каждой по камню сикось-накось, с издевательской небрежностью. Если перевернуть, она напоминала желто-синего льва со вздыбленной гривой и клыкастой пастью.

Агнесса ахнула и прижала ладошки к груди. Она уже видела эти остатки роскоши, но не представляла, что когда-нибудь станет их полноправной хозяйкой.

– Ты серьезно, Ин?

– Рюмку с гербом и янтарный перстенек я себе оставлю, Броне с Германом на память, а из жирандоли тебе подвеску изготовим, это нетрудно. Не теряй, береги. Это огромные деньги.

Ася осторожно взяла в руки сокровище: три малюсеньких сапфирчика на сочленениях подвесок с основанием и по одному на трех висюльках. Они будут блестеть на груди, покачиваясь в такт шагам. Надо просто завернуть крючок петелькой и повесить на шелковую нитку.

– Даже слов не подберу, – растроганно пробормотала она.

– А это от Левы подарок; раз уж такое дело, он решил поступиться принципами. – Из объемного клетчатого кармана, куда сбегалось все потерянное детьми, иголки на катушках, записки, поломанные карандаши и даже забытые на подоконниках чайные ложки, Инесса извлекла бархатный мешочек, которого Ася раньше в доме не видела. – Раз, два, три… – Она заметила, с каким напряжением следила невеста за ее руками, и улыбнулась. – Да у тебя нос вытянется от любопытства!

Тонкие и ловкие пальцы выудили из мешочка спутанный узелок золотой цепочки, поколдовали, взвешивая и распутывая.

– Ох, Инка! Левушка просто ангел! Обожаю вас, мои родные! – Ася подпрыгнула, захлопала в ладоши и изо всех сил сжала сестру в объятиях, снова уколов и ее, и себя.

– Вот и настоящее украшение у тебя. Пусть семейная жизнь будет блестящей, как золото, яркой, как камни, и бесконечной, как цепочка.

Рукастый часовщик уже к вечеру соорудил из застежки петельку, и настоящая фамильная драгоценность украсила подвенечный наряд.

Сенцов готовился к поездке загодя: запасся разрешением от председателя, уговорил соседку Вальку присмотреть за печкой и хозяйством, смазал сани и сводил коня к ветеринару. Новый бухгалтер – пронырливый Арсланбек – расстарался и добыл адресок в Акмолинске, где можно остановиться на ночевку. Совхозный шофер Свиридыч не поленился и отстоял в кассе городского театра длиннющую очередь за билетами на новогодний спектакль. Будет Катюшке невиданное развлечение, большая уже, должна воспитываться в правильных семейных традициях. В качестве подарка Платон забил свинью и накрутил колбасок, в довесок прихватил окорок и сало. Чтобы свадьба приемного друга или двоюродного сына, как Сенцовы изредка называли Айбара, не забылась, не съелась под рюмашку вместе с солонинкой, Антонина купила в сельпо кусок льна и собственноручно вышила парадными букетами скатерть. А вдобавок полагался пухленький конвертик, чтобы молодоженам купить стол, на котором будет красоваться это рукоделие, и стулья, и, может быть, кровать. По такому случаю Тонечка обещала приготовить еще и покрывало, но это уже на крестины, или как там у казахов положено, в общем, на зубок новорожденному. Старики-переселенцы радовались свадьбе как своей, которой у них вовсе не было, или как Васяткиной, до которой он не дожил. Забыл Платон только очки, носимые в семье одни на двоих, без коих в свои шестьдесят два он не мог разглядеть ничего мельче петуха, а Тоня в пятьдесят три еще метко накалывала на вилку вареники, но не различала сор в крупах.

Обещанное Арсланбеком жилье оказалось бараком, стихийно сотканным из подножного материала. К некогда примерному саманному домику приросли щупы, фаланги или отдельно торчавшие пальцы. Теперь его форма больше напоминала искривленный крест, составленный из шпал, бруса, целых бревен вперемешку с кровельной жестью. Перед калиткой вместо привратницкого коврика расстелилась огромная непросыхавшая лужа.

Сенцов удивленно крякнул и не удержался от критики:

– Хорошо, Тонюша, что мы в колхозе живем. Не хотелось бы вот такой акробатики.

– Тс-с, – шикнула жена, – это ж эвакуация проклятая настроила, не сами ж они так.

Хозяйничала в стихийном постоялом дворе пожилая казашка с лоснившимся лицом и непрестанно двигавшейся челюстью. Она вынимала из грязных складок цветастого платья горсти тыквенных семечек, не глядя кидала их в рот и сплевывала шелуху прямо под ноги. Когда темно-коричневая рука со спекшимся орнаментом пигментных пятен не находила семечек, из кармана появлялся курт, его она разбивала на части дежурившим в голенище мягкого сапожка точильным бруском. Если надоедали оба лакомства, из загашников появлялся сухарик. Так и жевала, пока вела по тухлым коридорчикам к затхлой комнате, показывала, где мыть-полоскать, где попросить шайку или самовар. Муж ее – худой, седобородый дед в островерхой войлочной шапке – молча сопровождал жену, посасывая насвай. У этого семейства, по видимости, считалось зазорным держать рот пустым.

Внутри хаоса оказалось шумно и дымно, маленькие комнатушки топились по отдельности, каждый таскал из сарая что-то свое, что по незнанию принимал за уголь и дрова. Постоянные жители почти все расселились или разъехались по домам, откуда их выгнала война, теперь каморки сдавали внаем командированным, снабженцам и таким же гостям, как Сенцовы. Кухню заполнили апашки с казанами, по узким коридорам ползали запахи стряпни.

– Провоняют наши одежки, – опечалилась Тоня, – как на свадьбу пойдем?

– Ничего, нас не нюхать позвали, а выпить за здоровье молодых, – успокоил ее супруг и пошел к лошади.

Утром они оба проснулись с головной болью: все-таки непривычная духота сумела подпортить праздник. Тоня нагрела воды в тазу, взрослые по очереди поплескались и обтерлись, а Катюше только личико помыли. Этим ограничился праздничный туалет.

К дому Авербухов подошли к полудню, как положено. Смущаясь, поздоровались и встали у забора. Инесса наконец узнала Тоню или привычно притворилась, чтобы не огорчать. Во всяком случае, с удовольствием щелкнула по носику Катю и похвалила, мол, выросла, молодец. У нее собралась богатая коллекция пациенток, на узнавания времени не доставало. Пришел Айбар, страшно обрадовался своим друзьям, стал много и путано рассказывать про них, про судьбу с ее головомойками, про то, как Сенцовы стали ему родней, как выручали, утешали, учили.

– Мы к столу гостинцев привезли, Инесса Иннокентьевна, – опомнилась Тоня, – как я могла запамятовать! Платоша специально свинью забил.

– А… казахи разве свинину кушают? – оторопела Инна.

– Я на фронте научился все есть, – махнул Айбар и весело рассмеялся.

– А Лев Абрамыч нет, не ест. – Инесса воинственно подняла подбородок, приготовилась к отпору.

Сенцовы растерянно переглянулись, они прекрасно знали, что айбаровская шайка-лейка за обе щеки уминала окорока и буженину, потому и прихватили. Про Льва-то не подумали. А вдруг и другие евреи за столом будут? Срамота! Неучи колхозные! Один раз в люди выбрались и то не сумели подать себя приличному обществу.

– Простите нас за эту акробатику. Я сейчас унесу. – Платон подхватил торбу и зашагал прочь со двора.

Начался выкуп невесты по русскому обряду, с загадками, розыгрышами, торговлей. Жениха заставляли петь и пить, танцевать и кувыркаться. Девки смеялись заливисто, взрослые женщины прикрывали рты, чтобы не вывалить посреди двора охватившее всех веселье. Лев Абрамович с директором завода не смотрели на гулянье, что-то азартно обсуждали, закутавшись в шлейф табачного дыма. Наконец компании удалось пробраться в дом, и перед гостями предстала невеста – фея в голубом с жар-птицей из стекляруса, на оголенной шее поблескивала тоненькая золотая цепочка с каким-то мудреным украшением. Тоня не сумела разглядеть, каким именно, да и лица толком не видела, скорее угадывала, что невеста Айбарушки – чудесная красавица и ему страшно повезло. Вернулся запыхавшийся Платон, присоединился к восхищенному празднику. Но и он без очков не распознал, что же поблескивало на груди у невесты, какое синенькое сияние.

– Очки бы нам, – проронил он между третьей и четвертой рюмкой, – а то народу тьма, а никого завтра не опознаю на улице.

– Да, – кротко согласилась Тоня, – это я виновата, забываха. Прости.

– Люблю тебя, моя забываха. – Он украдкой пожал ее руку под столом, и на этом дискуссия об упавшем с годами зрении, о лицах и нарядах закончилась.

Глава 19

Бесноватый, бунтарский говор реки беспрепятственно преодолевал неширокую просеку и без стука входил в открытое окно. Вместе с ним пробирался и сырой землистый запах. Аркадий Корниевский раскурил трубку, закашлялся, потер кулаком крепкую, не отцветшую с годами грудь под атласным халатом. Он специально просыпался раньше положенного, чтобы в неспешных утренних сумерках выпить чашечку крепкого кофе под аккомпанемент душистой трубки. К сигарам он так и не пристрастился, а от папирос отвык, они отдавали конской мочой и портянками, фи! Над величавой Миссисипи стелился туман, но привычный глаз уже различал притаившегося огненного тигра, что вот-вот ухватит за бок бесформенное белесое тело, жадно откусит сначала восточное плечо, потом макушку, а вслед заглотит и рыхлое пузо, освободив сияющую гладь для собственных азартных игрищ.

Гарри сидел на крошечной террасе второго этажа старого добротного дома в колониальном стиле: с тупыми колоннами без завитушки, без подмигиваний, с двустворчатыми дубовыми дверьми заниженного фасона – по крайней мере, недостаточного для полковничьего роста. Анфилады комнат разделили уже сами Корниевские, купившие ферму в конце двадцатых у проигравшегося француза. Отец оказался умелым хозяином, даром, что на чужой земле, и оставил Аркадию прибыльное дело с тремя десятками работников и несчетным стадом коров, с пастбищами, поросшими невиданными травами, с могучей рекой, протекавшей по границе владений. Превосходный капитал, как сказали в банке.

У американцев все сводилось к капиталу: и фамильные драгоценности, которые пошли на покупку земли, и породистые скакуны, которых он ни за что не хотел продавать, держал для души. Уже двадцать лет Гарри – первосортный американец с положительным сальдо на счете, но для него до сих пор земля не капитал, а вотчина, бриллианты – память, а лошади – друзья. Хотя эта ферма действительно не вотчина, не земля предков, политая их кровью. Его земля осталась в России, ее сейчас пахали красные трактористы, а в их доме хозяйничал очередной депутатский сброд. Тоска неистребимая!

Такие мысли он позволял только поутру, пока никто не видел. В остальное время положительный американский предприниматель ничем не отличался от прочих преуспевающих джентльменов: считал, умножал, торговался, обманывал и пускал пыль в глаза. Он теперь представлялся мистер Гарри Корни, так и короче, и удобнее для английской челюсти, не привыкшей проговаривать много букв сразу, и самому полегче: как будто он не дворянского рода Корниевских, не славного офицерского звания, а просто некий мистер Корни – коммерсант, чья задача – множить пресловутый капитал и не думать о судьбах мира.

Трубка наконец разгорелась, аромат табака смешался с запахом кофе и получился настоящий клубный флер. Каждую трубку докурят до конца. Одна принесет наслаждение, навеет приятные мысли, а другая будет безжалостно царапать горло и рождать глухой кашель.

Когда Аркадий Михайлович отступал от Харькова в составе деникинской армии, он твердо верил, что через год, много – через два, снова будет мять сапогом эти маковые поля, чертыхаться от вечных буераков на этих же самых дорогах. Не могли красные победить! За ними ни денег, ни оружия, ни знатоков военного дела. Но через год, проведенный в дымных забегаловках Варшавы и Бухареста, ничего не изменилось: белая гвардия не множилась, золото проедалось, оставшиеся под красными крестьяне не бунтовали, не призывали на помощь прежних хозяев. Кое-где, конечно, имелись очажки, но несерьезные, местечковые, ради них не стоило кидаться в пламя войны. Да еще и с незажившим хвостом. Фронтовые сподвижники по одному отваливались от белого движения, кого-то уносило пьянство или роковая красотка в супружеском алькове, кого-то выбивала из строя красная агентура. Большевики же, напротив, обрастали военным мясом, накачивали оружие и стратегию – одним словом, матерели. Если в 1918-м на них смотрели как на занозу в пятке, как на прыщ, который вовремя не выдавили и он без присмотра загноился, то теперь чирей разросся в настоящую гангрену и сожрал тело великой империи.

Опытный офицер знал, где закопан корень поражения. Это место описал еще непобедимый Цезарь кратким афоризмом «разделяй и властвуй». Большевики с гордостью заявляли, что сражались на десяти фронтах одновременно и везде выиграли, но в том-то и дело, что в десяти несогласованных битвах выиграть гораздо проще, чем в одной сплоченной. Оставшись без головы, белогвардейцы встали под разные знамена, растащили огромный золотой имперский плащ на сто носовых платков, каждый хотел ухватить кусок. В итоге красная рука со всей силы встряхнула драный палантин, и с него посыпались в разные стороны, как крошки после обеда, ошметки некогда сильной армии. Да еще и окрасили кровью. Все, нет России, только куча непонятных, нерусских аббревиатур, и все неблагозвучные, рыкающие. Через три года Аркадий окончательно понял, что победоносной армии не сколотить. Погибать попусту не имело смысла, и он поехал за родителями в далекую Америку.

Пожилые Корниевские сразу смекнули, что богатой жизни в Европе не будет, слишком много там эмигрантов, все до ненужности свои, а значит, все скопом и обречены на скудное прозябание. Значит, надо садиться на океанский теплоход, пока цела еще соболиная муфта с зашитыми в нее драгоценностями, пока в бумажнике шуршат франки и фунты, обменянные на царские билеты доверчивыми австрийскими банкирами. В США пришлось все поменять на доллары, еще и в долг взять, но ферма того стоила. Ее присоветовал то ли сын, то ли внук дедова крепостного, завидного циркача, что обустроился в Штатах и некогда выступал с пудовыми гирями. Судя по сохранившимся афишам, таким представляли себе американцы русского медведя. За то, что барин всегда благоволил пращуру, отпустил самого циркача с заезжими гастролерами да еще и денег дал, его потомок свел Корниевских с нужными людьми и присоветовал, где можно дешево и прибыльно купить актив, начать взращивать капитал.

Когда развинченный, разобранный на части Аркадий добрался до отца с матерью, роковая красотка Фанни уже завела нового жениха и готовилась к самому важному дню в жизни каждой неунывающей барышни. Бледная Лола плакала об Арсении, сгинувшем в красной России. Ротмистр не больно горевал о ласках непостоянной черноокой красавицы, немного привел себя в порядок, купил американский костюм, жилет, часы и женился на Лоле. А что? Какая теперь разница? Надо же с кем-то жить, рожать русских детей на американской земле и множить капитал. Фанни немножко расстроилась, но быстро утешилась с американским мужем.

В 1928-м у него родился первенец, и счастливый father[162] выбросил из головы артиллерийские команды, забыл имена и звания однополчан. Теперь имело смысл раскуривать новую трубку – домовитую, трудолюбивую, с индейкой на День благодарения и толстым счетом в американском банке. Трудов хватало, думать о судьбе Сэмми было некогда. Через письма – иногда, между строк – Корниевские знали, что их не приспособленный к быту скрипач как-то умудрился сжиться с советским строем, бытовал в той же роскошной петербургской квартире, правда после обязательного уплотнения занимал только одну комнатку. Писать ему открыто они не решались, а переданные с оказией записки одну за другой постигала неудача. По этой причине в эпистоляриях семейный сюжет излагался иносказательно, отчего в итоге личная переписка больше походила на пересказ модного романа или рекламной прокламации. Например, «Почтенный сударь. Разрешите вас уведомить, что пожилая, но предприимчивая чета благополучно проживает в Америке, штат Миссисипи, ферма "Под орехом" и будет рада гостям. Преданный Вам Камамбер и его родители». Аркадия в детстве обзывали сортом заплесневелого сыра, это казалось смешным, пока он не начал награждать тумаками любителей сырных деликатесов. Так Сенюшка поймет, если когда-нибудь получит хоть одну записку. Про женитьбу на Лоле младший умалчивал, не находил таких былин, чтобы половчее изложить каверзный поворот биографии, про коммерческие успехи хвастался с довеском, чтобы соблазнить брата на какую-нибудь авантюру, например заграничные гастроли, после которых он мог бы не вернуться в Союз. Все без толку, записки терялись или попадали в коварные руки разоблачителей, так что и отправлять их вскоре перестали. Потом Америку накрыла Великая депрессия, и перспектива счастливого будущего на новой родине расплылась туманным силуэтом уплывавшего за океан корабля.

