О. С. Нагорная

Другой военный опыт»:

российские военнопленные Первой мировой войны в Германии

(1914–1922)

Введение

В годы Первой мировой войны военный плен впервые превратился в массовое переживание: из 60 млн комбатантов, участвовавших в военных действиях, более 8 млн оказались за колючей проволокой. Полтора миллиона из них составили солдаты и офицеры русской армии, проведшие в германских лагерях военнопленных от нескольких месяцев до восьми лет. Отличительными чертами их опыта плена стали отсутствие поддержки со стороны собственного правительства, организованное дисциплинирование и произвольное насилие со стороны лагерного персонала, принудительный труд на немецких предприятиях, интенсивные контакты с пленными союзниками и мирными жителями, революционная и национально-сепаратистская агитация со стороны немецких ведомств и эмигрантских организаций.

После окончания военных действий военнопленные из бывшей Российской империи превратились в козырную карту в игре противоборствующих сторон (большевиков, контрреволюционных правительств, Германии и стран-участниц Антанты), стремившихся использовать их для достижения собственных целей в военных действиях на территории Центральной и Восточной Европы. Борьба интересов, транспортный коллапс и советско-польская война затянули репатриацию вплоть до 1922 года. В отличие от советских военнопленных Второй мировой войны, попавших после репатриации в сталинские лагеря, пленные Первой мировой воспринимались большевиками как потенциальная опора новой власти и фактор советизации крестьянской среды. Благодаря этому, они получили возможность, по крайней мере, в первые годы после возвращения, активно переосмысливать свои переживания в рамках общественной дискуссии о войне и революции. Одновременно бывшие пленные оказались единственной социальной группой, имевшей опыт длительного проживания в буржуазном обществе и возможность сравнения его с реалиями диктатуры пролетариата[1]. Поэтому за фасадом официальной пропаганды пребывание в заграничных лагерях превратилось в глазах власти в негативный социальный капитал, который сыграл свою роль в судьбе бывших пленных в эпоху террора.

В последние годы история военного плена на Восточном фронте Первой мировой войны привлекает к себе пристальное внимание исследователей. Существующие на сегодняшний день работы подчеркивают многомерность данной темы: массы вражеских солдат в плену и собственных подданных в лагерях противника приобрели для государств-участников весомое военное, экономическое и дипломатическое значение. Обращение к проблематике военного плена позволяет углубить представления о процессах тотализации военных действий, развитии системы международного права, а также об особенностях приспособления воюющих обществ к первой индустриальной войне. При этом наименее изученной остается специфика российского институционального опыта: дискурс военного плена, миграционная и социальная политика сменявших друг друга политических режимов, степень общественной активности и государственного контроля. Еще более маргинальное положение в современной историографии занимает намеченная военной антропологией перспектива «маленького человека»: в большинстве исследований пленные представляются лишь статистической единицей, объектом или безропотной жертвой государственных мероприятий.

Данная работа является попыткой представить лагерное сообщество в качестве действующих исторических субъектов, для которых многолетнее пребывание за колючей проволокой стало своеобразным процессом обучения. Этот процесс понимается здесь в широком смысле как целостность восприятия, переработки и инструментализации нового опыта[2]. В течение всего времени заключения представители принудительно созданной группы не просто пассивно принимали, но активно перерабатывали действительность через конструирование иерархических структур, поведенческих норм и образцов толкования. Изучение этих процессов даст возможность выявить механизмы приспособления индивида и сообщества к условиям военного плена первой современной войны и конфликту с чужой культурной средой. Это приблизит к ответу на вопрос, в какой степени война становится для человека «фактором эмансипации, обособляющим его от государственной машины и расширяющим пространство личного действия»[3]. Кроме того, исследование актуализации индивидуальных и групповых переживаний после возвращения на родину и стратегий обращения с ними властных институтов в Советской России позволит включить тему плена в дискуссию последних лет о степени усвоения и использования большевистским правительством опыта официально «забытой» войны[4]. Представляется также, что изучение субъективного и институционального опыта будет способствовать дифференциации устойчивых представлений о военном плене Первой мировой войны в целом и выявлению его принципиальных отличий от других военных конфликтов.

ИЗУЧЕННОСТЬ ТЕМЫ

Несмотря на второстепенное положение темы плена в историографии, изучение отдельных аспектов этого феномена на Восточном фронте Великой войны имеет достаточно плодотворную историю. Наличие подробных историографических обзоров[5] позволяет автору ограничиться описанием актуального состояния дискуссии и сохранившихся до сих пор исследовательских лакун.

В ходе войны стремление укрепить моральный дух собственного населения и повлиять на мнение нейтральных стран, измерявших цивилизованность воюющего государства по уровню смертности в лагерях военнопленных, обусловило желание всех сторон занизить или скрыть численность сдавшихся в плен собственных солдат, а также заболевших и умерших военнопленных противника[6]. Несовершенство системы учета российских дореволюционных и советских органов и, как результат, значительная разница в статистических данных о численности попавших в плен и уровне смертности в лагерях породили оживленную дискуссию в отечественной историографии[7]. Гибель же центральных немецких архивов в пожаре 1945 г. превратила неполные данные немецкой военной статистики и межвоенной публицистики о количестве совершенных пленными самоубийств, преступлений, побегов и т. п. в единственный ориентир для исследователя[8].

В период мирового конфликта содержание военнопленных оказалось одним из узловых моментов международных отношений, деятельности благотворительных организаций, а также важным аргументом в дискуссии о виновниках развязывания войны. Устойчивый интерес исследователей к дипломатической истории Великой войны и межвоенного периода обусловил пристальное внимание к вопросам соблюдения международного права, использованию темы плена в целях военной пропаганды и, наконец, к усилиям обществ Красного Креста в деле материальной и духовной поддержки пленных[9].

Сразу же после окончания войны началось осмысление медицинского опыта, приобретенного на полях сражений, в тыловых госпиталях и за колючей проволокой. Помимо санитарных условий в лагерях и уроков борьбы с эпидемиями[10], изучались психологическое состояние пленных (так называемая «болезнь колючей проволоки»)[11] и возможные последствия длительного пребывания в изолированном мужском сообществе[12]. Некоторые аспекты данной темы до сих пор привлекают внимание исследователей[13]. Однако для данных работ часто характерна излишняя генерализация выводов, сделанных на материале Второй мировой войны, и отсутствие учета специфики военного плена Первой мировой.

Стремление большевиков использовать демографический и профессиональный потенциал находящихся в лагерях Центральных держав военнопленных царской армии привело к целенаправленному изучению документооборота предшествующих режимов в рамках Комиссии по исследованию опыта мировой войны. Итогом ее работы стала монография Н.М. Жданова[14], опубликованная задолго до того, как в истории плена Первой мировой войны была поставлена финальная точка, ставшая на длительное время единственным обобщающим описанием истории российских военнопленных. В дальнейшем, историки стран восточного блока в изучении темы под влиянием марксистской парадигмы сосредоточились на двух аспектах: успех большевистской пропаганды среди военнопленных царской армии[15] и истории так называемых интернационалистов — военнопленных Центральных держав, выступивших после революции на стороне советской власти[16].

К теме немецкой политической агитации в лагерях среди национальных меньшинств Российской империи обращались многие авторы, однако до сегодняшнего дня она не рассматривалась в качестве целостного явления[17]. Слабый научный интерес обусловило отсутствие видимых результатов, что традиционно объяснялось дилеммой Центральных держав между заключением мира с Россией и распространением сепаратистских настроений на ее западных территориях, а также приоритетной ролью принудительного труда[18]. Опора на выводы Г. Лиулевициуса и современные концепции (пост)колониализма[19] позволяет исследовать немецкую политику на востоке в совсем иной аналитической перспективе и рассмотреть агитацию среди национальных меньшинств Российской империи в лагерях военнопленных как часть немецкого колониального проекта и важный компонент ведения войны.

В устойчивую историографическую традицию, коренящуюся в межвоенном периоде, превратились описания отдельных немецких лагерей военнопленных[20]. Большинство современных (преимущественно диссертационных или краеведческих) работ отличает сходная постановка вопросов и структура. Тем не менее, некоторым авторам удалось сформулировать обобщающие выводы о системе плена в целом. Так, Р. Кох при описании австрийского лагеря Зигмундхерберг особое внимание уделяет психологии плена, рисуя палитру возможных реакций солдат на пребывание за колючей проволокой[21]. К. Митце, воссоздавшая историю самого крупного немецкого лагеря Ингольштадт, представила в общем виде лагерную организацию и культуру, систему наказаний и взаимоотношения военнопленных с гражданским населением[22].

Отмена идеологических предписаний и открытие архивов в 1990-х гг. повлекли за собой всплеск интереса к замалчивавшейся истории советских военнопленных Второй мировой войны[23]. Многочисленные интервью оставшихся в живых, научные публикации и выставки оттеснили тему пленных солдат и офицеров царской армии в немецких лагерях на второй план. В этот период тема российских военнопленных частично затрагивалась в трудах по миграционной политике советского государства. Однако здесь перспектива центральных государственных учреждений заслонила как ситуацию на местах, так и субъективные переживания. К примеру, весьма противоречивыми выглядят выводы Ю. Фельштинского об установлении большевиками «тотального контроля» над переходом границы уже в декабре 1917 г., а также тезисы И. Щерова об успешности большевистской эвакуационной и мобилизационной политики[24]. В преобладающе институциональном ракурсе одной из первых попыток взглянуть на военнопленных Первой мировой войны сквозь призму культурно-исторического подхода стали статьи Е. Сергеева о влиянии плена на менталитет российских солдат и офицеров в плену[25] и Б. Колоницкого о немецкой политической пропаганде в лагерях посредством газеты «Русский вестник»[26].

Стремление ответить на вопрос о континуитете мировых войн вызвало исследовательский интерес к немецкой системе принудительного труда в годы Первой мировой войны. Исследования У. Герберта, Й. Ольтмера, И. Ленцен, К. Раве подробно освещают аспекты привлечения военнопленных к работе на немецких сельскохозяйственных и промышленных предприятиях[27]. Отсутствие источников не позволило авторам столь же детально представить историю принудительного труда в прифронтовой зоне и на оккупированных территориях. За кадром в данных описаниях политики немецких военных и гражданских органов остались реакции самих военнопленных на принудительное погружение в чужую производственную среду.

Черты преемственности и дисконтинуитета двух конфликтов исследователи пытаются выявить и в самом феномене концлагеря. А. Рахамимов в своей работе отрицает справедливость т. н. «тезиса о прототипе» — утверждения о решающей роли лагерей Первой мировой войны как предшественников ГУЛага и немецких лагерей уничтожения[28]. Р.Нахтигаль видит принципиальную разницу лагерей периода мировых войн в отсутствии в годы Первой мировой войны государственной политики массового истребления заключенных лагерей. В качестве связующего элемента немецкий исследователь определяет опыт борьбы с массовыми эпидемиями: дезинфекционные камеры, которые в Первую мировую войну использовались для уничтожения насекомых, переносящих тиф, в 30-х гг. XX в. трансформировались в газовые камеры с использованием Циклона-Б[29].

Актуальные дебаты вокруг концепции С. Ферстера, объединившего войны периода 1861–1945 гг. тенденцией «тотализации военных действий»[30], поставили перед изучением феномена плена новые вопросы. В наиболее полном из существующих на сегодняшний день описании немецкой системы военного плена периода Первой мировой войны У.Хинц попыталась выяснить, представляли ли германские лагеря одну из тенденций «тотальной войны». На примере трех наиболее показательных составляющих немецкого военного плена (системе наказаний, проблеме питания и принудительного труда) Хинц пришла к выводу, что Первая мировая, хотя и была определенной цезурой в развитии концепта «тотальной войны», но в субсистеме военного плена не довела идеологическую тотализацию до практического воплощения. В работе детально описываются немецкая рецепция международного права, особенности пропаганды, фазы развития лагерной организации, система принудительного труда. Однако использование автором архивов только XIII Вюртембергского армейского корпуса (А.К.) и отсутствие опоры на русскоязычные источники привели к явной концентрации на специфике Западного фронта. Попытка реконструировать особенности содержания российских военнопленных основывается лишь на письмах и воспоминаниях французов и англичан.

Современное состояние исследований военного плена Первой мировой войны отражает сборник Й. Ольтмера, в который вошли статьи активно работающих над темой западноевропейских историков[31]. Освещая аспекты международного права и принудительного труда, особенностей систем плена в разных странах, вопросы репатриации и российской пропаганды среди военнопленных Австро-Венгрии, издание отражает исследовательский дефицит в отношении российских военнопленных в Германии.

Необходимость выявления специфики опыта военнопленных русской армии в контексте Восточного фронта обусловила обращение автора данной работы к существующим исследованиям по истории других стран или национальных групп. Несмотря на разницу в постановке вопросов и выбор методологических подходов, монография В. Мориц[32], посвященная австрийской системе лагерей, дает возможность обозначить отличительные особенности немецкого плена и более выпукло представить переработку субъективных переживаний бывших пленных в условиях Советской России. Материал для сравнения предлагает также монография А. Рахамимова, детально изучившего корреспонденцию австро-венгерских военнопленных из России на предмет выражения ими национальных убеждений, а также стремление вернувшихся сделать мемуары о русском плене неотъемлемой частью коллективной памяти о Великой войне[33]. Работы Р. Нахтигаля и Г. Вурцера[34], описывающие соответственно дипломатические отношения на Восточном фронте и содержание немецких офицеров в России, резюмируют ограниченный характер перехода традиционных монархий к первой индустриальной войне и позволяют проверить правомерность этого вывода в контексте содержания российских военнопленных в Германии. Английским, французским и немецким лагерным газетам посвящена монография Р. Пепинхеге[35]. Автор классифицировал пять целей выпуска самодеятельных изданий (сплочение сообщества, повышение настроения, укрепление национальной идентичности, создание позитивного образа пленных на родине, фиксация лагерной жизни для послевоенного времени) и три типа названий (сатирические, обыгрывающие лагерную действительность или, напротив, довоенную гражданскую жизнь). На основе социологического анализа газет Пепинхеге выделил две фазы группообразования в лагерях: «интегративную», длившуюся полгода и приведшую к складыванию формальных групп и коллективного сознания, а также «формационную», в ходе которой образовывалась система социальных структур в соответствии с различными интересами.

Методологическими ориентирами для этой работы стали многотомная публикация комиссии Е. Машке по истории немецких военнопленных Второй мировой войны[36], а также статья Г. Дэвиса о Красноярском лагере Первой мировой войны как социальном сообществе[37].

Пристальное внимание современных исследователей к социальной истории и «маленькому человеку» привело к активизации изучения послевоенных обществ и проблемы возвращения бывших комбатантов к мирной жизни[38]. Исследователи, анализирующие положение ветеранов и инвалидов по окончанию мировых войн, приходят к выводу, что и в победивших, и в проигравших странах увечные, как правило, исключались из официальной дискуссии и воспринимались как болезненно-досадное напоминание о негативной стороне произошедших событий. Реинтеграции французских и немецких военнопленных в послевоенное общество посвящены статьи О. Аббаля и Р. Пепихеге[39]. В обеих странах позиция правительства и общественности по отношению к бывшим заключенным лагерей была, по меньшей мере, недоверчивой. В победившей Франции военнопленные не были причислены к группе ветеранов войны, имевших права на социальное обеспечение, а их индивидуальные переживания заняли в общественной дискуссии маргинальное положение, так как не вписывались в победоносный опыт нации. В проигравшей Германии, несмотря на читательский успех мемуаров бывших военнопленных и активную деятельность различных обществ, они воспринимались как балласт для истощенной государственной казны.

Иная ситуация сложилась в новообразованных государствах Восточной Европы. Новейшие исследования Н. Штегманн и Ю. Айхенберг[40]о положении ветеранов и жертв Первой мировой войны в Чехословакии и Польше подчеркивают решающее значение дискуссии о социальном обеспечении данных категорий для легитимации новообразованных государств. В странах, где завершившийся мировой конфликт стал мифом основания государства, носители военного опыта стали не только пропагандистским знаменем, но и критическим мерилом политической состоятельности нового режима.

Одной из центральных тем в современных исследованиях невоенных аспектов Первой мировой войны является вопрос об усвоении и использовании властью и обществом военного опыта в качестве модели контроля и дисциплинирования отдельных групп и социума в целом, в том числе путем цензуры переживаний и воспоминаний о войне[41]. Многочисленные публикации об особенностях формирования коллективной памяти[42] составили методологическую опору для исследования переработки переживаний плена в публичной дискуссии Советской России и эмиграции.

В основу концепции данного исследования легло предложенное теоретиками социологии знания понятие опыта, которое, по мнению К. Латцеля, «…точнее и…объемнее, чем применявшиеся до сих пор теории повседневности или менталитета, позволяет выразить „субъективное“ измерение военной истории и структурировать его исследование»[43]. Так, Р. Козеллек, обосновавший взаимодополняемость понятий «пространство опыта» и «горизонт ожиданий», подразумевает под опытом «настоящее прошедшее…, включающее в себя как рациональную переработку, так и бессознательные способы поведения»[44]. К. Латцель определяет опыт как «удавшуюся интерпретацию пассивных и активных переживаний» отдельного сообщества (Erlebnisgemeinschaft)[45]. Наконец, Н. Бушманн и X. Карл дефинируют опыт как перманентный процесс переработки, объединяющий в себе восприятие, толкование и действие. Соответственно, государственные и общественные институты и господствующие в них толкования рассматриваются ими как усвоенный опыт[46]. Исследователи едины во мнении, что «опыт образует своеобразное место среза между индивидуумом и обществом»[47] и именно здесь «находит свое выражение диалектическое соотношение между действием и социальной структурой, между субъективными и объективными факторами человеческой действительности»[48].

Несмотря на решающее значение категории опыта для концепции данного исследования, работа опирается на широкий комплекс методов и объединяет в себе три тематических поля:

1) пространство опыта плена и факторы его формирования (международное право и межгосударственные отношения по вопросам плена, российская дискуссия о войне и плене, «горизонт ожиданий» солдат и офицеров, позиция российских/советских политических и военных органов, условия пребывания пленных в лагерях);

2) непосредственное переживание опыта плена (формирование «сообщества переживаний», восприятие и толкование плена, выработка поведенческих моделей);

3) индивидуальная и институциональная переработка опыта (обсуждение переживаний и формирование памяти, складывание новых структур и институтов).

Разумеется, граница между этими полями весьма подвижна и проницаема для «путешествующих» сюжетов.

ИСТОЧНИКИ

Проблематика монографии предполагает привлечение к анализу обширного комплекса как российских, так и немецких источников: от официальных предписаний и внутриведомственной переписки до фотографий и эго-документов. В российских архивах и библиотеках сохранились фонды государственных учреждений и общественных организаций, работавших с военнопленными, коллекции писем пленных к родным и их обращений в соответствующие инстанции, а также опубликованные и неопубликованные воспоминания. Последние представляют собой чрезвычайно субъективный материал, так как политические условия в Советской России и в эмиграции помешали широкой и плюралистической циркуляции конкурирующих толкований. Поэтому опубликованные мемуары используются в данной работе не столько для реконструкции реальных переживаний и опыта плена, сколько для исследования процессов унификации памяти о нем.

Благодаря федеральной военной и архивной организации Германской империи и Веймарской республики существует возможность частично восполнить потерю центральных актов Первой мировой войны в потсдамском пожаре 1945 г. Материалы земельных архивов Саксонии, Баварии и Вюртемберга содержат распоряжения Прусского военного министерства (далее — ПВМ)[49], текущую переписку и финальные отчеты местных ведомств и лагерных комендатур, письма, прошения самих пленных, результаты их подробных опросов, лагерные газеты. Максимально широкий спектр источников позволяет компенсировать пропагандистский характер военной публицистики. Тем не менее, серьезную проблему представляет уже упомянутое отсутствие полных и детализированных статистических данных.

Перед любым исследованием, выбирающим в качестве изучаемого предмета переживания и опыт значительной группы исторических актеров, встает проблема репрезентативности привлекаемых источников и правомерности генерализации выводов. В этой связи автор ориентируется на негласную конвенцию, сложившуюся в рамках направления «устной истории», согласно которой при невозможности статистически значимых обобщений исследование должно стремиться к выводам, репрезентативным, по меньшей мере, для корпуса привлеченных источников[50].

Разнонациональный характер источников определил приведенные в работе датировки. Дабы не затруднять читателю восприятие материала, даты событий, происходивших на территории России до 1 (14) февраля 1918 г., даны в соответствии с принятым в тот период юлианским календарем, события на территории Германии и в Советской России — в соответствии с грегорианским.

БЛАГОДАРНОСТЬ

В своем завершенном виде эта книга обязана своим появлением многим людям и учреждениям.

Любезное согласие профессора Г. Альтрихтера поддержать заявку в фонде Герды Хенкель, позволило начать работу над проектом. Без финансовой поддержки этой организации, а также Немецкого исследовательского общества и Российского гуманитарного научного фонда оказались бы невозможны многолетние архивные исследования и публикация монографии.

Содействие в доступе к архивным документам оказывали сотрудники ГАРФ, РГВИА (особенно Ю. Киреева и М. Некшин), РГВА, ОГАЧО (особенно Е. Калинкина), отделов Бундесархива в Берлине, Фрайбурге и Кобленце, Саксонского, Баварского, Вюртембергского архивов и Секретного государственного архива прусского культурного наследия.

Критика и интересные предложения участников коллоквиумов при кафедрах и институтах восточноевропейской истории университетов Базеля, Берлина, Дюссельдорфа, Фрайбурга, Германского исторического института в Москве, проекта «Военный опыт» (БЕВ 437) Тюбингенского университета, а также дискутантов международного интернет-семинара по восточноевропейской истории (Базель-Челябинск) способствовали кристаллизации гипотезы и упорядочению материала.

Я признательна Ю. Айхенберг, Д. Сухину, М. Шеер, Н. Штегманн, предоставившим мне свои опубликованные и неопубликованные работы, К. Тайхману и И.Купцову, обратившим мое внимание на важные источники, а также К. фон Линген за консультации по теме Второй мировой войны.

Я благодарю моих коллег по Центру культурно-исторических исследований ЮУрГУ И.В. Нарского, О.Ю. Никонову и Ю.Ю. Хмелевскую, общение с которыми, а также участие в совместных проектах стимулировало расширение исследовательского кругозора и пополнение методологического багажа. Особое спасибо Игорю Владимировичу Нарскому и Юлии Юрьевне Хмелевской, взявшим на себя нелегкий труд прочтения и правки манускрипта.

Своеобразным соавтором исследования я могла бы назвать профессора Дитриха Байрау, неустанное внимание, рекомендации и советы которого позволили книге состояться.

Книга посвящается самым постоянным и терпеливым читателям — моим родителям и моей сестре.

глава I

Военный плен в международной и российской дискуссии

В ходе Первой мировой войны военный плен превратился в особую сферу международных отношений и в один из узловых пунктов внутригосударственной дискуссии о войне. Различные аспекты содержания солдат и офицеров противника долгое время оставались важной основой для контактов враждующих сторон, нейтральных стран и негосударственных организаций. Именно в этой области были выявлены излишняя размытость созданных до войны норм международного права и узость поля деятельности благотворительных учреждений. Многочисленные нарушения подписанных соглашений всеми сторонами и попытки совершенствования правоприменительной практики во многом определили развитие международных отношений в межвоенный период.

Образ пленных стал излюбленным объектом пропаганды воюющих стран. На международной арене он превратился в одно из средств саморепрезентации нации и поддержания имиджа цивилизованного государства через обвинения противника в варварстве. Во «внутренней» дискуссии тематизация страданий пленных использовалась для ужесточения представлений о враге и дисциплинирования населения на фронте и в тылу.

I.1. Содержание военнопленных на восточном фронте в фокусе международного права

Возникшая во второй половине XIX в. тенденция к разрастанию масштабов войны и росту ожесточенности сражающихся сторон породила стремление международной общественности и благотворительных организаций предпринять определенные шаги к ее ограничению и хотя бы частичной гуманизации военных действий. Важнейшей фазой в формировании и кодификации международного права и институционального оформления негосударственных благотворительных организаций стал период с 1860 по 1910 гг[51]. Наивысшим их достижением стало подписание ведущими державами в 1907 году второй Гаагской конвенции, содержавшей особую главу «О военнопленных»[52]. Статья 4-я, открывавшая соответствующий раздел документа, впервые зафиксировала центральный постулат о гуманном обращении с безоружными солдатами и офицерами противника. Конвенция предполагала предоставление военнопленным условий содержания и обеспечения, стандартных для армии пленившего их государства (ст. 7). Согласно статье 15-й, в места содержания военнопленных получили доступ уполномоченные благотворительных обществ, деятельность которых должна была поддерживаться воюющими сторонами «в пределах, обусловленных военными требованиями и административными порядками». Письма и посылки заключенных освобождались от всех сборов (ст. 16), особое внимание уделялось свободе религиозных отправлений (ст. 18). Возвращение пленных на родину после окончания конфликта предполагалось в «возможно короткие сроки» (ст. 20). Примечательно, что документ разрешал использование солдат на работах в пользу пленившего государства, если они «не слишком обременительны» и не имеют «никакого отношения к военным действиям». Заработанные при этом средства должны были тратиться на улучшение положения пленных, а после освобождения и вычета расходов на содержание остаток подлежал выдаче им на руки (ст. 6).

Часть статей особо определяла принципы содержания пленных офицеров. Опираясь на традиции предыдущих войн, Конвенция предполагала досрочное освобождение высших чинов из плена под честное слово, если это соответствовало местным законам. В этом случае собственное правительство не имело права требовать от них совершения действий, противоречащих данной клятве. При нарушении честного слова и повторном пленении офицер терял право на обращение с ним как с военнопленным и мог подвергнуться судебному преследованию (ст. 10–12). В отличие от солдат, офицеры не могли привлекаться к физическому труду. Статья 17 предписывала выплату соответствующего чину содержания. Предполагалось, что по окончании войны стороны проведут взаимные расчеты за содержание военнопленных.

В 1914 г., на момент начала военных действий, все государства были уверены в неукоснительном соблюдении противником положений нового международного права. Однако формулировки Конвенции не затронули принципа государственного суверенитета, поэтому были обречены стать жертвой дилеммы «гуманизм vs. утилитаризм», так и не превратившись в незыблемые нормы[53]. В Германии, к примеру, рецепция Гаагской конвенции была привязана к смутному определению «военной необходимости», что приводило попытки соблюдения международного права к неизбежной коррекции, особенно в сфере обеспечения и принудительного труда. В целом же в ходе войны во всех странах-участницах фиксировались многочисленные нарушения установленных соглашений, в том числе и в отношении военнопленных.

Несоответствие условий содержания санитарным нормам, голод, эпидемии и высокая смертность в лагерях стали причиной интенсивной международной дискуссии и активизации деятельности нейтральных стран и международных организаций, что в свою очередь способствовало подписанию новых договоренностей между воюющими государствами. Для Западного фронта Первой мировой войны было характерно расширение рамок действия довоенного международного права. Франция и Англия, с одной стороны, и Германия — с другой, заключили более 10 пространных соглашений об обмене инвалидами и больными, интернировании определенных категорий пленных в Швейцарии, возвращении медперсонала, отмене судебных наказаний для военнопленных и т. д.[54] Центральные державы, обеспокоенные слухами о высокой смертности среди своих подданных в лагерях Сибири и Туркестана, через дипломатические представительства нейтральных государств направляли подобные предложения России. Однако позиция русских военных органов не позволила реализовать практику Западного фронта на Восточном.

Первоначально русская сторона отклонила даже предложение папы Бенедикта XV, направленного всем воюющим государствам с призывом на основе взаимности освободить из плена инвалидов[55]. Если обмен больными между Германией и Францией состоялся уже в марте 1915 г., то затянувшиеся переговоры с Россией задержали отправку первой партии до июля 1915 г.[56]. Гуманитарные по своей сути мероприятия рассматривались русским военным командованием как выражение государственного интереса и расценивались успешными только в том случае, если «нами получено больше, чем отправлено»[57]. Так же формально представители власти подходили к возможности облегчить участь пленных врачей в рамках установлений Женевской конвенции 1906 г. На запросы из лагерей о выдаче необходимых удостоверений чиновники ограничивались отписками и ссылками на невозможность подтвердить факт принадлежности к санитарному персоналу после утери канцелярии полка[58].

В ходе войны общества Красного Креста воюющих стран на волне патриотического подъема превратились в орудия пропаганды, поэтому их гуманитарные устремления часто попадали в зависимость от военной и политической конъюнктуры. Все же при посредничестве Международного комитета Красного Креста (далее — МККК) и нейтральных стран удалось организовать несколько совещаний уполномоченных обществ Красного Креста Германии, Австро-Венгрии и России по вопросам содержания военнопленных, решения которых имели лишь рекомендательный характер. Заключительный протокол первой Стокгольмской конференции, состоявшейся в ноябре 1915 г., содержал пожелания об улучшении положения врачей в лагерях и отправке на родину санитарного персонала, не привлеченного к работе по специальности. Отмечалась необходимость обеспечения пленных обмундированием и едой в соответствии с местным климатом и характером работ. Особо была обоснована необходимость создания комитетов пленных, которые бы вели переговоры с лагерной администрацией и осуществляли надзор за распределением материальной помощи[59].

Через год в столице Швеции состоялась вторая встреча, где обсуждались вопросы содержания и обмена больных и инвалидов. Переговоры об интернировании в Дании и Норвегии затянулись из-за отказа последней принять у себя больных туберкулезом[60]. После согласия Швейцарии организовать содержание и лечение 400 больных пленных каждой стороны были определены пересыльные пункты для освидетельствования и отправки солдат и офицеров русской армии (лагеря Альтдамм, Зассниц и Штральзунд-Денгольм). Окончательные соглашения об обмене инвалидами были подписаны лишь в начале марта 1917 г.[61]

Решения Копенгагенской конференции 1917 г. об обмене гражданских лиц, ограничении репрессий со стороны местных властей и возвращении на родину интернированных в нейтральных странах так и не были ратифицированы русской стороной[62]. В целом же резолюции подобных встреч русские функционеры Красного Креста обозначали как «мертворожденные»[63], а их немецкие коллеги отмечали «ограниченный эффект» подобных совещаний[64]. В свою очередь деятели русских общественных организаций жаловались, что государственные чиновники «излишне ограниченно» толковали решения международных конференций и сетовали на отсутствие ресурсов для выполнения подписанных соглашений[65].

Новое международное право не запрещало репрессии по отношению к военнопленным, что превратило заключенных лагерей в «заложников процесса тотализации военных действий»[66]. Вопреки повторявшимся призывам МККК отменить использование подобных негуманных методов, все страны интенсивно прибегали к ним с целью оказания давления на противника и улучшения положения собственных подданных, попавших в плен. Солдаты и офицеры русской армии оказались в этой ситуации жертвой не только немецкой стороны, но и собственного правительства, в большинстве случаев отказывавшегося идти на уступки. Примечательно, что Австро-Венгрия через некоторое время перестала использовать данный инструмент ввиду его неэффективности. Германия же продолжала активно к нему прибегать, несмотря на частое отсутствие встречных шагов со стороны России.

Наиболее значимая попытка давления на русское правительство стала реакцией на привлечение немцев и австрийцев к строительству Мурманской железной дороги, где тяжелый труд и недостаток обеспечения повлекли за собой стремительное ухудшение физического состояния пленных. В ответ в 1915 г. немецкая сторона прибегла к организации так называемого «штрафного лагеря» Штроермоор. В болотистую местность на положение солдат были переведены офицеры, имевшие в России влиятельных родственников. Продолжительный период, понадобившийся противникам для урегулирования противоречий, они получали солдатский паек и работали на культивации почв[67]. Примечательно, что из подобных мероприятий немецкая сторона всегда исключала русских пленных генералов, а также представителей национальных меньшинств, ставших объектами сепаратистской пропаганды.

В этом же году после распоряжения русской стороны снять с пленных вражеских офицеров погоны, кокарды и ордена, немецкие военные органы предписали ту же меру для русских пленных. Выслушав объяснения причин происходящего, большинство офицеров подчинилось приказу. Меньшая же часть, несмотря на угрозы ареста и сокращения пайка, отказалась ему следовать, объявив, что знаки отличия выданы им царем, и никто, кроме него, не имеет права их снять. Через некоторое время конфликт был исчерпан согласием русского правительства вернуть австрийским и немецким офицерам их погоны и ордена[68]. Среди более мелких репрессий следует упомянуть запрет на распространение в лагерях просветительских плакатов русских благотворительных организаций с информацией о правовом положении пленных, понижение обменного курса при получении денежных переводов, принуждение офицеров оплачивать меблировку комнат, запрет на корреспонденцию с Россией и т. д.[69] Данные ограничения в положении пленных действовали вплоть до ответных уступок со стороны русского командования, медлительность которого часто объяснялась многоступенчатостью переговорного процесса, а также нежеланием идти на соглашение с противником.

I.2 Русские военнопленные в восприятии военных и правительственных органов

В соответствии с военно-уголовным законодательством почти всех стран добровольная сдача в плен определялась как государственная измена и каралась уголовными наказаниями[70]. Тем не менее, в ситуации нового характера военных действий, массовости плена, длительности войны, а также под давлением общественности западные государства Антанты и Центральные державы были вынуждены активизировать дипломатические усилия и организацию материальной помощи собственным подданным, содержавшимся в лагерях противника. Русские же солдаты и офицеры в Германии и Австро-Венгрии, превратившись в объект интересов властных институтов и действенное орудие военной пропаганды, на деле оказались практически лишены политической и материальной поддержки.

ПОЗИЦИЯ ДОРЕВОЛЮЦИОННЫХ ВЕДОМСТВ ПО ВОПРОСУ ВОЕННОПЛЕННЫХ

Представители Главного управления Генерального штаба (далее — ГУ ГШ) и фронтовое командование с самого начала войны пытались выявить причины массовой сдачи в плен и разработать план мероприятий по ее предотвращению. Общий вывод гласил, что основная масса солдат недостаточно подготовлена к боевым действиям, поэтому «адский огонь неприятеля», «прорыв фронта и появление в тылу частей противника» приводят к «поднятию белых платочков»[71]. Во внутриведомственной переписке выражалось беспокойство, что отсутствие разъяснительной работы среди новобранцев приводит к выдаче врагу стратегически важных сведений. По словам бежавших пленных, после попадания к противнику они добровольно называли номер своей части, рассказывали о проблемах снабжения русской армии, так как «никто им не объяснил, что этим они нарушают военную тайну». Категорией, особо склонной к дезертирству, были определены мобилизованные ратники старших возрастов, признававшиеся, что «им надоело сидеть в окопах», и воспринимавшие плен как возможность избежать гибели[72].

Отмечалось, что в русской армии «хромает» воспитательная и устрашающая сторона, порожденная отсутствием продуманной системы пропаганды и излишней мягкостью самих армейских начальников, которые не приказывали уничтожать сдающихся огнем собственных пулеметов. Только угроза получить от своих товарищей пулю в спину могла бы, по мнению генерала М. Алексеева, компенсировать недостаточно развитое сознание долга[73]. Примечательно, что его позицию разделяли многие командующие армиями, издававшие приказы о расстреле добровольно переходящих к врагу солдат. Агитаторы, пропагандирующие в войсках сдачу в плен, подлежали полевому суду.

Формулировки лишь изредка упоминали в качестве причин попадания к противнику особенности ведения военных действий на Восточном фронте, где сочетание позиционной и маневренной войны, неразвитость коммуникаций приводили к окружению целых армий. Единичные признания объективности подобных случаев, однако, не влияли на общую позицию командования. Добровольно сдавшимся считался боец, попавший к противнику нераненым и не использовавший средств к обороне[74]. Таким образом, значительная группа пленных была заочно определена в качестве преступников.

В начальный период войны командование из соображений армейской дисциплины всячески обходило молчанием проблему собственных военнопленных, скрывая их истинную численность. Представителям прессы запрещалось публиковать любые сведения о количестве военнопленных, а в более поздних газетных публикациях цензурой изымались данные о погибших в плену во время эпидемий[75]. Естественно, что отсутствие учета и утаивание даже приблизительных сведений отражались на масштабах мероприятий помощи, которые не могли соответствовать реальной потребности.

Замалчивание численности и содержания пленных в лагерях Центральных держав способствовало распространению среди солдат представления о плене как лучшей доле и увеличению случаев массовой добровольной сдачи. В подобной ситуации власть была вынуждена инициировать дискуссию о плене, предъявив, однако, жесткие требования к публикациям: читатель должен был получать только отрицательную информацию о ситуации в лагерях противника. На основании деятельности Чрезвычайной следственной комиссии, расследовавшей нарушения врагом установлений международного права, распространялись сведения о реализации в германской армии приказов не брать русских живыми в плен, а также о лишениях и издевательствах, которые ожидали пленного в лагере. Рефреном в армейских и тыловых газетах звучал лозунг: «Лучше смерть, чем плен!»[76]

Одной из основных составляющих борьбы с добровольным переходом к противнику стала разъяснительная работа среди нижних чинов, освещающая «всю позорность подобных сдач и вред, наносимый… родине»[77]. Командующие армиями издавали «многочисленные приказы, в которых говорилось, что все добровольно сдавшиеся в плен по окончании войны будут преданы суду как… „безбожные изменники“, „позорные сыны России“, которых „во славу родины надлежит уничтожить“»[78]. Особое внимание уделялось знакомству нижних чинов с соответствующими статьями военно-уголовных законов, карающими за сдачу. Армейское руководство настаивало на необходимости немедленного расследования по каждому случаю попадания в плен для осуждения виновных по окончании войны или возвращении на родину. Результаты должны были оглашаться в войсках, чтобы продемонстрировать оставшимся неотвратимость наказания за предательство[79].

В среде государственных чиновников родилась инициатива направить на фронт группу вернувшихся из плена инвалидов для представления перед нижними чинами истинной картины жизни в лагерях, что, по мнению организаторов, пресекло бы всякое желание переходить к противнику. Военное командование в целом одобрило идею агитационной кампании, но отметило, что при подборе кандидатов «необходима известная осторожность, дабы в армию не могли проникнуть элементы, зараженные пропагандой или хотя бы склонные к критике государственного порядка»[80].

Особые мероприятия по предотвращению добровольной сдачи предполагались по отношению к отдельным национальностям, заподозренным в природной неразвитости чувства долга. В первых рядах сдающихся, по мнению командования, были внутренние враги — евреи и немцы-колонисты, которые, якобы, охотно шли на сотрудничество с врагом, обучали его обращению с русским оружием и занимали административные посты в комендатурах лагерей. Потенциальными предателями, готовыми перейти линию фронта и выдать военные секреты противнику, были признаны поляки западных районов, оккупированных немецкой армией. В качестве предупредительной меры рассматривалась возможность перевода нижних чинов этой национальности в глубокий тыл и привлечения их к принудительным работам. Однако сами представители ГУ ГШ осознавали, что этот акт может быть расценен как несправедливость по отношению к призывникам из других губерний. Новым вариантом решения проблемы, по предложению командующего фронта Н.В. Рузского, стала бы отправка поляков на Кавказский фронт, что было признано невозможным во избежание переполнения Кавказа «инородцами»[81].

Очень часто стереотипность восприятия действительности мешала военному командованию предпринять реальные шаги по предотвращению попадания в плен отдельных категорий солдат. Так, в ноябре 1915 г. М.Д. Бонч-Бруевич отверг предложение МККК объявлять перерывы в боевых действиях для сбора раненых и захоронения погибших, обосновав свою позицию тем, что это приведет к снижению враждебности по отношению к противнику. Резолюция гласила, что «убирать поле боя должны те, за кем оно осталось»[82]. Тем самым тяжелораненные солдаты и офицеры были обречены командованием на смерть или попадание в руки противника, что в ситуации высокой эпидемической заболеваемости в лагерях было равнозначно гибели.

Примечательной была позиция самого императора по отношению к проблеме пленных. По свидетельству военного министра А. Поливанова, царь одобрил идею о высылке после войны добровольно сдавшихся в Сибирь и раздаче их наделов безземельным солдатам, честно исполнившим свой долг. Для осуждения дезертирства предполагалось использовать авторитет Государственной думы. Подобные меры должны были способствовать приходу на фронт «не заранее готовых сдаться элементов, а людей долга»[83].

15 апреля 1915 г. Совет министров принял положение о лишении казенного продовольственного пособия семей нижних чинов, сдавшихся в плен неприятелю без употребления оружия. Ответственность за реализацию этих мероприятий была возложена на военные ведомства, губернаторов, уездных и городских попечителей[84]. Помимо исключения означенных семей из раздаточных ведомостей, командиры частей и местные власти были обязаны как можно шире оповещать сослуживцев виновного и гражданское население[85]. В случае, если выяснялись новые обстоятельства, указывающие на ошибочность первоначальных выводов, право семейства на получение пособия подлежало восстановлению.

Стигма потенциальных предателей, распространенная во внутриармейской дискуссии на большинство пленных, создавала значительные препятствия для реализации ими гражданских прав. Многие чиновники предлагали время плена вносить в послужной список как бытность вне службы; гражданским семьям, а также престарелым родителям пленных, которые не могли документально подтвердить факт иждивенчества, отказывалось в получении пособия[86]. Пенсионным отделом ГШ вопрос о выдаче жалования за время нахождения в плену также решался без учета действительной ситуации, когда военнопленные практически во всех странах насильно привлекались к работам, имеющим прямое или косвенное отношение к военным действиям (например, рытье окопов, строительство дорог в оккупированных областях, изготовление снарядов и т. п.). В России не были внесены поправки в соответствующие нормативные документы, поэтому большая часть военнопленных, задействованных в немецкой системе принудительного труда, заочно лишалась права на получение жалования. Та же небольшая группа, которая не привлекалась к военному производству, могла пользоваться государственным обеспечением. Несмотря на опасения гражданских чиновников, что подобное следование букве закона может разразиться беспорядками после войны, и предложение выдать жалование всем для «сохранения спокойствия в стране», командование настаивало на расширении списка и исключении из получения пособия не только всех работавших на военных предприятиях, но и добровольно сдавшихся, а также уличенных в плену в «деяниях, приносящих вред родине»[87]. Точно так же власти игнорировали все попытки общественных организаций упростить порядок засвидетельствования доверенностей для получения семьями жалования и пайка, что «крайне тягостно отражается на интересах тех военнопленных…, которые теперь не могут принять никаких мер к ограждению гражданских прав»[88].

Подозрения в измене приводили к ужесточению цензуры почтовых отправлений военнопленных. Тщательной проверке подлежал не только текст писем, но и содержание посылок, так как предполагалась возможность передачи в них секретных сведений. Письма, составленные на молдавском, татарском и других языках, проходили дополнительную перлюстрацию в специальных ведомствах[89]. Все это вызывало значительные задержки оправлений, которые для военнопленных являлись вопросами физического и морального выживания. Несмотря на уверения цензоров, что письма из лагерей «в полном смысле слова однообразные и не представляют по своему содержанию интереса»[90], нормативы перлюстрации не смягчались. Нередко излишнее рвение местных чиновников в выполнении распоряжений центра приводило к возникновению дополнительных барьеров между военнопленными и родиной. Так, военный цензор г. Троицка вымарывал в письмах сообщения об убитых родственниках и знакомых, хотя цензуре подлежали лишь сведения, указывающие на общую потерю в войсках[91].

Военное командование пыталось установить наблюдение и контроль над поведением пленных в лагерях, чтобы собрать сведения для организации суда после их возвращения. Наряду с выдачей военных секретов особо рьяно фиксировались сведения о предательском поведении евреев и высказываниях политического характера, так как близость лагерей к находившимся в Швейцарии политическим эмигрантам вызывала у властей подозрения в революционном настрое пленных и их возможном участии в организации восстания в России после войны[92].

Пристальное внимание высших военных органов привлекали пленные, которым удалось бежать из лагерей противника и перейти линию фронта. Активное участие в их судьбе объяснялось противоположными мотивами: с одной стороны, они рассматривались как носители сведений о враге и настроениях миллионной массы пленных, а также в качестве возможного средства внутренней пропаганды; с другой — воспринимались как потенциальные германские агенты. Эта двойственность определила неоднозначную систему мероприятий по отношению к данной категории. Положение о солдатах, бежавших из плена, предполагало предварительную проверку причин сдачи путем опроса самого бежавшего и командира его части. Только после формального снятия подозрений в измене вернувшемуся могло быть выплачено жалование и единовременное пособие в размере 25 рублей. Многие награждались за побег Георгиевским крестом и представлялись общественности как образец геройского поведения, которому должны следовать все солдаты и офицеры, попавшие в плен.

Бежавшие использовались военным командованием в качестве источника оперативной информации о местонахождении военных объектов, причем в случае предоставления ценных сведений им полагалось денежное вознаграждение[93]. Наибольшую часть опросных листов занимали вопросы об экономическом состоянии вражеских стран, человеческих ресурсах и настроениях мирных жителей. На основе полученных данных, подтверждавших материальные лишения и моральный упадок населения Центральных держав, составлялись памятки для внутреннего пользования и пропагандистские публикации в прессе, убеждавшие общественность в неотвратимости скорой победы. Кроме того, сообщавшаяся бывшими пленными информация использовалась при создании листовок на немецком языке, нацеленных на деморализацию армии противника сообщениями об «истинном» бедственном положении тыла. Часть показаний, которая в негативном ключе описывала судьбу русских пленных в германских лагерях, включалась в распространяемые в войсках воззвания, предупреждавшие от сдачи в плен[94].

Особое место в опросных листах занимала информация о попытках неприятеля «склонить наших пленных евреев, малороссов, магометан к измене России». Бежавшие из лагерей, где по сведениям властей велась усиленная национальная пропаганда, задерживались; несколько месяцев за ними велось наблюдение, и только при отсутствии доказательств признавалось возможным их отправление в запасные части[95].

Несмотря на официальное поощрение совершивших побег, каждый вернувшийся из плена солдат или офицер вызывал у представителей высших армейских органов подозрение в причастности к шпионажу, причем не последнюю роль в закреплении данного стереотипа сыграл скандал вокруг военного министра В.А. Сухомлинова[96]. Представители ГУ ГШ были убеждены, что «побег в принципе невозможен». Соответственно, бежать пленные могли только при помощи самих немцев, направляющих их в Россию для сбора стратегической информации. Предполагаемая схема подобного рода шпионской деятельности подразумевала в дальнейшем повторный уход в плен для передачи сведений врагу. Нередко катализатором шпиономании становились сестры милосердия, посещавшие лагеря военнопленных с гуманитарной миссией Красного Креста. Так, сестра А. Романова в феврале 1916 г. сообщила, что в ближайшем будущем австрийские власти предоставят возможность побега тридцати русским пленным, которые после возвращения в Россию должны уничтожать железные дороги и заводы. На основе этого предупреждения ГУ ГШ по прямому проводу передало всем частям секретное сообщение, призывающее относиться в будущем с вниманием и осторожностью ко всем беглецам[97]. Было признано необходимым опрашивать все категории лиц, прибывающих из-за границы, включая не только бежавших из плена, но и подлежавших обмену инвалидов, врачей и священников. Одновременно между командующими армий и ГУ ГШ велась интенсивная переписка о необходимости отправлять всех вернувшихся из германского плена на Кавказский фронт под благовидным предлогом спасения их от репрессий в случае возможного повторного попадания к врагу. В итоге было принято решение направлять бежавших в надзорные команды за неприятельскими военнопленными[98].

При возникновении вопроса о возможном индивидуальном обмене представителей высшего офицерства во внутриармейской дискуссии первоначально возобладала точка зрения, что «нужно обменивать субъективно только тех, кто представляет для нас интерес», поэтому после личных обращений из лагерей в часть из ГШ направлялся запрос: «представляется ли обмен необходимым для штаба или же названный штаб заинтересован в судьбе упомянутого генерала в такой же степени, как и всеми прочими чинами нашей армии, томящимися в плену во вражеских странах». В общем же на позицию по вопросам личного обмена повлиял простой арифметический расчет: «пленных германских генералов у нас вовсе нет, почему пришлось бы освободить двух или трех штабных офицеров, каковых у нас всего 15 человек». Иначе мог быть решен вопрос об обмене пленных, содержащихся в австрийских лагерях, ведь «…при условии нахождения у нас гораздо большего числа пленных офицеров австрийцев, чем наших в Австрии, личный обмен для нас выгоден». Однако и в этом случае подавляющее большинство представителей командования, ссылаясь на «высочайшее указание о нежелательности личных обменов военнопленными с Германией», определило предполагаемые переговоры по вопросу обмена как «унижение перед немцами… и раздачу авансов», о чем «не могло быть и разговора»[99].

Восприятие военнопленных в качестве предателей и изменников, преобладание государственных интересов над гуманитарными соображениями стали причиной провала организации материальной и политической поддержки, отказа от полномасштабного использования дипломатических возможностей нейтральных государств.

МЕЖДУ СТИГМОЙ И ВСЕПРОЩЕНИЕМ: ДВОЙСТВЕННОСТЬ ПОЛИТИКИ ВРЕМЕННОГО ПРАВИТЕЛЬСТВА

Временное правительство, в состав которого вошли видные деятели общественных организаций, начало свою деятельность в решении вопроса о военнопленных с заявления о снятии с них стигмы предателей и изменников, наложенной прежним режимом: «В новой России — иное отношение к военнопленному ее гражданину. С него решительно снято всякое подозрение, к нему — сострадание, любовь и признательность»[100]. Для легитимации новой власти в глазах миллионной массы военнопленных в лагерях была развернута программа лекций о политическом положении в свободной России. Военный министр А.Ф. Керенский обращался к солдатам, содержавшимся за колючей проволокой, с письменным призывом «сохранять спокойствие и поддерживать порядок» в надежде, что «скоро создадутся условия, дающие возможность всем вернуться в пределы свободного Отечества»[101]. Военнопленные были объявлены невинными жертвами царизма, а новое правительство пообещало развернуть полномасштабную программу материальной помощи и политической поддержки. В надежде сформировать лояльность бывших пленных глава правительства князь Г.Е. Львов лично приветствовал группы вернувшихся врачей и инвалидов и предлагал им в целях пропаганды наступления оповещать русское общество о жестокостях германской стороны[102].

Однако вскоре представители нового режима столкнулись с проблемой массовой сдачи солдат в плен, особенно во время летнего наступления 1917 г. И если попавшие к противнику при царском правительстве оставались по определению жертвами строя, то дезертирство из армии нового «свободного» государства однозначно оценивалось как предательство. Это «страшное» явление породило в среде общественных деятелей вопрос, занимавший их предшественников на государственных постах: «Неужели обманутая родина должна помогать и им?»[103]

Пересмотрев первоначально объявленный принцип всепрощения, общественные и государственные организации при Временном правительстве вернулись к испытанным методам устрашения для предотвращения массового перехода к противнику. 18 июня 1917 г. было опубликовано постановление о сборе сведений о добровольно сдавшихся. Заседание ЦК по делам военнопленных при Главном управлении Российского общества Красного Креста (далее — ГУ РОКК), на котором присутствовали представители общественных организаций, постановило, что «чины воинских частей, позорно сдавшихся в плен, за исключением лиц, о коих будут получены сведения противоположного характера, не подлежат защите и помощи со стороны Красного Креста и подведомственных ему учреждений»[104]. Кроме того, было принято решение возбудить перед правительством вопрос о прекращении приема корреспонденции от сдавшихся и обратиться в ГШ с просьбой о сообщении поименных списков. Только замечание представителя Министерства почт и телеграфов о невозможности практического осуществления данной меры остановило деятелей в излишнем служебном рвении.

Как и в предыдущий период, военным командованием велся сбор сведений о «преступных деяниях» пленных в лагерях. При этом признавалось, что речь может идти «не о возбуждении уголовного преследования, и вообще не о каком-либо суде, но лишь об осведомлении подлежащих начальников о проступках, совершенных их бывшими подчиненными»[105]. Шпиономания и подозрительное отношение к национальным меньшинствам, распространявшиеся ранее на категорию бежавших, были перенесены на инвалидов. Так, во внутриведомственной переписке сообщалось, что с партиями инвалидов прибывают «пышущие здоровьем евреи, поляки, украинцы… со специальными полномочиями со стороны германского правительства, либо с целью шпионажа»[106]. Бежавшие из плена лишались возможности вернуться в свои части и активно использовались для комплектования городской милиции обеих столиц[107].

Не произошло значительных качественных изменений в позиции власти по вопросу обмена, хотя следует отметить более интенсивный характер репатриации инвалидов и достижение соглашения о возвращении интернированных в нейтральных странах в Россию[108]. Независимо от ранга пленного и его физического состояния, Временное правительство отказывалось отличных обменов и заключения единичных соглашений о взаимном интернировании лиц[109], полностью отдав организацию освидетельствования инвалидов на откуп МККК. По свидетельству главы Московского городского комитета помощи военнопленным (далее — МГК) Н.М. Жданова, даже после Февральской революции сохранялось «истинно бюрократическое отношение» власти к интересам военнопленных. Представитель МИД в октябре 1917 г. с удовлетворением отчитался перед Первым всероссийским съездом представителей организаций и учреждений помощи военнопленным в том, что баланс обмена пленными остался «в нашу пользу». Кроме того, он упомянул об отрицательном ответе властей на предложения противника начать обмен здоровыми, которые пробыли в плену несколько лет: «Мы не можем до сих пор согласиться, так как мы усилили бы этим мощь наших врагов, которые нуждаются в каждом штыке. Сами Англия и Франция заключили подобное соглашение, но надо иметь в виду, что наши союзники в данном вопросе в совершенно другом отношении, чем мы, так как они нуждаются в каждой силе»[110].

ВОЕННОПЛЕННЫЕ СТАРОЙ АРМИИ В ПЛАНАХ БОЛЬШЕВИСТСКОГО ПРАВИТЕЛЬСТВА

С начала войны находившиеся в изгнании революционеры являлись единственной политической силой, определившей миллионную массу военнопленных в качестве потенциального объекта своей пропаганды[111]. Из Швейцарии Комитет заграничной организации большевиков (далее — КЗО), включая В.И. Ленина, Н.К. Крупскую, И. Арманд, Г.Л. Шкловского, активно снабжал лагеря пропагандистской литературой и распространял собственный журнал для пленных «На чужбине». На страницах этого издания, а также в отдельных листовках разъяснялись «истинные» цели войны и ее характер, а пленные призывались использовать «невольный досуг для подготовки к великой работе!»[112]. Заключенные убеждались в том, что только большевики заинтересованы в их спасении и возвращении на родину. Попытка сбора денег в лагерях на революционную литературу не увенчалась успехом. К тому же многие военнопленные принимали пропагандистскую организацию за очередной благотворительный комитет и слали просьбы о снабжении продовольственными пакетами. Агитационная работа в какой-то мере удавалась в тех лагерях, куда попали старые партийцы. Ярким примером являлся лагерь Альтенграбов, где содержался бывший депутат Госдумы от большевиков Р.В. Малиновский.

Сходную деятельность развернули эсеры-эмигранты, выпускавшие журнал «В плену» и распространявшие в лагерях пропагандистскую литературу[113]. Между партиями даже возникла определенная конкуренция: под видом обмена информацией Шкловский пытался получить список адресов лагерей и рабочих команд, составленный эсерами[114]. В целом же интенсивность пропаганды зависела от немецкой стороны, проводившей двойственную политику. Центральные военные и политические органы поощряли деятельность агитаторов в лагерях. Однако комендатуры, опасавшиеся распространения левых идей за пределами колючей проволоки, изымали листовки и брошюры подозрительного содержания. К тому же, пропагандисты рассматривались как шпионы, которые «в союзе с немецкими элементами будут пытаться разрушить предприятия, участвовать в стачках или бежать из лагеря»[115]. Литература агитационного характера исчезала из библиотек в ходе визитов нейтральных комиссий в лагеря, так как пропаганда среди пленных строго запрещалась международными соглашениями[116].

После прихода к власти в России большевики стремились монополизировать процесс репатриации, оттеснив от него многочисленные благотворительные организации. Новое правительство выражало уверенность, что благодаря массированной пропаганде возвращающиеся военнопленные приобретут правильную классовую позицию и нужное политическое сознание: «При новой политической ситуации должен быть развернут агитационный аппарат для идейного привлечения военнопленных на сторону Советской республики, а также предостережения против контрреволюционной Вандеи а-ля чехословаки в силу нарастающего социалистического кризиса в Германии»[117]. Созданное позже в Берлине Бюро по делам военнопленных, которое в соответствии с соглашениями между Германией и Советской Россией получило возможность влиять на внутреннюю жизнь лагерей, основной упор в своей деятельности делало на формирование лояльного отношения пленных к новой власти. Всем лагерям предписывалось принять участие в празднованиях годовщин пролетарской революции, неделях «Красной армии» и «Просвещения», проводимых в соответствии с четким планом, который включал групповые экскурсии в ближайшие образцовые хозяйства, дни спорта, лекции, конкурсы лозунгов и плакатов с заранее определенными темами («Красноармейский штык — выразитель серпа и молота», «Да здравствуют вожди мирового пролетариата — Ленин, Троцкий и Зиновьев» и др.)[118].

Помимо намерений использовать военнопленных в качестве резервуара человеческих ресурсов, большевистское правительство рассматривало репатриируемых солдат и офицеров как инструмент достижения международного признания и средство давления на европейские правительства и МККК. Согласно внутриведомственной переписке, «при регистрации возвращавшихся первенствующее значение получили соображения и цели государственные, а не частноправовые»[119]. Одной из основных проблем в переговорах с немецкой стороной виделось возмещение за содержание военнопленных. Выставленные немецким правительством требования вернуть 1,5 млрд марок казались советским ведомствам необоснованными, так как эта сумма, якобы, не учитывала стоимости продукции, произведенной пленными при работе на немецких предприятиях[120].

На основании собственного учета советская сторона пыталась сократить размер выплат. Число рабочих дней и размер их оплаты устанавливались путем опросов на распределительных пунктах, «чтобы располагать анкетным материалом для оспаривания чрезмерных притязаний по содержанию наших пленных»[121]. С этой же целью репатриируемые, потерявшие трудоспособность на немецких предприятиях, должны были предоставить максимальное количество сведений для предъявления денежных претензий к Центральным державам. В Москве, Петрограде и других городах были организованы опросные пункты по сбору сведений относительно условий плена, неуплаты содержания и жестокого обращения на принудительных работах. Согласно отчетам, было заполнено около 80 тыс. анкет, в том числе 20 тыс. прошений о пенсиях, которые распределялись по категориям и направлялись соответствующим правительствам[122]. Некоторое время среди партийных функционеров были распространены идеализированные представления о возможности еще до отправки на родину вылечить значительное число больных военнопленных за счет немецкой стороны[123]. Возникшие внешнеполитические трудности затянули решение вопроса о возмещении вплоть до 1922 г., когда при подписании Рапалльского договора стороны полностью отказались от взаимных претензий по данному вопросу. Так, идея о выплате Германией компенсаций военнопленным была принесена в жертву внешнеполитической конъюнктуре.

I.3. Государственные ведомства и организованная общественность России в вопросе помощи военнопленным

Как и все страны, вступившие в Первую мировую войну, Россия не обладала подготовленными к условиям современной войны институтами мобилизации. И если в июльские дни 1914 г. в обеих столицах сложился хрупкий патриотический консенсус, то первые поражения в Восточной Пруссии и отступление 1915 г. выявили ограниченную волю к сопротивлению солдат на фронте и быстро разрушили структуры гражданского мира в тылу[124]. Необходимость легитимации нового уровня насилия и контроля вызвала к жизни интенсивную коммуникацию между государством и обществом для объяснения целей войны, ее длительности и массового характера жертв. Параллельно между властью и организованной общественностью возникла своеобразная конкуренция по вопросу оптимизации ведения войны, в том числе помощи русским солдатам и офицерам в плену.

«ДЕЛО НАШИХ ВОЕННОПЛЕННЫХ НАЧАЛОСЬ С НЕДОРАЗУМЕНИЯ»:[125] ОРГАНИЗАЦИЯ МАТЕРИАЛЬНОЙ ПОДДЕРЖКИ В ДОРЕВОЛЮЦИОННЫЙ ПЕРИОД

С начала войны деятельность по оказанию материальной помощи военнопленным регулировалась не столько официальными распоряжениями, сколько секретными директивами военной цензуры[126]. Главным аргументом против организации обширной программы сбора и отсылки продовольствия оставались соображения армейской дисциплины. Генерал А.Н. Куропаткин напоминал государственным чиновникам, ратовавшим за образование разветвленной сети общественных организаций помощи, что «в военной среде сам по себе плен считается явлением позорным…все случаи сдачи в плен подлежат расследованию после войны и наказанию в соответствии с законом»[127]. В унисон ему М.В. Алексеев призывал запретить публикацию в газетах объявлений о сборах, так как «пленные находятся в условиях жизни более сносных, чем защитники Родины на фронте, которые ежеминутно подвергаются смертельной опасности». Массовый переход к врагу, по мнению генерала, останавливали до сих пор только сведения о голоде и жестоком обращении со сдающимися в лагерях. Сообщения о сборе денег и организации помощи настроили бы «малодушных, не усвоивших понятие долга, на сдачу». К тому же, собранные средства сократили бы «затраты немцев на содержание наших пленных»[128] и позволили направить высвободившиеся ресурсы на ведение войны. Активными реципиентами позиции военного командования стали некоторые представители общественности, признавшие «широкие ассигнования на улучшения быта военнопленных рискованными, так как они могут вызвать у слабовольных элементов нашей армии представление, что государство относится снисходительно к таким нежелательным явлениям, как сдача в плен здоровых солдат, между тем как с таким представлением нужно всячески бороться»[129].

В призывах наладить отправку продовольственной помощи в лагеря военное командование видело происки врага. Генерал Н.В. Рузский высказал предположение, что противник после установления запрета на вывоз из России хлеба всяческими способами пытается возобновить поставки, распространяя через своих агентов в России слухи о голодном состоянии пленных в Германии и их крайней нужде в сухарях. Генерал указывал, что русские почтовые учреждения из сострадания делают исключения и пропускают «несколько тысяч громоздких посылок в день», тем самым невольно работая на врага. Представители ГШ инициировали проверку на предмет существования тайной организации противника по пересылке сухарей, направив запросы в Комитет Красного креста, сотрудникам которого пришлось апеллировать к примеру пленных англичан, регулярно и в большом количестве получавших нетронутые пакеты со свежими бисквитами, шоколадом и сигаретами. Главы заграничных комитетов помощи также подтвердили, что имеют достоверные сведения об исправном получении пленными посылок, и настаивали на снятии ограничений. В большей степени военных успокоил расчет, что отправка даже 90 тысяч фунтов сухарей ежедневно представляла бы для Германии незначительную пользу, поэтому запрет через определенное время был снят[130].

К этому времени посылочная дискуссия уже вышла за пределы внутриведомственной переписки: в нее включились ревнители государственных интересов в гражданских инстанциях, общественных организациях и печатных изданиях. В ответ на секретное письмо начальника штаба от 29 июля 1915 г. за № 1067 о запрете на пересылку сухарей начальник управления почт и телеграфов отметил, что на имя пленных «через одну только Москву проходит от 20 до 30 пудов сала» и предложил задерживать подобные отправления[131]. Распространяемые среди населения инструкции о почтовых сношениях с военнопленными предупреждали жителей сельской местности от посылки им предметов, которые «могли бы пригодиться врагу: меди, жести, кожи для сапог»[132]. Представители общественных организаций сетовали, что под влиянием этой агитации в обществе создавалось устойчивое ошибочное представление, что посылки военнопленным не доходят до адресатов, так как конфискуются германским правительством[133]. Это удерживало большинство родственников от отправления продовольственных пакетов и усугубляло и без того кризисную ситуацию в деле помощи военнопленным.

На местах военным цензорам было отдано секретное распоряжение «экстренно» объявить редакторам местных газет о недопустимости любых воззваний и объявлений о публичных сборах денег в пользу военнопленных[134]. Во избежание недовольства среди родственников редакторы были обязаны предоставить расписку о неразглашении данного постановления. Единственной мерой, которая сточки зрения представителей армии и государства могла быть предпринята в качестве демонстрации населению участия власти в судьбе своих пленных подданных, была признана политика репрессий по отношению к пленным противника, содержавшимся в лагерях России: сокращение пайка или прекращение выдачи мяса[135].

Позиция военных и политических органов по вопросам помощи во многом определила деятельность общественных организаций. Уже 21 июня 1914 г. при ГУ РОКК было образовано Справочное бюро о военнопленных, однако его потенциал оказался недостаточным для нормальной работы. Нейтральные организации, а также деятели отечественных комитетов отмечали излишнюю медлительность Бюро, которая оборачивалась многомесячным ожиданием запрошенной справки[136]. Центральные державы были вынуждены встать на путь угроз и взаимных репрессий, чтобы добиться ускорения процедуры. И только через несколько месяцев после начала работы в структуре Бюро появились отдел регистрации, который получал списки из Центральных держав и нейтральных стран и вел картотеку, и справочный отдел, осуществлявший переписку с родственниками пленных[137].

Спустя год после начала военных действий был образован Центральный комитет помощи военнопленным при РОКК[138], находившийся под покровительством Александры Федоровны и именовавшийся в обиходе «комитетом императрицы». При оповещении общественности о начале работы данного органа князь Н.Д. Голицын в качестве своей главной задачи продекларировал «создание такого порядка сношений с военнопленными, который бы гарантировал в том, что ни одна посылка не попадет в руки врагов»[139]. При этом не были упомянуты интересы самих военнопленных или мероприятия политической поддержки. Деятели Центрального комитета настаивали на своей первенствующей роли и вместо координации мероприятий и объемов помощи вступили в жесткое противостояние с общественными организациями, которое продлилось вплоть до февраля 1917 г. и отрицательно повлияло на судьбу сотен тысяч пленных. По (субъективному) мнению представителей негосударственных благотворительных организаций, «Комитет императрицы поставил работу так, что даже при громадных средствах, которыми он обладал, он не мог развиться и встать в то положение, в котором он мог бы действительно обеспечить военнопленных всем, что им необходимо. Это была чисто дилетантская работа»[140]. Сами представители комитета признавали свои усилия по организации продовольственной помощи недостаточными и не сумели в полном объеме использовать возможности нейтральных стран для увеличения ее масштабов. Напротив, в 1915 г. при переговорах со шведской стороной они пошли на сокращение одной из партий, «чтобы подарки попали к Рождеству»[141].

Деятельность Центрального комитета осложнялась наличием множества дублирующих структур в крупных государственных и военных учреждениях при отсутствии разделения компетенций. Собственный отдел по вопросам военнопленных в конце декабря 1915 г. был создан при МИД, в 1916 г. при ГУ ГШ возник отдел эвакуационный и по заведованию военнопленными[142], который помимо размещения и содержания иностранных подданных отвечал за прием и транспортировку вернувшихся из Центральных держав инвалидов и бежавших. Сотрудники всех государственных институтов помощи были ограничены в возможности брать на себя инициативу и ответственность заключения каких-либо соглашений по изменению порядка содержания военнопленных, а также были вынуждены учитывать общую внешнеполитическую обстановку и внутриполитическую конъюнктуру.

После снятия полуофициального запрета на деятельность в сфере помощи военнопленным весной 1915 г. центром публичной активности стала Москва, нередко противопоставлявшая себя северной столице. Наиболее активной структурой, распространившей свою деятельность на всю территорию Россию и за границей, стал МГК. Примечательно, что он быстрее государственных организаций наладил контакты с немецкой стороной и получил из Берлина официальное разрешение на оказание помощи пленным при контроле комендатур[143]. Осенью 1915 г. в здании Московской городской думы начал свою деятельность хозяйственный отдел МГК, вся работа которого держалась на плечах добровольного женского персонала. Позже владелец торгового дома Л.Л. Катуар предоставил отделу помещение, оборудование и постоянно поставлял продукты. По примеру предпринимателя пожертвования вносились частными обществами и товариществами («Караван», «Кузнецов и К» и др.), а также крестьянами отдельных деревень[144]. Кроме того, при МГК возникли отдел по сбору книг и отдел общения русского военнопленного с семьей и родиной. По его инициативе 1 ноября в городе был проведен однодневный сбор пожертвований, в ходе которого было роздано 300 тыс. листовок и собрано около 100 тыс. рублей[145]. Комитету удавалось привлечь к своей деятельности людей, хорошо знакомых с положением и нуждами пленных. С ним сотрудничали побывавшие в Центральных державах с инспекциями сестры милосердия, через которых многим пленным удалось передать доверенности на получение семьями пособий, а также личные просьбы об устройстве дел, материальной помощи и правовой защите[146].

Важной составляющей деятельности МГК стала юридическая помощь родственникам военнопленных. Функционеры комитета отмечали, что процесс утверждения доверенностей обрастал многочисленными бюрократическими препонами. Ответственные чиновники не только сами не занимались включением родственников в соответствующие списки, но и после запросов общественных организаций требовали визирования доверенностей в испанском представительстве в Германии. В целях информирования родственников и самих пленных юридический отдел МГК систематизировал существующие постановления и издавал специальные сводки в виде плакатов, рассылаемых во все заинтересованные организации и в лагеря. Кроме того, для различных категорий родственников и ситуаций в комитете были разработаны трафаретные письма, которые должны были облегчить получение необходимых документов[147].

Собственные отделы помощи военнопленным с соответствующими отделениями на местах возникли при Главном комитете Всероссийского земского союза и Всероссийского союза городов (далее — ГК ВЗС и ВСГ). Они занимались сбором пожертвований, принимали заказы на изготовление и доставку в лагеря стандартных продуктовых пакетов из России и нейтральных стран[148]. ВЗС также занимался просветительской деятельностью среди населения. В распространявшихся на местах плакатах доходчиво разъяснялись вопросы получения справок о местонахождении пленного (при этом подчеркивался бесплатный характер данных сведений), отправления денежных переводов и посылок, указывались запрещенные цензурой темы писем[149]. Отдельные акции по сбору сухарей для военнопленных устраивали общество «Частная помощь нуждам войны», Союз сестер милосердия Кишинева и др.[150] Особым направлением общественной активности стало снабжение лагерей книгами, учебниками и пособиями. Массовой отсылкой и выполнением индивидуальных заказов занимались Общество Герцена и Лозаннский комитет помощи[151].

Инициатива помощи снизу, исходившая от родных военнопленных или от благотворительных комитетов, часто наталкивалась на препятствия со стороны местных властей. Например, акмолинский губернатор ограничивал деятельность омской организации, требуя, чтобы «она помогала только тем военнопленным, кто свято исполнил свой долг перед Отечеством». Фактически общественные организации не могли выполнить этого условия, так как не имели возможности разбираться в причинах попадания к противнику отдельных лиц. Например, волынский губернатор вплоть до апреля 1915 г. вообще запрещал создание комитета помощи[152].

Общественные организации пытались преодолеть возможное негативное отношение к пленным со стороны политических органов, армии и широкой публики. В тексты обращений включались разъяснения, что многие солдаты «вынуждены были отойти далеко назад не по своей вине, не по упадку воинского духа, а потому, что истощились у нас запасы снарядов и оружия. Много народу попадает в плен ранеными, и об этом долго никто не знает. Вот почему помогать пленным не только стоит, но и необходимо»[153]. Листовки призывали к поддержке заключенных лагерей, ссылаясь на традиции русской благотворительности: «Широкою волной всегда текли пожертвования народных масс туда, где нужно было подсобить чужому горю и облегчить чужие страдания. Поэтому мы уверены, что не останутся они безучастными к страданиям пленных и не оскудеет рука дающих в оказании им помощи»[154].

О необходимости планомерной организации помощи военнопленным из соображений «правильно осознанного государственного интереса» заговорили и юристы. На страницах своих профессиональных изданий правоведы предупреждали, что заключенные лагерей «или не вернутся, или вернутся бессильными, нетрудоспособными инвалидами и лягут тяжким бременем на общество». Одной из причин материальной поддержки представлялся имидж страны, так как «резкая разница их положения с другими пленными роняет нас в глазах наших союзников, обнаруживая нашу общественную беспомощность». В качестве собственного возможного вклада юристы видели посредничество в написании ходатайств в ведомства и писем в лагеря, ибо: «кто видел письма, которые деревня пишет за границу, тот знает, как часто они не могут достичь своего назначения»[155]. О том, что помощь пленным является «делом национального достоинства и предупреждения тяжких последствий», убеждали общественность и деятели РОКК. При этом они снимали ответственность с государства, наладить помощь которого было бы слишком сложно, и взывали общественность прийти «на помощь голодающим соотечественникам»[156].

Параллельно со столичными организациями общества и отделы помощи русским военнопленным возникали в провинции[157]. Небольшие комитеты, не имевшие выхода на заграничные организации или лагеря, действовали через МГК, ВЗС и ВСГ. При этом они ограничивали свои усилия поддержкой «только собственных уроженцев»[158]. Одной из распространенных форм их активности стал институт «крестников» или «опекаемых». По примеру Франции и при посредничестве благотворительных комитетов на местах желающие брали на себя обязанность перечислять ежемесячно какую-либо сумму на формирование посылок конкретному нуждающемуся пленному[159]. Инициатива Москвы по распределению крестников была вынужденно трансформирована в условиях провинциальных городов. Указанная в циркуляре МГК ежемесячная сумма в 7 руб. была признана непосильной для опекунов, в число которых нередко входили несостоятельные граждане и даже дети. В результате было решено вернуться к принципу добровольного самообложения[160]. Необходимо, однако, учитывать слабый размах данной акции: по данным МГК институт попечителей на 1 января 1917 г. охватывал своей деятельностью 3372 пленных, на 1 июля — 6573[161]. К тому же, общественные организации стремились включить в списки только «больных и безродных», много времени и усилий растрачивая на многоразовую проверку социального статуса и материального положения пленных[162]. Подобный индивидуально-адресный вариант помощи был негативно воспринят немецкой стороной. Опасаясь организованного шпионажа, комендатуры удаляли с пакетов сведения об отправителе и получателе и в массовом порядке передавали их лагерным комитетам для распределения среди нуждающихся.

По инициативе сотрудников МГК к активному участию в деле помощи военнопленным привлекались представители творческих профессий, включая именитых мастеров. К примеру, скульптор Н.А. Андреев к выходу одного из литературных сборников разработал композицию «Лев в оковах», а художник В.И. Суриков передал в МГК одну из своих картин с подписью «В пользу русских пленных за границей». В этом же издании князь Е.Н. Трубецкой апеллировал к чувству национальной гордости: «…забвение о тех, которые понесли за нас величайшие жертвы и в тяжком плену не перестают страдать за родину, есть признак упадка и омертвения национального чувства. Наше пассивное отношение к ужасам германского плена учитывается в Германии как предвестник той малодушной покорности, с какою мы по окончанию кампании примем наш собственный плен». Суммы, вырученные от распространения сборников и газет, передавались в благотворительные организации на закупку продуктов для военнопленных[163].

Находкой московских благотворительных учреждений стал городской День пленных, впервые проведенный 31 октября 1915 г. и нашедший широкий отклик в среде университетской молодежи, адвокатов, врачей и юристов. Профессора и сотрудники МГК организовали теоретическое освещение вопросов военного плена и необходимости организации помощи. Литераторы и художники (среди них В. Брюсов, А.Н. Толстой, Васнецовы, В.Д. Поленов) передавали в помощь заключенным свои произведения или денежные суммы. Несмотря на то, что по столице «ходило» 3,5 тыс. кружек, основная сумма была пожертвована в виде крупных взносов от товариществ и отдельных предпринимателей[164].

Одним из центров заграничной помощи русским военнопленным стала нейтральная Швейцария. В Берне осенью 1915 г. при ЦК помощи русским гражданам была организована особая секция, которая занималась закупкой продуктов для шести крупных немецких лагерей на средства от МГК: сухарей, конденсированного молока, какао и бульона. Данная организация предпочитала работать не с отдельными пленными, а с лагерными комитетами. Исключение делалось в случаях поступления денежных сумм от просителей из России, предполагавшихся для облегчения участи родственников в плену[165]. В Женеве возник Комитет помощи военнопленным евреям, уделявший особое внимание поддержке выходцев из оккупированных областей Польши и Прибалтики, лишившихся связи с родственниками[166]. В 1916 г. в Лозанне проживающими там представительницами русской элиты при поддержке дипломатов был создан Комитет помощи русским пленным. На частные пожертвования из России, Швейцарии, Франции и Италии, а также на сборы от концертов и денежные переводы пленных и их родственников организация отсылала продукты, одежду, книги и предметы культа в лагеря Центральных держав. В течение года комитету удалось отправить около 50 тонн различных грузов, однако вскоре деятельность была затруднена введенным швейцарскими департаментами ограничением на вывоз продуктов из страны[167].

Множество небольших комитетов были образованы и в других нейтральных странах. К примеру, в Гааге возникла Русская секция помощи военнопленным, действовавшая при финансовой поддержке МГК, а также принимавшая частные заказы из офицерских лагерей[168]. Одна из организаций образовалась в Стокгольме по инициативе жены русского посланника Н.В. Неклюдовой. В 1916 г. здесь возникли польский и латвийский отделы, занимавшиеся поддержкой военнопленных только этих национальностей[169]. Наиболее активным заграничным представительством МГК стал комитет в Копенгагене. Через данную структуру осуществлял свою деятельность и Комитет императрицы[170]. Специальные отделы были сформированы в странах Антанты (например, в Лондоне, Париже, Лионе), где на суммы открытых союзными правительствами кредитов закупались на международном рынке продукты для лагерей[171]. Последние прекратили свою деятельность сразу же после заключения сепаратного мира.

В своей работе в лагерях заграничные комитеты нередко наталкивались на противодействие немецких военных органов. Первоначально Прусское военное министерство (ПВМ) высказало опасение, что производимые офицерами заказы продуктовых пакетов за границей могли бы создать «невыгодное впечатление» у международной общественности о состоянии снабжения в Германии[172]. Строгому контролю подвергалась корреспонденция пленных с комитетами по другим вопросам. Попытки благотворительных организаций выяснить более детально нужды пленных с помощью анкет заканчивались неудачей, так как комендатуры просто не выдавали комитетчикам заграничные послания даже после настоятельных просьб испанских посредников[173].

Масштабом и характером деятельности среди иностранных благотворительных организаций выделялся американский Союз молодых христиан (YMCA). Помимо материальной поддержки, целью данного учреждения было стремление «оказать русским военнопленным такую помощь, которая дала бы им возможность самостоятельно встать на ноги». В организованных YMCA школах обучали «портняжному, столярному, переплетному и другим ремеслам…. стремились скрасить монотонность жизни военнопленных разумными развлечениями»[174]. В лагере Вормс пациенты лазарета получили от Союза краски, граммофон, настольные игры и столярные инструменты. Здесь же была обустроена школа для неграмотных[175]. В Коттбусе на протяжении целого месяца проходил инициированный YMCA шахматный турнир, в котором участвовало около 40 военнопленных и множество зрителей[176]. Во многих лагерях Союз оборудовал спортивные площадки и закупил инвентарь для занятий теннисом, футболом, крокетом и борьбой[177]. Работники Союза стремились поощрять выбранные пленными комитеты взаимопомощи.

В газетах YMCA осуществлялась активная пропаганда необходимости гигиенических и санитарных мероприятий, борьбы с распространением венерических заболеваний и алкоголизмом. Кроме того, издания содержали практические советы по полезному использованию лагерного досуга для изготовления занимательных вещиц из бытового мусора: консервных коробок и посылочных ящиков[178]. Мероприятия Союза по оказанию помощи всегда сопровождались миссионерской деятельностью: распространялись тексты о необходимости веры в Христа, переведенные на русский язык религиозные песни. По признанию самих заключенных, «Союз возродил в них потерянную веру в Бога и людей»[179].

YMCA продолжал свою деятельность и после Октябрьской революции. В сотрудничестве с ВЗС и ВСГ американское благотворительное учреждение занималось устройством питательных пунктов на пути следования возвращавшихся из Германии русских военнопленных. В программу мероприятий Союза было включено устройство при госпиталях парикмахерских, библиотек, читален, помещений для музыки, общественных игр, кинематографов и концертов, раздача табака[180].

ВИЗИТЫ РУССКИХ СЕСТЕР МИЛОСЕРДИЯ В ГЕРМАНСКИЕ ЛАГЕРЯ ВОЕННОПЛЕННЫХ

Интенсивное использование военной пропагандой стран-участниц образа военнопленных, страдающих от произвола противника, породило настоятельные требования общественности предпринять определенные шаги для улучшения их положения. В 1915 г. по инициативе российской вдовствующей императрицы Марии Федоровны и МККК, а также при посредничестве Датского Красного Креста государства-противники на Восточном фронте договорились об обмене делегациями для осмотра лагерей военнопленных[181]. Опасения сторон, что подобные инспекции могут быть использованы противником в целях военного шпионажа, привели к включению в состав комиссий женщин — сестер милосердия, казавшихся в меньшей степени склонными к разведывательной деятельности. В целом за период войны в германских лагерях побывало шесть делегаций, каждая из которых состояла из русской сестры милосердия, представителя Датского Красного Креста и сопровождающего их немецкого офицера.

В обязанности сестер входило проведение бесед с пленными, передача их жалоб комендатурам немецких лагерей и командованию армейских корпусов, им было доверено распределение между пленными крупной суммы денег, а также право (пусть формального) выступления в ПВМ. При подготовке поездки немецкие военные органы исключили из маршрута посещений рабочие команды прифронтовых областей и агитационные лагеря. С целью скрыть от международной общественности и, прежде всего, от русского правительства факт привлечения военнопленных к работам на военных предприятиях, немецкие военные органы тратили неимоверные усилия по перемещению солдат, задействованных когда-либо на подобных работах или получивших увечья на производстве, из одного лагеря в другой на время пребывания там инспекции[182]. Возможно, подобные мероприятия были излишни, так как в завершающем выступлении в Берлине сестры милосердия отказались обращаться к теме принудительного труда, отметив: «Что касается часто высказываемых жалоб о привлечении военнопленных к работам, приносящим вред их родине, мы не будем углубляться, так как это понятие во время настоящей войны полностью изменило свой характер»[183].

Большинство командированных в Германию и Австрию сестер принадлежали к русской традиционной элите. По обычаю предвоенной эпохи первые поездки сопровождались многочисленными приемами в домах местных аристократов и в императорском дворце. Это вызвало столь жесткую критику русской общественности, что из программ последующих делегаций подобные визиты были исключены[184]. Подбор состава инспекционных комиссий привлекает внимание и по другой причине. С первой делегацией в Германию отправилась вдова командующего генерала Наревской армии Е.А. Самсонова, которая с согласия немецкой стороны наряду с посещениями лагерей занималась поисками захоронения своего мужа А.В. Самсонова и последующим вывозом его останков в Россию. Во второй состав комиссий вошли сестры милосердия А.В. де Витт и 3. Клюева — жены пленных генералов, содержавшихся в лагерях Бишофсверд и Кенигштейн[185].

В ходе визита ПВМ пошло навстречу настоятельным просьбам сестер милосердия Клюевой и де Витт, разрешив им часовое свидание с мужьями наедине. В качестве условия для встречи генералы должны были подписать обязательство следующего содержания: «В случае разрешения свидания с моей супругой, для свободного разговора с ней, я сим письменно отдаю честное слово на то, что не буду передавать моей супруге никаких писем или бумаг, ни от себя, ни от других военнопленных, буду разговаривать с супругой исключительно о личных и семейных делах, касающихся только родственных мне лиц, не буду распространять между военнопленными лагеря никаких известий о военных делах или предприятиях, узнаваемых мною в течение разговора от моей супруги»[186].

Однако вскоре немецкие военные органы обнаружили, что посещения сестер оказывают отрицательное воздействие на военнопленных солдат. Последние по окончании бесед со своими соотечественницами, проходившими в соответствии с международными соглашениями без свидетелей, стали массово отказываться от работ. К тому же цензура писем генералов Н.А. Клюева и Л.В. де Витта к женам продемонстрировала немецкой стороне, что ни офицеры, ни сестры не собираются сообщать в России о положительной стороне содержания военнопленных в Германии. Клюев даже призывал сестер выступить с требованием прекращения взаимных репрессий, ухудшающих и без того безысходное положение военнопленных. Берлин счел бессмысленными дальнейшие реверансы в сторону русских комиссий и собирался отказать Клюевой в последнем свидании с мужем. Тем не менее, после эмоционального обращения сестры, что ей невыносимо тяжело быть рядом с супругом и не иметь возможности попрощаться с ним до конца войны, а может быть, и навсегда, третья встреча все же состоялась[187].

Возвращавшиеся из инспекционных поездок сестры принимались вдовствующей императрицей и сообщали ей о своих наблюдениях[188]. Отчеты и дневники публиковались в изданиях РОКК и в отдельных брошюрах[189]. Однако сведения о тяжелом положении пленных были в большей степени использованы в целях пропаганды, чем для организации планомерной помощи. Более весомыми были последствия на местах, где сами пленные свидетельствовали об улучшении режима и повышении внимания комендатуры к жалобам заключенных на произвол охраны. Кроме того, делегаты Датского Красного Креста, входившие в состав комиссий, активизировали свою деятельность по организации поддержки русских военнопленных[190]. В целом же взаимные визиты сестер милосердия в лагеря, состоявшиеся в результате соглашения между монархиями на Восточном фронте, представляются скорее пережитками аристократической традиции ведения войны и являются яркой иллюстрацией непрямолинейного движения к войне тотальной.

ПОПЫТКИ РЕОРГАНИЗАЦИИ СФЕРЫ БЛАГОТВОРИТЕЛЬНОСТИ ПРИ ВРЕМЕННОМ ПРАВИТЕЛЬСТВЕ

После Февральской революции общественные организации в унисон с новой властью обвинили в неудачах помощи русским военнопленным прежний режим. МГК, начавший выпуск специального журнала «Русский военнопленный», утверждал, что «…старая власть, вставшая на точку зрения, с которой страдалец за родину, пленный казался ей чуть ли не синонимом изменника родине, чрезвычайно отягощала эту трагедию [положение военнопленных — О.Н.]. Работа по организации и осуществлению помощи русским военнопленным протекала в полном безмолвии, вырванная из бодрящей атмосферы гласности и народного сочувствия, натыкаясь на многочисленные и всякого рода препятствия»[191]. Неспособность уже нового правительства обеспечить пленным должную поддержку также объяснялась последствиями политики царского режима, обусловившей существование множества ведомств и несогласованность их усилий. После февраля 1917 г. вопрос о помощи военнопленным рассматривался общественными организациями как одно из возможных полей сотрудничества с новой властью. В Декларации Первой российской конференции работников РОКК провозглашалось намерение «усилить заботы о пленных товарищах, братьях и друзьях наших» и «поспешить на помощь правительству нашим опытом и знаниями на фронте, в тылу и в лагерях военнопленных»[192]. Общественные организации пытались готовить военнопленных к возвращению в свободное отечество, для чего распространяли в лагерях тематические брошюры[193].

Принципиальных изменений в порядке финансирования и организации помощи все же не произошло. Уже в конце марта 1917 г. сенатор А.Д. Арбузов, сотрудник ликвидированного Центрального комитета помощи военнопленным, докладывал на заседании ГУ РОКК об отсутствии денежных средств на счетах организации и о необходимости продовольственной помощи военнопленным, приостановка которой грозила последним голодным вымиранием. На основании этого РОКК направило Временному правительству ходатайство об отпуске 4 млн руб., причем оно содержало просьбу об ускорении решения и выдаче аванса в обход Межведомственного совещания. Несмотря на повторные личные обращения графа П.Н. Игнатьева к отдельным членам правительства, вплоть до начала мая запросы оставались без ответа. Полученная позже от Г.Е. Львова бумага настаивала на соблюдении порядка рассмотрения вопроса согласно правилам, установленным еще в январе 1915 г.[194] В свою очередь, товарищ министра финансов обратил внимание РОКК на тот факт, что материальная помощь военнопленным не была осуществлена даже тогда, когда в деле участвовала бывшая императрица, намекая, что в данный момент подобные мероприятия тем более невозможны[195].

Основная дискуссия по вопросам помощи русским военнопленным протекала в общем русле попыток нового правительства унифицировать деятельность общественных организаций на фронте и в тылу, подчинив их государственным структурам. Частная благотворительность рассматривалась как «следствие неподготовленности старой власти к разрешению задач, вызванных войной в деле снабжения армии», вследствие чего обеспечение тыла и фронта приняло «уродливую форму»[196]. Однако сами общественные организации, прежде всего ВСГ и РОКК, признавая необходимость создания контролирующего и направляющего органа, выступили резко против полного подчинения центральным ведомствам. Причем РОКК, ранее подчинявшееся государственным институтам, стало настаивать на своем международном статусе и сохранении автономии в делах внутреннего распорядка[197]. Деятельность организаций по вопросам помощи военнопленным так и не была унифицирована, ограничившись структурными изменениями отдельных комитетов[198].

Попытка создать собственные организации помощи предпринималась со стороны досрочно возвратившихся на родину пленных. Союз бежавших и Союз вернувшихся военнопленных ставили своей целью не только помощь товарищам в трудоустройстве или работу с соответствующими учреждениями помощи, но и регистрацию возвращавшихся, проведение встреч и сбор исторического материала о жизни в лагерях. Обе организации занимались устройством митингов, сбором денег, публикацией речей ораторов в прессе, а также призывали самих репатриантов принимать «серьезное участие своим трудом в деле помощи»[199].

ОГОСУДАРСТВЛЕНИЕ ОБЩЕСТВЕННЫХ ОРГАНИЗАЦИЙ ПОМОЩИ ПОСЛЕ ОКТЯБРЬСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

С апреля 1918 г. выработкой перспективных линий и координацией мероприятий репатриации и реабилитации военнопленных старой армии занималась созданная в составе Наркомвоендела Центральная коллегия по делам пленных и беженцев (далее — Центропленбеж)[200]. Вынужденная развертывать свою деятельность за счет использования запасов продовольствия и обмундирования общественных организаций, она первоначально допускала их участие в межведомственных совещаниях. Однако почти сразу совместная работа привела к конфронтации. РОКК, сославшись на свой негосударственный статус, отказывалось подчиняться распоряжениям центральных органов, обосновывая необходимость самостоятельной деятельности внешнеполитическими трудностями советского правительства. Данный демарш был поддержан МГК, заявившим, что «выдача представителям Центропленбеж сертификатов Красного Креста является актом фиктивным и может лишь уронить авторитет РОКК в глазах иностранных правительств и общественных организаций». В ответ председатель Коллегии указал на распоряжение Совета народных комиссаров (СНК), согласно которому РОКК было обязано не только выполнять все задания Центропленбеж, но и отчитываться перед ней в своей деятельности[201]. Противостояние по вопросам разделения компетенций возникло и между общественными организациями и советским представительством в Берлине. Последнее «во избежание двоевластия» требовало, чтобы деятельность МГК за границей проходила исключительно под его контролем[202].

Под предлогом централизации мероприятий репатриации государственные органы переводили в свое ведение санитарные учреждения общественных организаций вместе с оборудованием и персоналом[203]. Мощная атака была проведена на более слабые в ресурсном отношении комитеты пленных. Центропленбеж регулярно подчеркивала, что «всевозможные союзы военнопленных, например: Союз бежавших из плена, Союз близких и родных, Союз военнопленных врачей — суть организации частного характера, действующие как таковые совершенно самостоятельно и независимо, и органами Коллегии не являются»[204]. Пользуясь материальной базой общественных организаций, государственные институты отказывали им в политическом признании, особенно жестко ограничивая их внешнеполитическую самостоятельность. Тем не менее, как отмечает Б. Физелер, только к 1920 г. новой власти удалось поставить под государственный контроль всю сферу социального обеспечения[205].

Пытаясь организовать отправку продуктов в немецкие лагеря, советские органы использовали наработанные их предшественниками методы. Так, в марте 1919 г. был организован День пленного со сбором пожертвований[206]. Жители провинции призывались к сдаче продуктов, что должно было свидетельствовать о «демократичности и поддержке советской власти, стоящей за пролетариат»[207]. Однако после заключения сепаратного мира и в условиях продовольственного кризиса в России государственная и общественная помощь военнопленным практически сошла на нет. Поток отправляемых из России посылок иссяк, исчезла возможность заказа пакетов за границей, к тому же прекратилась всякая поддержка со стороны бывших союзников. Перед лицом грозящей русским военнопленным катастрофы РОКК был вынужден обратиться за помощью к американским организациям[208].

В разгар большевистской кампании по свертыванию частной благотворительности общественные организации акцентировали внимание публики и государственных институтов на трудностях репатриации, чтобы доказать необходимость своего дальнейшего существования. Представители Союза городов критиковали «неудовлетворительное состояние» дела помощи и настаивали на привлечении к нему «крупных общественных сил»[209]. В московской прессе широко освещались недостатки централизованных мероприятий по обеспечению первых прибывших из Германии партий инвалидов. Образ больных и страдающих калек должен был пробудить у руководителей организаций, в том числе и государственных, чувство стыда и желание активизировать свою деятельность: «Только при содействии всех граждан…горе и нужда этих страдальцев могут быть сколько-нибудь облегчены»[210].

В неблагоприятной атмосфере МГК пытался и далее отстаивать имущественные интересы пленных, будируя в Советах вопрос о юридическом статусе еще не вернувшихся и их семей[211]. На базе МГК был организован Съезд общественных организаций по вопросам правовой защиты военнопленных и их семейств, на котором была принята резолюция о возложении юридического представительства пленных на соответствующий отдел МГК, настаивавший на упрощении процедуры свидетельствования доверенностей, конкретизации прав русского санитарного персонала и т. д.[212].

В развернувшемся обсуждении о возвращении военнопленных активно участвовали не только организованная общественность, но и широкие круги населения. Задержка репатриации после заключения мира породила поток обращений от волостных советов, собраний учителей, солдат и солдаток и отдельных граждан в адрес СНК с вопросами: «какие меры приняты к размену военнопленных и почему меры принимаются так медленно?». Некоторые письма принимали форму категоричных требований «принять меры к возвращению [пленных] на родину к своим семьям… в крайнем случае, пойти на компромисс с государствами, задерживающими наших братьев». Особенно многочисленными были обращения родственников с просьбами «вернуть кормильцев домой»[213].

Сами военнопленные, досрочно вернувшиеся на родину, «из чувства вины перед оставшимися в лагерях» пытались поддержать деятельность сообщества через создание «социальных сетей» и лоббирование собственных интересов. Еще во время пребывания в Германии наиболее активные военнопленные пытались наладить контакты между отдельными лагерями, однако эти попытки имели подпольный характер из-за противодействия немецкой стороны. Советское Бюро по делам военнопленных в Берлине, активно стимулировавшее подобные связи с целью распространения революционного влияния в лагерях, допустило создание Временного центрального правления союза бывших русских военнопленных и интернированных в Германии, нацеленного на активизацию этого влияния после возвращения на родину[214].

Непродолжительный период после очередной смены власти организациям пленных удавалось представлять интересы стихийно возвращающихся. В одном из своих многочисленных обращений Союз бежавших укорял Центропленбеж, что «прибывающие в Москву как и когда попало [пленные] до изнеможения ходят по различным учреждениям, не зная, где найти помощь. Многие из них приходят в Комитет, заявляя, что Коллегии переполнены»[215]. Примечательно, что Союз подчеркивал необходимость отличия статуса бежавших от возвращающихся обычным порядком: «… акт побега из плена при самых тяжелых условиях, а не нормальный переезд в санитарном поезде, а также та экономия, которую для страны несет каждый бежавший насильственным порядком из плена (1300 р.), ставит всех бежавших явно в особое положение»[216].

Заметной общественной акцией в поддержку интересов пленных стал в 1919 г. Всероссийский съезд местных коллегий о пленных и беженцах, в составе которых работали многие репатриированные. По итогам заседаний была принята «Резолюция о помощи русским военнопленным за границей», в которой участники, хотя и в рамках господствующего мнения, требовали от советского правительства принятия конкретных шагов по облегчению их положения: «Съезд полагает, что подобное вопиющее беззаконие [остановка репатриации — О.Н.] не может быть оставлено без самого категорического протеста со стороны Советской России, выраженного как союзным державам, так и правительствам Германии, Австрии… Съезд считает справедливым в случае дальнейшей задержки русских пленных применение соответствующих репрессивных мер возмездия к представителям буржуазии поименованных государств, проживающих на территории Советской России»[217].

Значительное внимание проблеме репатриации уделяли и Всероссийские съезды Советов. 4 июня 1918 г. V Съезд принял «Приветствие русским военнопленным, находящимся в разных местах». Текст послания завершался резолюцией, обязывавшей советскую власть «и при самых трудных условиях сделать все возможное для обеспечения братьев-военнопленных»[218]. Затянувшееся решение вопроса, к которому добавилось интернирование в Германии красноармейцев, стало темой обсуждения на VIII Съезде Советов в феврале 1920 г. В обращении «Ко всем гражданам РСФСР, находящимся за границей» делегаты выражали уверенность, что, «вернувшись в Россию, бывшие военнопленные и интернированные займут свое место в рядах строителей коммунизма». В резолюции ВЦИК было поручено «принять все зависящие меры к ускорению возврата военнопленных и интернированных»[219].

I.4 «Борьба за военнопленных равноценна фронтовому сражению»[220]: солдаты и офицеры русской армии в «европейской гражданской войне»

Досрочное окончание войны на Восточном фронте не принесло русским военнопленным быстрого освобождения и столь желанного возвращения на родину. Растянувшаяся на несколько лет репатриация стала предметом сложной игры различных политических сил: Германии, Советской России, антибольшевистских правительств, стран Антанты и новых государственных образований на обломках Российской империи. Опираясь на тезис Й.Баура, можно утверждать, что военнопленные старой армии способствовали переносу конфликтных линий гражданской войны в России не только на внутриполитическую ситуацию в Германии[221], но и на европейскую политику в целом.

ВОЕННОПЛЕННЫЕ В ПЛАНАХ ГЕРМАНИИ И СОЮЗНИКОВ

После заключения перемирия на Восточном фронте положение победителя и огромная разница в численности немецких и русских пленных позволили Германии определять порядок репатриации в соответствии с собственными планами задержать дешевую рабочую силу вплоть до окончания войны на западе. У. Хинц характеризует подобную ситуацию как «пик радикализации военного плена», когда «граница между военным институтом и экономическим рабством стала максимально подвижной»[222]. В соглашении от 25 января 1918 г. советской делегации была навязана первоочередность возвращения всех раненых и больных военнопленных без различия чина (должности) или служебного положения[223]. Переговоры по порядку отправки пригодных к службе затянулись вплоть до июня 1918 г., и, несмотря на сопротивление советской стороны, в договор был вписан принцип обмена «один на один, чин на чин»[224], затягивавший возвращение на неопределенный срок. Основным условием репатриации была признана ее добровольность: военнопленные могли вернуться на родину только по своему желанию. С разрешения взявшей их в плен страны они получали возможность остаться на ее территории или отправиться в любое другое государство, согласное их принять[225].

В соответствии с соглашениями, с июня до ноября 1918 г. основную массу репатриируемых составили инвалиды или больные военнопленные. Обмен трудоспособными протекал вяло и был полностью остановлен в октябре 1918 г. после разрыва дипломатических отношений и высылки советского представительства из Берлина. Радикальный пересмотр немецких планов в отношении военнопленных произошел после заключения Компьенского перемирия и начала революции в Германии. Это решающим образом изменило роль русских военнопленных в немецкой экономике, разом превратив их в опасных конкурентов на рынке труда и в серьезную финансовую обузу[226].

В возникшем после падения монархии хаосе сторонники первой немецкой республики пытались нейтрализовать военнопленных как угрозу дополнительных беспорядков. Местные советы провозглашали заключенных «товарищами» и «братьями», а также гостями Германии. Взамен на гарантию обеспечения и обещания скорейшей отправки им предлагалось сохранять спокойствие и оставаться на местах «во имя интернационального братства народов»[227]. В крупнейшем лагере в окрестностях Мюнхена, Пухгейме, состоялось выступление министра-президента Баварии Курта Эйснера, объявившего военнопленных свободными людьми и спровоцировавшего тем самым беспрепятственный выход русских в город[228]. И если пленные офицеры демонстрировали равнодушие по отношению к революционной пропаганде[229], то солдаты начали налаживать связи с левыми либо использовали политический кризис в своих личных целях: для смены рабочего места, бегства из тюрьмы или самовольного возвращения на родину[230].

Уже с этого времени в судьбу русских пленных начали активно вмешиваться победители. В бывших союзниках Антанта видела возможную помеху возвращению собственных граждан «домой до Рождества», а также угрозу для продовольственного обеспечения на освобождаемых немецкими армиями территориях. Комиссия по перемирию в Спа потребовала немедленной эвакуации русских солдат с левого берега Рейна вместе с немецкими частями[231]. Уверения германского командования, что выполнение данного условия приведет к ухудшению состояния и даже гибели значительного количества пленных, не были приняты во внимание. Более того, русские были на несколько месяцев исключены Антантой из мероприятий международной помощи и попали в абсолютную зависимость от катастрофической продовольственной ситуации в Германии[232].

В сложившейся обстановке первоочередной задачей немецких военных органов стало восстановление системы лагерей и немедленная транспортировка русских пленных через неустановленную пока восточную границу. Беспрецедентный размах этого мероприятия отражают статистические данные: если к декабрю 1918 г. в Германии насчитывалось примерно 1,2 млн русских военнопленных, то уже через месяц их число сократилось до 650 тыс.[233] Моритц Шлезингер, глава наспех организованного Центрального управления военно- и гражданскими пленными, описывал репатриацию конца 1918 г. как «человеческую трагедию». Немецкие чиновники, не имея никакого контакта с принимающей стороной, посылали «транспорт за транспортом» в неизвестность. Однако возможное прекращение отправки у самого Шлезингера вызывало еще большие опасения, так как заключенные лагерей, «долгие годы отрезанные от мира, без… известий с родины, возбужденные про- и антибольшевистской пропагандой, стремились только домой. Они не подчинялись дисциплине, разрушали лагеря, атаковали охрану, провоцируя ее на использование оружия… [мы] могли только форсировать транспортировку»[234].

Через два месяца представители стран Антанты, опасавшиеся усиления большевистской армии и планировавшие использовать военнопленных в разгоравшейся в России Гражданской войне, попытались поставить под свой контроль репатриационные мероприятия. Комиссия по перемирию выдвинула германской стороне ультиматум прекратить транспортировку до 16 января 1919 г. Несмотря на повторные сообщения о единичных случаях продолжения отправки, массовый поток был остановлен. Этот шаг еще в большей степени осложнил ситуацию в лагерях, вызвав радикализацию политических конфликтов среди пленных и столкновения с охраной[235].

В ответ на давление победителей немецкое правительство отказалось от содержания русских военнопленных[236]. Голодную катастрофу в лагерях предотвратило только вмешательство Американского Красного Креста, наладившего поставки и распределение продовольствия[237]. В феврале 1919 г. в лагерях появились делегации Межсоюзной комиссии по возвращению русских военнопленных, в состав которых были включены и офицеры белых армий[238]. Под прикрытием намерений улучшить ситуацию с обеспечением среди пленных началась агитация за вступление в антибольшевистские формирования. Глава Комиссии генерал-майор Малкольм распространил в лагерях призыв оказывать содействие представителям Антанты, которые, по его словам, являлись единственными истинными защитниками интересов русских солдат и офицеров[239]. Для использования бывших военнопленных офицеров царской армии на стороне интервентов в Гражданской войне в России англичане организовали отправку добровольцев в школу для английских офицеров Нью-Маркет[240]. Шлезингер упоминает о существовании так называемого балтийского лагеря, заключенные которого состояли из рекрутированных английской миссией военнопленных и были изъяты из подчинения немецким ведомствам[241].

СОВЕТСКАЯ И БЕЛАЯ ДИПЛОМАТИИ НА МЕЖДУНАРОДНОЙ АРЕНЕ

Политическое значение репатриации военнопленных признали и другие участники международной игры: большевистское и контрреволюционное правительства. Тесно сотрудничавший с советским представительством Шлезингер отмечал, что «вопрос о военнопленных был для русской [советской — О.Н.] стороны не только гуманитарным вопросом, но и оценивался как первоочередная политическая задача для восстановления дипломатических отношений»[242]. А.В. Колчак, в свою очередь, прямо заявлял, что его интересы в деле помощи русским военнопленным «находятся в тесной связи с возможностью использования надежного элемента для борьбы с большевизмом на европейских фронтах в согласии с союзниками»[243]. Однако политика Антанты была двойственна: победители поддерживали белых, не порывая окончательно контактов с большевиками, так как не были уверены, кто выйдет победителем из Гражданской войны[244].

Удачным ходом советской стороны стало использование опыта общественных организаций помощи военнопленным, действовавших при царском и Временном правительствах, а также привлечение к работе репатриационных органов специалистов, имевших контакты за рубежом. В рамках Комиссии по исследованию опыта мировой войны при активном участии функционеров МГК Н.М. Жданова и Д. Навашина началось изучение документации дореволюционных ведомств. Это позволило получить приблизительные данные о количестве и состоянии репатриируемых и начать на их основе разработку последовательной программы действий. Кроме того, функционеры общественных организаций отправлялись за границу, чтобы использовать личные связи для реализации советской внешней политики.

Проводниками интересов антибольшевистских сил стали русские дипломатические представительства, отказавшиеся признать советскую власть. В ответ на аккредитацию со стороны контрреволюционных правительств заграничные миссии высказали идею отправки военнопленных на юг и в Сибирь, в том числе, принудительными методами[245]. В качестве первого конкретного шага предлагалось сформировать из русских пленных десантный корпус для борьбы с большевиками, который должен был высадиться в Одессе[246]. Образованное дипломатами Совещание позиционировало себя в качестве представителей победившей стороны и рассчитывало тем самым на полноправное участие в мирной конференции[247]. Вопрос о военнопленных, по мнению дипломатов, заслуживал особого внимания: Германия была обязана возместить убытки русскому государству (правда, без уточнения, какому), а также выплатить пенсии и все удержанные суммы самим военнопленным[248].

Подозрительность представителей белого движения по отношению к бывшему противнику в мировой войне базировалась на убеждении, что последний «не покинул видов на скрытый захват русских территорий под предлогом борьбы против большевиков»[249]. Пленные в этой ситуации рассматривались как опасное средство осуществления германских планов, реализацию которых могло облегчить бедственное материальное положение заключенных. Соответственно дипломатическое совещание определило своей задачей помешать осуществлению этих намерений, в том числе, путем давления на Берлин. Однако омское правительство, на территориях которого оказалось значительное количество военнопленных Центральных держав, не сумело использовать инструментарий угроз и взаимных репрессий. Высказываемые предложения надавить на немецкую сторону и использовать идущие в Сибирь эшелоны для репатриации русских пленных так и остались пожеланиями[250].

Вопрос о привлечении военнопленных в белые армии стал одной из тем сотрудничества командующих антибольшевистских формирований. В апреле 1919 г. Н.Н. Юденич обратился к А.В. Колчаку за финансовой поддержкой в запланированной масштабной операции по вербовке «надежного элемента из числа военнопленных». В течение только первого месяца предполагалось набрать 10 тыс. человек на предоставленный сибирским правительством кредит в 10 млн франков[251]. Подобные контакты были установлены позже между ставками восточной и южной армий. В июне 1919 г. С. Погуляев сообщил военному министру, что направил в Добровольческую армию отряд бывших пленных в составе 500 человек[252]. В сентябре этого же года уполномоченный Колчака и Деникина Д.Г. Щербачев попытался из Парижа наладить формирование отрядов военнопленных[253].

В стремлении завоевать симпатии пленных как потенциальных сторонников режима представители большевистского и белых правительств развернули масштабную агитацию в лагерях Германии. Основным средством пропаганды становилось представление соперника главным виновником затягивания репатриации. Германское эвакуационное ведомство признавало, что агитация в антибольшевистские формирования проводилась, прежде всего, лицами, снабженными пропусками Межсоюзной комиссии по эвакуации русских пленных[254]. Причем, представители этой организации осмеливались брать на себя чрезвычайные функции. Так, генерал Н.А. Манкевиц даже попытался отдать приказ о мобилизации военнопленных на территории Германии. Его действия были расценены союзниками как превышение должностных полномочий, и он был вынужден покинуть свой пост русского представителя в Комиссии[255]. Шлезингер свидетельствовал также, что активную деятельность в лагерях развернули политические беженцы из Советской России, обосновавшиеся в Берлине. К примеру, поддерживаемый французами Русский комитет под руководством полковника А. Брандта являлся представительством Деникина по вербовке военнопленных в антибольшевистские формирования. Промонархические призывы распространял в лагерях берлинский Союз воинского долга[256].

Согласно воспоминаниям одного из делегатов Межсоюзнической комиссии, положение вербовщиков «было довольно затруднительным». С одной стороны, английские делегаты строго запрещали всякую политическую пропаганду среди пленных. С другой — «русское начальство… твердило: набирайте солдат для армии». Усложняла работу агитаторов позиция самих пленных солдат, большинство из которых любыми путями стремились попасть на родину, опасаясь пропустить раздел помещичьей земли. Пропагандисты были уверены, что предлог записи в белую армию будет использован только для возвращения в Россию, при этом была высока вероятность перехода на сторону большевиков. Эти соображения порождали излишнюю осторожность и стремление досконального изучения каждого возможного кандидата, что не замедлило сказаться на результатах отправки. К примеру, из 10 000 человек, содержавшихся в лагере Целле, за время деятельности в нем комиссии было отправлено всего 300 добровольцев[257].

Серьезную проблему при организации масштабной агитации в пользу антибольшевистских правительств представляло отсутствие финансирования. Обращения к союзникам за кредитами обычно приводило к затягиванию решения или к отказу[258]. Отправки небольших партий солдат и офицеров в деникинскую армию через Англию были в материальном отношении настолько плохо организованы, что военному агенту приходилось экстренно занимать хотя бы небольшие денежные суммы на закупку обмундирования и продуктов[259]. Сходная ситуация обстояла и с пароходной транспортировкой в Сибирь. Первая партия из лагеря Губен жаловалась на голод в пути и пренебрежительное отношение представителей Межсоюзной комиссии и предостерегала бывших товарищей в письме «не верить никаким обещаниям и гарантиям и воздержаться от поездки»[260]. Естественно, что отсутствие обеспечения снижало количество желающих вступить в добровольческие формирования.

Помимо прямой вербовки в белые армии представители антибольшевистских правительств за границей активно использовали образ военнопленных для поддержания антикоммунистических настроений в кругах международной общественности и политических элит европейских государств. Зарубежные издания и печатные органы старой организации Красного Креста публиковали сведения о якобы имевших место массовых расстрелах эвакуируемых военнопленных на территории Советской России после передачи их большевистским властям[261]. Дипломаты использовали эти сведения в попытке оказать давление на союзников, приостановить отправку «несчастных пленных» в «Совдепию» и настаивали на внесении этого условия в текст мирного договора[262].

Немецкая сторона находилась между двух огней. С одной стороны, представительства контрреволюционных правительств, поддерживаемые союзниками, требовали интенсификации вербовки в лагерях. Под давлением МИД Германии был вынужден признать комитет полковника А. Брандта как представительство русских интересов и дать ему право выписывать удостоверения на посещение лагерей. С другой стороны, из Москвы регулярно раздавались угрозы призвать в Красную армию оставшихся в России немецких военнопленных[263]. Поэтому немецкое военное ведомство, уверенное в скором падении большевистского режима, продолжало убеждать советское правительство, что оказывает всяческое противодействие пропаганде белогвардейцев в лагерях[264].

К пересмотру планов всех сторон привело участие пленных в революционных событиях на юге Германии весной 1919 г. Баварские социалисты, стремившиеся преодолеть правые тенденции в развитии нового государства, рассматривали русских солдат в качестве потенциальных защитников революционных идей. В апреле от имени Советской республики в Мюнхене в лагерь Пухгейм было направлено предписание освободить русских для их вступления в революционную Красную армию. Несмотря на сопротивление комендатуры, прибывшие из города вооруженные представители Советов обеспечили новой формой и оружием около 300 пленных и привлекли их к патрулированию мюнхенских улиц. Согласно источникам, почти все они погибли в стычках с Фрайкором или стали жертвами белого террора[265].

Данный эпизод позволил правым силам в Германии представить всю массу заключенных лагерей как убежденных большевиков, являвшихся опасным инструментом в руках Москвы и спартакистов. Не имея возможности организовать немедленную отправку, Берлин требовал от местных органов усиления дисциплинарных мероприятий[266]. Примечательно, что даже представители белых армий, организовывавшие при поддержке Антанты вербовку в антисоветские вооруженные формирования, воспринимались немецкой стороной в качестве большевистских агитаторов и всячески выпроваживались из лагерей[267]. Для пресечения распространения коммунистической пропаганды комендатуры отделяли мнимых и действительных активистов от остальной массы и препровождали их в другой лагерь или в места заключения[268].

Образ русских военнопленных как потенциальной большевистской угрозы внутри Германии был использован Веймарским правительством в стремлении улучшить взаимоотношения со странами-победительницами. Пытаясь смягчить эффект военного поражения и вновь найти свое место в европейском концерте, военные и дипломатические ведомства представляли Германию в качестве последнего бастиона перед рвущимися в Европу коммунистическими ордами. В адрес представительств Антанты регулярно поступали уверения немецкой стороны, что «…для Германии в первую очередь стоял вопрос победы над большевизмом в собственной стране. В глазах немецкого правительства большевизм — враг любой цивилизации. Для Германии возможность быть форпостом в борьбе с ним снижается из-за тяжелых условий перемирия и продолжающейся блокады». И только в случае смягчения навязанных условий она способна остановить «красную волну с востока, вредному воздействию которой не смогут противостоять страны Антанты»[269].

Вершиной возможного сотрудничества победителей и побежденных в сопротивлении большевизму виделись военные действия в Прибалтике. Значительное число русских военнопленных офицеров — выходцев из прибалтийских провинций — были завербованы в формирования П.Р. Авалова-Бермондта, которые под именем «Западнорусской армии» воевали вместе с Фрайкором против Красной армии[270]. Как отмечают X. Ляйдингер и В. Моритц, неожиданный успех данной операции продемонстрировал Антанте, какую опасность кроет в себе вербовка военнопленных и как легко «направленная против красной Москвы» военная инициатива может противоречить ее интересам. С запретом союзников на дальнейшее пребывание немецких частей в Прибалтике попытка немецкой стороны найти свое место в стане победителей потерпела окончательное поражение[271]. 2 августа 1919 г., после длительных совещаний и подсчетов, страны Антанты передали русских военнопленных на попечение германскому правительству[272].

Э. Виллис, напротив, считает, что в основе отказа победителей от использования потенциала русских военнопленных лежали исключительно экономические расчеты. Нежелание брать на себя финансовые расходы, которые «никогда не окупятся», оказалось сильнее, чем страх перед вступлением вернувшихся военнопленных в армию большевиков. Именно это безразличие союзников автор считает грубейшей военной и политической ошибкой: по его мнению, привлечение накормленных, одетых и обученных солдат и офицеров в антибольшевистские формирования смогло бы изменить течение европейской истории[273].

Планы Антанты по передаче военнопленных в ведение Германии вызвали серьезное беспокойство сибирского правительства. МИД настаивал на создании в Берлине собственной комиссии для контроля за проведением эвакуации. Планировалось использовать момент для того, чтобы заставить немцев удалить из Германии советскую делегацию и добиться признания представительства Колчака. По замыслам последнего, Веймарское правительство должно было бы за свой счет предоставить нужный тоннаж и репатриировать военнопленных в соответствующие области Сибири, севера и юга[274]. Недостаточная активность в реализации этих намерений объясняется усвоенным контрреволюционными правительствами представлением о просоветской ориентации пленных. В связи с этим высказывались опасения, что они «заразят большевизмом Сибирь, не говоря уже о том, что последняя совершенно не подготовлена к принятию нескольких сотен тысяч озлобленных людей»[275]. Только с осени 1919 г., когда вопрос был уже фактически разрешен в пользу Советской России, в Берлине начала действовать Русская делегация по делам военнопленных и беженцев во главе с С.Д. Боткиным, которая так и не была признана германским правительством[276].

Отказ союзников от опеки над русскими военнопленными большевики восприняли как свою окончательную победу. М.М. Литвинов на страницах эмигрантской печати сразу же заявил о провале агитации в добровольческие армии и требовал ввести в Межсоюзную комиссию советского представителя. Одновременно он попытался оказать давление на английскую сторону, упорно не желавшую вести переговоры с большевиками[277]. 28 февраля 1920 г. между советским и английским правительствами было заключено соглашение о возвращении в Советскую Россию бывших военнопленных, находившихся в нейтральных странах. Представители антибольшевистских правительств не сочли возможным противодействовать данному соглашению и ограничились лишь декларацией о недопущении насильственной эвакуации в Советскую Россию[278]. В апреле 1920 г. на заключение подобного договора с большевистским правительством пошла и Франция[279].

19 апреля 1920 г. между Германией и Советской Россией было подписано Соглашение об отправке на родину военнопленных и интернированных лиц обеих сторон. Реализацию договора задержала советско-польская война, поэтому к началу октября 1920 г. в германских лагерях все еще оставалось 120650 военнопленных солдат и 945 офицеров[280]. 7 июля этого же года было подписано Дополнительное соглашение, согласно которому в Москве и Берлине учреждались миссии по делам военнопленных. Данные организации получили возможность контакта с пленными, апелляции к учреждениям в случае нарушений, а также могли издавать собственный бюллетень[281]. Реальным последствием подписания документов стал запрет германских военных органов на осуществление антибольшевистской агитации в лагерях военнопленных. Вербовка в белые формирования среди военнопленных старой и Красной армии с этого момента продолжала осуществляться только на территории Польши[282].

Несмотря на это, напряженные отношения Советской России с новыми государствами на ее западных границах не позволили немецкой стороне возобновить регулярную отправку; перспективы же эвакуации морем были перечеркнуты топливным кризисом в обеих странах[283]. Организация транспортировки через Прибалтику стала возможной только после заключения Советской Россией мирных договоров с Эстонией, Литвой и Латвией зимой 1920/1921 гг.

Передача организованному в Берлине Советскому Бюро полномочий по репатриации привела к всплеску большевистской агитации в лагерях. Представительство, которое длительное время оставалось единственной советской миссией на территории Германии, превратилось в настоящий штаб германской революции. С первых дней существования организации его глава Виктор Копп повел переговоры об освобождении находившегося в заключении К. Радека и пытался наладить советско-германский товарообмен под прикрытием Швеции. На первое место в своей миссии он ставил не столько репатриацию, сколько прорыв экономической блокады Советской России[284].

В мае 1920 г. под предлогом необходимости обсуждения деталей отправки в Бюро были вызваны представители лагерных комитетов. За кулисами Совещания, в котором участвовали делегаты от 43 лагерей и рабочих команд, им было предписано присоединиться к деятельности «Русской секции при КПГ». В обязанности ее членов входило установление контактов между лагерями, распространение литературы, организация пропаганды[285]. Некоторым лагерным комитетам, действительно, удалось наладить тесные связи с немецкими коммунистами. При активном участии последних отправка очередных партий военнопленных на родину превращалась в большевистские демонстрации[286].

В разгар советско-польской войны в июне 1920 г. в первом номере «Известий Русского бюро военнопленных» было опубликовано «Воззвание ко всем офицерам, где бы они не находились», подписанное Особым совещанием перешедших на сторону большевиков генералов царской армии[287]. Тот факт, что первый номер издания оказался единственным, позволяет предположить, что публикация обращения, которое оказало глубокое воздействие на офицеров в России, была основной целью выпуска газеты. В качестве ответа на этот ход антибольшевистская сторона сформировала при берлинской национально-консервативной газете «Призыв» попечительское бюро для русских офицеров. Организация убеждала последних вступить в ряды армии П.Н. Врангеля и «разбить врагов России»[288]. Газеты антибольшевистской эмиграции призывали союзников и немецкую сторону изолировать в лагерях интернированных красноармейцев, чтобы не допустить распространения их влияния на пленных солдат и офицеров бывшей царской армии[289]. Однако ни эти призывы, ни инициированные Немецкой национальной партией парламентские слушания по поводу «коммунистического террора» среди военнопленных[290] не привели к прекращению большевистской агитации в лагерях, так как последняя определялась немецкой стороной как внутреннее дело Советской России.

В напряженной ситуации в Центральной и Восточной Европе после окончания войны и советско-польского конфликта важнейшей посреднической инстанцией в вопросах содержания и отправки военнопленных стал Комитет помощи Ф. Нансена, организовавший в январе 1921 г. совместную встречу заинтересованных сторон. Благотворительный фонд брал на себя снабжение столь дефицитным в Германии и России топливом, а также переговоры с агрессивно настроенными Польшей и прибалтийскими государствами[291].

Под знаменем МККК и Комиссариата Лиги наций из Центральной Европы в Россию за два последующих года было эвакуировано около 252 тыс. бывших пленных[292].

Резюме

Первая мировая война ознаменовала собой рубеж начального этапа развития современного гуманитарного права. К концу первого десятилетия XX в. при содействии стран — будущих участниц конфликта — был сформулирован набор положений по регулированию содержания военнопленных и деятельности нейтральных благотворительных организаций. Однако совершенно новый тип военного противостояния сделал невозможной реализацию многих норм, основанных на традициях предыдущей эпохи. И если на Западном фронте в ходе войны были подписаны дополнительные соглашения, смягчавшие условия содержания попавших в плен солдат и офицеров, то на Восточном фронте подобная практика реализовывалась с трудом. Сменявшие друг друга правительства в России по разным причинам не сумели расширить поле действия международного права и облегчить участь собственных подданных в лагерях Центральных держав. Более того, положение русских военнопленных было отягощено репрессивными мероприятиями, которые в годы войны превратились в часто используемое средство давления на противника.

До Февральской революции помощь пленным развертывалась в условиях правового вакуума и негласных запретов, отсутствия планомерной организации и координации действий и была обречена на провал. Стереотипные установки дореволюционных органов и инструментализация образа врага повлекли за собой катастрофические последствия. Стигма предательства, а также карательные мероприятия, предписанные по отношению к попавшим в плен и их семьям, отрицательно сказывались не только на физическом, но и на психологическом состоянии заключенных в лагерях. Неспособность и нежелание политических и военных ведомств обеспечить материальную и политическую поддержку пленным привели к активизации деятельности организованной общественности, которая попыталась реализовать собственное видение вопроса мобилизации ресурсов на военные цели. Однако разрозненные усилия благотворительных комитетов не смогли в корне изменить ситуацию.

Попытка Временного правительства пересмотреть установки своих политических предшественников натолкнулась на недостаток средств и дипломатического влияния. В условиях массового братания солдат «демократической России» с противником новая власть отошла от объявленного ею принципа прощения «жертв прежнего режима» и вернулась к подозрительности и репрессиям в адрес пленных. Несмотря на поддержку организованной общественности, Временному правительству не удалось провести унификацию институтов помощи и придать ей масштабный государственный характер.

В условиях революционных потрясений в Центральной и Восточной Европе репатриация военнопленных «старой армии» приобрела не столько гуманитарное, сколько политическое значение. Солдаты и офицеры, находившиеся в немецких лагерях, рассматривались сторонами как резервуар для революционных и контрреволюционных формирований, средство давления на противника и повышения международного престижа. Антибольшевистская истерия в Германии обусловила стремление немецкой стороны как можно скорее избавиться от взрывоопасного контингента. Финансовые соображения и восприятие пленных как убежденных коммунистов привели к отказу Антанты от попыток привлечения их в состав интервенционных формирований. Приверженность антигерманским настроениям и желание действовать исключительно с ведома союзников не позволили белым правительствам осуществить массовую вербовку военнопленных в свои армии. И хотя невозможно говорить о безоговорочном успехе большевистской пропаганды в лагерях, советской стороне удалось с максимальным эффектом использовать вопрос репатриации для реализации своих внешнеполитических задач.

Что же касается положения внутри страны, то вопреки мощной атаке большевиков на благотворительные комитеты в первые годы существования нового режима общественным организациям удавалось сохранить остатки самостоятельности и даже оказывать давление на власть в рамках критики неудач репатриации. Особое место в ряду благотворительных комитетов занимали союзы самих пленных, которые путем поддержания социальных сетей пытались сохранить идентичность своего сообщества. И только в начале 1920-х гг. советской власти полностью удалось поставить под свой контроль общественную активность и саму дискуссию по вопросам плена. Несомненно, правовое поле, позиция государственных институтов и публичная дискуссия о войне стали определяющими факторами при формировании пространства опыта плена и его восприятии солдатами и офицерами русской армии.

глава II

Пространство лагерного опыта

II.1. Морфология лагеря[293], материальное обеспечение и медицинское обслуживание

На сегодняшний день исследователи едины во мнении, что к началу Первой мировой войны Германия не была готова к размещению такого количества пленных солдат и офицеров противника и их обеспечению в условиях затянувшегося противостояния[294]. Учитывая опыт Франко-прусской войны 1870–1871 гг., немецкие военные рассчитывали принять 150 тыс. военнопленных и отправить их по домам после победоносного окончания военных действий к Рождеству 1914 г. Однако уже в конце августа 1914 г. в ходе битвы при Танненберге в немецком плену оказалось 92 тыс. русских солдат и офицеров, а к весне 1915 г. их число достигло полумиллиона[295]. Столь мощный приток безоружных врагов поставил организацию их содержания на грань катастрофы.

В первые полгода войны — период, обозначенный исследователями как «фаза импровизации», пленные скученно размещались в палатках, землянках и просто под открытым небом без должного питания, обмундирования и медицинского обеспечения, что повлекло за собой массовые эпидемии холеры и тифа и высокую смертность. Со строительства основных лагерей весной 1915 г. началась краткая «фаза организации», во время которой был установлен минимальный стандарт содержания военнопленных и сложились условия для расцвета лагерной культуры. Третья «фаза вторичной дифференциации», связанная с возникновением системы принудительного труда, началась, по мнению историков, с середины 1915 г. и продлилась вплоть до 1922 г. На этом этапе около 120 лагерей были дополнены несколькими десятками тысяч рабочих команд[296].

У. Хинц приходит к выводу, что содержание военнопленных эволюционировало вместе с системой лагерей, которая выросла практически на пустом месте[297] и превратилась в достаточно громоздкую структуру. В прифронтовой зоне и на оккупированных территориях военнопленные оставались в ведении Верховного командования, фактически не связанного определениями международного права и контролем нейтральных организаций. В тылу империи лагеря и рабочие команды подчинялись командованию военного округа одного из армейских корпусов, при котором создавались специальные отделы и инспекции. В свою очередь, армейские корпуса контролировались соответствующим военным министерством. Унификацию условий содержания усложняла федеральная организация военных ведомств в Германской империи. Несмотря на координирующую роль Департамента размещения ПВМ, Баварское, Вюртембергское и Саксонское военные министерства имели возможность игнорировать рекомендации Берлина и реализовать на местах собственную политику. На протяжении войны чиновники ПВМ путем регулярных совещаний и обобщающих распоряжений пытались преодолеть пропасть, возникшую между центром и ведомствами на местах. Однако далеко не всегда их усилия увенчивались успехом.

КОНСТРУИРОВАНИЕ И ВОСПРИЯТИЕ ЛАГЕРНОГО ПРОСТРАНСТВА

По своему типу места содержания пленных разделялись на несколько категорий: проходные, основные (офицерские и солдатские), агитационные, штрафные лагеря, а также (с 1915 г.) сельские, промышленные и прифронтовые рабочие команды. Первый вид лагерей был в большей степени распространен на Восточном фронте, где в виду высокой заболеваемости требовалась карантинизация вновь прибывших[298]. В течение месяца пленные проходили процедуры дезинфекции и прививок, после чего они распределялись по основным лагерям и оттуда по рабочим командам. Иногда функцию карантина выполняла отделенная колючей проволокой от остальной территории лагерная зона с дезинфекционной камерой и прачечной. В агитационные лагеря на привилегированное содержание переводились представители национальных меньшинств Российской империи, в отношении которых немецкие военные органы планировали реализовать мероприятия сепаратистской пропаганды. Население штрафных лагерей составляли солдаты и офицеры, несколько раз предпринимавшие попытки побега, подозреваемые в шпионаже, саботаже и подстрекательстве товарищей к неповиновению лагерной администрации. Временно сюда на солдатский паек переводились офицеры, выбранные в качестве объекта межгосударственных репрессий[299]. Для солдат, отказывавшихся работать или обвиненных в нападении на охрану, были организованы неофициальные штрафные команды на горнодобывающих предприятиях. Здесь они находились под усиленной охраной, переводились на более жесткий режим содержания и привлекались к изнурительному физическому труду[300].

Главной единицей немецкой системы плена и своеобразным институтом социализации для вновь прибывших заключенных стал основной лагерь. Для обеспечения контроля над многотысячной массой использовался принцип разделения лагерного пространства на более мелкие зоны двойной колючей проволокой высотой в 2–2,5 метра. Крупные лагеря разбивались на кварталы широкими, хорошо освещенными улицами. Жизненно важные объекты — продуктовые склады, оружейная, прачечная, электростанция и бараки охраны — выносились за пределы лагеря. На наблюдательных постах размещались «пулеметы с достаточным запасом патронов и постоянным обслуживанием»[301]. В экстренной ситуации ворота закрывались, и заключенные полностью изолировались от внешнего мира. В основном лагере солдатам присваивался номер, выдавалось обмундирование с отличительными знаками, вновь прибывшие знакомились с распространявшимися на них немецкими дисциплинарными и уголовными нормами. Через основной лагерь осуществлялся обмен корреспонденцией с родственниками и благотворительными комитетами, сюда отправлялись на лечение больные из рабочих команд. Здесь новички изучали стратегии выживания, накопленные старожилами.

Иную конструкцию представляли собой офицерские лагеря. Старшие чины размещались преимущественно в немецких крепостях или пустующих казармах, переоборудованных с началом войны в жилые помещения для военнопленных. Согласно предписанию ПВМ об «Основах содержания военнопленных офицеров и солдат в Германии» от 15 февраля 1915 г., «офицерам предоставлялось маленькое, но подходящее для этого помещение, генералы размещались в отдельных комнатах»[302]. В соответствии с Гаагской конвенцией и по результатам переговоров с русским правительством для пленных офицеров было установлено денежное содержание в зависимости от ранга. Младшие офицеры получали 600 руб., старшие — 900, генералы — 1500 руб. в год по обменному курсу 1 марка — 44 коп.[303] Из предоставляемой суммы военнопленные офицеры покрывали расходы на питание, включавшее в себя пиво и легкое вино, оставшиеся деньги выдавались им на руки для покупки в лагерных лавочках дополнительных продуктов и необходимых предметов потребления. Пленным разрешалось получать из дома посылки, в том числе запрещенные к продаже в лагере шоколад и табак. После установления английской морской блокады ситуация с питанием в Центральных державах стремительно ухудшалась, что отрицательно сказывалось не только на военнопленных, но и на местном населении. В связи с этим офицерам противника было разрешено заказывать продуктовые пакеты за границей. Согласно отчетам комендатур, несмотря на царящую в Германии дороговизну и дефицит, через кантины из офицерских лагерей рассылались заказы на швейцарские часы, немецкие оптические приборы, мейсенский фарфор, украшения и музыкальные инструменты[304]. Этот факт подтверждает в своих мемуарах А.А. Успенский: «Вообще многие офицеры немало оставили своих денег в Германии, выписывая разные предметы: копии знаменитых картин, предметы роскоши для будущих подарков при возвращении домой»[305].

Для организации повседневной жизни группе в 5-10 офицеров было позволено иметь одного ординарца той же национальности. Отчеты крепости Кёнингштейн позволяют предположить, что генералам полагался собственный денщик, при условии, что он не служил этому же лицу до попадания в плен[306]. Немецкие органы старались вводить в быт высших чинов определенные улучшения. Например, в сентябре 1916 г. ПВМ предписало обеспечить всех лампами для чтения и письма[307]. В отличие от пленных солдат, которые уже с весны 1915 г. начали массово привлекаться к принудительным работам в структурах немецкой военной экономики, офицеры были освобождены от физического труда. Им была предоставлена возможность организовать свой досуг в виде театральных представлений и лекций на различные темы. Для поддержания физической формы офицеры за свой счет оборудовали теннисные корты, футбольные и гимнастические площадки.

Общая организация пространства за колючей проволокой предполагала наличие дополнительных мест прямого и косвенного контроля. Почти в каждом лагере имелись арестные камеры; плац, где военнопленные выстраивались на трехразовые ежедневные поверки, выполняли обязательные гимнастические упражнения, а также отбывали наказания, принятые в немецкой армии: бег по плацу с мешком песка за спиной, привязывание к столбу и т. д[308]. Здесь же проводился личный досмотр и изъятие запрещенных предметов. Пространство принуждения формировалось и символическим путем: все лагерные объекты были снабжены обозначениями на немецком языке[309], что постоянно напоминало пленным об их подчиненном статусе. Примечательно, что вокруг лагерей прифронтовой зоны немецкое командование проводило смену указателей, чтобы затруднить пленным попытку побега[310]. Колючая проволока превратилась для заключенных в напоминание о несвободе и подчиненном положении: «Эти постоянно следящие за тобой часовые ужасно действуют на нервы, вместе стремя рядами колючей проволоки и стоящими против лагеря 4-мя орудиями»[311]. Тем не менее, подчиняясь навязанной немецкими органами конструкции пространства, военнопленные сумели освоить его заново, придав определенным местам собственные значения.

В ситуации плохого обеспечения и постоянного голода излюбленным местом для военнопленных солдат стала кухня. Работа здесь считалась особой привилегией. После разрешения организовывать в смешанных лагерях национальные кухни русская чайная стала местом «ежевечернего столпотворения» и обмена информацией, в том числе и политического характера[312]. Местом духовного утешения и убежищем от угнетающей действительности в лагерях стали церкви, которые маркировались пленными как «свое», недосягаемое для «чужих» пространство, поэтому чаще всего они использовались как комнаты для совещаний при подготовке побегов.

Одновременно негативно и позитивно военнопленные воспринимали лагерные госпитали. Во время частых эпидемий лазареты воплощали в себе облик неминуемой гибели: нехватка медикаментов и обслуживающего персонала привела к тому, что больные не получали достаточного ухода, лежали рядом с умершими и практически не имели шансов на выздоровление. Упорядочивание системы лагерей означало и улучшение медицинской организации. На более поздних этапах попадание в лазарет обещало пребывание в относительно чистом помещении, освобождение от тяжелых работ, дополнительный рацион мяса, хлеба и даже шоколада[313]. Кроме того, пациенты госпиталей пользовались сочувствием товарищей и поддержкой лагерного комитета, жертвовавшего им большую часть продуктовых и вещевых посылок. Неслучайно каждое утро к лагерному околотку выстраивалась целая очередь мнимых и действительных больных. Специализированные лазареты (для туберкулезников и психических больных), размещенные вне пределов лагеря, рассматривались военнопленными как менее охраняемая территория, с которой проще совершить побег[314].

Важную роль при формировании пространства нового опыта плена для русских солдат и офицеров сыграло постоянное перемещение. Принудительный труд в немецком народном хозяйстве обусловил их отправку из основных лагерей в рабочие команды, тыл и прифронтовые зоны, сезонные переводы из сельскохозяйственных на промышленные предприятия. Из-за нехватки специалистов различного рода в лагерях проводился целенаправленный отбор, после которого военнопленные определенных профессий распределялись по разным районам страны. Практиковалось регулярное перемещение истощенных работников с оккупированных территорий на отдых в тыл империи[315]. Кроме того, вследствие постоянного дефицита сельскохозяйственных рабочих были заключены соглашения о переводе русских солдат в Германию из Австро-Венгрии[316]. Оттуда же возвращали беглых и пойманных офицеров, которые направлялись в штрафные лагеря. Солдаты, согласно договорам, оставались на территории страны, где они были задержаны[317]. После принятия решения о намеренном смешении национальностей между лагерями начался обмен крупными партиями англичан, русских и французов[318].

Постоянные перемещения ожидали военнопленных в случае их принадлежности к определенной группе. Так, санитарный персонал и священники направлялись в разные лагеря с целью их равномерного распределения. В 1915 г. ПВМ разрешило соединять в одном лагере ближайших родственников. Представители национальных меньшинств подлежали сбору в агитационных лагерях. После заключения соглашений между державами-противницами на Восточном фронте распространилась практика интернирования тяжелобольных военнопленных в нейтральных Швейцарии и Дании с промежуточными сборами в специальных лагерях для медицинского освидетельствования. Тем самым миграция внутри лагерной системы давала военнопленным возможность развеять монотонность принудительного существования, позволяла осуществлять обмен информацией между лагерями и различными категориями пленных и расширяла пространство нового опыта.

РАЗМЕЩЕНИЕ И ОБЕСПЕЧЕНИЕ

В распоряжениях немецкого военного командования от августа 1914 г. пленных рекомендовалось сосредотачивать в палаточных лагерях вблизи гарнизонов и строго отделять от гражданского населения. Условия размещения определялись из расчета 18 кв. м на старшего офицера, 12 кв. м на младших и 2,5 кв. м на унтер-офицеров и солдат. Низшим чинам полагалось выдавать соломенный мешок, 2 одеяла, полотенце и столовый прибор[319]. Однако в первые же месяцы наплыв военнопленных превысил ожидаемое количество и вынудил в спешном порядке создавать временные убежища (землянки, палаточные лагеря), в которых не выдерживались установленные нормы санитарного, продовольственного и материального обеспечения.

Только к середине февраля 1915 г. удалось выработать общие для всех лагерей нормы. Пища определялась простая, но достаточная для поддержания рабочего состояния. Тогда же ПВМ решило поставить питание военнопленных на научную основу. В качестве консультанта по этому вопросу был приглашен директор Кенигсбергского сельскохозяйственного института профессор А. Бакхаус. В апреле в лагеря было разослано распоряжение, регламентировавшее количество, качество питания и совмещение продуктов. Дневная норма на одного военнопленного была установлена в 2700 калорий, из которых 85 г. составлял белок, 40 г. жиры и 475 г. углеводы. Естественно, что соблюдение установленных норм на местах зависело от поставщиков и компетенции сотрудников комендатур. В некоторых лагерях были созданы свои огороды и животноводческие хозяйства, чтобы хоть частично компенсировать растущий дефицит продуктов. В ходе войны определенные нормы не раз пересматривались в сторону уменьшения в связи с ухудшением обеспечения в Германии и возрастанием роли принудительного труда. В марте 1916 г. калории перераспределили в зависимости от трудовой деятельности: неработающему пленному теперь полагалось 2100 калорий, занятому на тяжелых работах — 2900 калорий. Как считает У. Хинц, достаточное питание в условиях морской блокады рассматривалось в Германии не как дол г честного ведения войны, а как инструмент достижения экономических и политических целей[320].

Источники позволяют реконструировать не только общие нормы калорийности, но и лагерное меню, а также реакцию на него самих потребителей. В июне 1915 г. в Берлин на специальные курсы были собраны офицеры большинства лагерей, ответственные за организацию питания. Основываясь на результатах работы созданной при ПВМ экспериментальной кухни, профессор Бакхаус рекомендовал образцовое меню, состоявшее из различного рода похлебок (соевой, молочно-кукурузной, фасолевой) и картофельных блюд (с соевой мукой, селедкой, шпинатом)[321]. С течением времени на смену даже столь неприхотливым продуктам пришли многочисленные суррогаты. Во второй половине 1916 г. употребление мяса сократилось до одного раза в неделю, с января 1917 оно окончательно исчезло из рациона[322]. В Вюртемберге с зимы 1916 г. в рацион пленных ввели конину. Причем, комендатурам рекомендовалось кормить ею исключительно русских солдат, так как более восприимчивые к качеству пищи французы сразу же распознавали замену и высказывали резкий протест[323].

Русские военнопленные, практически не получавшие продуктовой помощи из России и привязанные, таким образом, к немецкому рациону, постоянно жаловались на недостаточность и непривычность пищи. В своей статье о питании в лагерях Г. Альбрехт отмечал, что русские отказывались от неизвестных блюд в любой форме, поэтому некоторые ингредиенты им приходилось подавать в виде пюре и супов. Однако такая форма не могла удовлетворить требований привыкшего к большому объему пищи русского желудка, соответственно пленные данной национальности ощущали субъективное чувство голода[324]. Основные претензии вызывала слишком маленькая дневная норма хлеба, а также его состав из картофельной муки, шелухи и других примесей[325]. Кроме того, русские пленные жаловались, что любимая немцами кислая капуста вызывает у них расстройство желудка. Немецкое командование с оглядкой на судьбу собственных граждан в России предложило лагерям разбавлять капусту водой и заглушать чувство вечернего голода чаем. При этом рекомендовалось в соответствии с привычками русских давать им к чаю кусочек сахара и по возможности готовить национальные блюда[326]. Растущую однообразность пищи немецкие военные органы пытались компенсировать отменой запрета на алкоголь. ПВМ предлагало продавать под строгим надсмотром по воскресеньям, вторникам и пятницам белое или фруктовое вино не крепче 8 % по ⅕ литра на человека или квас и пиво по ¼ литра[327].

Господствовавший в германских лагерях среди русских пленных голод стал одним из важнейших факторов, обусловивших восприятие нового опыта и формирование определенных образцов поведения и стратегий выживания. Военнопленные вспоминали, что мысли о еде занимали их в лагере постоянно: «Ходишь и весь день от завтрака ждешь обеда, а от обеда — ужина». Многие из них пытались прибегнуть к примитивным хитростям для обмана желудка: копили две-три порции, чтобы потом съесть их сразу, пытались заснуть перед едой, чтобы время шло быстрей[328].

В худшем положении с питанием оказались пленные, работавшие на этапах и в промышленности и лишенные возможности получать хотя бы редкие посылки из дома. По признанию Г. Альбрехта, «в их внешнем виде налицо присутствовали все признаки крайней степени недоедания: бескровный вид, отсутствие интереса, подавленность, отеки, сердечная недостаточность, пневмония, бронхиты, катары». Далее автор приводит результаты работы комиссии немецких профессоров по обследованию 1175 русских военнопленных на верхнесилезских промышленных предприятиях, которая обнаружила у 11,6 % исследованных анемию в легкой и средней форме, а 7,5 % поставила диагноз недоедания[329]. Сходная картина наблюдалась и среди пленных, работавших в прифронтовой зоне и в оккупированных областях. Так, в один из саксонских лагерей в июле 1917 г. с фронта были переведены 887 русских солдат с диагнозом недоедания. 220 из них признаны нетрудоспособными, остальные — малоработоспособными. Наилучшим методом восстановления физического состояния пленных была признана отправка в поместья, «где они будут хорошо питаться и находиться на свежем воздухе»[330].

В сельских командах ситуация с питанием обстояла гораздо лучше. С весны 1916 г. ПВМ отказалось от обеспечения военнопленных продуктами из лагерей и переложило его на самих хозяев[331]. Как правило, солдаты питались за одним столом с работодателями или, по крайней мере, получали пищу обильнее, чем их товарищи в основных лагерях и промышленных командах. Неудивительно, что при распределении на работы пленные всячески стремились попасть именно в деревню и остаться там любой ценой. Заметив заинтересованность работодателей в высокой производительности труда, работники использовали это как фактор давления и оказывали пассивное сопротивление при недостаточном, с их точки зрения, питании[332].

Только после передачи обеспечения в руки победителей в феврале 1919 г. для русских пленных наступил краткий период относительного благополучия в виде дополнительного пайка хлеба, а также продуктов из США и Дании[333]. После возвращения скупого немецкого рациона в августе того же года ситуация в лагерях снова ухудшилась, особенно это сказалось на больных, которые, по словам одного из советских наблюдателей, чувствовали себя обреченными и заброшенными[334].

Обеспечение военнопленных обмундированием также представляло для немецкой стороны непреодолимую трудность. Предусмотренные планами поставки с военных складов вскоре были остановлены из-за недостаточности запасов даже для действующей армии. Поэтому прибывавшие с фронта партии пленных долгое время донашивали имевшуюся у них на момент пленения одежду до полностью непригодного состояния. Но даже эта малость часто подлежала конфискации. В сентябре 1914 г. ПВМ приказало отбирать у русских военнопленных сапоги, которые из-за качества выделки кожи подлежали отправке в запасники для солдат немецкой армии[335]. Отсутствие обуви на замену породило на местах практику выдачи деревянных башмаков, которые по признанию носивших сильно натирали ноги и делали ходьбу чрезвычайно болезненной. Сами солдаты изготавливали из подручных материалов лапти или привязывали к ноге дощечки от посылочных ящиков. Редким подспорьем становилась помощь нейтральных организаций. О ее недостаточности свидетельствует юмористическая публикация в нюрнбергской лагерной газете «Сквозняк» под названием «Ботинки!..Ботинки!..» о получении от Лионского комитета 50 пар обуви: «Что придумаешь? Как раздавать их? Послать в деревню, лагерь обидится: раздать в лагерь — фабричные м…у развить пригрозят. Раненым отдать — но каким?… Так и маются люди, ночей не спят и никак не придумают, как 50 парами 2000 народу обуть»[336].