По одному, гуськом ушли обе пары родителей Гарри и Лолы: сначала отцы, за ними матери, не желая оставлять суженых в непонятном потустороннем мире. Аркадий стал главой предприятия, его старательная, не перечившая ни в чем супруга произвела на свет еще двух малышей-двойняшек. Депрессия погоняла корабль-призрак по бушующим стихиям и пришвартовала к причалу, как положено. У американцев всегда так: встряски не сбивают суда с намеченного курса. Мистеру Корни донесли, что его брата, вечно витавшего в грезах скрипача, сослали куда-то в Азию, на край земли, то ли верблюдов пасти, то ли канал строить. Ну все, теперь точно конец. Фермер горько вздохнул, раскурил очередную трубку и снял шляпу в знак прощания с несбывшимся. Любая трубка рано или поздно потухнет: одна – выкуренная до самого донышка, досуха, а другая на середине, когда внутри еще теплилось много жизни, ждал духовитый ком зрелого, плотного табака.

Изредка Страна Советов выплевала непережеванное мясо, и ряды эмигрантов пополнялись новыми лицами с потерянными несчастными глазами. Аркадий им помогал как мог. Даст Бог, и его Сэмми кто-нибудь поможет, есть на земле невидимые весы, на одну чашку сыплются добрые дела, а другая от них поднимается повыше. Пусть его крохи на Сенькину чашку попадут, надо верить и молиться. Каждое новое лицо подвергалось дотошному допросу: во-первых, не шпион ли, во-вторых, о ком из сгинувших мог слышать, хотя бы недостоверно. Но про Арсения пока никто не слышал, не перелетали азиатские птицы через океан, не зимовали на американских берегах.

Когда началась война, русские эмигранты встрепенулись: они все понемногу скучали по родине. Бедные, плохо устроенные тосковали сильнее богатых, преуспевавших, как будто ностальгия зависела от котировки акций на бирже. Кое-кто хотел взять реванш, бежал на пристань за билетами назад, в Амстердам или Марсель, поближе к родным границам. В Европе собирались батальоны русской освободительной армии, чтобы, ступая по следам Гитлера, отвоевать назад свои поместья и заводы. Аркадий не поверил власовской и иной агитации. Скорее всего, их отправят не по стопам и не рядом, а впереди, как пушечное мясо. Он сам именно так и поступил бы, своих приберег, а чужекровных славян кинул в самое пекло. Германские офицеры знали свое дело, значит, так и будет.

Но даже не это соображение оставляло его на ферме: Аркадий не находил в себе крепости сражаться с собственным народом. Бить русского солдата, сиротить русскую детвору, вдовить русскую же бабу – это недостойно чести русского дворянина и офицера. Нет, лично он присягал государю императору, а не Адольфу Гитлеру. Раз империи больше нет, то и служить некому. Вместо того чтобы зажечься третьей волной контрреволюционного пламени, он стал больше времени и денег уделять советским эмигрантам. Корниевский возглавил местную патриотическую организацию, на свои деньги снял для сбежавших из оккупации соотечественников целый флигель доходного дома в Новом Орлеане, находил им приработки, договаривался с местными толстосумами, даже создал две артели – плотников и ткачих.

Сподвижников на благородном поприще находилось немало, сочувствовавших – еще больше. Кроме практичных пряников, организация выпекала мощные плюхи антисоветчины, печатала книги изгнанников, политические брошюры и стихи. Но лично Аркадий ставил главной задачей именно помощь, потому после долгих препирательств и назвал этот клуб по интересам «Обществом помощи российским беженцам». Правильнее звучало бы «советским», но такого слова не признавали в маленьком особнячке в трех кварталах от набережной Нового Орлеана.

В стране временно победивших Советов у Общества осталось много тайных идеологических союзников, связь с ними наладилась крепкая, разветвленная, как могучее дерево, проросшее корнями за океан, а кроной покрывшее всю огромную территорию бывшей Российской империи, с живыми листочками в каждом отдаленном селе, с веточками-рельсами до станций-замухрышек в безлюдной степи. Люди искали родную кровь, находили, пытались вызволить из лап грозного Сталина. Изредка удавалось, но чаще – нет. Тайными агентами Общества служили рядовые священники через дышавшие на ладан епархии, матросы торговых судов, соседи напуганных дипломатов, обменивавшиеся в темных подъездах скомканными конвертами и записками. Самую первую скрипку играли, конечно, ссыльные, уже обожженные пламенем жертвенного костра, те, кому нечего терять. Дело шло. Тысячи эмигрантов нашли своих любимых, сотни отважно вели переписку, а несколько счастливых десятков даже сумели правдами и неправдами соединиться.

Конечно, Гарри в первую очередь искал своего Сэмми, для этого, собственно говоря, и тратил убывавшие к старости силы и прибывавшие со временем деньги. Надежда найти брата живым уплывала в океанскую даль вместе с очередным кораблем, но не иссякала жажда узнать, по крайней мере, где могилка, остались ли дети, вдова.

Ларчик открывался до обидного просто. В Акмолинской области, где ссыльных расселилось едва не больше, чем коренных степняков, заокеанское Общество раскинуло густую и прочную сеть. На том самом безымянном выселке, где Арсений с Ольгой прожили полтора десятка счастливых лет, по соседству, едва не через забор, обитал поставщик информации, кто по пьяни выбалтывал все и энкавэдэшникам, и заезжему попу. Священник обрабатывал услышанное под рюмку во вполне внятные сюжеты и переправлял по цепочке. Пьянчужка в свое время сообщил, что на поселение прибыла видная революционерка Ольга Белозерова с мужем. Поп так и записал: из Ленинграда привезли Арсения и Ольгу Белозеровых. Отлично прикормленный связной Аркадия Михайловича пролистнул не заказанные к столу имена и перешел к другому выселку. А через полгода-год с сожалением сообщил, что в Акмолинской области никакого Арсения Михайловича Корниевского не найдено, и вообще в Казахстане такой не обнаружен, скорее всего, возле Ташкента надо поискать. Гарри дежурно огорчился и принялся копать в Узбекистане. Союз большой, по три раза проверять времени не доставало.

Когда Штаты вступили в большую войну, открывать чужие двери для русской братии оказалось попроще, но капитал в стране значительно убыл, своим не хватало. Суда все прибывали, как будто никуда не девалась работорговля, везли россыпи оливковых мавров, эбонитовых африканцев, шустрых расторопных азиатов с редкой жесткой щетиной и чудом уцелевших евреев, в чьих глазах смертельный испуг перемешался с укоренившейся веками покорностью изгнанников.

Аркадий старался лично поговорить с бывшими советскими гражданами, порасспрашивать. Он складывал впечатление о человеке не из пожелтевших измятых бумаженций, а из мимики, из того, как держал чашку, как пил-ел, как смотрел на американское изобилие. После двух турок кофе становилось понятно, от нищеты сбежал, от неустроенности или по коренным мотивам. Первых набиралось больше, но и это неплохо. Все равно каждая сбежавшая душа – жирный минус советской действительности.

Берту он увидел едва не под колесами собственного автомобиля. Старая еврейка с пожелтевшим не – здоровым лицом почему-то пряталась в разросшихся на полтротуара кустах падуба, усеянных опасными черными ягодками. В России растение называли остролистом, оно не являло особой красоты, однако, когда клали брусчатку перед входом в контору, Аркадий приказал оставить: пусть будет зеленое пятно, все-таки повеселее. Куст из благодарности разросся, не отсыхал колючими ветками, регулярно радовал обильным урожаем, в котором никто не нуждался. Сначала мистер Корни решил, что дремучая баба хотела украдом наесться ягод, и психанул:

– Hi, mam, it's prohibited. They are poisonous. Danger![163]

– Ой, не пойму, айм сорри, – закудахтала баба и покрылась ржавыми пятнами.

– Вы по-русски говорите? – Он недовольно захлопнул дверь машины.

– Да-да, по-русски я.

– А отчего сидите в кустах? Разве грамоте не обучены? Написано же «Общество помощи российским беженцам».

– Я… я не российская. – Ржавчина на лице постепенно переходила в первосортный бордо. – Мы с Могилевщины.

– Какая разница? Добро пожаловать. – Он галантно распахнул перед ней низенькую дверь. На еврейке красовалось помятое зеленое платье, в каких разгуливали по набережной африканские няньки с белыми карапузами, наверное, утащила с помойки. Из-за цвета платья он и не заметил ее в кустах.

Берта ступала в незнакомом помещении по вершку, семенила, Аркадий устал уступать ей дорогу, но торопить леди не позволило воспитание. Наконец они вползли в его кабинет, он раздраженно прошел за большой чинный стол и уселся в рыжекожее кресло, а она замялась перед краешком истоптанного ковра, не смела поставить ногу и застыла глупым изваянием с открытым ртом.

– Чем могу служить? – Мистер Корни не хотел тратить время на эту нелепость в подобранном на помойке платье: сразу видно, что ничего толкового не скажет.

– Если меня отправят-таки назад в СССР, то я прыгну за борт и утону.

– Хм… Ваша воля. – Он криво усмехнулся. – А что, плавать не умеете?

– Умею. – Она растерялась. – Но разве мне не все равно умирать? Немцы-таки евреев не щадят.

– А почему вас отправят назад? Вроде бы никого не отправляют.

– Я потеряла… – Ее рот скривился, поплыл. – Потеряла жеж таки, дура-а-а-а.

– Но-но, не надо плакать. Сначала объясните. – Аркадий со вздохом встал из-за стола, налил из графина воды, принес посетительнице и почти насильно усадил ее за стол, придерживая за плечи. – Так кто вас грозится отправить назад?

– Я на самолете никогда не летала-а-а. И на корабле.

– На корабле тоже не летали? – участливо пошутил он.

– Да… А тут пришлось. И я… я не знаю как. Вот как с вами разговариваю. В общем… – Она вытащила из-за пазухи огромный носовой платок и стала вытирать щеки, глаза, рот.

Берта на самом деле не знала, как и куда делась справка о Сарочкином рождении. В самолете вроде еще была, но там никто и не спрашивал. Внизу грохотало, пилот орал на непонятном языке, в желудке скопились страх и желчь, спешили наружу. Немцы знали, что по ночам в чешские леса наведывались американские самолеты, ждали их и, конечно, обстреливали. Слева от нее тоненько визжала скрючившаяся Лия, за ней замерла нежным библейским профилем Сара, которая вовсе не боялась ни высоты, ни побега в иноземщину. Маленькая и завороженная. Ей весь мир казался доброжелательным сном. Пожилая пани вцепилась в правый рукав ватника и истово молилась на идише. Берта скосила глаза в сторону окна – темнота стелилась волнами, как море. Вначале совсем вакса, потом с россыпью желтых точек, потом вдруг розово-оранжевая пена взрыва. Берта подумала и тоже начала шептать запрещенные слова молитвы. А что? Какая теперь разница? Все равно умирать.

О том, что будет больно, она не думала: страшила встреча с Ха-Шем и прошибала жуткая жалость за Сарочкину непрожитую жизнь, незацветшую юность, нерожденных деток.

– Attention![164] – закричал пилот.

Желтолицый юноша, сидевший в передней части лицом к пассажирам, начал громко и много говорить на разных языках. До русского или белорусского дело не дошло, самолет мягко коснулся земли, подпрыгнул и покатился по грунтовой дороге.

– Don't move[165], – донеслось спереди.

Оказалось, что посадок две или три, кого-то подсаживали, что-то выгружали, снова взлетали, садились. За этот полет – первый и последний в своей жизни – Берта трижды умерла. На землю она ступила дрожащей ногой, которая сразу подкосилась, уронила тело в грязь. Воздух пах солью с нотками авиационного топлива, совсем не такой, как в лесу.

– Дальше поплывете на корабле, – с сильным акцентом сказал тот, кто сидел спиной к кабине пилота и всю дорогу раздавал указания, – доброго пути.

Беженцы потащились на подводах и пешком за военным в смешной беретке. Этот вообще ни слова ни по-русски, ни по-польски не знал. Зато раздал кульки с сухим печеньем, сгущенкой и аккуратно завернутыми в специальную бумагу крошечными брусочками масла. Правда, есть не хотелось, наоборот, все внутренности стремились выпасть наружу и приходилось часто сглатывать. Но это не пугало, это второстепенно. Главное – под ногами настоящая земля, которая не шаталась, не вихляла и не закручивалась в спираль.

Их не заставили долго ждать: наскоро осмотрели документы и повели по трапу на судно. В тот момент, по всей видимости, Сарочкина справка находилась при матери, иначе как бы ее пустили? Снова желанная твердь ушла из-под ног. Правда, никто не стрелял, и берег – пусть и чужой, клокотавший непонятными наречиями, но все же берег, – находился совсем рядом. В каютах мест не хватало, и прибывших определили в просторное помещение, кажется трюм. По крайней мере, окон не было, а в стенки отчетливо бились волны. Снова затрепетали внутренности. Берта упала без сил на сваленные в кучу ватники. Только бы удержать внутри блевотину, до борта она уже не добежит. Лия и Сара, как ни странно, вовсе не страдали от качки, суетились, приносили откуда-то кипяток, даже ели и непринужденно болтали с соседями. Берта им не завидовала, просто радовалась, что не нужно ухаживать, успокаивать, молиться за них. Где бы взять силы для всего?

Ей все равно пришлось бежать на палубу, изрыгать кислую клейкую жижу, дрожать в ознобе, валяться без сил под ногами у матросов, мерзнуть, как в аду, ползти назад, на свое место, чтобы согреться, и снова мчаться наверх, нагибаться над высоким поручнем, едва-едва, из последних сил, видеть сквозь слезы серые бездушные волны без конца и края. Она не понимала, сколько дней и ночей это длилось, даже не помнила, вились ли вокруг нее в эти дни беззастенчиво радостная дочка и озабоченная сестра. Наконец нутро сжилось с пребыванием в потерянном мире без оси и опоры, нехотя, со скрипом, позволило встать на ноги и проглотить черствую корочку, посыпанную солью. Вот тогда, наверное, и пропала злополучная справка. Лийка небось показывала проверяльщикам и забыла спрятать на место. Или Сарка. Какая разница? В порту Нового Орлеана у Берты в тряпичном конверте оказались только две справки, заботливо переложенные бумагой: ее собственная и сестры. За дочку ни клочка бумаги.

Евреев в Америке встретили хорошо, община старалась приготовить и жилье, и работу. Женщин брали прачками, посудомойками, мужчин – кочегарами, каменщиками и плотниками. Платили меньше, чем местным, но жить можно. Богатые евреи из старых, банкиры и промышленники, щедро отваливали продовольствие, одежду, содержали школы, синагоги, больницы, даже бесплатные столовые. Но документы все равно требовались, ребе мог соорудить что-то съедобное лишь на основании бесспорного доказательства наличия человека на земле, не иначе.

Едва придя в себя от изнурительного путешествия, Берта кинулась в ноги старейшинам общины, местному раввину и еще одному из пришлых. Все отмахивались: хлопот с беженцами и так невпроворот, а тут еще клуша бумажки сберечь не сумела. Именно так казалось растерянной и испуганной женщине, вдруг очутившейся за океаном среди иноязычных, разноплеменных, шумных и сволочных капиталистов. На самом деле ее просьбу записали в положенный гроссбух и аккуратно спрятали в нужный ящик, придет и его очередь, а пока надо кормить, лечить, искать крыши для ночлега.

Самой Берте ее личная мелочишная проблемка представлялась катастрофой мировой величины. Потому она и нашла Хосе – пронырливого мексиканца еврейских кровей, по крайней мере сам он так утверждал, – и выплакала ему горесть вместе с полбутылкой текилы, оставленной в приюте любопытным престарелым ковбоем, ни разу в жизни не видавшим советских людей и пожелавшим расширить кругозор. Хосе оказался горазд на выкрутасы, все норовил пощупать Берту в промежутках между выпивкой, а в конце пообещал содействие, упомянул своего кузена из Техаса на государственных должностях и предупредил, чтобы готовила bribe[166]. Непонятливая местечковая доярка несколько раз переспросила про последнее.

– Una mordida, понимаешь? – Хосе говорил по-еврейски с испанским акцентом, она его плохо понимала. – Надо мало-мало, – он пощелкал пальцами.

Ясно. На все нужны деньги.