ЗАБОЛЕВАЕМОСТЬ И СМЕРТНОСТЬ

Размещение пленных и строительство постоянных лагерей оставались основной проблемой немецких военных органов до лета 1915 г. Преобладание временных жилищ и царящая антисанитария привели к вспышке заболеваний тифом осенью-зимой 1914–1915 гг. По данным немецкой энциклопедии врачебного опыта, только в этот период заболело 44732 военнопленных. В своем официальнопарадном описании гигиенического состояния лагерей Г. Альбрехт все же был вынужден мимоходом затронуть вопрос об их неукомплектованности санитарным персоналом, расхваливая самоотверженную работу в лазаретах начинающих студентов-медиков, «знаний которых не хватило, чтобы распознать нехарактерную для Германии эпидемию»[337]. В некоторых лагерях с тифом продолжали бороться вплоть до июня 1915 г. Тот же автор приводит следующие данные о заболеваемости русских военнопленных тифом, которые (по понятным причинам) выглядят заниженными, но дают представление о динамике эпидемии: в октябре 1914 г. было зарегистрировано 13 заболевших, в декабре — 310, в январе 1915 г. — уже 7902, в феврале — 8959, в марте — 9070. Только к апрелю эпидемия пошла на убыль — 6173 больных тифом, в мае их число снизилось до 4143 человек, в июне — до 1666. Автор, однако, не уточняет количество летальных исходов заболевания[338]. По другим источникам, только в одном лагере Кассель-Нидерцверен, ставшем в межвоенной дискуссии символом немецких военных преступлений против военнопленных, умерло около 600 русских и 1900 французских солдат[339]. В среднем же русские врачи, работавшие в лагерях, устанавливали уровень смертности среди русских военнопленных во время эпидемии тифа в 6–8 % (в то время как среди французов эта цифра колебалась от 16 до 30 %)[340].

После войны английская и французская стороны заявили, что Германия намеренно смешивала в одном лагере не имевших иммунитета западноевропейцев с более устойчивыми к тифу русскими[341]. Один из пунктов обвинения гласил, что немецкий санитарный персонал полностью покидал лагеря. Хотя немецкие дипломаты объясняли сложившуюся ситуацию незнанием симптоматики и методов лечения данной болезни и признали лишь факт отказа незначительного количества фельдшеров и солдат входить в лазареты[342], ведомственная переписка, а также русские эго-документы свидетельствуют, что больные были оставлены на попечение пленных врачей, а наблюдение за ситуацией в лагере и доставка продовольствия и медикаментов осуществлялись через колючую проволоку[343].

Только в мае 1915 г. при ПВМ была образована военно-санитарная инспекция лагерей военнопленных для улучшения гигиенического состояния мест их размещения. Одним из первых мероприятий нового ведомства стало обучение лагерного персонала обязательным процедурам первичной и повторной дезинфекции вновь прибывших и старожилов. В лагерях были установлены специальные камеры для обработки одежды, а также души с дезинфекционными растворами. Распространенной практикой стали прививки от холеры, оспы и тифа[344].

Медицинское обеспечение пленных солдат и офицеров разительно отличалось. Письма из саксонских лагерей свидетельствуют, что многие из старших чинов во время принудительного пребывания в Германии устраивали «себе полный ремонт». Часть из них «использовала представившуюся возможность» для лечения зубов, другие шли на более серьезные операции — например, на удаление лишних перегородок носа «для облегчения дыхания»[345]. Уже после освобождения из лагерей офицеры высылали благодарности в адрес лечивших их немецких докторов: «Я снова чувствую, что жив и мне хочется жить… Может быть, плен был даже для меня спасением»[346]. Что касается солдат, не способных оплатить услуги врачей, то лечение зубов им полагалось только в случае угрозы утраты трудоспособности[347]. Немецкое командование планировало избирательно обеспечить протезами инвалидов, получивших увечья до попадания в плен или в результате работ на немецких предприятиях. Предполагаемых к обмену в Россию солдат из экономии средств сочли возможным снабдить только костылями, потерявшие одну ногу унтер-офицеры, остававшиеся в плену, получали протезы бесплатно, офицеры же должны были приобретать их за счет выплачиваемого им содержания[348].

В период войны в типичные лагерные заболевания превратились дизентерия и холера. В первые полгода плена среди русских военнопленных официально было зарегистрировано 2005 случаев. В последующем наблюдался незначительный спад: в 1915 г. — 1709, в 1916 г. — 1290, в 1917 г. — 1555 заболевших. Обратная динамика наблюдалась при туберкулезе. Если в 1914 г. речь шла о 4 611 заболевших, то в последующие годы был отмечен рост заболеваемости: соответственно 9135, 15 095 и 15 880 случаев[349]. В разгар Ноябрьской революции и стихийной отправки пленных в лагерях и уходящих эшелонах разразилась эпидемия гриппа (испанки), продолжавшаяся до весны 1919 г. и унесшая значительное количество жизней[350]. По сведениям Н. Жданова, общая картина заболеваемости в лагерях выглядела следующим образом: случаев туберкулеза — 19,3 %, малокровия — 16,2 %, ревматизма — 14,5 %, желудочных заболеваний — 5 %, глазных — 1,3 %, прочих (в том числе нервных) — 31,3 %, увечья различной степени тяжести получили 11,9 % пленных[351].

По немецким данным, общее количество русских военнопленных, погибших в немецких лагерях, составило 72 586 человек (5,06 %), из них 294 офицера и 72 292 солдата. Уровень смертности среди выходцев из Российской империи в два раза превышал соответствующие показатели пленных западноевропейских национальностей (3 % — среди французских и 2 % среди английских пленных). Самой высокой отметки цифры погибших достигли среди итальянских, сербских и румынских пленных (соответственно: 5,46 %, 6,07 % и 28,64 %)[352]. Отечественные исследователи считают приведенные немецкой стороной цифры излишне заниженными и утверждают, что уровень смертности среди русских военнопленных составил 7,3 %, и в целом в лагерях Центральных держав погибло 190 тыс. человек (т. е. в Германии — около 100 тыс. человек)[353].

Согласно немецкой статистике, случаи смерти среди русских военнопленных распределялись следующим образом: 91,2 % — болезни, 8,2 % — ранения, 0,6 % — самоубийства. Первое место среди заболеваний с летальным исходом занял туберкулез — 39,8 % (по данным МККК — 30 %), далее — воспаление легких — 19 % и сыпной тиф — 5,5 %. При этом 31 % смертей пришелся на неопределенные «прочие болезни». По признанию немецкой стороны, данные цифры, однако, не являлись полными, так как исключали статистику по интернированным в нейтральных странах пленным и данные по многим лагерям и рабочим командам[354].

II.2. Дисциплинарные практики в лагерях и рабочих командах

Постепенное установление в Европе нового международного права не привело в ходе Первой мировой войны к торжеству гуманизма. Английский исследователь Н. Фергюсон пришел к выводу, что в наивысшей степени произвольное насилие по отношению к безоружным солдатам противника царило на фронте во время и по окончании сражений[355]. Отрицаемый всеми государствами факт существования устных приказов не брать пленных стал предметом международной дискуссии и взаимных обвинений и в ходе войны, и после ее завершения. Свидетельства, в том числе визуальные, о зверствах противника по отношению к безоружным пленным активно формировались и использовались русской пропагандой в целях предотвращения сдачи солдат в плен и нагнетания отрицательных представлений о враге[356].

Немецкая рецепция Гаагской конвенции позволяла достаточно свободно трактовать размытые определения документа[357]. Снижение планки гуманности в обращении с русскими военнопленными и использование на местах более жестких средств дисциплинирования стимулировались, прежде всего, средствами пропаганды. В предвоенное время ее основные усилия были направлены на распространение стереотипов о культурной неполноценности восточных соседей, в ходе войны — на мобилизацию населения путем ужесточения образа врага. Воздействие агитации привело к радикализации как санкционированного, так и произвольного насилия. С одной стороны, ПВМ стремилось привести содержание пленных в соответствие с международным правом, с другой — сами берлинские чиновники, являвшиеся активными реципиентами и выразителями стереотипов, не препятствовали, а только способствовали их укреплению и распространению. В предписаниях русские определялись как «масса, находящаяся на низком уровне развития», над которой достаточно сложно установить контроль[358]. Неодобрение распространившейся на местах практики привязывания бежавших и вновь пойманных военнопленных обосновывалось тем, что подобная мера является унизительной, «даже если в случае русских пленных на это можно не обращать внимания»[359].

В ответ сообщения с мест при описании опыта общения с русскими солдатами отмечали дикость, безынициативность, зависимость поведения от количества пищи и низкое развитие умственных способностей[360]. Отчеты лагерей обязательно упоминали, что русские «привыкли к железному принуждению на родине», где, якобы, самым распространенным наказанием является порка[361]. Подобные представления определяли дисциплинарные практики по отношению к военнопленным. К примеру, работавшая после войны комиссия рейхстага под руководством В. Шюкинга подтвердила, что в одном из лазаретов единственным наказанием для русских солдат, действительно, стала порка[362]. Даже те лица, которые критиковали излишнюю жестокость на местах как «в высшей степени непродуманную политическую линию», оговаривались, что «тяжело работать с массой людей, стоящих на более низком культурном уровне, так как наведение порядка среди них требует неординарных мероприятий и наказаний»[363].

Сформированные предвоенной агитацией образы русских в качестве врага усугубились в ходе оккупаций Восточной Пруссии. Известия о «зверствах русских армий», особенно казачьих частей, наложились на хорошо подготовленную почву и обросли невероятными подробностями. Даже в ведомственной переписке высших военных органов утверждалось, что русские в провинции, якобы, отрубают или простреливают всем юношам правую руку, чтобы лишить их возможности держать оружие[364]. На местах рассказы об ужасах русского вторжения, особенно в начале войны, приводили к произвольному насилию в адрес пленных: «… солдаты ждали удобного случая, когда рядом не будет офицера, чтобы отомстить русским издевательствами или избиением». Несмотря на неодобрение вышестоящих инстанций, происходящее им «по-человечески было понятно»[365]. Немецкая пропаганда активно использовала и преувеличенные известия о жестоком обращении с немецкими подданными в России. На основании многочисленных сообщений в прессе, и население, и военные органы требовали ужесточения лагерного режима[366]. Уже после войны «нечеловеческим содержанием немецких военнопленных в России» оправдывалось использование русских солдат и унтер-офицеров на принудительных работах, в том числе в прифронтовой зоне[367].

Нагнетание образа потенциального внутреннего врага, в качестве которого были представлены военнопленные, стало способом отвлечения немецкого населения от тягот войны. Мирным жителям напоминалось, что их работники остаются врагами и готовы в любой момент нанести предательский удар немецкому народному хозяйству. Нацеленная на дисциплинирование гражданских лиц «саботажная истерия» (У. Хинц) эффектом бумеранга отразилась на содержании военнопленных. Военные органы использовали данную ситуацию для перевода судебных разбирательств в военно-полевые трибуналы, лишения военнопленных права апелляции и ускорения вступления приговора в силу[368]. На побуждение сообщать о каждом проступке принудительных работников население с готовностью откликнулось потоком обращений в комендатуры с просьбой наказать или заменить подозреваемого в саботаже военнопленного. Естественно, готовность к насилию при малейшей провокации оборачивалась его применением.

Основной целью комендатур было определено поддержание «всеми дозволенными средствами» в сознании военнопленных убеждения, что немецкие военные органы являются высшей инстанцией[369], определяющей распорядок жизни заключенных. Помимо ежедневных трехразовых поверок, гимнастических упражнений, регулярных обысков и привлечения к работам по благоустройству в лагерях применялся обширный спектр санкционированного принуждения: лишение еды и права получения корреспонденции, запрет на курение, на посещение лагерной лавочки и увеселительных мероприятий, изъятие игральных карт. Использование огнестрельного оружия со стороны охраны не одобрялось, но разрешалось в случае самообороны. При необходимости принуждения к работе допускалось обращение к штыку и прикладу[370]. Немецкие источники изобилуют свидетельствами о случаях насильственной смерти русских военнопленных в лагерях[371]. Еще чаще применение произвольного насилия имело место в рабочих командах в тылу и на этапах, о чем свидетельствовали не только сами военнопленные, но и немецкие священники, а также депутаты рейхстага[372].

Организованное дисциплинирование начиналось с процедуры приема в основной лагерь. Одновременно с дезинфекцией военнопленные тщательно обыскивались на предмет владения оружием, документами, крупными суммами денег и предметами, могущими способствовать побегу. Новоприбывшему объяснялись принципы субординации, основные приказы на немецком языке и наказания, положенные за различные дисциплинарные нарушения[373].

В отдельном лагере уровень насилия зависел, прежде всего, от коменданта, которому принадлежало не только право определять дисциплинарный режим, но и принимать окончательные решения о реализации наказаний в конкретных случаях. Как отмечало расследование комиссии В. Шюкинга, «каждый комендант чувствовал за собой абсолютную власть и устанавливал свои порядки, несмотря на предписания военного министерства»[374]. И если часть из них исполняла свои обязанности в соответствии с принципами гуманности, заслужив уважение самих пленных, то другая, по признаниям немецких вышестоящих органов, не обладала достаточными способностями для выполнения возложенной на них миссии и принимала постановления о ненужном ужесточении дисциплины[375]. Образы врага определяли предубеждения немецких комендантов по отношению к военнопленным и провоцировали их на применение насилия. К примеру, комендант лагеря Гэнзвизе протестовал против перевода новых групп русских в его лагерь и заявлял, что с его стороны «понимание этих большей частью диких людей исключено из-за отсутствия знания языка и нравов». Далее он признавался, что по отношению к прибывшей из Геттингена «недисциплинированной банде» военнопленных он в первые же дни приказал применить оружие[376].

Гаагская конвенция приравнивала попавших в плен к военнослужащим пленившей их армии, однако вопрос об их подсудности местным законам не был четко определен. Только в случае наказания за попытку бегства новое международное право высказывалось однозначно: удачный побег при повторном попадании в плен не подлежал наказанию, в случае же поимки пленный мог быть подвергнут только дисциплинарному взысканию. Противоречивый характер формулировок и федеральный принцип организации военных и юридических институтов в Германии обусловили неоднозначную трактовку и реализацию правовых норм. Баварские и саксонские ведомства высказывались за подсудность военнопленных немецкому Военно-уголовному кодексу и уголовное преследование всех видов правонарушений, реализовывая это видение на практике[377]. Департамент размещения ПВМ, напротив, настаивал на дисциплинарных наказаниях за побег и уголовных за совершение иных преступлений. Это противоречие, а также давление международной общественности обратили на себя внимание Имперского суда, который в 1916 г. принял решение в пользу дисциплинарного взыскания[378].

В отношении русских военнопленных к существующей юридической дискуссии добавился вопрос об их подсудности немецким уголовным законам за деяния, совершенные до попадания в плен, например, за мародерство на оккупированных германских территориях. Имперский суд в 1915 г. утвердил принцип неподсудности за совершение деяний, обусловленных военными действиями, не прояснив вопрос об уголовных преступлениях[379]. Значительная часть юристов, попавшая под влияние пропаганды о русских зверствах в Восточной Пруссии, высказалась за судебное преследование, которое, как свидетельствуют источники, действительно имело место[380].

В результате детального разбора наказаний для военнопленных за различные преступления У. Хинц приходит к выводу об их полном соответствии немецкому Военно-уголовному кодексу[381]. Одним из самых распространенных дисциплинарных наказаний являлся арест, существовавший в трех вариациях: простой, средний и строгий. При среднем аресте к пребыванию в одиночной камере добавлялся перевод на хлеб и воду, нормальный рацион полагался только каждый третий день. Строгий арест дополнительно предполагал пребывание в темноте[382]. Немецкие источники упоминают также применение «открытого ареста» (в жаргоне военнопленных — «бивак»), в результате которого после пребывания на окруженной колючей проволокой площадке без теплой одежды на хлебе и воде многие военнопленные попадали в госпиталь[383]. И если уже лишенные свободы пленные равнодушно реагировали на арест и даже предпочитали его работам на производстве, то денежные штрафы показали себя более действенным средством[384].

Предметом международной дискуссии стало применение по отношению к военнопленным общепринятой в немецкой армии экзекуции — привязывания к столбу. Применявшееся в эпоху средневековья и нацеленное в большей степени на унижение приговоренного, это наказание вплоть до его отмены в немецкой армии в 1917 г. заменяло в полевых условиях арестные камеры[385]. Эго-документы, отражающие процедуру и ее восприятие пленными, достаточно противоречивы. Немецкие и французские источники, в том числе визуальные воспроизведения, описывают ее как привязывание спиной к столбу на открытом воздухе под солнцем, дождем или снегом на несколько часов в день. Согласно отчетам комендатур, французские военнопленные воспринимали это как унижение, русские же смеялись над наказанием и не понимали смысла[386]. Часть русских источников отмечает плотность и длительность привязывания, доводившие приговоренного до бессознательного состояния. Другие обозначают его как «подвешивание», напоминавшее по своему принципу дыбу. Именно последний вариант, продемонстрированный солдатом-добровольцем и запечатленный фотографами Чрезвычайной следственной комиссии, был представлен в российской общественной дискуссии о немецких зверствах. Источники не позволяют окончательно прояснить данное противоречие. Здесь представляется возможным привести две интерпретации: либо немецкие военные органы применяли более жестокий вариант привязывания для русских, либо немецкий вариант «дыбы» являлся умозрительной конструкцией самих военнопленных как социальной группы, стремившейся презентовать себя на родине в качестве жертв и мучеников. Подобные феномены группового и социального восприятия под воздействием дискуссии о варварстве противника в период Первой мировой войны, например, массовое убийство мирных жителей в Бельгии, подробно исследованы на примере Западного фронта[387].

Отчеты о деятельности военно-уголовных судов свидетельствуют, что за обычные преступления военнопленные приговаривались к тюремному заключению, за тяжкие — к каторжным работам на срок до 14 лет[388]. В качестве устрашающего воздействия суду рекомендовалось ускорять процессы по обвинению в саботаже и приговаривать виновных к смертной казни[389]. Несмотря на документальное подтверждение вынесения смертных приговоров, немецкие публицисты межвоенного периода утверждали, что ни один из них не был реализован. Современные исследования признают, что окончательно прояснение этого вопроса невозможно[390].

Если между французским и немецким правительствами соглашения об амнистировании военнопленных за совершенные в плену преступления были заключены еще в 1916 г.[391], то на русских этот принцип распространился после подписания Брест-Литовского договора. Однако в связи с поздней публикацией документов реализация амнистии началась только летом 1918 г. Освобожденные из-под стражи военнопленные препровождались в основной лагерь, где содержались отдельно от остальных[392]. Находящиеся в заключении по обвинению за тяжкие уголовные преступления оставались в тюрьме до отправки на родину[393].

В течение войны ПВМ пыталось преодолеть разрыв между предписаниями из центра и их реализацией на местах, а также неконтролируемый из Берлина произвол в лагерях и рабочих командах. Через инспекции лагерей и институт контрольных офицеров военные ведомства настаивали на расследовании всех случаев злоупотребления полномочиями и на неприменении оружия в случае пассивного сопротивления[394]. За нарушение запрета на рукоприкладство в отношении русских пленных виновные работники комендатуры лишались должности или подвергались дисциплинарным взысканиям[395]. Определенную роль сыграл внешний контроль со стороны представителей нейтральных держав и МККК, посещавших отдельные лагеря и принимавших жалобы от военнопленных офицеров. Стараясь поддержать образ цивилизованного государства, выполняющего нормы международного права, немецкая сторона тщательно расследовала случаи нарушений на местах, на которые указывали нейтральные делегаты[396]. Новейшие исследования утверждают, что вследствие пассивности самого русского правительства защита русских пленных нейтральными державами была организована хуже, чем меры поддержки военнопленных западноевропейских стран[397]. Рабочие команды, куда не допускались представители Красного Креста, оставались недоступны даже такому слабому внешнему контролю. Здесь в качестве ограничивающего фактора выступали соображения экономической эффективности принудительного труда. Учитывая недостаток рабочей силы, военные органы настаивали на замене уголовных наказаний дисциплинарными мероприятиями[398].

Отсутствие прямой зависимости дисциплинарных практик от военных действий подтверждает пример содержания военнопленных офицеров противника. Для всех стран-участниц было характерно традиционно вежливое и уважительное отношение к военной элите[399]. Независимо от накала военных действий, помимо ареста в камере ближайшей крепости, который военнопленные офицеры рассматривали как возможность путешествия за пределы лагеря, комендатуры прибегали к косвенным методам принуждения: переводу возмутителей спокойствия в другой лагерь, запрету на корреспонденцию с Россией, отмене прогулок или увеселительных мероприятий. Все же поток жалоб и протестов вынудил ПВМ обратиться к комендатурам офицерских лагерей с напоминанием о необходимости строгого наказания охраны, нарушающей офицерское достоинство пленных. Солдатам охраны было запрещено входить без стука в их комнаты и курить в их присутствии, обыски и поверки должны были проводиться только равными или вышестоящими по рангу офицерами. При личных досмотрах предписывалось соблюдать соответствующий чину такт[400]. Более пристально здесь следили за нарушениями существующих предписаний со стороны немецких солдат: коменданты считали своим долгом уведомлять заключенных офицеров о ходе расследования[401].

Смена политического режима в Германии повлекла за собой изменение соотношения организованного и стихийного насилия. Стремление пленных любой ценой вернуться на родину привело к столкновениям с охраной и многочисленным жертвам[402]. Часть пленных все-таки оказались на свободе и на собственный страх и риск стихийным порядком попытались вернуться на родину. Значительно позже под давлением Антанты и напуганного гражданского населения Берлину удалось взять ситуацию под контроль и реализовать предписание о принудительном возвращении военнопленных в лагеря.

Начало демобилизации немецкой армии спровоцировало произвольное оставление охраной своих постов в лагерях и рабочих командах. Требования союзников, стремившихся максимально облегчить положение своих подданных и в краткие сроки вернуть их на родину, не позволяли восстановить дисциплинарный режим в его прежнем виде: с декабря 1918 г. по апрель 1919 г. немецкие солдаты охраняли военнопленных с незаряженным оружием[403]. Комендатура была вынуждена пойти на сотрудничество с лагерными комитетами, в соответствии с новыми условиями изменились и формы контроля. Русские военнопленные офицеры и унтер-офицеры освобождались от обязанности отдавать воинское приветствие охране, в отношении солдат данный порядок сохранился из дисциплинарных соображений[404]. В бессилии лагерные администрации жаловались на излишнюю свободу «слоняющихся где попало» военнопленных и недостаток полномочий со своей стороны. который не позволял вернуть даже практику ежедневных поверок. Несмотря на заявления комендатур о неприкосновенности военного порядка в лагерях, главным наказанием за возможные ослушания и побеги была определена задержка при отправлении на родину.

В то время, как санкционированное принуждение в лагерях значительно снизилось, вне пределов лагерей, по мере втягивания русских военнопленных в революционные события, уровень произвольного насилия возрастал. Начиная с осени 1918 г. и до окончательной отправки летом 1922 г. русские военнопленные оставались нежеланными гостями и рассматривались как потенциальная большевистская угроза. Подобная позиция часто провоцировала немецкие органы на применение более строгих дисциплинарных мер, чем этого требовала ситуация.

II.3. ПРИНУДИТЕЛЬНЫЙ ТРУД

Неожиданная длительность войны и переориентация экономических структур на военный лад повлекли за собой массовое привлечение военнопленных солдат в качестве дешевой рабочей силы на немецкие предприятия. Определения Гаагской конвенции допускали подобные меры, запретив лишь труд пленных в военной промышленности или на фронте. Но уже в первые два года войны стало ясно, что ни одно из государств не в состоянии и не собирается этого делать.

Изначально в вопросах занятости военнопленных немецкое командование исходило из соображений безопасности мирного населения и стабилизации рынка труда, который в первые месяцы войны был переполнен безработными немцами. Одновременно высказывались предложения привлечь военнопленных к реализации строительных проектов, замороженных в мирное время из-за экономической неэффективности. В отличие от представителей других национальностей, обязывавшихся к работам по обустройству лагерей лишь с целью поддержания физической формы и дисциплины, русских солдат уже с осени 1914 г. планировалось привлечь к культивации почв и восстановлению пострадавшей от военных действий провинции Восточная Пруссия[405]. Смена концепций от простого интернирования солдат как средства уменьшения вражеского потенциала к использованию их как рабочей силы во всех сферах хозяйства совпала в Германии со складыванием военной экономики в узком смысле в 1915 г. Привлечение военнопленных к принудительному труду позволило немецким военным органам предотвратить голодную катастрофу, разгрузить переполненные лагеря и с лихвой погасить расходы на содержание солдат противника[406]. По данным Германского ГШ на конец 1917 г., подготовленным в преддверии переговоров с советской стороной, из 1,2 млн русских военнопленных 650 тыс. (54 %) были заняты в сельском хозяйстве и лесничестве, 230 тыс. (19 %) — в промышленности, 205 тыс. (17 %) — на предприятиях оккупированных территорий и прифронтовой зоны. Оставшиеся 115 тыс. (10 %) составляли офицеры и нетрудоспособные солдаты[407].

Источники отражают условия труда в крупных рабочих командах. На фронте и при промышленных предприятиях размещение военнопленных воспроизводило основной лагерь в уменьшенном виде: бараки были отделены от внешнего мира колючей проволокой и круглосуточно охранялись[408]. Рабочий день пленных составлял 10 часов, не считая марша от лагеря до места работы. Только в зимнее время из опасений побега в условиях темноты охрана получала право сократить время работы. В разгар сбора урожая положенные пленным полдня отдыха в неделю переносились на плохую погоду или на период после окончания сезона[409]. Предприниматели уведомлялись, что в случае самовольного уменьшения продолжительности рабочего дня, т. е. неэффективного использования труда, они будут лишены работников[410]. Степень обеспечения заключенных в рабочих командах часто не соответствовала необходимому минимуму: «После прибытия в лагерь у военнопленных отобрали сапоги, однако эта мера мешает работать, так как в самую горячую пору сбора урожая русские проделывали длительный путь босиком и доводили ноги до такого состояния, что весь следующий день должны были оставаться в лагере. На зиму предполагается перевести их на работу на лесоповал, однако в деревянных башмаках они будут к этому не способны, что может привести к забастовкам»[411]. Незнание языка, отсутствие трудовых навыков на производстве стали причиной значительного количества несчастных случаев среди пленных, в том числе со смертельным исходом. Инициативы по включению принудительных работников в систему немецкого страхования были окончательно отклонены законом от 15 августа 1917 г.[412] Стремясь избежать возможных взаимных репрессий, ПВМ предписывало задерживать получивших увечья на производстве от отправки в Россию, а также скрывать их от посещавших лагеря нейтральных делегаций[413].

С течением войны в немецкой системе принудительного труда участились случаи применения насильственных и репрессивных методов, и возросло их значение[414]. Уже в апреле 1915 г. ПВМ убеждало местные органы, что «применению военнопленных на работах любого характера нужно способствовать любыми средствами»[415]. В июне этого же года было принято решение об обходе ограничений Гаагской конвенции на привлечение солдат противника к работам в военной промышленности. Из-за многочисленных нот протеста правительств Антанты в данном предписании была расплывчатая рекомендация избегать принуждения к заданиям, «если их военный характер ярко выражен»[416]. В действительности за отказ от любого рода работ солдаты противника приговаривались к тюремному заключению, а попытки принуждения в рабочих командах очень часто приводили к смертельному исходу. Подобные случаи тщательно расследовались представителями инспекций лагерей, которые настаивали на запрете применения издевательств, ограничении использования штыка для принуждения и предлагали в качестве основного метода уменьшение хлебного пайка и угрозу отправки на более тяжелые работы[417]. С начала 1916 г. было решено привлечь к принудительным работам русских унтер-офицеров[418], что полностью противоречило положениям Гаагской конвенции. Своего пика радикализация системы принудительного труда достигла после заключения Брест-Литовского мирного договора. Военные органы и хозяйственные ведомства высказывали опасение, что быстрый отток русских пленных подорвет немецкую экономику, и настаивали на задержке дешевой рабочей силы любыми средствами. Поэтому официальное закрытие Восточного фронта не повлекло за собой освобождение русских пленных от работ, более того, оно не означало даже смягчения дисциплинарных практик. Несмотря на предписание ПВМ об улучшении условий содержания, на местах военнопленные по-прежнему принуждались к работам с помощью штыка[419].

Распоряжения ПВМ, ограничивающие произвольное применение насилия, не распространялись на подотчетную Верховному командованию прифронтовую территорию[420]. Русские солдаты были привлечены к работам как на Западном, так и на Восточном фронтах, включая оккупированные области Франции, Бельгии, Польши и Прибалтики[421]. И если французы и англичане отсылались на этапы только в случае репрессий, а после достижения соглашений с их правительствами переводились во внутренние районы империи[422], то русские военнопленные получали возможность пребывания в основных лагерях только в случае полной утраты работоспособности. Во внутриведомственной переписке военное командование выражало беспокойство, ибо «переводимые с этапов в основные лагеря русские военнопленные часто поступают в таком тяжелом состоянии, что умирают вскоре после прибытия»[423].

Руководящим принципом организации принудительного труда на этапах являлось достижение подчинения любыми средствами: «Если военнопленный отказывается выполнять свою работу, то к нему должны быть применены самые строгие меры. Не имеет значения, погибнет ли при этом один или другой, главное, чтобы полностью сохранялся контроль над пленными. Если они отказываются от питания, чтобы проявить свою волю, тогда они должны голодать. Любая уступка делает их хозяевами положения и должна рассматриваться как проявление слабости»[424]. Для предотвращения организованной забастовки рекомендовалось делить пленных на небольшие команды, с целью быстрого опознания возможных беглецов на рукав одежды нашивалась широкая повязка с номером[425]. Соответственно, насилие в прифронтовой зоне имело не только будничный, но и демонстративный характер. При отказе русских солдат и унтер-офицеров от работ на фронте охранники показательно избивали «подстрекателя», что побуждало остальных к подчинению. Нередко, чтобы «мгновенно пресечь сопротивление», начальники команд применяли огнестрельное оружие[426]. Инструкции предписывали направлять отбывшего наказание военнопленного в прежнюю команду для предотвращения соблазна сменить место работы через оказание сопротивления охране[427].

II.4. Между патриотическим этосом и тыловой повседневностью: контакты военнопленных с немецким гражданским населением

Первые партии военнопленных, прибывавшие с Восточного и Западного фронтов вглубь империи, вызвали массовое паломничество к лагерям немецких обывателей, воспринимавших многонациональное собрание пленных врагов как захватывающее зрелище. В чрезмерном любопытстве населения прослеживается влияние так называемых «показов народов» («Voelkerschau»)[428], получивших широкое распространение в вильгельминистской Германии с конца XIX в. Как в колониальных диковинках, так и в военнопленных экзотических народностях население стремилось найти подтверждение превращению Германии в мировую державу. Неутихающий интерес публики к массе безоружных врагов в тылу вызвал беспокойство немецких военных органов, опасавшихся распространения эпидемий и шпионажа, а также стремившихся к идеологической интеграции тыла в соответствии с представлением об «отечественном кодексе поведения» (У. Хинц). Поэтому в Германии убеждение в нежелательности контактов мирного населения с солдатами противника приобрело уголовно-процессуальное выражение. Согласно § 9 прусского закона «Об осадном положении» от 4 июня 1851 г., за недозволенное общение с пленными нарушителю грозил высокий денежный штраф и тюремное заключение до 1 года[429]. Отрывочная судебная статистика свидетельствует, что чаще всего приговоры выносились женщинам, замеченным в оказании пленным различного рода знаков внимания, а также торговцам за незаконную продажу товаров, прежде всего спиртного[430].

ВЗАИМООТНОШЕНИЯ НА РАБОЧИХ МЕСТАХ

Характер взаимоотношений военнопленных и гражданских лиц вне пределов лагерей зависел от отрасли принудительного труда, в которую они были привлечены. Если в сельском хозяйстве «образы врага стечением времени теряли свою остроту»[431] и контакты в большей степени входили в русло бытового повседневного общения, то на промышленных предприятиях, особенно в шахтах, военнопленные оставались «чужеродным телом» и даже угрозой, что обусловило преобладание конфликтных ситуаций.

В сельской местности дробление рабочих команд и нехватка охранников и переводчиков повышали плотность контактов с владельцами поместий и их домочадцами. Здесь положение пленных в какой-то степени приближалось к привычному для немецких жителей статусу польских и русских батраков, которые до войны были обыденным явлением на территории Восточной Германии. Размещение работников не в закрытом лагере, а непосредственно в хозяйствах, работа бок о бок и совместные трапезы вынуждали все стороны находить приемлемые формы коммуникации[432]. А выявившийся уже к 1916 г. дефицит принудительных работников побуждал хозяев к созданию для них сносных условий во избежание жалоб контрольным офицерам и перевода пленных в другую команду[433].

Сложившаяся в деревне ситуация отражена в ироническом фельетоне «Зверства по отношению к русским военнопленным», который был опубликован в одной из кёльнских газет: «Русские идут! — и все население деревни бежит, чтобы их увидеть. Молодые девушки спорят, кому достанется самый красивый. Старшее поколение рассчитывает на рабочую силу. И хотя она тоже требует оплаты, прежний работник обходился гораздо дороже. Поэтому военнопленных стараются содержать как можно лучше, чтобы они не жаловались и не бежали. И вот русский становится господином: салат он отвергает со словами — „это для скотины“, а кофе он наполовину разбавляет молоком»[434]. В отчетах контрольных офицеров все чаще регистрировались случаи слишком либерального поведения хозяев в отношении принудительных работников: «Некоторые богатые крестьяне возят своих военнопленных в воскресенье в кабак в ближайшую деревню, а вечером порядком набравшаяся компания возвращается домой»[435]. Множились сообщения о свободном передвижении военнопленных по деревням в вечернее время, совместных с хозяевами играх в кегли и карты, посещениях ярмарок и катаниях на каруселях[436]. При обыске возвращавшихся в лагерь работников охрана изымала продукты, деньги и даже фотографии хозяйских дочерей[437]. Взаимоотношения на селе вызывали негативную реакцию не только местных ведомств, но и прибывавших на побывку с фронта немецких солдат. В письме в местную газету один из них возмущался увиденным на вокзале родного местечка: работодатель приветствовал рукопожатием прибывших по железной дороге пленных и усадил их рядом с собой в повозку вместо положенного пешего марша до места работы[438].

Несмотря на угрозу уголовного наказания, сельские жители зачастую становились пособниками военнопленных в осуществлении попыток побега. В качестве мотивов здесь выступали не только сочувствие, а в случае представительниц прекрасного пола — страсть, но и желание заработать. В материалах вюртембергского правосудия упоминается дело о побеге русского офицера, которого, после обещания крупного денежного перевода из России от состоятельного отца, в течение полугода скрывала семья полицейского. Граф выезжал на прогулки с дочерьми хозяина под видом племянника, приехавшего на побывку с фронта, а позже был снабжен немецкой униформой, оружием и едой для пересечения западной границы. В ходе судебного процесса беглец за недоказанностью шпионских намерений отделался самым легким наказанием — 3,5 месяцами тюрьмы. Члены укрывавшей его семьи были приговорены к заключению от шести месяцев до одного года[439].

Для борьбы с доверчивостью и беспечностью работодателей по отношению к пленным на местах была инициирована просветительская кампания, достигшая своего накала в период так называемой «антисаботажной истерии»[440]. Жителям постоянно напоминалось, что «военнопленные — представители враждебного народа…желание и цель которых, чтобы мы проиграли, а их народ победил»[441]. Население призывалось принимать посильное участие в надзоре за принудительными работниками и не подпускать их близко к складам с зерном и оружием, а также к ремесленным мастерским. Работодателей ставили в известность, что за слишком хорошее обращение с военнопленными они могут совсем лишиться дешевой рабочей силы. В ходе агитации инспекции лагерей работали прицельно с отдельными группами населения, например, с молодежью. Юношам вменялось в обязанность следить за проходящими мимо их населенного пункта мужчинами и заговаривать с ними для выяснения национальной принадлежности[442]. Мирные жители стимулировались к сотрудничеству с военными органами не только угрозами, но и поощрениями: за содействие в поимке военнопленного полагалось денежное вознаграждение[443].

Отношения в сельскохозяйственных командах не были лишены и конфликтной составляющей. Работодатели стремились нажиться на дешевой рабочей силе, требуя разукрупнения команд и передачи военнопленных из ведения общины в частные хозяйства. Во многих подобных случаях контрольные офицеры фиксировали нарушение условий договора и эксплуатацию работника сверх положенной нормы[444]. Расследование полицией Вюртемберга повторяющихся жалоб одного из землевладельцев на саботаж со стороны работника показало, что первый просто стремился получить денежную компенсацию от комендатуры за потерю рабочих рук[445]. В целях экономии ставших дефицитными продуктов хозяева поместий вводили в рацион работников конину[446]. В случае жалоб контрольному офицеру военнопленные рисковали стать жертвами личной мести хозяина. Так, после заявления одного из военнопленных о плохом питании и грубом обращении с ним владелица поместья обвинила его в саботаже и настаивала на судебном преследовании[447]. Часто в комендатуры поступали жалобы соседей и местных священников на издевательства над пленными со стороны охранников и работодателей[448]. В случае оказания сопротивления в ход пускалось огнестрельное оружие[449]. В свою очередь, работники мстили своим хозяевам за слишком низкую по их мнению оплату или плохие условия труда порчей имущества или низкой выработкой[450]. По всей видимости, ситуация в некоторых поместьях становилась настолько невыносимой, что военнопленные расправлялись с работодателями самым жестоким образом[451].

После заключения Брестского мира хозяева выступили за отмену облегчений для русских военнопленных из боязни снижения их работоспособности. На разъяснения военных органов, что подписанные международные соглашения невозможно отменить, поступило предложение оставить пленных в неведении, чтобы не тратить средства на улучшение условий содержания и повышение оплаты труда[452].

В промышленной сфере, особенно на горнодобывающих предприятиях, отношения немецкого населения и военнопленных были еще более напряженными. Во внерабочее время пленные содержались в закрытых помещениях, огороженных колючей проволокой, что сводило к минимуму возможность установления личных контактов и смягчения образов врага. Устойчивость шовинистических предубеждений по отношению к принудительным работникам на производстве отражается, к примеру, в отчете Королевской дирекции шахт Реклингаузена, датированном весной 1917 г.: «В целом, русские менее претенциозны и более охотно работают, однако они тяжелы на подъем и мало вырабатывают. Французы и бельгийцы в большинстве своем работают удовлетворительно, англичане наглы и твердолобы, поэтому их выработка неудовлетворительна. Сербы же неполноценны…»[453] Инспекция лагерей военнопленных XII и XIX A.K., в свою очередь отмечала, что только англичане могут быть приравнены по производительности труда к немецким рабочим, русским же, как и в приведенной цитате, давалась все та же нелестная оценка[454].

Простые шахтеры с самого начала воспринимали военнопленных как своего рода штрейкбрехеров, чье появление в забое грозило свободным рабочим отправкой на фронт. К. Раве приводит интересный пример отказа военнопленных от работ с объяснением, что об этом их попросили немецкие коллеги по цеху. Признавая в качестве возможной интерпретации возникшее на глубине товарищество, автор в большей степени склоняется к выводу, что боязнь мести под землей у пленных была гораздо выше, чем страх перед неизбежным наказанием за стачку. Напряженность отношений в шахтах демонстрируют и письменные свидетельства. Один из немецких забойщиков указывал в своем отчете на «наглость военнопленных и отсутствие у них желания работать», требуя усиления охраны и степени принуждения. Красной нитью в документе проходит стремление немецких шахтеров продемонстрировать большую готовность к риску и эффективному труду по сравнению с их вынужденными «конкурентами»[455].

Вследствие нехватки солдат охраны с 1915 г. надзор за пленными в шахтах был передан добровольцам из числа работников предприятия, которым в случае необходимости было разрешено применять оружие. Полномочия начальника рабочей команды здесь передавались мастеру цеха[456]. Несмотря на постоянно повторявшиеся запреты военных органов на физическое принуждение военнопленных к труду, на местах эти предписания часто нарушались. Так же, как и в прифронтовой зоне, военнопленные загонялись в забой ударами и угрозой применения оружия. Однако в отличие от этапов в пределах империи в случае доказанного избиения виновный чаще всего подвергался наказаниям.

Взаимоотношения заметно улучшались только в тех случаях, если контакты военнопленных с рабочими выходили на уровень повседневного общения. В документах командования военным округом VII. А.К. описываются случаи, когда во время воскресных прогулок за пределы лагеря охранники из числа гражданских лиц разрешали военнопленным играть на музыкальных инструментах и даже пили с ними лимонад или пиво в одном из городских парков[457]. Иногда приятельские контакты поддерживались и после возвращения пленных в лагерь. Последние пытались сохранить любой ценой эту связь с внешним миром, регулярно посылая бывшим коллегам просьбы о материальной помощи[458].

После Ноябрьской революции круг дружеского общения военнопленных с гражданским населением расширился за счет сторонников КПГ. Заключенные лагерей совместно с городскими рабочими праздновали 1 мая и устраивали митинги в честь павших в разгар революции товарищей[459]. При отправке очередной группы пленных из лагеря на родину колонну часто сопровождали коммунисты из числа местных жителей, с той и другой стороны произносились речи, раздавались приветствия в адрес социалистической России и пение Интернационала[460].

«ШЕСТЬ МЕСЯЦЕВ АРЕСТА ЗА РУССКУЮ ЛЮБОВЬ»[461]: РУССКИЕ ВОЕННОПЛЕННЫЕ И НЕМЕЦКИЕ ЖЕНЩИНЫ

Долголетнее пребывание вдали от семей и работа в крестьянских хозяйствах, оставшихся без мужчин, способствовали сближению русских военнопленных с немецкими женщинами, хотя их контакты и, тем более, совместное проживание преследовались в судебном порядке[462]. Отношения женщин с военнопленными характеризовались немецкими патриотами как «удар в лицо каждому немцу»[463], поэтому к кампании по предотвращению «безнравственных» контактов немок с представителями вражеских государств были привлечены многие ведомства, в том числе церковь. В задачу священников входило обсуждение этой темы в проповедях и личных беседах[464].

Педантично отправляя правосудие, военные органы, тем не менее, столкнулись с серьезной дилеммой, следует ли придавать огласке процессы над немецкими гражданками. Ужесточение штрафов не дало ожидаемого эффекта, так как «известия об этом распространялись только в узком кругу, а не в широкой общественности». Поэтому командования округов начали настаивать на публикациях в газетах сообщений с поименованием виновниц[465]. Местная пресса вплоть до 1917 г. пестрела заметками об осуждении той или иной женщины за интимные отношения с пленными, помощь при побеге или оказание невинных знаков внимания. Однако позже было признано, что публикации на эту тему нежелательны из-за «разрушения образа немки за границей», а главное — из-за возможного снижения боевого настроя солдат на фронте[466]. В результате в июне 1917 г. ПВМ заняло избирательную позицию, разрешив публиковать информацию об отдельных случаях, только если это не представляет опасности разрушения семей[467].

Особое возмущение ведомств вызывал тот факт, что часто отношения завязывались по инициативе самих представительниц слабого пола. Например, разносившая военнопленным еду служанка Хедвиг Рихтер раздавала одному из русских лучшие порции, дарила ценные подарки и заявляла открыто, что «со своим Федором поедет в Россию». Несмотря на предупреждения и запреты хозяина, она продолжала встречаться со своим возлюбленным тайно, когда же дело дошло до суда, уверяла допрашивающих в серьезности сложившихся между ними отношений. Военнопленный же настойчиво отрицал сам факт таковых[468]. Другая дама, работавшая с группой русских пленных на фабрике, оказывала им настойчивые знаки внимания и заявила своим подругам: «Этот кудрявый русский Лев — звезда моих очей». Широкий резонанс получило дело многодетной матери, муж которой находился в плену в России. В свете подобных отягчающих в глазах публики обстоятельств при вынесении приговора срок заключения был значительно увеличен[469].

Сами военнопленные стремились наладить контакты с женщинами не только из желания компенсировать отсутствие общения с представительницами прекрасного пола, но и использовали женское сострадание для получения продуктов или помощи при побеге[470]. В некоторых случаях женщины, в том числе замужние, решались на бегство с пленными через границу. Замужняя Марта Вебер, задержанная с беглым русским солдатом на границе с Австрией, на допросе показала, что работала с ним в поле и наблюдала, как за хорошую работу пленных называли собаками и плохо кормили. Свою деятельную помощь в побеге она объясняла желанием добраться с военнопленным до России, получить там от него обещанные продукты и вернуться назад. Солдат, в свою очередь, подтвердил, что имеет в России жену, но готов был с ней развестись и жениться на Марте, отвага которой вызвала у него «сердечную склонность»[471]. В следующем протоколе сообщалось о замужней даме 39 лет, бежавшей с пленным русским 20-летним юношей через голландскую границу и прихватившей из семейного сейфа крупную сумму денег[472].

Инициатива той или другой стороны не всегда заканчивалась полюбовным соглашением. Русские военнопленные отвергали ухаживания немецких дам со ссылкой на разницу в вероисповедании или верность русской жене. В эти случаях они были вынуждены покидать рабочие места, так как оскорбленные женщины делали их повседневное существование невыносимым[473]. В одной из баварских деревень полиции удалось раскрыть двойное правонарушение: женщины занимались воровством домашней птицы, одевая при этом сапоги военнопленных, с которыми они состояли в интимной связи. По их замыслу, в случае расследования все подозрения пали бы на русских, так как немецкая общественность заранее была настроена против них[474]. Документы немецких военных органов содержат множество свидетельств, когда недозволенные отношения завершались драматическим финалом. Так, военнопленный, состоявший в связи сначала с одной, потом с другой дочерью хозяина, в ходе объяснений был застрелен их отцом[475]. Другой, уличенный работодателем в интимных отношениях с его женой, сам утопился в озере, опасаясь расправы[476]. Отказ немецкой девушки от незаконной связи под предлогом, что «с такой свиньей она не будет иметь ничего общего», вызвал у военнопленного приступ ярости, во время которого он нанес ей смертельный удар по голове[477]. Подобный случай в одном из вюртембергских поместий завершился самоубийством русского солдата[478].

После заключения мира на Восточном фронте немецкая сторона отказалась от судебных преследований и признала возможность заключения браков между военнопленными и немками. Определение деталей процедуры в каждом отдельном случае было передано в компетенцию командований военными округами. В целом заявители должны были доказать перспективу длительного пребывания в Германии в виде трудового договора, а также отсутствие дисциплинарных и уголовных взысканий за период плена[479]. Процесс значительно ускорило заявление советского представительства о согласии принять репатриируемых военнопленных с женами и детьми в России. Бюро в Берлине брало на себя все расходы по содержанию семей в лагерях и по проезду их на родину[480]. В ответ немецкая сторона высказала свою заинтересованность в скорейшей отправке будущих советских гражданок из Германии. В лагерные комендатуры и в Бюро поступал поток вопросов о механизме официальной регистрации уже сложившихся отношений, нередко военнопленных интересовала возможность заочного развода с русской женой для оформления нового брака[481]. Вскоре в лагеря была разослана инструкция по совершению обряда бракосочетания. Прежде всего, местный комитет должен был составить акт о совместном проживании «жениха» и «невесты» и об их обоюдном желании придать ему законный характер. Документ подписывался минимум тремя свидетелями и отсылался православному священнику в Берлин, получившему право выдавать свидетельство о браке на немецком языке[482].

Однако при попытке упорядочить ситуацию советские и немецкие ведомства столкнулись с определенными сложностями. После возвращения в лагерь многие объявляли себя холостыми или сознавались, что в России у них остались законные семьи. Подобному поведению невольно способствовало само Бюро, определившее, что военнопленные с женами будут отправляться на родину в последнюю очередь[483]. В результате и немецкие органы, и советское представительство были завалены жалобами женщин, проживших с военнопленными несколько лет и даже имевших от них детей, но брошенных на произвол судьбы уехавшим на родину солдатом[484]. Немецкая сторона пыталась защитить интересы женщин с помощью юридических механизмов. Гражданки, собирающиеся заключить брак, настойчиво предупреждались об опасности оказаться без средств и нового мужа после въезда в Россию[485]. Для гарантии получения алиментов на детей от внебрачной связи с военнопленными женщинам рекомендовалось документально фиксировать факт отцовства. В случае отказа пленного принимать на себя положенные обязательства мать получала право добиться этого в судебном порядке[486].

Часть военнопленных использовали связь с немецкими женщинами как предлог остаться в Германии. Представители данной группы должны были доказать, что гражданская жена или внебрачный ребенок находятся на их содержании. В этом случае они освобождались из лагеря, переводились на самостоятельное обеспечение и получали разрешение на пребывание и дальнейшую трудовую деятельность[487].

При отсутствии общей статистики заключенных браков, тем не менее, можно предположить, что их число было относительно высоким. Протоколы осмотра лагеря Кассель советскими представителями в 1921 г. свидетельствуют, что из 500 находившихся в этот момент в лагере человек 177 жили в гражданском браке, 32 имели внебрачных детей[488]. У многих пар дети рождались уже на пути в Советскую Россию[489].

II.5. немецкая «политика просвещения» национальных меньшинств российской империи: стереотипы, пропаганда и восприятие

Военнопленные солдаты и офицеры русской армии отражали этническое многообразие Российской империи. Согласно неполной немецкой статистике, в ходе войны помимо коренных русских в лагерях оказалось более 150 тыс. украинцев[490], 50 тыс. «татар» (мусульман)[491], около 30 тыс. поляков[492], около 30 тыс. евреев[493], 16 тыс. русских немцев[494], 12 тыс. прибалтов (литовцев, латышей и эстонцев)[495] и 3 тыс. грузин[496]. Эти национальные группы рассматривались немецкими военными органами как один из важнейших инструментов ослабления лояльности окраинных народностей по отношению к правительству противника и как проводники немецких экономических интересов на Востоке.

Привилегированное содержание и пропаганда среди национальных меньшинств не были исключительной принадлежностью немецкого ведения войны, а являлись отличительным феноменом Восточного фронта в целом. Именно здесь Первая мировая война, потребовавшая от стран-участниц максимального напряжения экономических и политических структур, выявила слабость мобилизационных институтов многонациональных империй. Одновременно противники на Восточном фронте пытались использовать конфликтный потенциал национального вопроса для достижения военных целей. Россия в формировании добровольческих батальонов из военнопленных славянских народностей видела средство раскола Австро-Венгрии и реализации панславянских идей. В военных действиях против Германии предполагалось использовать выделенных из общей массы немецких пленных эльзасцев, лотарингцев и поляков[497]. В свою очередь, устремления Центральных держав были нацелены на ослабление Российской империи путем стимулирования национально-освободительных движений и создания буферных государств на ее окраинах.

В Германии распространению идеи освоения восточных областей способствовали ограниченные успехи заморской колонизации рубежа XIX–XX вв., а также культивируемые предвоенной пропагандой представления о культурной неполноценности восточноевропейских народов и о необходимости их европеизации. Степень распространения колониальных представлений отражается не только в политических концепциях (например, в «стратегии апельсина»[498] или программе канцлера Бетмана Гольвега 1914 г.), но и в письмах немецких солдат Восточного фронта, которые видели в немецкой оккупации западных территорий России акт приобщения отсталого населения к ценностям европейской культуры[499]. В этом ключе привилегированное содержание нерусских народностей в лагерях может рассматриваться как важная часть немецкого колониального проекта в Восточной Европе.

КОЛОНИАЛЬНЫЕ ПРЕДСТАВЛЕНИЯ И «ПРОСВЕЩЕНИЕ» НАЦИОНАЛЬНЫХ МЕНЬШИНСТВ В ЛАГЕРЯХ[500]

Одна из значимых линий немецкой пропаганды врага в период войны была инициирована этнографами, лингвистами и антропологами, увидевшими в системе лагерей уникальную возможность организации экспедиций по изучению расовых типов, языков и обычаев. Большая часть проектов завершилась богато иллюстрированными изданиями[501], которые имели не только научную, но и пропагандистскую значимость, наглядно демонстрируя населению и нейтральным державам, что Германия ведет войну с «целым миром врагов»[502]. Научно-популярные публикации распространяли традиционные для колониального мышления образы о «находящихся на более низком культурном уровне» военнопленных африканцах, азиатах (включая народности Российской империи) и представителях Восточной Европы (включая евреев), которые «не имели представления о чистоте, не говоря уже о немецком ее понимании»[503]. Издания, увидевшие свет после войны, должны были иллюстрировать прекрасное обращение с военнопленными в Германии и ее вклад в сохранение культуры малых народов.

Колониальный дискурс оказал значительное влияние на мероприятия немецких органов в отношении русских военнопленных. Ведомственная переписка свидетельствует, что они были поставлены на одну ступень с колониальными частями в армиях западных союзников. В ответ на ноту английского правительства, которое в качестве доказательства негуманного содержания британских подданных в лагерях Германии указывало на совместное содержание офицеров-англичан с русскими, немецкая сторона парировала: если Англия не останавливается перед использованием в войне «цветных всех рас как союзников», то она не должна удивляться, когда ее «офицеры в плену попадают с ними в тесный контакт»[504]. С точки зрения заместителя начальника германского ГШ, размещение западных военнопленных с находящимися «на более низкой культурной ступени русскими» или жителями колоний следовало использовать как репрессивную меру и инструмент давления на противника[505]. Сотрудничество комендатур лагерей для военнопленных-мусульман с Ориенталистским семинаром в Берлине[506], а также финансирование просвещения украинских военнопленных «Обществом содействия внутренней колонизации»[507] подтверждает институциональную связь ПВМ с традициями колониальной политики.

Ведомства по работе с военнопленными активно использовали в своей деятельности расовую риторику. Наиболее ярким ее воплощением стал «Отчет о военнопленных в саксонских лагерях в форме представления о государственном строе, народности и расе», основанный на убеждении, что «раса при формировании народа играет наиважнейшую роль». Миссионерское видение роли германцев в истории восточноевропейских народов привело автора (рядового инспекционного врача) к выводу, что эстонцы и латыши обязаны сохранению народной сущности и языка «работе их германских господ». Русские военнопленные определялись им, как и многими его коллегами, в качестве «симпатичных рабов», а убеждение в «космополитизме» и более низком нравственном уровне восточноевропейских евреев заставляло автора воспринимать любые действия как характерное для их расы подобострастие перед влиятельными персонами в стремлении получить привилегии[508]. Уже сам факт определения данного опуса в качестве итогов работы инспекции лагерей двух армейских корпусов подчеркивает распространенность подобных представлений.

Практическим воплощением мышления расовыми категориями стала политика предоставления немецкого гражданства русским военнопленным. Первоначальные намерения восполнить военные потери Германии с помощью прилежных работников из числа пленных натолкнулись на убеждение ПВМ в необходимости сохранения чистоты немецкой нации, поэтому в качестве условий дарования гражданства были определены «чисто арийское происхождение», полное телесное и душевное здоровье и моральная благонадежность[509]. Прошения «цветных» военнопленных должны были отклоняться, а к заявлению пленного прилагались сведения о форме черепа, цвете глаз и волос[510]. Из всех представителей восточноевропейских народностей наиболее перспективными в глазах немецких ведомств выглядели русские немцы из поволжских колоний, которые подлежали строгому отделению от евреев и немцев из Польши, «где народность уже поблекла»[511].

По представлениям немецкой стороны, нерусские народности, колонизованные и угнетаемые коренными русскими, воевали против Центральных держав не по собственному убеждению, а по принуждению, и, соответственно, были предрасположены к сотрудничеству против России[512]. На разработку и реализацию планов использования военнопленных различных национальных меньшинств наложили свой отпечаток конкуренция между военными и политическими ведомствами[513], принципиальное несовпадение идей колонизации восточных областей и создания современных национальных государств, а также пренебрежительное отношение к неевропейским народностям. Претворение в жизнь агитационных программ затруднялось также изначально смутными представлениями немецкой стороны о населении восточных территорий. Особую роль играло противоречие между привычными для Германии принципами определения национальности и принятым в России самоопределением в соответствии с религиозной принадлежностью. Выделенные немецкими органами на бумаге в качестве отдельных народностей сибиряки и казаки (к последним некоторые коменданты относили и киргизов) самоопределяли себя русскими, малороссами или просто православными, создавая путаницу в статистических данных. Напротив, для неожиданно «обнаруженных» в ходе деятельности администрации Обер Ост белорусов ПВМ не смогло сформулировать программу просветительских мероприятий[514].

С течением времени обширные планы национального просвещения военнопленных в Германии корректировала система принудительного труда и ее возрастающее значение для немецкой военной экономики. Стремление собрать военнопленных одной национальности в основном лагере или одном военном округе наталкивалось на сопротивление работодателей, не желавших отдавать уже обученных работников[515]. Вопреки первоначальному убеждению ПВМ, что насаждение сепаратистских настроений среди российских народностей имеет первостепенное значение, фактор экономической эффективности принудительного труда выдвинулся на первый план и способствовал основательной трансформации общей концепции привилегированного содержания и пропаганды. Трудоспособные военнопленные из просветительских лагерей были массово отправлены в рабочие команды, которые, тем не менее, формировались преимущественно по национальному признаку; при недостаточном для создания отдельной команды количестве военнопленных ПВМ рекомендовало переводить их в соседний лагерь, где представительство этой народности было более многочисленным, или, по крайней мере, строго соблюдать отделение их от этнических русских[516]. Агитационные лагеря, в которых остались только офицеры, представители умственного труда и нетрудоспособные солдаты, превратились в место подготовки агитаторов, которые после интенсивного обучения направлялись в рабочие команды для повышения мотивации военнопленных своей народности, урегулирования конфликтов с работодателями и проведения просветительских бесед[517]. Военнопленным представителям национальных меньшинств объяснялось, что их успех в борьбе за независимость тесно связан с «немецким делом», которое на данный момент заключается в обеспечении населения Германии пропитанием. Соответственно, чтобы в будущем основать собственное государство, военнопленные должны были сначала прилежно поработать на немецкое хозяйство[518].

Особое внимание ПВМ уделяло просвещению хозяев и охранников, работавших с представителями национальных меньшинств. Текст договоров по предоставлению военнопленному работы и инструкции для охраны диктовали условия его содержания на уровне немецкого работника: более высокую оплату и лучшую пищу, удовлетворение религиозных потребностей и стремления к просвещению, запрет на наименование его «русским» и на использование ругательств и наказаний. Договор и инструкция сопровождались памяткой, в которой кратко и доступно объяснялись причины и мероприятия привилегированного содержания той или иной народности[519].

«Колонизация» национальных меньшинств в лагерях требовала не просто отделения их от русских военнопленных, но и от положительного образа бывшей многонациональной родины. Военнопленные старательно ограждались от информации, поступающей в просветительские лагеря извне, если она противоречила общей пропагандисткой концепции. Саксонская инспекция лагерей сочла недопустимым раздачу так называемым «крестникам» из Польши и Курляндии именных посылок от МГК, так как подобного рода помощь могла вызвать у них чувство благодарности и зависимости от России[520]. Проявлением политики ограничения информации во избежание возможной конкуренции со стороны других «колониальных» держав стал запрет для русских немцев, имевших родственников в США или Канаде, на получение газет, красочно описывающих жизнь заокеанских немецких общин и приглашающих переселенцев к себе[521]. Немецкие военные органы пытались предотвратить контакты военнопленных с представителями вражеских и нейтральных государств и благотворительных организаций, которые могли бы способствовать возникновению деловых отношений[522].

Окраинные области Российской империи рассматривались как перспективные территории для освоения флагманами немецкой индустрии и торговли, а военнопленные из данных районов — как возможные проводники колониальных интересов. Военные органы активно поддерживали идею предпринимательских кругов о распространении среди военнопленных книг по истории торговых отношений двух стран, а также каталогов немецких фабрик для пропаганды интересов немецкой экономики и укрепления немецкого влияния на территории России после войны[523]. После заключения перемирия на Восточном фронте в ПВМ обсуждался проект досрочного освобождения ограниченного числа офицеров резерва, которые имели в прошлом деловые контакты с Германией или собирались их наладить в перспективе. Кроме того, при отправке на родину каждому русскому военнопленному предполагалось выдать по экземпляру специально изданной иллюстрированной брошюры с рассказами о культурном и экономическом значении Германии и рекламой отдельных предприятий[524].

Опасаясь репрессий в адрес собственных подданных, ПВМ прикладывало значительные усилия, чтобы скрыть от России привилегированное содержание национальных меньшинств и в особенности проводимую среди них пропаганду сепаратизма. При организации осмотра немецких лагерей и рабочих команд смешанными русско-датскими комиссиями с участием сестер милосердия оно уклонилось от включения в маршрут посещения пропагандистских лагерей и предписывало настойчиво отрицать факт их существования[525]. Только в мае 1916 г., когда в ходе визитов немецких сестер в русские лагеря стало официально известно о проводимой русской стороной политике привилегированного содержания и агитации среди австро-венгерских военнопленных славянского происхождения, ПВМ открыто признало существование просветительских лагерей в Германии[526].

ПРИВИЛЕГИРОВАННОЕ СОДЕРЖАНИЕ ВОЕННОПЛЕННЫХ РУССКИХ НЕМЦЕВ И ПЛАНЫ РЕПАТРИАЦИИ КОЛОНИСТОВ

Проект реколонизации явился откликом на политику России в отношении «вражеских иностранцев», вылившуюся в «национализацию» собственности и масштабные депортации немцев, евреев и поляков из прифронтовой зоны[527]. В сентябре 1914 г. ПВМ сообщило местным ведомствам по работе с военнопленными о намерении отделить русских немцев от коренных русских и перевести их на более мягкий режим содержания, что должно было способствовать укреплению среди бывших колонистов германофильских настроений и стремлений остаться после войны в Германии. Притоком чистокровных немецких реэмигрантов ПВМ надеялось восполнить военные потери и решить проблему неосвоенных пустошей[528]. Позже родилась идея о заселении русскими немцами приобретенных в ходе войны восточных территорий после принудительного выселения с них русских собственников и антигермански настроенного гражданского населения[529]. Отчеты комендатур подтвердили, что представители данной группы военнопленных в большей степени считают себя немцами, чем русскими, не вызывают дисциплинарных нареканий, а, напротив, пытаются любым образом быть нужными в лагере, кроме того, многие из них выразили желание принять немецкое подданство[530].

К декабрю 1915 г. ПВМ разработало историческое обоснование необходимости возвращения переселившихся на восток немцев обратно в Германию, а также программу мероприятий по подготовке их репатриации. Прежде всего, представители данной народности должны были почувствовать, что Германия видит в них «не русских пленных солдат, а освобожденных от русского кнута соотечественников». Охране и коменданту рекомендовалось называть их «немцами» и «соотечественниками», но ни в коем случае не русскими[531]. Привилегированное содержание заключалось в привлечении к выполнению административных функций в лагерях, освобождении от физического труда и работы в праздники, а также в создании условий для удовлетворения религиозных потребностей. С помощью целенаправленного просвещения Германия надеялась получить 16 тыс. добровольных борцов за германскую идею, которые после окончания войны могли обеспечить ей приток около 2 млн реэмигрантов[532].

Реализация политики привилегированного содержания по отношению к военнопленным русским немцам проходила при сотрудничестве с «Попечительским союзом немецких репатриантов» (Fuersorgeverein fuer deutsche Rueckwanderer), который проверял принадлежность военнопленного к указанной национальной группе, выясняя его родственные связи, уровень знания языка и соблюдения обычаев, и представлял интересы каждого военнопленного на рабочем месте[533]. Совместно с ПВМ Попечительский союз организовал индивидуальное трудоустройство русских немцев на предприятиях Германии, а также в хозяйствах их родственников и друзей. Представители данной народности освобождались от охраны, которая заменялась постановкой на учет в местном полицейском управлении, кроме того, они пользовались свободой передвижения, возможностью посещать религиозные службы вместе с гражданским населением, а также во избежание недоразумений получали право носить гражданскую одежду вместо русской униформы[534]. Труд военнопленных русских немцев в лагерях и рабочих командах оплачивался на порядок выше, а лицам, отпущенным на свободные работы, была положена оплата по установленным в данной местности тарифам[535]. В случае несогласия работодателя выплачивать подобное содержание пленный немедленно переводился на другое место. Контрольным офицерам инспекций вменялось в обязанности тщательно расследовать и немедленно пресекать случаи произвола со стороны работодателей[536]. В качестве штрафной санкции для русских немцев было предусмотрено лишение привилегий и перевод в лагеря на положение коренных русских[537]. Степень доверия командования к представителям данной народности, а также эффективность политики привилегий иллюстрируется их работой не только учителями в школах и ремесленных училищах, но и специалистами на стратегических предприятиях химической и электротехнической промышленности[538].

В отдельную подгруппу были выделены русские немцы, происходящие с территории русской Польши, которые не могли быть переведены на статус свободных рабочих, а оставлялись на должностях переводчиков и канцелярских служащих в лагерях. Хотя им не доверялась цензура почты и оглашение приказов военнопленным, они пользовались многочисленными привилегиями, включая добавочные порции еды, ношение гражданской одежды с отличительным знаком переводчика и выход из лагеря для посещения церкви. В зависимости от позиции коменданта, к этим послаблениям добавлялось размещение в одном бараке с лагерной охраной, зарплата выше установленного ПВМ минимума и открытие сберегательного вклада в банке[539]. В одном из саксонских лагерей поступившие на службу охранники приняли военнопленного русского немца, работавшего переводчиком, за наемного служащего и даже выдали ему оружие[540].

Для реализации программы будущей репатриации русских немцев и увеличения контингента военнопленных, охваченных пропагандой, между Германией и Австро-Венгрией был заключен договор о переводе военнопленных данной национальности в немецкие лагеря, в соответствии с которым до конца 1917 г. из Австрии было переправлено 572 человека[541].

Политика привилегированного содержания сопровождалась интенсивной письменной и устной агитацией, для чего деятелям Попечительского союза разрешалось посещать рабочие команды и беседовать с будущими репатриантами[542]. Среди русских немцев достаточно успешно распространялась газета «Возвращение на родину» («Heimkehr»), а также специальная литература, выпускавшаяся Попечительским союзом и обсуждавшая политику угнетения национальных меньшинств в Российской империи[543]. В перспективе репатриации колонистов были организованы уроки чтения, письма, немецкого права; для лучшего знакомства с немецкой культурой и установления контактов им рекомендовалось вступать в местные общественные и культурные союзы[544]. Мероприятия политики просвещения распространялись также на население империи, до сведения которого доводилась не только общая информация о численности, религиозном разделении и культуре колонистов, но и подробно объяснялась заинтересованность в их возвращении в Германию. В 1916 г. для распространения этих идей было основано периодическое издание «Восточноевропейское будущее» («Osteuropaeische Zukunft»)[545].

После определения основ германской политики в отношении оккупированных прибалтийских территорий военнопленные балтийские немцы, прогерманские настроения и политическая благонадежность которых не вызывала сомнений, досрочно освобождались из лагерей в Германии и отправлялись в распоряжение командования Обер Ост для восстановления разрушенной экономики края[546]. Во время войны немецкое командование в соответствии с международным правом, но в большей степени из опасений шпионажа и саботажа на фронте отказалось от призыва освобожденных из лагерей представителей данной народности в армию[547]. Только в ходе Ноябрьской революции ПВМ издало распоряжение о вербовке балтийских немцев в пограничные отряды [548].

Немецкие ведомства продолжали надеяться на возвращение русских немцев с семьями из России даже после революции в Германии. Пленные формировались в небольшие группы и планомерно транспортировались в области бывшей Российской империи через Берлин, где они получали финансовую поддержку Попечительского союза[549]. Тем не менее, результаты реализации репатриационной программы не могут быть однозначно оценены: на начало 1919 г. — пик ускоренной, в том числе и самовольной отправки военнопленных на родину — комендатура лагеря Ульм сообщала, что из 808 русских немцев 411 на свой риск отправились в Россию, 178 бежали из лагеря и только 95 остались в ожидании гражданства. Большинство из них мотивировали свое стремление вернуться в Россию желанием урегулировать вопрос с имуществом и забрать родственников в Германию[550]. Часто бывшие военнопленные русские немцы, не сумевшие адаптироваться в России в условиях Гражданской войны, возвращались к своим прежним работодателям и получали немецкое гражданство[551].

ПРОПАГАНДА СРЕДИ ВОЕННОПЛЕННЫХ ПОЛЬСКОГО, УКРАИНСКОГО И ПРИБАЛТИЙСКОГО ПРОИСХОЖДЕНИЯ В ПЕРСПЕКТИВЕ КОЛОНИЗАЦИИ ВОСТОЧНЫХ ОБЛАСТЕЙ

Проблема послевоенного устройства Польши долгое время оставалась ящиком Пандоры, открыть который не решалась ни одна из заинтересованных сторон. Создание польских частей в составе немецкой армии, а тем более образование независимого государства и армии под протекторатом Германии могло затруднить заключение сепаратного мира с Россией, который являлся заветной целью немецкой политики на Восточном фронте; аннексионистские же настроения наталкивались на опасную перспективу пополнения населения империи значительным количеством поляков и евреев. В то же время Германия не могла принять и австрийский вариант образования формально независимого польского государства, привязанного в своей политике к дунайской монархии. Летом 1915 г. было принято компромиссное решение о разделении оккупированной территории Царства Польского на два генерал-губернаторства: Варшавское, управляемое немецкой военной администрацией, и Люблинское, подчинявшееся австрийскому командованию[552]. Несмотря на заявление канцлера, что целью Германии является освобождение Польши от русского ига, германское внешнеполитическое ведомство не выразило ясную позицию в отношении средств ее реализации. Поэтому содержание российских военнопленных польского происхождения не отличалось последовательностью и зависело от решения польского вопроса в целом.

С самого начала войны в ПВМ поступали предложения с мест отделить польских военнопленных от остальных русских, разместить их в особом лагере и предоставить лучшие условия. Подобный шаг, по мнению инициаторов, мог положительно повлиять на настроения населения не только в провинции Познань, но и в Царстве Польском. Данный проект основывался на поведении самих польских военнопленных, объявивших в лагерях о своей приверженности Германии, и не только высказывавших желание быть отделенными от русских, но и на деле дистанцировавшихся от них в организации лагерного быта[553]. ПВМ аргументировало свой отказ от организации особого содержания и просвещения поляков финансовыми трудностями создания отдельного лагеря и транспортировки туда военнопленных со всей страны. Хотя при необходимости Берлин разрешил комендатурам развести поляков и русских в рамках одного лагеря, предоставить знающим немецкий язык возможность работать лагерными переводчиками, надсмотрщиками и другими доверенными лицами, а также определенные облегчения при отправке на физические работы, все же безусловного и повсеместного отделения польских военнопленных не предполагалось[554].

В сложной для Германии внешнеполитической ситуации 1916 г., когда перспективы сепаратного мира с Россией оставались туманны, а вступление в войну Румынии, напротив, стало реальностью, немецкое Верховное командование приняло решение о создании польской армии. Центральные державы отказались от объединения генерал-губернаторств и присоединения к будущему независимому государству своих населенных поляками территорий. Независимость Польши, не подкрепленная созданием правительства, была провозглашена 5 ноября 1916 г., а через несколько дней был объявлен набор в польскую армию. Это слишком явно раскрыло намерения Центральных держав не только для противника, но и для самих поляков, и привело к провалу вербовки.

Прояснение общей позиции Германии и Австро-Венгрии по отношению к Польше, которая формально становилась «союзником» Центральных держав, поставило немецкие военные ведомства в весьма затруднительное положение, связанное с необходимостью решения вопроса о содержании польских военнопленных. В лагерях о своей принадлежности к польской национальности объявило около 26 тыс. человек, а офицеры выразили желание вступить в польский легион[555]. Большинство из них рассматривало этот шаг как возможность досрочного освобождения из плена и возвращения на родину[556].