Хосе стал наведываться все чаще, нескольким девкам помог с работой, одного недоросля увел с собой поздно вечером и потерял на три недели. Продал, не иначе. Но Берта верила, что с ней все получится, и продолжала канючить про свою Сару.

– Все, договорился, – обрадовал ее Хосе на исходе месяца, когда осеннее золото начало понемногу завоевывать лиственный фронт. – Сара у меня работать полгода, и все.

– Что это за «все»? – Берта обрадовалась, но натренированная в стычках с судьбой осторожность взяла положенное.

– Будет у ней настоящий американский паспорт. Через полгода.

– А кем она будет работать?

– Какая тебе разница? Главное – паспорт сделаем.

– Все-таки ребенок еще, на какую работу ты ее снарядил? – Она вообще-то славилась уступчивостью, но что-то придерживало радость, какая-то узда не отпускала.

– Хорошая. Деньги много. Еще и домой принесет. Через полгода. – Глазки Хосе маслено заблестели.

Берта знала только одну денежную работу, куда сгодилась бы тринадцатилетняя девчонка, и эта отрасль не вызывала у нее сочувствия. Она еще раз внимательно оглядела собеседника.

– А если нет?

– Тогда отправим назад, в Россию, в СССР. – Он жевал травинку, сплевывал зеленую слюну и явно нервничал.

– Ты что же, хочешь ее в бордель продать? – Из-за плеча вынырнула растрепанная Лия, оказывается, подкралась незаметно.

– Зачем в бордель? Есть положительные джентльмены, которым по вкусу юная красота. Не обижают, платят отменно, зато все паспортные вопросы решаются на… – Хосе сложил пальцы щепоткой и трижды поцеловал, демонстрируя, как замечательно все устроится. – А вот тебя можно и в бордель, если не хочешь. – Он ласково оглядел Лиину талию, обтянутую старенькой кофтой с чужого плеча, неуместно ажурной, и оттого подчеркивавшей прелести.

– Иди прочь, – твердо сказала Берта.

Лия, не такая сдержанная, как старшая сестра, крыла удалявшуюся спину мексиканского еврея отборным матом.

– Тогда готовьтесь к обратному пути, русские за всеми следят, я знаю, – не оборачиваясь, прокричал Хосе и свернул за угол.

Таким образом Берта и оказалась под кустом падуба у «Общества помощи российским беженцам», едва не угодив под колеса модного автомобиля мистера Гарри Корни.

– Какие глупости вы говорите, – Аркадий разозлился, схватил трубку начал набивать ее табаком. – Это Америка, это свободная страна. Здесь никого не продают и не покупают. Я отлично знаю ребе Айзека и главу общины мистера Локшин. Это порядочные люди, они всем беженцам оказывают посильную помощь. И с документами в том числе. Кто таков этот Хосе? Сутенер? Бутлегер? Зачем вы вообще ему доверились?

– Мистер Локшин сказал: «Жди» и сделал глазки вот так. – Берта закатила испуганные глаза под самый лоб, как будто под кепочку.

– Вот и ждите. Что за дремучая ересь! – Аркадий кипел и булькал возмущением. – Белоруссия оккупирована, как вы могли предположить, что туда кого-то высылают, тем более евреев?

– Когда ребе делает глазки вот так, – она повторила маневр, – значит, дело швах.

– Мэм, это не цирк, это Соединенные Штаты Америки. – Мистер Корни глубоко затянулся и продолжил поспокойнее: – Так что насчет Хосе?

Признаться, я не встречал евреев с подобными именами.

– Хосе… Хосе на вас разве ж не работает? – Берта озадаченно смотрела сквозь облако ароматного дыма. – Мне сказали, что это ваш поц.

– Так, по-вашему, это я тайный покровитель борделя с малолетними барышнями? – Спокойствия Аркадию хватило ненадолго.

– Так поц-то ваш… И связаться с Гитлером можете только вы. – Она смотрела наивно и обескураженно, кажется, и в самом деле считала, что всемогущему мистеру Корни достаточно поднять телефонную трубку, чтобы на другом конце провода ответил Адольф Гитлер.

– К сожалению, вернее к счастью, подобными полномочиями не располагаю… Хотя, позвольте минутку, вы, скорее всего, имели в виду, что русское общество может отправить запрос о документах вашей дочери в рейхскомиссариат? – Догадка осенила нежданно, и он обрадовался, как будто исполнял роль Шерлока Холмса и решил каверзный ребус. Действительно, этой клуше могли посоветовать обратиться в русское общество за помощью, потому что евреям германские власти не отвечали, а в белых эмигрантах оккупанты видели сочувствовавших и проявляли снисходительность.

– Хосе разве же ж не ваш помощник? – Берта не желала расстаться с фигурой прохвоста Хосе, все время привлекала его в качестве то свидетеля, то доказательства.

Подобное общение стоило Аркадию немалого труда. Наконец он придумал, как ее запрячь и проконтролировать:

– Вы кто вообще? Работа есть у вас?

– Я молочницей была… дома, здесь пока на поденщине. Если повезет.

– Молочница? Хорошо. Возьму вас к себе на ферму, у меня две работницы на сносях, руки не помешают. – Он лукавил, доярок хватало с лишком. Но попробуй брось эту еврейскую мамашу на распутье, так она еще какого-нибудь сутенера подыщет. – Письмо в рейхскомиссариат Остланд направлю. Пока ответа не получим, пригляжу за вами.

Так Берта переехала в Миссисипи вместе с Сарой и Лией, стала работать на ферме, потихоньку учила английский и радовалась хозяину, как будто он спас ее как минимум от смерти. Лия нашла работу неподалеку, в таком же, как у семьи Корни, особняке колониальной эпохи с толстыми балясинами террас и просторным погребом, где мирно стояли, не зная о войне, бочки и пыльные бутыли. Гебиткомиссар прислал доброжелательный ответ вместе с копией метрики Сары Наумовны Злотник, заверенной печатью со свастикой. Что ни говори, немцы – аккуратисты, все у них под контролем, до запятой проверено и начисто переписано. Мистер Локшин в скором времени принес новенький документ для Сарочки, по которому она могла ходить в школу.

Аркадий с удивлением замечал, что Берта совсем не старая, даже интересная, что она вовсе не глупая, пусть без образования, но не пропащая. Она любила и умела работать, не пасовала, не перечила. Отличное приобретение для фермы. Как же она могла сесть в лужу с этим прощелыгой Хосе? Почему при первой встрече вела себя как полоумная.

– Вы знаете, Аркадь Михалыч, я иногда дура становлюсь, – поделилась она однажды.

Мистер Корни растерялся и хмыкнул, как бы в подтверждение. Тут же опомнился, начал разуверять, но Берта махнула рукой и рассмеялась:

– Когда я не на земле, то весь рассудок уходит в желудок и там сидит, собирается наружу. Страшно-таки до беспамятства. Я когда Сару рожала, в Ленинграде оказалась. И там как дура была. И здесь тоже.

– Сейчас война, мэм, сейчас все не в своем уме, – галантно отбоярился Аркадий.

Но ум к ней возвращался семимильными шагами: она наладила поставки молочки еврейской общине, чертовски выгодно, потому что производство велось по кошерной технологии: в отдельной посуде и с благословения раввина. Аркадий подсчитывал барыши, Берта расцветала и молодела на глазах. В начале 1945-го к семье добрался Наум, изможденный, но веселый. Его освободили из концлагеря. Жена и дочь плакали навзрыд, не надеялись увидеть живым, да еще и за океаном. Это Аркадий нашел по своим каналам, написал, денег отправил. До последнего не говорил семье, чтобы не сеять напрасных надежд, а получилось лучше некуда – сюрприз.

– Я ничего не буду рассказывать, – гордо заявил совершенно лысый и беззубый Наум, – про лагерь – ни слова. Баста. Я хочу забыть этот шалман и никогда не вспоминать. От одних воспоминаний умереть можно. А я уже несколько раз умер, мне сверху не надо.

Он сдержал слово: никогда не вспоминал о пережитом в концлагере, даже по телевизору не смотрел и по радио не слушал. Заодно и про Советский Союз не вспоминал, слова «коммунизм» и «партия» из речи вырезал и сжег. Сразу после победы.

Жизнь Берты стала походить на сказку: муж, капиталец, свой уютный домик, и никто не преследовал за визиты в синагогу. А тут еще Лия замуж выскочила за богатенького американца, уехала в соседнюю Луизиану и начала слать подарки. Осталась одна нерешенная задача: отыскать Льва. Но и ее Аркадий Михалыч быстренько уладил через своих корреспондентов, на время войны притихших, а после победы зазвеневших с новым, невиданным энтузиазмом. Еще бы, теперь к первым волнам белой эмиграции прибавились беженцы, эвакуированные, снятые с поездов в безымянных выселках, оставшиеся без родителей детдомовцы и беспамятные раненые. Полстраны кого-то искало, оплакивало.

– Лев Абрамыч Авербух – инженер Мелитопольского завода станкостроения. Работает в Акмолинске. Член партии, – довольно сообщал Гарри растроганной Берте. – Успешная карьера для еврея в СССР, скажу я вам.

– А Левка у нас идейный, он совсем маленьким из дома сбежал в этот Ленинград, там ошивался. Сильно революцию любит, аж дрожит. – Она глотала непрошеные слезы и улыбалась. Доброе многострадальное лицо светилось невысказанной радостью, вот-вот захлопает в ладоши. – Жив, значит, и не сидит. Ай молодчина Левка! А я уж думала, все.

– Но вы ему не пишите, Берта Абрамовна, – предостерег Аркадий, понизив голос, – не ровен час, обвиноватят. У них там непросто.

– Да какой из Левки враг народа? Он же, кроме механизмов и Инки, никого вокруг не замечает! – Она меленько рассмеялась, то ли хвастаясь братовой целеустремленностью, то ли печалясь о его близорукости.

– Все равно. Не дай бог беду навлечь. Вы лучше его супруге записку отправьте. И не по почте, разумеется, только через доверенных людей. Если посчитают нужным, сами напишут, а нет, так… – Он развел руками.

– Не, Аркадий Михалыч, Инесса его еще больше идейная, чем сам Левка. Она из детдома, что ли. То ли беляки ее родителей убили, то ли от бедности сами померли. Ей советская власть вместо матери.

Попечитель «Общества помощи русским беженцам» интеллигентно хмыкнул. Напротив имени Инессы Иннокентьевны Авербух давно стояла пометка о родне во французском Провансе. Некая княгиня Дарья Львовна Шаховская, в девичестве Шевелева, супруга богатого Петропавловского маслодела князя Глеба Вениаминыча, приходилась троюродной сестрой графу Иннокентию Карповичу, отцу Инессы. Европейские коллеги давно нашли и связали оборванные ниточки семейных хроник. Как отнеслась идейная супруга к семиюродной тетке за границей, он не знал, не интересовался. Мог выяснить, но зачем? И без того за словами Берты Абрамовны мнилась кишевшая чудищами пропасть. Выходило, что даже ближайшим родственникам советские граждане не сообщали о себе правды, вся жизнь – ложь и несвобода. Зачем она тогда?

– В се же не пишите Льву Абрамычу, – задумчиво повторил он, – работа на оборонном заводе предполагает высокий уровень секретности. И супруге его не стоит писать, за ней могут очень пристально следить. Вы напишите равнодушное письмо его свояченице Агнессе Иннокентьевне. Якобы кто-то сообщил вам о ее местопребывании. И спросите в письме, что с братом и его семьей. Так похитрее будет. Как будто вы случайно нашли родственницу, но не пытались наладить связи с братом.

– К ак скажете, Аркадий Михалыч. Но… я хотела на идиш написать. – На лицо Берты набежало светлое облачко. – Или вы, может быть, сами напишете? Я что-то потерялась…

Аркадий посмотрел на нее, вспомнил первую встречу и поверил, что лучше написать ему самому, официально, старательно подобранными выхолощенными словами без интонаций. А Берта неожиданно закончила предложение:

– ..Может, мы еще возвратиться надумаем…

Оказии случались нечасто. В Москву текла полноводная река, дальше, в крупные города – невеликие притоки, иногда глубокие и спокойные, но случалось и пугливые, с высокими порогами и опасными воронками. Из российских городов в степи вытекали уже просто мелеющие ручейки. Письма шли по полгода и не всегда попадали адресату.

Степь готовилась к долгому зимнему сну, укрывалась белым одеялом. Акмолинск распростился с последними скукожившимися листиками. Тротуары наконец-то замерзли, отвердели, перестали чавкать, оставляя обидные кляксы на одежде. Агнесса вышла из дома, полная самых грандиозных планов. Во-первых, следовало отстоять три очереди и купить продуктов ко дню рождения Германа. Она приготовит настоящий плов, селедку под шубой и пирог с яблоками. Все, война закончилась, хватит голодать. Пусть у детворы случится праздник, хотя бы один, но настоящий. Вторая задача посложнее – надо купить племяннику достойный подарок. Оголтелые в своем служении стране родители совсем не заботились о маленьких буднях семьи. Им лишь бы побеждать, все равно на каком фронте. А тетушка понимала, что детству нужны свои краски, свой незабываемый вкус. Пусть нерациональный, но именно его станет вспоминать взрослый Герман, тоскуя о скудном послевоенном времени. Так было с ней самой. Так со всеми происходило. Взросление неизбежно, надо успеть подсуетиться, пока оно еще окончательно не постучалось в дверь.

Одиннадцатилетний племянник мечтал о паровозе. Ладно. Агнесса собралась на блошиный рынок, где умельцы и пройдохи состязались в желании угодить редким покупателям. Говорили, что там можно найти любую диковинку. Пусть будет паровоз. Она намеревалась потратить на праздник всю зарплату и еще гонорар от неожиданного платного турне по уборочным станам. Исполком расщедрился и выдал по сто рублей за изнурительную поездку в дальние пыльные захолустья. Никто и не рассчитывал, но приятно, чертовски приятно. Не зря тряслись в полуторке, не зря болела голова от вонючей самогонки.

– Девушка, постойте. – Приличного вида женщина со смутно узнаваемым лицом окликнула ее в арке, именно там, где ветер дул сильнее всего, нахально расстегивал пуговицы и пролезал под пальто, легко сминал оборону вязаной кофты и драчливо лапал за сокровенные мягкие части: груди, живот, подреберья.

– Д а? – Агнесса запнулась, но не стала прочно останавливаться, все скользила, торопясь преодолеть ветреный промежуток.

– Девушка, девушка, подождите! – Женщина мялась, на ее голове низко сидел серенький берет, походивший на аккуратное птичье гнездо, вместо пальто был простой рабочий ватник. Понятно, почему ей не холодно.

– Да-да, – снова торопливо повторила Ася, раздражаясь. Другого места она не могла, что ли, найти для разговора.

– Вас, кажется, Агнессой зовут? А я вот в том доме живу. – Собеседница повела рукой в неопределенном направлении, она явно не спешила.

Агнесса тоскливо прощалась с последним сворованным у домашней печки теплом. Сумасшедшая, наверное, сейчас много таких. Оно и понятно, за плечами война. Не все сумели перевалить через нее со здравым рассудком.

– Да, я Агнесса Шевелева. – Она постаралась улыбнуться как можно приветливее.

– М не случайно письмо принесли не по адресу. Это вам, кажется. Я в подъезде подобрала. Так что, если что, это не ко мне, вы не подумайте.

В руках сам собой оказался маленький плотный конверт, не фронтовой треугольник, а настоящий конверт, да еще и шелковистый, с благородным бежевым оттенком. Нет, таких писем она точно ни от кого не ждала. На лицевой стороне значилось ее имя.

– Вы лучше спрячьте, дома посмотрите, – пробормотала женщина и быстро-быстро зашагала прочь, оказалось, что она очень даже умела торопиться.

Агнесса последовала совету, спрятала поскорее письмо в карман и побежала, куда планировала. С покупками не задалось, роскошества отпускались по неимоверным ценам, приходилось выбирать: паровоз или застолье с пловом и пирогом. Может, просто испечь рулет? Все-таки паровоз важнее. А на плов она потребует денег у Льва, у него зарплата начальственная, просто на сына времени не хватало. Но паровоз обещали принести только в пятницу, так что она все равно отстояла в очередях и накупила маргарина, яиц побольше, масла сливочного и постного, сушеной воблы вместо нежной селедки, так что удалось заложить какой-никакой фундамент к празднику.

Вечером ее ждал Арсений Михайлович на обязательное занятие. Она пришла чуть пораньше, он слушал пластинку Гайдна, заимствованную на пару вечеров у дирижера местного оркестра. Отрывать нельзя, пусть наслаждается. Агнесса села в прихожей на табурет, вытащила письмо из заледенелого кармана пальто.

«Уважаемая госпожа Шевелева. Общество помощи российским беженцам в городе Новый Орлеан, штат Луизиана, США, выражает Вам свое почтение и желает успехов и процветания во всяческих начинаниях. Нам стало известно о вашем местопребывании от беженки Ивановой Галины Ивановны. Поскольку общество русских эмигрантов собирает сведения о согражданах, потерявших связь с родственниками, позвольте поинтересоваться, не является ли вашим зятем господин Авербух Лев Абрамович 1905 года рождения, уроженец Климовичей, Белоруссия? Его разыскивают родные сестры Берта Абрамовна Злотник, 1902 года рождения, с супругом Наумом Ароновичем, 1898 года рождения, и дочерью Сарой Наумовной, 1929 года рождения, а также Лия Абрамовна, 1908 года рождения. Они проживают в США, штат Миссисипи, Седлтон, ранчо "Под орехом", бежали от немецких оккупантов и планируют вернуться на родину. Сообщают с оказией, что пребывают в отменном здравии и благополучии, чего и вам желают.

Ваш преданный слуга, секретарь Общества помощи российским беженцам Аркадий Михайлович Корниевский»

Обратного адреса она не нашла.

Пластинка закончилась, волшебный Гайдн стих и ждал оваций. В дверях стоял растроганный Арсений Михайлович со скрипкой в руке.

– Арсень Михалыч. – Агнесса вежливо приподнялась с табурета. – А у вас нет родственника в Америке? Аркадия Михайловича Корниевского?

Глава 20

Тоненький завиток пролез в резную петельку и растаял жемчужным облаком – это след от саней Деда Мороза. Похожий на жемчужинку бугорок – это мешочек с подарком, что нечаянно из них вывалился, и его занесло вьюгой. Волшебное покрывало изморози сочиняло много сказок, все чародейские, но печальные, в конце кто-то умирал, замерзал, с улыбкой глядя на хоровод снежинок, как несчастная девочка из грустной повести Андерсена.

Катюша Сенцова подышала на стекло, продырявив праздничную паутину. В образовавшуюся проталину заглянул грязный угол сарая.

– Доченька! Собирайся! Ехать пора! – Мягкий, не огрубевший с годами голос матери сначала поискал ее в горнице, а потом пробрался в чулан, где отец прорубил оконце и соорудил Катюше классную комнату.

Скоро в школу, она будет здесь готовить уроки, а пока можно приспособить под кукольную, чтобы мастерить красавицам наряды. Правда, мама требовала убирать рукоделия перед едой и сном, но для того в чуланчике имелась занавесочка.

Любимую куклу звали Хельгой, ее Айбар привез в подарок с фронта. Маленькая Катя долго считала фронт чем-то обыденным и нестрашным, раз там раздавали такие великолепные игрушки. Это сейчас она начала взрослеть. Хельгой густоволосую фарфоровую прелесть назвал папа. Сама Катя придумывала немецкие имена, которые слышала обрывками в скучных взрослых разговорах. Например, Эмма или Гертруда. Последнее ей очень нравилось, жалко, что правильно произнести не получалось. Кукла недовольно таращилась на Катины попытки и топорщила руки, не даваясь наряжаться. Простецких Леночку или Анечку маленькая хозяйка категорически отметала: эта чудесная кукла не какая-нибудь сельская простушка, а настоящая графиня, ей негоже отзываться на проходные имена. Потом папа догадался, что кукле по душе что-нибудь заграничное, и придумал назвать ее Хельгой.

Кате имя тоже понравилось, а маме почему-то нет. Она странно смотрела на папу, когда тот гладил Хельгу по волосам или подолгу смотрел в ее прекрасное равнодушно-праздничное лицо.

Папа у Кати старенький, зато веселый и умелый. И целый, руки-ноги на месте, а этим нынче не каждый мог похвастаться. Да, она подросла и уже все знала про войну, и про солдат, и про подвиг, старалась смотреть на инвалидов без сочувствия, только с уважением, как мама велела, но все равно страшно, если в доме на почетном месте костыли или маленькая деревянная тележка с колесиками, как у Витьки с их улицы. И папка его пьющий, буйный. Теть Марина с Витькой часто прибегали к Сенцовым отсиживаться, когда у отца «не было настроения», как они говорили. Мама утешала теть Марину и говорила, мол, счастье, что живой. Вот если бы Васятка вернулся без ног, она бы от радости прыгала. Катюша ее не понимала: какое тут счастье?

С мамой всегда так: то грустит, то молчит, то думает о чем-то неважном, к Хельге равнодушна опять же, что вообще непонятно при такой-то неземной красоте. Зато с папой всегда находилось дело, они и рисовали вместе, и лепили из глины слоников, даже пробовали обжечь в печи, но у тех отвалились хоботы и ноги, так что получились просто бесформенные кругляки. Но это ничего, они еще сотворят. Папа умел вырезать из дерева кесешки и ложки. На кухне висел большой табак[167]с нарисованным продолговатым виноградом. Не очень похоже, зато такого больше ни у кого нет. На одной маленькой кесешке сбоку тоже красовалось что-то затейливое вроде буквы «ш», перечеркнутой стрелой. Катя давно выучила буквы, знала, что никакой «ш» ни в именах, ни в фамилии у них нет. Она спросила папу, но он отмахнулся, сказал, что просто видел где-то и запомнил, мол, рисунок понравился. Мама потом объяснила, что такое вензеля. Это, оказывается, был старинный вензель, такие графьям давали до революции. Смешной папа! Лучше бы красное знамя вырезал или горн с барабаном. В сельской школе имелся горн. Когда Катя пойдет в первый класс, будет лучше всех маршировать под музыку.

Папа вообще любил рисовать, только у него получалось что-то непонятное: не люди, а какие-то украшения, красиво, а толку-то? Один сюжет походил на хищного гривастого льва, второй – просто богатое кольцо, третий – опять буква «ш» со стрелой, только на старинной рюмке, явно дорогой и не деревянной. Что ему в этой букве? Катя тоже хотела попробовать, но папа не позволил, забрал свои рисунки и спрятал. Почему? Здесь точно какая-то семейная тайна, Катюша вырастет и непременно раскопает.

– Катенька! Мы уезжаем! Сколько тебя еще ждать?

– Можно Хельгу с собой взять? – Она с сожалением оторвалась от кукольной юбчонки, которую мастерила из порванной наволочки.

– Бери, Айбару приятно будет, – разрешила Тоня. – Только не потеряй!

Они снова направлялись в Акмолинск, в этот раз на концерт. Агнесса пробилась наконец в штат филармонии, исполняла сольную партию на вечере в честь двадцать третьего февраля. Такое важное событие требовало присутствия близких, и Сенцовы не посмели сачковать. Платон утрамбовал сани соломой, сверху застелил старым тулупом, а поверх кинул еще полость и новый овчинный армяк, огромный и ухарский, такой под стать только Деду Морозу. Они с Тоней бухнулись по краям, а Катюшу упрятали в норку посерединке. Ну все, теперь не замерзнет, докатят, как на паровозе.

Радостные снежные искры горстями выпрыгивали из-под копыт сытой лошадки, хиленькие ветки недавно сооруженной лесополосы под пушной шалью инея разбухли, приосанились, напитались сказочной зимней субстанцией, что заставляла всех до самой весны верить в рождественские чудеса.

– А помнишь, Платоша, как мы в Курске на Тускари катались? Как Митюша упал с обрыва и его откапывали? – негромко спросила Тоня, глядя в степь на невнятный дымчатый горизонт.

– Это в каком году? В девятом или десятом? – Платон опустил вожжи, вытащил из торбы яблоко и протянул Кате, мол, пожуй, чтоб не скучала.

– Это раньше. Я еще в гимназии училась. Папенька послал меня с тобой в деревню за гостинцами к Рождеству… Наверное, в восьмом. – Она задумалась. Сколько лет-то прошло? Почти полвека. А перед глазами стоял нарядный Никитский храм, и визгливые девки в ярких платках, и елка на ярмарочной площади, и мальчонка под ней тоненьким голоском выводил «Белеет парус одинокий». В тот день она влюбилась в Платона. Совсем еще маленькая, никудышняя, ничего не видавшая в жизни. Они сидели на простецких санях и болтали обутыми в валенки ногами. Никакой кареты или модных ботиков купеческой баловницы. Просто, по-народному. И ей эта простота жутко нравилась, и Платон понравился. За молчаливым приказчиком ей чудился покой, защищенность, безыскусность и прямота, все, во что следовало верить.

Он тоже вспомнил первые годы работы у Пискунова, маленькую Тоню с сонными синими глазами, ее несформировавшуюся грудь под кисейным платьицем, ее наивные вопросы и неискушенно круглые щечки в тени пепельных локонов.

– А я тебя всегда любил, с первого взгляда, такая вот акробатика в жизни случилась.

– А ведь могли уехать, как все… Только я Васятку носила, папенька с маменькой побоялись дорогу затевать.

– Да и я мог остаться в окопе, не вернуться… Но вернулся.

– Мы просто шли извилистой тропой. – Она недовольно сморщилась на обогнавший их вонючий автомобиль.

Он ничего не ответил, перед глазами проплывали улицы Курска, Гостиный двор, Вознесенский храм, Лука Сомов с разрубленной головой, Ольга Белозерова, протягивавшая руку в открытую дверь вагона с каторжниками, давно разрушенная часовенка у Ямского вокзала. В прошлом году он повстречался с заезжим курянином, даже не курянином, а москвичом, часто бывавшим в Курске по службе. Тот рассказал о страшных разрушениях, о новостройках и проектах, каким станет город-герой в счастливом и скором будущем. Оказалось, Никольский храм так и стоял на положенном месте, видно, Бог сберегал свой дом, не попускал разорения. Перед самой войной, в 1939-м, советская власть закрыла много церквей, и Никольскую в том числе, но в 1942-м фашисты позволили снова начать службы. После войны уж не закрывался, так и звенели певческие трели под высоким облупившимся куполом.

Ранние зимние сумерки медленно пожирали степь сугроб за сугробом. Платон вспоминал, как морозной ночью после Рождества шлялся по Курску с целым состоянием за пазухой, не зная, какому тайнику его доверить. М-да, пожалуй, следовало рассказать Тоне про второй труп, про Никольскую, про сокровища, запрятанные в каменной урне. Не сейчас, в какое-нибудь другое время, поспокойнее. Или не нужно?

Они снова остановились в знакомом хаосе кое-как прилепленных друг к другу времянок и сарайчиков с непросыхавшей лужей перед калиткой, апашка все так же не переставая жевала и улыбалась, ее неразлучный с насваем шал встретил их как старинных друзей, даже как родню. Казахи такие – гостеприимство в крови. Кочевали веками по степи, вот и привычны привечать путников. В этот раз повезло занять комнатушку без угара, или просто отыскались умелые руки для печки, в общем, выспались как дома. В Тонин сон наведался покойный батюшка, а Платону в преддверии завтрашних мытарств по базарам приснилась Знаменская ярмарка. Получалось, что оба они ночью побывали в родном Курске. Утро пробралось в нос запахом стряпни: как же, пятница – время кормить аруахов[168]. Они потопали в город сытые и веселые, Тоня в пуховой шали с раскрошившимися концами поверх тулупа, Катюша в заячьей шубке и самовязаном шерстяном платке крест-накрест, похожая на лупоглазую матрешку с накрашенными щечками. Сенцов любовался своим маленьким семейством, втихаря гордясь и боясь сглазить: все получилось, как надо, как он загадал в самом начале.

Прежде, до войны, Акмолинск казался Платону серым: все подернуто пыльной кисеей, выцветшие дома, вытравленная солнцем зелень, пелена недоверия в глазах прохожих. Война навела резкость: черные неразмерные ватники мельтешили по белым улицам, черные дымные столбы подпирали беспросветное белое небо, черные от горя лица мертвели на фоне безысходной белизны саванов. В этот раз город показался цветным: желтели бревна, синели ставенки, алели флаги. Яичная собака выскочила из углярки, бесцеремонно обнюхала Катюшин валенок и убежала по своим делам, никто не успел испугаться. По улице проехал рабочий автобус с зеленой полосой на боку. Мальчишка в вишневой женской беретке жевал бутерброд с розовым куском ветчины. Сенцовы шли по Карла Маркса, которую гостеприимная апашка обозвала по-старому Большой Базарной, и глазели по сторонам. Неказистый уездный городок преображался, строился, хвастался набежавшим многолюдием и многоголосием. До Курска, конечно, далеко, все-таки нет под цоколями сараюшек тысячелетней истории, но здесь тоже можно бытовать. Старая площадь еще в прошлом веке обжилась купеческими домами, сердце екало, глядя на побитые завитки под карнизами, широкие фризы с кокошниками или говорливый кирпичный орнамент. Протяжный ритм окон и пилястров звал окунуться в торговые ряды, Сенцов даже учуял в воздухе какое-то подобие ванили и сургуча, точь-в-точь как на родном Знаменском спуске, вернее, улице имени товарища Луначарского.

Они до одури нагулялись по скрипучему акмолинскому снегу, оттоптали ноги в очередях, исполняя многочисленные заказы односельчан, побаловались бубликами с чаем, а Катюше достался настоящий леденец на палочке, прозрачный золотистый петушок. Все это до умопомрачения пахло мирными купеческими буднями, о которых Сенцовы последние четверть века не то что говорить, думать страшились. «Вот теперь все отменно, – повторял про себя Платон. – Так и мечталось всегда, всю жизнь». Раз на старости лет все сбылось, значит, он прожил правильную полезную жизнь.

День получился утомительным, но к вечеру все равно набрались сил, принарядились и потопали на концерт. Катюха, правда, в середине заснула, но Тоня ее удачно пристроила на плече, так что никто и не заметил. Агнесса играла на краю сцены, платье висело балахоном, так что не понять, беременна она или просто попалась портниха-неумеха. На груди поверх темно-синей материи болталось что-то красивенькое, хоть издали, конечно, не разглядеть.

Этот день запомнился как редкий праздник. Антонина о таком и мечтала в обитой цветочным ситцем спаленке на мансарде папенькиного особняка в полузабытом девичестве. Незамысловатый сценарий был пресен: после гуляний на ярмарке слушать хор в Дворянском собрании, искоса поглядывать на супруга, чтобы не захрапел, хлопать артистам, отбивая ладоши, гладить по косам дитя, пахнувшее молоком и морозцем. Все сложилось как надо. Пусть не Дворянское собрание, но все равно концерт, не тороватый Курск, но тоже приветливый любимый город. В общем, все хорошо.

Назавтра Сенцовы наведались в общежитие, где Айбар с Агнессой получили отдельную комнату. Туда опять доставили шмат домашнего сала с розовыми прожилками нежного мясца. Молодая жена хозяйничала в своей скромной норке в простеньком платьице, перешитом из старого, вернее из двух. Она накрывала чай на низеньком круглом столике, за которым полагалось сидеть на полу, подоткнув под локоть подушки. Теплые глаза задорно поблескивали, предвкушая знаменитое Тонечкино варенье, и рыжие кудряшки плясали в такт язычкам пламени в маленькой печи. На шее у Аси поблескивала золотая цепочка, но кулончик затесался под воротник, наверное, запутался в завязках или, того хуже, – спрятался между грудями, бесстыдник.

– У меня остался твой конь, Айбар, – Сенцов начал с делового. – Продать бы. Тебе небось деньжата не лишние. – Он погладил взглядом сбитую из ящиков лежанку с пышной накладкой перин и одеял, похожих на страницы старинной истрепавшейся книги.

– Жалко, Платон-ага. Пусть постоит у вас, я заплачу за прокорм. Это же друг мой.

– Да-да, – поспешила вставить Ася, – мы будем летом к вам приезжать и… и дружить с ним. Можно?

– Конечно, можно! – Тоня придержала мужа за локоть, на ее лице распустился бутончик улыбки. – Зачем до лета ждать? Вы приезжайте через недельку на Масленицу. Там и накатаетесь, и блинчики…

– Ой, я не смогу… Арсень Михалыча в больницу кладут, у него нет никого, надо походить за ним. Лучше вы у нас задержитесь, сходим в театр, у моих посидим без суеты.

– Простите, – Антонина Ивановна потупилась. – Никак не выйдет. Послезавтра у батюшки моего именины, надо помянуть.

– Да? Тогда, конечно. А… кем был ваш папа?

Айбар под столом положил руку на коленку жене, она вздрогнула и замолчала.

– Ничего… Иван Никитич был хорошим человеком, Царствие ему небесное… И купцом второй гильдии, моим патроном и наставником.