Дальнейшие шаги ПВМ в отношении польских военнопленных определялись тремя противоположными целями: необходимостью сохранения рабочей силы на предприятиях Германии, стремлением распространить среди мирного населения польских территорий прогерманские настроения, а также сотрудничеством с Варшавским губернаторством в деле создания польского легиона. Как свидетельствуют предписания, именно первый мотив приобрел решающее значение[557]. Прежде всего, польским военнопленным было объявлено о неизменности их статуса и категорическом запрете покидать рабочие места, им разрешалось отделение от русских военнопленных, кроме того, Берлин заявил о своей готовности создать агитационные лагеря для нетрудоспособных солдат и офицеров.

Особенностью привилегированного содержания и просветительской политики среди поляков стал их избирательный характер. Предполагаемые к отправке в один из «польских» лагерей (Эллванген, Гарделеген, а позже и Нойштадт) проходили тщательную проверку на предмет политических убеждений и возможной «полезности» для будущей Польши. В особые лагеря не допускались военнопленные, имеющие близких родственников или собственность в России, а также подозреваемые в симпатиях к ней, так как, по мнению комендатур, «русские по духу» представляли наибольшую опасность, сравнимую с разрастающейся раковой опухолью[558]. Кроме того, военнопленные, которые в течение определенного времени не демонстрировали «успехов», отправлялись обратно. Подобная избирательность имела, однако, отрицательную сторону: лагеря оставались незаполненными, что ставило под вопрос эффективность их содержания[559].

Из-за принципиальных возражений заместителя начальника Германского ГШ против вербовки военнопленных в польскую армию заявки на вступление в польский легион откладывались в долгий ящик военной администрации Варшавы. Однако сам мотив вступления в армию был использован как стимул для повышения работоспособности военнопленных: добровольцам объяснялось, что критерием отбора является не только примерное поведение, но и прилежный труд. Активная вербовка началась уже после заключения перемирия на Восточном фронте, когда возник вопрос о буферной зоне на границе с Советской Россией[560].

Политика привилегий в отношении польских военнопленных должна была стать одним из факторов распространения прогерманских настроений среди жителей «союзной» Польши. Чтобы снять противоречия между прокламациями и немецкой политикой занятости военнопленных, ПВМ совместно с военной администрацией Варшавы разработали программу досрочного освобождения из плена поляков, а также предоставления им краткосрочных отпусков на территорию оккупированных областей. Главным фактором оставалось обеспечение германской экономики рабочей силой, поэтому в Польшу отправлялись, в основном, нетрудоспособные или образованные военнопленные, не представлявшие интереса для немецкого хозяйства. Условиями для досрочного освобождения из плена и отправки на территорию Польши были определены наличие земельного владения или другого производства и необходимость поддержки ближайших родственников в оккупированных областях. Соглашения с австрийским командованием позволили польским военнопленным посещать родственников и в пределах Люблинского губернаторства[561]. И хотя количество отпусков было незначительным, само решение о предоставлении польским военнопленным подобной возможности широко освещалось в польских и немецких газетах[562].

Пропаганда среди польских военнопленных базировалась на тех же основах, что и агитация среди русских немцев. Исторические экскурсы, акцентировавшие внимание на отрицательных моментах русской имперской политики в Польше, включая подавление польских восстаний и депортацию поляков при отступлении 1915 г., должны были углубить разрыв бывших подданных с насильно навязанной им родиной. Знакомство с немецким языком, культурой, правом и административной структурой было нацелено на распространение пронемецких настроений, которые позже могли превратиться в ориентир для политики новообразованной независимой Польши. Вспомогательным средством здесь служили библиотеки просветительских лагерей и кинематограф[563]. Распространение газет и журналов строго контролировалось ПВМ, допускавшим в лагеря издания немецких ведомств или сторонников примирения из оккупированных областей. Только к маю 1917 г. было принято решение о выпуске специальной газеты для польских военнопленных[564], основной целью которой являлось сглаживание конфликта между прокламациями немецких военных в оккупированной Польше и их стремлением сохранить рабочую силу на германских предприятиях. Одним из способов пропаганды стало распространение в лагерях писем от жителей оккупированных областей, вступивших в польский легион, а также посещение легионерами родственников в лагерях[565]. Как фактор просвещения в немецком духе рассматривалась работа на германских предприятиях, которая знакомила их с развитой немецкой администрацией и достижениями в промышленности и сельском хозяйстве.

Несмотря на ярко выраженные сепаратистские настроения польских военнопленных по отношению к России, агитационные устремления центральных органов наталкивались на стереотипное недоверие к полякам на местах и ведущую роль принудительного труда. К тому же задержка польских военнопленных играла негативную роль во взаимоотношениях между немецкой администрацией и населением новой Польши. Как в период заключения мира на Восточном фронте, так и во время революционного кризиса в Центральных державах польские политические деятели и митингующая общественность требовали немедленного возвращения пленных соотечественников: «если польский народ увидит их в рядах легионов или работающих в сельском хозяйстве, это подействует лучше, чем любые мероприятия»[566]. Непоследовательность и недостаточная настойчивость немецких ведомств в отношении военнопленных-поляков не позволили достичь основной цели — создания прогермански настроенной Польши.

* * *

В феврале 1915 г. Внешнеполитическое ведомство Германии определило украинцев в качестве народности, подлежащей отделению от русских военнопленных и просвещению, однако осуществление мероприятий по их сепаратному содержанию было приостановлено разразившимися в германских лагерях эпидемиями[567]. Только в апреле того же года ПВМ, подчеркнув важность украинского вопроса, смогло издать общее распоряжение по переводу солдат, а затем и офицеров в просветительские лагеря Раштатт, Вецлар и Зальцведель[568]. В предписаниях подчеркивалось: «Даже если центральным державам не удастся создать независимую Украину в ходе этой войны, все же просветительская работа среди военнопленных-украинцев не будет напрасной… многие, вернувшиеся домой, будут позже стремиться к достижению своего идеала самостоятельности»[569]. Эта цитата еще раз доказывает, что целью пропагандистской политики в германских лагерях являлась долгосрочная гарантия немецких послевоенных интересов.

Первоочередную трудность представляла выработка критериев выделения национальной группы из общей массы русских военнопленных, так как большинство украинцев не владело собственно украинским языком и не соблюдало «традиций и обычаев украинской культуры». Единственным зыбким показателем выступало место рождения, поэтому соответствующие инстанции строго предупреждались от работы с украинцами, высказывающими великорусские воззрения[570]. Необходимость привлечения пленных к принудительным работам обусловила отказ от массовой отправки украинцев в пропагандистские лагеря в пользу тщательного отбора перспективных военнопленных, которые могли быть впоследствии использованы для просвещения своих товарищей, находившихся в рабочих командах[571].

Сотрудничающий с немецкими и австрийскими военными органами «Союз вызволения Украины» занимался распространением в лагерях изданий на украинском языке и специальной газеты «Украинское слово» («Das Ukrainische Wort»), воззвания, обращенные к данной группе военнопленных, часто публиковались и в «Русском вестнике». Пропаганда в газетах, а также в специально выпущенных брошюрах покоилась на двух основных элементах: негативном, заключавшемся в критике русской политики и государственной организации, и позитивном, знакомящем с яркими моментами и перспективами украинской истории[572]. В исторических экскурсах особо подчеркивалось положительное германское влияние на Киевское княжество. России же, напротив, приписывалась негативная роль в развитии украинской государственности. Украинцы призывались не проливать свою кровь «за увековечивание русского рабства», а обратиться к помощи Германии-Австрии, чье дружелюбие доказывалось привилегированным содержанием военнопленных и предоставлением возможности общаться на родном языке[573]. В так называемых «украинских лагерях» большой свободой пользовались православные священники. Комендатуры не только всячески поддерживали организацию богослужений, но и во время крупных религиозных праздников допускали визиты духовных лиц из других просветительских лагерей. Отчеты свидетельствовали, однако, об отсутствии «особо ревностного участия украинцев в службах»[574].

Пропаганда сепаратизма среди военнопленных-украинцев реализовывалась в тесном контакте с австрийскими ведомствами. По примеру австрийских просветительских лагерей в 1915 г. в Раштатте был создан гимнастический союз «Запорожская сечь», превратившийся позже в батальон с собственной формой и отличительными знаками. Подобные военные формирования постепенно возникли во всех украинских лагерях. Их представители небольшими партиями в новой униформе и при полном вооружении тайно отправлялись в оккупированные области[575] как доказательство твердости намерений Центральных держав основать самостоятельную Украину и создать украинскую армию.

После провозглашения независимого государства в просветительском лагере Ганноверш-Мюнден с подачи ПВМ была образована украинская община — Громада, целью которой стало распространение украинских патриотических идей и сплочение военнопленных для поддержки Центральной Рады. Организацию возглавил генерал Зелинский, подписавший после заключения мира между Украиной и Германией призыв к единомышленникам встать в ряды новообразованной украинской армии. Для поддержки нового движения в Ганноверш-Мюнден из других лагерей отправлялись проверенные лица из числа офицеров[576]. К этому времени общая «чувствительность» украинцев к наименованию их русскими возросла настолько, что немецкое командование рекомендовало даже в служебной переписке переименовать просветительские лагеря в «украинские». Немецкие агитаторы стремились связать образ нового государства с политикой Центральных держав, которые создали условия для возникновения украинского движения и независимой Украины[577].

В период послереволюционного хаоса и неопределенности отношений с Советской Россией для правительства Украины военнопленные в германских лагерях представляли собой готовый материал для формирования новой армии. По соглашению между Радой и немецким Верховным командованием последнее обязывалось немедленно предоставить 6 тыс. военнопленных для создания украинских частей. От имени украинского правительства из Раштатта ко всем пленным малороссам был направлен призыв «отдать себя в распоряжение Украинской Рады и защитить украинскую родину от большевистских банд, несущих с собой анархию»[578].

Первая партия в количестве 2 520 офицеров и солдат была отправлена в распоряжение Обер Ост 16 февраля 1918 г., одновременно началось формирование второго дивизиона в составе 3780 человек. Отбор офицеров проходил под руководством генерала Зелинского. Бойцы новой армии еще в лагерях получали униформу запорожских стрелков и оружие, расходы на которые должно было оплатить украинское правительство[579]. Во избежание увеличения инородных элементов из группы, предназначенной к досрочной отправке, исключались сыновья польских и русских землевладельцев, имеющие собственность на Украине, а также подозреваемые в антигерманских настроениях пленные, в том числе священники, которые по прибытии на Украину могли навредить немецким интересам[580]. Все же немецкое командование на Украине относилось к подобным формированиям свысока: «При дальнейших военных операциях не стоит рассчитывать на серьезное содействие украинских частей, однако они важны как политическая декорация»[581].

Дальнейшее решение вопроса об украинских пленных было подчинено стремлению Германии укрепить свое влияние в новом государстве. Украинцы стали первой группой бывших русских подданных, которые в результате заключения мира испытали на себе облегчение условий содержания в лагерях и рабочих командах[582]. По политическим соображениям Германия шла также на досрочное освобождение отдельных военнопленных[583]. Задержку основной массы трудоспособных украинцев от возвращения на родину вплоть до окончания военных действий на Западном фронте немецкое командование прикрыло разъяснениями, что немедленная отправка военнопленных представляет угрозу их жизни из-за беспорядков и большевистского террора в самой Украине.

* * *

Сравнимая с польским вопросом дилемма немецкой политики в отношении прибалтийских территорий между стремлением к колонизации оккупированных областей и надеждой на заключение сепаратного мира с Россией повлияли на осторожность военных органов в выборе мероприятий привилегированного содержания и пропаганды литовских, латвийских и эстонских военнопленных. Облегчения для данных народностей ограничивались отделением от русских, совместным размещением в рабочих командах и лазаретах, увеличением количества посылок и разрешением вести переписку на родном языке. Невозможность организации отдельных богослужений компенсировалась разрешением посещения служб совместно с немецким населением той же конфессии. Все же длительное время ПВМ подчеркивало нежелательность особой политической агитации[584].

Военнопленные прибалты, численность которых в германских лагерях оценивалась примерно в 10 тыс. человек, рассматривались немецкими военными институтами, особенно командованием Обер Ост, как один из факторов реализации немецких интересов на оккупированных территориях и в будущих независимых государствах. Политикой привилегированного содержания и просвещения немецкое командование намеревалось «пробудить и развить в военнопленных дремлющее национальное чувство, вызывать отчуждение по отношению к русскому народу и развить их склонность к немцам». В случае успеха это гарантировало бы «защиту восточной границы империи от русской угрозы, а также обеспечило бы будущее развитие торговли»[585].

На состоявшемся после Февральской революции в России совещании Верховного командования и Внешнеполитического ведомства было принято решение о включении в сферу немецкого влияния прибалтийских государств-сателлитов, которые должны обеспечить экономическую и военную безопасность империи в противовес Польше и России. Одновременно началось планирование размещения на данных территориях немецких поселенцев[586]. В соответствии с новыми планами изменилась политика по отношению к военнопленным из данных областей. ПВМ и Обер Ост инициировали в лагерях распространение газет и журналов с оккупированных территорий и, несмотря на неудовлетворительное состояние коммуникаций, прилагали настойчивые усилия к восстановлению связи военнопленных с родственниками для преодоления негативного настроя населения по отношению к немецкой военной администрации[587]. Этой цели должно было способствовать и возвращение в прибалтийские области освобожденных из лагерей крупных земельных собственников, политическая благонадежность которых не вызывала сомнений. Кроме того, с их помощью немецкое командование надеялось восстановить разрушенное в ходе военных действий хозяйство[588].

Ноябрьская революция в Германии и распространение антибольшевистской истерии в лагерях военнопленных привели к активной вербовке военнопленных прибалтов в отряды обороны восточной границы. В составе Западнорусской армии под руководством П.Р. Бермондта-Авалова значительная часть из них сражалась вместе с Фрайкором генерала фон Гольтца против большевистских формирований.

«ТАТАРСКИЕ» И ГРУЗИНСКИЕ ВОЕННОПЛЕННЫЕ: ОТ ПОПЫТОК МОБИЛИЗАЦИИ К ИДЕЕ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ КОЛОНИЗАЦИИ

Особыми мотивами Германия руководствовалась при реализации политики привилегированного содержания военнопленных-мусульман из Российской империи. Вместе с исповедующими ислам солдатами и офицерами французской и английской армии они должны были пройти специальную военную и идеологическую подготовку для отправки в турецкую армию в соответствии с призывом султана в ноябре 1914 г. к священной войне против неверных[589]. Уже в феврале 1915 г. недалеко от Берлина были созданы два просветительских лагеря (Хальбмонд и Вайнберг), куда планировалось перевести военнопленных мусульман, индусов и грузин. Помимо теоретического знакомства с военными целями Центральных держав для записавшихся на отправку в Османскую империю, предполагалось интенсивное военное обучение; в качестве стимулирования они получали дополнительный рацион табака и возможность тренироваться за пределами лагеря[590].

Хотя Внешнеполитическое ведомство уже 17 декабря 1915 г. заявило турецкому посольству о существовании батальона военнопленных-татар, только весной следующего года удалось отправить в Турцию 1100 добровольцев, причем число желающих постоянно снижалось[591]. По мнению Г. Хеппа, провал вербовки в армию султана спровоцировала плохая организация с турецкой стороны. Так, отправленные в Турцию пленные жаловались на недостаточную заботу со стороны своих новых соотечественников и выражали желание служить только под началом немецких офицеров[592].

Более активным был отклик на предложение поселиться в Турции, тем более, что турецкое правительство обещало желающим подъемные деньги на обустройство жилья и мастерских[593]. Сразу после оглашения призыва в просветительских лагерях до 600 военнопленных-мусульман подали заявления на отправку; к апрелю-маю 1916 г. их численность достигла 9 тыс., 18 июля того же года удалось отправить первую партию в 50 человек[594].

Помимо привлечения вооруженной силы в союзную турецкую армию агитация в мусульманских лагерях была призвана пробудить симпатии восточных народов по отношению к Германии. В пропагандистских обращениях они были объявлены не пленными, а гостями немецкого кайзера — друга турецкого султана; соответственно, воззвания приравнивали войну против немцев и турок к стрельбе в Шариат и Коран. Занятия в лагерной школе концентрировались на истории, политической географии и военной стратегии, с помощью кинематографа и иллюстративных докладов пленным демонстрировались достижения немецкой культуры. К наглядному обучению относилось также знакомство с германской столицей, куда первая экскурсионная группа была отправлена уже в сентябре 1915 г[595]. Среди методов агитации особое внимание уделялось религиозному влиянию: вплоть до 1920 г. ПВМ пыталось создать условия для соблюдения мусульманских религиозных обрядов. Определенные ограничения касались только военнопленных, находившихся в рабочих командах, где интересы экономики стояли на первом месте. В их среде проводились разъяснительные беседы о необходимости работы на Германию как гаранта будущего тюркских народов даже в религиозные праздники[596].

С марта 1915 г. для военнопленных-мусульман в просветительских лагерях начался выпуск газеты «Джихад» («Djihad») на арабском, татарском (3000 экземпляров) и русском языке (500 экземпляров)[597]. Издание пропагандировало идею самостоятельности народов Востока, а также их тесные отношения с немцами, у которых мусульмане могут многому научиться. Успех распространяемой газеты продемонстрировал перспективность агитации среди пленных-мусульман: летом 1915 г. многие заявили о намерении остаться в Германии и обратились с просьбой отправить их на заводы или в хозяйства для знакомства с обстановкой[598].

Прекращение отправки военнопленных в Турцию, а позже и перемирие с Россией поставили перед немецкими военными органами вопрос о целесообразности сохранения «ставшей беспредметной и затратной» системы привилегий в отношении мусульман[599]. Однако ПВМ по настоянию Внешнеполитического ведомства приняло решение сохранить сепаратное содержание и продолжить пропаганду прогерманских настроений с целью быстрейшего восстановления разрушенных торговых отношений с восточными странами[600]. До сведения работодателей и охранников было еще раз доведено, какую важность имеет привилегированное содержание мусульман. По отношению к ним запрещались ругательства и побои, разрешались перерывы в работе для молитв и религиозных праздников, а также посещение единоверцев в соседних командах. Внимание пленных было акцентировано на значении будущих прямых контактов с немцами без русского посредничества[601].

После заключения Брест-Литовского мира немецкие военные органы совместно с Внешнеполитическим ведомством разрабатывали идею по превращению «Джихада» в зарубежное периодическое издание, пропагандирующее на Востоке немецкие интересы по получению доступа к сырьевому обеспечению. Кроме того, в Вайнберге был основан союз мусульманских студентов из России, целью которого была организация пребывания в Германии как можно большего количество студентов татар и туркмен и распространение ими немецкой организации хозяйства и культуры на «татарских» территориях[602].

* * *

Параллельно с отделением от коренных русских военнопленных-мусульман ПВМ приступило к организации привилегированного содержания грузинских военнопленных, распространение сепаратистских и прогерманских настроений среди которых помимо утопического плана подготовки восстания на Кавказе[603] имело целью налаживание торговых отношений с народами Востока после окончания войны. В лагере Вайнберг, а позже Заган были собраны офицеры, нетрудоспособные унтер-офицеры и солдаты. Работающих военнопленных, совместное содержание которых противоречило интересам народного хозяйства, предполагалось просвещать на местах через листовки и визиты агитаторов, кроме того, среди них распространялась газета «Квартули Газети» («Qartuli Gazeti»), выпускавшаяся Грузинским комитетом в Берлине и проходившая цензуру Политической секции ГШ и Внешнеполитического ведомства. Пропагандистам грузинских национальных идей, проживающим в Германии в эмиграции, предоставлялась возможность беседы без свидетелей со своими соотечественниками в офицерских лагерях[604].

Особая ставка делалась на организацию отправления религиозных обрядов и изучение военнопленными немецкого языка[605]. Для Германии, пытавшейся установить свое влияние на Кавказе, военнопленные стали одним из аргументов при переговорах с правительством независимой Грузии[606].

РЕАКЦИЯ ВОЕННОПЛЕННЫХ НА НАЦИОНАЛЬНУЮ АГИТАЦИЮ

С момента попадания военнопленных в лагерь немецкое командование старалось активно внедрить мышление национальными категориями, чему способствовали многочисленные анкеты, которые на первое место ставили не привычное для русских подданных вероисповедание, а именно вопрос о национальной принадлежности, и акцентировали внимание на противоположности русских и нерусских народностей[607]. Первоначально основная масса военнопленных относилась к немецким военным органам и распространяемой ими агитации с недоверием и враждебностью, отказываясь принимать даже посылки РОКК как попытку подкупа со стороны комендатур[608]. Однако постепенно в ходе реализации политики привилегий и пропаганды в немецких лагерях большая часть представителей нерусских народностей приобретала выраженную национальную идентичность или, по крайней мере, начала четко отделять себя от русских[609].

Решающий перелом в политике просвещения национальных меньшинств произошел после Февральской революции в России, которую военнопленные расценили как подтверждение надежд на свободное развитие языка и культуры и на создание автономии в составе России. После распространения известия об отречении царя от своей присяги прежнему режиму отказалось практически все население мусульманского лагеря Вайнберг[610]. Офицеры-украинцы в смешанных лагерях, ранее скрывавшие свои националистические воззрения, начали требовать перевода в отдельный лагерь и открыто заказывать агитационную литературу[611].

Риторика, используемая самими пленными в обращениях в немецкие военные ведомства, свидетельствует об активном присвоении ими предложенных сверху образцов толкования действительности. Так, в письме на адрес Попечительского союза военнопленные русские немцы апеллировали к памяти своих родственников, которые «были убиты русскими», а также к своему трагичному опыту, когда «кровью и плотью немцы…были принудительно одеты в солдатскую форму», чтобы «как ненадежный элемент быть посланными на Кавказский фронт»[612]. Украинские военнопленные подчеркивали отличие национальных характеров русских и малороссов и обосновывали необходимость создания независимого государства общей для Германии и Украины великорусской опасностью[613]. Жители Прибалтики, в свою очередь, критиковали политику русификации и уверяли офицеров германской разведки, что их родине не место в составе «отсталой» России[614].

В большей степени, чем другие национальные группы, к транслируемым кодам были восприимчивы жители Царства Польского. В прошениях в адрес немецких инстанций они упоминали свои страдания от произвола русской администрации и вынужденный характер своего участия в военных действиях против Германии[615]. Кроме того, они демонстративно отказывались отмечать день рождения русского императора, который был объявлен для всех русских подданных выходным днем[616], а позже высказывали в разговорах с комендатурой лагеря сожаление, что немецкие армии не оккупировали Петербург для наведения там порядка[617]. В случае досрочного освобождения из плена польские офицеры активно участвовали в проводимых в Варшаве митингах и агитировали в пользу создания легионов: «Мы думали, что мы были в плену больны и будем здоровы, когда вернемся в нашу любимую Варшаву. Однако мы видим, что Варшава больна и вместо создания армии ждет неведомо чего»[618].

Часть пленных пыталась использовать проводимую немецкой стороной политику привилегий в личных интересах. При объявлении об отборе «татар» в Цоссен в одном из лагерей несколько сотен военнопленных объявили себя мусульманами, чтобы развлечь себя переездом, в то время как действительные основания для отправки имели только 25 человек[619]. Военнопленные с оккупированных территорий, отбывавшие наказание в немецких тюрьмах, пытались использовать мотив службы новообразованным государствам как повод для освобождения из-под стражи и отправки домой[620]. Украинцы обосновывали свое желание попасть в просветительский лагерь притеснениями со стороны русских офицеров[621]. Русские военнопленные после распространения слухов об отправке украинцев в связи с заключением мирного договора между Германией и Украиной в массовом порядке объявили о своей принадлежности к малороссам[622].

Активное сопротивление пропаганде оказывали представители грузинской народности[623]. Грузинские офицеры, выражавшие свое восхищение немецкой культурой и имевшие жен немецкого происхождения, тем не менее, подчеркивали свою принадлежность к русскому офицерству и верность присяге и угрожали пропагандистам[624]. Русофильские настроения разделяли также солдаты этой национальности, которые даже после провозглашения независимого государства продолжали уверять русских товарищей в своей солидарности с ними и переводили деньги в помощь неимущим русским военнопленным[625].

Значительным препятствием для пропагандистской политики стала получившая широкое распространение контрпропаганда, осуществлявшаяся прорусски настроенными военнопленными[626]. Во многих смешанных лагерях, где национальное меньшинство было отселено в отдельные бараки, русские офицеры проявляли активный интерес к пропагандистским изданиям, заявляя, что их изучение позволит позже бороться с предателями. По свидетельству очевидцев, русофилы в украинских просветительских лагерях записывали номера военнопленных, изымали украинскую литературу, избивали сепаратистов, пытались атаковать делегатов Союза освобождения Украины и распространяли слухи, что немецкое командование будет посылать антирусски настроенных военнопленных на фронт[627]. Это негативно сказывалось на распространении национальных идей, так как порождало у представителей меньшинств страх за свою безопасность и за судьбу своих родственников в России. Например, генерал Зелинский, на которого немецкое командование делало особую ставку в деле украинской пропаганды, был вынужден вплоть до революции в России высказывать прорусские настроения даже в беседах с доверенными лицами из просветительских лагерей[628]. В мусульманском лагере Вайнберг распространение контрпропаганды вынудило комендатуру пойти на срочную отправку из лагеря в течение 1915 г. 150 военнопленных, подозреваемых в распространении антигерманских и прорусских настроений[629].

Резюме

Пример содержания русских военнопленных в Германии в период Первой мировой войны свидетельствует, что радикализация стихийного насилия и санкционированного принуждения не являлась прямым следствием самого вооруженного конфликта, а стала возможной в результате взаимодействия множества факторов. Туманность и незавершенность определений Гаагской конвенции и ограниченное пространство действий нейтральных учреждений не позволили создать системы действенного внешнего контроля. Затяжной характер войны и огромное число пленных обусловили складывание лагерной организации, функционировавшей за счет поиска новых и ужесточения существующих дисциплинарных практик. Значимую роль сыграла немецкая военная пропаганда, представлявшая восточных соседей в качестве культурно неполноценных наций и гипостазировавшая русские зверства по отношению к жителям Восточной Пруссии и немецким военнопленным. Фактически вне зоны контроля Берлина и представителей нейтральных держав оказалось множество рабочих команд. Попытки высших военных органов поставить дисциплинарные практики в рамки действующих международных соглашений и традиционно уважительное отношение к офицерам противника свидетельствуют об ограниченном характере перехода к «тотальной войне».

Неготовность Германии к размещению и долгосрочному содержанию значительного количества солдат и офицеров противника, дефицит обеспечения и медицинского обслуживания привели к вспышке эпидемических заболеваний в лагерях в начальный период войны и к высокой смертности среди русских военнопленных. После стабилизации системы военного плена условия жизни солдат определялись типом лагеря, родом принудительных работ, принадлежностью к привилегированным категориям и множеством субъективных факторов. Разительные отличия наблюдались в условиях содержания солдат и офицеров. Унификации нового опыта послужило постоянное и интенсивное перемещение значительного контингента военнопленных. Оно не только сделало границу между лагерем и окружающим его миром максимально подвижной, но и способствовало формированию сообщества пленных с относительно одинаковыми образцами толкования и поведения.

Контактная среда пленных с немецким гражданским населением может быть охарактеризована как напряженное пространство, где пересекались личностные и групповые интересы, преодолевались языковые барьеры, осуществлялась межкультурная коммуникация и имели место трагические столкновения. Для мирных жителей пленные являлись единственным живым воплощением враждебного государства, на актуальное восприятие которого влияли, с одной стороны, заученные пропагандистские шаблоны, с другой — обыденность повседневного общения. Чем выше была плотность бытовых контактов, тем быстрее предубеждения сменялись нормальными межчеловеческими отношениями. Несмотря на свой статус, заключенные не всегда примирялись с навязываемой им ролью безропотной рабочей силы. Каждый из них по-своему приспосабливался к ситуации и пытался использовать ее для облегчения своего положения.

Агитация среди национальных меньшинств в лагерях военнопленных не являлась исключительным признаком германского ведения войны. Однако, в отличие от России, которая первая пошла на создание военных формирований и использование их уже в ходе текущего конфликта[630], главной особенностью немецкой политики стала нацеленность на обеспечение долгосрочных экономических и политических интересов. С помощью привилегированного содержания военнопленных русских немцев, поляков, украинцев, прибалтов, грузин и мусульман и сепаратистской агитации в их среде немецкая сторона стремилась воплотить в жизнь свое видение послевоенного порядка в Восточной Европе. Значительное влияние на реализацию обширной пропагандистской программы оказал колониальный дискурс, породивший противоречие между планами развития на окраинных территориях России современного национализма и устремлением к колонизации данных областей. Восприятие восточноевропейского населения сквозь призму колониальных стереотипов не позволило рассматривать национальные меньшинства в качестве полноценных партнеров и организовать равноправное сотрудничество с ними. Решающую роль в корректировке намерений сыграла необходимость максимального использования принудительного труда. Широкая палитра реакций пленных на агитацию не позволяет говорить о масштабных результатах пропаганды, однако свидетельствует о процессе политизации в их среде. Не в последнюю очередь она определила линии раздела внутри лагерного сообщества.

глава III

«Армия за колючей проволокой»[631]

Отсутствие полноценного учета с российской стороны и утрата центральных немецких архивов позволяют л ишь приблизительно представить облик лагерного сообщества. Согласно немецкой статистике, в ходе войны в Германии оказалось 1 420 479 русских солдат и 14 050 офицеров[632]. По данным Центропленбеж, сформированным на основе опросов вернувшихся на родину в 1918–1919 гг., большая часть из них (84 %) находилась в возрастной категории от 20 до 40 лет. По профессиональному составу преобладали хлебопашцы (64 %), 10 % приписывали себя к чернорабочим. 63 % военнопленных были женаты, при этом 49 % имели одного ребенка, 46 % — двух и более. 77 % были обучены грамоте (учитывая, что многие прошли обучение во время пребывания в плену), 20 % не умели читать и писать[633]. Необходимо, однако, отметить специфику возвращавшегося в этот период контингента. В основном, это были здоровые солдаты, уроженцы европейской России, которым удалось прорваться на родину в составе первой стихийной волны репатриации. Данная оговорка во многом снижает репрезентативность предоставленного Центропленбеж материала. Сопоставление существующих данных по русской армии накануне войны с отрывочными сведениями немецких региональных органов позволяет представить конфессиональный состав пленных: наряду с православным большинством (около 80 %) в лагерях оказались католики и протестанты (около 9 %), мусульмане (около 6 %) и иудеи (около 3 %)[634]. Попав за колючую проволоку, эта разнородная масса солдат и офицеров столкнулась с совершенно новым измерением военного опыта, усвоение которого происходило в условиях актуализации уже накопленного социального и культурного багажа и интенсивных процессов его адаптации к экстремальной ситуации заключения.

III.1. Лагерная иерархия, товарищество и конфликты

Длительное время исследования структурировали принудительно созданные сообщества, возникающие в концлагерях или тюрьмах, по признаку господства и подчинения. Заключенные в этом случае определялись как однородная масса, ставшая объектом манипуляций охраны и администрации[635]. Новейшие работы позволяют создать более детальное представление, выявить среди подавляемых формальные и неформальные иерархические образования, а также межгрупповые и личностные конфликты. Важным при этом является предположение о неизбежном наличии в подобном сообществе форм индивидуального и группового коллаборационизма, который выступает как один из столпов организации структур принуждения и важная стратегия выживания[636].

ПРИВИЛЕГИРОВАННЫЕ ГРУППЫ ВНУТРИ ЛАГЕРНОГО СООБЩЕСТВА

Во многом под влиянием созданных немецкой стороной условий формирование лагерного сообщества сопровождалось постепенным процессом дифференциации. Линии неравенства среди пленных определили близость к комендатурам, национальная принадлежность и профессиональная квалификация. Параллельно с насаждаемым «сверху» разделением в среде пленных возникла собственная неформальная иерархия, становление которой обусловили длительность пребывания за колючей проволокой (до 8 лет) и пространство относительной свободы (лагерный досуг, структуры самоуправления, контакты с мирными жителями).

Стремление лагерных администраций к утверждению порядка и дисциплины обусловило намеренное сохранение за колючей проволокой военной иерархии и армейской организации. После прибытия с фронта крупных партий военнопленных, солдаты делились на роты или бараки во главе с унтер-офицером той же национальности[637]. На него возлагалось посредничество между пленными и комендатурой, поддержание порядка в помещениях и участие в распределении солдат на работы по благоустройству лагеря. За прилежное исполнение своих полномочий старшие по баракам получали денежное вознаграждение. Однако, по наблюдениям немецкой стороны, данная категория лагерных начальников не пользовалась уважением большинства пленных и постоянно сталкивалась с панибратским отношением и неподчинением солдатской массы. Так, военный суд XII. А.К. в Саксонии, анализируя уровень преступности в лагерях, отмечал значительное количество случаев неповиновения пленных своим же соотечественникам: «…существуюттакже проблемы с нарушением субординации русских пленных по отношению к начальнику. Особенно если старшим по бараку или в команде становится их унтер-офицер, то они продолжают воспринимать его как сотоварища»[638].

Фактически сразу после создания системы лагерей немецкое командование, заинтересованное в получении информации об армии противника и в утверждении контроля над пленными, создало при цензурных отделах комендатур должность переводчика-разведчика. Он освобождался от перлюстрации писем и занимался исключительно допросом пленных, ему предоставлялось отдельное помещение для ведения с заключенными лагеря бесед «с глазу на глаз». Первичную информацию о потенциально полезных или опасных в дисциплинарном отношении лицах предоставляла цензура корреспонденции. В ПВМ считали, что необходимое доверие у склонных к сотрудничеству пленных возникнет быстрее, если обеспечить переводчика табаком, материалами для письма и чтения, а также разрешить ему поощрять нужных людей маленькими подарками[639]. Особое внимание комендатуры уделяли тому, чтобы опросы и подкупы оставались для военнопленных тайной. Деятельность офицеров разведки скрывалась под видом помощи Красного Креста, культурных мероприятий в лагере, ускоренной отправки почтовых отправлений родственникам[640].

По всей видимости, подобная тактика имела свои успехи: в документах отложились свидетельства о возникновении в среде пленных категории «доверенных лиц» комендатур. Они сообщали сведения о русской армии, настроениях в лагере, готовящихся акциях, а после революции — о политических воззрениях пленных, большевистских пропагандистах и их связях с немецкими коммунистами[641]. Утверждения пленных, что с комендатурой сотрудничали только лица еврейского происхождения, отражают не столько реальность, сколько антисемитские настроения и объяснительные коды самих заключенных. Немецкие материалы содержат упоминания о доверенных лицах всех национальностей и социальных групп. Основным мотивом сотрудничества становились вопросы выживания и получения привилегий. Примечательно, что институт доверенных лиц сохранился в лагерях вплоть до окончательной отправки контингента военнопленных на родину[642].

В одну из привилегированных групп лагерного населения постепенно превратились переводчики, набиравшиеся из числа владевших немецким языком пленных: поляков, евреев и русских немцев. Последние активно привлекались и к выполнению функций надсмотрщиков в лагерной кухне, мастерских и лазаретах. За свою работу представители данной категории переводились на льготный режим содержания: размещались в отдельных комнатах, получали дополнительное пищевое и денежное довольствие, гражданскую одежду с нарукавной повязкой, им разрешались прогулки без охраны за пределами лагеря[643]. Негативным последствием подобного сотрудничества становилось отношение товарищей по лагерю: работавшие на комендатуру переводчики не только не пользовались уважением в среде своих соотечественников, но и воспринимались как безусловные предатели. Не понимавшие немецкого языка пленные солдаты были убеждены, что все наказания и лишения являются следствием намеренно неправильной передачи их обращений к охранникам и коменданту[644]. Так, в своем прошении на имя лагерной администрации пленный переводчик Артур Кениг жаловался, что «с самого начала был объявлен шпионом, особенно когда при перекрестном допросе [товарищей по лагерю — О.Н.] не смог ответить на некоторые вопросы». Автор признавался, что подобным гонениям подвергалось еще несколько его коллег из числа русских немцев. Поэтому он просил о переводе в другой лагерь с правом ношения цивильной одежды или немецкой униформы, заявлял о невозможности своего возвращения в Россию и настаивал на получении немецкого гражданства[645].

В ходе развития системы просветительских лагерей и национальной пропаганды немецкая сторона активно стремилась привлекать к агитационной деятельности представителей национальных групп из числа самих пленных, которые уже на момент попадания к противнику высказывали сепаратистские убеждения или были готовы к сотрудничеству с военной администрацией. Из них набирались так называемые «учителя», проводившие занятия в лагерных школах и читающие доклады на политические темы, а также руководители самоуправления просветительских лагерей. Через полгода после начала своей деятельности они вознаграждались правом носить гражданскую одежду и освобождением от физического труда[646].

Индивидуальный коллаборационизм представителей национальных меньшинств в немецких лагерях основывался на двойной заинтересованности военнопленных в изменении политического статуса своей народности и в улучшении собственного положения. Представители украинской интеллигенции и офицерства, стремившиеся активизировать национально-освободительное движение, пытались своими предложениями скорректировать просветительскую политику немецкого командования в отношении неграмотных солдат[647]. Через лагерных офицеров разведки туркменские националисты пытались обратить внимание ПВМ на угнетенное положение своей народности в составе Российской империи, предлагая свои услуги в образовании независимого государства, которое заключит мир с Германией и будет способствовать закрытию Восточного фронта[648].

Привилегиями пользовались и добровольные сотрудники пропагандистских газет, в частности, «Русского вестника», публиковавшие дружественные по отношению к Германии статьи. Позже выдержки из их произведений были объединены в отдельную брошюру «Русские военнопленные о своих впечатлениях в Германии»[649], которая была снабжена тщательно отобранными фотографиями и предполагалась к распространению в России для смягчения антинемецких настроений. За сотрудничество корреспондентам из числа пленных обещались поселение на оккупированных Германией территориях после заключения мира либо отправка на родину первоочередным порядком. Как и в случае переводчиков, расплатой за коллаборационизм для этой категории пленных стало подозрительное, а иногда и издевательское отношение товарищей по лагерю[650].

На особом положении в немецких лагерях находились военнопленные еврейского происхождения. ПВМ изначально не планировало их привилегированного содержания, однако по настоянию многочисленных еврейских организаций Германии пошло на введение в лагерях определенных послаблений. Евреи освобождались от работ в религиозные праздники, им была предоставлена возможность общения с местными раввинами и приготовления кошерной пищи, кроме того, в лагерях распространялись книги религиозного и исторического содержания[651]. Дополнительными личными привилегиями пользовались военнопленные-евреи, работавшие переводчиками при лагерных администрациях. Последние, однако, стали вскоре жертвой стереотипов русского и немецкого командования, а также своих товарищей в лагерях. Рассказы о предательстве евреев, распространявшиеся пленными и сестрами милосердия, привели к требованиям русской стороны в адрес германского правительства снять переводчиков еврейского происхождения с их постов[652]. Убеждение, что именно военнопленные-евреи виновны в ухудшении положения в лагерях, нередко приводило к преследованиям со стороны самоуправления: «У нас в комитете было постановлено, что ни один еврей в лазарете не может занимать какую-либо ответственную должность»[653]. Бытовой антисемитизм в конфликтных ситуациях проявляли и комендатуры лагерей.

В соответствии с международными конвенциями немецкие военные органы были обязаны исключать из состава военнопленных представителей вражеского санитарного персонала, сумевших доказать свою принадлежность к данной категории. Однако острая нужда в лагерных медиках не позволила организовать их немедленную отправку на родину. Пленные врачи задерживались в лагерях, привлекались к работе в лазаретах, получая при этом возможно лучшие условия размещения и питания, а также право совершать «моцион» за пределами колючей проволоки[654]. Медицинский персонал разделялся на 4 группы, в соответствии с которыми определялась заработная плата. К первой категории относились все медицинские работники с незаконченным образованием, получавшие 72,6 марок в месяц: ко второй — младшие врачи с оплатой в 160 марок; к третьей — старшие врачи (335,83 марок) и к четвертой — все военные врачи высших чинов (598,5 марок)[655]. Русские медики в обязательном порядке подчинялись старшему немецкому врачу лагерного лазарета. Однако в разгар эпидемий, когда сотрудники комендатур покидали лагеря, вся организация жизни за колючей проволокой была отдана на откуп старшим по званию пленным докторам.

Руководители комитетов самоуправления являлись связующим звеном между формальной и неформальной лагерной элитой. Возникшие по инициативе немецкой стороны комитеты первоначально возглавлялись врачами и священниками, которые налаживали работу касс материальной взаимопомощи, питательных комиссий, контакты с русскими и зарубежными благотворительными организациями. Они же устраивали досуговые мероприятия: обучение неграмотных, лекции, литературные чтения[656]. Представляя интересы пленных перед комендатурой и облегчая материальное положение пленных, руководители комитетов в большинстве случаев пользовались безоговорочным авторитетом среди лагерного населения.

В офицерских лагерях предводителем пленного сообщества становился старший по званию, которого немецкая сторона наделяла широкими полномочиями. Он представлял интересы пленных в комендатуре, сотрудничал с офицерами охраны в назначении денщиков на работы по уборке комнат и территории, участвовал в разрешении конфликтов между заключенными[657]. Старшие по званию имели возможность доводить жалобы и обращения пленных до сведения вышестоящих органов, а также направлять их в испанское посольство.

В ходе войны с ростом зависимости немецкого хозяйства от принудительного труда комендатуры отбирали среди пленных обученных рабочих (слесарей, жестянщиков, водителей, инженеров), которые устраивались на относительно прибыльную работу[658]. В отличие от чернорабочих, получавших до 60 пфеннигов, квалифицированные специалисты могли зарабатывать 2–3 марки в день[659]. Во многих крупных лагерях были устроены мастерские, где работали сапожники, столяры, седельщики из числа русских солдат. Особым спросом у немецкого населения пользовались резные деревянные изделия, изготовляемые военнопленными из России. Известия о высоком качестве этих поделок распространились вплоть до директоров художественных школ и этнографических музеев, которые регулярно посещали лагерные выставки, покупали предметы творчества и вели с военным командованием переписку о копировании приемов обработки дерева для улучшения столярного мастерства в Германии[660]. Поделки приобретали также нейтральные благотворительные организации для перепродажи их в Швеции, Дании и США[661]. Высокий спрос на продукцию столяров позволил им вскоре наладить самостоятельную оплату используемого материала и расширить производство при отчислении доли выручки в пользу комендатуры[662]. Кроме того, в ходе длительной работы в лагерных мастерских пленные умельцы скапливали достаточное количество денег для посещения платных профессиональных курсов в близлежащих немецких городах[663].

Лагерные ремесленники занимали в неформальной иерархии элитарное положение, так как, в отличие от других военнопленных, сразу получали денежное содержание, могли себе позволить дополнительные продукты, были избавлены от ежедневных изнурительных маршей до места работы и пользовались благосклонностью комендатуры и охраны. Кроме того, сами пленные постоянно нуждались в починке столь дефицитной в лагерях одежды и обуви, что еще больше поднимало авторитет местных умельцев[664]. Часто портные и сапожники отправлялись в рабочие команды для приведения в порядок обмундирования работавших там солдат[665]. Тем самым они получали возможность покидать пределы колючей проволоки и становились уважаемыми посредниками между лагерем и рабочими командами, обеспечивая пленных информацией из внешнего мира.

Недостаточное обеспечение, с одной стороны, и законы функционирования неформальной иерархии, с другой, породили в лагерях интенсивное стремление к дополнительному заработку. В каждом лагере находились пленные, которые за период вынужденного заключения превратились в преуспевающих предпринимателей, сумевших войти в контакт с комендатурой или охраной и наладивших торговлю «предметами первой необходимости»: хлебом, табаком и денатуратом[666]. В письмах военнопленных упоминается также существование «ростовщиков», дававших неимущим деньги в долг под зарплату или почтовый перевод (посылку) из России[667]. Активизация деятельности спекулянтов произошла во время первоочередной отправки на родину военнопленных-союзников, получавших из лагерных хранилищ новое обмундирование. Расторопные русские скупали у них старые и новые вещи для последующей перепродажи местному населению[668]. После начала репатриации в Россию в ходовой товар превратилась очередь на отправку[669]. Особо талантливые «торговцы» умудрялись продавать остающимся товарищам так называемые «переуступочные записки» на их долю материальной помощи, поступавшей в лагеря. Позже, однако, выяснилось, что подобные расписки не имеют веса для лагерного комитета, распределявшего бесплатные посылки только между нуждающимися военнопленными, наличествующими на данный момент в лагере[670].

От тяжелых физических работ за пределами лагерей освобождались образованные военнопленные: учителя, актеры, художники, аптекари. Они использовались комендатурами в качестве работников почты, лагерной картотеки, на работах по благоустройству[671]. Данная категория активно участвовала в организации лагерного досуга: спектаклей, концертов, выставок, что возводило ее в разряд неформальной элиты. Произведения лагерных художников часто раскупались офицерами охраны или членами специально приглашенных на показательные выставки высоких комиссий[672]. Иногда, очевидно, привилегированное положение лагерной богемы и ее предполагаемый достаток вызывали зависть и требования пленных представить финансовый отчет перед общим собранием, а также регулярно оглашать сведения о зарплате театральных работников[673].

СОЛИДАРНОСТЬ И СТОЛКНОВЕНИЯ

В источниках встречаются нечастые упоминания помощи при побегах и заступничества за своих соотечественников и земляков в форме нападения на немецкий персонал. Более распространенным стало пассивное наблюдение за показательной расправой над товарищами по лагерю[674]. В немецких военных судах разбирались многочисленные случаи драк между пленными, воровства и даже убийства из-за денег[675]. Напряженные отношения, как правило, складывались между рядовыми и унтер-офицерами, назначенными немецкой администрацией на должности старших по баракам. Н.М. Жданов в своей книге приводит признание бежавшего солдата: «Было хорошо. пока наши старшие не брали верх. А потом немцы дали им право нас колотить и сечь розгами и со своими старшими стало хуже… Когда пленные стали сами собой управлять, в это время у них начались всякие кражи и неприятности… Жили мы между собой в ссорах, которые происходили из-за пищи»[676]. Статистика лагерных наказаний включала частые штрафы за ругательства солдат в адрес своих унтер-офицеров и неповиновение их приказам. При этом число подобных проступков значительно превышало количество нарушений в отношении немецкой охраны[677].

Во внешне более однородном и сплоченном сообществе офицеров существовали свои линии размежевания. А. Успенский, к примеру, упоминает стойкое разделение пленных на полковые землячества «уфимцев», «саратовцев» и т. д., старавшихся материально и морально поддерживать друг друга и отграничивавшихся тем самым от остальных[678]. Столкновения часто возникали между группами старших и младших по званию офицеров. Комендатура лагеря Дебельн неоднократно была вынуждена удовлетворять ходатайства полковника Бубы о наказании молодых сослуживцев за неуважительное отношение к старшим товарищам и просто громкое чтение в их присутствии[679]. Протоколы лагерных судов чести, учрежденных офицерами как часть лагерного самоуправления, свидетельствуют о многочисленных конфликтах, быстро перераставших из оскорблений в драки[680]. В лагерные администрации поступали анонимные доносы от русских офицеров, сообщавших о подготовке соотечественниками побега и способствовавших его предотвращению[681]. Один из подобных случаев привел к трагическому финалу: вернувшиеся в тот же лагерь после поимки и отбывания наказания горе-беглецы расправились с предполагаемым предателем[682].

Видимость солидарности мгновенно исчезала при возникновении вопросов об очередности отправки на родину. При составлении списков решение часто принималось вопреки установленным принципам старшинства плена, если выбор стоял между «коренным жителем» данного лагеря и новичком[683]. Комитеты военнопленных под давлением массы направляли в комендатуры протесты против «несправедливой отправки» из других лагерей и требовали дополнительного транспорта для себя[684]. В ситуации острого конфликта населения лагеря Цвиккау с комендатурой, где в качестве решения была предложена внеочередная отправка за счет другого лагеря, заключенные Хемница категорически отказались приносить себя в жертву оказавшимся в сложных условиях товарищам[685]. Подобная ситуация сложилась в лагере Гюстров, где прибывших из Шпрингирша присоединили к старожилам в очередь на отправку. Последние интенсивно воспротивились, так как «не хотели делить места с чужими»[686].

Нередко конфликты возникали на национальной почве. При соседстве в одной рабочей команде пленных русских и прибалтов имели место случаи намеренной порчи оборудования с целью обвинения представителя другой национальности, драки и даже убийства[687]. Национальные конфликты обострила политика привилегированного содержания, проводившаяся немецкой стороной. Так, русские немцы, прибалты, поляки и евреи, работавшие в лагерях канцелярскими служащими, рассматривались остальными военнопленными в качестве шпионов и вражеских элементов; им объявляли бойкот и угрожали расправой после возвращения в Россию. Жизнь в лагере для некоторых становилась настолько невыносимой, что они писали прошения о вступлении в немецкую армию[688]. Поведение представителей национальных меньшинств становилось предметом разбора лагерных товарищеских судов[689]. В свою очередь, по свидетельству немецкой стороны, работавшие переводчиками при комендатурах евреи и русские немцы стремились отомстить своим бывшим командирам и искажали обращения русских унтер-офицеров или солдат таким образом, чтобы охрана или комендант воспринимали их как оскорбление или попытку бунта[690]. Известие о провозглашении независимой Украины породило во всех лагерях противостояние русских и украинских военнопленных, очень часто переходившее в кровавые побоища. Русские солдаты требовали от лагерных комитетов и благотворительных организаций прекращения помощи бывшим соотечественникам[691].

После начала репатриации столкновения между бывшими привилегированными группами и остальными пленными стали серьезной проблемой для немецкой стороны. Не имея возможности размещать представителей разных национальностей бывшей Российской империи по отдельным вагонам, репатриационные ведомства наблюдали постоянные перепалки и потасовки и даже были вынуждены обратиться к бывшим заключенным просветительских лагерей с рекомендацией скрывать свою национальную принадлежность и разговаривать между собой на русском языке[692].

После революций в России к бытовым и национальным противоречиям в лагерях добавились политические. В газете лагеря Нюрнберг «Сквозняк» отразилась распространенная среди пленных легенда о существовании «записных книжек», куда сторонники старого режима заносили сведения о потенциально опасных революционных личностях: «Говорил на русской кухне, что каждая нация имеет право на самоуправление. Хвалил поляков… Обвинял правительство в малой заботе о пленных. Сказал, как приедем, так с ними расправимся. Стало быть — социалист… Составить особое донесение с указанием фамилий, имен и частей. Виселиц хватит для дружков сердечных»[693].

Затяжное противостояние, приобретшее политическую окраску, возникло на завершающем этапе плена среди офицеров лагеря Плассенбург. Один из пленных, подвергшийся бойкоту товарищей за несоблюдение общей линии поведения по отношению к коменданту, из чувства мести донес о якобы готовящемся остальными большевистском мятеже с поджогом лагерных построек. Арестованные по данному обвинению, в свою очередь, попытались выставить доносчика провокатором и несколько раз обращались за поддержкой к советским представителям в Берлине. В результате особо опасные активисты были переведены в камеры предварительного заключения лагеря Ингольштадт[694].

ВЗАИМООТНОШЕНИЯ МЕЖДУ ОФИЦЕРАМИ И НИЖНИМИ ЧИНАМИ

Немецкая система плена предполагала раздельное содержание солдат и офицеров противника[695]. С одной стороны, это было обусловлено организационными причинами: в соответствии с международным правом офицерам и низшим чинам полагались разные условия размещения и обеспечения. С другой — разделение чинов аргументировалось опасениями, что офицеры могут злоупотреблять своим влиянием на солдат, поддерживая в их среде антинемецкие настроения и призывая их к пассивному сопротивлению и прямому саботажу[696].

Все же военным органам не удалось добиться абсолютной изоляции старших и нижних чинов друг от друга. Для обслуживания офицерских лагерей привлекались денщики и санитары из числа солдат той же национальности, причем их контингент часто менялся не только из соображений безопасности, но и экономической эффективности: в середине 1917 г. все трудоспособные денщики были заменены на нетрудоспособных[697]. Возможными были контакты в крупных лагерях, разделенных на солдатскую и офицерскую зоны, и близлежащих госпиталях.

Первоначально ситуация плена способствовала закреплению патриархального характера отношений между офицерами и рядовыми, особенно если речь шла о бывших однополчанах. Заключенные солдатских лагерей по собственной инициативе обращались к офицерам своей части за помощью. Несмотря на указание со стороны комендатур на несоответствие подобных ходатайств распоряжению о деловой переписке между лагерями, Прусское военное министерство учитывало бедственное материальное положение русских военнопленных и не запрещало подобные контакты[698]. В свою очередь, пленные офицеры старались поддерживать рядовых своих полков, отсылая им коллективную и индивидуальную помощь. В лагере Дебельн офицеры отказались от суммы, предложенной заграничным благотворительным комитетом, узнав, что 540 марок должны были быть разделены еще между двумя солдатскими лагерями, где «денежная нужда… неизмеримо больше»[699]. С одной стороны, офицеры устраивали для своих денщиков школы, помогали писать и читать письма[700], с другой — воспринимали услуги солдат, которые не оплачивались комендатурой лагеря, как данность, и лишь немногие устанавливали небольшое вознаграждение[701].

Опубликованная Л. Васильковой переписка между поручиком Н. Кончицем (будущим советским военспецом в Китае) и произведенным в унтер-офицеры ефрейтором Г. Кобылиным отражает факт установления постоянных контактов между офицерами и нижними чинами и даже некоего подобия дружбы при сохранении положенной иерархии. Кончиц передавал нижнему чину своего полка небольшие суммы денег и продукты из собственных посылок. Кобылин, в свою очередь, сообщал ему о событиях, произошедших с сослуживцами, и даже отослал ему свою фотографию с просьбой ответного дара: «Ваше благородие, прошу я Вас, будьте настолько любезны, ежели Вы имеете фотографическую карточку, то пошлите мне. Так что я очень был бы рад иметь карточку Вашей личности»[702].

В переписке Кобылина и Кончица ясно прослеживается проведенная Февральской революцией граница в отношениях нижних чинов и офицеров. Если послания Кобылина, датированные 1916 г., пестрят обращениями «Ваше благородие», многочисленными извинениями за почерк и просьбами о помощи, то письмо от 29 июня 1917 г. начинается словами: «Здравствуй, дорогой мой товарищ, господин Кончиц»[703]. В этот период немецкая сторона отмечала начавшееся охлаждение отношений между солдатами и офицерами в плену. Отчеты комендатур свидетельствовали, что среди офицеров «стало модным проявлять свой интерес к солдатам. Однако офицеры жалуются на непослушание, лень и неподчинение солдат. Это свидетельствует, что офицеры толкуют свободу для солдат только там, где им удобно, на самом деле продолжая воспринимать их как своих подчиненных»[704]. Тем не менее, офицерские комитеты были вынуждены ввести представителей от денщиков в состав лагерного самоуправления[705]. Нижние чины, в свою очередь, начали выказывать непослушание и неподчинение, часто приводившие к вмешательству лагерной администрации. Прежним вниманием и уважением продолжали пользоваться только «любимые» офицеры[706].

После официального извещения из России об упразднении воинских званий и уравнении офицеров в правах с солдатами[707] последние продолжали относиться к своим бывшим командирам вполне нейтрально. По свидетельству немецкой стороны, при присоединении тяжелобольных офицеров к солдатским транспортам, отправлявшимся на родину, рядовые «тепло приветствовали» старших по званию и оказывали помощь при погрузке в вагоны[708]. Только в условиях советской действительности вернувшиеся из плена солдаты начали воспринимать шаблоны большевистской пропаганды, приравнявшей офицеров к классовым врагам. Иногда это проявлялось на фоне проблем интеграции бывших рядовых военнопленных в новое общество: «Приветствую вождей народной революции тов. Ленина и Троцкого… в коллегии получил шапку, пару белья и 40 руб. В Германии в газете «Русский социалист» читал, что каждый возвратившийся пленный без определения классов получает две тысячи рублей. Мне ответили, что получают офицеры, а мы — сколько дадут вожди революции… прошу не старым офицерам выдавать, а нам, мозолистым рукам, пролетариату… не поддерживайте господ буржуа»[709].

III.2. Самоорганизация пленных и влияние на нее политических событий в России

ЛАГЕРНОЕ САМОУПРАВЛЕНИЕ

В истории лагерного самоуправления четко выделяются два этапа, рубежом которых стало заключение мира на Восточном фронте и последовавшее за ним распространение влияния на пленных советского представительства в Берлине. В первый период инициатором создания комитетов и касс взаимопомощи в солдатских лагерях выступила немецкая сторона. Положительный опыте самоорганизацией французских пленных подвигнул ПВМ на образование подобных структур и среди остальных национальных сообществ[710]. С подачи комендатур в лагерях организовывались лавочки (кантины), ведение которых отдавалось на откуп пленным. Под контролем немецкой администрации и при условии отчислений на благоустройство лагеря здесь продавались продукты, предметы первой необходимости, устраивались чайные[711]. Комитет вспомоществования лагеря Шпротау своей целью поставил поиск денег в благотворительных комитетах и их распределение между солдатами лагеря. Часть полученных средств была положена на счет в немецком банке, среди нуждавшихся распределялись посылки умерших и бежавших товарищей[712]. После практически полного исчезновения возможности закупки на немецком рынке лагерные кооперативы и кантины продолжали существовать при поддержке нейтральных (прежде всего американских) благотворительных организаций[713]. Некоторые управляющие промышленных предприятий, где трудились военнопленные, пытались создавать производственные комитеты с участием принудительных работников для обсуждения условий труда и содержания. С мест поступали отчеты о положительном эффекте подобных взаимодействий и повышении норм выработки. Однако ПВМ сочло данную инициативу слишком опасной и запретило дальнейшее распространение подобного опыта[714].

Проводимая немецкой стороной сепаратистская пропаганда привела к постепенному отмежеванию национальных отделений от первоначально единых русских лагерных комитетов. Помимо польских, украинских, грузинских организаций, создание которых стимулировалось комендантами лагерей, возникали многочисленные еврейские комитеты, поддерживаемые соответствующими благотворительными комиссиями в Германии и за ее пределами[715].

Большей самостоятельностью в создании органов самоуправления отличались офицерские лагеря. Здесь для поддержания дисциплины лагерная администрация возлагала на старшего по званию широкие полномочия: представительство интересов пленных в комендатуре, сотрудничество с офицерами охраны в назначении денщиков на работы по уборке комнат и территории, разрешение конфликтов между заключенными[716]. Старшие по званию имели возможность доводить жалобы и обращения пленных до сведения вышестоящих органов, а также направлять их в испанское посольство. Остальные офицеры по собственному почину проявляли значительную активность в благоустройстве лагерного быта. Получая от немецкой стороны денежное содержание, они за свой счет оборудовали лагерные лавочки, библиотеки, церкви, спортивные сооружения[717]. Помимо театров и курсов лекций в офицерских лагерях возникали кружки агрономии и рыболовства. В лагере Нейссе было даже создано общество любителей солнечных ванн[718].

Разветвленную систему самоуправления просветительских лагерей на примере Раштатта описывает в своих мемуарах О. Терлецкий[719]. Центральным органом здесь являлся совет старейшин, в состав которого входили офицеры и гражданские агитаторы. Его члены распоряжались денежными поступлениями от Союза вызволения Украины, назначали старших по баракам, контролировали деятельность школ и организацию досуговых мероприятий. Подконтрольные совету национальная, аграрная и редакционная секции, в рамках которых читались тематические доклады и распространялись газеты, охватывали своей деятельностью более 2000 человек. Помимо этого существовали музыкальный и театральные союзы, чайное товарищество и многочисленные временные комитеты, например, по постройке памятника умершим военнопленным. Раз в две недели проводились общие собрания лагеря, на которых обсуждались мировые событии и текущие дела, а также распределялись посылки благотворительных организаций.

После заключения соглашений между немецким и советским правительствами об облегчении положения русских военнопленных и их скорейшем возвращении на родину при содействии представительства в Берлине в солдатских лагерях произошла смена состава самоуправления. Из него были удалены священники и другие «реакционные элементы», сменившиеся «в пользу интеллигентных солдат, унтер-офицеров и вольноопределяющихся»[720]. Представители старого состава комитетов, оставшиеся на своих постах, вызывали подозрения советской стороны как «лагерные паразиты», расхищавшие предназначавшуюся пленным помощь[721]. Негативную реакцию атташе Семкова, к примеру, вызывало наличие в составе комитетов представителей тех стран, которые на данный момент находились с Советской Россией в конфликтных отношениях. Когда при посещении лагеря Хемниц выяснилось, что один из членов самоуправления — поляк, Семков отвернулся и заявил остальным, что «русская рабоче-крестьянская республика не будет заботиться о таких буржуазных сынках»[722].

Под влиянием революционных событий в России лагерные комитеты переименовывались в парламенты или советы солдатских депутатов, устанавливали «тайное барачное избирательное право»; комендатуры ставились в известность, что жизнь пленных будет отныне организована по образцу советской системы и на основе советских законов[723]; «в соответствии с советской конституцией» вводилось всеобщее обязательное обучение[724]. Во многих лагерях самоуправление приобрело разветвленную структуру в виде профильных комиссий: санитарной, хозяйственной (продовольственной), просветительской и развлекательной, а также товарищеского суда[725]. В лагере Целле новая самоорганизация «по методу советской системы» представляла собой причудливое смешение до- и послереволюционных образцов. Бараки здесь были переименованы в селения, в них избирались волостные советы и комиссариаты. Соответственно, лагерный комитет был преобразован в собрание депутатов волостных советов, одним из постоянно действующих отделений которого выступал волостной суд[726].

Альтернативный взгляд на ситуацию с лагерным самоуправлением по советскому образцу отражают источники белой эмиграции. Так, газета «Руль», ссылаясь на высказывания одного из пленных офицеров, утверждала, что «в большевистском лагере все едущие в Россию вынуждены прикидываться коммунистами, цеплять на себя банты в целях самосохранения. От внешнего мира лагерь изолирован, газеты только красные. Прибывающие в лагерь одиночки попадают в сложное положение. Идут бесконечные допросы комитетчиками… Но после непродолжительного сидения оказывается, что красный сосед ненавидит коммунистов и не идет в белый лагерь лишь потому, что ему некуда ехать, кроме России, что он боится за семью и не знает, найдет ли он в Германии работу, поможет ли ему кто-нибудь»[727]. Подобную же картину рисовали и немецкие военные органы: «Пленные надевают при отправке красные банты только для того, чтобы гарантировать себе хороший прием в Советской России»[728].

Рефреном в лагерной дискуссии зазвучала тема подготовки к возвращению в новую Россию. На введенных в повседневную жизнь митингах масса призывалась «стать достойными сынами принципов сознания свободы и вменить себе навсегда понятие и исполнение при всех случаях человеческих прав, а при возвращении в Россию предстать как образец свободного равноправного с сознанием высшего понятия жизни государства, ибо в сплоченности и единении мы достигнем тех идеалов человеческой жизни, которых мы так жадно ищем в стремлениях равенства»[729]. Комитеты выносили постановления прекратить игру в карты на деньги, торговлю алкоголем и также перепродажу одежды: «…это наш долг не только перед нами самими, но и перед страждущими, ждущими там на далекой дорогой родине матерями, женами и детьми, для которых теперь так нужно хорошее доброе воспитание…пусть на нас, виновных, обрушится лучше товарищеская кара, нежели мы будем преданы в немецкие руки…забудьте свое „я“ и помните о „мы“»[730]. Нарушители подвергались товарищескому суду и дисциплинарным наказаниям, о неисправимых элементах и их политических воззрениях сообщалось в советское представительство[731].

В этот период пространство действия комитетов было максимально расширено. Оговорив необходимое подчинение лагерной администрации по вопросам сохранения дисциплины и ограничения внешних контактов с мирным населением, немецкая сторона полностью отдала внутреннюю организацию лагерной жизни на откуп самоуправлению пленных. Отныне члены комитетов допускались к расследованиям проступков военнопленных, присутствовали на допросах и судебных заседаниях, контролировали составление списка конфискованного имущества[732]. Они были призваны адаптировать приказы комендатуры для заключенных, могли закупать за наличный расчет нерационированные товары и заниматься другой хозяйственной деятельностью[733]. Даже перед лицом финансового кризиса лагерные дирекции были вынуждены сохранять зарплату функционерам лагерных комитетов во избежание дисциплинарного коллапса[734]. Пользуясь разрешением немецкой стороны посещать открытия памятников умершим товарищам в близлежащих лагерях, представители самоуправления сумели наладить ранее запрещенные контакты с соседями. Участвуя в траурных церемониях, комитетчики обменивались информацией, перенимали друг у друга формы самоорганизации и, ссылаясь на положение соседей, предъявляли лагерной администрации требования по улучшению снабжения своего лагеря и увеличению свобод[735].

Стремление комитетов оказывать давление на комендатуры часто приводило к стычкам и серьезным противостояниям. В лагере Котбус-Зилов назначенный на должность коменданта бывший директор тюрьмы отказался признавать сложившуюся систему самоуправления, пытаясь в обход комитета насильно привлечь пленных к работам. Категорический отказ последних привел к закрытию лагеря и вмешательству Советского бюро[736]. В Гарделегене директор лагеря также пытался снизить влияние на массу строптивых самоуправленцев и реанимировать систему назначаемых сверху старших по баракам[737]. В Штутгарте волнения начались после игнорирования комендатурой требований комитета о введении советских порядков. За «наглое обращение к коменданту» несколько активистов самоуправления были арестованы, остальные пленные были наказаны закрытием чайной и запретом на выход в город[738].

Немецкое Центральное управление по делам военнопленных оказалось в очень сложной ситуации, так как малейший конфликт лагерных администраций с пленными приводил к угрозам со стороны советского представительства ужесточить условия содержания оставшихся в России немецких граждан. Под давлением Москвы Шлезингер и его сотрудники шли на уступки и призывали директоров лагерей не вмешиваться во внутреннюю организацию лагерной жизни. К примеру, после того как в Сольтау один из офицеров охраны обвинил членов комитета в распространении в лагере большевистских идей, комендант был вынужден в присутствии представителя Советского бюро и пленных вынести выговор своему сотруднику[739]. Парадоксальность сложившейся ситуации отражена в прошении об отставке одного из охранников лагеря Ульм:«… моя дальнейшая работа в настоящих условиях в лагере не совпадает с моим достоинством как человека и немца. Русские военнопленные взяли в руки всю власть и обвиняют коменданта в систематических издевательствах… мое сердце обливается кровью, когда я вижу, что в нашей любимой стране русские военнопленные ценятся выше, чем служба почтенного человека, так как он мыслит иначе, чем нынешние властители»[740].

Радикализация настроений насильно задержанных в Германии пленных, как правило, влекла за собой сплочение лагерного сообщества вокруг комитета. На попытки репрессий со стороны комендатур в отношении лагерных вожаков пленные отвечали забастовками, голодовками и нападениями на охрану. Основные конфликты возникали по вопросам отправки на родину, списки отправляемых должны были составляться органами самоуправления. Иногда комитет не обладал достаточным авторитетом для разрешения возникавших споров и был вынужден обращаться за поддержкой к комендатуре или Советскому бюро[741]. Неслучайно во внутренних инструкциях комитетчики обращали внимание на то, что «с народом нужно общаться, возможно, вежливей»[742]. Пленные, не согласные с установленным комитетом порядком, жаловались в Берлин на кулуарность принятия решений и их несправедливый характер[743]. Кроме того, комитетчики обвинялись в финансовых махинациях, а их вынужденный отказ от отправки вызывал у остальных подозрения в стремлении разделить кассу взаимопомощи после отъезда основного контингента. Часто подобные обвинения имели под собой веские основания: члены комитетов, действительно, злоупотребляли своим положением и брали с пленных взятки за включение в список на работы вне лагеря или на отправку ближайшим транспортом[744]. Сотрудники лагерных комитетов использовали свое положение для направления в советское представительство информации о неблагонадежной «политической физиономии» того или иного заключенного, якобы являвшегося «ревностным защитником Лиги Наций», «черносотенцем», «анархистом, критикующим Советскую власть в эсеровском духе» и т. д.[745]

Вплоть до окончания репатриации Бюро старалось поставить органы выборного самоуправления под свой контроль. При возникновении трений представительство в Берлине «для усиления советского влияния» под видом пленных переводило в лагеря своих агитаторов[746]. Опасаясь первоочередного отъезда доверенных комитетчиков и воздействия намеренно остающихся в лагерях контрреволюционеров на «неразвитых и незнакомых с положением в Советской России людей», Бюро настаивало на задержке активистов от отправки в Россию[747]. Данное распоряжение было негативно воспринято самими комитетчиками, которые жаловались на изнурительную работу и прикрывали свое стремление вернуться на родину желанием принести пользу Советской власти и «дать другим возможность познакомиться с делом правления»[748].

Масштабный конфликт между комитетами лагерей и советским представительством разгорелся по вопросу созыва второго съезда военнопленных. Неудовлетворенные деятельностью Бюро активисты самоуправления многих лагерей обвинили советских представителей в полном бездействии: «…мы в лице Бюро не имеем хорошего защитника наших интересов, мы не получаем от него материальной поддержки. Наша надежда ослабевает, и мы просим Бюро приложить все усилия»[749]. Другое обращение было составлено в более угрожающих формулировках: «Ни защиты, ни помощи со стороны Бюро мы не видим. Видим только халатное отношение и бездеятельность ко всем нашим нуждам и заявлениям. Вера пропала, терпение лопнуло»[750], — далее авторы грозились направить копию письма прямо во ВЦИК. Комитетчики даже составили примерный наказ делегату предполагаемого 2-го съезда: «…требовать от Советского правительства усиления отправки, обеспечения нас лучшим питанием, свободного выхода из лагеря и проезда по Германии, отмену караула, материальную поддержку культурно-просветительской работы. Добиваться положительного решения данных вопросов»[751]. Опираясь на налаженные между лагерями контакты, представители самоуправления планировали выступить против Бюро единым фронтом и направили в Берлин петицию примерно одинакового содержания: «Если Бюро откажет нашим требованиям без уважительных причин, то выражаем горячий протест против бездеятельности Бюро и безалаберного отношения к нуждам и заявлениям военнопленных. Все последствия возлагаем на Бюро»[752]. По-видимому, не желая допустить излишней активности и стремясь сохранить контроль над пленными, Бюро под благовидными предлогами все же отказалось от проведения повторной встречи лагерных депутатов. Разочарованные пленные могли только констатировать, что им «нужна родина, а никакие бюры»[753], однако вынужденно продолжали сотрудничество с советским представительством.

ЛАГЕРНЫЙ ДОСУГ

После относительной стабилизации ситуации с обеспечением и медицинским обслуживанием в солдатских лагерях по инициативе комитетов возникли организованные формы досуга: школы, библиотеки, кружки и самодеятельные коллективы. Несколько ранее традиция проведения культурных мероприятий начала складываться в офицерских лагерях. При активной поддержке комендатур и ПВМ, которые в подобной организации видели возможный аргумент в международной дискуссии о содержании военнопленных, в лагерях формировались театральные коллективы, хоры, оркестры. Инструменты и декорации закупались из кредитов касс взаимопомощи, лагерных кантин, на пожертвования благотворительных организаций либо мастерились своими руками из подручных материалов[754].

В своей работе У. Хинц представляет лагерный досуг в качестве индикатора толерантности и признака свободного пространства в немецкой системе военного плена[755]. Как и многие моменты лагерной организации, интенсивность творческой жизни полностью зависела от коменданта. Иногда стремление пленных скрасить монотонность пребывания за колючей проволокой использовалось в качестве дисциплинарного фактора. Желая подавить сопротивление, добиться от заключенных более лояльного поведения или в наказание за проступок одного из них лагерная администрация угрожала или действительно отменяла проведение выставки, концерта или представления.

Ограничивающим фактором в развитии солдатской лагерной культуры стал перевод основной массы пленных в рабочие команды, что обусловило временное затишье творческой жизни. Однако даже в этот период незначительное количество пленных (нетрудоспособных, представителей творческих профессий и пленных работников лагерной администрации) поддерживали функционирование театров, школ и библиотек. Очередной подъем творческой активности пришелся на послереволюционные период, когда значительная часть была отозвана с работ и вновь сконцентрирована в основных лагерях.

Творческие коллективы пленных являлись частью самоуправления и были подотчетны комитету. Общий доход от продажи билетов на спектакли и концерты, стоимость которых в зависимости от близости к сцене составляла от 20 пфеннигов до 1,5 марок, шел на оплату декораций, костюмов и инструментов. Благотворительные вечера устраивались в пользу лазаретов, лагерных школ, библиотек и церквей[756]. Концерты и спектакли являлись одним из немногих выражений интернациональной солидарности в смешанных лагерях: пленные посещали мероприятия, организованные представителями других наций, в программы концертов включались гимны всех представленных за колючей проволокой стран, в офицерских лагерях национальные сообщества устраивали друг для друга творческие вечера[757]. При этом мероприятия, организованные французами или англичанами, пробуждали у русских офицеров даже некоторое чувство соперничества[758].