Такая вот акробатика. – Платон смотрел добродушно, но голос все-таки понизил.

– Я так и поняла, что не из рядовых, по лицу вашему видно. А мои родители были…

Муж сжал любимую коленку посильнее, покосился на Катю, заплетавшую Хельге двадцать вторую косицу за вечер. Ася замолчала. Сенцов кивнул:

– Ну, нам пора.

– Нет, не спешите! Давайте еще чаю? – Агнесса вскочила, муж не успел убрать руку с разлюбезной коленки, платье скосоротилось, растянулось трапецией, недовольно крякнуло и поползло вниз. – Ой! – Она собрала рассупонившийся ворот в горстку, как просыпавшееся пшено. Из-под ситчика вывалилась потревоженная подвеска, синенькие камушки в золотой гриве оскалившегося льва.

– Ой, красиво! – Катя протянула руку к висюльке, глазенки загорелись восхищением, но мать ее быстро одернула:

– Тс-с… Катенька, стыдно.

Ася уже шваркнула чайник на печку, вытащила душистый мешочек с заваркой. Айбар выплеснул в окно спитой чай, ополоснул заварник. Антонина Ивановна, не желая оставаться не у дел, собрала кесешки в шаткую пирамидку, понесла ее к рукомойнику, затренькала оловянным выменем, выдаивая порции воды. Платон смотрел на жен – свою и Айбара – и не понимал, когда же его Тонечка успела постареть. Он-то видел перед собой купеческую дочку, благополучную синеглазую барышню, а откуда взялась эта пожившая и выцветшая от невзгод дама? Руки заклеваны пигментными пятнышками, вены-борозды, глубокие складки на лбу, мелкие – вокруг губ. Рядом с Асей Тоня казалась старухой. Ну правильно, он ведь в 1912-м собирался свататься, Тоне было восемнадцать, а Агнесса родилась только в 1918-м. Если бы не случилось в их истории злополучного Луки Сомова, каторги, войны и Липатьева, то первенец мог появиться на свет еще в 1913-м, на пять лет раньше Аси. Он перевел взгляд на дочь: ей пять, совсем кроха, айбаровский Нурали старше ее на четыре года. Какая все-таки акробатика эта жизненная арифметика.

Ася принесла чай, над низким столиком поплыл аромат сушеных абрикосов и нездешнего солнца. Над воротником болталось что-то праздничное, неуместное на семейной посиделке.

– Можно посмотреть? – Катя показала пальчиком на подвеску, но в эту минуту Агнесса подхватила молочник и кинулась подогревать на печи, не услышала.

– Тс-с… – Антонина снова остановила дочку, – сказано же: стыдно так.

– Я же только посмотреть.

– Все равно… Воспитанные девочки так себя не ведут.

Платон услышал обрывок воспитательного спора, заинтересовался. Он поднял на Асю близорукие глаза, нежная девичья шея больно ущипнула за мужское. Живое золото грудей колыхалось под ситцем и дразнило, казалось, нагнись она чуть пониже, и все – богатство выплеснется наружу. Сенцов быстро убрал любопытство в блюдечко с куртом, положил белый камушек на левую ладонь, в правую взял нож и стал крошить, откалывать аппетитные кусочки. Курт внутри походил на мрамор, такой же зернистый и молочный. Мужское унялось: все же непристойно заглядывать Айбарушкиной молодой жене за пазуху, Тоня усовестила наконец любопытную Катюху, доказала, что смотреть на чужие побрякушки зазорно. Жирандоль немного попялилась на пощипанный стол, обиделась на невнимание и снова зарылась в ситцевые складки. Через скомканные четверть часа Сенцовы попрощались и потопали к доброжевательной апашке. Наутро отдохнувшая лошадь помчала их навстречу Масленице, припрятанному к празднику бочонку с солеными груздями и копченому казы, без которого теперь не обходилось ни одно званое застолье. Довольная Катя спала, уткнувшись носиком в материну шаль, в обнимку с неутомимо улыбавшейся Хельгой.

Они ехали притихшие, вполне довольные, любуясь спящей степью, ставшей за эти годы родной.

– Вот какое оно, счастье, – задумчиво протянула Антонина.

– Надо озадачить Айбара… Если с нами какая акробатика случится… чтобы Катюху не оставил. Я-то старый уже, да и ты… немолодая. Пора подумать об этом. – Платон смотрел на безмятежно распластавшиеся просторы и ронял слова вбок, будто не Тоне, а укрытым снегом полям.

Жена испугалась и не нашлась, что ответить. Так и повисла фраза на спутанном хвосте колхозной лошади.

Дом встретил их родными запахами и привычными кесешками, из которых чай пился вкуснее. Утром Платон освежил дорожку в снегу и убежал по ней на службу наверстывать пропущенное. Тоня завела тесто и уплыла в воспоминания о поездке, о внезапно открывшемся счастье, которому она, оказалось, давно уже была хозяйкой, и о неудобных словах мужа по дороге домой. Катюша заперлась в чуланчике и принялась обихаживать терпеливую Хельгу. Изморозь на окне в ее отсутствие расхулиганилась, заполонила все сказочные маршруты дед-морозовских саней, требовалось ее приструнить. На верхней полочке крохотной, в четыре книжки шириной, этажерки лежали папины рисунки. Некоторые уже пожелтели, другие вообще пялились жирными пятнами, потому что он чиркал на промасленной бумаге оберток. Катя полезла на стол воевать с заиндевелостями, взгляд упал на картинки. Она вытащила их грудой, несколько штук упало на пол. Девчонка поизучала, потерла скругленный, как у матери, носик и пошла в горницу.

– Мам, а я видела. – Она показывала смятые почеркушки, которые Платон наловчился рисовать то ли в тюрьме, то ли в окопах Первой мировой, затейливые, но бесполезные.

– Что ты видела?

– Это видела. – Катюша доверчиво протянула кипу матери.

– Я тоже видела.

– Я там видела, в гостях у Айбара.

– Правда? Ну папа придет, ему расскажешь. – Антонина спешила проверить тесто, до вечера требовалось еще прибрать горницу и сварить лапшу, сегодня именины Ивана Никитича, с некоторых пор Сенцовы восстановили традицию поминать покойную родню.

Вечером вместе с Платоном ввалились старик Кондрат, охромевший Степан и еще несколько самых первых ссыльных. Аксинья приволокла большую бутыль самогона, Антонина выставила на стол наливку. Раскрасневшаяся, возбужденная гостями Катя не вспомнила спросить у отца про картинки, а потом и вообще про них забыла.

Айбара после женитьбы повысили до контролера – огромная ответственность, такой удостаивались только самые матерые. Он расцвел и даже приосанился. Учебу не забросил – наоборот, еще на дополнительные курсы немецкого языка записался. Жену почти не видел, приходил, когда она спала, уходил, пока она еще не проснулась. Так и получалось, что общались они в основном под одеялом, поэтому беременность не заставила себя ждать. Первые месяцы Агнессу одолевали тошнота, слабость, подгибались ноги и нападала потливость. Ей пришлось отказаться от выступлений, поэтому и репетировать больше не требовалось. Путь на сцену закончился тупиком, вызывавшим досаду и беспочвенный гнев. От избыточного досуга в голову лезли непричесанные мысли. Во-первых, про мужа: вдруг его все-таки приговорят за те убийства. Ведь не бывает в мире просто везения, ни за что. В каждом третьем доме оплакивали без вины осужденных, а тут настоящее преступление оставалось безнаказанным. Увы, жизнь научила настороженно относиться к подаркам. Во-вторых, некстати набежали воспоминания из больничной практики, как мучились роженицы, какими страшненькими появлялись на свет дети. Тогда казалось, что это надо просто пережить, а теперь – что ее ждет смертельное испытание. Инкину ворожбу, что никто не умрет, Ася всерьез не воспринимала: сестра так себя воодушевляла на подвиги, все равно умирали и мамочки, и младенцы. Молодой муж заразился упадническим настроением, тоже частенько хмурился и вздыхал. Одна Инесса беззастенчиво радовалась Асиной беременности: тридцатилетки относились к старородящим, опытная доктор боялась проблем с зачатием, здесь медицина бессильна, а с родами-то уж они разберутся.

Весной тошнота отступила, зато навалились судороги и отеки. Больше всего огорчали непослушные сосиски-пальцы, из которых застойной лимфой выдавило всю музыкальную премудрость. Ася лежала, не тревожа лампу, прозрачные майские сумерки складывались в злую мордаху очередной бессонной ночи. Скрипнула незапертая дверь.

– Ты полежи, я сам… того-самого… поужинаю. – Айбар не стал морочиться, добывая свет, разделся в темноте и спрятался за ширмой. Через минуту оттуда донесся плеск воды в тазу.

– Я боюсь умереть, – неожиданно раздалось с лежанки.

– Что? Умереть? – Он вышел голый и мокрый, как попало обтерся старой простыней, завязал ее на бедрах.

– Да. Мама же умерла в родах, у меня плохая наследственность.

– Чепуха! Зато у меня хорошая. В нашем роду по семнадцать детей… и не умирали.

– Если семнадцатого рожать – это хорошо, привычно. Умирают обычно в первых родах.

– Да ну? Но ведь ты-то… того-самого… не первая, а вторая? – Он улегся рядом и начал ее целовать, гладить, перебирать пальцами волосы, как она любила. – Знаешь, на фронте все боялись, но только до битвы. Когда уже в бой, не страшно, весь страх на привале оставался.

– Но если вдруг… ты же не бросишь нашего ребеночка?

– Ты… замолчи, коркак тушкан![169] Не говори чепухи! У нас трое или четверо детей будет, или пятеро. Ты на сколько согласна?

Она зарылась носом в его прохладную, пахнувшую мылом грудь:

– Тогда скажи, почему ты сам такой… нервный? Я же вижу.

– Я?.. Я про Нурали думаю. Он растет без отца, я должен… как-то… – Его рука испуганно замерла на ее затылке.

Ася потрогала мужнин локоть, требуя продолжать почесывания, она, как кошка, млела от ласки:

– Давай заберем Нурали к себе. Пусть с нами живет. Это будет правильно, – промурлыкала она. Из голоса ушла тревога, шея и плечо обмякли, погружаясь в сон.

– Ты… ты правда? Не против?

– Нет, конечно, он же тоже наша семья. Сразу будет двое детей, останется всего один… или два…

– Ты родишь, и мы заберем Нурали, правда? Будешь сидеть дома с двумя мальчиками? – Он все-таки растормошил ее.

– Он будет старшим братом нашей доче. – Тихий смешок полетел к двери, но передумал и вернулся, уселся на край лежанки, потому что от такой милоты грех убегать.

– Ты самая героическая и самая… – Айбар шептал жене в ухо что-то на родном языке, а руки уже шарили по ее ночнушке, отыскивая край.

– Зачем ждать, пока я рожу? – Она незаметно помогала ему с ночнушкой, то выуживая локоть, то приподнимая отяжелевший таз: переживала, что изрядно послуживший батист не выдержит молодецкого пыла. – Давай прям сейчас заберем. Пусть в городскую школу ходит. Я все равно выступать не могу, баурсакам не место на сцене.

– Правда? Я так… – конец фразы превратился в сплошные стоны и вздохи.

Но забрали Нурали только перед новым учебным годом, когда Ася и в самом деле походила на аппетитный баурсак с румяной кожицей. Айбар несколько раз ездил к Ак-Ерке, та упрямилась для порядка. На самом деле ей хватало хлопот: если первый муж озаботится сыном – только лучше.

Молодожены не любили расставаться, поэтому ехать за Нурали решили вместе: доберутся до колхоза Победы, Ася останется у Сенцовых, погостит, пожует витаминов с огорода, Айбар тем временем смотается на поезде за сыном. Потом еще пару дней можно будет погостить на деревенском приволье. Если честно, то Агнесса могла подольше прохлаждаться, хоть все лето, если хозяева не выгонят, но… молодожены вообще-то не любили расставаться.

Двери в общежитии висели больше для порядка, чем от злых людей, поэтому Ася нацепила на себя все украшения, да и вообще все ценное, чем обросла в самостоятельной жизни. На шее у нее болталась превращенная в подвеску одинокая жирандоль, но под просторной рубахой, чтобы не дразнить. Кольцо, обязательный атрибут счастливой замужней женщины, – на палец; трофейную серебряную табакерку, как будто Айбар ей пользовался между делом, – в багаж; часики, купленные еще до войны, – на тонкое запястье. Вот и получилась небедная келин.

Лето доедало последние теплые денечки, торопилось накрутить бочковых солений, насушить грибов. Ишим дышал спокойной уверенностью в завтрашнем дне, и годе, и веке. Вот бы людям толику его безразличия!

Поезд оставил их на пыльной станции и покатил дальше, распевая во всю мощь своей трубы. Платона заранее известили, чтобы ждал, благо в колхозную контору провели телефон и отпала нужда искать рассеянных почтальонов или вредную оказию, которая норовила объявиться, лишь когда в ней нет нужды. Старик встретил их на подводе, хотя пешего ходу до колхоза всего-то с полчаса.

– Наконец-то к нам пожаловали, давно пора навестить старичье! – Он расплылся в улыбке, и Айбар с грустью заметил, что зубов у того осталось по пальцам пересчитать.

Несмотря на возраст, Сенцов продолжал портить последнее зрение в конторе: не отпускали, такого знатного счетовода на примете не вырисовывалось, поэтому и старый председатель Абылай, и его старый помощник по бумажно-торговым делам несли службу, не считаясь с годами. Антонина ковырялась в огороде, ее по выслуге лет отправили на пенсию, но она все равно проводила в детском саду украденный у огорода остаток времени.

– Асечка, радость-то какая! – Тоня понизила голос, как будто могла сглазить беременный живот. – А у меня клубничка поспела, сейчас из погреба свежего молочка вынесу, каймака, поешь с ягодкой, так мама меня учила.

– А меня – бабушка, говорила, что самый изысканный десерт – клубника со сливками. – Агнесса улыбнулась то ли неприкрытой Тониной радости, то ли своим воспоминаниям.

Они прошли в дом, присели в горнице. Ася с интересом разглядывала домотканые половики, стены с заплатками старых фотографий.

– Вы их из дома привезли?

– А как же? Это же все, что у нас осталось. Всего-то несколько штук. – Тоня начала показывать лица на снимках, своих отца и мать, лавку, себя юной возле елки в купеческом собрании. – Это огрызки прошлой жизни, да мы о ней и не жалеем. Просто храним для воспоминаний, – оправдывалась она.

В горницу вбежал запыхавшийся хозяин с бутылкой чего-то рубинового и даже на вид вкусного:

– А что же мы сидим как неродные, давайте есть, пить, веселиться! – Платон затопал, подгоняя гостей к столу, зыркнул на жену, и та взвилась, как молодая, юркой синичкой запорхала по полкам.

– Давайте я вам помогу. – Агнесса тоже вскочила, забежала за печь и вдруг осела, придерживая левой рукой лавку, как будто та шаталась. – Что это? – Ее отекший палец указывал на потемневшую деревянную кесешку, меньше прочих в ряду: на выпуклом боку красовался искусно вырезанный герб – перечеркнутая стрелой буква «ш». – Что это… чей герб?

– Да… так просто на глаза попался, я и запомнил. А что? – Сенцов насторожился, его голос звучал глухо и вкрадчиво. Под руку подвернулись очки, он надел их на всякий случай, чтобы ничего не пропустить.

– Это… Это мой герб, – прошептала Ася, ей вдруг стало душно, по шее поползли жгучие капли пота, рука автоматически расстегнула рубаху, поелозила по голой шее, разгоняя жар по сторонам, жирандоль выкатилась наружу, позвякала о кольцо и замерла на белой ткани немым укором.

– А… Это откуда? – Платон тоже внезапно вспотел, точно так же, как минуту назад Агнесса, без сил опустился на лавку и зашарил по груди, расстегивая ворот, таким же беспомощным жестом, как его беременная гостья. – Это твоя вещь? – Он задыхался, из старых, серых в крапинку глаз катились слезы. – Откуда?.. Не может быть!.. Такая акробатика…

Глава 21

Батюшка Протасий готовился к отпеванию. Он снял негодный подрясник, намоченный во время утреннего крещения, и надел новый, старательно отутюженный матушкой. Этот благоухал вереском и воском. Сверху натянул ношеную рясу, покачал головой: влажновата. Он покосился на скуфью, дисциплинированно ожидавшую своей очереди на кафедре, но ей не повезло: священник выбрал камилавку. Новопреставленная раба Божья Александра славилась набожностью, не отворачивалась от Господа во все лихие времена, много жертвовала на храм и поддерживала опальных священнослужителей. Незазорно ее угостить нарядным отпеванием, с хором и в камилавке. Той бабке Александре стукнуло накануне девяносто пять, ее зять-генерал чрезвычайно дорожил покоем своей супруги, поэтому угождал теще всей вверенной ему властью. Бабулька вернулась в Курск из эвакуации в сорок четвертом и расцвела, увидев, что храмы снова открыты, а среди развалин нет-нет и мелькнет черная ряса. Ни от кого не прячась, она зачастила в Никольский и щедроты свои выставляла напоказ. Если остерегали, то отмахивалась, мол, у нее одна нога уже на том свете, а зятек – заслуженный герой войны, победитель, ему любую тещу простят.

Революцию отец Протасий встретил дьяконом, сначала влюбился в нее, дал одурманить себя лозунгам про землю для крестьян, про помощь беднякам, про равенство. Ему показалось, что Иисус обернулся в алое знамя и несет свою всеспасительную любовь на мирские площади. А что крови много, так когда перемены без этого обходились? Красная власть быстро разложила все по полочкам в голове вчерашнего семинариста: это не Сын Божий, а сам диавол обернулся в комиссарские одежи, запасся бунтовскими речами и вышел перед стадом человеческим, чтобы взбаламутить ненависть и пороки, натравить брата на брата, отца на сына, чтобы отобрать саму веру в Христа. Перед его волчьей мордой пастыри не должны отступать, крепче надо держаться за мудрое слово Божье. Трудно, так и что? Когда легко было нести свет и правду? Разве первым христианам в цезарском Риме легко давалась смерть? Легко им терпелись муки на крестах и кострах? А жить под сарацинами, тайком приносить молитвы легко ли было? А сеять зерна истины среди диких племен под улюлюканье и посвист? Большевики – это просто очередное испытание верующему сердцу, не более.

Выстоял. Лихие годы, когда Воскресно-Ильинский храм велели закрыть и даже превратить в губернский архив, Протасий пережил в спецовке железнодорожника. Днем ходил по рельсам, стучал монтировкой, подкручивал, подправлял, проверял – и все с молитвой, с Божьей помощью. Потому и не опростоволосился, не получил от начальства ни одного нагоняя. А по вечерам он шел в неприметный домик в Стрелецкой слободе и проводил службы. По выходным тоже, как предписано. Когда становилось совсем страшно или обидно, он представлял себя внутри золоченой шкатулочки, где среди резных лепестков резвились ангелы и играли свирели. Там он стоял на коленях, закрывшись ото всего мира пышным треухом крышки, и молился. Отпускало. Через полчаса в голове не оставалось и следа гневных досужих помыслов, можно было вылезать из шкатулки. Он осторожно переступал с ноги на ногу, подходил к старому лопнувшему пополам зеркалу в черной раме, смотрел на себя. Старая попадья, кому принадлежал этот домик, не раз повторяла, что смотреться в разбитое зеркало – плохая примета, но он твердо знал, что православие не терпело суеверий, и продолжал заглядывать в помутневшее стекло. Отражение показывало не растерянного белобрового и белобородого вопрошателя с лихорадочно блестевшими прорубями вместо глаз, в измятом подряснике и глухо надвинутой на лоб скуфье. Из темного зазеркалья смотрел чинный пресвитер в парчовом облачении и с пронзительно-синими очами, на груди его тяжело колыхался на толстенной серебряной цепи украшенный драгоценными каменьями наперсный крест, за спиной горели лампады, над многоликими животворящими иконами с глазами сионских мудрецов сверкал золочением и лазурной мозаикой алтарь. Тот зазеркальный храм и был шкатулкой, где хоронились от мира все его страхи и сомнения.

В кладовке лежали ряса и резной деревянный крест на алой тесемке, в горнице желтел натертый песком деревянный пол, багрянились наглухо задернутые шторы и темнели иконы на вышитом вручную ковре. Вот и вся лепота. Ну и что? Богу внешнее неинтересно, он смотрит в самые души, там находит и прелести, и отвратности. Место служения ему не в Храме, а везде, время – не предписанный час литургии, а всегда и непрестанно. Богослужения – это не для Бога, это для людей, им, слабеньким, тяжело без наружного, за что подержаться можно. Протасий себя к слабакам не причислял, в предназначенном ему пути не сомневался, сворачивать с него не помышлял, и Бог, казалось, это заметил. В 1930-м ему пожаловали сан пресвитера и пригласили в Никольский храм, единственный из действовавших в Стрелецкой слободе. С тех пор он перестал досаждать рельсам и шпалам, рясу больше не снимал и гордо носил скуфью в любую погоду. Перед войной и Никольский закрыли, аккурат после того, как Протасия пожаловали камилавкой, во время оккупации немцы заняли его под конюшни, но уже в конце 1941-го снова открыли, и с тех пор число прихожан все возрастало. Батюшка, конечно, мечтал о повышении, кто же не мечтал? С самой семинарии он видел себя в праздничной епитрахили перед затаившей дыхание паствой, загодя готовил слова проповедей, чтобы не истертыми были, не заученными, а росли буквально под ногами, среди сорной травы, такие понятны каждому сердцу, чтобы никого те слова не оставляли равнодушными. И вот свершилось: труды вознаграждены, а радости никакой. Мимо собора, чеканя шаг, маршировали немцы, облезлые стены мало походили на внутренность драгоценной шкатулки, куда он запирал свои обиду и боль много лет, прихожан стало много, но все плаксивые бабы, и отпеваний, панихид в разы больше, чем крестин. Молились все об одном: одолеть супостата, изгнать с русской земли. Вот ведь любопытно: разве не при немцах разрешили богослужения? Разве большевики не превратили дома Божьи в амбары, а фашисты, наоборот, распознали, что это грех, и приказали вернуть алтари и иконы на свои места? Вот и очередное чудо Божье, каких вокруг не счесть, особенно в войну. Служить-то Богу надо не в Храме, а везде. И не во время литургии, а всегда и непрестанно.

По мнению отца Протасия и его коллег по церковному цеху, война началась оттого, что большевики отвернулись от Бога. Все иные причины надуманы. Раз теперь ошибку поправили, справедливость вернется на улицы его любимого Курска. Ведь столько людей об этом молились, Господь не мог не услышать.

Победу в войне он приписывал исключительно всевышней воле, но в 1945-м Протасию исполнилось шестьдесят, и его странноватые суждения никого не удивляли. В то время вообще встречалось много сумасшедших и еще больше ударившихся в религию. Закономерно. Как всегда, если люди отворачивались от Бога, он находил способ напомнить им о своем существовании.

С освобождением Курска Советы побоялись снова заколачивать Божьи дома, уж попробовали однажды, послушали, как снаряды рвались, а певчие безмолвствовали, но они бдили за клиром не хуже, чем за самой отъявленной контрой. Иереи знали в лицо всех приставленных властями соглядатаев, вежливо здоровались с ними, а кое-кто даже пробовал вести духовные беседы. На допросы их вызывали регулярно, требовали доносить друг на друга, особенно налегали на тайну исповеди, кто чем дышал, мол, на что надеялся. Бог и здесь не оставлял своих слуг, оберегал от наветов и поклепов, от злобных и пагубных речей. Следователи слушали душеспасительные проповеди и отпускали восвояси дальше лить елей на гноившиеся душевные раны.

После войны наконец дошли руки до приведения храма в подобающий вид, так что отдыхать или стариться оказалось некогда, пришлось помолодеть, снова схватить в руки лопату и научиться раздавать команды, как в те далекие времена, когда он носил спецовку вместо рясы. Город восстанавливался дружно, куряне залатывали прорехи, зализывали раны. «В молодости не удалось покрасоваться в праздничном облачении середь богато убранной церкви, то хоть на старости лет повезло», – думал батюшка и колотил леса, таскал раствор, выманивал богомазов из скитов и мастерских, добывал гвозди, кисти, стекла. Так и не заметил, как стукнуло ему семьдесят, как умер Сталин, как воздух стал чище и жизнь потекла полноводная, смелая, без оглядок, недомолвок и шепотков. Он служил заутреню, потом переодевался и спешил к рабочим, огромное здание все никак не желало убираться до конца, до последнего угла и щели, все требовались руки и хватка, деньги и Господне вдохновение.

Панихида по рабе Божьей Александре закончилась к полудню, в трапезной накрыли стол для поминального обеда, отца Протасия усадили во главе, рядом с генералом. Не по-старчески зоркие глаза пресвитера узнавали знакомых, рука благословляла, осеняла крестным знамением, благообразная седая борода неспешно поворачивалась из стороны в сторону. В дальнем конце стола сидели бабушки-подружки, сподвижницы Александры, такие же самоотверженные и бесстрашные, надо бы их поближе посадить, а генераловых приспешников подальше. Этим все равно, что трапезная, что ресторан, а старушки оценят заботу. Он уже приготовился подать алтарнику знак, но что-то зацепило. Кто-то чужой и не чужой сидел в самом углу, напротив оплывшей свечи, что и позволило разглядеть лицо до самой последней черточки. Если Протасий кого-то встречал раз в своей жизни, то уже никогда не забывал, такая у него была зрительная память, Бог наградил. Каждого прихожанина помнил за все полвека, что провел под сводами Божьих домов с Его благословения, про каждого мог сказать, чем жил и о чем помышлял, справлялся о сестрах и коленных суставах, интересовался успехами ребятни. Не могло статься, чтобы кого-то забыл, упустил. И этого старика он когда-то встречал, знал его, но не мог вспомнить, где и когда.

Мягкий свет выхватывал длинноватый нос и нависшие над глазами косматые брови. Глубокие носогубные складки не двигались, даже когда он жевал, казалось, они выпилены из дерева и надеты на лицо, как маска. Губ в бороде не видно, но мимику, с какой они раскрывались, легкое движение вперед, будто поцеловать хотели, Протасий точно уже видел. Здесь, в Курске. Не во время редких поездок к родне или в Москву, в Киев. Именно здесь, но очень давно. Седые волосы ровно подстрижены выше уха; старый, но не дряхлый, спина прямая, сильная, крупные руки держал уверенно, как все, кто работы не боялся. Кто же он?.. Так и мучился батюшка весь обед, притворялся благочинным, а внутри все кипело, проворачивались со скрипом шестеренки годов и десятилетий, отыскивая в мешанине лиц сидевшего в углу.

Как только поминальный обед завершился, отец Протасий без обиняков подошел к заинтересовавшему его человеку.

– Мир тебе, прихожанин, и дому твоему! – Он осенил крестным знамением едока, вставшего навстречу пресвитеру.

– Благодарю, ваше преподобие, – ответил тот и поклонился, пряча глаза. Это не укрылось от священника. Не хочет! Не хочет быть узнанным!

– Где и при каких обстоятельствах мы с тобой встречались, раб Божий? – Он решил не тянуть, сразу показать, кто представлял интересы хозяина в этом доме.

– Раб Божий Платон. Не узнал?.. Сенцов. – Из-под припорошенных серебром бровей смотрели веселые серо-крапчатые глаза. – Авдей, неужто признал?

– Ты… ты со мной рядом жил?

– Да, и в приходской школе учился… Ну, вспоминай, ваше преподобие.

Отец Протасий отбросил сомнения, доставшиеся в наследство от темных лет, когда энкавэдэшники ходили за ним по пятам. В голову ударил веселый молодой хмель. Раз называл забытым мирским именем, значит, копать следовало совсем глубоко.

– Платошка! – выпалил он неподобающим настоятелю мальчишеским дискантом и крепко обнял приятеля из уплывшего, мистического прошлого.

– Авдеюшка, как же ты меня признал? Вот так акробатика! Я же… уши тебе частенько драл.

– А вот не драл бы, так и не признал бы! – Отец Протасий рассмеялся и на всякий случай перекрестил Платона.

– А я вот зашел свечку поставить по матушке, а тут ты. Бабки с панихиды все про тебя рассказали, я и сложил два и два.

– Так ты из ссылки прибыл? – Протоиерей понизил голос. – Какими судьбами пробрался?

– Переселенец. Отпросился. Мы теперь казахстанцы, свой дом под Акмолинском, хозяйство. Ничего, жить можно, не жалуюсь. Для супруги и дочки благословения испрашиваю.

Отец Протасий пошептал губами, снова сотворил крестное знамение, собрав в щепоть потрескавшиеся, мозолистые пальцы. «Эх, нехорошо, – подумал мельком, – руки у протоиерея должны сверкать чистотой и холеной негой, они для того даны, чтобы над людскими головами простирать, паству благословлять, а не в земле ковыряться и доски строгать».

– Воистину неисповедимы пути Господни. – Он вознамерился прощаться, в храме ждали дела, и в монастырь следовало заглянуть, обсудить, как половчее справить церковные праздники, чтобы не разгневать правителей-антихристов. – Бог тебя не забывает, и ты о нем помни, Платон. Приходи в воскресенье на службу, если задержишься в Курске, потом отобедаешь с моими. Мало нас осталось…

– Приду, – обрадовался Платон, – дельце у меня в этих местах, в воскресенье и обсудим.

Он широко перекрестился на висевшее над трапезной «Откровение Иоанна Богослова», вышел, наклонив голову, пересек пестривший ополоумевшими бархатцами дворик и оказался за глухими воротами в подстаканнике могучих каменных тумб. Здесь он повернулся лицом к храму и еще трижды перекрестился с поклонами. Сорная трава росла до колен, в помпезные ворота с накладной чеканкой вела узкая криво протоптанная тропинка.

– Ну как? – к нему подошел Айбар.

– Признал, зёма! – Платон повернулся и неторопливо побрел в сторону Тускари. – Но поговорить не удалось. Господь даст, в воскресенье.

– Инш Алла, – эхом откликнулся спутник.

Сенцов шел по родным улицам и не узнавал их. Вместо трактира стадион, вместо публичного дома – школа. Это не его город. Тот Курск цвел жимолостью, а этот ржавыми арматурами, в его городе щебетали птицы, а здесь стучали-жужжали-матерились разнокалиберные машины. К лавке Пискунова он подходил с учащенным сердцебиением. А вдруг там ничего нет, стерта фашистскими снарядами или пошла на слом по велению властей? Это же не просто лавка – это корень, из которого выросла его семья. Они живут сейчас листочками на далекой акмолинской веточке. Вот какой мощный ствол родила табачная лавка, и ветки прочные, длинные – не перерубить красным топором, не перешибить фашистскими пулями.

Дом стоял, слегка потрепанный, но жилой. На верхнем этаже из распахнутого окна торчали палки с натянутой веревкой, на которой сушились серые подштанники и разноцветное детское тряпье. На подоконнике громоздился трофейный приемник, цветочных обоев не видно. Платон постоял, посмотрел на Тонину комнату из прошлого. Сердце успокоилось, поймало привычный ритм. Ну и пусть уходит прошлое с несбывшимися мечтами. В настоящем-то все исполнилось, все грезы спустились в его натруженные руки, ласково и надежно отгородили от минувших разочарований. Он подошел к лавке без вывески, осторожно потянул на себя дверь. Изнутри пахнуло знакомым – табак. Неужели? Да, за старым прилавком, который помнил и Платона, и Ивана Никитича, и Ольгу, и Луку Сомова, и второго, безымянного, стояла молоденькая барышня в клетчатой косынке, за ее спиной поблескивали жестяные коробки с сигарами, бугрились мешки с трубочным и лежали россыпью несколько пачек «Казбека» и «Беломорканала». Деревянные полки поистерлись, фронтальный торец больше походил на штакетину в овчарне, которую Платон самолично обстругал, чтобы бараны ягнят не затоптали. С прилавка свисала грязная клеенка, в углу швабра стыдливо пряталась за раскуроченные ящики. М-да, Иван Никитич не позволил бы торговать в таком раздрае.

– А что, папирос «Герцеговина Флор» нет ли у вас? – поинтересовался он у барышни, не чтобы купить, он по-прежнему табака не курил, не нюхал и не жевал, а просто чтобы не уходить, чтобы подышать здесь еще немного.

– Давно нет, дедушка, – приветливо ответила продавщица.

«Дедушка» больно резанул ухо, Платон еще раз оглядел почерневшие углы, израненную изразцовую печь и вышел, не кивнув на прощанье. Больше он сюда не придет. То, о чем плакало сердце в бескрайней степи, давно умерло и оплакано. Надо думать о живом.

До воскресенья оставалось три дня, их следовало посвятить кладбищу, привести в порядок родные могилки. Айбар хотел все сделать сам, боялся за старого, но тот не уступал, хватался за кирку и лопату. Работа кипела, предкам долженствовало радоваться и покровительствовать их непростому делу.