Что касается содержания постановок, то оно во многом зависело от наличия в лагерной библиотеке текстов произведений. Неудивительно, что тематика представлений была чрезвычайно схожа. Чаще всего ставили комедийные сюжеты из творчества Гоголя, Чехова, Островского[759]; трагедии на лагерных сценах были редкостью, несмотря на более поздние заявления режиссеров, что «театр никогда не считался с желанием довольно большой части публики, искавшей в театре только возможность к легкому и веселому препровождению времени». Целевой установкой всех художественных кружков, обществ любителей драматического искусства и музыкальных коллективов было «доставить эстетические развлечения в слишком обособленной и однообразной жизни устройством спектаклей, концертов, кинематографических сеансов, литературных и других художественных вечеров»[760]. В агитационных лагерях театральные представления превратились в одно из средств пропаганды сепаратизма и национальной идентификации. Здесь в репертуар старались включать произведения национальных поэтов и композиторов, а пьесы ставились только на родном языке. К примеру, в Вецларе наиболее популярными авторами являлись Т. Шевченко и М. Лысенко[761].

Самодеятельным кружкам удавалось подняться на более высокий уровень при наличии в лагере профессиональных деятелей искусства: режиссеров, актеров, дирижеров и музыкантов[762]. Многие профессионалы пытались продолжить свое образование или повысить квалификацию во время пребывания в плену. В адрес немецких военных органов поступали прошения на посещение курсов по искусству и консерваторий, при этом выражалась готовность оплатить транспортные расходы на себя и охрану. Подобные обращения, однако, удовлетворялись только для представителей национальных меньшинств, подлежавших пропаганде или подавших заявление на получение немецкого гражданства[763].

Востребованными в лагерях оказались театральные критики, комментировавшие культурные события в лагерных газетах. Именно в этих заметках можно найти упоминание зрительской реакции на любительские постановки. Чаще всего «изголодавшаяся и не слишком взыскательная публика» принимала любые проявления творчества с восторгом. Они «отрывали слушателей от окружающей жизни» и «оживляли у некоторых впечатление» от просмотра этих же произведений в довоенных театрах[764]. «Театр давал нам величайшую из иллюзий: он на несколько часов освобождал нас от плена, переносил в прекрасную свободную жизнь»[765]. Даже при посещении иностранных спектаклей, где отсутствие языковых знаний обусловливало понимание на уровне «моя-твоя», пленные «искренне, до слез хохотали, вторя развеселившимся товарищам», были «очень довольны собой и окружающими»[766].

В особый вид лагерного искусства превратились театральные и концертные программки. Каждую из них местные художники украшали виньетками, изображениями музыкальных инструментов или главных героев действа. Нередко визуализация последних носила явный эротический оттенок[767]. В случае участия актеров или приглашенных лиц из числа чиновников немецких военных ведомств или пленных союзников программы составлялись на нескольких языках. Данные «шедевры» тщательно сохранялись как представителями комендатур для отчетности, так и самими пленными, высылавшими программки в письмах родственникам или забиравшими их при отправке домой.

Одним из организованных немецкой стороной видов досуга, особенно распространившимся в офицерских лагерях с 1915 г., стал кинематограф. Здесь даже при наличии развитого театрального кружка кино становилось «настоящим событием». О популярности этого времяпрепровождения свидетельствуют отчеты лагеря Нейссе, где за один год было организовано около 150 сеансов[768]. Показы носили исключительно развлекательный или ознакомительный характер: пленным демонстрировались красоты Германии (горные озера Верхней Баварии, Циллертальская долина, жемчужины Балтийского моря), научно-познавательные сюжеты (жизнь водных жуков, охота на больших змей и носорога), юмористические зарисовки (радости и страдания садоводов)[769]. Более выраженные пропагандистские цели имела демонстрация фильмов в просветительских лагерях. Особо тщательной цензуре подвергались игровые ленты с участием представительниц женского пола. В этом случае ведомства вели длительную переписку, обсуждая степень безопасности показа подобных фильмов в мужском сообществе[770]. В 1918 г. в ПВМ возникла инициатива использовать сеансы как один из видов поощрения солдат в рабочих командах за прилежное поведение и работоспособность. Перед просмотром предполагалось зачитывать на русском языке краткое содержание фильма. Однако с мест начали поступать протесты работодателей и ссылки на нежелание самих солдат посещать киносеансы по причине усталости после трудового дня[771].

Культурные мероприятия в солдатских лагерях чаще всего приурочивались к праздничным дням: масленице, пасхе, рождеству, когда пленные освобождались от работ на пол дня или на весь день[772]. До революции в России нерелигиозные торжества в лагерях были редкостью. Результатом взаимных договоренностей между враждующими сторонами стало празднование дня рождения императора, который дважды (в 1915 и 1916 гг.) был объявлен для всех военнопленных из России выходным днем. При организации праздничных мероприятий комендатуры ослабили цензуру, позволив включить в программы патриотические песни и выдержки из оперы М. Глинки «Жизнь за царя»[773]. К 1917 г. в лагерях сложилась традиция отмечать день поминовения усопших, когда все пленные или избранные делегации посещали места захоронения своих товарищей, произносили торжественные речи и организовывали церковные службы. В смешанных лагерях подобные мероприятия организовывались совместно с представителями других наций[774].

После повторной смены режима в России наряду с сохранившимися религиозными праздниками в лагеря пришла традиция революционных торжеств: 1 мая и годовщины социалистической революции. Советское представительство, пытавшееся распространить свое влияние на пленных, рассылало из Берлина специальные инструкции по организации мероприятий в нужном политическом ключе. Рекомендации содержали обязательную программу действа, тематику речей и лозунгов[775]. По этой же схеме в лагерях проводились тематические недели «Просвещения», «Коммунистов», «Пролетарской культуры»[776].

III.3. Лагерное сообщество как «однополый город»

С момента возникновения системы лагерей немецкое командование строго следило за предотвращением возможных контактов военнопленных с немецкими женщинами из числа мирного населения и обслуживающего персонала. Прачки и переводчицы не должны были нарушать границу колючей проволоки, даже в случае острой нехватки санитаров и врачей запрещалось привлечение медсестер Немецкого Красного креста к работе в лагерных лазаретах. С другой стороны, военные органы осознавали опасность длительного совместного содержания молодых мужчин и пытались предотвратить возможные эксцессы организацией постоянных физических упражнений и работ по благоустройству лагеря.

Обращение к теме противоположного пола стало неотъемлемой частью лагерной жизни, разговоров и публикаций: «Женщина — украшение жизни, источник былых счастливых грез, мгновений радости и ран глубоких и страданий. Ее нет в нашем однополом городе, но она живет у каждого в душе, в воспоминаниях прошлого и в грезах будущего…»[777]. Успенский в своих воспоминаниях подчеркивает, что «оторванные войной и пленом от своих матерей, жен, сестер и невест, мы все сильно тосковали по женской ласке»[778]. Даже в пропагандистской газете «Русский вестник» среди про- и антибольшевистских призывов пленные продолжали публиковать лирические стихи под названием «Сон солдата»:

Он грезит: весною украшенный сад,

Освещенный полной луной.

Чуть слышны шаги, пробираясь в кустах,

К нему на свиданье бежит

Прелестная девушка,

В черных очах

Любовная радость блестит.

Сплетаются руки и шепчут уста,

В саду поцелуи звучат…

И шепчет она, как люблю я тебя!

Ты будешь навеки моим,

Тобою владеть лишь одна я должна,

Тобою, мой милый, одним…[779]

Военнопленные настойчиво стремились к сохранению письменных контактов с оставленными в России женами и невестами: «Я всегда живу с мыслью о тебе, и в это тяжелое время сознание, что там далеко в дорогой родине, ты ждешь меня, дает мне силу и бодрость идти вперед»[780]. Кроме того, они пытались восстановить давно утраченные связи с удивленными этой настойчивостью представительницами противоположного пола[781]. В переделках народных песен «на новый лад» с наболевшим вопросом о верности оставшихся на родине дам сердца связывалось отсутствие продуктовых посылок:

В момент особенного пыла,

В приливе нежности былой,

Вы добавляли фунтик мыла,

Махорки пачку с колбасой…

Забыли глазки уверенья,

Забыли клятвы и любовь:

Брожу по лагерю, как тень я —

Мне не видать посылок вновь[782].

Уже в межвоенный период тема сексуальности в лагерях военнопленных стала предметом обсуждения исследователей и публицистов. Целую главу ей посвятил М. Хиршфельд в своей научно-популярной работе «История нравов Первой мировой войны». Автор пришел к выводу, что «опыт плена и многолетняя патология сексуальной жизни превратили многих заключенных в душевных инвалидов»[783]. Особенно в среде офицеров многолетнее пребывание в закрытом мужском сообществе должно было вызывать процесс «демаскулинизации» (Ф. Бисс)[784]. Действительно, в заметках сестер милосердия, посещавших лагеря военнопленных, часто упоминаются проявления чувств, не свойственных мужчинам в обычной ситуации, тем более кадровым военным: «Полковник беззвучно зарыдал, слезы были на глазах у всех офицеров, с ними плакала я»[785] или: «…тысячи пленных запели «Боже царя храни», пели еле слышно. Тихие рыдания прорывались иногда…»[786].

Солдаты, жившие на работах вне лагеря и часто во всех смыслах заменявшие ушедших на фронт немецких мужчин, в меньшей степени страдали от сексуального голодания и в большей — от венерических заболеваний. Примечательно, однако, что лагерные комитеты и отдельные товарищи выражали отнюдь не брезгливость, а понимание и даже некую солидарность по отношению к последней достаточно многочисленной группе: «Кто из нас невиновен в том, чтобы при виде хорошеньких не соблазниться. Все мы природой созданы для жизни, и природа требует удовлетворения любовных страстей, бывают моменты, когда трудно устоять». Пленные признавали, что «некрасиво ругать за это» больных и выделяли на их лечение значительные суммы денег (до 400 марок ежемесячно)[787].

В публикациях межвоенного периода достаточно активно обсуждалась распространенность среди пленных гомосексуальных отношений. В немецких ведомственных источниках и русских эго-документах эта табуизированная тема отражена достаточно слабо. Материалы судебных органов Вюртемберга лишь однажды и очень скупо обращаются к факту проявления гомосексуальности среди русских солдат[788]. В. Деген, в свою очередь, упоминает 22 приговора, вынесенных русским пленным за совершение «противоестественных сексуальных действий»[789]. Только в мемуарах К. Левина, находившегося в австрийских лагерях, присутствует указание на сожительство театрального актера, исполнявшего женские роли, с богатым армянином: «Они ночевали вместе в отдельном помещении… и о них говорили нехорошо»[790].

Одним из вариантов восполнения отсутствия женщин в лагерной жизни стали «графические проекции» (М. Хиршфельд). Военнопленные украшали свои комнаты рисунками эротического и даже порнографического содержания[791]. В подобном ключе оформлялись театральные программы или, к примеру, плакат, оповещавший о выставке работ русских и французских офицеров лагеря Ингольштадт в пользу нуждающихся солдат. Центральной фигурой композиции стала нарочито вульгарная обнаженная белая женщина в окружении двух арапчат в экзотических одеждах[792].

Наиболее исследованным аспектом компенсации демаскулинизации пленного сообщества является деятельность лагерных театров. Г. Пёрцген на основе опыта немецких военнопленных отмечал, что появление хороших постановок с участием лже-женщин способствовало исчезновению в лагерях «эпидемий гомосексуальности». Наличие в труппе так называемых «див» являлось гарантией успеха театра, при отсутствии таковых он «быстро сворачивал свою деятельность»[793]. М. Хиршфельд также приводит примеры получения «дивами» от своих поклонников в подарок цветов, конфет, косметики и даже ювелирных украшений[794].

Сходную роль играл театр и в среде русских военнопленных. В одном из номеров журнала «Сквозняк» автор небольшой заметки не сумел скрыть своих эмоций оттеатральной постановки с женскими ролями: «На сцене женщины (пусть и фальшивые!), да не одна, а целых четыре»[795]. В рукописной монографии о деятельности театра в офицерском лагере Нейссе особое внимание обращалось на талант перевоплощения актеров в представительниц прекрасного пола: «Благодаря исполнителям женских ролей не чувствовалось, что эти роли исполняют мужчины»[796]. Успенский в своих мемуарах о лагере Гнаденфрай писал: «Не обходилось, конечно, и без „ухаживаний“ за нашими театральными „примадоннами“. На каждом спектакле в антрактах „обожатели“ под разными предлогами старались проникнуть в дамскую уборную, а после спектакля непременно подносили огромные букеты цветов». Увеличенный фотопортрет одной из «примадонн» стал центральным экспонатом художественной выставки[797].

В Деберлице по поводу лучшей «исполнительницы» разгорелись жаркие газетные баталии. Штатный театральный критик С. Горный в одном из номеров лагерного журнала воспел одного из актеров: «Перед вами здесь Войницкий в одной из своих ролей. Кто видел его, тот помнит, что трудно было верить, что это мужчина, а не полная обаяния и женственности красавица». В ответ на это анонимный автор уже в следующем номере опубликовал очерк «Из-за женщины»: «…я не имею ни малейшего желания здесь в плену из-за женщины поссориться, выйти с ним на дуэль или затеять газетную полемику… Выставив Войницкого как артиста в образе женщины, Горный ни словом не обмолвился о Тухшнайде, который не менее, а в некоторых ролях и более проявил ту же женственность… Это были неподражаемые женщины-подростки в одних ролях и женщины-дамы — в других»[798]. Примечательными здесь становятся серьезность соперничества за признание своей «фаворитки» лучшей, а также упоминание возможной «ссоры» и даже «дуэли» как средства разрешения мужского спора.

Одной из официально разрешенных возможностей общения с противоположным полом для русских пленных стали визиты сестер милосердия в составе нейтральных красно-крестных комиссий. И если солдаты, имевшие возможность контактировать с немками на работах вне лагеря, видели в этих посещениях повод пожаловаться на свою долю и попросить защиты, то ожидания и реакции офицеров окрашены иными эмоциями. Один из заключенных крепости Кёнигштейн признавался в письме, что перед визитом сестры пленное сообщество охватило значительное беспокойство: «В лагере появилось новое лицо, да еще и женского пола. За наше двухлетнее пребывание мы видим подобное второй раз [за год до этого лагерь посещала еще одна комиссия — О.Н.]». Все офицеры «перед ее приездом привели себя в порядок». Показательными являются также отклики на визит: один из старших офицеров отмечал, что после разговора с сестрой «почувствовал себя на 30 лет моложе». Его более молодой сослуживец в романтическом порыве посвятил уехавшей генеральше Клюевой (жене своего корпусного командира) целую поэму[799]. Сходное описание присутствует и у Успенского: «Тусклая монотонная жизнь нашего лагеря была неожиданно, как лучом солнца, освещена посещением русской сестры милосердия… Восторженно, с цветами в руках мы встретили эту даму. Ведь это была первая женщина, переступившая порог нашего заключения!.. Шутки и веселый смех впервые искренне и беззаботно зазвучали среди нас…»[800]

Тема противоположного пола нашла свое устойчивое выражение в лагерном фольклоре. Ее расцвет пришелся на период перед отправкой на родину, когда военнопленные были охвачены не только нетерпением, но и страхом перед возвращением к мирной жизни. Газета «Сквозняк» попыталась инициировать на своих страницах обсуждение перспектив возвращения домой и будущее общение пленных, особенно холостых, с женским полом: «По слухам, в России образовалась «Лига молодых девушек», участницы которой отказываются выходить замуж за военнопленных. Как быть? Редакция ставит этот вопрос товарищам и просит их присылать свои мнения и советы для того, чтобы общими усилиями предотвратить грозящую беду. Торопитесь! Поможем несчастным холостякам»[801].

Распространенность разговоров о женщинах среди репатриируемых отмечал возвращавшийся с ними в Россию В.Б. Шкловский. По его словам, в поезде бывшие пленные часто рассказывали друг другу истории о существовании в Киеве публичных домов, «где прислуживают сестры в белых халатах, а пришедших сперва моют». Автор признавал, что это были не циничные шутки, а «просто мечта о хорошем чистом публичном доме». При этом сами рассказчики искренне верили в свое повествование, искали эти дома по всему Киеву и выпытывали друг у друга адрес[802].

Другая распространенная среди пленных байка была порождена лагерными слухами об излишней свободе немцев в России и их отношениях с русскими женщинами. Согласно одному из вариантов рассказа, пленный, едущий в Россию, встретил на станции свою жену, отправившуюся с венгерцем [в других случаях австрийцем или немцем — О.Н.] к нему на родину. «Солдат сперва снимает с венгерца золотые часы — образ явно эпический, потом раздевает его, снимает с него нарядное платье, потом отбирает сундуки и, наконец, убивает, а жену везет в Россию, говоря спутникам: „У нее допытаюсь, кому что продала, а потом убью!“». Шкловский добавляет, что этот рассказ скорее всего был сложен еще в лагерях, так как цены на проданное женщиной добро соответствовали довоенному уровню[803]. Менее литературный вариант этого фольклорного произведения был помещен в омской газете «Заря»: «Возвращающийся из Германии эшелон с пленными встретился на станции с эшелоном, везущим немцев. Один из русских увидел с немцем свою жену, началась драка, отбили женщину. «До первого места доехать бы только — в прорубь брошу». Как они поладили, неизвестно»[804].

III.4. «Не друзья, но союзники»[805]: взаимоотношения с военнопленными западных стран Антанты

Неспособность русских политических институтов обеспечить моральную подготовку населения империи к войне обусловила отсутствие в обществе четкого представления как о противнике, так и о союзниках. Только после начала военных действий в прессе и публицистике начали предприниматься разрозненные попытки легитимации образа Антанты. Одним из способов создать представление о равноправном боевом товариществе наций стала идеализация взаимоотношений пленных союзников в немецких лагерях. В публикациях говорилось о взаимовыручке и совместном противостоянии лагерной администрации[806]. Однако даже пропагандистские сообщения отражали неоднозначность ситуации. К примеру, «Русский инвалид», описывавший «радость, испытанную французами при встрече с пленными русскими», невольно раскрывал неравное положение двух национальных групп: «Последние… старались им угодить, принимая на себя работы по уборке помещений, носке воды и другие повинности, налагаемые немцами на пленных». В рассказе подчеркивалась негативная роль немецкой стороны и добровольный характер поступков русских солдат[807]. В изданиях же общественных организаций более открыто говорилось о том, что плохое обеспечение вынуждает русских военнопленных попрошайничать и наниматься за еду в услужение союзникам[808].

Современные исследования, затрагивающие тему межнациональных отношений в немецких лагерях, отражают факт существования «иерархии голода» или «двухклассового» лагерного общества. К привилегированным группам они относят французов, англичан и бельгийцев, которые получали объемную помощь от государственных и общественных благотворительных институтов, соответственно к непривилегированным — представителей восточноевропейских стран и итальянцев, лишенных своими правительствами весомой материальной и политической поддержки. Палитра исследовательских оценок достаточно широка. У. Хинц утверждает, что наряду с открытой демонстрацией западными союзниками своего превосходства по отношению к необеспеченным товарищам по лагерю встречались факты проявления сочувствия и устройства благотворительных акций[809]. Р. Нахтигаль более категорично заявляет, что французы и англичане равнодушно относились к голодающим русским и даже пытались на этом нажиться[810]. Тем не менее, оба автора в качестве ключевого фактора формирования межнациональных контактов в лагерях определяют разницу обеспечения.

Констатация данного факта не дает ответа на вопрос, почему французы и англичане добровольно делились излишками с итальянцами, нанимая русских в качестве обслуги. Кроме того, подобный ракурс не отражает всего многообразия повседневных контактов в плену и динамики их развития. Как представляется, значительную роль в формировании отношений в лагерях играли традиционные стереотипы западноевропейцев по отношению к жителям Российской империи, активное вмешательство немецкой стороны, а также сама ситуация принудительного совместного существования.

Хаос «импровизационной фазы» развития системы немецких лагерей отразился на частой смене концепций размещения пленных различных наций. Первоначально, согласно секретному распоряжению отдела полевой железной дороги от 13 августа 1914 г., военнопленных русских, бельгийцев, французов и англичан предполагалось разместить в лагерях по национальному признаку при соблюдении разделения на солдат и офицеров[811]. В связи с началом английской морской блокады и высокой эпидемической опасностью в лагерях в середине сентября того же года в ПВМ обсуждалась возможность перевода русских военнопленных на оккупированные территории Франции и Бельгии, а представителей западных стран — в лагеря русской Польши[812]. Подобный вариант размещения рассматривался как карантинно-дисциплинарное мероприятие, способное избавить территорию империи от лишних едоков, обезопасить мирное население, а также максимально затруднить пленным организацию побегов.

Однако уже с конца сентября 1914 г. немецкое военное командование, озабоченное судьбой собственных подданных в странах Антанты, стало рассматривать систему содержания вражеских пленных как способ политического давления на противника. В соответствии с новым видением вопроса была изменен и принцип наполнения лагерей: отныне его основой становилось целенаправленное смешение представителей различных наций и народностей. Несмотря на возникшие организационные и дисциплинарные трудности, ПВМ настойчиво убеждало комендатуры в необходимости скорейшей реализации данного шага и торопило с обменом крупными партиями военнопленных между лагерями[813].

Немаловажной целью совместного размещения являлось стремление поссорить союзников хотя бы в пределах лагерей. Данное устремление подкреплялось активной антианглийской и антифранцузской пропагандой в изданиях для русских военнопленных[814]. На местах ситуацию усложняло неравное восприятие военнопленных немецкими комендантами, ставившими англичан и французов на более высокую ступень и пренебрежительно относившимися к русским. Данная позиция ярко проявляется в отчете генерала Й. Петера. Строгое соблюдение русскими офицерами этикета воспринималось им как «ревностное стремление выдать себя за представителей культурного народа и копирование французов, что в их исполнении выглядело комично». Кроме того, комендант крупнейшего смешанного лагеря в Германии был убежден, что безынициативных от природы русских на нарушения режима провоцировали именно предприимчивые французы, ставшие для первых «учителями во многих вещах»[815]. В этом же духе высказывались сотрудники инспекции саксонских лагерей, считавшие, что инициатива стачек на производстве могла принадлежать только военнопленным западных держав, превратившим русских в послушное орудие[816].

Совместное содержание военнопленных-союзников в одном лагере не привело к возникновению гомогенного интернационального сообщества. В силу языковых и культурных барьеров военнопленные замыкались исключительно в рамках национальных групп, которые, особенно в солдатских лагерях, практически не стремились к общению друг с другом. Позицию представителей западноевропейских стран по отношению к выходцам из Российской империи в значительной степени определяли традиционные стереотипы и предубеждения. Французы открыто высказывали свое нежелание делить с русскими жилые комнаты, ссылаясь на их природную нечистоплотность[817]. Кроме того, они постоянно жаловались в комендатуру, что при работе русской смены на кухне еда всегда бывает грязная[818]. Рядовые лагеря Сольтау вспоминали, что они не только охотно пользовались услугами русских, но и однажды отдали одному из них испорченные консервы, объяснив не понимавшему чужого языка солдату, что их нужно выбросить. Далее в тексте следовало равнодушное замечание, что «этого парня больше никто не видел»[819]. Англичане, в свою очередь, неохотно шли на контакт не только с русскими, но даже с французами[820].

Несмотря на навязываемую им обстановкой и товарищами по лагерю ситуацию, русские пленные не всегда беспрекословно ее принимали. В письмах домой наряду с простодушным восхищением беззаботностью и предприимчивостью французов звучало «разочарование этой нацией»[821]. Вопросы материального обеспечения оказывали негативное влияние на настрой русских солдат по отношению к пленным союзникам. Шведские делегаты во время визита в лагеря зафиксировали «горькую иронию» в словах русских военнопленных в ответ на сообщение об отсутствии продуктовых пакетов в качестве подарков: «К французам никогда не приезжают Комиссии, но они получают все необходимое в изобилии, а мы, русские, принимаем посетителей, но никогда не получаем ничего нужного»[822]. Тема напряженных отношений с соседями по лагерю отразилась и в фольклоре пленных:

…Союзникам веселье,

Союзникам почет,

В Швейцарью поездами

Француз с англишем прет…

А русский серый воин

На месте точно врос.

Сердечко у бедняги

Кручиной занялось…[823]

Ощущение несправедливости и обида на собственное правительство, усиленные немецкой агитацией, выливались в критику не только товарищей по лагерю, но и внешнеполитической линии западноевропейских правительств в целом: «Вы знаете, сколько битв выиграла Франция? нам русским военнопленным кажется, что ни одной. И тем не менее, французы получают больше, чем русские военнопленные, в то время как Россия выиграла много битв. Когда мы видим, что едят французские и английские военнопленные — так не питается король Бельгии или Сербии, а русские должны еще мыть за ними чашки. Англичане и французы подбивают Россию на продолжение войны. Когда мы видим, что в России ничего нет, а во Франции и Англии всего много, — пусть они сами сражаются с немцами. Они хотят завладеть всей Европой, но они этого не получат»[824]. Некоторые прибегали и к настоящей мести, донося в комендатуру о дисциплинарных нарушениях со стороны французов или о якобы готовящихся ими акциях саботажа[825]. Нередко к напряженной ситуации добавлялись бытовые противоречия. Комендантам приходилось по собственной инициативе разводить русских и французских военнопленных в разные зоны лагеря, чтобы прекратить постоянные столкновения[826]. В баварском лагере Лехфельд состоялась кровопролитная битва между русскими и итальянцами[827].

В офицерских лагерях более прозрачная языковая граница увеличивала спектр возможных контактов. Структура самоуправления здесь подразумевала частые взаимодействия старших по званию, регулярно составлявших совместные сообщения в комендатуру с целью улучшения лагерной жизни[828]. Среди офицеров в плену продолжал действовать традиционный этос поведения по отношению к представителям военной элиты чужого государства. Французский полковник в лагере Крефельд принял решение не придавать огласке случай воровства со стороны русского офицера, с одной стороны, чтобы избежать вмешательства немецкой стороны, с другой — так как это не укладывалось в его представление об офицерском поведении. С его точки зрения, более логичным было предположить у подозреваемого клептоманию[829]. Как свидетельствуют протоколы судебных процессов, русские и французские офицеры активно помогали друг другу в подготовке побегов. К примеру, генерал Петер с восхищением вспоминал попытку бегства «в высоком стиле» в форте Орфф, которую в 1916 г. совершили 34 французских и 4 русских военнопленных[830].

Однако лагерная администрация далеко не всегда воспринималась в качестве общего врага, перед лицом которого нужно было проявлять союзническую солидарность. Французы, к примеру, немедленно апеллировали к комендатуре в случае возникновения бытовых недоразумений, укладывавшихся в стереотипные представления о непреодолимом русском пьянстве[831]. Иногда бытовые конфликты, возникавшие на почве устойчивых предубеждений, превращались в национальное противостояние между военнопленными, где союзником одной из сторон становилась немецкая комендатура. В офицерском лагере Виза французы, ссылаясь на извечную русскую нечистоплотность, потребовали от коменданта выделить им отдельную уборную. Вывеска «Туалет только для французских офицеров, русским вход воспрещен» была воспринята последними как оскорбление и сорвана, несмотря на угрозы со стороны лагерной администрации. Лишение вина, курения и прогулок для всех заключенных лагеря побудило русских объявить голодовку. Французы не присоединились к данной акции, за что были вознаграждены отменой для них всех ограничений. Они отказались подписать жалобу русских офицеров в испанское посольство на «огульные» меры комендатуры, более того, при расследовании с участием представителя нейтральной державы дали показания в пользу немецкой администрации[832].

Чаще всего контакты между пленными разных наций возникали на почве лагерного творчества, так как все группы были заинтересованы разнообразить монотонность плена, в том числе за счет возможности лицезреть проявления чуждой и экзотичной культуры. Практически во всех смешанных лагерях существовали интернациональные театральные труппы и оркестры. При планировании спектаклей или концертов на всех языках лагеря составлялась программа, объяснявшая краткое содержание постановки. Ежегодно организовывались совместные празднования рождества[833]. В лагере Деберлиц союзники выпускали общую газету, которая, тем не менее, состояла из не связанных содержанием или совместным авторством разделов.

После Февральской революции в России к существовавшим национальным и культурным барьерам между военнопленными Антанты добавилось политическое противостояние, причиной которого стала активизация слухов о заключении сепаратного мира на Восточном фронте. В некоторых лагерях это привело к значительному охлаждению и без того непростых отношений: французы и англичане перестали делиться излишками продуктов даже в качестве вознаграждения за мелкие услуги. Русские, в свою очередь, наотрез отказывались с ними общаться[834]. Бывших союзников обвиняли в затягивании войны в ущерб России: «Дай нам бог мира. Только Англия остается неприступной, но это неудивительно. Чужая кровь для них ничего не значит… если мы освободимся от врагов, что мы будем делать с друзьями? Они хуже врагов пытаются заполучить Россию»[835]. Раскол не минул даже оплот интернациональной дружбы — IX форт лагеря Ингольштадт. Здесь русский офицер во время поверки демонстративно обнял немецкого фельдфебеля со словами: «Мы скоро будем братьями. Я не люблю французских офицеров, а Германия велика, и наша императрица — тоже немка»[836].

Приход к власти большевиков и заключение сепаратного перемирия на Восточном фронте еще более накалили обстановку в смешанных лагерях. Этот конфликт планировало использовать германское командование. В ситуации ноябрьского хаоса 1918 г., опасаясь разбоя со стороны неконтролируемой массы русских военнопленных и репрессий Антанты в случаях усиления лагерной охраны, армейское командование в округе Метц предложило перевести в лагеря с русскими вооруженных французских военнопленных для замены ими демобилизованного немецкого персонала[837].

Конфликтный опыт сосуществования с представителями союзных государств отразился и в опубликованных в послевоенный период воспоминаниях бывших пленных. Подразумеваемое представителями белых армий предательство их дела странами Антанты в годы Гражданской войны и формируемые в Советской России образы врага обусловили схожесть образцов толкования как с той, так и с другой стороны. В мемуарах, вышедших в свет в эмиграции, отмечалось, что «различия в жизненном укладе и еде не могли не оставить следа. „Оборотистые“ французы не замедлили превратить свое относительное благополучие в предмет наживы и продавали излишки с аукционов»[838]. В советском варианте эта точка зрения оформлялась соответствующей риторикой: «Уже с лета 1915 г. пленные делились на две совершенно противоположные группы: имущих и неимущих, буржуев и пролетариев. Под буржуями подразумевались французы, англичане и бельгийцы, а под неимущими — русские»[839].

Резюме

Международные соглашения, политика немецких ведомств в лагерях и стремление пленных приспособиться к ситуации инициировали процессы интенсивной дифференциации внутри принудительно созданного сообщества. К привилегированным категориям, вознагражденным лучшими условиями содержания, относились «доверенные лица» комендатур, переводчики, представители пропагандируемых национальных меньшинств и корреспонденты агитационных газет. При этом жизнь коллаборационистов существенно осложнялась преследованиями со стороны товарищей по лагерю. К неформальной элите, возникшей в среде самих пленных, принадлежали лагерные ремесленники, торговцы, врачи, представители самоуправления и творческих профессий. Свидетельства о совместном существовании столь разнопланового сообщества русских пленных подтверждает тезис об отсутствии идиллии лагерного товарищества. Напротив, принудительное общежитие изобиловало бытовыми, национальными и политическими конфликтами. Вопреки закрепившемуся в мемуарах и исследованиях образу контакты между пленными солдатами и офицерами долгое время сохраняли свой патерналистский характер. Их постепенная трансформация началась под интенсивным влиянием политических событий в России, завершившись уже в условиях советской действительности восприятием классовой риторики.

Вехой в развитии лагерного самоуправления, возникшего по инициативе немецкой стороны, стала Октябрьская революция в России. Отличительными признаками двух этапов являлись состав комитетов, пространство их действия и характер взаимоотношений с немецкой стороной и пленным сообществом. В первый период поставленные во главе органов самоуправления врачи и священники стремились облегчить положение своих подопечных и организовать лагерный досуг. Сменившие их солдаты и вольноопределяющиеся, которые действовали в условиях политизации массы пленных и мощного давления со стороны советского представительства в Берлине, концентрировали свои усилия на организации отправки и политической пропаганде. Расширение компетенции комитетчиков привело к возникновению многочисленных конфликтов С лагерной администрацией, Советским бюро и пленными соотечественниками. Особой сферой самоорганизации в лагерях стала творческая жизнь, нашедшая проявление в деятельности любительских театров, оркестров и праздничных мероприятиях. Их основной целью стало скрашивание монотонности плена и компенсация утраченных вместе со свободой возможностей досуга.

Одним из важных факторов существования лагерного сообщества стало ограничение или почти полное отсутствие контактов с противоположным полом. Процесс демаскулинизации пленных в наибольшей степени проявился в практически изолированных от внешнего мира офицерских лагерях. Для солдат нехватка общения с женщинами компенсировалась на начальном этапе необходимостью повседневного выживания, позже — привлечением к труду в немецком хозяйстве, где они получили возможность контактировать с немецкими женщинами. Тем не менее, образ противоположного пола регулярно присутствовал в разговорах, публикациях и различных проявлениях лагерной культуры. Факторами смягчения сексуального голодания выступили (псевдо)гомосексуальные отношения, графические проекции, театральные спектакли, посещения лагерей русскими сестрами милосердия. Значение «женской темы» возросло в связи с ожиданиями и опасениями перед возвращением на родину.

Одним из важнейших различий опыта немецкого и австрийского плена являлось совместное содержание русских военнопленных в Германии с представителями западноевропейских стран. Немецкая политика намеренного смешения в одном лагере солдат и офицеров разных наций привела к актуализации устойчивых стереотипов и возникновению многочисленных конфликтов между «союзниками». Языковые барьеры и разница обеспечения определили линии размежевания в солдатских лагерях. Большая степень солидарности и совместная организация досуга в офицерском интернациональном сообществе стали жертвой бытовых противоречий в плену и политических событий на родине.

глава IV

Переработка переживаний, образцы толкования и поведенческие практики

Важнейшей частью процесса обучения стало приспособление рядовых и офицеров к условиям плена через поиск подходящих норм и образцов поведения. Быстрота выработки поведенческих моделей и их разнообразие в солдатской массе зависели от времени пленения и последующего места пребывания. Первая волна пленных, совпавшая с «фазой импровизации» в развитии немецкой лагерной системы, была вынуждена приспосабливаться к организационному хаосу, жестокому обращению охраны и катастрофическим переживаниям эпидемий тифа и холеры. Попавшие к противнику в более поздний период становились частью отлаженного механизма и могли перенимать опыт заключенных, находившихся в плену длительное время. С другой стороны, им было сложнее найти свое место в уже сформировавшейся лагерной иерархии. В свою очередь, стратегии приспособления работников промышленных или сельских команд значительно отличались от поведенческих практик, распространенных среди постоянных жителей основных лагерей.

IV.1. Стратегии Выживания: адаптация и сопротивление

Высокий уровень адаптивности рядовых царской армии иллюстрируется на примере образцов поведения, сложившихся еще до попадания к противнику. Их основой стала развернутая русским военным командованием пропагандистская кампания, направленная на ужесточение образа врага и создание негативных представлений об условиях плена. Под ее влиянием казаки, с которыми, по представлению прессы, противник обходился особенно жестоко, в случае неминуемой (или планируемой) сдачи остригали чубы и срывали лампасы, чтобы избегнуть издевательств и расстрела[840]. Представители гвардии в аналогичных ситуациях стремились избавиться от знаков отличия своих частей[841]. Распространенное в России мнение о том, что в Германии заканчивается продовольствие, а местные жители и пленные в лагерях находятся на грани голодной смерти, заставляло солдат еще на линии фронта до транспортировки в лагерь запастись хотя бы небольшим количеством продуктов. Немецкое командование отмечало, что «многие русские после сдачи в плен сразу жаловались, что несколько дней не ели, имея при этом внешний вид очень хороший…чтобы вызвать чувство сожаления»[842]. Кроме того, у многих солдат при обыске после пленения находили за пазухой запасы хлеба[843].

БЕГСТВО ОТ ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТИ, ПАССИВНОЕ И АКТИВНОЕ ПРИСПОСОБЛЕНИЕ

Не всем пленным удавалось преодолеть «шок приема» в лагерь, вызванный транспортировкой, жестоким обращением, процедурой дезинфекции и последующей жизнью в деперсонализированном пространстве. Одной из форм ухода от экстремальной ситуации стало употребление алкоголя, равно распространенное среди солдат и офицеров. Столкнувшись с ограничением или полным запретом на спиртные напитки со стороны немецкого командования, пленные начали разными путями доставлять в лагерь самогон или употреблять присылаемую родственниками парфюмерию и денатураты. Пьянство стало настолько массовым явлением, что вызывало частые конфликты не только с администрацией лагеря, но даже с соотечественниками и пленными союзниками, поэтому к борьбе с ним пришлось присоединиться лагерным комитетам[844].

Безнадежность ситуации, вынужденная пассивность, отсутствие должного медицинского ухода и плохое питание приводили к душевным расстройствам и попыткам суицида. По безусловно заниженным данным немецкой статистики за годы плена 453 русских пленных покончили с собой, в их числе 13 офицеров и 440 солдат[845]. Количество самоубийств резко возрастало в периоды массовых эпидемий, когда безнадежно больные бросались на проволочные заграждения и погибали под пулями часовых[846]. Один из пленных врачей, досрочно вернувшийся в Россию, вспоминал, что на его вопрос о причине угнетенного состояния солдаты часто отвечали: «До песочка хочется, Ваше Высокоблагородие»[847]. Поводом для самоубийства становились тяжелые условия работы или плохое отношение охраны. Источники свидетельствуют, что военнопленные, особенно работавшие на фронте, провоцировали немецких солдат на применение оружия и с облегчением принимали смерть[848].

Способом ухода от действительности и одновременно средством ее упорядочивания для пленных стало курение. Несмотря на дороговизну, частые запреты и дефицит табака в лагерях, отказаться от его употребления многие были не в силах именно по психологическим причинам: «слишком приподняты нервы и слаба воля»[849]. Наиболее заядлые курильщики продавали за табак свои порции хлеба и питались, как шутили товарищи, «дымом»[850]. Курение превратилось также в способ организации досуга, который на фоне спортивной и культурной активности французов выглядел для немецкой стороны проявлением меланхоличного национального характера: «Русские молча прислонялись к стене бараков или садились на пол, курили свои трубки и грели спины на солнце… безмолвно, без единого слова»[851].

Для основной массы пленных постепенная нормализация обстановки в лагерях, привлечение к работам и осознание длительности войны способствовали восприятию сложившейся ситуации как нормальной, что выразилось в различных формах кооперации и сотрудничества с администрацией лагеря или хозяевами на работах. Многие солдаты, размещенные в сельской местности, настолько вживались в обстановку, что не нуждались в охране. Немецкие газеты регулярно публиковали похвальные оценки русских военнопленных, добровольно оказавших содействие властям в тушении пожаров в жилых домах и на производстве и даже рисковавших жизнью при спасении немцев. Особо отличившиеся получали денежное вознаграждение и представлялись положительным примером для своих товарищей[852].

Мизерный объем материальной помощи из России побудил пленных писать многочисленные прошения и рассылать их по всем известным адресам. Часто обращения из одного лагеря были написаны не только в одном стиле, но и одной рукой, что позволяет предположить наличие «специалиста», обладавшего каллиграфическим почерком и особым талантом составлять грамотные, вызывающие сочувствие формулировки. Заграничным комитетам пришлось рассылать в российские общественные организации особую инструкцию с предупреждением не отправлять посылок по неизвестному жертвователю адресу. «Пишут во все концы и просят обыкновенно не самые нуждающиеся, а самые бойкие и пронырливые». Некоторым пленным удавалось наладить контакт одновременно с несколькими комитетами и получать «до 10 посылок в день, в обиду и ущерб ничего не имеющим»[853]. Даже в большевистский комитет в Женеве, занимавшийся исключительно пропагандой, постоянно поступали запросы на имя «Вашего Высокоблагородия…выслать съестных припасов»[854].

Обязательной составляющей таких посланий было сравнение с пленными других национальностей или лагерей, которые, якобы, получали больше помощи извне[855]. В 1920 г. военнопленные стали требовать от советского представительства и германского демобилизационного управления уравнения своего пайка с содержанием интернированных красноармейцев[856]. Распространение известий о программе вербовки в Германии местных специалистов с их последующей транспортировкой в Россию вызвало энергичный протест пленных и требование срочно отправить их домой или выдать денежное пособие[857]. При написании прошений о помощи военнопленные апеллировали к привычным авторитетам: многие из них продолжали писать на высочайшее имя даже после поступления в лагеря известий о свержении монархии в России[858]. В запросах не выдерживалась строгая идеологическая линия. Письма с жалобами на тяжелое положение и требования помощи из одного лагеря рассыпались представителям Советской России, контрреволюционных эмигрантских организаций, Антанты, германских благотворительных обществ, нейтральных бюро и комитетов[859]. В обращениях к большевикам и антибольшевистским правительствам преобладал требовательный тон, в то время как в посланиях к представителям стран Антанты доминировали мольбы к «могучим союзникам», а пленные представлялись страдающими жертвами, не виновными «за ту гражданскую войну, которая сейчас идет в России»[860].

Большая часть лагерного населения, не обладавшая деловой хваткой, старалась сохранить и преумножить свое имущество путем сокращения потребностей и накопления, не гнушаясь при этом подлогом и обманом. Получая денежную помощь от различных комитетов, военнопленные чаще всего отказывались от пожертвования ее на общие нужды (обеспечение школы, приобретение зубного кабинета), требуя выдачи на руки даже крохотных сумм[861]. Ради обладания книгами, являвшимися в лагерях признанной ценностью, в библиотеке назывались не соответствующие действительности имена и номера бараков[862]. Комендатуры были завалены ложными заявлениями о пропаже одежды, которые писались в расчете на получение нового комплекта обмундирования, перепродаваемого товарищам или немецкому населению[863].

Настоящим бедствием в лагерях стало воровство, в котором, согласно результатам официальных судебных процессов, русские военнопленные превзошли представителей других стран[864]. Пользуясь правом на прогулки по окрестностям, они организовывали обширную торговлю предметами, похищенными из лагерных арсеналов[865]. С пиететом относясь к собственному «кровью и потом заработанному» имуществу, солдаты в прямом смысле «разносили по бревнышку» лагерное оборудование. В качестве недостающего топлива для обогрева бараков в печах исчезали деревянный настил для пола и скудная мебель[866]. Усвоенные образцы поведения оставались актуальными даже после интернирования в нейтральной Дании, где русские военнопленные перед отправкой домой разграбили барак со старыми вещами[867].

Желание выжить и занять достойное место в лагерном сообществе вытесняло на задний план прежние моральные ценности и чувство товарищества. Случаи краж «у своих» происходили настолько часто, что пленные не могли оставлять собственные вещи в бараках и были вынуждены носить наиболее ценное с собой[868]. Добытое преступным путем часто продавалось прямо на территории лагеря на импровизированных «толкучках»[869], где, особенно после окончания военных действий, можно было обменять или купить практически все. Помимо немецкого казенного имущества разворовывались вещи, принадлежавшие русским лагерным комитетам, перед отъездом на родину расхищались и лагерные библиотеки[870]. Эгоцентричный настрой пленных ярко иллюстрирует типичный случай: лежавший при смерти в лазарете рядовой продал костюм, выданный ему лагерным комитетом во временное пользование, а на вырученные деньги организовал себе последний роскошный ужин с белым хлебом и коньяком[871].

В стремлении уклониться от постоянного надзора комендантов и охраны военнопленные шли на скрытое и открытое сопротивление немецкой стороне: они отказывались наводить порядок в собственных бараках, нарушали запрет на игру в карты, халатно относились к работе по благоустройству лагеря[872]. В более серьезных случаях подделывались подписи коменданта на удостоверении переводчика, которое обеспечивало более мягкий режим и сносный заработок; для получения возможности перехода в другой лагерь использовались самодельные повязки Красного Креста; для обхода контроля почтовой корреспонденции сводились на стекле подписи цензора[873].

Несмотря на постоянный контроль, угрозу гибели или последующего жестокого наказания, устойчивой нормой поведения стал побег из лагеря или рабочих команд. Общая численность неудавшихся, успешных и повторных попыток (107 391) превышала сходные «показатели» других наций[874]. Обеспокоенные этим явлением немецкие военные органы разных уровней называли бегство военнопленных «массовым потоком»[875]. Превентивные меры были направлены на усиление охраны границы, просвещение местного населения и ужесточение наказаний. Все они, однако, не достигали желаемого результата, и, несмотря на низкий процент удачных случаев и широкое оповещение пленных о гибели товарищей при побеге, попытки не прекратились и после начала массовой отправки на родину, более того — осуществлялись даже из лагерей, интернированных в Дании[876]. Э. Абдрашитов отмечает психологическое значение побега для военнопленных как возможности несколько часов побыть свободным и изменить условия реальности по своему выбору[877].

Решение о побеге принималось не только под влиянием условий содержания и обращения охраны, определенную роль здесь играли ситуативные факторы: местонахождение и время года. Сезон «полетов» начинался весной и заканчивался с первыми холодами. Пребывание в прифронтовой зоне или в близких к границе регионах также стимулировало попытки побегов. Высокий процент бегства наблюдался среди приговоренных к отбыванию дисциплинарного или уголовного наказания[878]. Решившиеся на побег пользовались малейшим недосмотром охраны: незарешеченным узким световым окном, неизъятыми при обыске инструментами, моментом транспортировки в другой лагерь, переводом в менее охраняемые сельские команды[879]. Массовые побеги были исключением, чаще всего пленные бежали парами, которые потом также разделялись в надежде, что одиночка привлечет к себе меньше внимания. Бежавшие старались по возможности обходить поселения и совершали переходы по ночам, отлеживаясь днем в лесу. Многие путешествовали в товарных вагонах, выбирая в качестве укрытия упаковки от габаритных предметов[880]. Распространение в лагерях информации о заключении между Германией и Австрией договоров о невозвращении беглых военнопленных и слухи о более мягком режиме на территории Австрией обуславливали выбор направления побега. Прежде всего, русские солдаты надеялись на помощь славянского населения при дальнейшем продвижении на родину[881].

Часть беглецов, после того, как у них заканчивались продукты, добровольно сдавалась в руки немецкой полиции. Желая избежать наказания, они заявляли, что просто хотели сменить место работы или вернуться в основной лагерь, называли чужие фамилии и воинские части, либо, в случае близости фронта, скрывали свой статус и объявляли себя перебежчиками[882].

В офицерских лагерях побеги превратились из индивидуального явления в своеобразный ритуал или таинство, главной чертой которого был заговор против комендатуры лагеря. Переведенные в штрафные лагеря беглецы разных наций со стажем обменивались картами, компасами и опытом предыдущих «полетов». Планирующие побег скрывали от комендатуры свое знание немецкого языка, накапливали необходимые суммы денег, симулировали болезненное состояние для перевода в отдаленный и менее охраняемый лазарет либо жаловались на отсутствие контакта с товарищами по оружию и просили перевести их в другой лагерь[883]. В качестве удобного момента использовались разрешенные враждующими сторонами прогулки вне лагеря под честное слово. Не страшась угрозы смертной казни в случае поимки и, в отличие от французов и англичан, спокойно преступая этические соображения, русские офицеры подделывали подписи друг друга[884]. Широкую известность получил совершенный подобным образом побег лейтенанта М. Тухачевского из форта IX лагеря Ингольштадт. Уважение союзников и охраны вызывали побеги русских офицеров из другой части этого же лагеря, когда в холодные осенние месяцы они переплывали заполненный водой ров[885].

Особые поведенческие нормы складывались среди военнопленных, привлеченных к принудительному труду. На протяжении войны немецкие органы сталкивались с упорным и массовым отказом русских солдат работать в прифронтовой зоне или на предприятиях по изготовлению предметов вооружения. Пленные ссылались на нежелание нарушать присягу, на международное право, запрещавшее подобное принуждение, в действительности опасаясь наказаний по возвращении на родину. Иногда в рабочих командах действительно находился унтер-офицер, записывавший имена согласившихся работать и угрожавший передать информацию в Россию. В этом случае сопротивление становилось непреодолимым: военнопленные заявляли, что предпочитают умереть на месте, чем навредить оставшимся на родине семьям. В ответ немецкие охранники и начальники команд пытались убеждать подчиненных либо, если события происходили в прифронтовой зоне, применяли физическое принуждение[886]. Причиной оказания активного сопротивления часто становились языковые барьеры: непонимание военнопленными приказа воспринималось охранником как неподчинение, что влекло за собой принуждение с помощью штыка или огнестрельного оружия. Считавшие себя незаслуженно обиженными пленные в такой ситуации нередко нападали на работодателей или караульных[887]. Источники содержат единичные упоминания о массовых забастовках в рабочих командах, поводом для которых становилось грубое обращение охранников со своими подчиненными. По предварительному сговору пленные прекращали работу и требовали прибытия контрольного офицера из лагеря. На увещевания и угрозы каждый в отдельности отвечал: «Если товарищи не будут работать, то и я не буду»[888]. Уверенные в своей безнаказанности внутри анонимной массы солдаты осмеливались на провокации охраны: в одной из команд 300 человек после отбоя не только курили и играли в карты, но и отвечали на приказы караульного смехом и свистом[889].

Невозможно дать однозначный ответ на вопрос о частоте совершения русскими пленными акций саботажа на немецком производстве. В ходе затянувшейся войны и в ситуации недостаточного обеспечения тыла немецкие военные органы были вынуждены начать широкомасштабный перевод экономики на военные рельсы и максимально использовать ресурсы гражданского населения. Трудовая мобилизация подкреплялась мощной пропагандистской кампанией, одним из стержней которой стал поиск внутренней угрозы для морального единения тыла и фронта. Распределенные во всех отраслях и регионах военнопленные были представлены населению в качестве потенциальных организаторов подрывной деятельности. Борьба с «вредителями» достигла своего пика в 1917 г., когда под подозрение в нанесении вреда немецкому хозяйству попала масса невиновных солдат: большинство судебных процессов прекращалось из-за недостатка доказательств[890]. Предварительные данные в работе В. Дегена указывают всего на 128 доказанных случаев саботажа, из которых 39 составляли поджоги[891]. В этой связи было бы неправомерно говорить об активной подрывной деятельности как о массовом явлении среди русских военнопленных. Скорее всего, повторные факты разрушения военнопленными машин и отравления домашних животных, а также собственные признания в порче урожая на том основании, что «Германия является врагом России», свидетельствуют об единичном характере нанесения преднамеренного вреда[892].

Пытаясь избежать тяжелой работы, особенно в шахтах и на промышленных предприятиях, солдаты изобретали различные способы симуляции болезней, не останавливаясь перед опасностью серьезно навредить своему здоровью. Пленные выливали на себя кипяток, курили пропитанные маслом сигареты для нагнетания температуры, привязывали на ночь к ногам сырой картофель, а к утру с жалобами на ревматизм показывали охране распухшие конечности. С помощью химических составов, используемых в производстве, они стимулировали нарушение работы желудка или сердца[893]. В редких случаях солдаты решались на нанесение себе увечий, ведущих к полной потере работоспособности[894]. После установления процедуры обмена инвалидов, получивших возможность еще в ходе войны вернуться домой, военнопленные шли, порой, на отчаянный шаг и перед осмотром брали в рот мокроту туберкулезного товарища, чтобы врачи при исследовании нашли желательные бациллы[895].

АКТИВИЗАЦИЯ СОПРОТИВЛЕНИЯ ПОСЛЕ ОКОНЧАНИЯ ВОЙНЫ НА ВОСТОЧНОМ ФРОНТЕ

Распространение в лагерях известий о подписании мирного договора и распоряжений ПВМ об облегчении условий содержания русских военнопленных, моральная и политическая поддержка со стороны большевистского правительства, обещавшего свое покровительство и скорое возвращение пленных на родину в качестве равноправных граждан новой страны, привели к распространению в солдатских лагерях массового сопротивления немецкой стороне. Основным поводом для конфликтов являлась задержка отправки на родину. Члены лагерных комитетов отмечали, что «масса заметно левела: перестала просить и начала требовать», отказываясь от работ и настаивая на уравнении оплаты с германскими рабочими[896]. По наблюдениям представителя МККК, именно после начала деятельности советского представительства среди пленных в лагерях участились волнения и столкновения с комендатурой[897]. Солдаты требовали улучшения пайка, увеличения количества разрешений на выход из лагеря, отмены подсудности немецким законам и введения полного самоуправления. Работавшие на благоустройстве лагерей «как ныне свободные люди» отказывались выполнять свои прежние функции без оплаты или добавки к питанию[898]. В ответ коменданты арестовывали подстрекателей, запрещали функционирование лагерной лавочки и прогулки вне лагеря[899].

Ситуация еще более усложнилась после начала революции в Германии. Многие военнопленные восприняли участие в местных событиях как своеобразную компенсацию невозможности повлиять на развитие ситуации у себя дома. Они не только превратились в активных рядовых деятелей революции[900], но и мечтали собственными силами совершить переворот в нейтральной Дании[901]. В революционной неразберихе и ожидании отправки они начали продавать лагерное оборудование, наладив связи с немецкими частями, недавно вернувшимися с фронта[902]. Большинство комитетов изготовили печати, с помощью которых пытались обеспечить себе свободный проезд, уход с места работы, внеплановый отпуск[903]. Бессилие немецкой стороны, ограниченной в пространстве действий диктатом победителей, нашло свое отражение в жалобе коменданта лагеря Ульм: «После демилитаризации русские решили, что охрана несостоятельна. Они открыто высказывались, что комендант теперь гражданское лицо и не может им приказывать. Русская униформа с повязками военнопленных сменилась на одежду, добытую или сшитую ими самими. Опыт свидетельствует, что русские любую уступку вознаграждают наглостью, так как принимают ее за слабость»[904].

Действенным средством защиты интересов военнопленных стали распространившиеся практически во всех лагерях массовые голодовки[905], так как они неизменно привлекали внимание нейтральных делегатов и советских представителей. Напряжение в лагерях достигло такой стадии, что достаточно было малейшего повода, например, неосторожного высказывания сотрудника охраны, чтобы спровоцировать открытые столкновения[906]. В стремлении взять ситуацию под контроль коменданты были вынуждены вводить в действие установленные в лагерях пулеметы[907]. В рабочих командах солдаты все чаще отказывались трудиться под предлогом плохого питания или оказывали сопротивление при попытке вывести их на уборку урожая на час раньше положенного[908].

После остановки репатриации Антантой в январе 1919 г. население лагерей требовало отправки пешком, нередко в случае отказа пытаясь вырваться из лагеря насильственным путем и используя в качестве оружия камни и палки[909]. Военные представительства союзников, против которых также была направлена агрессия русских пленных, даже попытались восстановить немецкую дисциплинарную систему в виде штрафных лагерей[910].

ОСОБЕННОСТИ СКЛАДЫВАНИЯ ПОВЕДЕНЧЕСКИХ ПРАКТИК В ОФИЦЕРСКОЙ СРЕДЕ

Более мягкий режим содержания, сохранение относительной самостоятельности в распоряжении полученным жалованием, а также отсутствие принуждения к физическим работам обусловили иной вариант трансформации поведенческих норм в офицерских лагерях. В целом старшие чины рассматривали плен как вынужденное и временное состояние, о чем свидетельствуют постоянные упоминания будущего возвращения в Россию. До этого момента откладывались дела о дисциплинарных нарушениях, составлялись докладные записки начальнику Генштаба[911], прилежно коллекционировались распространяемые в лагерях немецкие газеты, «чтобы после войны показать на родине, каким образом на них оказывалось воздействие»[912]. В отличие от рядовых, которые в плену активно осваивали новые, нехарактерные для них виды деятельности и межличностных отношений, в офицерских лагерях приспособление к ситуации и вытеснение переживаний военного и личного поражения заключались в попытке придерживаться привычных образцов поведения. Основной нормой здесь стали этикет и строгое соблюдение военной иерархии: главой лагерной организации в офицерских лагерях становился только старший по званию, но ни в коем случае не выборный представитель. Он же председательствовал в суде, который создавался для предотвращения и наказания действий, порочащих «честь офицера Русской армии». При этом под понятием «оскорбление офицерского сообщества» подразумевалось, в том числе, использование личной вилки для накладывания картофеля из общей тарелки при наличии специального прибора. При разборе дел о злоупотреблении помощью русских и иностранных комитетов в качестве состава преступления чаще всего определялся не сам факт составления прошений, а их отправка в обход старшего по званию, т. е. нарушение субординации. В качестве пути восстановления попранной офицерской чести в лагерях была узаконена дуэль[913].

Пока сохранялась уверенность во временном характере ситуации и в возвращении к прежней жизни после окончания войны, старшие офицеры оставались предельно щепетильны в вопросах сохранения верности присяге. После разрешения организации в лагерях прогулок под честное слово большинство русских офицеров долгое время не осмеливались воспользоваться этой возможностью, требуя от комендатур письменного подтверждения договоренности между воюющими сторонами. Честное слово противнику, по их мнению, выглядело бы в глазах русского правительства излишним доказательством их предательства и могло повлечь за собой репрессии по возвращении на родину. Только после распространения в лагерях извещения начальника Отдела эвакуационного и по заведованию военнопленными ГУ ГШ генерал-майора А.И. Калишевского от 12 ноября 1916 г.[914] офицеры начали массово пользоваться данной возможностью.

Взаимоотношения пленного сообщества и лагерной администрации во многом зависели от контингента лагеря, личных качеств коменданта и позиции старшего по званию русского офицера. Наибольшим потенциалом сопротивления обладали так называемые «штрафные лагеря», где содержались беспокойные элементы, совершившие несколько попыток побега либо конфликтовавшие с комендатурой. Взрывоопасными в этом отношении были признаны Ингольштадт, Цорндорф, Штроермоор. Однако и в других лагерях, где было сосредоточено значительное количество молодых офицеров, статистика судебных процессов, арестов и дисциплинарных наказаний была достаточной высокой. Данная закономерность прослеживается на примере трех саксонских лагерей Кёнигштейн, Бишофсверд и Дёбельн, где в большинстве своем содержались офицеры, попавшие в плен в битве при Танненберге. Офицерское сообщество Кенигштейна, предводимое готовым к ограниченной кооперации с немецкой стороной генералом Н.А. Клюевым, предпочитало сдержанные отношения с лагерной администрацией. Напротив, в последних двух лагерях, где в роли старших офицеров выступали антигермански настроенные генерал Л.В де Витт и полковник Буба, сохранялась напряженная ситуация, требовавшая постоянного вмешательства инспекции и Саксонского военного министерства.

Чаще всего немецкую сторону на конфликты провоцировали молодые офицеры, явно страдавшие от скуки. Лейтенант Бучинский, содержавшийся в лагере Дёбельн, повесил на стене своей комнаты скомпонованную из заголовков газет надпись «Германия должна быть уничтожена», заявив в суде, что ни в коем случае не хотел оскорбить чувств охраны и коменданта. Еще четверо заключенных этого же лагеря отказались отдавать военное приветствие немецким офицерам, ссылаясь на разницу между традициями в Германии и России. Суд, однако, не признал их доводы аргументированными и приговорил офицеров к двум месяцам заключения в крепостной тюрьме[915].

Во всех офицерских лагерях в орудие борьбы с комендатурами превратилось разрешенное международным правом обращение в нейтральные представительства с жалобами на неправомерное поведение лагерной администрации. Немецкие коменданты отмечали, что для многих отправка подобных посланий превратилась в своего рода форму досуга и спортивное состязание, которое развлекало и «доставляло особое удовольствие»[916]. Поводы для жалоб придумывались самые разнообразные: регулярные обыски, плохое питание, недостаточное количество прогулок и даже «грубый тон коменданта»[917]. В некоторых лагерях находились специалисты с юридическим образованием, которые не только сами «занимали своими обращениями все инстанции», но и подстрекали к этому остальных, предлагая свои услуги по составлению текстов[918]. Стараясь досадить комендатуре, офицеры регулярно вызывали к себе лагерного врача, который констатировал прекрасное состояние их здоровья[919]. Иногда офицерское сообщество выражало свой протест против установленных в лагере порядков более действенным способом. Так, по сведениям сестры милосердия де Витт, заключенные лагеря Оснабрюк в ответ на запрет прогулок и введение четырехразовых поверок разбили все оконные стекла[920].

Иногда конфликты с немецкой стороной принимали характер личного противостояния коменданта и пленного. Один из подобных случаев в лагере Дёбельн закончился ходатайством офицера Саранина (которого, по подозрению комендатуры, подстрекал все тот же полковник Буба) в адрес испанского представительства «о предоставлении права требования с господина коменданта удовлетворения, если не теперь, то, во всяком случае, после войны». В Саксонском военном министерстве, куда первоначально попало данное письмо, было принято решение вмешаться в ситуацию, пока информация не дошла до нейтральной стороны. В итоге комендант был смещен со своего поста, а наиболее строптивые пленные офицеры были переведены в штрафные лагеря[921].

Революция и поражение России в войне, которые офицерское сообщество восприняло как исчезновение надежды на возвращение к привычной жизни, стали катализатором ускоренной трансформации поведенческих норм. Распространенным времяпрепровождением стала игра в карты, во время которой уровень ставок «превышал все мыслимые размеры». При обыске прибывавших из других лагерей офицеров сотрудники комендатуры находили зашитые в одежду крупные суммы денег, по всей видимости, собранные перед отправкой у должников[922]. Не в силах официально бороться с этим небезобидным видом досуга, комендант лагеря Галле был вынужден обратиться к старшему по званию офицеру с просьбой установить максимальный размер допустимых ставок[923].

После получения известий о большевистском перевороте в России большинство военнопленных офицеров впали в апатию, перестали заниматься изучением языков, следить за чистотой в бараках и в лагере. Очень быстро в их среде распространились типы поведения, которые были прежде характерны только для солдатской массы: воровство столовых приборов, недозволенные прогулки в город, самовольное распределение обмундирования[924]. Окончание войны повысило чувствительность офицеров к обращению с ними лагерной администрации, которое воспринималось как «невозможный режим по отношению к гражданам государства, с которым Германия уже не воюет»[925]. Любые дисциплинарные мероприятия вызывали сопротивление и обращения в Межсоюзную комиссию с просьбой разъяснить правовое положение «задержанных против своей воли пленных»[926].

IV.2. Язык плена: каналы коммуникации и новые речевые формы

Неотъемлемой частью процесса адаптации к новым условиям и накопления опыта плена стало обсуждение новых переживаний. Для облегчения восприятия и толкования окружающей действительности принудительно сконструированное сообщество должно было найти новые каналы и средства обмена информацией и выработать соответствующие речевые формы[927]. Культурно-исторический подход дает исследователю возможность «разговорить» молчаливые маргинальные группы, которые до сих пор представлялись лишь в качестве объекта или жертвы государственных мероприятий[928]. Изучение отражений устной и письменной коммуникации в лагерях позволит также исследовать формирование языковых практик и кодов, которые позволили отдельной социальной группе и русскому/советскому обществу усвоить переживания первой современной войны.

ОПРЕДЕЛЯЮЩИЕ УСЛОВИЯ ПИСЬМЕННОЙ КОРРЕСПОНДЕНЦИИ[929]

Организация почты военнопленных всех держав была определена ст.16 Гаагской конвенции и дополнительными соглашениями между воюющими странами: все отправления освобождались от оплаты почтовых сборов и таможенных пошлин, в месяц пленный солдат имел право отсылать 2 письма и 4 открытки, офицер соответственно — 4 и 6[930]. Однако практика вскоре показала, что русские солдаты, многие из которых были неграмотны, очень редко отправляли полноценные письма, поэтому ПВМ рекомендовало комендатурам скорректировать соотношение писем и открыток в пользу последних[931].

Функционированию налаженной системы письменного сообщения между лагерями и родиной препятствовали многие моменты: обмен корреспонденцией проходил через нейтральную Швецию, что значительно удлиняло срок доставки: раздача писем и посылок осуществлялась через десять дней после их попадания в лагерь, определенных в качестве карантина; часть писем терялась в дороге из-за неправильного написания адреса. Кроме того, запрет на переписку часто использовался немецкими военными органами в качестве дисциплинарного наказания отдельного военнопленного или репрессивной меры в отношении целого лагеря с целью давления на правительство противника. Революционные события и Гражданская война в России практически полностью прервали поток письменных отправлений в обе стороны.

Боязнь шпионажа, а также стремление поддержать в международной дискуссии образ страны, соблюдающей нормы гуманитарного права, вынуждали немецкие органы наложить ограничения на допустимую к сообщению информацию: военнопленным не разрешалось распространять сведения, «которые не должны быть известны за границей», жаловаться на содержание и лагерный персонал, сообщать о внутриполитических процессах в Германии, прежде всего, о стачках и продовольственной ситуации. При нарушении запрета автору грозило дисциплинарное взыскание[932]. Несмотря на организационные и, прежде всего, кадровые трудности, в лагерях возникла хорошо налаженная система цензуры, выполнявшая функцию информационного фильтра и поставлявшая военному командованию сведения о противнике. Уровень ее организации отражает наличие в нескольких лагерях химических лабораторий, куда для проверки отправлялись подозрительные письма. По признанию лагерных цензоров, около половины всех отправлений задерживались при проверке и не достигали адресата[933].

Одной из задач немецких ведомств при работе с корреспонденцией военнопленных стало оказание влияния на население противника. Предполагалось, что послания из лагерей могут способствовать ослаблению политического режима и распространению революционных идей. ПВМ активно пыталось влиять на содержание и географию распространения почтовых отправлений в Россию: «Содержание писем военнопленных в России распространяется со скоростью огня. Однако раз большая часть военнопленных безграмотна, необходимо писать письма за них. При этом нужно разделять адресатов на три группы: жители столиц, население других городов, жители деревень. Первая группа посланий может быть написана только самими военнопленными и должна опровергать жестокое обращение с военнопленными в Германии и содержать сведения о победах немцев. Вторая группа должна описывать господствующий в Германии порядок, великолепное обращение с ранеными, волю немцев к победе. Третья — сведения о плохом обеспечении в русской армии в отличие от немецкой. В составлении таких писем неоценимую помощь могут оказать евреи, однако к их личным письмам нужно относиться с повышенным вниманием». Первая крупная партия «заготовленных» писем должна была попасть в Россию до конца апреля 1915 г., «чтобы усилить недовольство крестьян по поводу недостатка рабочей силы в посевную»[934]. Наглядным способом демонстрации образцовой ситуации в Германии должны были стать отпечатанные формуляры недельного лагерного меню, на которых военнопленному оставалось только написать адрес[935]. Фильтр «предварительной цензуры» (Д. Байрау) немецких органов, пытавшихся с помощью корреспонденции пленных оказать влияние на население противника, вызывал беспокойство русских политических и военных институтов[936]. Наряду с представлениями о деморализующем влиянии образа пленных воинов на фронтовые части и тыловую общественность это способствовало стигматизации попавших к врагу солдат и офицеров как предателей и отказу от их активной материальной и политической поддержки.

Система немецкой цензуры прямо или косвенно определила форму и содержание писем военнопленных. Не имея возможности открыто ей противодействовать, солдаты и офицеры, а также их родственники часто пассивно приспосабливались к нему, сообщая в переписке лишь дозволенные сведения[937]. Все же части корреспондентов удалось выработать определенные стратегии обхода заданных информационных барьеров.

ОБМЕН ИНФОРМАЦИЕЙ МЕЖДУ ЛАГЕРЯМИ

Несмотря на первоначальное стремление немецких военных органов воспрепятствовать контактам между отдельными лагерями и рабочими командами, практика содержания военнопленных доказала невозможность последовательной реализации данного принципа. Возникшая с увеличением количества пленных и усложнением организационных структур системы лагерей массовая флуктуация заключенных сопровождалась интенсивным обменом информацией.

После заключения Брест-Литовского мирного договора и образования Советского бюро по делам военнопленных в Берлине эта организация стала своеобразным связующим звеном между комитетами отдельных лагерей, а также между военнопленным сообществом и Советской Россией. Организованное при посредничестве Бюро Совещание военнопленных в Берлине, а также открытие памятников умершим военнопленным с участием делегаций из окрестных лагерей и рабочих команд способствовали налаживанию контактов и обмену сведениями о состоянии питания и степени свободы у соседей. Данные сведения становились основой требований в адрес комендатуры своего лагеря, ПВМ или советских представителей.

ЛАГЕРНЫЕ ГАЗЕТЫ[938]

Незначительное количество газет, имевших хождение среди пленных солдат и офицеров Российской империи, подразделялось на три категории: созданные по инициативе самих пленных, выпускавшиеся пленными с подачи и под руководством пропагандистских институтов, печатавшиеся и централизованно распространявшиеся немецкими и австрийскими военными органами[939].

Первую группу составили пять русскоязычных изданий: «Сквозняк» (солдатский лагерь Нюрнберг, редактор Л. Либерберг), «Журнал лагеря военнопленных Дёберитц» (солдатский лагерь Дёберитц, редактор Н. Левитин), «Вестник пленных» (офицерский лагерь Фридрихсфельд), «Новости дня» (офицерский лагерь Нейссе), «В замке» (офицерский лагерь Райзен). Если первое и второе издания были выпущены только в количестве трех номеров, третье — в восьми, то «Новости дня» насчитывали несколько сотен выпусков. Тематически все русские газеты концентрировались на лагерной жизни и отказывались обсуждать политику или военные события. Содержание «Сквозняка» составляли карикатуры, лагерный фольклор, отчеты комитета помощи, сообщения о текущих изменениях в положении пленных, лагерная хроника и объявления о предстоящих мероприятиях[940]. Русская часть выпускавшейся совместно с польскими, английскими и французскими военнопленными «Doeberitz-Gazette» насчитывала всего несколько страничек и была заполнена критическими отзывами о театральных представлениях, стихами и фельетонами[941]. Примечательно, что некоторые газеты были допущены к распространению в других лагерях и к отсылке в Россию.

С целью пропаганды среди национальных меньшинств Российской империи идей независимости и германофильских воззрений немецкие военные органы и российские эмигрантские организации инициировали выпуск газет в просветительских лагерях. Военнопленные здесь выступали в качестве пассивной читательской аудитории, и только явные сепаратисты из их числа привлекались к написанию статей. Польскоязычные «Будущее», «Польский курьер», «Военнопленный» и «Наша мысль» были основаны немецким командованием в перспективе провозглашения независимого польского государства и с целью снятия противоречий между декларациями Центральных держав и их политикой на оккупированных территориях. Данный круг газет (особенно «Наша мысль», редактировавшаяся военным священником) значительное внимание уделял не только пропаганде идей новой Польши, но и обсуждению религиозных вопросов. Не предназначавшиеся для распространения среди общественности издания для военнопленных украинцев: «Союз Украины», «Громадская думка» (Вецлар), «Рассвет», «Селянин» (Зальцведель), «Ново зоря», «Вильне слово» — финансировались эмигрантским «Союзом вызволения Украины» и были наполнены антирусской и пронемецкой пропагандой. В «Селянине» обсуждались достижения немецкого сельского хозяйства, которые украинцы после окончания войны должны были применить у себя на родине. Позже, после поражения гетмана Скоропадского и поворота Украины в сторону Советской России, украинские газеты были запрещены либо попали под жесткую цензуру. Помимо названных печатных органов среди соответствующих народностей распространялись латвийское, грузинское и эстонское издания. Особую роль в национальной пропаганде играла межлагерная газета «Джихад», выпускавшаяся для пленных мусульман (арабов, индусов и «татар») и призывавшая их к священной войне против неверных в поддержку Турции и союзных ей Германии и Австрии.

К последней категории газет относились «Русский вестник» и «Неделя», издававшиеся, соответственно, немецкими и австрийскими военными органами. «Русский вестник» содержал некомментированные сводки с фронта, статьи о русской политике и фельетоны «поучительного характера» о Германии[942]. Помимо финансовых вливаний ПВМ, печатный орган существовал за счет подписки и публикации рекламных объявлений, предлагавших военнопленным самые разнообразные товары и услуги. По утверждениям издательства, уже к 1916 г. газета, выпускавшаяся тиражом в 150 тыс. экземпляров, насчитывала 50 тыс. абонентов в лагерях военнопленных, кроме того, 800 экземляров расходились в нейтральных странах: Швейцарии, Норвегии, Дании и Швеции среди русскоязычного населения. С 1917 г. издание нелегально распространялось среди русских солдат на фронте. Примечательно, что последовавшее в этом же году переименование его в «Русский социалист» резко снизило интерес к нему за границей[943]. По свидетельству самих военнопленных, в лагерях мало верили публикуемой в газете информации. Популярностью пользовалась только колонка вопросов в адрес редакции о правовом положении пленных, а также раздел поиска родственников или однополчан, оказавшихся в плену[944].

СЛУХИ[945]

Вследствие недостатка внешней информации и ее фальсификации со стороны германских властей значительную, а иногда и определяющую роль в жизни военнопленных играли слухи. Прежде всего, они стали каналом выражения ожиданий и страхов, распространенных внутри пленного сообщества. Например, уже в ходе войны стало ясно, что прописанная в Гаагской конвенции возможность освобождения офицеров из плена под честное слово останется в условиях нового противостояния неиспользованным реликтом. Однако в среде русских офицеров настойчиво циркулировал слух о французе, якобы отпущенном немецкими военными органами к больной матери. Именно этот слух-надежда подталкивал писать в адрес немецкого правительства прошение об отпуске для свидания с умирающими родителями[946].

Среди офицеров также курсировали слухи, что досрочное возвращение в Россию возможно через денежные пожертвования в Норвежское общество Красного Креста. Число поверивших данной информации было настолько значительно, что ПВМ было вынуждено проводить в лагерях разъяснительную работу[947]. Распространявшиеся практически с самого начала войны немецкой стороной известия о заключении сепаратного мира с Россией часть военнопленных, в основном солдаты, передавали дальше, выражая в них надежду на окончание войны и возвращение домой. Офицеры, напротив, делились ими с оттенком страха: «В лагере распространяется слух, что будет подписан мир. Я не поверю, что я смогу пережить такой позор. Что было и что получилось?»[948] Среди солдатских слухов-страхов стоит упомянуть (основанные на боязни потерять с трудом нажитое имущество) известия, что перед отправкой на родину комендатура отбирает вещи. Подобная информация вызывала мгновенное оживление на лагерной толкучке, где военнопленные массово стремились сбыть все излишки[949].

Уже из последнего примера видно, что слухи становились наиболее действенным мотивирующим средством, стимулировавшим отдельные личности и целые группы к пассивному сопротивлению или активному противостоянию вооруженной охране. В одном из лагерей исходящие от возвращавшихся из плена немецких солдат рассказы о более приемлемых условиях жизни в России стремительно обрастали невероятными подробностями, основанными на собственных представлениях об идеальном содержании: немцы не охраняются, носят гражданскую одежду, едят белый хлеб и пьют с жителями кофе. Буквально на следующее утро русские солдаты потребовали улучшения условий работы, прибавку к зарплате и белый хлеб[950]. Распространяемая (в том числе и в русской прессе) информация о более человечном обращении с пленными в Австрии была четко усвоена русскими солдатами и продолжала циркулировать в германских лагерях в качестве слухов. Многие пленные при попытках побега направлялись именно к австрийской границе в надежде, если и не достичь России, то попасть в более сносные условия[951]. После неудачной попытки немецких военных органов скрыть от заключенных информацию о революции в Германии она прошла по лагерям волной слухов о новом правовом положении военнопленных и повысила интенсивность сопротивления охране, приведшую к кровопролитиям[952]. Среди солдат в рабочих командах распространилось мнение, что в случае симуляции болезни или неудачной попытки побега они имеют шансы быть отправленными в лагерь, откуда проще попасть в очередь на отправку[953]. После официального объявления о начале репатриации слух об отходе из того или иного лагеря большого транспорта вызывал не только значительные волнения, но и массовое бегство военнопленных в этот лагерь или в славянские области бывшей Австро-Венгрии, где (опять же по слухам) отправка велась полным ходом[954].

Редко слухи формировались и использовались самими военнопленными для оказания противодействия немецкой администрации. К примеру, офицеры одного из лагерей через переводчиков распространили информацию, что 1 июня 1917 г. во всех лагерях после дообеденной переклички военнопленные собираются начать восстание, планируют уничтожить дороги и мосты, телеграфы и телефоны и в возникшем беспорядке осуществить попытку массового бегства. ПВМ даже объявило чрезвычайное положение[955], однако цензура других лагерей не подтвердила тревожные сведения. В Саксонии немецкие военные органы устроили масштабную акцию по поиску мифической кассы Самсоновской армии, таинственно исчезнувшей в битве при Танненберге. Поводом для этого послужило сообщение одного из офицеров, что у его товарищей в одежде и в церковном помещении спрятана приличная часть утерянных денег. Однако повальные обыски в Кенигштейне, Бишофсверде и Дебельне не дали результата и привели лишь к многочисленным протестам старших по званию в испанское посольство[956]. В пропагандистских лагерях с помощью слухов патриотически настроенные пленные пытались противодействовать сепаратистской пропаганде среди национальных меньшинств, утверждая, что согласившихся на сотрудничество солдат и офицеров немецкое командование отсылает на фронт[957]. Эта информация в совокупности с угрозами физической расправы значительно затрудняла деятельность агитаторов.

ЛАГЕРНЫЙ ЖАРГОН

Жаргон превратился для пленных в связующую нить с утраченной свободой и привычным образом жизни на родине, а также стал способом сопротивления постоянному надзору часовых и коменданта. Он облегчал складывание новой групповой идентичности и помогал посредством обозначения экстремальных условий привычными понятиями принять и в известной степени примириться с окружающей действительностью. О данной функции жаргона свидетельствует, например, самоопределение обитателей лагеря как жителей городов: штреенцы (заключенные лагеря Штроермоор), альтдамовцы (заключенные лагеря Альтдамм)[958], избавлявшее пленных от постоянного напоминания о статусе заключенных. В свою очередь, офицеры с иронией именовали себя «заслуженными гефангенами»[959].

В обиходную речь вошли такие устойчивые выражения, как «собачка» (самогон) и «черпак» (уборка лагерных туалетов). За нелегальную «торговлю собачки», воровство и другие нарушения лагерных порядков военнопленный мог быть приговорен лагерным комитетом к «трем дням черпака»[960]. Введенные комендатурами для предотвращения побегов и скапливания у пленных немецкой валюты лагерные деньги пленные называли «ласточками» или «мушками», так как из-за небольшого размера и плохого качества бумаги они грозили разлететься от малейшего дуновения ветра[961].

Иногда русские военнопленные перенимали выражения, используемые представителями других национальностей в лагерях: одно из наказаний, представлявшее собой запирание в деревянной клети под дождем или снегом, с подачи англичан именовалось «подводная лодка», другое, заключавшееся в изоляции пленного на несколько дней на ограниченном пространстве под открытым небом, — «бивак»[962]. Попытки побегов именовались «полетами». Утешением в заключении становились поговорки, типа «хуже, чем было, не будет» или присказки: «доля солдата русской армии хуже собачьей, а до мира далеко, як до солнца». В общении с лагерной администрацией, например, во время опросов о ситуации в русской армии, военнопленные прикрывались заученной армейской формулировкой «не могу знать»[963].

УРОКИ НЕМЕЦКОГО

Плен означал не только столкновение с чужой языковой средой, но и необходимость хотя бы поверхностного в нее погружения. Немецкие органы в своих отчетах о смертности среди пленных сообщали, что большинство несчастных случаев происходило на производстве «по вине самих погибших из-за незнания немецкого языка»[964]. Кроме того, языковые различия приводили к неправильному пониманию распоряжений лагерной охраны, что влекло за собой применение физического насилия[965]. В связи с этим в лагерях был введен своеобразный языковой ликбез, в ходе которого военнопленным объяснялся смысл основных команд, принятых в немецкой армии при поверке, на марше и для приветствия старшего по званию. При входе немецкого офицера в помещение и команде «Achtung» («Внимание») солдаты должны были стоять смирно до тех пор, пока не будет отдан приказ «Ruehrt euch» («Вольно»). В случае выхода за пределы лагеря при встрече офицера на марше колонна пленных должна была реагировать на выкрики: «Achtung», «Augen rechts (links)» («Равнение направо (налево)»), «Ruehrt euch»[966]. При окрике «Halt!» («Стой!») пленные должны были немедленно останавливаться, в противном случае, охрана, полиция и пограничники были обязаны стрелять на поражение[967].

Для солдат знакомство с письменным немецким становилось обязательным хотя бы на уровне написания адресов лагерей и рабочих команд, без чего было невозможно получать корреспонденцию из дома. Различные комитеты помощи, а позже и Советское бюро призывали военнопленных «писать свой адрес четко и по-немецки»[968]. Редакторы лагерных газет также считали целесообразным вставлять в русский текст топографические и организационные обозначения на немецком языке: «на местном кладбище Sued-Friedhof состоится торжественное поминовение усопших»; «с требованиями обращаться Russische Bibliothek, KGLager Nuernberg»[969]. Кроме того, согласно сделанным в лагерях фотоснимкам и рисункам в лагерных газетах, все внутренние объекты: кухня, почта, школа — снабжались немецкими вывесками[970].

Минимальные знания языка повышали шансы на выживание в лагерях и рабочих командах, а также увеличивали вероятность успеха при попытках побега. Немецкие органы отмечали, что военнопленные не просто доставали гражданскую одежду, но и по пути к границе спокойно «обращали к прохожим слова приветствия, хотя это вообще были единственные слова, которые они знали». Мирных жителей не случайно убеждали в необходимости вести продолжительные беседы с подозрительными лицами, чтобы опознать в них таким образом беглых военнопленных[971]. В офицерских лагерях поводом для поддержания и углубления языковых знаний становилось вынужденное бездействие, а также созданные комендатурой условия. Например, в Галле приказы и распоряжения лагерной администрации, сохранившиеся в виде настенных объявлений для пленных, не переводились на русский язык[972].

Об интенсивности процесса приобщения офицеров и солдат к чужой языковой среде свидетельствуют многочисленные обращения в русские и зарубежные общественные организации (Заграничный комитет РСДРП, Лозаннский комитет помощи русским военнопленным, Общество народного издательства для русских военнопленных им. Герцена и др.) с просьбами выслать учебные пособия по немецкому языку для активно функционировавших в лагерях школ[973]. Свой вклад в развитие языковых знаний среди военнопленных нерусских народностей из Российской империи внесли немецкие военные и политические органы, убежденные, что «уже то обстоятельство, что большое количество военнопленных выучит немецкий язык, может быть позднее использовано» для распространения германского влияния в новых государствах, создаваемых на окраинах Российской империи[974].

Письма и обращения военнопленных в различные организации, отражающие непосредственный процесс коммуникации в лагерях, а также созданные позже воспоминания свидетельствуют о возникновении у большинства рядовых пленных устойчивой привычки встраивать в устную и письменную речь отдельные немецкие слова. Примечательно, что при их произнесении и написании солдаты использовали кириллицу и склонение в соответствии с правилами русской грамматики: «потребовать от комендатуры увеличение количества аусвайсов»; «потом послали к бауру»; «завышенные цены в кантине»; «немецкие священники отказываются нас исповедовать, так как мы ортодоксы» и т. д. Кроме того, некоторым словам придавалось более удобное звучание, например, немецкие пфенниги оказавшиеся в плену крестьяне превратили в «феники»[975].

Интенсивную, но своеобразную языковую практику проходили солдаты и унтер-офицеры, работавшие на немецких предприятиях и в поместьях. Охранники и хозяева сообщали, что при общении с пленными специально употребляли исключительно простые грамматические формы с целью облегчения понимания. Так, при судебном разбирательстве об оказании военнопленными сопротивления своему работодателю последний уверял, что отдавал приказы работнику «на ломаном немецком, чтобы тот лучше понял»: «Почему ты не носить фрукты, ты — большой, ты — сильный, ты фрукты носить»[976]. Соответственно, после длительного пребывания на работах военнопленные пытались выстраивать целые предложения на немецком языке, сконструированные, однако, на основе неопределенных форм частей речи. Один из судебных протоколов упоминал употребление русским солдатом угроз на немецком языке: «Posten zwei Meter, ich tot, du tot!» (пост два метра, ты мертв, я мертв) или «nix arbeiten» (ничего не работать)[977]. В другом случае пленный заявил хозяйке: „Du nicht Patron, ich Patron“ (ты не патрон, я патрон)[978].

Уже после репатриации пленные при опросах презентировали подобную языковую форму в качестве знания немецкого языка. Согласно письменному анкетированию, проведенному среди небольшой партии прибывших в 1920 г. в Уфу военнопленных-татар, практически половина опрошенных заявила, что разговаривает по-немецки, не имея при этом навыков чтения или письма на других языках[979]. Уровень языковых знаний вернувшихся из плена солдат иллюстрирует в своих воспоминаниях А. Окнинский: «Некоторые… бывшие в плену продолжительное время научились говорить по-немецки. Но что это был за язык! В этом отношении особо отличался крестьянин села Подгорного Саблин. Он говорил на исковерканном на свой лад platt-deutsch, и я ничего другого из его немецкой речи не мог понять, кроме «Guten Morgen». При встрече со мной он всегда поднимал котелок вверх и в сторону и говорил: «Морин». Был в Подгорном еще один из бывших в немецком плену. Этот, хотя знал по-немецки очень мало слов, выговаривал их правильнее Саблина…»[980].

Тем не менее, для многих бывших военнопленных немецкий язык становился после окончания войны стартовым капиталом при приспособлении к новому советскому обществу. В адрес советского представительства в Германии и в другие организации регулярно поступали обращения из лагерей с просьбой дать возможность занять какую-то административную должность на основании владения немецким. И если офицеры ссылались на действительное знание языка: «Готов немедленно предложить мою кандидатуру комиссариату финансов или всероссийскому экономическому совету. В этой или другой администрации могу крайне продуктивно работать в области международных отношений — в большей степени с Германией, так как владею языком и теоретическими познаниями. Закончил Московский университет»[981], — то вернувшиеся на родину солдаты в попытках приобретения значимых позиций в государственных и партийных органах присовокупляли к своему мнимому владению языком приукрашенный революционный опыт: «в плену… немало поработал в пользу Советской России… при свержении германского царизма я строил баррикады в Берлине… ездил по фабрикам, вел пропаганду среди рабочих и подвергался аресту… Прошу дать мне какую-либо должность, чтобы ездить в Германию с какой-либо делегацией, хотя бы по торговому делу, а если можно, помочь нашим товарищам в Германии для расширения коммунизма среди германского пролетариата»[982].

ТАЙНОПИСЬ И ИНОСКАЗАНИЯ

С целью преодоления двойной цензуры корреспонденции с немецкой и русской стороны военнопленные и их родственники прибегали к различным уловкам: от тайников и специальных жидкостей для написания до использования особых знаков и иносказаний. Немецкие военные ведомства, которые регулярно обменивались опытом противодействия подобным ухищрениям, свидетельствовали об использовании для передачи информации внутренней стороны конвертов, крошечного квадратика под почтовой маркой, сигаретных гильз, хлеба, клубков шерсти или двойного дна посылочных ящиков[983]. Поверх обычного текста и между строк пленные писали луком, молоком или уриной[984]. Некоторые буквы в письмах подчеркивались, другие писались с особым нажимом или обводились дважды, в середине или в конце предложения появлялись заглавные буквы, которые при сопоставлении превращались в скрытые послания[985]. По сведениям немецкой цензуры, знаки «―» и «+», а также буквы «о, п, х» сообщали о качестве жизни в лагере. Если в выражении «Кормление наше хорошо» в буквах «о» ставились точки, предложение должно было приобретать обратный смысл, то же значение имел оторванный уголок почтовой карточки. Использование тайнописи в корреспонденции военнопленных подтверждалось и русскими цензорами. В ГУ ГШ был составлен целый перечень условных знаков, к которым чаще всего прибегали военнопленные при передаче информации родственникам. Например, заглавные буквы «ГХМ» должны были читаться как «Германия хочет мира», «РМ» — «работами мучают» и т. д. Кроме того, письмо, написанное косыми строчками, или с оторванными уголками должно было обозначать плохую жизнь в плену[986]. Список предполагаемых знаков распространялся в России среди провинциальных цензоров в качестве инструкции.

Военнопленные выработали множество вариантов сообщения об истинных условиях содержания в плену. Чаще всего они превращали передающие нужную информацию слова в фамилии, надеясь на автоматизм действий и невнимательность переводчиков: «Голодников», «Голодарев», «Мясников», «Масляков» и т. д. В полном виде послание выглядело вполне безобидно: «Я живу здесь с Ермолаем Кормильичем Голодухиным, с которым ты вскоре познакомишься, мы с ним неразлучны». Иногда при написании даты вместо слова «года» писалось «голода»[987]. С этой же целью пленные еврейского происхождения вставляли в послания выражения на иврите: «От Исаака Борис часто получает письма, также от Меер Ялоп. Он вместе с Хазер-Лехем, так он пишет». В примечаниях немецкого переводчика пояснялось, что первое выражение означает «в Германии в плену», второе — «мало хлеба»[988]. Еще один пример: «Мой товарищ Лехемович [лехем — хлеб] меня уже давно покинул. Я все время живу с товарищем Ноов [но — голод]. Среди нас Тонессов [тонес — пост]»[989].

Кроме того, солдаты и офицеры прибегали к иносказаниям, которые должен был понять только адресат. Часть из них, однако, была «расшифрована» и немецкими цензорами. Употребляя выражения: «Я живу здесь неплохо, как у Николая Чудотворца»; «…как на Выборгской стороне»; «… не хуже, чем в нашем пансионе в деревне Медведская», военнопленные вели речь об известных психбольницах или местах заключения в России. Иносказания в письмах военнопленных фиксировались и русской стороной. В журнале «Нива» сообщалось о «хитрости русского пленного», который после нескольких предложений о прекрасном содержании сравнил свою жизнь с пребыванием на «Сабуровой даче», имея в виду больницу для умалишенных[990]. Немецкие источники цитировали также выписку из письма одного офицера, обратившего на себя внимание указанием на цитату из Библии «2 Кор.11–27»[991]. В указанной строфе значится: «в труде и в изнурении часто в бдении, в голоде и жажде, часто в посте, на стуже и в наготе». Метафора «у нас здесь великолепная татарская кухня» должна была сообщить, что в лагерях кормят кониной[992]. Э. Абдрашитов приводит в своей статье цитату из письма доктора Базилевича, который скрыл сообщение о плохом обеспечении в лагерях под «кодом» — «питание по нормам известного профессора гигиены Цытовича»[993].

В свою очередь родственники с помощью иносказаний доносили до военнопленных информацию о положении на фронте или в русском тылу. Россия обычно кодировалась в посланиях именем «Ваня» или словом «Матушка», соответственно Германия — «Гера» или «дядя Миша», Австрия — «дядя Йозеф»[994]. На имя одного из русских офицеров в саксонском лагере пришло письмо следующего содержания: «Ванин процесс закончится к июню, так думают ведущие адвокаты. Хотя перед Ваней стоят колоссальные задачи, победа все же гарантирована»[995]. Лейтенанту Смирнову родственники из Минской губернии сообщали: «Ты хочешь знать, как детям дяди Миши [немецким военнопленным] живется у Вани? Им не сладко, Ваня держит их строго, но зла от него они не видят, потому что он своих детей содержит не лучше. Все это потому, что он не понимает, как ему правильно вести свое хозяйство»[996]. Ему же от другого адресата: «Матушка еще жива, но бог дает нам терпение, ее болезнь по предсказанию врачей может быть вылечена, и мне тоже так кажется. Все ее внуки заботятся о ней, несмотря на то, что признаков выздоровления пока не видно»[997]. После вступления Румынии в войну на стороне Антанты и неудач на румынском фронте брат писал капитану Пиотровичу: «Что я могу тебе сказать о нашей матушке? Ее здоровье очень плохо, особенно после несчастья с сестрой [Румынией]. Бедняжке, если она выживет, разрушили весь организм и доктора не могут помочь. Но как все старые женщины она очень своевольна и не хочет прибегнуть к радикальному лечению. Ее питание очень плохо»[998]. Часто в письмах проскальзывали сообщения и о западных союзницах России: «Наши инженеры занимаются улучшением нашего дома и очень энергично, так что их работа успешно продвигается. Тети Леля [Англия] и Клер [Франция] помогают нам, насколько возможно. Недавно одна из них прислала нам своих рабочих». В другом послании на имя того же адресата сообщалось, что некто Александровский [по-видимому, один из полков] уехал к тете Клер[999]. В письме из Симферополя на имя военнопленного офицера в лагере Дебельн с помощью иносказаний сообщалось, что турки потерпели неудачу при попытке высадиться в Крыму: «Недавно здесь был знакомый Османов. Он, видимо, скучает по Сахаревичу и хочет его видеть. Османов ехал ко всем нашим, однако, не смог попасть в институт»[1000].

Сообщения с фронта стилизовались также под обычные рассказы о сборе урожая в поместье: «Из владений [с фронта] я получил хорошие известия. Подготовка урожая [новой атаки] закончена и обмолот идет полным ходом. Особенно энергично молотят на юго-западе. Новый управляющий [царь] очень деятелен и молотит в полную силу. Если работа так пойдет дальше, то больше нечего желать, и мы все рады по поводу успехов в улучшении хозяйства. Ты можешь спокойно собирать силы: урожай весной будет таким же неизмеримым… Собаки [офицеры] здоровы и передают тебе привет. Доверься моему радостному известию: скоро мы будем богаты»[1001]. Наконец, предложения типа «Тебя приветствует Николай Николаевич Победоносец» означали, что на каком-то участке фронта русские войска одержали победу[1002].

Иногда письма в лагеря содержали информацию о продовольственной ситуации в русском тылу: «Телятников и Овечкин бывают у нас каждый день. Яновер заглядывает не часто. Он тефя не забыл? Ты спрашиваешь о даме Гречевой, она не у Булатова. Может, мне удастся найти ее у Базарчика. Я пытаюсь выполнить твою просьбу относительно Саловой, но она все время у Жоржа. К нам приехали дети дяди Йозефа. Боба видел их сегодня без присмотра»[1003].

Через прием иносказания родственники военнопленных офицеров пытались объяснить им стратегию поведения, которая могла бы облегчить их обмен в качестве инвалидов. Так, одно из писем на имя лейтенанта Демидова привлекло внимание цензоров своим подозрительным содержанием: «… мы были вместе у дяди Толи [МИД?] и послали письмо в город…. в котором летом был умерший Алеша. Там проводятся переговоры с генералом Испанцевым [послом Испании] о возвращении наследства [инвалидов]. Ему послано письмо обратить внимание, что Демушка [Демидов], возможно, душевно болен и это для процесса [обмена] очень важно. Я рада, что смогу тебе передать через Американца письмо, которому ты должен рассказать подробности». Сопоставление фактов привело комендатуру лагеря к выводу, что с помощью американского представителя Харта, который должен был вскоре посетить лагерь, Демидов попытается симулировать признаки душевной болезни[1004].

ВОСПРИЯТИЕ СОВЕТСКОГО НОВОЯЗА

Задолго до Октябрьской революции в России большевистское руководство, находившееся во время войны в эмиграции в Женеве, обозначило массу военнопленных в качестве важнейшего объекта своей пропаганды. В связи с этим еще до возвращения основной массы на родину солдаты в немецких лагерях испытали на себе воздействие большевистской агитации и приобщались таким образом к языку нового государства. Особенно активной обработке подвергались военнопленные, содержавшиеся в основных лагерях, в меньшей степени — работавшие небольшими партиями в отдаленных хозяйствах. Относительному успеху советской пропаганды способствовали удачно использованное большевистскими агитаторами возведение пленных в ранг «жертв старого режима», их освобождение от стигмы предателей, а также регулярная демонстрация усилий новой власти по возвращению солдат старой армии на родину. Лагерное сообщество, стремившееся не пропустить обещанный большевиками раздел земли и поверившее в возможность возвращения к мирной жизни, с готовностью строило свою жизнь за колючей проволокой по советскому образцу и училось «говорить по-большевистски» (С. Коткин).

С самого начала своей деятельности Советское Бюро по делам военнопленных в Берлине прикладывало значительные усилия, чтобы добиться перевыборов состава лагерных комитетов. Сменившая врачей, унтер-офицеров и священников на постах лагерных представителей новая «элита», избранная из числа солдат, облегчала распространение нужных лозунгов среди военнопленных. По распоряжению советских представителей лагерные комитеты обязывались привлечь к обучению в школах минимум ⅔ от общего числа неграмотных[1005]. В рамках ликбеза военнопленные подвергались большевистской агитации. По инициативе Бюро в лагерных газетах одним из обязательных разделов стал политический словарь, где объяснялись значения базовых понятий типа «пленарный» и «ликвидация»[1006].

Под воздействием массированной пропаганды военнопленные встраивались в господствующий дискурс и заучивали предписываемую им лексику. На имя большевистского правительства (так же как и ранее на имя Временного) поступали пламенные уверения: «Мы, военнопленные, ознакомившись с положением мировой революции, просим передать товарищеский привет руководителям авангарда ее и уверение, что, прибыв на места, будем помогать прокладывать ближайший путь всемирной единой коммуне»[1007]. Многочисленные декларации, направляемые пленными в адрес Бюро о готовности «работать на благо власти рабочих и крестьянских Советов», а также организовывать сборы для приобретения и отправки в Советскую Россию машин и инструментов «в знак непреодолимого влечения и симпатии к рабочим РСФСР»[1008], чаще всего стимулировались стремлением к досрочной отправке. Подобные формулировки стали неотъемлемой частью различного рода обращений, например, просьб разрешить возвращение на родину вместе с женой-немкой и детьми, которых солдат не хотел «оставлять в стране насилия для издевательства над ними ненавистной буржуазии»[1009]. После прибытия на родину на вопросы анкеты о политических настроениях в данный момент указывалось: «Вполне сочувствую и признаю существующую Советскую власть единственную, которая приемлема русскому народу и способна вывести на светлый путь будущего»[1010].

Отдельные письма в адрес Бюро свидетельствуют, что усвоение большевистского учения часто являлось лишь видимостью, а основной целью солдат оставалось возвращение на родину: «Прошу канцелярию сообщить: какое направление имеет коммунизм, в чем заключается его сущность и какую разницу он имеет с большевизмом. Нас всех записывают в коммунисты. Не повлияет ли это на отправку?» или «Мне бы только домой, я политики не понимаю»[1011]. Во время промежуточного пребывания в Дании, где антисоветские настроения были достаточно сильны, репатрианты с готовностью заявляли, что «не являются большевиками и вообще имеют о них смутное представление», с восторгом принимая при этом денежные пособия от советского представителя[1012].

IV.1. Официальная и народная религиозность в лагерях

Полтора миллиона солдат и офицеров русской армии в немецких лагерях военнопленных Первой мировой войны отражали этническое и конфессиональное многообразие Российской империи. Наряду с православным большинством в плену оказались католики, протестанты, мусульмане и иудеи. Изучение религиозной жизни в лагерях позволяет осветить контактно-конфликтное взаимодействие лагерного сообщества с чужой религиозно-культурной средой, а также пока еще мало изученный вопрос влияния бытовой набожности на усвоение индивидом опыта первой современной войны.

Исследования, посвященные процессам секуляризации и трансформации религиозности в первой половине XX в., подчеркивают, что основными составляющими восприятия и преодоления кризисной ситуации индивидами и социальными группами являлись не только обращение к уже существующей «религиозной смысловой системе» (П. Бергер, Т. Лукманн, К. Гирц), но и выработка новых (не всегда легитимированных церковью) форм коммуникации и практик благочестия[1013]. Проявления бытовой набожности: суеверия, мистические ритуалы, ношения талисманов — были объединены теоретиками религиозной социологии в понятие «популярная религиозность» (М. Эбертц, Ф. Шултейс). Ее формы и границы аморфны и зависят от практикующей ее социальной группы[1014]. Эмпирические работы об официальной и популярной религиозности на Восточном фронте Первой мировой войны пока немногочисленны, при этом они практически не затрагивают тематику плена. В публикациях о деятельности военного духовенства Д. Байрау и А. Кострюков констатируют недостаток православных священников в армии, отсутствие у них должной подготовки и общее падение авторитета церкви среди солдат и офицеров[1015]. Е. Сенявская, описывая бытовой мистицизм в русской армии, отмечает преобладание в солдатской среде традиционного конфессионального сознания, не затронув при этом вопрос о влиянии на него нового военного опыта[1016]. Перспективу сравнения религиозности в лагерях с трансформацией набожности в русской провинции открывают выводы И. Нарского о том, что в условиях революции народная религиозность сохранила статус альтернативной культурной системы толкования действительности и выбора моделей поведения[1017].

Реконструкция религиозной жизни в немецких лагерях военнопленных предполагает изучение официальной организации требоисполнений, альтернативных повседневных практик, выявление частоты употребления военнопленными соответствующей лексики, а также роли религиозных представлений в выработке образцов толкования нового опыта. В силу представительности группы военнопленных православного вероисповедания ей будет уделено основное внимание, в то время как религиозная повседневность остальных конфессиональных групп может быть освещена только в виде краткого экскурса.

ТРУДНОСТИ ОРГАНИЗАЦИИ БОГОСЛУЖЕНИЙ В ЛАГЕРЯХ

Для приведения религиозной жизни военнопленных в соответствие со ст.18 Гаагской конвенции немецкая сторона планировала использовать уже существующую в Германии к началу войны военно-церковную организацию, не привлекая дополнительные силы из числа гражданского духовенства[1018]. Согласно первоначальным расчетам ПВМ, на каждые 3 тыс. солдат и офицеров противника должен был приходиться один священник, проводящий требоисполнения минимум раз в две-три недели[1019]. Значительное превышение ожидавшегося числа военнопленных, их привлечение к принудительному труду, постоянное дробление рабочих команд и катастрофическая нехватка священников[1020] внесли в утвержденные директивы существенные поправки. Несмотря на то, что в богослужениях в рабочих командах были задействованы не только местные пасторы, но и военнопленные священники, число обрядов для крупных формирований пришлось сократить до одного раза в шесть недель, в случае небольших и далеко расположенных друг от друга бригад подобные мероприятия были признаны нецелесообразными и полностью отменены[1021]. Однако даже эта сокращенная программа была трудно реализуема. Хозяева поместий, особенно в разгар сельских работ, отказывались отпускать военнопленных в ближайшую церковь[1022]. В Саксонии посещение местных служб было признано нежелательным после скандала, когда около ста русских и французских военнопленных были приведены на богослужение в придворную капеллу Пильница, где в это время молилась королевская семья[1023]. В целом, по признанию немецкой стороны, удовлетворить религиозные потребности находящихся в рабочих командах военнопленных было невозможно, и в результате только немногие посещали службы[1024].

На фоне западных союзников организация религиозной жизни военнопленных из Российской империи представлялась наиболее проблематичной. Постепенно к обслуживанию незначительного количества католиков, протестантов и иудеев были привлечены немецкие священники, раввины или теологи из окрестных университетов. Что касается православных и мусульман, практически все коменданты и инспекции указывали на отсутствие богослужений в течение более чем полугода вследствие нехватки пастырей или предметов культа[1025]. В адрес ПВМ поступали регулярные заявки срочно предоставить православного священнослужителя, из которых удовлетворялась только каждая десятая[1026]. Нехватку проповедников в лагерях немецкие военные органы пытались восполнить за счет перевода духовных лиц из оккупированных прибалтийских и польских областей, в исключительных случаях вместо отсутствующего священника религиозные обряды исполняли военнопленные учителя или представители других интеллигентных профессий[1027]. Временным решением проблемы было признано привлечение к службам наличествующих в лагерях французских католических священников[1028]. Однако многие из них «из религиозных соображений» отказывались «проводить отпевания православных и тем более иудеев». Поэтому чаще всего с представителями этих конфессий работали протестантские пасторы, к которым приставлялись лагерные переводчики[1029].

Усилия российской стороны по организации религиозной жизни военнопленных не были подчинены продуманной программе духовного просвещения и в итоге были ограничены бессистемной посылкой в лагеря книг и предметов культа. С одной стороны, при Синоде была учреждена Комиссия по удовлетворению религиозно-нравственных нужд русских военнопленных под председательством протопресвитера военного и морского духовенства Г.И. Шавельского. В ее обязанности входило «командировать в Германию и Австрию для пастырского попечения о военнопленных священников, снабжать их необходимыми для богослужений принадлежностями…посылать…военнопленным в духовную помощь и утешение соответствующие издания религиозно-нравственного, научного и общелитературного содержания»[1030]. Реализации этих намерений должны были способствовать и решения Копенгагенской конференции 1916 г., предоставившие странам-противницам возможность отправить «потребное число духовных лиц с условием, чтобы они не имели права до конца войны выезжать из этой страны без разрешения правительства этой страны». В одном из своих выступлений представитель РОКК Маркозов сослался на настоятельное желание протопресвитера, чтобы православные священники оставались в плену весь период войны, «дабы все время подавать духовное утешение военнопленным»[1031]. Однако в источниках пока не удалось найти подтверждений фактов добровольной или организованной отправки духовных лиц из России в лагеря, более того, уже попавшие в плен военные священники досрочно возвращались на родину, оставляя свою паству[1032]. Негативную роль для авторитета церкви в лагерях сыграл Комитет императрицы, массово присылавший в лагеря образки и книги религиозного содержания[1033] вместо столь ожидаемых там продуктовых пакетов. Полностью вне поля зрения русской стороны остались представители неправославных конфессий. В результате отсутствия планомерных усилий по духовному воспитанию военнопленных со стороны официальной церкви религиозная жизнь в лагерях отошла от заведенных канонов, а вниманием массы легко завладели немецкие пропагандисты и революционеры-эмигранты.

Частично отсутствие духовного утешения было восполнено нейтральными религиозными организациями, прежде всего YMCA. Издававшийся им «Вестник военнопленного» распространялся в лагерях на французском, русском, немецком и английском языках в количестве 41 тыс. экземпляров и проповедовал среди военнопленных христианские идеи и нравственные принципы вне зависимости от конфессиональной принадлежности, здесь же печатались тексты и ноты религиозных песен[1034]. Одну из своих задач представители организации видели в побуждении пленных к изучению Библии, отмечая, однако, что русские в силу особенностей православия не были к этому склонны[1035]. Организация религиозных праздников и лагерного досуга принесла Союзу заслуженную популярность в рядах пленных, подтверждавшуюся многочисленными благодарностями с их стороны[1036].

РЕЛИГИОЗНЫЕ МЕНЬШИНСТВА: КАТОЛИКИ, ПРОТЕСТАНТЫ, МУСУЛЬМАНЕ И ИУДЕИ

Вплоть до оккупации немецкими армиями западных территорий Российской империи, которая позволила мобилизовать местных священников для обслуживания лагерей, пленные католического вероисповедания (поляки и литовцы) посещали службы совместно с французами, бельгийцами и итальянцами[1037]. По свидетельству немецких военных священников, поляки, в отличие от остальных, были очень благодарны за эту возможность и прилежно исповедовались[1038]. Немногочисленным представителям протестантской церкви из числа русских немцев, латышей и эстонцев был разрешен контакт с местными пасторами. Кроме того, из оккупированных областей в лагеря присылалась литература религиозного содержания и сборники псалмов на родных для военнопленных языках[1039].

Религиозная жизнь мусульман в Германии была подчинена, прежде всего, пропагандистским целям, поэтому ее центром стал агитационный лагерь Вайнберг под Берлином. Помимо общения с муллой переведенные сюда солдаты получали возможность посещать специально построенную в соседнем Бюнсдорфе мечеть, пользоваться школой и библиотекой. С наибольшим размахом из всех исламских праздников отмечался байрам, во время которого мусульмане освобождались от работ, обеспечивались лучшей едой и объединялись для молитв с представителями располагавшихся поблизости рабочих команд[1040]. Главные празднества проходили в Вайнберге, где в присутствии немецких генералов, турецких представителей и делегаций из других лагерей совершались положенные обряды, включая жертвоприношения[1041].

Инициатива в организации религиозных отправлений военнопленных иудейского вероисповедания исходила от еврейских организаций Германии и нейтральных стран, которые в качестве влиятельного лобби сумели наладить интенсивные контакты с военными органами. Через персональные обращения и печатные воззвания в еврейских журналах к сбору книг для лагерей привлекалась и русская общественность. В качестве инициаторов выступали «Организация просвещения евреев». «Комитет помощи пленным евреям-воинам» и видные общественные деятели[1042]. Активное участие в обеспечении пленных материалами для чтения принимали раввины из оккупированных областей[1043].

При содействии Свободного объединения интересов ортодоксального еврейства уже в сентябре 1914 г., во время празднования иудейского нового года, немецкие военные органы предоставили священникам местных еврейских общин возможность проводить службы в лагерях либо разрешили пленным посещать соседнюю синагогу[1044]. Фактически это стало первым масштабным мероприятием немецких военных органов по обеспечению религиозных отправлений военнопленных. Спустя месяц Объединение обратилось в ПВМ с просьбой в рамках предписанного рациона организовать в лагерях с большим представительством евреев религиозную кухню. Министерство согласилось при условии, что пленные ясно выразят свои желания и раздельное питание не помешает функционированию налаженной системы обеспечения[1045]. В ходе проведенных в лагерях расчетов и опросов выяснилось, что организация отдельной кухни для еврейских военнопленных предположительно нарушит сложившийся порядок, а объединение их в один лагерь — работу лагерных канцелярий, где они исполняли обязанности переводчиков. Кроме того, большинство иудеев не высказало желания получать кошерную пищу[1046]. Тем не менее, в лагерях, где их представительство было наиболее массовым — в Гермерсгейме, Раштатте, Пархиме были организованы отдельные кухни[1047]. В остальных лагерях и рабочих командах к пасхе раздавалась маца вместо хлеба, для чего ПВМ выделяло 200 грамм пшеничной муки на человека[1048].

В Баварии ортодоксальных иудеев удалось объединить в одном из фортов крепости Ингольштадт. Жизнь этой крупной общины еврейских военнопленных в Германии зафиксировал в своих воспоминаниях комендант Й. Петер: «В форте Фридрихсхофен были размещены военнопленные израиэлиты — унтер-офицеры и солдаты родом из России или Польши, которые в течение многих лет не получали вестей с родины или посылок с продуктами. С помощью раввина в Ансбахе для них была организована кухня, полностью отданная в управление пленным… Большинство из них вели себя хорошо, были скромны и довольны. Днем они занимались культивацией почвы вокруг форта. Зимой регулярно организовывались вечеринки и танцы. Они танцевали страстно. Им был предоставлен темный каземат, в углу которого висела керосиновая лампа. Один играл на балалайке или скрипке, остальные танцевали часами. Угроза быть исключенным из вечернего мероприятия влекла за собой чудеса послушания. Так как эти военнопленные были очень религиозны, в одном из помещений была устроена синагога. В крупные еврейские праздники они освобождались от работ»[1049].

На протяжении всей войны ПВМ пыталось сохранять баланс между обязанностью организации религиозных обрядов и строгостью лагерного режима. К примеру, в ответ на жалобу, что во время дезинфекции был испорчен талес иудея, оно предписало всем лагерям обращаться с подобными вещами «максимально осторожно»[1050]. Местным органам, однако, постоянно напоминалось, что религиозное утешение не должно улучшать условий содержания военнопленных. При реализации этого распоряжения в Вюртембеге доктор философии А. Швейцер, допущенный к проведению богослужений среди еврейских военнопленных в Вюрттемберге, был обвинен в посылке одному из заключенных 2 ритуальных колбасок (310 грамм). В результате судебного разбирательства ему было вынесено предупреждение, а продукты были поделены между нуждающимися лагеря[1051].

«РЕЛИГИОЗНЫЙ ПАТРИОТИЗМ» ПЛЕННЫХ ПРАВОСЛАВНЫХ СВЯЩЕННИКОВ

С самого начала войны одним из основных направлений просветительской деятельности военных священников в русской армии стала агитация против сдачи в плен: «тот, кто воюет без рвения, ленится и сдается в плен без боя…совершает тяжкое преступление перед Богом, так как нарушает присягу и не исполняет своего долга перед Царем и Родиной…перед своими товарищами, многие из которых страдают и даже погибают вследствие его трусости…наконец, пред семьей, родом, селом и городом своим, на которые ляжет позор… По окончании войны сдавшиеся в плен будут судиться как тяжкие преступники, а семьи их будут лишены всякой помощи. Изменники покроют и себя, и детей, и внуков своих неизгладимым позором»[1052]. После попадания в лагеря православные священники также продолжали проповедовать антигерманские убеждения и поддерживать всеми средствами «чувство религиозного патриотизма»[1053]. Отдельные случаи подобной деятельности накладывались на стойкие предубеждения немецких военных, провоцируя многочисленные конфликты и отягощая становление системы богослужений в лагерях.

Согласно немецким источникам, содержащийся в лагере Графенвер священник А. Соколов не только способствовал установлению запрещенных контактов между лагерями, но и передал с предназначенным к обмену французским врачом воззвание антинемецкого характера для публикации его в русских газетах. В округе этого же армейского корпуса за агитацию солдат против работ на немецких предприятиях от исполнения своих обязанностей были отстранены священники Павлович и Малиновский. В результате несколько крупных баварских лагерей долгое время оставались без богослужений. Только в исключительных случаях к погребениям удавалось привлекать греческого посла в Мюнхене[1054]. Сходная ситуация сложилась в саксонских лагерях, где священник А. Арцишевский по обвинению в неповиновении, оскорблении начальства и возбуждении недовольства во время проповедей был приговорен к годичному заключению в тюрьму. Так как духовный сан освобождал его от подсудности немецким законам, инспекцией было принято решение досрочно отправить его в Россию[1055]. Здесь же был отстранен от проведения служб за пропаганду и передачу корреспонденции между лагерями священник Яроцкий[1056]. Лишение права проводить службы и высылка на родину не всегда рассматривались немецкой стороной в качестве оптимального решения проблемы. Несмотря на подозрения в германофобских настроениях, священник лагеря Нойберг Бережной был признан не подлежащим к возвращению на Украину, так как «вследствие подстрекательского настроя может повредить нашим [немецким — О.Н.] интересам». Под предлогом диагноза о тяжелой неврастении он был изолирован от лагерного населения[1057]. 5 Обобщая свой опыт работы, коменданты вюртембегских лагерей квалифицировали пленных православных священников как «злоупотребляющих доверием подстрекателей и носителей вражеской пропаганды», предложив не только ограничить их поездки между лагерями исключительными поводами, но и запретить свободное передвижение внутри одного лагеря[1058]. Отчеты с мест повлияли на позицию ПВМ, которое начало подозревать всех православных священнослужителей в отрицательном влиянии на работоспособность военнопленных и в оказании помощи при попытках бегства и приняло решение «ограничить религиозную деятельность на основных лагерях». При решении о допуске священников к требоисполнениям рекомендовалось отдавать предпочтение не профессиональным качествам и знанию языка, а абсолютной политической лояльности. Однако даже в этом случае переводчики должны были контролировать содержание проповедей[1059]. После сообщения одного из комендантов об использовании пленными открытого круглые сутки церковного барака в качестве совещательной комнаты для подготовки побега последовало распоряжение об ограничении доступа в лагерную церковь только дневными часами[1060].

В итоге, прогосударственный настрой военнопленных православных священников и их противостояние с немецкой военной администрацией сделали невозможным налаживание канонической церковной жизни православных пленных.

ПРАВОСЛАВНОЕ БОЛЬШИНСТВО: РИТУАЛЫ, ПРАЗДНИЧНЫЙ КАЛЕНДАРЬ И МЕДИАЛИЗАЦИЯ ТРАУРА

С подачи немецкой стороны устройство церкви во всех лагерях отдавалось на откуп лагерному сообществу, что привело к возникновению пестрого многообразия лагерных храмов. В лагерях, где не было в наличии отдельного здания церкви, в общем бараке устанавливался аналой, образа для которого умельцы среди лагерного населения писали с приходящих из России открыток[1061]. В благотворительные организации регулярно поступали индивидуальные и коллективные заявки на религиозную литературу и предметы культа[1062]. В офицерских лагерях, где существовала возможность обустраивать церковь за свой счет, помещения для молений были более однотипны в убранстве и планировке[1063].

Для православных военнопленных чужая религиозная среда содержала в себе скрытый конфликтный потенциал, так как нарушала маркированный церковными праздниками годовой цикл[1064]. Несовпадение григорианского и юлианского календарей вынуждало русских военнопленных перестраиваться на другое времяисчисление, так как не только в повседневной жизни, но и в переписке с благотворительными организациями им приходилось «число писать по-заграничному»[1065]. Соответственно, часто религиозные праздники отмечались в согласии с чужим календарем вместе с немецкой охраной и работодателями либо с товарищами по лагерю: французскими, итальянскими и бельгийскими католиками и английскими протестантами[1066]. В некоторых лагерях комендатуры, настаивавшие на приоритете сельскохозяйственных работ, запрещали православным отмечать какие-либо празднества за исключением Рождества[1067]. При этом немецкая сторона не учитывала преимущественное значение Пасхи в православном календаре. Только после заключения мира, чтобы «поднять настроение» насильно задержанных в Германии пленных, было принято решение освободить их от работ в пасхальное воскресенье[1068].

Проявления этого своеобразного культурно-религиозного конфликта прослеживаются в высказываниях и действиях самих военнопленных. Именно к Пасхе лагерные комитеты всеми силами старались организовать обильный стол и обращались во все концы с просьбами о пожертвовании продуктов[1069]. Большинство пленных к этой дате ожидали маленького чуда: посылки, улучшения пищи, освобождения от работ. Несбывшиеся надежды часто провоцировали эмоциональные срывы в виде плача или депрессивного настроения[1070].

Причиной всплеска религиозных эмоций становились длительное отсутствие богослужений, закрытие лагерей в период эпидемий и вызванная болезнями высокая смертность. Устраиваемые во время Пасхи после спада волны тифа 1915 г. в лагерях или на кладбищах религиозные действа сопровождались массовыми рыданиями как солдат, так и офицеров: «Умилению и слезам нашим не было конца»[1071]. Состояние религиозной экзальтации вызывали визиты русских сестер милосердия, во время которых военнопленные «отводили душу»[1072]. Подобные эмоции наблюдались среди репатриируемых, которые впервые после многих лет плена получали возможность посетить православный храм[1073].

В религиозные праздники для военнопленных превращались визиты в лагеря духовных лиц, независимо от их принадлежности к определенной конфессии. Событием стало посещение в 1915 г. баварских лагерей двумя православными священниками из союзной Центральным державам Болгарии[1074]. В 1917–1918 гг. лагеря северной и южной Германии удостоил своим визитом папский легат Пачелли (будущий Папа Римский Пий XII), приветствовать которого было разрешено православным военнопленным. Произнесенная гостем из Рима речь была частично переведена на русский язык и сопровождалась раздачей подарков, на которых была изображена папская тиара и стояла надпись «Даровано с благословлением святого отца». По свидетельству самого Пачелли, русские православные и католики («за исключением евреев») приглашали его в свои капеллы, просили благословения и прикладывались к его руке. Позже в его адрес поступали многочисленные благодарности от русского населения посещенных им лагерей[1075].

Постепенно католические священнослужители были включены военнопленными в круг авторитетных лиц. После заключения мира на Восточном фронте население одного из лагерей подало прошение на имя Папы Римского с просьбой способствовать отправке на родину. Более того, опасаясь оказаться в антибольшевистских формированиях, они выбрали понтифика гарантом своего маршрута, отказавшись покидать лагерь без его санкции[1076].

С момента попадания в лагерь на военнопленных давило незримое присутствие смерти. Высокая эпидемичность, наличие в пределах лагеря постоянно растущего кладбища служили подтверждением опасений, что далеко не все из них увидят родину: «…тяжелое впечатление оставили гробы, во множестве стоявшие в бараках. Как хочется жить! Как не хочется умирать на чужбине в юные годы! а ведь смерть близка…»[1077]; «потемневшие деревянные кресты ужасно действовали на психику многих»[1078]. Соответственно, религиозная медиализация траура стала способом индивидуального преодоления страхов и печали, а также формирования лагерной идентичности[1079]. В этой связи примечательно обращение пленных к строфе Пушкина: «И хоть бесчувственному телу равно повсюду истлевать, но ближе к милому пределу мне бы хотелось почивать»[1080].

При участии немецкой стороны похороны умерших военнопленных превращались в торжественный ритуал, совместивший в себе черты военного погребения и церковной службы. На похоронах, открытии памятников и возложении венков обязательно присутствовали немецкие офицеры и солдаты охраны в парадной униформе, комендант произносил торжественную речь, а похороны офицеров завершались ружейным залпом. Почти сразу же в лагерях появилась традиция дня поминовения усопших с церемониальным шествием, возложением венков и проведением богослужений. В случае захоронения на городском кладбище на эту церемонию допускались и представители местного населения. В смешанных лагерях делегации составлялись из равного представительства каждой национальности, соответственно проповеди читались священниками разных конфессий. Мероприятие обычно сопровождалось игрой немецкого военного оркестра и церковными песнопениями лагерных хоров[1081]. Через использование цветов национального флага для украшения могил пленные стремились подчеркнуть идентичность умерших товарищей как борцов за национальное дело.

Значительная часть одного из номеров нюрнбергской лагерной газеты «Сквозняк» за ноябрь 1917 г. была посвящена описанию траурного ритуала: «Выступавший от русских начал с того, что охарактеризовал глубокую внутреннюю связь между умершими и теми, кто пришли почтить их память. Горечь расставания с жизнью, страдания от ран и болезней заслуживают почтительной памяти со стороны всех. И вот теперь, когда справедливость справляет свою победу над ложью, когда перед нами открывается свободное и светлое будущее нашей дорогой родины, нам страстно хочется, чтобы мертвые услышали ликующие слова: «У нас на Руси народ победил!» Вам, испытавшим на себе тяжелое бремя самодержавия, вам не пришлось увидеть свободной России. Но добрая память о зарытых на чужбине товарищах будет жить в наших сердцах, пробуждая к отпору против всякого, кто дерзнет посягнуть на завоеванную свободу. Пройдет бурное время тревог, но страдания жертв, овеянные славой, будут жить в сердцах внуков и правнуков, вызывая благоговение грядущих поколений. По окончании речей русский хор пропел «Коль славен» и «Вечную память». Суровые лица солдат хмурились, а женщины, стоявшие позади, плакали, потрясенные волнующими напевами чужестранной печали»[1082]. Данная цитата ярко демонстрирует, что получившая церемониальное выражение сакральная связь с умершими была нацелена, прежде всего, на преодоление страха перед смертью, смягчение чувства вины перед погибшими и конструирование лагерного товарищества, а также на отвлечение от рутины лагерной жизни[1083].

РЕЛИГИОЗНАЯ ЛЕКСИКА И ОБРАЗЦЫ ТОЛКОВАНИЯ

Повседневная религиозность нашла свое выражение в использовании пленными привычной лексики и шаблонов восприятия действительности. В письмах родственникам и знакомым из плена присутствовали пожелания «от Господа Бога доброго здравия», клятвы не забывать своих благодетелей «до самой своей загробной жизни»[1084]. Обращения к религиозному вокабуляру использовались для успокоения родных: «…верьте, мои дорогие, в милость божью. Если ему будет нужно, он защитит меня от тяжелых потрясений, я верю, что он не откажет мне в своей милости»[1085]. Обязательным поводом для появления в письмах религиозных формулировок становились церковные праздники: «…в наш великий праздник вознесения богоматери во время моей молитвы в церкви я действительно думаю, что твоя душа со мной, и благодарю бога…»[1086].

Через призму религиозных представлений трактовались конфликтные ситуации плена. При посредничестве русских сестер милосердия в ПВМ была передана жалоба совершивших попытку побега солдат, которых возмущал не перевод в штрафные команды на особо тяжелые работы, а распоряжение в целях идентификации беглецов нашивать им на заднюю часть брюк перекрещивающиеся желтые полосы, в чем пленные видели оскорбление религиозных чувств[1087]. В источниках зафиксирован факт отклонения пленным ухаживаний немецкой барышни из-за ее принадлежности к другой религии[1088]. В некоторых случаях формулировка «оскорбление религиозных чувств» прикрывала антисемитские настроения православной массы, протестовавшей, если при отпевании русского военнопленного протестантский священник передавал православное евангелие помогавшему ему при похоронах переводчику еврейского происхождения[1089]. Часто данное словосочетание присутствовало в жалобах офицеров на имя испанского посольства[1090] как предлог для протеста против любых действий коменданта. В переписке ПВМ зафиксирован полуанекдотичный рассказ о том, что один из русских военнопленных, потерявший связь с родственниками и оставшийся без поддержки из дома, написал письмо Богу «со смиренной просьбой» послать ему 100 марок. Послание вызвало сочувствие офицеров-цензоров, собравших и отославших в лагерь 25 марок. В следующем обращении к Всевышнему тот же военнопленный благодарил за помощь, но просил больше не присылать деньги через немецких военных, которые присвоили 75 марок себе[1091].

Восприятие плена и освобождения в привычных категориях: «кара божья» и «воскрешение» — подтверждает описание одним из военнопленных солдат своего возвращения из плена в Россию с партией инвалидов через нейтральную Данию: «Христос Воскресе! Поздравляем Вас с праздником. Я раньше был мертв, я был в аду, но сейчас воскрес и попал в царство. Когда мы приехали и увидели много народа с цветами и подарками в руках, тогда каждый из нас заплакал от радости и не подумал, что это люди, а ангелы, которые прилетели, чтобы спасти нас из ада, где мы страдали о своих грехах!» И далее: «Дай Бог, чтобы Данию наградил Господь большой наградой за то, что она вырвала нас из тьмы Египетской»[1092]. А. Успенский, вспоминая «Голгофу XX корпуса», утверждал, что перед боем и попаданием в плен все его однополчане видели на небе сияющий крест[1093]. Сходное толкование в визуальном варианте укрепилось в оформлении программ лагерных мероприятий. Повторяющимся мотивом в театральных программах лагеря Пройсиш Холланд стало аллегорическое изображение пленного в виде прикованного к скале русского богатыря, протягивавшего руки в кандалах к православным церквям со светящимся над ними в небе крестом[1094].

После Октябрьской революции прямой реакцией на антирелигиозную пропаганду инициированную в лагерях Советским бюро, стало повышение уровня нетерпимости лагерного сообщества к представителям других конфессий. Некоторые комитеты, не рискнув пойти против многочисленной православной общины, начали гонения на баптистские организации и отдельных верующих. По инициативе комендатур о данном факте было сообщено Советскому Бюро, которое, желая сохранить лицо перед немецкой стороной, указало пленным, что «нарушение религиозных отправлений инаковерующих… идет вразрез с законами и принципами Советской власти»[1095]. Тем не менее, в обход немецких органов советские представители следили за деятельностью баптистских проповедников, дав распоряжение комитетам сообщать информацию о «характере их речей и успехе, который они имеют»[1096]. Пытаясь усилить атеистическую агитацию действенными мерами, Бюро отказывало обращавшимся к ним пленным священникам в материальной помощи, заявляя, что «религиозные отправления являются частным делом граждан»[1097].

В целом же в военнопленном сообществе привычная религиозная лексика и символика причудливо смешались с революционным новоязом[1098]. Военнопленные отмечали тщетные усилия коммунистической ячейки агитировать в пользу отречения от религиозных верований, вопреки которым все население лагеря во главе с комитетом праздновали Пасху, а в школьном бараке продолжала функционировать церковь, по-прежнему получавшая от комитета часть материальной помощи. Открытие памятника умершим в плену солдатам сопровождалось возложением венков «жертвам мирового империализма» и пением «Коль славен наш Господь». Партийные собрания и лекции, инициированные Бюро в других лагерях, также начинались церковными гимнами. Следующий за ними Интернационал именовался не иначе, как «новый Отче наш». В результате включенного в план проведения Недели пролетарской культуры конкурса плакатов 2-ю премию получили рисунки под лозунгами «Боже, помоги нам» и «Сим победиши» и только 4-ю — «Церковь и религиозные предрассудки — оковы пролетарской культуры»[1099]. В случае необходимости лагерное сообщество давало немецкой стороне религиозные клятвы не вмешиваться в политические события, происходившие в Германии[1100]. В источниках присутствует только одно упоминание, когда на предложение православного священника организовать богослужение «все население лагеря категорически отказывалось» от его услуг[1101]. Смешение большевистской и религиозной лексики зафиксировалось также в индивидуальных обращениях пленных на имя Советского Бюро в Берлине: «Желаем быть соучастниками вашего доброго дела… нам благоволит Бог вернуться на родину, где скажем: Да здравствует Русская Социалистическая Федеративная республика, да здравствует товарищ Пленпом!»[1102] В религиозных понятиях выражалось стремление скорее вернуться домой и боязнь отправки на фронты Гражданской войны: «мы очень страшимся попасть в антиреволюционные партии… к Архангелу Врангелю»[1103].

Значительно позже, уже в середине 1920-х гг. возвратившиеся на родину пленные, активно публиковавшиеся в советских пропагандистских изданиях, перешли к использованию атеистических клише. Согласно новой интерпретации, само долгосрочное заключение, нечеловеческие страдания и жестокость окружающей действительности доказали пленным лживость религиозного учения. В воспоминаниях заимствовались и органично вписывались в повествование легитимированные новым режимом определения и образы: «К морфию он привык и капризно требовал, чтобы ему делали впрыскивания каждый вечер…Кому морфий, а кому и молитва…» В соответствии с классовым подходом, согласно которому на основе религии «зиждется господство буржуазии», пленные при Советской власти «вспоминали», что церкви в германских лагерях устраивались по инициативе унтер-офицеров, насильно загонявших солдат на службу. Поэтому рядовые игнорировали организованные офицерами празднования православной Пасхи, и вместо этого всей массой собирались на митинги, устроенные большевиками[1104].

IV.4. Толкование переживаний пленаи политических событий в России

Плен не означал окончания войны. Выведенные из непосредственного противостояния, пленные всячески стремились не терять связь с родиной. Хозяйственные и семейные дела оставшихся дома близких были главной темой писем, а стремление вернуться на родину — основным стимулом[1105]. Репрессии германских властей в форме отмены корреспонденции с Россией приводили к потере интереса к действительности: «люди падали духом, ходили как тучи и ни о чем не хотели слышать»[1106]. Заключенные лагерей ревностно следили за развитием положения на фронтах, оставаясь зависимыми от русской общественной и внутриведомственной дискуссии. Вынужденно превратившись в сторонних наблюдателей, и солдаты, и офицеры, хоть и с разной интенсивностью, пытались найти возможное толкование политическим событиям в России, сменявшим друг друга с калейдоскопической быстротой. Важно также учитывать, что сформированные в лагерях коды стали неотъемлемой частью русской/советской дискуссии о войне и плене, наложив значительный отпечаток на процесс принятия политических решений и культуру памяти о Первой мировой войне.

ВОЙНА И ПЛЕН В ТОЛКОВАНИИ СОЛДАТ И ОФИЦЕРОВ

Представления русских солдат об условиях германского плена формировались задолго до попадания на фронт. В интенсивной внутриведомственной переписке ГУ ГШ и Ставки, обеспокоенных высокой численностью попавших в плен русских солдат, отмечалось, что практически с самого начала войны «в деревнях…новобранцев отпускают с советами: не драться до крови, а сдаваться, чтобы живыми остаться»[1107]. Причины вероятного добровольного перехода к противнику высшие органы видели в недостаточном воспитании и обучении прибывших пополнений, низком уровне патриотизма и боеспособности: «…достаточно ничтожной кучке немцев появиться в тылу окопов, как начинается…поднятие белых платочков»[1108]. Под влиянием предыдущего опыта и общественных настроений в солдатской среде сформировалось представление о плене как о лучшей доле и пути возможного избежания гибели: «Конечно, наш брат попадает в плен, чтобы только спасти свою жизнь, а присягу забыл…почти все, кто участвовал в японской войне и были в Японии в плену, они же в плену и теперь, и вот они пишут письма из плена домой, а дома его читает не только одна семья, но и целое село. Пошел воевать его сосед или знакомый — тоже попал в плен…»[1109] Немецкие протоколы допросов содержат признания солдат, что «отставные, бывшие в плену в японской войне, убеждали товарищей сдаваться»[1110].

Низкий удельный вес пленных русских офицеров по отношению к солдатам и в сравнении с другими нациями позволяет говорить об их более высокой моральной устойчивости в условиях современной войны. Чаще всего для кадровых военных пленение становилось профессиональной и личной трагедией («Моя карьера полетела ко всем чертям»[1111]), требовавшей объяснения и оправдания. В отличие от солдат, которым повседневная борьба за выживание и физический труд оставляли мало пространства для саморефлексии, вынужденное бездействие офицеров провоцировало интенсивную переработку опыта поражения. В результате обысков в саксонских лагерях, где содержалась основная масса окруженной самсоновской армии, у большинства офицеров были обнаружены многочисленные немецкие издания о сражении при Танненберге и причинах неудач русского командования[1112]. Попавший в плен в Августовских лесах А. Успенский вспоминал, что его однополчане тщательно отслеживали в немецких газетах описание боев с их участием и радовались, если враг признавал их заслуги. Это рождало у офицеров надежду, что и в России их подвиг найдет достойное признание, а не осуждение за предательство[1113].

Опросы, проводимые немецкими ведомствами среди пленных, раскрывают постепенный процесс выработки образцов толкования произошедшего. Первоначально главной причиной катастрофы участники назвали спешку при мобилизации и продвижении вглубь Германии. Собственное поражение они пытались оправдать указанием на чужое предательство — бездействие Неманской армии после ее первых успешных столкновений с противником[1114]. Позднее была сформулирована более значимая моральная трактовка — долг союзнической верности. Пленные генералы акцентировали внимание на том, что ускоренное в интересах Франции продвижение привело к нехватке вооружения в решающем сражении[1115].

В сентябре 1915 г. внимание немецких цензоров привлекло письмо офицера, возмущавшегося фактом выплаты его семье половинного жалования. Он убеждал жену, что общие правила обеспечения не должны распространяться на состав Наревской армии. На допросе в комендатуре автор письма пояснил, что раз атака самсоновских частей была отвлекающим маневром для спасения Антверпена и Парижа, то принесенные командованием фронта в жертву офицеры должны получать полное содержание[1116]. Офицеры лагеря Нейссе были уверенны, что за сражение при Гумбиннене им во Франции были заготовлены ордена Почетного Легиона, и также именовали себя «спасителями Парижа»[1117]. В итоге в качестве наиболее распространенного толкования укрепился топос жертвенности, который вводил в объяснение неконтролируемые силы и снимал персональную ответственность с непосредственных участников.

Благодаря распространявшейся на фронте пропаганде, попавшие в плен, особенно солдаты, работавшие на немецких предприятиях, были уверены, что после возвращения на родину их ждет ссылка в Сибирь. Наказание казалось настолько неотвратимым, что некоторые рядовые и офицеры уже в середине войны обращались за разрешением остаться в Германии, объясняя свое желание страхом перед расстрелом в России[1118]. Неизбежность суда на родине предчувствовал пленный командующий 13-го армейского корпуса генерал Н.А. Клюев в разговоре со швейцарскими делегатами Красного Креста[1119]. Как подтверждение негативного отношения командования к попавшим в плен воспринималось сокращение выплат оставшимся на родине семьям. На постоянные жалобы жен или родителей на невозможность прожить на половинное содержание, а также на пренебрежительное отношение ведомств к рапортам и доверенностям, присылаемым из лагерей, даже самые уравновешенные реагировали вспышками гнева и угрозами в адрес административных институтов: «Больше всего меня мучает и возмущает факт, что семьям военнопленных офицеров сокращают содержание… Это не только мое мнение, но и всех окружающих. От всего сердца я желаю матушке [России — О.Н.] такую тяжелую болезнь, чтобы все служащие в своих конторах были затравлены и старая фирма была навсегда ликвидирована»[1120]. Данный мотив нашел свое отражение в солдатском лагерном фольклоре, который уже после революции объяснял позицию политических органов личными предубеждениями царя: «Был крут с солдатом Коля и пленных не любил»[1121]. Пленные настойчиво выспрашивали посещавших лагеря сестер милосердия об истинном отношении к ним власти[1122].

Стигматизация плена как предательства со стороны русских военных и политических инстанций вынуждала лагерное сообщество еще во время пребывания в Германии выработать смысловые конструкции, создающие атмосферу сочувствия и оправдывающие попадание к врагу. В средствах массовой информации пленные старательно культивировали ореол мученичества, которым их наградила пропаганда, и преувеличивали масштаб «немецких зверств» в лагерях. Представители казачьих формирований, которым удалось совершить побег из плена, охотно подтверждали особо жестокое обращение немцев по отношению к их частям и активно поддерживали распространенное в обществе мнение о своем героизме, свободолюбии и исключительной верности царю. Некоторые из них даже приписывали себе попытку покушения на Гинденбурга в Ковно: «…Хотя он мимо проходил, но не было у нас предмета, которым мы могли бы его хватить»[1123].

Досрочно вернувшиеся из плена в качестве мотива для публикации собственных впечатлений о пребывании в лагерях представляли высокое чувство долга перед товарищами, оставшимися в плену и желавшими, «чтобы на родине знали правду о германском плене: они еще надеются на помощь и заступничество»[1124]. Помимо груза вины в воспоминаниях красной нитью проходит стремление объяснить свою пассивность и работу на вражеское государство: «Наверное, у многих возникнет недоуменный и недружелюбный вопрос: „Зачем же пленные работали на врага? Ведь без их работы Германия не могла бы ни дня продолжать войну!“ Кто захочет вдуматься в душевное состояние человека, униженного и забитого так, как забиты русские пленные в Германии, тот найдет ответ»[1125].

Одной из форм вытеснения осознания собственной «негероичности» для пленных стал поиск «настоящих предателей» — тех, кто добровольно сотрудничал с противником во вред родине и своим товарищам по несчастью. Это клеймо было приписано пленным еврейского происхождения, которые в силу своего знания языков привлекались к работам в лагерных администрациях. Степень усвоения традиционных антисемитских клише демонстрирует отсутствие упоминания русских немцев и поляков, также выполнявших канцелярские функции в комендатурах. В большинстве сообщений бежавших из плена и вернувшихся по обмену инвалидов рассказывалось о сотрудничестве евреев с немецкой администрацией, об их издевательствах над остальными пленными, об организации торговли в лагерях по завышенным ценам и т. д.[1126] Благодаря распространенной в России антиеврейской и антинемецкой истерии данные коды были быстро восприняты военными и политическими органами и определили ведомственную практику. При опросах сотрудники Чрезвычайной следственной комиссии и военные делопроизводители особо выделяли те места повествования, которые подтверждали предательское поведение евреев в плену. Кроме того, Комиссия по наблюдению за эвакуацией установила «надзор за вернувшимися подозрительными инвалидами, прежде всего, легкораненными и евреями», а сестры милосердия, посещавшие лагеря в составе нейтральных комиссий, пытались проводить с лагерными переводчиками беседы нравственного содержания[1127]. И если в советских воспоминаниях о плене антисемитские клише были заменены на классовые, то в эмиграции они продолжали оставаться неотъемлемым элементом объясняющего повествования[1128].

Через создание «позитивных» мифологем военнопленные пытались представить себя не только мучениками, но и героями. Стимулом для возникновения одной из подобных конструкций стало распространяемое в русской пропаганде представление бежавших из плена в качестве образца для подражания: многие из них награждались георгиевскими крестами и чествовались в прессе. Не случайно идентификационной фигурой пленного сообщества был избран генерал Л.Г. Корнилов, приобретший широкую популярность после побега из австрийского лагеря. Именно он был возведен в почетные председатели Союза бежавших из плена, развившего интенсивную деятельность по защите интересов бывших пленных[1129]. Соответственно при опросах, а также в более поздних воспоминаниях военнопленные обязательно включали в свои биографии факт отказа от работ на врага или попытку побега, которая по каким-то причинам закончилась провалом. Иногда эта же конструкция усиливалась антисемитскими нотами: раскрытию планов побега комендатурой способствовал один из евреев[1130].

Еще один образец толкования был «предложен» уже немецкими военными органами. Для выставки в берлинском Цейхгаузе ПВМ при активном участии комендатур организовало сбор знамен поверженных русских полков. Зная русскую традицию восстанавливать военные части, если их знамя считалось спасенным, комендатуры тщательно обыскивали лагеря[1131]. Соответственно в опросах и воспоминаниях русских военнопленных появились упоминания о спасении знамени без указания фамилии героя и конкретной части. Часто к сообщениям прибавлялось, что реликвии все же попали к противнику из-за предательства евреев-переводчиков[1132].

ПОЛИТИЗАЦИЯ ПЛЕННЫХ И ЕЕ ВЛИЯНИЕ НА ВОСПРИЯТИЕ ФЕВРАЛЬСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

В планах немецких органов по отношению к военнопленным из царской России заметное место занимала революционная пропаганда. Уже в июне 1914 г. центральные и некоторые местные ведомства обосновывали необходимость насаждения среди русских военнопленных антиправительственных настроений: «Если мы будем подстрекать их основательно против царизма, тогда это вознаградится хорошими процентами… Революция в России может в будущем защитить нас от его жестокой натуры»[1133]. С подачи ПВМ и при активном участии русских политических организаций в эмиграции, сделавших ставку на развитие революционного потенциала пленных, лагерные библиотеки снабжались агитационной литературой. В то же время немецкие военные органы не смогли последовательно реализовать намеченную программу, опасаясь роста популярности левых взглядов среди мирного населения, а также репрессий со стороны русского правительства.

Успех пропаганды в отдельных лагерях зависел от содержавшегося там контингента, который в массе своей не был подготовлен к восприятию политических лозунгов. Контактные лица с мест, среди которых оказался попавший в плен депутат Госдумы от большевиков P.B. Малиновский, сообщали, что «собранные здесь пленные стоят по своему развитию очень низко, а потому литературу нужно простую и ясную»; «большинство читателей малограмотны, им Маркс и Лассаль не по плечу»; «почва для работы самая неблагодарная, а условия существования усугубляют дело». В основном в нелегальные революционные организации поступали заказы на беллетристику и «занимательные учебники». Только в исключительных случаях в лагере собиралось несколько единомышленников, которые требовали теоретических изданий, так как «решили подготовиться к серьезной деятельности в России»[1134]. Высшим пропагандистским успехом Комитета заграничной организации (КЗО) РСДРП может считаться распространяемая в лагерях листовка «Земельный вопрос в России». Написанная доступным для массы языком, она пользовалась популярностью. Воззвание убеждало пленных крестьян, что «помещики и их правительства» не отдадут землю без борьбы, поэтому деревенская беднота должна бороться вместе с городскими рабочими за нее «и дальше за завоевание всей власти, за социализм»[1135].

Офицеры, регулярно получавшие немецкие газеты, устраивали в читальнях дебаты об устройстве немецкой политической жизни, достоинстве германских методов ведения войны и ошибках русского командования[1136]. Рядовые заключенные смешанных лагерей получили возможность оценить русскую военную и экономическую организацию в сравнении с обеспечением пленных союзников, получавших масштабную материальную и политическую поддержку. Обида на собственное правительство и ощущение заброшенности подкрепляли критическое отношение солдат и офицеров к политической системе в России. Высказывания самих пленных свидетельствуют о достижении ими определенного уровня политической рефлексии: «Наше пребывание в плену открывает нам глаза на многое, на многое смотришь по-другому»[1137].

Первое полуофициальное известие о революции в России было направлено в лагеря 28 марта 1917 г. от имени объединенной организации Земского и Городского союзов: «Особоуполномоченный Комитета телеграммой из Петрограда поручил оповестить русских военнопленных, что в России установлено НОВОЕ ВРЕМЕННОЕ ПРАВИТЕЛЬСТВО. Все стеснения, которые раньше чинились по отношению к помощи русским военнопленным, устранены. В настоящее время помощь военнопленным будет расширена. Все обстоит благополучно». Последнее предложение в послании, однако, показалось немецким органам слишком неоднозначным, поэтому в Берлине было принято решение не распространять извещение в лагерях во избежание неправильного толкования[1138]. Официального известия военнопленные так и не дождались.