– Красиво, Платон-ага. – Айбар удовлетворенно провел мокрой тряпкой по свежесложенной кирпичной ограде и вытер со лба пот. – Теперь надо бы лепешки испечь.

– Надо бы…

– Я Асе позвоню, попрошу.

– Вообще-то они православные, им вроде и не нужны лепешки. – Платон потянулся и закряхтел: спину немилосердно ломило.

– Лишним не будет. Какая разница?

– Ты знаешь, Айбар, я ведь никогда не думал, что побрякушки могут меня дождаться. Ведь войны и всякая прочая акробатика. А когда узнал, что Авдей настоятелем в Никольском, когда он меня признал и по плечу похлопал… – Тяжелый вздох вылетел из груди и присел на кладбищенскую ограду. – Тогда я понял, что это Бог нам помогает. Только он один, прочим не под силу. Теперь я думаю, что все получится.

– Инш Алла, – завороженно повторил Айбар.

– На этом кладбище мои дед и прадед похоронены. А я не хочу. Пусть надо мной степные ковыли стоят. Где жил счастливо, там и похороните. – Его плечи сгорбились под ношей важных мыслей, слова выдавливались с трудом: – Ты знаешь, я ведь уже старый.

– Надо же, а я думал… того-самого… совсем молодой! – Шутка заставила обоих улыбнуться, но напряжение не ушло, лишь отступило немного, спряталось за ближний камень.

– Где-то молодой. – Старик похлопал себя сначала по лбу, потом по груди. – А где-то староват. – Рука потянулась назад, погладила поясницу, вернулась и легла на правое колено. – Так вот, мне надо позаботиться о Катюше. Если Бог нас с Тоней приберет раньше, чем она сможет на своих ногах по жизни идти, то вы с Асей будьте ей вместо родителей. Договорились?

– Что вы говорите, Платон-ага? – запротестовал Айбар. – Вы сами ее вырастите и замуж выдадите. Еще на свадьбе погуляем.

– Семьдесят один.

Цифра повисла над головами без комментариев.

– Хорошо. Конечно, мы станем ей семьей, не сомневайтесь. Мы и так все эти годы были одной семьей.

– Потому и притащился с тобой сюда и пойду к отцу Протасию, буду умолять, врать, хоть и не пристало так с духовным лицом.

– Я все… того-самого… все понимаю. Но лучше бы вы все-таки подольше пожили. – Айбар схватил ведро и побежал к колодцу: требовалось полить воткнутые в землю луковицы и семена, пусть славные предки Сенцовых лежат под цветущими холмиками и их аруах помогает во всем копошащемуся в грязи потомству.

К воскресенью погода испортилась, сливовые тучи набрякли гроздьями, обещая с минуты на минуту выплеснуть на улицы гремящий урожай. Ветер кашлял, выхаркивая редкие капли, готовился к атаке. Отец Протасий хотел посидеть с гостями в саду, но не задалось, и они устроились в темной горнице под одинокой грушей лампочки.

– Так тебе там и нравится, выходит? – удивлялся в который раз Протасий, выслушивая про житье-бытье в казахской степи.

– У меня дом, семья, на службе уважение, – перечислял Платон, загибая заскорузлые пальцы, – живу, ни на кого не оглядываюсь. Кому такая акробатика не понравится?

– И то верно, а я всю жизнь при церкви, вроде под приглядом Господа, а сам все время озираюсь. Отступников много вокруг, доносчиков. И меж нас тоже попадаются.

– Так оно и допрежь было. Разве Иуда не доносчик?

Отец Протасий быстро приложил палец к губам и зашипел:

– Тс-с-с… Хватит о таком… А ты зачем сюда приехал?

– Да захотелось наведаться в родные места. И вот он, – Платон показал на Айбара, – защищал город в войну, хотел посмотреть, каков Курск-батюшка в мирное времечко.

Айбар опустил глаза: в действительности он никогда не был под Курском, и это легко проверить. Но теперь уже поздно отнекиваться: раз Платон-ага решил врать, надо кивать головой. Хотя… нехорошо это – лгать такому человеку.

– У меня к тебе просьба огромадная, Авдеюшка. – Платон полез за пазуху и достал завернутые в «Правду» рубли. – Возьми на свечки, упомяни в сорокоусте сына нашего Василия, мою матушку Дорофею и рабов Божьих Ивана и Екатерину.

– Упокой, Господи, души усопших раб Твоих и всех православных христиан, и прости им все согрешения вольная и невольная, и даруй им Царствие Небесное.

– И… не дозволишь ли причаститься к подлатанию храма? Пусть будет моим покаянием. Я видел, строители у тебя бегают, леса по стенкам висят. Так мне и умирать поспокойнее станет в басурманской степи.

– Почему ж в басурманской? Нам сообщают, что есть в Казахстане и православные церкви, и грамотный клир. Разве уж совсем некуда сходить помолиться?

Платон подавил раздражение: разговор уплывал не в ту сторону.

– Есть, есть. – Он миролюбиво похлопал Протасия по рукаву рясы и невзначай положил руку поверх газетного свертка с деньгами. – У нас теперь не степь, а сад. Ты знаешь, оказывается, все растет. Казахи раньше думали, что ни овощей, ни фруктов не родит их земля, а на самом деле они просто ленились, не знали, как ухаживать. А теперь, когда поселенцы раскопали огороды да насадили зеленки, любо-дорого стало смотреть на сельцо: подворья пышные, яблочки наливные висят – такая вот акробатика.

– И что? Каков урожай у вас? – Глаза священника бродили по лицам гостей и все время норовили вернуться к свертку на столе.

– Да, хороший урожай. И хлеб родит, и пастбищ много. Земля богатейшая, заводы, месторождения.

Айбар слушал и автоматически кивал.

– Так что? Выходить нам завтра на работу? – вернулся к насущному Платон и подвинул к Протасию завернутые в газету рублики.

– Конечно, в храме не хватает рабочих рук, будем рады помощникам. – Протоиерей принял сверток, положил на краешек стола со своей стороны. Ясно, что Платон здесь неспроста, да ведь какая разница? Надо печься о храме, а что у однокашника на уме – на то Бог ему судья.

На следующий день в бригаде каменщиков образовалось пополнение из длинноносого старика и крепкого зеленоглазого азиата. Рабочие косились на Айбара, удивлялись, мол, чего этому басурманину приспичило православный храм чинить, разве мало мечетей, где можно попотеть, вымаливая у Аллаха прощения грехов? Отец Протасий заметил несимпатичный интерес к иноверцу и строго пресек:

– У Бога чужих детей нет. Мы братья и сестры в вере не по разрезу глаз. Хочет человек работать – и пусть. Спасибо надо сказать.

Работы велись в руинах растребушенной еще до войны колокольни и в приделе святого Тихона, где фашисты, державшие здесь лошадей, зачем-то заделали окна. Стройку отсекли от кафоликона[170] тонкой стенкой в один кирпич, завесили изнутри иконами в три ряда, чтобы не досаждать набожному люду. Рабочие муравьи копошились снаружи, оберегая плотную прохладу храма от шума и грязи. Получалось, что проведать Кассиана Римлянина можно, только войдя через притвор, как заурядный прихожанин, но чумазым не место в доме Божьем. Сенцов сник: три тысячи верст проехал без помех и застрял в десяти саженях. М-да, близок локоток, да не укусить. Он таскал, пилил, мешал раствор, а сам все время косился в запретную сторону. Неужели там, внутри, так и стояла каменная урна под охраной пыли, сажи и плесени? Или уже давно разграблена, пошла по миру? На улице шибал жар, а он ежился от январской поземки, загнавшей в этот двор, под эту крышу в далеком 1918-м еще молодого-удалого красноармейца. Неужели это происходило с ним? Эти руки убивали людей? Эти глаза равнодушно смотрели, как погибал привычный мир? Как его плечи вынесли все и не сломались? Как он не сошел с ума?

К обеду солнце доняло непрочные газетные колпаки, и шабашники собрались на перекус, Платон задержался, засунул нос в сумрак притвора. Да, придел вроде не изменился, но урны не разглядеть. Надо переходить к серьезному. Он отвел в сторонку отца Протасия, пошептался, бережно дотронулся до плеча, что-то обещая. Священник кивнул и привычно перекрестил. Наблюдавший издали Айбар облегченно вздохнул: договорились.

После обеда жара разбуянилась не на шутку. В пекло соваться резону не было, поэтому к работе приступили после девятого часа[171], а закончили уже после вечерни. Стройка шла споро, не иначе как Господь помогал. Наконец натруженное за день солнце скисло над горизонтом, Никольский купол покраснел, досадуя на скорую разлуку, и тут же начал чернеть навстречу подступавшей ночи. Шабашники добили последнее ведро раствора и покидали в кучу инвентарь.

– Мы еще немного поработаем! – крикнул Айбар в ответ на вопросительный взгляд бригадира. – Нам же скоро уезжать. Батя хочет… того-самого… умотаться вконец.

Строители поплескались у колодца и ушли. Платон с Айбаром тоже умылись, сняли грязные рубашки и надели свежие, пахнувшие хозяйственным мылом и чужим ветром, зашли внутрь церкви, дождались, пока последние хористы отойдут к алтарю, подальше от входа. Сенцов помолился, его молодой товарищ поскучал, поразглядывал иконы на стенах.

– Ну, с Богом! – прошелестел Платон и двинулся к Кассиану. – Ты покарауль. Если кто появится, кашляни.

Он нырнул к нише: из темноты выступил обтесанным булыжником силуэт урны. Есть! Ладонь погладила шероховатый бок и замерла. Неужели это все происходило на самом деле? Кто сейчас стоял перед строгим ликом Римлянина? Платон снова протянул к урне руку: крышка примерзла вековой скорбью, не поддалась, приросла цементом и грязью. Он вернулся к притвору, мотнул головой, отправляя к Кассиану молодого. Айбар без предисловия схватил крышку обеими руками, дернул – ничего. Он приложил нож. Предупредительный скрежет растворился в тяжелом свечном духе вперемежку с ладаном. Нет, так не пойдет. Сенцов догадался, что нужна помощь, закашлял сильно, натужно. Под его кашель помощник снова побеспокоил крышку, на этот раз задействовав монтировку. Не вышло. Из малых врат иконостаса показался озабоченный дьякон, прошел к кафедре, забрал Часослов и ушмыгнул назад. Потемнело, за окном копило силы ненастье, как обычно случалось после духоты. Пусть. Городу попить бы и умыться, почистить к утру перышки старинных улиц. С первым порывом ветра дверь распахнулась, свечи заплясали, бесстыдно тряся огненными юбками, грозя рассыпать искры или вовсе погаснуть. Сенцов выбежал в притвор и встал на пороге, готовясь закрыть хулиганистую дверь. Сбоку снова вышел дьякон, но увидев, что о сквозняке уже позаботились, кивнул и спрятался. Гулким набатом прогрохотал гром, но дверь так и осталась открытой: на пороге застыл старик с серо-крапчатыми встревоженными глазами, в одной руке – медная ручка, в другой – нательный крест. Он помедлил еще минуту, наблюдая, как сиреневая тьма поглощала уставший город, и отсек рябившую крупными каплями паперть от душного закулисья церкви.

Айбар стоял перед Кассианом, опустив глаза. Платон подошел к нему:

– Ну?

– Открыл, гром помог.

– Молодец. Ищи внутри.

– Крышку снять?

– Хм… Постарайся руку просунуть.

Из трапезной вышли две бабульки со свечками и, пройдя мимо придела Кассиана, подошли к противоположному окну пережидать дождь. Платон с досады хмыкнул: придется повременить. Он тронул Айбара за рукав и показал глазами на лавку. Они сели, задрали головы к закопченной геометрии свода. Ждать пришлось долго, дождь все не прекращался, бабки поглядывали на иноверца искоса и недоуменно. Сенцов в очередной раз прокашлялся и начал спектакль:

– Ты смотри, глазастый, где еще починять надо, завтра скажешь бригадиру.

– Вот здесь надо… еще вот здесь, Платонага, – громко забубнил Айбар.

– Где?

– Да вот, – смуглый палец с подсохшими царапинами указывал куда-то в пол, – и вот. И здесь еще. Запоминайте, завтра скажем бригадиру.

Дьякон в третий раз вылупился из-за спин святых апостолов, перекрестился перед Богоматерью и утек в трапезную незаметным худым вороненком. На Айбара он внимания не обращал. Ливень стрельнул прощальным залпом громового раската и затих. Бабкам надоело скучать у окна и пялиться на застрявших в храме работяг, они выскользнули наружу, впустив в церковь немножко влажной прохлады.

Кладоискатели снова оказались перед терпеливым великомучеником.

– Ну давай! – Сенцов свел брови у переносицы, встал спиной, как сторож.

Айбар просунул правую кисть под крышку и съежился от брезгливости. Рука залезла в мягкое и липкое. Первая попытка не удалась: ладонь сама собой выскользнула назад. Ко второй он приготовился, стиснул зубы. Снова обволакивающее тепло до локтя, под пальцами мягкая сырость и больше ничего. Эх, если бы фонариком посветить! Да куда там. Ноготь чиркнул по дну. Пусто. Что ж, нечего было мечтать. Бред. Он повернулся назад, чтобы оценить вероятность разоблачения. В церкви стало темно, дождь снова лупасил по окнам, дожившие до вечера свечки обиженно шипели, жаловались, что им выпала нелегкая участь светить в темноте, впустую, когда все их подруги дружным строем отгорели днем, перед мечтательными глазами воцерковленного люда.

– Ну что? – сзади подкрался Платон, притворившись, что поднимает с полу незадачливо рассыпавшиеся кишки дорожного мешка. Он и в самом деле вытряхнул какую-то чепуху, даже не поняв толком, для чего она служила.

Айбар разочарованно покачал головой. Он стыдился признаться, что уже заболел этим сокровищем. Не для денег, нет – какие уж деньги? Кто купит и сколько потом сидеть в тюрьме? Просто хотелось порадовать Агнессу, принести ее законное приданое, ни разу не виданное в жизни, даже на фотографиях, на портретах, во сне. Мечталось, как она вспорхнет счастливыми ресницами и кинется его обнимать-целовать. Женщины так падки на блестяшки, тем более если они овеяны романтическим ладаном спрятанного сокровища.

– Пощупай еще разок, – не отчаивался Платон, – или давай я.

Но в лице Айбара уже что-то переменилось, зажглась лампадка: ногтем большого пальца он нащупал что-то попрочнее многолетней паутины, какую-то тесьму, зацепил и потянул вбок тяжелое.

– Придержите крышку, – сдавленно просипел и тут же сам, по-цирковому изогнувшись, подхватил грязный каменный брусок левой рукой.

Наружу выполз грязный кулек из лежалой кожи, аккуратно завязанный шнурком у самого горлышка.

– О! – Платон схватился за грудь, внезапно заполнившуюся холодными пузырьками.

– Оно? – Айбар спешно задвинул крышку, поелозил ей по горлу урны, чтобы встала, как раньше, подхватил Платона под руку и повел к двери.

На улице мжило, крупные тяжелые капли еще плясали по листве, даря небесные щедроты, а из-за крайней тучи приветливо подмигивала первая, еще совсем бледная звезда. До Ямской слободы они шли пешком, стараясь унять сердцебиение. Их приютила во времянке бывшая соседка Дорофеи Саввишны, когда-то щуплая девчонка Тася с рыжими косицами, а теперь дородная баба с тремя подбородками и россыпью разномастных внучат на грядках. Времянка осталась еще с прежних времен, каменная, приземистая. До революции купцы строили такие, чтобы хранить излишки товаров и привечать торгашей, кому в постоялых дворах останавливаться дорого или не с руки. В те времена ведь тоже всякое приключалось. Вот теперь и пригодилась эта постройка – какой-никакой доход Таисии Спиридоновне, а мест в курских гостиницах при советской власти никогда нет.