Подавляющее большинство пленных солдатских лагерей радостно восприняло известие о революции, явно надеясь на скорый мир и возвращение домой. Тем не менее, уничтожив все изображения отрекшегося царя, они (на всякий случай) интересовались наличием нового[1139]. После того, как ожидания скорого мира не оправдались, часть рядовых пленных охладели к восторженным политическим призывам и попытались оценить новую власть через призму материальной помощи нуждающимся в лагерях. Неспособность Временного правительства организовать широкомасштабную поддержку военнопленных вызвала критическое к нему отношение: «Наконец-то мы имеем новое правительство, но сухарей и соли по-прежнему не получаем… Мы же никому не нужны, ни старому правительству, ни новому… мы не просим даже сахара. Видимо, зубы у вас от сахара уже болят с 1915 г. или новое правительство не может навести порядок в стране?..»[1140]

До более закрытых от внешнего мира офицерских лагерей известия о произошедших в России событиях дошли со значительным опозданием. Протоколы большинства комитетов свидетельствуют, что «на сообщения о волнениях в Петрограде… реагировали всеобщим возбуждением, собирались и обсуждали эти события…»[1141] Первоначально многие расценили известие как очередную немецкую провокацию. Еще в середине апреля 1917 г. полностью дезориентированные старшие по званию посылали запросы в адрес испанского посольства: «Правда ли, что в России сменилось правительство, а Николай Александрович отказался от трона? Есть ли новый император?»[1142] И хотя настойчивость обращений аргументировалась необходимостью сохранения спокойствия в лагерях, вероятнее всего, офицеры нуждались в достоверном источнике информации. Окончательное осознание реальности происходящего пришло ко многим только во время богослужений, когда священники, в соответствии с распоряжением Синода, впервые вместо здравицы царю упомянули во время службы новое правительство[1143].

С этого момента офицерское сообщество раскололось в своей оценке политических перемен в России на категорических сторонников, ярых противников и испуганных сомневающихся. Представители наиболее многочисленной первой группы воспринимали революцию как воскрешение, приписывая ей сакральный характер. Она именовалась «идеалом, богиней, к которой можно было подойти только чистым и честным». Происходящие весной события представлялись в пасхальных символах[1144]: одна из программ пасхального концерта 1917 г. изображала освещенного солнечными лучами солдата с транспарантом «Мир, свобода, братство», который разбивал кандалы стоящего на коленях пленного[1145].

Сторонники произошедших в России изменений открыто заявили о своей партийной принадлежности: «Я — кадет, а значит — демократ, и приветствую с радостью уход старого правительства». В массовом порядке из лагерей отсылались поздравительные открытки родственникам в Россию, а также обращения в адрес новых властных структур с уверениями в поддержке: «…Сначала мы не могли поверить в правдивость событий. Слишком велико было счастие, чтобы ему поверить… у вас в руках красное знамя как символ свободы и счастья…мы с вами, мы за вас!»[1146] Сторонники революции наиболее остро чувствовали свою оторванность от родины и сожалели о невозможности личного участия в происходящем: «…C каким удовольствием я вчера прочитал манифест об отречении. Очень сожалею, что я сейчас не в Петербурге… думаю, что мы в свободной России будем жить лучше»; «я поздравляю вас не только с весной в природе, но и с весной новой жизни…сейчас я вдвойне жду возвращения»; «снова стыдишься, что судьба исключила из жизни и из добровольного участия в больших исторических событиях»[1147].

В письмах к родственникам высказывалась новая политическая позиция, выработанная за годы плена: «…многие думают, теперь свобода и республика и работать не надо. Нет, братцы, работать в будущем вдвойне надо, чтобы наверстать потерянное. Только объединение и работа спасет…»[1148]; «Не хочется верить, что русский народ сам себе враг. Время очнуться и понять, что свобода не освобождает от обязанностей перед родиной и правительством»[1149]. Часто адресаты в России обвинялись в политической пассивности: «…Думаю, что виновата во всем ваша халатность. Разве можно молча переносить такое положение?…»[1150]

Противники изменений болезненно реагировали на радость большинства по поводу революционных известий и провоцировали словесные оскорбления и потасовки. Одно из подобных противостояний стало предметом разбирательств в суде чести лагеря Крефельд. Монархически настроенный офицер объяснял инициированную им драку непристойными выражениями прапорщиков «о ныне Царствующем Доме и об Особе Его Императорского Величества: «Слава Богу, теперь этого негодяя Николашку повесят и эта сволочь государыня не будет существовать. Настало время избавиться от этой сволочи». Эти ругательства повторялись несколько раз. Я заставил их молчать, замахнувшись табуретом»[1151]. К монархистам присоединились антигермански настроенные офицеры, обвинявшие в возникших беспорядках Центральные державы «с их проделками». Аутсайдеров двух групп больше всего беспокоила неизвестность: «Как только я прочитал в газете новости, я плакал и молился. Они легли мне тяжелым камнем на сердце. Что будет?»[1152]

В рядах сторонников началось интенсивное обсуждение будущего строя и первых шагов нового правительства:«… опасна попытка дать солдатам на фронте избирательные права. Они не образованы, что они с этим правом будут делать?» Порой высказывания были достаточно противоречивы: «Царя как человека может и жалко, но не систему. Он был слишком слаб и только инструмент в руках своего окружения». И тут же: «…я выступаю за монархию. Монарху легче быть внепартийным». Некоторые офицеры не могли удержаться от сарказма и не припомнить Николаю II старые обиды: «Очень веселые вещи теперь происходят с нашим господином императором. Теперь он арестован и такой же военнопленный, как и мы». Считавшиеся наиболее политически просвещенными утверждали, что Россия будет республикой, и прогнозировали, что Временное [в его первом составе — О.Н.] правительство, поддерживаемое Англией, пробудет у власти не дольше нескольких месяцев. При этом они отгораживались от радикальных элементов, поясняя немецкой стороне, что «Россия состоит сейчас из двух частей: Временного правительства и сумасшедшего дома», к которому причислялись социалисты, анархисты и черносотенцы[1153]. И приверженцы республики, и сторонники конституционного правления энергичного царя положительно высказывались в адрес Керенского, которого они считали «олицетворением энергии и способностей», именовали «русским Наполеоном и человеком с железной волей», восхищаясь и видя в нем спасителя России[1154].

Неоднозначным было отношение к возможному заключению сепаратного мира, на который после революции надеялась немецкая сторона. Часть офицеров подчеркивала важность для России победоносного исхода, не желая, по всей видимости, к личному позору плена добавлять поражение в войне: «Если русский народ желает освободиться и не быть рабом, то он должен довести эту войну до конца»[1155]. Известия о решимости нового правительства продолжать войну некоторыми были восприняты с облегчением: «Слава богу, здоровое понимание русского народа снова на правильном пути, и война оценена правильно. Я бы отказался возвращаться в Россию, если бы был заключен сепаратный мир. Боже убереги нас от этого! Я думаю, эта опасность миновала»[1156]. На опросы немецких офицеров разведки о причинах отказа нового правительства принять предложения о мире пленные поясняли: «Русские должны показать Германии, что они еще не сломлены, иначе Германия поверит, что может делать с Россией все. Сепаратный мир был бы бесчестием»[1157].

Незначительное число офицеров видело в затягивании войны происки союзников и тем самым опасность для России: «Надежда велика, что осенью мы будем дома. Дай нам бог мира. Только Англия остается неприступной, но это неудивительно, чужая кровь для них ничего не значит… если мы освободимся от врагов, что мы будем делать с друзьями? Они хуже врагов пытаются заполучить Россию»[1158]. Разрушенные надежды на скорое возвращение и разочарование не выполненными новой властью обещаниями облегчить положение пленных выплеснулись в недовольстве офицеров в адрес Временного правительства. Один из лейтенантов в лагере Дебельн пытался через знакомых влиятельных лиц добиться публикации своего письма в русской прессе: «…Тем, что вы решили продолжать войну, вы приговорили пленных к гибели… английская блокада не позволяет Центральным державам мягко обходиться с военнопленными…в то время, как Англия и Франция прилагают все усилия для поддержки своих солдат в плену, мы забыты как старым, так и новым правительством… Мы протестуем против подобной насмешки над нами… Мы выполнили наш долг на фронте, и если мы попали в плен, то только благодаря тем, кто нами командовал. Если вы напишете, что наша гибель послужит счастью и благу обновленной России, то мы умрем без единой жалобы, но за Эльзас-Лотарингию мы не хотим умирать и пойдем на все, если вы нам не поможете. Мы имеем право писать от имени всех пленных, так как находимся здесь уже третий год»[1159].

Помимо дебатов о будущем устройстве России и целях текущей войны, лагерные сообщества пытались сформировать революционную идентичность с помощью переорганизации плеяды исторических героев и создания новых праздников. В газете «Сквозняк» была помещена развернутая статья о восстании декабристов, которое было представлено одной из вех на пути русского народа к свободе: «Из вековой эпохи, заполненной мучительной неравной борьбой за свободу, поднимаются величавые образы сраженных героев — страдальцев и мучеников… Новой России близки и родны эти образы. Память о них она хранит с благоговением. Дни, отмеченные яркостью этих стремлений, она чтит как великий праздник»[1160]. В некоторых лагерях в курс лекций были включены беседы о революции 1905 г.

Революция привнесла новую риторику в лагерные ритуалы. В день поминовения усопших на кладбище Нюрнберга к проповедям и песнопениям добавились речи политического содержания. Оратор взывал к захороненным товарищам: «Прошлой осенью существовала еще царская Россия. Одно лишь слово „царская“ заставляет нас морщиться, как это бывает, когда переживаешь ужасный кошмар, который душил во сне. Сегодня уже нет царской России! Рухнуло источенное червями постылое царское здание под тяжестью переполнившейся чаши народного гнева. Постыдно забились в углы темные силы при виде рождающейся свободы, подобно ночным теням, разбивающимся при первых лучах утреннего солнышка»[1161].

К этому времени в России образ военнопленных претерпел существенную трансформацию[1162]. Опасаясь возвращения в страну значительного контингента исстрадавшихся и озлобленных солдат и офицеров, пропаганда легитимировала новую власть через ее противопоставление старому режиму: «Кончится эта страшная война, вернется наш военнопленный домой в обновленную переустроенную Россию… Он увидит, что на России новой не лежит греха России старой, бесславно сгинувшей. Но еще нежнее полюбит Россию новую и за то малое, что она смогла сделать для военнопленных»[1163]. В сложившийся образ нечеловеческих мучений пленных в лагерях была внесена существенная корректировка: страдания не были бесцельными, так как это были жертвы во имя родины. «Нас несколько лет не только называли свиньями, но и относились, как к свиньям… Нас держали в беспрестанном страхе, не давая ни минуты быть спокойным за свою жизнь, каждый, кто приближался к нам, оплевывал и высмеивал нашу родину для того, чтобы еще беспросветнее давило на нас ярмо плена — добивались этого голодом, побоями, страхом и унижениями»[1164]. Важным интерпретационным кодом стало распространенное к этому времени в общественной дискуссии обвинение прежней власти: «Чтобы наглядно себе представить атмосферу германского плена, вспомните наш старый полицейский режим»; «в прошлом у него — темная жизнь раба и застарелое наследственное недовольство… он просто темный обездоленный человек, которого тащат то в участок, то на арену мировой борьбы»[1165]. Таким образом, военнопленные пытались преодолеть сегрегацию маргинальной группы, вписывая себя в общий для всего русского общества опыт.

ОЦЕНКА ОКТЯБРЬСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ И БРЕСТСКОГО МИРА

По утверждениям немецких ведомств, регулярно отслеживавших настроения в лагерях, солдаты либо оставались равнодушными к известиям о смене власти в России, либо, как и с началом Февральской революции, воспряли духом в надежде на мир. Задержка отправки по инициативе немецкой стороны вопреки сообщениям о заключении мира вызвала у массы рядовых пленных протестную реакцию. Повсеместно раздавались требования повышения оплаты и разрешения общаться с работающими в соседних командах. Немецкие органы зарегистрировали резкий взлет количества побегов, угроз в адрес охраны и работодателей, а также оказание физического сопротивления[1166].

В офицерской среде Октябрьская революция была воспринята в целом негативно. Немецкая сторона свидетельствовала, что «после падения Керенского офицеры не могли сдержать эмоции», а в адрес большевистского правительства звучало ругательство «сволочи». Среди старшего офицерства разговоры о новых властителях приобретали антисемитскую окраску, многие требовали введения в Россию войск Антанты или Германии для наведения порядка[1167]. Постфактум они признали ошибкой отказ Керенского заключать сепаратный мир, убедившись, что «Россия не в состоянии вести войну и должна разобраться с внутренними проблемами»[1168]. Один из офицеров, для которого вторая революция свершилась «не так, как [он — О.Н.] надеялся», советовал комендатуре не отделять русских солдат в лагерях от французов, «которые сумели бы и объяснить ошибки и недостатки большевистского государства. Тогда бы пленные возвратились в Россию и повлияли бы на местное население»[1169].

После поступления в лагеря официальных известий об условиях Брестского мира даже те немногие, кто симпатизировал большевикам, превратились в их яростных противников: «Мирный договор с Россией нас больно удивил. К потере многих провинций мы были готовы, но передача Батуми и других областей Турции для нас явилась ударом грома»[1170]. Тяжесть окончательного поражения и осознание невозможности возвращения к прежнему статусу в послевоенной России ввергли многих офицеров в апатию: «большинство…перестало заниматься излюбленным до сих пор хобби — изучением языков, выпиливанием по дереву и собиранием марок»[1171]. Все чаще они говорили о своей усталости от войны: многие кадровые военные заявляли о своем намерении оставить службу, а в случае продолжения «беспорядков» — остаться в Германии и заниматься научной или культурной деятельностью[1172]. Часть из них действительно подали заявки на получение гражданства в Германии, пытаясь таким образом выиграть время и переждать хаос на родине[1173].

Известия о судьбе офицеров старой армии при большевистском режиме подтолкнули многих к отказу от возвращения в Советскую Россию. Часть офицеров заявили о своем желании вступить во французскую, но чаще в родственные по «языку, строению и обычаям» славянские армии[1174]. В декабре 1917 г. в адрес Баварского военного министерства поступило прошение генерала ГС. Аксенова остаться в Германии после освобождения из плена. Генерал отмечал, что политические изменения в России произвели на него негативное впечатление. Он опасался, что на родине на него могли донести за ярко выраженные монархические настроения, поэтому возвращаться туда он не хотел ни при каких условиях[1175]. И хотя сам Аксенов все же оказался в России в качестве одного из командиров антибольшевистского Северного фронта[1176], очевидно, что намерение остаться вне военных действий осуществили многие бывшие военнопленные офицеры[1177]. Русские и балтийские немцы, планировавшие после освобождения из плена поселиться на территории отошедших от России государств, направляли в адрес ПВМ и немецкой администрации в Курляндии прошения помочь переправить родственников из большевистского Петрограда за границу[1178]. Принявшие решение о возвращении в Россию испрашивали у немецких органов разрешение на замену униформы гражданской одеждой в желании скрыть свой офицерский статус[1179].

Начавшийся еще в лагерях процесс обсуждения переживаний плена и политических событий в России, а также выработка приемлемых в изменившейся ситуации образцов толкования были продолжены после возвращения основной массы пленных на родину. В период, пока большевистское правительство допускало деятельность негосударственных организаций, репатрианты активно поддерживали существование «социальных сетей» и пытались отстаивать интересы своей группы в рамках различных союзов. Наступление власти на общественные организации и монополизация ею процесса перехода индивидуальных переживаний в коллективную память определили подстройку трактующих конструкций маргинальной группы к навязанным сверху шаблонам толкования.

IV.5. «русский народ закончил этой войне все классы и семинары»[1180]: плен как процесс обучения

В ходе развития немецкой системы военного плена по инициативе комендатур, а также при поддержке представителей самоуправления практически во всех лагерях возникли школы, в рамках которых значительная часть солдат приобщалась к грамоте, а для имевших начальное образование были устроены уроки математики, агрономии и немецкого языка, а также лекции и литературные чтения[1181]. Согласно отчетам представителей самоуправления, посещаемость занятий была достаточно высокой, а через некоторое время большинство учащихся «могли читать письма из дома и писать их»[1182]. Масштабы просветительской деятельности в агитационных лагерях отражают данные по лагерю Раштатт, где различные курсы посещали 2 500 человек[1183].

С поздней весны 1915 г., после перевода большинства солдат в рабочие команды, массовое обучение было прервано, однако наладившие свою деятельность лагерные библиотеки старались снабжать крупные бригады книгами и учебниками. Неработоспособные, оставшиеся в основных лагерях, продолжали повышать свой образовательный уровень, заказывая в благотворительных организациях учебную литературу, книги и программы для сдачи экзаменов на гражданский чин после возвращения в Россию: «Даром провести время — грех. Желаю дополнить свои знания, вышлите книги по сельскому хозяйству»; «Политической литературы совершенно не нужно. Высылайте беллетристику и учебники»; «Желаю приготовиться к сдаче экзамена на классный чин, вышлите учебников» и т. п.[1184] Здесь же инвалиды, лишившиеся в боях или на производстве правой руки, обучались владению левой.

Новый всплеск в развитии лагерных школ произошел по инициативе советского представительства в Берлине, которое распространило на лагеря закон об обязательном образовании и финансировало закупку книг и работу учителей[1185]. Путем пламенных увещеваний, что «самым сильным орудием борьбы с поработителями есть учение»[1186], а также угроз, что «неграмотные отправляться в Россию не будут»[1187], большинство еще не научившихся чтению и письму солдат были привлечены к посещению уроков.

В офицерских лагерях, во многих из которых содержались выпускники Академии ГШ и преподаватели высших школ из числа вольноопределяющихся, с согласия комендатур организовывались постоянно действующие курсы лекций на различные темы: о российской и зарубежных системах железных дорог, финансах, налогообложении, биологии и анатомии[1188]. В лагере Нейссе окончившим агрономические курсы выдавались соответствующие аттестаты[1189]. В смешанных лагерях по инициативе самих пленных устраивались так называемые «языковые тандемы» — парное обучение иностранным языкам у пленных союзников и преподавание им русского; это позволило желающим углублять свои знания английского и французского.

В одном из писем жене предводитель русского офицерского сообщества в лагере Дебельн полковник Буба, пусть и с легкой иронией, описывал многообразие обучающих мероприятий: «…Использую предоставленное время, чтобы читать. Благодаря службе, я отстал в этом и теперь восполняю недостаток знаний. Слушаю лекции по физиологии растений, которые читает доцент Московского университета в форме болтовни с некоторыми нашими офицерами. О пчелах и пчеловодстве уже прослушал. Учусь у француза языку»[1190]. Популярность подобных форм досуга подтверждается письмом еще одного офицера из этого лагеря: «…C полудня до часу слушаю доклады о шахматах, с полвторого до полтретьего — по химии, после этого я читаю и гуляю. В шесть — общая перекличка. По понедельникам и пятницам вечером — доклады о жизни растений и биологии. Потом читаем или играем в шахматы»[1191]. И все же добровольный характер подобных мероприятий и частые переводы офицеров в другие лагеря не позволяют сделать обобщающие выводы о результативности их обучения.

Одним из последствий привлечения к работам на заводах и фабриках Германии русских военнопленных, большинство которых были выходцами из крестьянской среды, стало приобретение ими новых профессиональных навыков. Уже в феврале 1915 г. ПВМ озаботилось созданием на каждого солдата индивидуальной рабочей карты с информацией о квалификации и степени работоспособности[1192]. С этой целью после попадания очередной группы пленных в проходной лагерь солдаты опрашивались на предмет их профессиональной деятельности до призыва в армию. Обученные шахтеры, слесари и инженеры сразу после прохождения карантина отделялись от основной массы и предоставлялись в распоряжение прусских предприятий. Чернорабочие и крестьяне направлялись на работы в сельском хозяйстве, в шахты, на строительство железных дорог или в прифронтовую зону[1193]. Для восполнения нехватки рабочих рук ПВМ практиковало сезонную занятость, после окончания сельскохозяйственных работ переводя военнопленных на промышленные предприятия, и наоборот[1194].

Недостаточное количество квалифицированных рабочих среди пленных вынудило немецкое командование пойти на устройство краткосрочных курсов по обучению специальностям, «необходимым для немецкого хозяйства»[1195]. На местах родилась инициатива по обучению военнопленных на машиниста парового плуга, которая среди солдат и работодателей пользовалась высоким спросом[1196]. В баварских лагерях Лехфельд, Траунштейн, Диллинген была организована подготовка электроинженеров и газовщиков[1197]; профессиональное обучение в техникуме проходили военнопленные-мусульмане, содержавшиеся в агитационном лагере под Берлином[1198]. Результаты реализации данных проектов определялись региональной спецификой: если в Вюртемберге местные ведомства оказывали сопротивление из опасения знакомства вражеских солдат с немецким производством и возможного использования ими приобретенного опыта против Германии, то другие области отчитывались о положительном эффекте обучения[1199].

Интересным примером обучения военнопленных немецкой трудовой культуре стала так называемая «система Крухена» — окружного архитектора в Восточной Пруссии, которому было поручено восстановление населенных пунктов после русской оккупации провинции. Отданных под его начало военнопленных ремесленников из Российской империи (число которых в момент расцвета деятельности строительного батальона превышало 6000) он делил на команды по 20 человек и приставлял к ним двух немецких специалистов в качестве обучающих мастеров. Отличившиеся при возведении домов, церквей и хозяйственных построек военнопленные вознаграждались повышенной оплатой и получали в качестве отличительных знаков желтые нарукавные повязки[1200].

Некоторые военнопленные, получившие после революции в Германии относительную свободу передвижения, по собственной инициативе и за свой счет записывались на обучающие курсы. Так, солдат из лагеря Альтдамм в завершающий период репатриации даже обратился в Советское бюро с просьбой отложить его отправку: «… учусь на курсах шофера-механика, за которые заплатил большие деньги. Можно ли мне пропустить этот транспорт и поехать на другом, чтобы получить удостоверение, к примеру, шофера-механика»[1201]. В целом на местах отмечалась покладистость русских солдат, в краткие сроки приобретавших необходимую квалификацию[1202]. Туже характеристику получили и унтер-офицеры, показавшие себя «безупречными работниками» и «незаменимыми ремесленниками»[1203].

После заключения мира на Восточном фронте советское правительство попыталось использовать профессиональную подготовку военнопленных в целях скорейшего восстановления собственной промышленности путем первоочередной отправки специалистов из германских лагерей[1204]. Работавший по поручению советских органов над обобщением опыта плена мировой войны Н.М. Жданов характеризовал немецкий плен как «современную школу производственного труда и подготовки к более культурным формам хозяйства и общественной жизни»[1205]. В пропагандистских изданиях Бюро военнопленные призывались проявлять активность в приобретении новых профессий: «Германия — страна высокоразвитой промышленности. Если умеючи использовать пребывание здесь, то можно хорошо подучиться разным ремеслам. Россия чрезвычайно нуждается в обученных рабочих»[1206]. Эвакуационные органы (Центропленбеж, Советское бюро) вели активную переписку с немецкой стороной и лагерными комитетами, пытаясь организовать формирование и отправку эшелонов со специалистами в Советскую Россию. Квалифицированным работникам из числа пленных обещалось досрочное возвращение на родину, если они обязуются приступить к работе на указанном им предприятии в Москве, Петрограде или на Урале[1207].

Однако пленные увидели в этой акции лишь возможность скорейшего возвращения домой и в обращениях к берлинскому представительству открыто признавались: «Не имею возможности на скорое возвращение из плена, поэтому прошу зачислить меня в специалисты»[1208]. Советское бюро в переписке с лагерными комитетами вынуждено было констатировать: «При составлении ударных групп специалистов выяснилось, что заявления военнопленных об их специальности не соответствуют действительности. Этим мы можем ввести в заблуждение правительство Советской России»[1209]. Таким образом, ложные сведения о профессиональной квалификации осложнили процедуру отбора и отправки и привели к фактическому срыву намерений нового режима использовать профессиональный потенциал военнопленных.

Один из молодых офицеров характеризовал свои переживания за колючей проволокой как процесс социального взросления: «Из слабого мальчика я превратился в обросшего бородой мужчину, много пережил горя и лишений, но тяжелые испытания укрепили меня, теперь уже не страшно смотреть вперед»[1210]. Специфический настрой и набор поведенческих моделей, приобретенные солдатами и офицерами царской армии в плену, отмечался уже их современниками. Представитель советской комиссии в Будапеште, куда в попытке попасть на родину на собственный страх и риск добирались военнопленные, четко выделял в массе возвращавшихся особый тип пленных, «прибывающих из Германии… Это были предприимчивые люди, не боявшиеся никаких опасностей и стремившиеся каким бы то ни было способом пробраться в Россию, хотя комиссия указывала каждому ясно на опасности такого путешествия. Они неохотно задерживались на сборном пункте и довольствовались проездным свидетельством и небольшим количеством денег»[1211]. Коллективные ожидания российского населения в отношении пленных зафиксированы во фразе одного из рядовых солдат: «Мы уже не научены, а вот те, что из плена вернутся, те нас многому учить будут»[1212].

После возвращения в Советскую Россию те из пленных, кому удалось уклониться от мобилизационной политики властей, меняли методы хозяйствования, род занятий или место жительства. Представители упомянутой выше партии уфимских репатриантов свидетельствовали о своем желании посещать сельскохозяйственные курсы для дальнейшего повышения квалификации[1213]. Об активной жизненной позиции бывших заключенных лагерей свидетельствует сохранившееся в фондах архива Штутгарта письмо немки, вышедшей замуж за русского военнопленного по имени Феодосий и уехавшей с ним в Россию. Послание оставшимся в Германии родителям было адресовано из села Карасилко Черниговской губернии, где к радости женщины оказалось большое количество немцев-колонистов: «…По пути мы три дня пробыли в Петербурге. Город полностью разрушен, царский дворец разграблен. До места от столицы мы добирались целый месяц. Здесь все очень дорого, покупается за продукты, но у нас есть мельница. Мы с Феодосием собираемся уехать на Кавказ или на Амур, так как здесь плохая земля». Помимо упоминания собственной мельницы, благосостояние пары отражается в обещаниях отослать в ближайшее время деньги на содержание оставленного в Германии ребенка[1214].

А. Окнинский легко различал в среде вернувшихся к своим местам проживания категорию бывших работников немецких хозяйств: «Возвратившиеся из плена по приобретенному ими там мировоззрению разделялись, главным образом, на две категории: на находившихся в плену в Австрии и Германии в концентрационных лагерях и на живших в плену в Германии в качестве рабочей силы среди крестьян или у городских жителей. Первые отличались своей большевицкою распропагандированностью, тогда как вторые приехали домой с понятиями о порядке, об уважении к чужой собственности, с мыслями о лучшей, более культурной жизни и с намерением по возможности применить виденное там у себя дома»[1215]. Далее автор свидетельствовал, что представители второго типа бывших пленных солдат стремились применять полученные навыки в своих родных селениях. Один из них «из привезенных домой водопроводных принадлежностей устроил у себя в запасной избе баню с баками с холодной и горячей водой и с кранами и пускал желающих мыться за плату»[1216].

Внимание американского журналиста Мориса Хиндуса, посещавшего летом 1929 г. белорусскую деревню, на крестьянском рынке сразу привлек бывший пленный, который после возвращения «пытался жить и хозяйствовать в соответствии с выученными принципами»: «…поддерживать порядок и чистоту, прежде всего, не заводить скотину в избу». Он наклеил дома обои и повесил картины, его работоспособность и прилежание в сельском хозяйстве приносили хорошие доходы. Его хозяйство насчитывало 7 десятин пашни, лошадь и две коровы. Сам крестьянин признавался, что не заводил дополнительную скотину, чтобы не заклеймили кулаком, а также планировал отказаться от подработки на свадьбах баянистом[1217].

Распространенность подобного поведенческого образца среди вернувшихся в Россию пленных привела к их превращению в литературный типаж в конце 1920-х гг. Главный герой романа И. Макарова «Стальные ребра» (1927–1928 гг.)[1218] — Филлип Гуртов — во время пребывания в плену «много читал», приобрел квалификацию токаря и электромонтера. После возвращения на родину он одержим идеей изменить захудалое родное село по образцу опрятненькой немецкой деревеньки с тракторами и черепичными крышами. Для этого он использует полученные в плену профессиональные навыки и прибегает к радикально-насильственным методам реализации своего плана. Гуртов для красоты вставляет в разговор исковерканные немецкие словосочетания и поражает земляков привезенными из Германии «ерманской парой» и шапкой лебяжьего пуха. В романе упоминаются также сохранившиеся связи между бывшими заключенными: при необходимости Филлип апеллирует к своему знакомству с ротным фельдшером — товарищем по лагерю. Примечательно, что автор заканчивает роман гибелью главного героя, который своими приобретенными в плену представлениями и методами не вписывается в новую советскую действительность.

Резюме

Источники, отражающие непосредственную ситуацию в лагерях, раскрывают перед нами интенсивный процесс приспособления солдат и офицеров к ситуации плена. Палитра поведенческих моделей, выработанных за время пребывания в лагере, простиралась от пассивного принятия плена и бегства от действительности, скрытого и открытого сопротивления ситуации, поощряемых и подавляемых немецким командованием практик до организованных и стихийных выступлений. Скорость адаптации и разнообразие реакций часто являлись непосредственным ответом на вызов окружения: можно говорить о разнице образцов поведения пленных, содержавшихся в основных лагерях и рабочих командах, зависимости форм сопротивления от фазы развития лагерной системы и ситуации на Восточном фронте, а также об особенностях процесса трансформации принятых норм в офицерской среде.

Одной из важных составляющих процесса адаптации солдат и офицеров царской армии к ситуации плена стал язык. Множество каналов и средств формальной и неформальной коммуникации (газеты, слухи, письма, фольклор) способствовало интенсивному обмену информацией, предоставляло возможность для переработки переживаний и облегчало восприятие действительности. С помощью усвоения специфической формы немецкого языка военнопленные улучшали свое положение в условиях заключения и обеспечивали себе более тесные контакты с чуждым и часто враждебным культурным окружением. Прием иносказаний в письменной корреспонденции позволял им обходить цензурные ограничения и обмениваться информацией с оставшимися в России родственниками. Использование нового языка советского государства привело к возведению их большевистским правительством в ранг «революционеров за границей» и обеспечило допуск к обсуждению опыта войны и революции в рамках контролируемого сверху дискурса.

Непреодолимые трудности немецких военных ведомств при организации религиозной жизни в лагерях, пассивность российской стороны в оказании пленным духовной поддержки и патриотический настрой священников способствовали отходу православного населения лагерей от официальных церковных канонов. Возникновение специфического варианта «народной религиозности» в плену стимулировалось тесными контактами с представителями других конфессий, совместным проведением праздников вне пределов православного календаря, использованием одного и того же помещения в качестве общего храма и просветительской деятельностью иностранных благотворительных организаций. Пленные признавали в качестве духовных авторитетов представителей других церквей, во многих лагерях возникли баптистские общины и различные секты.

Отойдя от старого соблюдения церковных ритуалов, православные военнопленные продолжали проявлять приверженность религиозным образцам толкования, с помощью обращения к которым сглаживалась конфликтная ситуация плена и инсценировалось чувство лагерного товарищества. Примечательно, что через призму религиозной лексики толковались и революционные события в России. Только погружение в советскую действительность и стремление получить привилегии от новой власти привнесли в воспоминания бывших пленных атеистические формулировки.

Массовое привлечение русских пленных к принудительному труду во всех сферах немецкой военной экономики определило не только условия содержания, но и способствовало приобщению солдат и унтер-офицеров к чуждой им производственной культуре. В соответствии со стратегическими интересами немецкой стороны часть военнопленных приобрели опыт работы и в промышленности, и в сельском хозяйстве, а часть их них прошли обучение новым специальностям. Благодаря организации лагерных школ, библиотек, киносеансов и курсов лекций, рядовые приобщались к грамоте и расширяли свой кругозор. Многие бывшие пленные уже после возвращения в Россию применяли усвоенные навыки у себя дома, меняя не только методы хозяйствования, но и бытовой уклад. После окончания войны профессиональный потенциал военнопленных надеялось использовать в своих интересах советское правительство. Однако попытка организовать досрочную отправку специалистов из лагерей на советские предприятия была сорвана самими пленными, увидевшими в этой акции возможность скорейшего возвращения на родину и представлявшими ложные сведения о своей квалификации.

Во время пребывания в лагере пленные пытались выработать удобные модели объяснения попадания к противнику и изложить их в рамках русской общественной дискуссии о войне. Наибольшей активностью отличались офицеры, которых к саморефлексии вынуждали вынужденное бездействие и зависимость от позиции русского военного командования. Они стремились оправдать поражение с помощью образов жертвенности, чужого предательства и собственного героизма на поле боя и в лагере. При этом толчком к возникновению толкований часто становились мероприятия немецких комендатур или русских военных органов. Пленные активно откликались на политические события в России, пытаясь инструментализировать свой новый опыт применительно к изменившейся обстановке. И если Февральская революция была преобладающе позитивно воспринята и в солдатской, и в офицерской среде, то приход к власти большевиков и заключение сепаратного мира разделили массу военнопленных на несколько групп. Большая часть стремилась любой ценой попасть на родину, опасаясь пропустить раздел земли. Кадровые офицеры постарались компенсировать свое военное поражение участием в антибольшевистских формированиях. Еще одна группа бывших пленных предпочла остаться вне конфликта, получив разрешение на пребывание в Германии или переехав в другие европейские страны.

глава V

Долгая дорога домой бывшие военнопленные в межвоенном обществе

V.1. «Эвакуация в том виде, в котором она существует, губительна для военнопленных и опасна для государства»[1219]: Практика репатриации

В силу внешнеполитических обстоятельств репатриация военнопленных прошла в два неравнозначных по своим масштабам этапа: с января 1918 по середину 1919 гг. и с лета 1920 г. по 1922 г. Пик первой волны пришелся на ноябрь — февраль 1918–1919 гг., когда число прибывавших на родину на свой страх и риск значительно превышало количество доставленных официальными транспортами. Это соотношение наглядно иллюстрируют статистические данные петроградского эвакопункта. К началу ноября 1918 г. здесь было зарегистрировано 18 037 русских военнопленных, прибывших по обмену из Германии, при этом приток за сентябрь составил всего 83 человека. На этом фоне цифра в 3653 человека, добравшихся одиночным порядком, выглядела очень скромно. С возникновением массового потока пленных картина полностью изменилась: с 18 ноября по 31 декабря 1918 г. соотношение между организованно и самовольно прибывшими составило 7211 к 35 273[1220]. В итоге распределительный пункт за полтора месяца был вынужден принять в два раза больше возвращавшихся, чем за предыдущие 10,5 месяцев своей работы. Пик второй волны пришелся на 1920–1921 г., составив для внутренних районов страны 300–500 репатриируемых в месяц. Уже к лету поток сократился до нескольких десятков и почти иссяк в середине 1922 г.[1221] Стихийное возвращение основной массы пленных нарушило надежды советских органов на планомерное прибытие незначительных партий. Невозможность установления контроля над ситуацией в обстановке Гражданской войны спровоцировала конфликт интересов и вмешательство негосударственных организаций в дело эвакуации и социального обеспечения. Дискуссия о возвращении и призрении бывших пленных определялась с этого момента тремя заинтересованными сторонами: властными институтами, благотворительными организациями и населением в лице самих военнопленных и их родственников. Настойчивый интерес людей к положению репатриируемых и требования в адрес правительства ускорить их возвращение вызывали опасения центральных органов в «возбуждении населения против существующего порядка» и стремление сообщать в прессе «даже самые элементарные сведения» о предпринимаемых шагах[1222].

УРОКИ СТИХИЙНОЙ МИГРАЦИИ

Пространство, на котором предполагалось развернуть мероприятия обмена, красноречиво описано в телеграмме М.Д. Бонч-Бруевича на имя нового главнокомандующего Н.В. Крыленко: «…театр военных действий…представляет из себя огромную площадь, покрытую трупами лошадей и брошенным имуществом. Он является очагом разных заболеваний и эпидемий, грозящих мором не только России, но и Европе». Резюмировав провал планомерной демобилизации старой армии, а значит, и отсутствие у молодой власти положительного опыта эвакуационных мероприятий, генерал настаивал на тщательной и детальной разработке плана мероприятий по обмену пленными, чтобы «с наименьшим риском для здоровья и в возможно кратчайшие сроки завершить эти выпадающие на государство ответственные задачи»[1223].

Отсутствие двухсторонних договоренностей об условиях репатриации и железнодорожного сообщения через демаркационную линию превратило переход границы в настоящее испытание, выходящее за пределы человеческих возможностей. Персонал немецких поездов высаживал пассажиров за несколько десятков километров до первого советского пограничного пункта. Остаток пути пленные, «подавляющее количество которых были одеты в отрепья и буквально босиком», вынуждены были в зимнюю стужу проходить пешком. Очутившись, наконец, на долгожданной родной земле, они сталкивались с полным отсутствием организации приема и размещения и часто с равнодушием полуголодного станционного персонала[1224].

Свидетелем прибытия на пункт обмена одной из первых крупных партий военнопленных в период их односторонней отправки из Германии стал немецкий дипломат Г. Хильгер: «Военнопленные были… переданы на попечение советским ведомствам, которые к этому были абсолютно не готовы. В Орше не было ни продуктов, ни помещений, ни транспортных средств в достаточном количестве… Я до сих пор слышу, как тысячи из них проходят вдоль поезда. Многие падали от холода, голода и усталости и оставались лежать вдоль дороги… Они попытались насильно ворваться в наш поезд. Когда это им не удалось, они решили поджечь состав, но не смогли»[1225].

Только через пограничную станцию Калинковичи за две недели января 1919 г. прошло более 100 тыс. военнопленных. Причем, оборудованный на средства Киевского Красного Креста и добровольные пожертвования служащих питательный пункт смог обеспечить пайками только 2/3 нуждавшихся. Отсутствие медицинской помощи и пассивность местных властей привели к тому, что «умершие пленные лежали под открытым небом по несколько дней, пока не находились отдельные лица, бравшие на себя труд похорон»[1226]. Военно-санитарные инспекторы, обследовавшие другие обменные пункты, отмечали некомпетентность местных органов в вопросах регистрации и снабжения прибывавших[1227]. Их отчеты подтверждались сообщениями самих бывших пленных: «Продовольствие в пути следования самое неудовлетворительное. В Орше на распределительном пункте приходится ждать, так как работает очень нерасторопная девочка лет шестнадцати. Пока дождешься, можно потерять свой поезд. Недостает ориентировки — знакомства возвращающихся на родину с интересующими вопросами»[1228].

Среди полуголодных и раздетых пленных, размещенных в поездах в условиях значительной скученности, с ошеломляющей быстротой распространялись инфекции. Одним из самых проблемных пунктов на пути до Москвы оказался Смоленск, через который в ноябре 1918 г. проходило до 30 тыс. пленных в день. При отсутствии на станции врачей неопытные сотрудники эвакуационных ведомств не в состоянии были выделить зараженных из общей массы транспортируемых. В результате больные тифом и испанкой направлялись дальше в Москву без получения квалифицированной помощи. Неудивительно, что значительная часть пленных погибала в пути, так что по прибытии с поездов в массовом порядке снимали трупы умерших[1229]. В.Б. Шкловский, обманом оказавшийся в составе репатриируемых пленных, упоминает наличие в поезде нескольких вагонов с надписью «Гробы обратно»: «Если умрешь, отвезут до Курска и там похоронят в «горелом лесу», а гробы обратно. Берегите тару»[1230].

Как отмечали современники, «в лучших условиях оказались те, кто служил в плену в сельском или другом производстве, успел сделать некоторые сбережения и купить на них одежду и продукты…. Неимущие в следующие дни заболевали, тут же умирали, и из-за тесноты выбрасывались из вагонов во время движения поездов»[1231]. Значительное количество больных, которым удалось добраться до столицы, «умирали в течение трех дней по прибытию», так как московские госпитали не были подготовлены к приему такой массы людей. Представители медицинских ведомств обращались в военные органы с настойчивыми предупреждениями, что «положение эвакуации критическое, банкротство военного ведомства неизбежно. Нужно привлечь все общественные организации… иначе Москве и всей республике грозит неминуемая опасность мора, сифилизации и прочих болезненных бед»[1232].

В лучшем физическом состоянии прибывали пленные, которым в свое время удалось бежать в Голландию, Данию или Швейцарию, где продовольственная ситуация была значительно лучше, чем в Германии[1233]. Пребывание в этих странах, несмотря на привлечение в некоторых случаях к тяжелому физическому труду, позволяло бежавшим заключенным восстановиться настолько, что на родине к ним относились с подозрением: «Наша полнота и свежесть были слишком резким контрастом с изголодавшимися жителями… Они ожидали увидеть военнопленных оборванными и голодными»[1234].

В ситуации кризиса обеспечения СНК пытался регулировать стихийные потоки возвращавшихся, предписывая запрещенные или желательные для их приема губернии[1235]. По мнению центральных ведомств, наводнившие столицу пленные представляли собой еще и политическую угрозу. В связи с этим комиссару по военным делам Н.И. Подвойскому было поручено «ввиду продовольственных затруднений и опасности контрреволюционных выступлений…принять немедленно самые решительные и экстренные меры для высылки из Петрограда всех военнопленных, в первую голову офицеров»[1236]. Местные органы настаивали на более радикальных действиях: выставлении заградительных отрядов на определенных пунктах, «чтобы ни один военнопленный-сибиряк не проникал» в кризисные области[1237].

Более трагично обстановка выглядела во внутренних районах страны. Губернские коллегии по делам пленных и беженцев сталкивались с тем, что многие учреждения, задействованные в приеме и обустройстве репатриируемых, существовали только на бумаге. Поэтому первые помимо функций непосредственной эвакуации, вынуждены были принимать на себя задачи бирж труда, а также санитарных ведомств по борьбе с тифом[1238]. Показательны оговорки сотрудников коллегий, характеризовавших эвакуацию не в категориях помощи, а в терминах боевой задачи, сообщая об отсутствии успехов в «борьбе против стихийного наплыва пленных» и своем бессилии в «борьбе с местными органами»[1239]. Последние враждебно относились к отправке уже собранной продуктовой помощи в германские лагеря, несмотря на уверения Центропленбеж, что оставшиеся там находятся «на грани голодной смерти»[1240]. Даже в столичных городах далеко не все ведомства содействовали мероприятиям эвакуации. Так, Военный комиссариат Москвы отказался от сотрудничества с Датским Красным Крестом в деле помощи заключенным советских тюрем взамен на поддержку оставшихся в лагерях Центральных держав, заявив, что «русские военнопленные в Австрии и Германии его не касаются»[1241]. К хаосу организации добавилось стремление сотрудников местных ведомств улучшить свое материальное положение за счет отпускаемой пленным помощи[1242]. Подобное поведение было распространено и среди представителей медицинских учреждений: «некоторые санитары занимались мародерством, т. е. снимали с умерших военнопленных одежду и забирали деньги»[1243].

Ситуация во внутренних районах России красочно описана в акте осмотра Челябинского переселенческого пункта в 1920 г.: «Пленные помещены до невозможности скученно…, живущие размещаются не только на двухэтажных нарах, но и на полу. Грязь при такой тесноте и невозможно спертый воздух… Обнаружен труп военнопленного, лежащий более двух суток. Расположившись после прибытия под нарами, он удавился ночью веревкой. Дознания не произведено, вероятная причина — кошмарные условия в общежитии»[1244]. Челябинская коллегия жаловалась, что «все советские организации, в том числе и те, у которых Пленбеж требует помещения, ежедневно просят, чтобы им давали рабочих, и если не получают, то ругают саботажниками и собираются поставить к стенке все управление Пленбежа… Другие организации считают Пленбеж каким-то самовольным выродком, учреждением никудышным»[1245]. На деле основной причиной невозможности отправить бывших пленных на работы было отсутствие у них одежды — «многие имеют только летние рубашки»[1246]. Поэтому коллегия стремилась отправить вернувшихся по деревням «работать на кулаков» и тем самым освободить от лишних едоков город, в котором разразилась эпидемия тифа[1247].

ЭВАКУАЦИЯ БЫВШИХ ПЛЕННЫХ НА ТЕРРИТОРИИ СИБИРИ

Несмотря на острый характер военного противостояния, развернувшегося на территории России, военнопленные стали предметом переговоров для советского и колчаковского правительств. До тех пор, пока репатриация не приобрела стихийного характера, отдельным лицам и даже небольшим партиям удавалось перейти линию фронта между большевистскими формированиями и чехословацким корпусом и добраться до мест проживания[1248]. После начала массовой эвакуации командование Красной армии предприняло попытку блокировать передвижение через зону боевых действий. Однако пленные, охваченные единственным желанием во что бы то ни стало добраться до дома, грозили беспорядками на прифронтовых территориях. В этой ситуации советские военные органы приняли решение войти в контакт с командованием чехословацких войск и пропустить возвращавшихся[1249]. 7 декабря 1918 г. СНК издал тайный приказ военным и гражданским ведомствам не задерживать пропуск на родину военнопленных-сибиряков[1250]. Десять дней спустя РВС Восточного фронта определил маршруты перехода фронта по направлениям: Казань-Сарапуль-Красноуфимск и Казань-Мамадыш-Мензелинск-Бирск. По данным И. Щерова, с февраля по март 1919 г. в плановом порядке через эти пункты было отправлено 11 137 человек[1251]. Прорехи в линии обороны вызывали, однако, недовольство командования, опасавшегося распространения шпионажа. Поэтому с марта 1919 г., по настоянию Троцкого, были введены ограничения на транспортировку в Сибирь офицеров[1252].

На подконтрольных Омскому правительству территориях эвакуация и оказание помощи бывшим пленным были поручены военному ведомству, МИД и земствам. Вопреки распоряжению, ответственные органы отказались от масштабной подготовки приема, сославшись на отсутствие каких-либо примерных данных и контактов с центральными державами. В итоге военное ведомство заранее смирилось с тем, что «волна пройдет стихийно и беспорядочно», и предоставило всю заботу по устройству пленных Красному Кресту[1253]. Отсутствие подготовительных мероприятий и хаотичность перемещения военнопленных придали эвакуации на территории Сибири характер гуманитарной катастрофы.

Поданным Объединенной организации земств и городов, пленные «находились в крайне бедственном состоянии». Не получая продуктов и обмундирования, «они гибли дорогой из-за морозов»[1254]. Корреспонденты омской газеты «Русский воин» констатировали, что массы прибывавших из Перми пленных «пробирались к своим родным очагам в буквальном смысле христовым именем». Особенно трудно им пришлось в прифронтовой полосе, где жители «почти пассивно относятся к братьям-страдальцам». Здесь же отмечалось непреодолимое стремление репатриированных любой ценой добраться до дома: «Военнопленные просят об отправлении, а в иных случаях требуют, не считаясь ни с чем… Заполняют летучки, лезут, куда только возможно: на паровоз, на тормоз и даже на крышу вагона»[1255]. Наиболее эмоционально описал состояние жертв зимнего путешествия корреспондент газеты «Заря»: «Я встретил человека. Голова повязана тряпкой, тело прикрыто не то остатками женской кофты, не то куском ватного одеяла. В протертую дыру брюк глядела сухая замерзшая коленка. Ноги густо обмотаны бумагой и перевязаны веревкой. Денег у меня нет, а поесть бы надо… Он долго не мог поймать окоченевшей рукой ни пирожок, ни вилку. Это был русский, прибывший из плена»[1256]. Как и их советские коллеги, корреспонденты белой прессы отмечали, что военнопленные страдают не только от бессилия власти, но и от равнодушия борющегося за выживание населения.

Несмотря на провал эвакуации, образ репатриируемых стал излюбленным объектом колчаковской пропаганды, стремившейся легитимировать в сознании местного населения противостояние с Советской Россией и образ внешнего врага в лице Германии. Уральская газета «Республиканец» писала: «…Достаточно только посмотреть на этих несчастных [военнопленных], чтобы увидеть преступления, за которые должна будет ответить перед человечеством Германия»[1257]. «Русский воин» сообщал, что «пленные, возвращающиеся из Германии и Австрии, сманиваются всеми способами, подкупами и угрозами, запугиваниями в Красную армию, держат их впроголодь, даже загоняют в особые концентрационные лагеря, которые охраняют немецкие и китайские часовые». Подобная политика, по мнению автора, являлась доказательством антисоциалистического и антинародного характера большевистского режима[1258]. Более поздний номер этого же издания вкладывал в уста пленных убедительные свидетельства разрухи и кризиса власти на советских территориях: «О большевиках отзываются отрицательно и жалуются на их насилия, благодаря чему массы раздеты и разуты. Все только и говорят о том, как бы скорее добраться до дома, отдохнуть и приняться за мирную работу. У большевиков редко кто остается, разве что только бездомные, да и те на фронт не идут»[1259].

На территориях, подконтрольных антибольшевистским правительствам, бывшие пленные также поддерживали социальные сети и создавали организации для защиты собственных интересов. В 1919 г. Уральский комитет Союза бежавших из плена русских воинов на средства от организованной им лотереи пытался создать санаторий для туберкулезных больных, дома призрения для нетрудоспособных и наладить контакты с биржей труда, распространял призывы среди населения, а также планировал организовать сбор исторического материала о жизни в плену. Кроме того, представители Союза пытались получить политическую аккредитацию у Омского правительства[1260].

СОВЕТСКИЙ ОПЫТ «ПОЛИТИЧЕСКОЙ КАРАНТИНИ3АЦИИ» И АГИТАЦИИ СРЕДИ РЕПАТРИИРУЕМЫХ

Стихийность прохождения первой волны военнопленных не позволила властным институтам регулировать контингент прибывавших. Длительный период граница оставалась фактически открытой для всех персон, именующих себя русскими военнопленными старой армии. В своих воспоминаниях В.Б. Шкловский свидетельствует, что ему без труда удалось в 1918 г. влиться в поток пленных, переходящих границу Украины и России, и даже получить документы на чужое имя[1261]. Уменьшение потока эвакуируемых, а также эскалация Гражданской войны и интервенции стимулировали властные институты к основанию системы фильтрации прибывавших из-за рубежа. Ее законодательное и институциональное оформление началось в июне 1919 г. в соответствующем предписании Совета обороны в адрес ВЧК[1262]. Дипломатические ведомства высказывали сомнения в целесообразности подобной «не вполне благополучной в политическом отношении» меры, «ибо соответствующим образом освещенная в иностранной прессе, она несомненно отпугнет от возвращения на родину большое число наших пленных, находящихся за границей»[1263]. Тем не менее, уже весной 1920 г. в Эстонии функционировал специальный отдел Центроэвака, «который был призван выявлять противников советской власти»[1264].

Новый импульс развитию системы «политической карантинизации» придал советско-польский конфликт, в результате которого в Германии было интернировано 40 тыс. красноармейцев. Советская сторона опасалась возможного проникновения на подконтрольную ей территорию бывших представителей белых армий, также сконцентрированных в немецких лагерях. В январе 1921 г. при активном участии ВЧК фильтрационные мероприятия были возложены на командование Западным фронтом и Военным ведомством. Во время пребывания на приемных пунктах и проверки данных для военнопленных устраивались митинги и киносеансы, в свою очередь, командование могло привлечь возвращавшихся к общественным работам. «Морально благонадежные» солдаты подлежали откомандированию в Красную или трудовую армию либо в двухмесячный отпуск; комсостав — в распоряжение Петроградского и Московского округов. Сомнительные личности, «политический профиль» которых невозможно было установить, передавались ВЧК[1265].

В апреле этого же года советская сторона обвинила Польшу в намеренной отправке в Россию бывших солдат армии Врангеля и «агентов» Б.В. Савинкова и С.Н. Булак-Балаховича под видом репатриируемых военнопленных и красноармейцев. По подозрениям фильтрационных ведомств части диверсантов все же удалось сойти с поезда на советской территории до первой станции. Во избежание подобных инцидентов фильтрационный пункт было решено перенести ближе к границе[1266]. В сложившейся обстановке 4 мая 1921 г. Совет труда и обороны (СТО) выпустил еще одно постановление «Об установлении системы политической карантинизации всех въезжающих в Россию и на Украину контингентов» «в целях возможно полной и действительной проверки прибывающих и выделения политически опасных элементов»[1267].

Одновременно проверка началась и в немецких лагерях. По итогам допросов в Бюро из лагерей отсылались списки кандидатов на отправку с соответствующими замечаниями о желательности или опасности возвращавшихся для советской власти[1268]. Помимо биографии выяснялся факт наличия у претендента на возвращение собственности в России, а также его отношение к новому режиму. «Политически безграмотные и не представляющие из себя ничего серьезного» военнопленные транспортировались на родину. Подозрительные лица, усиленно стремившиеся попасть в Советскую Россию, задерживались до установления истинных намерений[1269]. На учет ВЧК попадали также отказывавшиеся возвращаться на родину, кроме того, соответствующие органы уведомлялись о местожительстве семей невозвращенцев в Советской России[1270].

Успешное прохождение двойного фильтра лагерной и пограничной проверки не освобождало военнопленных, особенно офицеров, от подозрений в подрывной деятельности. К учету и наблюдению за вернувшимися были привлечены местные органы. В губернских центрах и в уездах создавались специальные «тройки» в составе местного военного комиссара, председателя ЧК и представителя политбюро. Они отвечали за составление особых списков, содержавших сведения о национальности, месте рождения, постоянного проживания и пребывания в плену, а также партийной принадлежности и специальности[1271]. После получения первых отчетов с мест губернские органы еще раз обратили внимание уездных военкомов на тот факт, что «агентами Савинкова и прочих могут быть не только бывшие белые, но и вообще все офицеры и чиновники, попавшие в плен во время германской войны и теперь возвращающиеся в Россию»[1272]. На особый учет ВЧК ставились даже те репатриированные, которые занимали видные должности в партийных органах и милиции[1273].

Для советского государства репатриация массы пленных и интеграция их в новое общество стали школой дипломатического искусства, миграционной, социальной и фильтрационной политики. Все же за фасадом официальной пропаганды большевистское правительство оценивало военнопленных старой армии не только как демографический и революционный ресурс, но и как потенциальную угрозу. В инструкции о «принципах и методах политической работы среди возвращающихся из-за границы военнопленных» 1920 г. говорилось: «Пробывшие несколько лет за границей военнопленные, присмотревшиеся к условиям европейской жизни, после неприглядных условий российской действительности, несомненно, убедились в высокой культурности… и в большей производительности труда европейского рабочего, в превосходстве техники, европейской промышленности и европейского земледелия. Все это вместе взятое, несомненно, расширило их умственный кругозор, и в этом положительная сторона их пребывания в плену. Однако пребывание в плену имело и отрицательные стороны. Видимость свобод, характеризующая весь уклад буржуазного строя, при сопоставлении с суровым режимом пролетарской диктатуры, может создать нежелательные последствия в настроении военнопленных. Картина разрухи промышленной и продовольственной в сравнении с картиной относительного довольства жизни за границей из-за налаженного административного аппарата — второй факт, могущий вызвать нежелательное настроение…» Исходя из этих соображений, «поверхностные методы агитации, применимые для широкой красноармейской массы», были признаны неподходящими для возвращавшихся из германских лагерей. Перед пропагандистами ставилась задача разработать углубленные курсы лекций, в ходе которых изучившим европейскую действительность пленным следовало продемонстрировать иллюзорность западных свобод в сравнении с благами, предоставляемыми режимом диктатуры пролетариата[1274].

Агитационная «обработка военнопленных империалистической войны» на территории Советской России планировалась как безостановочная пропаганда с момента пересечения границы и до конечного пункта следования. Прием репатриантов предполагался в форме торжественной встречи с оркестром и последующих за ней агитационных мероприятий в декорированном помещении. До следующей станции состав сопровождался политработником для продолжения пропагандистских бесед. Наркомвоен настаивал, что «ни один эшелон не должен пройти незатронутым», и грозил взысканиями за неисполнение распоряжения[1275].

Одной из форм агитации стало распространение среди возвращавшихся печатной продукции: брошюр, листовок, изданий «Известия Центропленбежа» и «Газеты военнопленного», пропагандировавших лозунги советской власти и призывавших бывших пленных к вступлению в Красную армию[1276]. С течением времени при местных коллегиях возникли 59 культурно-просветительских отделов, слабость организации которых, по мнению И. Щерова, проявлялась в отсутствии четких планов деятельности, примитивных формах работы и пренебрежении к составлению отчетов[1277]. Нехватка опытных агитаторов и библиотекарей превращала пропагандистские мероприятия на пропускных пунктах в «веселый вечер с веселым репертуаром и платою в 50 руб.»[1278] Но и само состояние о вернувшихся и окружающая обстановка заранее обрекали все усилия на неудачу. Сотрудники эвакуационных органов признавались: «…были попытки устраивать митинги, но это ни к чему не привело — ибо, как говорить там о будущих прелестях коммунизма, где от ужасной настоящей жизни человек перерезает себе горло, чтобы только от нее избавиться, где стоны больных прерывают речь говорящего, там не место словам, а нужно дело, а делать мы, конечно, ничего не могли»[1279].

Всплеск агитационной активности приходился на знаменательные даты: годовщины революции, утвержденный СНК День военнопленного (5 января 1919 г.). Помимо митингов, лекций и концертов пленным полагался дополнительный паек[1280], который обычно ограничивался выдачей чая сверх нормы, так как достать другие продукты среди агитаторов считалось большой удачей[1281].

Большей степенью организованности отличалась пропаганда среди второй волны репатриируемых, к которой были подключены активисты-комсомольцы. Снижение притока эвакуируемых до 1500 человек в месяц позволило агитбригадам Западного фронта устраивать торжественные встречи с пением Интернационала, митинги и лекции об истории компартии, задачах экономического фронта и международном положении России. Иногда в список докладов включались выступления самих военнопленных о положении в лагерях Германии. Отчеты о подобных мероприятиях описывали настроение прибывших как «приподнятое», «бодрое» и «даже революционное»[1282].

ИЛЛЮЗИИ И РЕАЛЬНОСТЬ: ПЕРВЫЕ СТОЛКНОВЕНИЯ ПРИБЫВШИХ С СОВЕТСКОЙ ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТЬЮ

Формальным фразам этих документов противоречат наблюдения современников эвакуации и заметки самих военнопленных, позволяющие в общих чертах реконструировать столкновение надежд возвращавшихся со сложившейся на родине ситуацией. Многолетнее ожидание освобождения способствовало возникновению в лагерях устойчивых представлений о России, где исстрадавшиеся жертвы войны будут встречены сочувствием населения и поддержаны властью. Так, сестра милосердия, работавшая в санитарных поездах в период репатриации инвалидов, отмечала, что не только солдаты, но и офицеры «выражали свою радость… они были уверены, что едут в счастливую Россию! Они сразу же стали рассказывать обо всем, что они пережили в плену, как голодали. Они привезли, чтобы показать, дневную порцию хлеба. Большинство решило ехать в Петербург — получать пенсию, протез, лечение и т. д. Они не могли поверить, что кроме голода и страданий их ничего не ждет»[1283]. Не менее романтизированное и однозначное отношение к революционной родине высказывали репатрианты второй волны. Эмигрантская газета «Руль», обращавшая внимание немецкой общественности на ведение большевистской пропаганды в лагере Штетин, отмечала: «У всех непреодолимое желание попасть домой. Там все кажется заманчивым: „Не даром товарищи за нас кровь проливали“. Сомнений в том, что в России наступил рай земной, у большинства нет ни малейших. Стоит высказать, как на тебя злобно взглянут и слушать не станут»[1284].

По возвращении на родину радужные надежды сменились разочарованием, чувством обиды на невыполненные обещания и более трезвым отношением к окружающей действительности. Различные по своему характеру источники отражают сравнительно схожие реакции. Прибывшие в Москву инвалиды описывали корреспонденту свои впечатления от неорганизованного приема: «Как мы ждали возвращения в Россию, как надеялись. И что же?»; «Так и напишите, что тяжело нам»[1285]. Служащий одного из железнодорожных пунктов во время прохождения стихийной эвакуации «слышал большой ропот по отношению к Советской власти» и просил «принять крутые меры», так как не мог вынести «нарицаний от товарищей пленных на святое имя дорогих мне вождей Октябрьской революции»[1286].

Поводом для подобной смены настроений становилась не только плохая организация, но и почти враждебное отношение населения: пресса свидетельствовала об избиении репатриированных сразу же после выхода из поезда только за ношение кокард[1287]. Некоторым военнопленным, отсутствовавшим долгие годы, были не рады даже в собственных семьях. Так, одна из местных коллегий длительное время не могла установить местонахождение прибывшего на родину рядового Бурмистрова. После проведенного расследования в колодце его дома был найден неопознанный труп мужчины, что позволило предположить насильственную смерть пленного от рук его бывшей жены и ее нового сожителя[1288]. Другой пленный писал своему брату, что после возвращения находится «в критическом состоянии, так как… супруга вышла замуж за другого. Она хочет жить со мной, но новый муж ее не отпускает и не отдает имущество»[1289].

В своих нерекомендованных к публикации воспоминаниях М. Колосов отмечал, что после прибытия эшелона из Дании в Петроград ему «сразу бросились в глаза следы разрухи. В душу как змея заползла грусть и жалость». Его восторг в адрес победившей революции, выраженный в желании немедленно вступить в партию, встретил «холодное и безучастное отношение». Автор описал изменения в настроениях пленных и стратегиях поведения: «по приезду в Россию голод, холод, грязь и нищета, сопровождавшие победивший пролетариат и его свободу, многих из нас так огорошили, что пропала большая часть энтузиазма… Взяло перевес мещанство, и большинство занялось недействительной борьбой за общее дело, а борьбой за самосохранение»[1290].

Столкновение с революционной действительностью и реальностями Гражданской войны скорректировало восприятие военнопленными политики большевиков и советской реальности и определило их поведенческие стратегии при возвращении к «мирной» жизни.

V.2. «Своим ужасным видом, жалобными стонами и нытьем… военнопленные… отравляют нашу жизнь подобно смерти, ворвавшейся в зал пиршества»: социальное обеспечение репатриированных и инвалидов[1291]

Незадолго до начала войны в законе от 25 июля 1912 г. государство признало право всех инвалидов войны на пенсию и бесплатные протезы, а критерием обеспечения определило не материальное и семейное положение, а степень физических увечий[1292]. Тем самым была провозглашена новая парадигма социальной поддержки. В свою очередь, Временное правительство заложило «административную основу для современного социального государства в виде Министерства государственного призрения» (Б. Физелер), а также инициировало создание временного общегосударственного Комитета помощи для увечных воинов. Последний должен был координировать деятельность различных организаций и ведомств и заниматься разработкой законов о помощи инвалидам[1293].

Несмотря на решимость большевистского правительства продолжить централизацию в сфере социальной политики и начало ликвидации общественных благотворительных организаций, масштабность репатриации и реабилитации военнопленных принудила новую власть задействовать значительное количество государственных институтов, включая НКИД, Наркомвоендел и НКВД (ВЧК), Наркомат соцобеспечения РСФСР (далее — НКСО), Наркомат здравоохранения РСФСР (далее — НКЗ), и временно опереться на ресурсы общественных организаций.

ПРОБЛЕМЫ ИНСТИТУЦИОНАЛЬНОГО И ЗАКОНОДАТЕЛЬНОГО ОФОРМЛЕНИЯ СОЦИАЛЬНОЙ ПОЛИТИКИ

Сразу же после создания Центропленбеж пришлось столкнуться с нежизнеспособностью немногочисленных существующих положений относительно пленных в связи с реструктуризацией правительственного аппарата и полным отсутствием документов, определявших правовое положение возвращающихся из плена, их отношение к отбыванию воинской повинности, размеры положенного за время пребывания в плену содержания[1294]. Несмотря на то, что обмен инвалидами с Германией был начат еще до революции, предшественниками Коллегии не было выпущено руководящих инструкций[1295]. Но и сама Центропленбеж вследствие отмечаемой многими современниками неудовлетворительной работы даже к августу 1918 г. не сумела разработать соответствующих уставов. Это поставило самих пленных и местные ведомства в крайне затруднительную ситуацию и заставляло писать многочисленные обращения в Москву, уточняя каждый шаг в своих действиях[1296].

Слабая законотворческая деятельность Центропленбеж долгое время вынуждала советские органы опираться на устаревшие дореволюционные нормы. До октября 1918 г. при определении размера содержания соблюдалось разделение военнопленных на три категории, учитывавшие факт добровольной сдачи в плен и работу на немецких предприятиях[1297]. Подобная сегрегация противоречила прокламациям советского правительства об освобождении «жертв старого режима» от каких-либо санкций. В обеспечении семейств военнослужащих, попавших в плен, Наркомвоен основывался на действующем до революции принципе выплаты половины содержания до возвращения главы семейства или назначения пенсии в случае его смерти[1298].

Осознав серьезность положения, Комиссия по выработке Устава об инвалидности решила прибегнуть к накопленному в европейских странах опыту и срочно командировала доктора Бродского в Германию для подбора литературы и изучения мероприятий социального обеспечения[1299]. В своих отчетах Бродский обращал внимание на высокий уровень реабилитации инвалидов в Германии, благодаря привлечению психологов к разработке протезов и наличию при лазаретах школ для обучения ремеслу[1300]. Комиссия своеобразно трактовала выводы доктора и постановила обеспечить всех военнопленных-инвалидов протезами еще во время их пребывания в Германии. Привезенные в Россию образцы и модели предполагалось использовать для научных демонстраций на медицинских факультетах или в протезном отделе в Москве. Кроме того, Бюро военнопленных в Берлине намеревалось создать подобие реабилитационного центра — школу, где во время изготовления протеза и привыкания к нему военнопленный мог бы посещать какие-либо профессиональные курсы[1301]. Однако оба проекта остались нереализованными.

Только 16 ноября 1918 г. был принят первый документ советской власти, определявший размер возмещения за период пребывания в плену, — постановление СНК «О денежном довольствии военнопленных и их семейств»[1302]. Основываясь на приказе № 256 по Военному ведомству, повысившем установленные в 1908 г. оклады военнослужащих, документ делил бывших военнопленных солдат на две группы: вернувшихся до и после 1 мая 1917 г. Первые получали жалование по старым ставкам, вторые — по более высоким нормам. Унтер-офицеры и офицеры были уравнены с категорией солдат, претендующей на самое высокое содержание — 64 руб. в месяц. Для любого разряда подлежащая выдаче сумма не должна была превышать 1500 руб. Простые арифметические расчеты демонстрируют, что пленные, причисленные к высшей категории, могли получить содержание всего лишь за два года пребывания в плену, в то время как значительная часть провела там более четырех лет. Только в особых случаях Военно-хозяйственное управление получило право предоставить в Военно-законодательный совет ходатайство о выдаче довольствия, превышающего означенную сумму.

Согласно этому же постановлению, семейство пленного с 1 января 1918 г. и до возвращения главы на родину или назначения пенсии в случае его смерти имело право на половину положенного содержания. Дополнительно семья могла получать паек по установленным Наркомвоеном с 2 января 1918 г. нормам, а также в течение одного года возбудить ходатайство за недополученное ранее довольствие. Документ подтвердил определение Временного правительства о признании законности гражданских семей военнопленных[1303].

Из положенных выплат полагалось удерживать полученные военнопленным от неприятеля суммы за работу в период пребывания в лагере, а также уже выданные казной его семейству в России. Выполнение данного распоряжения оказалось, однако, невозможным, так как в качестве подтверждения размера полученных в плену сумм требовалось свидетельство немецкой комендатуры или заявление лагерного комитета. Составление подобного документа в хаосе репатриации создавало непреодолимые трудности, кроме того, его предъявление противоречило бы интересам самого пленного. Не вполне ясными остаются расчеты выделяемых из бюджета средств на реализацию постановления. Определенной в документе суммы в 4 270 000 хватило бы на обеспечение по высшему разряду только 3 146 пленных, при учете, что более 2 млн должно было вернуться только из Германии и Австро-Венгрии.

Постановление подтверждало распоряжение Наркомвоена о выдаче единовременного пособия полным инвалидам в размере 75 руб., 25 из которых рассматривались как аванс в счет жалования за время нахождения в плену. Полуинвалидам полагалось, соответственно, 50 руб. В течение двух месяцев после прибытия на место жительства увечные могли получить бесплатное лечение и протез. Их семьи предполагалось обеспечивать из пенсии самого пленного, а в случае документально установленной смерти инвалида в плену вдова имела право на ⅓ от положенной суммы, каждый ребенок — на ⅙ часть[1304].

В отдельную категорию репатриируемых были выделены бывшие военнопленные офицеры, прослужившие не менее 25 лет, больные по выслуге или раненые 1-го или 2-го класса, получавшие наряду с содержанием за время пребывания в плену положенную военнослужащим пенсию[1305]. К особой группе были отнесены представители санитарного персонала: врачам, фармацевтам и лекпомам в качестве пособия за утерянное в плену собственное имущество единовременно выплачивалось 320 руб., сестры милосердия получали на руки 200 руб.[1306].

Изменения в действующее постановление были внесены СНК в июне 1920 г. Согласно новой редакции документа, превышающие сумму в 1500 руб. ходатайства о довольствии за время плена передавались на особое рассмотрение в Народный комиссариат соцобеспечения НКСО и удовлетворялись только в случае нетрудоспособности просителя или отсутствия источника дохода. Этими поправками отменялась выдача единовременных пособий в 25 или 50 руб. инвалидам, которые с этого момента приравнивались к другим категориям нетрудоспособных и обеспечивались на общих основаниях[1307]. В конце 1921 г., когда репатриация военнопленных в основном близилась к завершению, НКСО предложил местным органам снять с пайка семьи не вернувшихся из плена солдат, переведя наиболее нуждающихся из них в категорию семей лиц, пропавших без вести[1308].

ПРАКТИКА ДЕНЕЖНОГО ВОЗМЕЩЕНИЯ И ПЕНСИОННОГО ОБЕСПЕЧЕНИЯ

В условиях Гражданской войны проблемой значительного количества репатриируемых стала невозможность возвращения на постоянное место жительства. Скопление масс на пунктах временного пребывания создало сложную ситуацию: не хватало рабочих мест, жилья и положенного обеспечения. Статьи в прессе сообщали о массовом явлении бездомных пленных, которые не могли устроиться на ночлег в переполненных общежитиях[1309]. Еще одной трудностью для возвращавшихся стало распоряжение о выдаче им обеспечения только после прибытия на место жительства. Данное определение вынуждало бывших пленных проделывать длительный путь без денег и необходимых припасов в надежде на питательные пункты на железнодорожных станциях, работа которых не была четко налажена[1310]. Местные коллегии отмечали истощенное состояние и непригодность одежды возвращающихся и настаивали на выдаче пособия и обмундирования на приграничном распределительном пункте[1311]. В особенно тяжелой ситуации оказались бежавшие из плена и их семьи, которым Наркомвоен с марта 1918 г. отменил выплату жалования, ограничившись единовременным пособием в 25 руб.[1312] О реальной покупательной способности определенной властью суммы свидетельствуют отчеты местных коллегий, сообщавшие, что пленные «в несколько дней проживают выданное им пособие и принуждены либо просить милостыню, л ибо грабить»[1313].

Весной 1918 г., в связи с растущей инфляцией и в преддверии посевных работ, на имя Наркомфина начали поступать просьбы жен пленных выдавать им паек натурой, бесплатно снабжать инвентарем и семенами, а также освободить от государственных и общественных повинностей. Подобные обращения переадресовывались в НКСО, возражавший, что «увеличение выплат и замену их продуктами государственные органы произвести не могут, так как уже установленная сумма излишне обременительна»[1314]. Подобный отпор встретила инициатива комиссара по военным делам об увеличении пайка семьям военнопленных с осени 1918 г. Данным шагом он надеялся дать им «некоторое нравственное удовлетворение при том особо угнетенном моральном их состоянии, которое создается как следствие постоянной мысли о бедственном существовании их семейств, оставшихся на Родине почти необеспеченными»[1315]. В ответ НКСО сослался на перспективу троекратного увеличения государственных расходов и непосильность этого мероприятия для казны. В качестве компромисса предлагалось поднять нормы выплат «действительно неимущим и неработоспособным»[1316]. Однако это намерение, как и многие другие, так и не было реализовано.

При перечислении положенных незначительных сумм возникали постоянные задержки. В центр поступали обеспокоенные сообщения, что «семьи, не получая пайка, буквально голодают». Положение настолько ухудшилось, что государственные учреждения всерьез опасались погромов и эксцессов в свой адрес[1317]. На селе семьи пленных выживали только благодаря традициям коллективной взаимопомощи, если соседи брали на себя обязательство проводить посев солдаткам мужей, находящихся в плену или павших в бою[1318].