Когда Платон с Айбаром прибыли к своей времянке, во дворе хозяйничала темень. Щелкнул ненадежный, больше для проформы замок, лампочка под низким потолком опасно загудела, фыркнула, но загорелась красноватым подмигивавшим светом. Не раздеваясь, даже не сняв калош, Платон расстелил на пол припрятанную «Правду» и вывалил на нее содержимое мешка, хотя и так знал, что увидит, никогда не забывал, много раз рисовал, вспоминал, крутил-вертел на ладони, любовался. Пузатая серебряная рюмка с вензелем – пронзенной острой стрелой буквой «ш» – шмякнулась на передовицу и, весело позвякивая, откатилась к прописной «А» в хвосте названия. Колье расползлось змеей от колонки главного редактора до даты под заголовком – «5 сентября 1955 года». Браслет-змейка с зеленым глазком, изумрудная брошь, сапфировое кольцо… Жирандоль запуталась в жемчужных серьгах, наверное, завидовала, что их не удалось разлучить, а она одна-одинешенька почти сорок лет, вот и вплела косицы своих подвесок в их застежки. Айбар ее высвободил, протер уголком рубашки, механически, не отдавая себе отчета, посчитал сапфирчики: тринадцать, чертова дюжина, как на шее у его Аси. Ажурная сердцевина скалилась в стороны злыми шипами: в центре камешек покрупнее и три по краям, висюльки с хищными несимметричными пастями, в каждой по камню. Если перевернуть кверху ногами, получится желто-синий лев со вздыбленной гривой и клыкастой пастью. В мешочке оставалось еще что-то легкое, раз оно не вывалилось сразу, а прилипло к замшевой стенке. Платон пошарил внутри нервной, подрагивавшей рукой и вытащил почерневшую костяшку.

– Это… это ж амулет их отца, – охнул Айбар. – Инна-апай много про него рассказывала. Как только этот талисман украли, так и… того-самого… понеслись беда за бедой.

– Так теперь, выходит, удача вернется? Как тебе такая акробатика?

– Я хочу быть единственной удачей для своей жены, Платон-ага, семью надо беречь, а не талисманы.

Они не спали всю ночь, мусолили радость, пестовали, думали, как отблагодарить отца Протасия и как отбыть домой, не вызвав подозрений. Еще три дня поработали в храме, потаскали, попилили, потом начали прощаться. Сокровища зашили в одежду на случай досмотра, а костяного льва Айбар положил в карман для надежности. Сказал, что лучше проглотит его, но не отдаст.

Акмолинск встретил их первыми заморозками. Степные ветры быстро приносили стужу, не то что неторопливый курский климат. Агнесса стояла на перроне печальная и виноватая, по щекам текли слезы:

– Что? – завопил Айбар, забыв о приключениях. – Что случилось? Дети? Азат? Жангулек? Нурали?

– Дети в порядке, – всхлипнула она, утыкаясь ему в грудь. – Арсень Михалыч умер, а тебя не было, уже похоронили. Лева помог, в квартире уже новый жилец, я все вещи к нам забрала, он мне скрипку оставил, даже завещание написал. – Она валила все в кучу, не разбирая, где новость на грош, а где на миллион.

– Иманды болсын[172]. – Айбар погладил жену по голове.

– Царствие ему небесное. – Платон снял шапку, хотел перекреститься, но вовремя осекся: церковные привычки надо забывать, здесь – это не там.

– Это сокровище. Она за границей стоит огромадных денег. Настоящий Страдивари.

– Что?

– Кто?

– Скрипка! Скрипка – это состояние.

– Хм-м… Вот какая акробатика. – Платон усмехнулся. – Талисман-то, выходит, работает. Богатая жена у тебя, Айбар!

В 1956-м Агнесса ехала в Москву, отменно экипировавшись беспокойством. Берта Абрамовна умудрилась пробиться в столицу СССР туристкой и выманила родню повидаться. Лев не поехал и жену не пустил, резонно не желая рисковать: станкостроительный завод – это не шутки-прибаутки, а оборонное предприятие. Они подспудно переписывались: сначала через Арсения Михайловича, после уж Ася сама. Так и прожили до 1953-го, до смерти Сталина, а потом стали бояться поменьше. Всю дорогу она репетировала по очереди две речи: для Берты и для следователей. Небывалое потепление продолжало одаривать щедротами, но пока еще не верилось, что оно не притворное. В полупустом чемодане болтались перетянутые бечевкой пачки семейных фотографий: не для того, чтобы отдать, – боже упаси! – только показать и увезти назад. Муж долго сопротивлялся буйной идее, хорошо, что Каиржан надавил милицейским авторитетом и помог уломать.

В полдень на лавочке перед Третьяковкой ее будет ждать пожилая американская еврейка с голубенькой сумочкой в руках, повязанная желтым шарфиком с огромным попугаем – такого не пропустить. У нее окажется лишний билетик.

Встреча прошла как стократ отрепетированная. Они непринужденно разговорились и вместе зашли в галерею. Мимо бродили экскурсоводы с дружными отарами туристов, талдычили про Russian Way of Arts и Wanderers, престарелые смотрительницы в сумрачных залах клевали носами, со стен одобрительно глядели кустодиевские купчихи и серовские княжны. Берта шепотом вываливала про американский рай, изо всех сил его принаряживая. Ей очень хотелось, чтобы Левушка с семьей переехал к сестрам. Да, она понимала, что с его карьерой этому не бывать, не выпустят даже после увольнения или на пенсии, а все равно хотелось верить в чудо. Ведь случилось же, что они все выжили, нашлись, что эта очаровательная Аська ходила с ней рядом по Москве, трясла рыжими кудряшками и закатывала глаза? Так почему бы еще немножко не помечтать?

Потом они сидели в буфете, смотрели фотографии и, конечно, обе плакали. Вряд ли кто-нибудь поверил бы в случайное знакомство: случайные знакомые обычно не пьют кофе по два часа и не глядят друг на друга влюбленными глазами, но у контрразведчиков нашлись в тот день другие неотложные дела, или просто помогал шевелевский талисман. Над Красной площадью раскочегарились куранты, собирались объявить начало нового счастливого часа.

– Я завтра улетаю, не хочу думать, что больше не встретимся. – Берта не отрывала от Аси глаз, старалась запомнить эту храбрую девчонку до черточки, до конопушки. – Какие прелестные у тебя сережки! Неужто настоящие сапфиры? – Она похвалила просто так, не желая вот прямо сейчас расставаться.

– Это матушкины… – Агнесса дотронулась до мерцавших камушков. – В наследство достались. Называются жирандоль, у них удивительная история.

Примечания

1

«Дюшесы», «Пушкинские», асмоловские – марки российских папирос в начале XX века.

2

Тютюн – дешевый табак.

3

Сапоги с «гамбургскими передами» – модные в начале ХХ века в купеческом сословии сапоги с лаковыми голенищами и матовыми головками.

4

Чувал – мешок (диал.).

5

Махотка – глиняный кувшин (диал.).

6

Заметь – метель (диал.).

7

Лантерны – лампы (устар.).

8

Бакун – дешевый табак.

9

«Марсельеза» (фр. La Marseillaise) – патриотическая песня времен Французской революции, гимн Франции:

Сыны Отечества, вставайте,

Великий, славный день настал!

Врагам на вызов отвечайте,

Их стан кровавый флаг поднял…

Русский вариант этой песни называется «Рабочая марсельеза», он был написан в 1875 году П. Лавровым и не является переводом французского текста.

10

Камуфлет (перенос.) – неожиданная неприятность, подвох, неудача.

11

Тускарь – река в Курске.

12

Барабуля – картошка (диал.).

13

Дур – вставай (тур.).

14

Дур, кёпек! Дур, душман! – Вставай, псина! Вставай, враг! (тур.)

15

Ma chère – моя дорогая (фр.).

16

Mes enfants – мои дети (фр.).

17

Мa soeur – мою сестру (фр.).

18

My sweet – моя сладкая (англ.).

19

Мademoiselles – барышнями (фр.).

20

S'il vous plâit – пожалуйста (фр.).

21

Мon cher – мой дорогой (фр.).

22

Мes chères – мои дорогие (фр.).

23

Les permissions – разрешения (фр.).

24

Аu revoir – до свидания (фр.).

25

После Февральской революции полиция была заменена милицией, но граждане долго привыкали к новому названию.

26

Из оперы «Фауст» Шарля Гуно.

27

Мon oncle – мой дядя (фр.).

28

Grandmaman – бабушка (фр.).

29

Баркан – морковь (диал.).

30

Укладка (устар.) – небольшой сундук.

31

Цитата из стихотворения Ф. И. Тютчева «Умом Россию не понять…».

32

Дала – степь (каз.), далада – в степи (каз.).

33

Уй – дом (каз.).

34

Алга – вперед (каз.).

35

Чапан – азиатский кафтан, который мужчины и женщины носят поверх одежды.

36

Тамак – еда (каз.).

37

Сette femme me rend fou – Эта женщина меня с ума сведет (фр.).

38

Il n'y a pas de bonne fête sans lendemain – Без похмелья нет веселья (фр.).

39

Аmi de tous, ami de personne – Друг всем – никому не друг (фр.).

40

Байбише – старшая жена (каз.).

41

Алаша – ковровое изделие ручной работы из разноцветных шерстяных ниток. Широко используется в быту у казахов.

42

Корпе – одеяло (каз.).

43

Бесик – колыбель (каз.).

44

Калым – выкуп за невесту (каз.).

45

Курдюк – жировое отложение округлой формы в районе хвоста у барана.

46

Бишара – бедняк, нищий (каз.).

47

Токал – младшая жена (каз…).

48

Кызым – доченька (каз.).

49

Ине – обращение к свекрови (каз.).

50

Ептеп-септеп – казахская присказка, означающая «потихоньку», «более-менее».

51

Ичиги – мягкие кожаные сапожки.

52

Келин – сноха, невестка (каз.).

53

Бурабай – казахское название озера Боровое в Кокчетавской области.

54

Апалар – сестры (каз.).

55

Жезде – зятья (каз.).

56

Шапалак – шлепок, пощечина (каз.).

57

Катын – баба (каз.).

58

Сынлим – сестренка (каз.).

59

Баурсаки – жареные в масле кусочки теста, национальное казахское блюдо.

60

Шанырак – деталь юрты, в переносном смысле дом (каз.).

61

Кобелек – бабочка (каз.).

62

Коржун – расшитый мешок, куда складывают подарки и сладости.

63

Согым – казахская традиция заготовки мяса на зиму, в основном конины.

64

Шал – старик (каз.).

65

Отбасы – семья (каз.).

66

Шорпа – бульон, национальное блюдо.

67

Керемет – замечательно (каз.).

68

Татешка – искаж. от «тате» (каз.) – тетя.

69

Апырмай – возглас испуга или удивления.

70

Шайтан – черт (каз.).

71

Анам – мама (каз.).

72

Кесешка – искаж. от «кесе» – пиала (каз.).

73

Тулпар – скакун (каз.).

74

Карта – мясной деликатес из конской кишки.

75

Орыстар – русские (каз.).

76

Козы-Корпеш – казахский фольклорный персонаж, влюбленный герой.

77

Тулеген – казахский фольклорный персонаж из легенды о Кыз-Жибек, влюбленный герой.

78

Мерген – стрелок (каз.).

79

Тумен – военная единица в армии Чингисхана, 10 000 бойцов.

80

Сарбаз – солдат (каз.).

81

Абай Кунанбаев – выдающийся казахский поэт и просветитель.

82

Айгерим – возлюбленная и супруга Абая.

83

Бешпармак – национальное казахское блюдо.

84

Басбармак, балан уйрек, ортан терек, шылдыр шумек, титтай бобек – название пальцев на казахском языке, детская считалочка.

85

Шелпеки – лепешки (каз.).

86

Зачекайте, хлопци, вы так зламаете усе – подождите, ребята, вы так все сломаете (укр.).

87

Треба опосля ще закрыти – нужно потом еще закрыть (укр.).

88

Кар – снег (каз.).

89

Жылкы ет – конина (каз.).

90

Ага, зрозумило – да, понял (укр.).

91

Адыраспан – могильник, гармала, рута, ведьмина трава. Кочевники окуривали дымом сушеного адыраспана жилье, людей или вещи, оберегая их от злых духов. Обладает некоторыми антидепрессантными и антисептическими свойствами.

92

Швидко – быстро (укр.).

93

Балабуст – начальник (идиш).

94

Идише кецл – бестолковый (идиш).

95

Идише коп – еврейская голова (идиш).

96

Мешумадам – выкрест (идиш).

97

Мейдалэ – еврейская девушка (идиш).

98

Бебихи – шмотки, пожитки (идиш).

99

Овца куда ни пойдет, ее везде остригут (еврейская поговорка).

100

Азохн вэй – еврейское междометие, означающее испуг или удивление.

101

Если бы Бог любил бедняка, бедняк не был бы бедняком! (еврейская поговорка)

102

Штетл – местечко (идиш).

103

Гам зу ле-това – и это к добру (идиш).

104

Лучше десять раз разориться, чем один раз умереть (еврейская поговорка).

105

Имеется в виду Тарас Бульба – главный герой повести Н. Гоголя «Тарас Бульба».

106

Буданок – дом (бел.).

107

Бульба – картошка (бел.).

108

Добро раницы, сябруйки – доброго утра, подруги (бел.).

109

Беларусь из-за обилия рек и озер ласково называют синеокой.

110

Гурништ – ничто, отсутствие прибыли и бесполезные хлопоты (идиш).

111

Бейгл – традиционный еврейский бублик.

112

Лехаим – за жизнь! (идиш). Традиционное еврейское пожелание, тост.

113

Макес – болячки (идиш).

114

Нахес – достаток, благополучие (идиш).

115

Ихес – гордость (идиш).

116

Цорес – недуги, напасти. Человеческая жизнь состоит из этих четырех элементов: цорес, макес, ихес и нахес (идиш).

117

Шейгец – грубиян, хам, ловкий плут (идиш).

118

А лох ин коп – пожелание дырки в голове (идиш).

119

Шлимазл – человек, которому не везет (идиш).

120

Самастойнасць и незалежнасць – самостоятельность и независимость (бел.).

121

Хаты и жыццё – дома и жизни (бел.).

122

Dеutsche Ordnung – немецкий порядок (нем.).

123

Далей – дальше (бел.).

124

Stehen bleiben oder ich schieße! – Стоять или буду стрелять! (нем.)

125

Wo gehn sie? – Куда идете? (нем.)

126

Jüdisch – евреи (нем.).

127

Ausweis – документ, пропуск (нем.).

128

Bitte – пожалуйста (нем.).

129

Кимылда – пошевеливайся (каз.).

130

Ай, шайтан, кайда барасын? Кимге тастадын мынаны? – Эй, чертяка! Куда пошел? На кого это бросил? (каз.)

131

Мен не, котымды кысып отырамын бе? – Что я, разве буду сидеть, поджав хвост? (каз.)

132

Кып-кушты – превосходная степень сравнения, отличный-преотличный (каз.).

133

Балам, айгаляма – не кричи, деточка (каз.).

134

Каймак – сметана (каз.).

135

Балам – сынок (каз.).

136

Ата – дедушка (каз.).

137

Саубол, айналайын – прощай, дорогая (каз.).

138

Япыр-ау – междометие, выражающее удивление и испуг (каз.).

139

С'est la vie – это жизнь (фр.).

140

Бастык – начальник (каз.).

141

Il faut en avoir! – Надо иметь! (фр.)

142

Лидваль – модный портной в дореволюционном Санкт-Петербурге.

143

Балдыз – свояченица (каз.).

144

Карауткуль – черный брод (каз.).

145

Кырык-кудук – сорок колодцев (каз.).

146

Агатай – ласковое обращение к брату (каз.).

147

Кишкентай бобек – мизинец (каз.).

148

Котак – мужской половой орган (каз.).

149

Каншык! Акен ауз! – ненормативная казахская лексика, брань.

150

Бауырым – только в переносном смысле употребляется вместо «дорогой, милый»; по-русски – «душа моя, сердце мое». Дословно «моя печень» (каз.).

151

Шык – выходи (каз.).

152

Жур – пошли (каз.).

153

Не болды – что случилось (каз.).

154

Рetit à petit – потихоньку (фр.).

155

Désolé – сожалею (фр.).

156

Quel malheur – как жаль (фр.).

157

D'аccord – все в порядке (фр.).

158

Peut être – возможно (фр.).

159

Мes enfants – дети мои (фр.).

160

Аbsolument pas – точно нет (фр.).

161

Уятсыз – бессовестный (каз.).

162

Father – отец (англ.).

163

Hi, mam, it's prohibited. They are poisonous. Danger! – Это запрещено есть, оно ядовитое, мэм. Опасно! (англ.)

164

Attention – внимание (англ.).

165

Don't move – не двигаться (англ.).

166

Bribe – взятка (англ.).

167

Табак – большое блюдо для плова или бешпармака у народов Средней Азии.

168

Аруах – дух (каз.). По языческим традициям аруахам нужно стряпать лепешки и баурсаки.

169

Коркак тушкан – трусливая мышь (каз.).

170

Кафоликон – главное, центральное помещение храма.

171

Девятый час – богослужение в православном храме, примерно после 15:00.

172

Иманды болсын – выражение соболезнования родным умершего (каз.).

Content

Йана Бориз
Жирандоль

Часть первая. Россия

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Часть вторая. Казахстан

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Примечания