Постепенно в вопросах выдачи пайка на первый план начали выходить идеологические мотивы. Отчеты с мест свидетельствуют о разном уровне организации обеспечения возвращающихся из плена и их семей: в некоторых уездах паек выдавался только половине, в других — его получали единицы. Причиной отказов служила констатация факта «хорошего материального обеспечения»[1319]. НКСО настаивал на лишении пайка «кулацких элементов деревень» и обеспечении им только нетрудоспособных и неимущих[1320], в согласии с ним действовали местные органы, разбиравшие в каждом отдельном случае экономическое положение претендента на получение помощи[1321]. После распространения советской власти на новые территории ведомства соцобеспечения начинали налаживать свою работу с установления сведений о земельных наделах, наличии живого и мертвого сельхозинвентаря и доходов от торгово-промышленных предприятий семей красноармейцев, лиц, пострадавших от контрреволюции, и невернувшихся военнопленных[1322].

Помимо отсутствия или недоработки руководящих документов причиной неудач практической реализации политики соцобеспечения военнопленных и их семей стал непреодолимый разрыв между распоряжениями из центра и их практическим применением на местах. Даже через полтора года после начала репатриации провинциальные коллегии жаловались на отсутствие в официальных предписаниях критериев обеспечения бывших пленных на приемных пунктах. Местным органам приходилось решать вопрос на региональном уровне, сравнивая свои раскладки с дневным рационом репатриируемых, составленным коллегами из соседних губерний[1323]. Центральные органы, напротив, в своих обзорах указывали, что большинство учреждений на местах «совершенно незнакомы с законодательством»[1324]. Из многочисленных обращений военнопленных также следовало, что местные органы по-своему трактуют предписания из центра, иногда полностью меняя их смысл. Инвалиды жаловались, что некоторые медкомиссии не увольняли их от службы полностью, а оформляли отпуск для лечения, обязывая явиться на повторное освидетельствование[1325], что, в свою очередь, делало невозможным обращение за получением пенсии и затрудняло материальное положение увечных.

Несогласованность работы многочисленных органов превращала получение довольствия и пенсий в длительный и часто безуспешный процесс. Так, согласно инструкции Наркомвоена, семьи умерших военнопленных должны были затребовать в Центропленбеж документ о пребывании главы в плену, затем с нужными бумагами обратиться в Губвоендел за справкой, предназначенной для выдачи в собесе свидетельства о праве на получение пособия, которое еще раз заверялось в Губвоенделе для предъявления в тот же собес[1326]. Случалось, провинциальные собесы отказывали вдовам в назначении пенсии «за отсутствием доказательств, что смерть находилась в причинной зависимости от прохождения военной службы», так как в Законе от 25 июня 1913 г. категория военнопленных не упоминалась[1327].

О трудностях своей борьбы с учреждениями свидетельствовали сами военнопленные: «Теперь ничего нельзя добыть, одно учреждение посылает в другое, а это говорит, что мы удовлетворяться не должны — это не касается нас. Месяц, как добиться ничего не могу, и совершенно безо всяких средств»[1328]. «Так и гоняются люди между двумя организациями [военными комиссариатами и коллегиями] и вооружаются против Советской власти»[1329]. Безрезультатные обращения в инстанции вынуждали некоторых писать не только в адрес общественных организаций, но и на имя Ленина: «[военный комиссар] направил меня к другому, тот — к третьему… и таким образом я побывал уже у четвертого и никакого результата определенного не получил. И насчет денег за время плена тоже никакого результата. Благоволите мне помочь и указать точный адрес лазарета, в котором я мог бы пользоваться лечением совершенно бесплатно, так как средств к существованию не имею»[1330].

МЕДИЦИНСКОЕ ОСВИДЕТЕЛЬСТВОВАНИЕ И ОБЕСПЕЧЕНИЕ ИНВАЛИДОВ

Перед лицом грядущей репатриации больных военнопленных в Наркомвоене производились статистические расчеты для подготовки организованного приема, так как ожидалось, что часть вернувшихся «будет нуждаться в пожизненной помощи государства». В целом, разработчики многочисленных схем распределения увечных по губерниям исходили из 30–50 % больных от общего числа заключенных лагерей, т. е. предполагаемая цифра больных в Германии колебалась на уровне 650 тыс. человек, в число которых входило значительное количество коечных туберкулезников. Расчеты численности полных инвалидов основывались на данных по действующей армии и корректировались из представлений о худших условиях в плену, что повысило удельную долю полных инвалидов с 3,1 до 5 %. В итоге сотрудники санитарных органов выходили на 30 тыс. полных инвалидов. Эта цифра должна была стать основой схемы распределения увечных по губерниям и создания сети инвалидных домов с медицинским уходом. Прогнозировалось также прибытие около 3 тыс. душевнобольных, для диагностирования которых и дальнейшего рассеивания по лечебным заведениям на распределительные пункты рассылались специалисты-психиаторы из столичных клиник[1331]. Данная категория репатриированных по результатам прохождения комиссии распределялась по специализированным больницам; заразные подлежали принудительному лечению в соответствующих заведениях[1332]. Невозможность эвакуации больных военнопленных на территории, занятые противником или страдающие от голода, породила идею транспортировать их в «хлебородные губернии», где они получили бы лечение и полноценное питание, кроме того, они могли быть отправлены по собственному желанию на долечивание в другие области, помимо закрытых Коллегией для отправки[1333].

Массовое возвращение пленных осенью-зимой 1918–1919 гг. буквально опрокинуло и без того плохо функционировавшую организацию регистрации и освидетельствования. На основании доклада наркома здравоохранения Н.А. Семашко 28 ноября 1918 г. СНК принял постановление об увеличении числа коек в лечебных заведениях репатриируемых в приграничной зоне в 1,5 раза. Гражданским властям предписывалось «не останавливаться в крайних случаях перед занятием учебных заведений»[1334]. Однако местные коллегии сообщали о своем бессилии перед военными органами: «каждое место для военнопленных приходилось вымаливать»[1335]. Задания Центропленбеж оценивались как «невозможные» и выполнялись только по мере наличия необходимых ресурсов[1336]. Ликвидация медицинских заведений общественных организаций приводила в некоторых городах к катастрофическим санитарным последствиям, так как значительное скопление больных пленных, которым не оказывалась медицинская помощь, вызывало эпидемии холеры[1337]. Неспособность справиться с нарастающим наплывом привела к решению перенести основную работу по социальному обеспечению бывших военнопленных на места. В губернских центрах формировались постоянные медицинские комиссии для освидетельствования, о существовании которых прибывавшим сообщалось на приграничных приемных и распределительных пунктах. Подключившиеся к просвещению репатриантов Окна РОСТа рекомендовали военнопленным уже по пути в родную деревню заехать в губернский центр для прохождения комиссии[1338].

Недостаточная организация учета, нехватка кадров, а также отмечаемое межведомственными совещаниями отсутствие связи между центром и местными органами обусловили невозможность оказания необходимой помощи. В августе 1918 г. Иваново-Вознесенский совет сообщал, что большинство прибывающих — военнопленные-туберкулезники, нуждающиеся в санаторном лечении. Однако «хотя по этому поводу много писалось и говорилось, до сих пор не видно и начала к принятию каких-либо мер». В сложившейся ситуации больные оставались без медицинского ухода и осаждали комиссариаты соцобеспечения. Последние были не в состоянии определить алгоритм действий для получения необходимой помощи[1339]. Положение мало изменилось и к февралю 1920 г., когда представители рабоче-крестьянской инспекции отмечали неудовлетворительную постановку дела в местных пленбежах, до сих пор не обладавших сведениями о количестве находящихся в губернии инвалидов[1340].

Для общего руководства процессом освидетельствования в феврале 1919 г. было учреждено Межведомственное совещание из представителей Центропленбеж, НКЗ, НКСО и Главного военно-санитарного управления, деятельность которого на местах дублировалась губернскими совещаниями. Последние должны были определять функционирование комиссий, подразделявшихся на общие (для первого освидетельствования) и специальные (для требовавших дополнительного лечения пленных)[1341]. Выдача протезов была переложена на местные органы, что критиковалось Наркомвоеном как «несправедливое решение» вследствие полного отсутствия производства в провинции и поставок из центра[1342]. Перевод процедуры освидетельствования на места вынудил губернские ведомства признать свою несостоятельность. Согласно отчету Черноморского района, после прибытия на распределительные пункты бывшие военнопленные предоставлялись сами себе, так как организационные трудности не позволяли даже минимального обеспечения[1343].

Комиссии по освидетельствованию работали при полном отсутствии разумной организации: «…Не ведется документации об истории болезни в лазаретах, что затрудняет вынесение заключения. Комиссия косвенным образом выполняет функцию разгрузки лазаретов, которые переполнены. Содержание больных дорого обходится. Многие задерживаются по не зависящим от них обстоятельствам: ждут обмундирования, процесс получения которого сложен. Нервные ждут специальной помощи, которая не оказывается, некоторым просто некуда деться. Особенно последнее касается инвалидов, нуждающихся в патронате»[1344]. Судя по сообщениям с мест, пленным не хватало двухмесячного срока на прохождение освидетельствования и реализацию права на лечение, получения протеза или пенсии. В качестве причин указывались невозможность попасть на место проживания или нехватка мест в санатории. Некоторые коллегии не желали вникать в причину позднего обращения и отказывали на формальном основании[1345].

Еще одной дискутируемой проблемой стала нехватка «специальных видов помощи повышенного типа». Между тем, состояние здоровья бывших военнопленных свидетельствовало о необходимости срочного создания широкой сети медицинских учреждений для туберкулезных, включая кумысо- и грязелечебницы, бальнеологические и физиотерапевтические институты. Дополнительным стимулом для их организации виделась возможность дальнейшего использования для потребностей гражданского населения[1346].

В марте 1919 г., когда наплыв военнопленных временно иссяк, ответственные ведомства сочли, что «можно, наконец, наладить дело освидетельствования». На этот раз было предложено перенести комиссии назад на пограничные пункты, так как «военнопленные, попадая во внутренние районы, разбредаются одиночным порядком, их стремление попасть домой усиливается, они пропускают сроки и теряют право на освидетельствование»[1347].

В сфере пенсионного обеспечения инвалидов, прибывших из плена, как и в вопросе возмещения и помощи семьям сохранялся прицип приоритетной поддержки красноармейцев перед солдатами Первой мировой войны. По признанию Наркомтруда, в основу проекта Устава по инвалидности была «положена ложная мысль о необходимости прежде всего избежать благодетельствования свидетельствуемого за счет государства». Произвольное определение размера пенсий привело к тому, что инвалиды «империалистической войны» получали их в значительно меньшем размере, чем красноармейцы, «хотя и те и другие далеки от прожиточного минимума и крайне формальны». При 100 % потере трудоспособности красноармейцы получали 250 руб., бывшие военнопленные — 168; при инвалидности свыше 70 % соответственно 175 и 108 руб.; при 40–70 % инвалидности — 100 и 60 руб.[1348].

Прибывавшим из плена инвалидам было сложнее интегрироваться в новое для них общество, чем остальным категориям репатриированных. Государственные организации формулировали свои программы, исходя из собственных интересов: «возвратить государству и семье работника», «избежать развития тунеядства» и «распространения частной благотворительности в деле помощи увечным». В качестве основного средства достижения этих целей определялось обеспечение инвалидов протезами и обучение доступному в их физическом состоянии ремеслу. Государство брало на себя реализацию первой цели, для чего инвалиды на время снятия мерки и изготовления нужного механизма должны были помещаться в специальные общежития при мастерских. Задача профессиональной переквалификации возлагалась уже на местные комиссариаты соцобеспечения[1349].

На практике реализация трудоустройства военнопленных-инвалидов натолкнулась на отмечавшиеся выше разногласия между центральными и местными органами. Так, один из уездных отделов Тверской губернии, излишне поспешно рапортовавший о создании общежитий и сельскохозяйственных курсов для увечных военнопленных, получил из Москвы разнарядку на размещение 665 инвалидов, в то время как возможности учрежденного приюта ограничивались обслуживанием 100 человек. При этом предполагалось, что инвалиды будут заинтересованы в получении знаний и навыков в области агрономии[1350]. Наркомат же отсылал людей без предварительного выяснения их интересов, пытаясь как можно быстрее разгрузить центральные районы от обременительного контингента.

V.3. О интеграция бывших пленных в послевоенные общества

МОБИЛИЗАЦИЯ В АРМИИ ГРАЖДАНСКОЙ ВОЙНЫ И КАРЬЕРА ВОЕННЫХ

Сложная обстановка на фронтах Гражданской войны и проблема кадрового обеспечения новых частей вынудили большевистское правительство отказаться от демобилизации бывших военнопленных мировой войны и попытаться заполнить ими возникшие организационные лакуны. Сразу после пересечения границы репатриированные ставились на учет военных органов как потенциальный резервуар боевой и трудовой армий. Прежде всего, власть была заинтересована в использовании контингента бывших кадровых офицеров для комплектования войсковых частей и армейских учреждений, что отразилось в апрельском постановлении Совета труда и обороны 1919 г. «О призыве в Красную армию всех бывших офицеров, возвратившихся или возвращающихся из плена». Лицам, проведшим несколько лет в условиях концентрационных лагерей, предоставлялся лишь краткий двухмесячный отпуск[1351]. Однако даже эта ничтожная отсрочка рассматривалась некоторыми военными ведомствами как причина «невозможности полностью удовлетворить потребности Красной армии». Поэтому все чаще звучали предложения засчитывать время плена как военную службу и не предоставлять никаких отсрочек[1352]. Не решившись пойти на отмену отпуска, Наркомвоен настаивал на четком соблюдении его сроков: к оповещению прибывших о необходимости своевременной регистрации и возвращению из отпуска подключались домовладельцы, хозяева гостиниц и милиция. При смене места жительства офицеры были обязаны первым делом уведомить об этом военкомат[1353]. Меньше чем через месяц мобилизация была распространена на солдат старой армии, вернувшихся или возвращающихся из плена, причем все уклоняющиеся от призыва лица подлежали суду революционного трибунала[1354]. Одновременно без предоставления отпуска в Красную армию были призваны военные чиновники и санитарный персонал[1355].

Мобилизованные военнопленные направлялись, в основном, в нестроевые части: примерно треть предоставлялась в распоряжение Штаба войск железнодорожной обороны: остальные — в войска ВЧК, на укомплектование охраны транспортных этапов, в инженерные войска полевого штаба и в продовольственные отряды[1356]. Подобная практика распределения людских ресурсов вызвала недовольство РВС, требовавшего комплектовать бывшими военнопленными действующую армию и использовать опытных унтер-офицеров на должностях комсостава[1357].

Привлечение к анализу широкого круга источников не подтверждает заявление И. Щерова, что «вернувшиеся из-за границы и мобилизованные в Красную Армию бывшие солдаты царской армии являлись самой надежной, самой идейно устойчивой частью РККА и населения страны в годы гражданской войны», а также об отсутствии среди них дезертирства[1358]. Напротив, документы свидетельствуют о том, что принудительная мобилизация не дала ожидаемых результатов. Постановления центра «не работали» в реалиях периферии: местные власти в регионах, только что занятых Красной армией, слишком медленно разворачивали свою работу[1359], чем обусловили срыв идеи быстрого и массового призыва. Значительная часть пленных не могли добраться до мест проживания, находившихся в прифронтовой области или занятых белыми армиями. Поэтому местные органы не могли точно определить временные границы отпусков, соответственно были не в состоянии проводить регистрацию и мобилизацию. Следующие на родину жители Сибири противодействовали любым мероприятиям советских ведомств, задерживающим их продвижение. Коллегии в Центральной России отмечали: «Пленные сибиряки вопреки запрету отказываются размещаться в приготовленных помещениях, категорически требуя скорейшей отправки на родину. Не получая от нас проездных документов, идут пешим порядком по линии ж/д или самовольно заполняют поезда. На меры, принимаемые железнодорожной милицией, отвечают угрозой самосудов»[1360]. Руководство железных дорог также жаловалось, что «пассажиры, именующие себя пленными… насильно садятся в поезда. Поездной персонал бессилен бороться с этим злом»[1361]. В Сызрани пленные, не получившие ожидаемого обеспечения, оккупировали предназначенные для военных частей бараки и покинули их только под угрозой применения насилия[1362]. В Саратове партия военнопленных приветствовала советскую власть, но выразила свой протест против мобилизации[1363]. Попытка призвать сконцентрированных на линии фронта сибиряков в Красную армию вызвала отказ от мобилизации до истечения двухмесячного отпуска на родине. Не готовые к массовым волнениям советские органы были вынуждены удовлетворять подобные ходатайства[1364].

Кроме того, мобилизационные практики советской власти превратились в поле активного применения военнопленными наработанных в лагерях стратегий сопротивления. Призыв в армию был воспринят ими как нарушение обещаний, щедро раздававшихся в свое время большевистскими агитаторами в Германии. На имя руководителей государства посыпались письма с просьбами отменить мобилизацию бывших военнопленных: «Просим вас, товарищ Ленин, разобраться в делах и вообще об нас. Как мы военнопленные страдаем уже от 6 до 11 лет, не видали в жизни света, вы хорошо про это знаете…потом застигла империалистическая война, в плену пришлось голодать, страдать и тяжело работать… вообще все слабы здоровьем. И вот мы просим вас, т. Ленин, нельзя ли все дело сделать иначе: дать пленным жить дома…»[1365] Причем обращения содержали не только традиционную апелляцию к многолетним нечеловеческим страданиям, перенесенным по вине прежнего правительства, но и скрытую угрозу в адрес нового: «Не надо забывать, что мы отдали в плену лучшие годы нашей жизни… пусть нашу службу в учреждениях сделают обязательной, но только подальше от военной службы. Мы не допускаем мысли, что товарищ Ленин имел нас в виду в качестве пушечного мяса. Мы, военнопленные, не желающие идти на фронт, можем внести для себя и для власти только неприятное»[1366]. На освобождении вернувшихся от мобилизации настаивал правовой отдел Центропленбеж, в составе которого работали бывшие пленные. В обращении на имя председателя Коллегии указывалось, что «элементарное чувство справедливости подсказывает возможно более бережное отношение в настоящее время к этим подлинным жертвам империалистической бойни. Следует иметь в виду, что вернувшиеся военнопленные в своей массе представляют собой материал чрезвычайно ценный с точки зрения их восприимчивости к идеалам Советской власти, и сохранение их в рядах трудового населения должно оказаться более целесообразным для защиты революции, чем привлечение их к непосильной для них в данное время вооруженной охраны ее». При этом предлагалось, однако, сделать исключение для офицеров, которые как кадровые военные подлежали призыву[1367].

В отчетах НКВД отмечалось, что «в связи с постановлением о мобилизации заметно участились заявления об утрате билета военнопленного, дающие возможность установить дату возвращения из плена»[1368]. После выдачи дубликатов бывшие пленные нередко переезжали в другой город и здесь пытались повторить процесс получения документов или называли чужие имена. Опасаясь репрессий в свой адрес, офицеры скрывали свое звание и регистрировались как солдаты[1369]. Многие мобилизованные к началу полевых работ в массовом порядке покидали части и возвращались в свои запущенные хозяйства. Мотивация помощи голодающим семьям не смягчала приговоров карательных отрядов, совершавших рейды по деревням и расстреливавших скрывавшихся дезертиров[1370]. В списки последних попадали и добровольно явившиеся в военкоматы бывшие пленные, задержавшиеся с возвращением из отпуска по уважительным причинам. В этом случае их относили к категории «незлостных» и отправляли в запасные части[1371].

Негодных к строевой службе в действующей армии бывших пленных планировалось использовать как кадровую основу Всевобуча и резервных частей «по возможности в избранных ими для жительства районах»[1372]. Сторонники милиционной системы комплектования армии досадовали, что «многие из вернувшихся бывших офицеров в приискании средств для жизни вынуждены занимать должности вне специальности», в то время как их работа во Всевобуче могла принести пользу данной организации и одновременно улучшить их материальное положение[1373].

Инициатива по формированию территориальных кадров Всевобуча из соответствующих «в политическом отношении» своему назначению офицеров и унтер-офицеров в начальный период реализовалась по-разному. К примеру, Уфимский военный комиссариат приглашал всех бывших пленных занять должности сотенных, взводных и инструкторов по всеобщему военному обучению, обещая зарплату от 1200 до 1700 руб. в месяц, удовлетворение всеми видами довольствия наравне с тыловыми частями Красной армии и выбор места службы в соответствии с проживанием. Кандидаты должны были документально подтвердить законность своей отсрочки от мобилизации, а также предоставить рекомендации от местных властей или членов партии[1374]. Иваново-Вознесенский военком, напрасно ожидавший директив из центра, не проявил инициативы и подобной работы не проводил[1375]. В Пскове на весну 1919 г. половина из проживавших там репатриированных офицеров обучала гражданских лиц военным навыкам[1376]. При этом добровольно поступившие на службу теряли право пользования отсрочками от призыва и не могли переводиться на службу в другие советские ведомства[1377].

К лету 1919 г. комплектование инструкторского состава вернувшимися офицерами приобрело принудительный характер. В августе СТО обнародовал свое постановление «О предоставлении всех бывших офицеров и унтер-офицеров, вернувшихся из плена после 1 августа, в распоряжение Всеобуча», что потребовало дополнительной регистрации репатриированных на местах и ведения централизованной статистики в центре[1378]. С целью реализации нового распоряжения в январе 1920 г. на местах было проведено переосвидетельствование всех бывших унтер-офицеров, освобожденных от строевой службы по болезни, на пригодность для работы во Всевобуче. В случае положительного решения они объявлялись мобилизованными и подлежали немедленной отправке в распоряжение губернских отделов[1379].

Плохо поставленная организация учета не позволяет оценить масштаб мобилизации. Ведомственная переписка туманно говорит о «нескольких сотнях тысяч» призванных в Красную армию бывших военнопленных[1380]. В источниках можно обнаружить единичные упоминания о бывших пленных солдатах, окончивших командные курсы и дослужившихся до уровня командиров взвода[1381], что не позволяет, однако, сделать обобщения. Более яркой иллюстрацией представляется выборка по генералам и высшим офицерам бывшего ГШ. По разрозненным данным удалось установить факт возвращения в Советскую Россию из немецкого плена пяти генералов. Инвалидом вернулся из лагерей В.С. Заболотный, вскоре после возвращения скончался в Петрограде В.Ф. Прассалов[1382]. С.П. Ильинский работал сотрудником Единого государственного архивного фонда[1383]. Добровольно в Красную армию вступили В.Б. фон Кольшмидт и К.Я. Шемякин. Первый с 8 декабря 1919 г. числился преподавателем 22 Курских пехотных курсов, с 1921 г. — начальником учебной части. Второй 1 ноября 1918 г. занял пост начальника административного моботдела Тульского губкомиссариата по военным делам. К концу месяца он был назначен начальником тульской пехотной школы, а через год — тульским губвоенруком.

Из сорока офицеров бывшего ГШ, поименованных в списке 1917 г. как находящиеся в плену, на службе в Красной армии добровольно или по мобилизации оказались: Д.А. Бенземан, И.В. Высоцкий, А.В. Герберт, А.М. Григоров, Д.П. Малеев, М.К. Попов, Б.Л. Родендорф, С.Ф. Розанов, А.Н. Ситников, Н.М. Ушаков, Ф.Ф. Фешотт, П.Н. Шифрин, А.А. Шрейдер. Кроме того, в списке офицеров Красной армии с высшим военным образованием значились бывший подполковник Н. Новиков и бывший подпоручик М. Тухачевский. Примечательно, что в биографии последнего за 1923 г. факт пребывания в плену не упоминался. За исключением Тухачевского, вышеуказанные специалисты были привлечены к преподавательской деятельности на курсах и в вузах, в мобилизационные отделы или к архивной работе[1384], но не в боевые части.

Значительное количество бывших военнопленных генералов и высших офицеров после освобождения из лагерей встало на сторону антибольшевистских формирований. Так, в Добровольческой армии и ВСЮР сражались генералы Н.И. Глобачев, Л.В. де Витт, В.И. Масалитинов, А.Н. Розеншильд-Паулин, В. фон Юрковский, Г.Г. Джонсон[1385]. Показательно, что последний покончил жизнь самоубийством после окружения его частей Красной армией под Борисоглебском. На юге генерал Г.П.Гаттенбергер в качестве уполномоченного Колчака руководил набором офицеров в сибирскую армию. Находясь в 1920 г. во главе 2-го Марковского полка, он был смертельно ранен в ходе боевых действий в Крыму[1386]. Целую одиссею на пути в Добровольческую армию пришлось пережить генералу Н.Н. Мартосу. После пребывания в госпиталях Мценска и Москвы он на основании происхождения был отослан советскими органами на Украину. В Киеве сторонники гетмана Скоропадского сочли его большевистским шпионом и заключили в тюрьму. Только к 1919 г. бывший командующий 15-го армейского корпуса сумел добраться в деникинскую армию[1387]. Здесь же в южных армиях до чина генерал-майора дослужился прибывший из плена В. Нашинский. Отправленные из Германии через Данию генералы Н.А. Клюев и В.В. Мальм вступили в состав войск Северного фронта. На востоке в колчаковской армии оказался генерал А.Я. Усачев. Генерал И.А. Холмсен после освобождения из плена остался в Европе, где при союзных военных комиссиях представлял интересы антибольшевистских правительств[1388]. Из офицеров бывшего ГШ в различных белых армиях служили полковники Г.Н. Венецкий, Н.Г. Загнеев, А.Ф. Паннаш, подполковники Ф.Э. Бредов, А.А. Калинг, А.И. Кислов, капитаны П.Н. Богданович, Н.А. Волков, В.В. Добрынин, П.С. Мясников, В.И. Сизых, В.К. Фукс, поручик В.В. Гофман[1389].

Часть высших офицеров сыграла значительную роль в организации вооруженных сил государств, возникших на территории бывшей Российской империи. Так, видные посты в эстонской армии занимали капитаны В.Э. Вильман, П.А. Лилль, А.Я. Семенов. В военном училище и на курсах Эстонского ГШ преподавал генерал А.А. фон Ден. На службе в Польском ГШ, а позже в литовской армии состоял капитан К.К. Клещинский. В грузинской армии сражался капитан А.М. Джиджихия, попавший позже в т. н. «сталинские списки»[1390].

После поражения белых армий кадровые офицеры в большинстве своем осели в эмиграции. Солдаты или младшие офицеры, после возвращения из плена вступившие или мобилизованные в антибольшевистские формирования, оставались на советских территориях и в большинстве своем призывались в Красную армию. Несмотря на последующую многолетнюю службу, в том числе на командных должностях, а также на исполнение руководящих функций в различных органах, данная категория лиц оставалась на постоянном учете чрезвычайных органов как потенциально опасный контингент. Из списков бывших белых не исключало даже членство в партии — снятие с учета осуществлялось только в случае передачи конкретного лица непосредственно органам политического сыска. Нередко в «книги белых офицеров» попадали бывшие пленные, никогда не служившие в контрреволюционных армиях. Так, в челябинских списках числился К. Подкопаев, мобилизованный большевиками после прибытия из Германии и командовавший гаубичной батареей орловского военхода. В 1920 г. он числился помощником технического руководителя северной группы и одновременно состоял на учете ВЧК[1391].

С началом эпохи репрессий эта категория одной из первых попала под удар. В 1937 г. были расстреляны воевавшие в колчаковской армии и оставшиеся в СССР М.М.Воронков и А.П.Васильев. В этом же году в Краснодаре был осужден к высшей мере наказания бывший военнопленный штабс-капитан Ф.М.Баскаков. После присоединения к СССР Эстонии на 10 лет исправительно-трудовых лагерей на Урале и в Сибири были приговорены Э.-Р.К. Вильман и П.-А. Лилль[1392].

Неизбежными жертвами происходящих в стране политических процессов стали бывшие военнопленные офицеры, занимавшие гражданские или военные посты в Советской России. К расстрелу с заменой на 10 лет трудовых лагерей по делу «Весна» были осуждены служащий 3 управления РККА А. Шрейдер[1393] и комбат школы им. Каменева И.А. Войчук[1394]. Многочисленным арестам подвергался завуч Смоленских пехкурсов и позже сотрудник Наркозема А. Ситников[1395]. Неоднократно арестовывался преподаватель Военной академии И. Высоцкий, приговоренный в 1938 г. к высшей мере наказания[1396]. В этом же году был обвинен в принадлежности к военному заговору и приговорен к расстрелу начальник комиссар Высшей школы «Выстрел» А.А. Инно[1397].

ТРУДОУСТРОЙСТВО И ТРУДМОБИЛИЗАЦИЯ

Попытки наладить трудовую реабилитацию бывших пленных предпринимались еще до Октябрьской революции. Военное министерство привлекало вернувшихся инвалидов, а также бежавших из лагерей к охране пленных солдат противника на принудительных работах. Государство брало на себя транспортировку и вооружение, содержание будущего охранника обеспечивалось работодателем. Как свидетельствуют источники, эти вакансии пользовались спросом[1398].

Пытаясь поставить вживание возвращавшихся в новое общество под свой контроль, советские ведомства прикрывали свое вмешательство в процесс адаптации «полной неприспособленностью пленных», «их незнакомством с условиями данного момента и неумением ориентироваться в произошедших переменах»[1399]. Местным биржам труда вменялось в обязанность предоставлять возвращающимся льготы при регистрации и распределении рабочих мест[1400]; часть репатриированных привлекалась к работе в государственных и общественных организациях, обслуживавших эвакуацию пленных и беженцев[1401]. Как и при призыве в армию, параллельно с добровольным устройством на работу широко использовались принудительные методы. На местах весь трудоспособный элемент, поступивший на распределительные пункты губпленбежей, передавался в отдел труда и назначался последним на работы.

Военнопленные сопротивлялись не только военной, но и трудовой мобилизации, проводившейся советскими органами. Во время пребывания на эвакуационных пунктах солдаты отказывались выходить на работы, ссылаясь на болезненное состояние[1402]. После прибытия на место постоянного жительства некоторые из них пытались отклонить ведомственные назначения, обращаясь в Центроленбеж за разъяснением по предоставленным льготам: «Прошу прислать мне справку, какой отпуск дается военнопленным, прибывшим в этом году. Мне нужно для представления в местный горкомхоз на предмет освобождения от канцелярской службы, так как я не успел очнуться после тяжелого 5-летнего германского плена»[1403].

Несмотря на освобождение «милитаризированных рабочих» от призыва в армию, бывшие пленные самовольно покидали предписанные им места работы и возвращались в деревню[1404]. Однако в сельской местности их встречал далеко не радушный прием земляков, которые рассматривали репатриантов как конкурентов при получении земли, работы и пайка. В лучшем случае, жители игнорировали их нужды, чаще же они использовали не разобравшихся в ситуации репатриантов в собственных целях, скупая за бесценок привезенные ими вещи и валюту. К примеру, Центропленбеж сообщала в ВЧК: «На пограничных пунктах замечается растущая с каждым днем спекуляция с разменом иностранной валюты и оккупационных рублей на русские деньги. Частные лица под видом дружеской услуги эксплуатируют доверие военнопленных и производят размен по пониженному курсу, обирая бедняков»[1405]. Если военнопленные возвращались группой и требовали себе наделы земли, дело доходило до открытых столкновений[1406]. Значительная часть репатриированных была вынуждена переехать в другую местность или податься в город. В документах немецких ведомств и Советского бюро зафиксированы даже случаи обратного перехода границы пленными, которые в результате военных действий потеряли свое имущество, не смогли найти родных или приспособиться к новым условиям. Они видели больше перспектив найти себе работу в Германии, чем выжить на родине[1407].

В особо неблагоприятной ситуации оказывались офицеры из числа бывших военнопленных, которые не имели возможности прокормить себя и свою семью за счет земли и попадали в полную зависимость от ситуации на местном рынке труда. Подозрительность советских органов затрудняла для данной категории процедуру поиска работы или смены места жительства, что оценивалось как попытка уклониться от воинской повинности. Отказ от снятия с учета в местном военкомате обрекал офицеров и их семьи на полуголодное существование: «теперь приходится сидеть у моря и ждать погоды. Но это еще ничего бы, если бы я был хлебопашец и имел хотя бы малую толику хлеба для пропитания себя и семейства. Я же профессионал и только лишь питаюсь от получаемого пайка, а теперь без службы и без куска хлеба»[1408].

К началу 1930-х гг. сама логика развития советского властного дискурса постепенно придала факту пребывания в немецких лагерях негативную коннотацию. Несмотря на то, что в официальной пропаганде опыт плена сохранил свою характеристику как школа революции, машина развернувшихся репрессий уже затягивала бывших пленных в свой водоворот. Иллюстрацией изменившегося отношения к этой социальной группе является протокол допроса обвиняемого по столичному делу «Весна», который по поводу своего сослуживца показал следующее: «Охочинский Владимир — бывший офицер и член монархической группы Хомутова. Был в немецком плену, откуда вернулся в 1918 г. с немецкой ориентацией. Работник или совладелец комиссионного магазина в Ленинграде. Развивал контрреволюционную деятельность». В итоге преподавателя Института книговедения В. Охочинского осудили по указанному делу[1409].

Как пишет К. Шлегель, к моменту выхода приказа о массовых репрессиях № 00447 от 30 июля 1937 г. в каждом региональном отделении ГПУ уже существовали готовые списки для арестов, которые велись и систематически обновлялись с начала 1920-х гг. Наряду с бывшими царскими чиновниками, белогвардейцами, участниками крестьянских восстаний, раскулаченными крестьянами туда входили бывшие военнопленные[1410].

Согласно показаниям одного из членов челябинского трибунала, в ходе чисток 1936–1937 гг. было задержано «значительное количество» лиц, бывших в плену в Германии и Австрии. Далее сотрудник упомянул, что на выраженное им беспокойство по этому поводу и вопрос о наличии соответствующего приказа старший по должности сослуживец уклончиво указал на существование «ориентировки» о том, что Германия под видом репатриированных пленных засылала в Советскую Россию шпионов. Именно на этом основании производились многочисленные аресты[1411].

БЫВШИЕ ВОЕННОПЛЕННЫЕ В УСЛОВИЯХ ЭМИГРАЦИИ

Вопреки принципу добровольности репатриации политика немецких ведомств была направлена на выдворение максимального числа бывших военнопленных на родину с целью освобождения от них жилищного и трудового рынка Германии. Одним из действенных способов давления стал первоочередной роспуск хорошо оборудованных лагерей и перевод их заключенных в менее благоустроенные. Подобные меры и предупреждения о скором снятии с довольствия не останавливали прошений военнопленных о разрешении на пребывание и дарование гражданства. К концу 1921 г. немецкие ведомства утвердились во мнении, что преобладающее большинство до сих пор не воспользовавшихся отправкой «попытаются под любыми предлогами даже в такое тяжелое время остаться». Для экономии государственных расходов на их содержание было решено прекратить практику насильственного возвращения с работ в лагеря, заменив ее быстрым освобождением и переводом на самостоятельное содержание[1412]. Последние лагеря были распущены в течение лета 1922 г.[1413]

Еще в период существования лагерей при поддержке русских эмигрантских и иностранных благотворительных организаций в них функционировали ремесленные школы и мастерские. После роспуска лагерей их контингент создавал так называемые «русские колонии», финансируемые старым РОКК и подрабатывавшие садоводством и изготовлением поделок[1414]. Наряду с крупными поселениями образовывались небольшие общежития, содержавшиеся благотворительной организацией «Союз помощи русским гражданам»[1415]. Жители подобных колоний соглашались на любую работу, однако не получили доступа к рынку труда, так как немецкие профсоюзы прикладывали все усилия, чтобы предотвратить иностранную конкуренцию. Наиболее желанным заработком являлось преподавание русского языка на курсах или частным лицам, наиболее востребованным — работа домашней прислуги[1416]. В равном положении с солдатами оказались бывшие офицеры, которые вследствие тяжелого материального положения были вынуждены заняться физическим трудом. Газета «Руль» сообщала об их трудоустройстве в ремесленных артелях, шахтах и поместьях[1417]. Для защиты своих интересов оставшиеся в Германии военнопленные попытались организовать собственный союз, отправляя соответствующие запросы германским властям, а также письма с просьбой о поддержке во все благотворительные учреждения[1418].

По данным Й. Баура, только в Германии осело около 20 тыс. бывших пленных солдат и офицеров царской армии[1419]. Многие рассредоточились по другим центрам русского изгнания от Франции до Китая, Австралии и Аргентины. Бывшие военнопленные генералы и высшие офицеры сыграли значимую роль в истории военной эмиграции. В.И. Масалитинов некоторое время возглавлял отдел Общества господ офицеров лейб-гвардейской 1 артиллерийской бригады в Югославии. А.Я. Усачев, эмигрировавший в Китай, занимал должность начальника 2 участка внутренней охраны КВЖД, затем преподавал в Северо-манчжурском университете. Н.И. Глобачев возглавлял Союз инвалидов в Берлине, а с 1935 г. являлся начальником отдела РОВС в Германии. Значительный вклад в развитие этой же организации в Париже внес И.А. Хольмсен, занимавший должность начальника 1-го отдела, затем главного казначея и генерала для поручений при председателе организации. Его перу принадлежат статьи в журнале «Часовой», а также две книги по истории мировой войны[1420]. Н.Н. Мартос и А.Н. Розеншильд-Паулин работали чиновниками военного министерства в Королевстве сербов, хорватов и словенцев. Последний опубликовал в эмиграции статьи по истории военных действий русских армий в Восточной Пруссии[1421]. Капитан ГШ П.Н. Богданович редактировал журнал «Парижский вестник». В.В. Добрынин, являвшийся членом Пражского исторического общества и кружка по изучению мировой войны, опубликовал книгу «Борьба с большевизмом на Юге России. Участие в борьбе Донского казачества»[1422].

V.4. Воспоминания о плене в межвоенной коммуникации

Репатриированные в Советскую Россию бывшие пленные Первой мировой получили возможность, по крайней мере, в первые годы после возвращения активно перерабатывать собственный опыт и тематизировать его в рамках общественной дискуссии о войне и революции. Огосударствление общественных организаций и монополизация политики памяти способствовали «оккупации индивидуальной памяти»: значимые ранее события и лица были забыты, действительные воспоминания вытеснены с целью подстраивания под навязываемые сверху шаблоны интерпретации произошедших событий[1423]. Тем не менее, обращение к мемуарам военнопленных, прошедших двойной фильтр групповой и государственной цензуры, позволит реконструировать процесс превращения переживаний плена первой современной войны в структуры коммуникативной памяти. Сравнение публикаций показывает, что процесс насильственного нивелирования переживаний в условиях господствующего дискурса привел к стиранию в мемуарах различий между опытом австрийских и германских лагерей. При сохранении фактологического каркаса (географические названия, упоминания пленных союзников и т. д.) воспоминания бывших в Германии пленных наполнились теми же идеологическими кодами и интерпретациями плена, что и мемуары заключенных австрийских лагерей. В связи с этим представляется необходимым привлечь к дальнейшему анализу мемуары военнопленных, вернувшихся из Австро-Венгрии.

«ВСЕМ ПОГИБШИМ ПОД ЖЕЛЕЗНОЙ ПЯТОЙ ИМПЕРИАЛИЗМА В УСЛОВИЯХ УЖАСНОГО ГЕРМАНСКОГО ПЛЕНА ПОСВЯЩАЕТСЯ…»[1424]: ВОСПОМИНАНИЯ ВОЕННОПЛЕННЫХ И СОВЕТСКАЯ ПОЛИТИКА ПАМЯТИ

Важным каналом переработки переживаний плена в соответствии с толкованиями мировой войны, сформированными партийными и государственными структурами, стала деятельность Истпарта, инициировавшего постоянный сбор материалов и свидетельств о героической истории революции и Гражданской войны[1425]. Бывшие военнопленные, возведенные в ранг «революционеров за границей», приглашались к активному участию в создании «мифа основания» советского государства. Потенциальным авторам выдавался «конспект-минимум» для систематизации материала, который на первый план выдвигал пропагандистскиеусилия, деятельность партийных организаций и связь с ЦК и заграничными органами[1426]. Мемуары, соответствующие заданным идеологическим стандартам, публиковались в журнале «Пролетарская революция», наиболее удачные вырастали до объемов отдельных изданий[1427]. Нежелательные материалы, не представляющие «партийного, политического значения воспитания»[1428], оседали в архивах института. Для расширенных публикаций в качестве авторов выбирались старые партийцы и рядовые участники мировой войны, прошедшие становление «от добровольца старой царской армии до убежденного и стойкого красноармейца». Воспоминания последних обладали особой ценностью, так как позволяли представить «весь трудный и мучительный путь, которым терпеливый (до поры) царский солдат шел к революции»[1429]. Еще одним возможным полем обсуждения переживаний стали материалы для агитаторов и сборники воспоминаний к 10-летию «империалистической» войны. Главный редактор одного из подобных сборников, М. Охитович, отказался от использования опубликованных ранее текстов и инициировал создание воспоминаний в нужном идеологическом ключе. В свете Рапалльских соглашений в этом издании описывался лишь австрийский плен[1430].

Заложенные в публикациях образцы интерпретации переживаний способствовали возникновению самоцензуры среди членов бывшей маргинальной группы, стремившихся перевести символический капитал памяти в капитал социальный. Из первоначально многослойной среды воспоминаний в процессе институциональной обработки были вытеснены и исключены неудобные, а подходящие под господствующий образец были возведены в статус шаблона.

В мемуарах, опубликованных при советской власти, вернувшиеся из плена использовали простые и легко воспринимаемые властными институтами и общественностью образы. Воспоминания представляли военнопленных не столько жертвами прежнего режима, сколько непосредственными участниками революции: «Нас отправляли на убийство… и смерть за наших угнетателей, за проклятый строй, который три года спустя те из нас, кто остался в живых, разрушили»[1431]. Принудительный труд был перетрактован из вынужденного действия в подвиг, так как именно он позволил пленным стать проводниками идеи мировой революции: «работа военнопленных на заводах и в селах среди австрийского крестьянства, а также общение с солдатами австрийской армии пустили глубокие корни революции в австрийскую почву»[1432].

Плен представлялся особой временной и пространственной структурой, где в силу объективных условий процессы становления революционного сознания проходили гораздо быстрее, чем в самой России: «То, что имело место в России и на фронте в марте 1917 г., то в миниатюре разыгралось в плену задолго до Февральской революции»[1433]. По воспоминаниям, этому способствовало различие в содержании солдат и офицеров, что, якобы, очень быстро привело к усилению классового неравенства[1434]. Даже солдатская среда не осталась в стороне от процессов социального расслоения, так как плен выделил из нее «зажиточных людей, которые получали деньги и посылки с родины»[1435]. Прошедшие тяжелую школу сопротивления германскому империализму пленные были представлены общественности в Советской России как «большевистские агитаторы», ведь именно с «их приездом обстановка политическая и революционная сложилась в пользу революции»[1436]. Стихийный поток пленных на родину описывался теперь не как бегство изголодавшейся массы домой после многолетнего заключения, а как стремление «в Советскую Россию к упорной работе для рабочего класса»[1437].

Согласно воспоминаниям советского периода, Февральская революция только углубила извечную классовую пропасть между высшими и низшими чинами и превратила ее в открытую вражду, несмотря на попытки «некоторых офицеров стать социал-демократами, заигрывать с солдатами и подделываться под народный говор»[1438]. Обладающие правильным сознанием рядовые пленные вскоре «отвернулись от нового правительства, перестали ему верить и стали его врагами»[1439]. Заключенные лагерей, не разбиравшиеся в тонкостях политических программ, на интуитивном уровне определили, какой партии отдать свое предпочтение. Так, они сразу же отвергли «ведущую себя задорно и глупо интеллигенцию», так как в ее среде «было много болтунов, и в самом деле думавших, что большевики губят «свободную Россию», и их пафосные разговоры о попранной демократии, о войне до конца звучали невыразимо пошло здесь, среди тысяч умирающих от голода и болезней людей»[1440]. Задолго до того, как меньшевики и эсеры доказали свою политическую несостоятельность в России, в плену они не сумели проявить себя как борцы за идею и мужественные люди. В своих воспоминаниях К. Левин очень живописно рисует поведение типичного представителя данной партии при решении вопроса о досрочной отправке на родину. «Он нервничал ужасно, сжимал руки, глухо стонал и бегал, расспрашивал: отправят его или нет, — и плакал, и безнадежно прятал в колени черную голову»[1441]. Единственными настоящими людьми предстали перед военнопленными большевики, с которых «революция смыла…подневольную черную копоть, униженный и несвободный вид» и которые казались «людьми из прекрасного мира»[1442].

С оглядкой на интернациональные лозунги революции и происхождение ее ведущих вождей иное звучание получила еврейская тема. В мемуарах советского периода она затрагивалась для опровержения распространяемых антибольшевистскими силами представлений о революции как о еврейском заговоре. В публикациях военнопленных утверждалось, что только «непонимающим этой хитрой механики, действительно, казалось, что в плену всем командовали евреи»[1443]. Антисемитизм представлялся ушедшей в прошлое принадлежностью прежнего строя: «Вместе с отступающей армией позорным шквалом несся по селам еврейский погром. Командование всю вину сваливало на евреев…, клевета зачитывалась в приказах… К этому привыкли как к молебнам. Знали, раз евреи — дела плохи»[1444]. Место евреев как предателей и виновников всех бедствий в воспоминаниях советского периода заняли унтер-офицеры и фельдфебели, служившие в низшей лагерной администрации.

Радикальную реинтерпретацию с позиций классового подхода претерпел образ врага. Жестокость немцев по отношению к пленным трактовалась как свидетельство определенной стадии исторического развития всего общества: «война сделала зверьми всех. Все народы находились под тяжелой пятой империализма и теряли свой облик»[1445]. Бесчеловечное обращение германских военных с безоружным противником объяснялось проявлением классовых предрассудков: большинство офицеров были «настоящими немецкими патриотами», так как происходили из мелких помещиков[1446]. Мирное население, в порыве патриотизма унижавшее пленных, было отнесено к категории «озверевших немецких буржуа»[1447].

Низшие слои германского населения были представлены в качестве жертв, которые «шли на войну по принуждению, не любили и боялись своих офицеров и не верили им»[1448]. Наивысшая классовая сознательность в воспоминаниях приписывалась германскому пролетариату, который, якобы, приветливо принимал русских пленных на заводах: «На работе под одним ярмом капиталистической эксплуатации мы стали одной рабочей семьей»[1449]. Логичным и соответствующим ленинским тезисам в мемуарах «пленных-партийцев» являлось обращение к образу немецких социал-демократов, которые с самого начала войны пошли на сговор с империалистическими правительственными кругами. В уста самих представителей этой партии вкладывалась идея, что «социал-демократов в Германии уже нет»[1450]. Таким образом, вина за развязывание войны перекладывалась с немецкого пролетариата на его бывших вождей, а единственным идейным вдохновителем рабочих признавались коммунисты.

Публичное обсуждение воспоминаний о плене использовалось не только в групповых, но и в личных интересах. Яркий пример представляют мемуары И. Разгона, опубликованные в юбилейном издании к 10-летней годовщине Первой мировой войны: «Мы понимали прекрасно, какое значение имело бы для успеха революционного движения в России пробуждение этой массы к политической жизни. Мы взяли на себя задачу всемерного улучшения быта наших товарищей и укомплектовали открытые нами школы до 400 человек. Целый ряд докладов, собеседований по вопросам религии, естествознания всколыхнули всю эту массу, сорвали пелену с глаз, и вот уже к концу 1915 г. можно было видеть результат налицо»[1451]. Далее автор описывает организованную в лагере 1 мая 1916 г. забастовку, когда 40 тыс. пленных не вышли на работу. Данная попытка приписать себе особую организационную роль вступает в противоречие с до-и послереволюционными воспоминаниями, а также с документальными свидетельствами. Даже в публикациях советского периода пленные признавали, что в лагерях «ни о какой политической работе не могло быть и речи», кроме того, «крайне жестокое обращение немцев с русскими пленными на работах разжигало патриотические чувства, рождало чувство мести, и у черносотенного блока, у защитников отечества всегда было в первые годы много приверженцев»[1452]. Также отмечалось, что «основная масса пленных — крестьяне — плохо разбиралась в событиях»[1453].

Еще одной иллюстрацией использования публикаций в целях самопрезентации являются воспоминания Г.Д. Гая о пребывании интернированных красноармейцев в германских лагерях. Автор утверждал, что именно представители Красной армии «не только окончательно укрепили свои ряды и вели успешную борьбу с белогвардейским влиянием в лагерях, но и явились также мощным рычагом советизации почти трехмиллионной массы военнопленных царской армии». По его мнению, именно «с приходом Красной армии в Германию в лагерях началась большая организационная, агитационная и культурная работа среди забитых солдат русской царской армии»[1454]. Документы, однако, свидетельствуют, что ко времени интернирования армии Г. Гая в Германии осталось не более двухсот тысяч военнопленных старой армии, которые, к тому же, содержались немецким командованием отдельно от интернированных частей. На деле старожилы нередко возмущались большим вниманием Советского бюро к заключенным в лагерях красноармейцам.

ОБРАЗ ПЛЕННЫХ В ПУБЛИЦИСТИКЕ ЭМИГРАЦИИ

Несмотря на иные мотивы инструментализации опыта военного плена в среде русской военной эмиграции, на материале ее публикаций можно отследить использование сходных мнемонических стратегий вытеснения и перетолкования. Страдания и героизм пленных здесь описывались с целью мифологизации старой русской армии и утверждения определенной социальной группы, помещенной в чужую среду и нуждающейся в самоидентификации, как ее части. Несомненно, и в этом случае противоречия индивидуальных переживаний должны были быть стерты через выработку и трансляцию определенных образцов толкования.

К разряду устойчивых мифологем, положенных в основу переработки переживаний плена, относится представление о непобедимости и несгибаемости духа пленных в их верности Царю и Отечеству. Офицеры, по воспоминаниям, были готовы пожертвовать благосостоянием своих семей, чтобы не дать врагу возможность лишний раз убедиться в недееспособности русских государственных структур. Мемуары обращаются также к устойчивому образу свободолюбивых казаков, в частях которых «плен по традиции считали не несчастьем, а позором, потому даже раненые казаки пытались бежать, чтобы смыть с себя позор плена»[1455]. Кроме того, при выстраивании структур памяти характерно замещение реальных событий уже существующими в культурной памяти устойчивыми образами. Так, П.Н. Краснов в своих публикациях эмоционально описывает попытки пленных отрубить себе пальцы, чтобы только не работать на врага и не совершить, тем самым, предательства против родины и союзников[1456]. Прямым прообразом данной мифологемы представляется созданная в период Отечественной войны 1812 г. и отраженная в скульптуре легенда о крестьянине, отрубившем себе руку с клеймом Наполеона.

В воспоминаниях, опубликованных в эмиграции, неотъемлемым элементом объясняющего повествования оставались антисемитские лозунги: «Евреи-переводчики, евреи-заведующие партиями — это было одним их самых тяжелых бытовых явлений плена. Они контролировали почту, доносили на строптивых». Кроме того, в евреях уже тогда проявлялась способность совершить более масштабное предательство (революцию), так как «они знали язык, но не были русскими и не любили Россию»[1457].

Иначе, чем на территории, занятой большевиками, в мемуарах эмиграции представлена реакция военнопленных на известие об Октябрьской революции в России. В отличие от советских подданных, эмигранты вспоминают не эйфорию, а решимость и четкое осознание, что «врагом номер один стали теперь большевики»[1458].

Резюме

Репатриация солдат и офицеров царской армии превратилась для советского правительства в своеобразное экспериментальное поле, где первоначально оставалось достаточно свободного пространства для социальной активности организаций и населения. Неподготовленность государственных институтов к эвакуации и импровизационный характер предпринимаемых шагов превратили передвижение военнопленных на большевистской территории (как и в сфере влияния белых правительств) в гуманитарную катастрофу. Тем не менее, опыт регулирования крупных потоков способствовал складыванию основ советской миграционной политики, типичными чертами которой стали политическая фильтрация, стигматизация подозрительных элементов, массированная пропаганда и ориентация на использование доступных трудовых ресурсов в интересах государства. Выработанные в ходе репатриации правовые нормы были впоследствии распространены на другие социальные категории (например, на интернированных в Германии красноармейцев и ветеранов гражданской войны).

В сравнении с восточноевропейскими странами в Советской России, где в миф основания государства были возведены революция и Гражданская война, ветераны и жертвы Первой мировой войны не стали первостепенным объектом социальных устремлений новой власти. Очевидные трудности государственных ведомств, стремившихся к монополизации контроля над социальной сферой, вынудили их прибегнуть к использованию ресурсов благотворительных комитетов. Разнонаправленность интересов и пропасть между центром и периферией обусловили в конечном итоге провал политики социального обеспечения бывших военнопленных старой армии, в особенности инвалидов. Реальная маргинализация статуса бывшего военнопленного в сфере социального обеспечения способствовала отказу от него и добровольному переходу в другие категории (красноармейцев, сотрудников советских организаций и т. д.), гарантировавшие лучшие позиции в новом обществе.

Долгожданное прибытие бывших пленных на родину не означало для них возвращения к мирной жизни. В раздираемых Гражданской войной обществах они оставались объектами мобилизационных мероприятий различных правительств. Подстраивание к новой ситуации осложнялось разрушением привычных связей в городской и сельской местности, а также враждебным отношением бывших соседей. Поэтому репатрианты активно обращались к опыту военного плена и использовали усвоенные в заключении стратегии: уход от тотального контроля, встраивание во властный дискурс, апелляцию к образу жертв прежнего режима, скрытое сопротивление и активное противодействие власти.

После поражения антибольшевистских формирований часть бывших пленных солдат и офицеров не пожелали оставаться в России и оказались в эмиграции. Рядовые относительно быстро растворились в рядах иностранной рабочей силы, офицеры вошли в состав военной эмиграции, существуя на пожертвования благотворительных организаций или поступив на военную службу в новообразованных государствах.

Переработка переживаний плена в рамках раннесоветской и эмигрантской дискуссии о войне превратилась в поле столкновения властных, групповых и индивидуальных мнемонических нарративов. Советским органам, практиковавшим жесткие приемы при манипулировании и использовании коммуникативной памяти, удалось поставить процесс воспоминания под свой контроль и навязать вернувшимся свое толкование мировой войны. Участие в инициированном и контролируемом властью обсуждении обеспечивало бывшим военнопленным доступ к необходимому маргинальной группе социальному и политическому капиталу. Степень нивелирования воспоминаний подчеркивается идентичностью толкований плена в мемуарах вернувшихся в Советскую Россию из Австрии и Германии и их отличиями от публицистики эмиграции.

Заключение

В коллективной памяти и исследовательской традиции лагерь по праву стал одним из символов ушедшего столетия. Возникнув в XIX в. как спорное и осуждаемое международной общественностью явление, с началом Первой мировой войны он превратился в неотъемлемое средство ведения военных действий и опыт миллионов. В отличие от своего более позднего варианта — лагерей уничтожения — места содержания военнопленных в Первую мировую войну обладали многими чертами переходного типа, соединив в себе традиции предыдущей эпохи (стремление стран-участниц соответствовать образу цивилизованного государства, уважительное отношение к военной элите противника, проницаемость границы между лагерем и его окружением) и новые радикальные тенденции (репрессии, принудительный труд, национальную и политическую агитацию).

Важным элементом преемственности и одним из решающих факторов, сформировавших структуры немецкого плена, стал господствовавший в Германской империи колониальный дискурс, который подпитывал коллективные стереотипы и пропагандистские шаблоны и определял политические мероприятия. Представления о восточных соседях как дикарях и варварах повлияли на условия содержания русских военнопленных, дисциплинарные приемы, специфику принудительного труда и судебную практику. Стремление немецких политических и военных органов к колонизации восточных территорий привело к возникновению масштабной программы привилегированного содержания и сепаратистской пропаганды среди национальных и религиозных меньшинств Российской империи (русских немцев, поляков, украинцев, прибалтов, мусульман, грузин) в лагерях. Одновременно порожденное тем же колониальным дискурсом пренебрежительное отношение к агитируемым народностям стало одной из причин непоследовательной реализации просветительских мероприятий. И хотя опыт Первой мировой войны заложил специфический «горизонт ожиданий» для будущего мирового конфликта[1459], характер немецкой политики национальностей в лагерях военнопленных является еще одним важным контраргументом к «тезису о прототипе»: национальные меньшинства подлежали европеизации и рассматривались как орудия реализации немецких интересов на востоке, но не как объект массового уничтожения.

«Плотное описание» жизни за колючей проволокой позволяет характеризовать пленных не только как жертв манипуляции немецких и русских органов, но и как действующих субъектов, соопределивших облик лагерной системы и опыт заключения. Функциональная дифференциация массы пленных и возникновение формальной и неформальной иерархии привели к складыванию различных групп, которые в той или иной степени сотрудничали с лагерной администрацией. И если открытый коллаборационизм (работа в канцелярии, пропагандистских газетах) преследовался со стороны товарищей по лагерю как предательство, то представители самоуправления, столь же интенсивно контактировавшие с комендатурами и (в случае солдатских лагерей) получавшие оплату за свою работу, пользовались авторитетом основной массы заключенных. Отношения внутри пленного сообщества невозможно описать категорией «лагерного товарищества», сплоченного перед лицом врага. Напротив, в ходе длительного заключения возникли многочисленные линии размежевания, бытовые, национальные и политические конфликты, в которых третейским судьей часто приходилось выступать немецкой стороне.

Возникшие в рамках системы лагерей пространства относительной свободы (контакты с мирными жителями, лагерный досуг, структуры самоуправления и т. д.) пленные солдаты и офицеры активно использовали для выработки подходящих форм восприятия, толкования и конструирования окружающей действительности. Их спектр охватывал пассивное приспособление, скрытое и открытое сопротивление, новые каналы и приемы коммуникации, специфический вариант «народной религиозности» и лагерные мифологемы. Большинство возникших в лагерях образцов толкования были транслированы в российскую дискуссию о войне и определили настроения публики и действия властных органов, в том числе волну насилия по отношению к военнопленным противника в российских лагерях. Система принудительного труда спровоцировала не только конфликтные столкновения рядовых и унтер-офицеров русской армии с враждебной средой, но и знакомство с иной производственной и языковой культурой. Благодаря работе на немецких предприятиях, различным формам лагерного досуга, контактам с гражданским населением и пленными союзниками, пусть и в разной степени, вчерашние крестьяне проходили обучение грамоте, новым специальностям, трудовым и бытовым отношениям. Несомненно, военный плен первой современной войны превратился для них в фактор эмансипации. Примечательно, однако, что обращение вернувшихся к усвоенным в плену знаниям и навыкам в условиях Советской России сыграло для них, скорее, отрицательную роль, выделив их как «нежелательных чужих» и помешав их интеграции в революционное общество.

Различная степень изоляции офицерских и солдатских лагерей и различные условия содержания повлияли на скорость трансформации сложившихся и выработки новых поведенческих моделей, уровень демаскулинизации пленного сообщества. В сравнении с массой рядовых, ежедневно балансирующих на грани выживания и интенсивно контактировавших с миром вне лагеря, офицеры до последнего верили в возможность возвращения к прежней жизни, основной упор делая на оправдание личного поражения. Мощным толчком для изменения поведенческих стратегий послужили революции в России, резко поляризовавшие офицерское сообщество. При этом свержение монархии было положительно воспринято основной массой офицеров, инициировав политические дискуссии, поиск революционных символов и надежды на новую жизнь. Приход большевиков к власти и заключение сепаратного мира с Германией спровоцировали вступление кадровых офицеров в контрреволюционные армии или отказ от возвращения на родину.

Сопоставление непосредственной лагерной коммуникации с русской и раннесоветской дискуссией о войне и плене сделало возможным анализ механизмов встраивания индивидуальных переживаний в структуры коллективной памяти. Стремление пленных избавиться от стигмы предательства и обрести свою нишу в господствующем дискурсе структурировали переработку опыта лагерей и привели к усвоению транслируемых сверху образцов толкования, унификации воспоминаний об австрийском и немецком плене и выработке определенных клише, набор и иерархия которых менялись в зависимости от политического режима в России («немецкие зверства», голод, героизм пленных, предательство евреев, классовое размежевание лагерного сообщества и его революционный настрой). Результатом взаимовлияния господствующего дискурса и объяснительных моделей в среде пленных стало закрепление лагерных мифологем в литературе и исторической науке.

Исследование процесса репатриации сквозь призму актеров позволило релятивировать устоявшиеся в исторической литературе представления о безусловном успехе большевистской пропаганды и мобилизационных практик новой власти в среде военнопленных. Усвоение революционной риторики в лагерях началось уже после Февральской революции, тогда же сложилась традиция обращений в поддержку Временного правительства, от которого ожидалось улучшение положения пленных. После октябрьского переворота, не вникая в суть большевистского учения, заключенные лагерей подхватили лозунги советской власти в надежде ускорить свое возвращение на родину. Несовпадение обещаний советских агитаторов и ожиданий самих пленных с революционной действительностью привело к саботированию властных директив, спровоцировало поток прошений на имя официальных лиц и спонтанные протесты. Благодаря стихийному характеру репатриации, репрессивно-фильтрационным мероприятиям и ситуативным уступкам, властным институтам все же удалось избежать масштабного социального взрыва. Организационные проблемы режима и поведение самих пленных не позволили использовать военный и профессиональный потенциал репатриированных. Более значимыми выглядят внешнеполитические успехи советской власти в рамках международной дискуссии по вопросу репатриации, а также накопленный законотворческий и практический опыт в сфере миграционной политики.

В отличие от новообразованных государств Восточной Европы, где легитимность власти была поставлена в зависимость от успехов социального обеспечения ветеранов минувшей войны, в Советской России не сложилось пространство публичной политики для лоббирования их интересов. Максимально использовав ресурсы общественных организаций, в том числе, союзов бывших пленных, новая власть не допустила политического ангажемента благотворительных институтов. Хотя встраивание в господствующий дискурс о войне и плене обеспечило репатриированным титул «революционеров за границей», он не был наполнен реальными привилегиями. В мероприятиях социальной политики бывшие пленные занимали второстепенное положение в сравнении с ветеранами Гражданской войны. К тому же, пропасть между намерениями центра и их реализацией на местах, хронический финансовый дефицит, а также стремление подчинить мероприятия социального призрения классовой парадигме максимально затруднили выплату пособий и реабилитацию инвалидов. За пределами агитационных лозунгов бывшие заключенные «буржуазных» лагерей оставались опасным контингентом, который подлежал учету и отслеживанию. С началом эпохи массового террора они были автоматически причислены к враждебным государству группам.

Разрушение социальных сетей бывшего лагерного сообщества и волна репрессий вытеснили отклоняющиеся воспоминания о неоднозначном опыте немецких лагерей. Пропагандистский же топос плена как воплощения голода, насилия и самой сути «немецких зверств» пережил свое возрождение в условиях нового советско-германского противостояния[1460]. Усиленный реальностью массового уничтожения советских военнопленных в национал-социалистических концлагерях, он стер из коллективной памяти представление о немецком плене Первой мировой войны как другом военном опыте.

Список сокращений

A.K. — Армейский корпус (в немецком варианте также — Armeekorps)

ВЗС — Всероссийский земской союз

ВСГ — Всероссийский союз городов

ВСЮР — Вооруженные силы Юга России

ВЧК — Всероссийская чрезвычайная комиссия

ГАРФ — Государственный архив Российской Федерации

ГУ ГШ — Главное управление Генерального штаба

КВЖД — Китайская восточная железная дорога

КЗО РСДРП — Комитет заграничной организации Российской социал-демократической рабочей партии

МГК — Московский городской комитет помощи военнопленным МККК — Международный комитет Красного Креста

НКВД — Народный комиссариат внутренних дел

НКЗ — Народный комиссариат здравоохранения

НКСО — Народный комиссариат соцобеспечения

ОГАЧО — Объединенный государственный архив Челябинской области

ПВМ — Прусское военное министерство

РВС — Реввоенсовет

РГАСПИ — Российский государственный архив социально-политической истории

РГВА — Российский государственный военный архив

РГВИА — Российский государственный военно-исторический архив

РККА — Рабоче-Крестьянская Красная армия

РОКК — Российское общество Красного Креста

СНК — Совет народных комиссаров

СТО — Совет труда и обороны

Центропленбеж — Центральная коллегия по делам пленных и беженцев

Barch — Bundesarchiv — Федеральный архив ФРГ

Barch-MA — Bundesarchiv-Militaerarchiv — Федеральный военный архив ФРГ (Фрайбург)

BayHStA — Bayerisches Hauptstaatsarchiv — Баварский государственный архив (Мюнхен)

Stellv. GKdo — Stellvertretendes Generalkommando — Командование военного округа

HStA Stuttgart — Hauptstaatsarchiv Stuttgart — Вюртембергский государственный архив (Штутгарт)

М Kr. — (Bayerisches) Ministerium des Krieges — (Баварское) военное министерство

PKMIN — Preussisches Kriegsministerium — Прусское военное министерство

SaechsHStA — Saechsisches Hauptstaatsarchiv — Саксонский государственный архив (Дрезден)

YMCA — Союз молодых христиан

Источники и литература

Архивные фонды

Bundesarchiv (Barch)

R 43 — Alte Reichskanzlei

R 43/1 — Reichskanzlei

R 3003 — Oberreichsanwalt beim Reichsgericht

R 704 — Kriegsstelle zur Vorbereitung der Wirtschaftsfragen fuer die Friedensverhandlungen, 1917-1918

R 904 — Waffenstillstandkommission

R 901 — Auswaertiges Amt

R 1508 — Archiv des Ausschusses fuer deutsche Kriegsgefangene des Frankfurter Vereins vom Roten Kreuz

Bundesarchiv-Militaerarchiv(Barch-MA)

PH 3 — Generalstab

PH 32 — Militaerseelsorge

MSg 200 — Elsa Braendstroem-Gedaechtnisarchiv

MSg 201 — Sammlung des Verbandes der Heimkehrer zum Kriegsgefangenenwesen beider Weltkriege

Geheimes Staatsarchiv Preussischer Kulturbesitz (GStA PK)

НА I. Rep.84 А — Justizministerium

НА I. Rep.87 В — Ministerium fuer Landwirtschaft. Domaenen und Forsten

НА I, Rep.90 А — Staatsministerium

НА VI. Rep.N I — Nachlass Heinrichs

Saechsisches Hauptstaatsarchiv (SaechsHStA)

11248 — Koeniglich Saechsisches Kriegsministerium Inspektion der Kriegsgefangenenlager

11323 — Oberkriegsgericht des XII Armeekorps. 1868-1920

11324 — Oberkriegsgericht des XIX. Armeekorps. 1867-1920

11333 — Kriegsgerichte von Inspektionen (Gericht der Inspektion der Kriegsgefangenenlager XII. und XIX. Armeekorps). 1914 — 1918

11336 — Festungsgefaengnis Dresden, 1862-1918

11348 — Stellvertretendes Generalkommando des XII. Armeekorps, 1852-1921

11350 — Abwicklungsamt des XII. Armeekorps

11351 — Generalkommando des XIX. Armeekorps

11352 — Stellvertretendes Generalkommando des XIX. Armeekorps

11356 — Generalkommando des XII. Reservenkorps

Bayerisches Hauptstaatsarchiv (BayHStA)

Bildersammlung III К 14

Intendantur der militaerischen Institute

Kriegsministerium

Staudinger Sammlung

Stellvertretendes Generalkommando des I. bayerischen Armeekorps

Stellvertretende Intendantur des I. bayerischen Armeekorps

Stellvertretendes Generalkommando des II. bayerischen Armeekorps

Stellvertretendes Generalkommando des III. bayerischen Armeekorps

Stellvertretende Intendantur des III. bayerischen Armeekorps

(Stellvertretender)Bayerischer Militaerbevollmaechtiger in Berlin

Houptstoatsorchiv Stuttgart (HStA Stuttgart)

E 130 b — Staatsministerium

E 151/03 — Innenministerium, Abteilung III: Polizeiwesen

E 151/41 — Innenministerium, Abteilung IV: Kommunalaufsicht

J 151 — Sammlung von Maueranschlaegen

M 1/6 — Kriegsministerium: Verwaltungsabteilung

M 1/8 — Kriegsministerium: Medizinalabteilung

M 1/7 — Kriegsministerium: Justiz-Abteilung

M 17/1 — Intendantur des XIII. Armeekorps

M 17/2 — Stellvertretende Intendantur des XIII. Armeekorps

M 33/2 — Generalkommando des XIII. Armeekorps

M 77/1 — Stellvertretendes Generalkommando des XIII Armeekorps

M 77/2 — Denkschriften des Stellvertretenden Generalkommandos des XIII. Armeekorps

M 78 — Stellvertretende 51. Infanterie-Brigade

M 79 — Stellvertretende 52. Infanterie-Brigade

M 200 — Pionier-Staebe

M 400/3 — Heeresarchiv Stuttgart: Kriegsgefangenen-Archivstelle

M 703 — Militaerhistorische Bildersammlung

M 704 — Lichtbildsammlung

Q 1/37 — Nachlass Julius von Hoelder,

Erlangen Stadtarchiv

Fach 94

Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ)

Ф.17 — Отдел иностранных дел Временного правительства Северной области. г. Архангельск. 1918–1920.

Ф.Р-148 — Департамент общих дел МВД Российского правительства. Омск. 1918–1920.

Ф.Р-199 — Министерство торговли и промышленности Российского правительства. г. Омск. 1918–1920.

Ф.Р-200 — МИД Российского правительства. 1918–1919.

Ф.А-413 — Министерство социального обеспечения РСФСР. 1917–1922.

Ф.А-482 — Министерство здравоохранения РСФСР. 1917–1974.

Ф.Р-1845 — Временное главное управление РОКК. Иркутск. Омск. 1918–1920.

Ф.Р-3333 — Центральное управление по эвакуации населения (Центроэвак) НКВД РСФСР. 1914–1923.

Ф.Р-3341 — Центральный комитет РОКК. 1917–1932.

Ф.А-3931 — Центральный исполнительный комитет Всероссийского союза помощи увечным воинам. 1917–1918.

Ф.Р-5760 — Российская миссия в Швейцарии. 1915–1925.

Ф.Р-5815 — Общество помощи русским гражданам в Берлине. 1916–1924.

Ф.Р-5832 — Русский военный агент в Дании. 1915–1925.

Ф.Р-6003 — Делегат военного министерства Временного правительства по делам интернированных воинских чинов в Дании, г. Хорсеред. 1917–1918.

Ф.Р-6078 — Русская миссия при Междусоюзной военной контрольной комиссии. Берлин. 1919–1920.

Ф.Р-6119 — Императорская Российская миссия в Дании. Копенгаген. 1917–1919.

Ф.Р-6130 — Временный комитет помощи нуждающимся русским в Швейцарии. 1914–1932.

Ф.Р-6163 — Письма русских военнопленных из разных лагерей Германии и письма разных лиц и учреждений. 1916–1918.

Ф.Р-6168 — Общество культурной помощи русским военнопленным в Лозанне. 1917.

Ф.Р-6169 — Лозаннский комитет помощи русским военнопленным. 1915–1918.

Ф.Р-6171 — Бернский комитет помощи военнопленным. 1915–1921.

Ф.Р-6402 — ЦК помощи российским гражданам в Швейцарии. 1914–1920.

Ф.Р-6656 — Письма русских военнопленных периода Первой мировой войны в книгоиздательства и редакции газет и журналов, занимающихся изданием периодической печати на русском языке в Германии. Коллекция. 1916–1920.

Ф.Р-6674 — Программы концертов и спектаклей, устраивавшихся в лагерях военнопленных в Германии. Коллекция. 1916–1918.

Ф.Р-7494 — Отдел 6 «Россия» немецкого благотворительного общества. Берлин. 1920–1921.

Ф.Р-9488 — Лагеря военнопленных на территории Германии. 1915–1922.

Ф.Р-9491 — Бюро военнопленных при представителе РСФСР в Германии. 1917–1922.

Объединенный государственный архив Челябинской области (ОГАЧО)

И-153 —Троицкий военно-цензурный пункт. 1915–1916.

И-49 — Челябинское городское попечительство по оказанию помощи семьям нижних чинов, призванных на войну при Челябинской горуправе. 1915–1919.

Р-1076 — Златоустовский уездный комиссариат по военным делам. 1919–1921.

Р-122 — Миасский уездный военный комиссариат. 1919–1920.

Р-138 — Исполнительный комитет Челябинского губернского совета рабочих. крестьянских и красноармейских депутатов. 1919–1924.

Р-172 — Исполком Челябинского уездного совета рабочих, крестьянских и красноармейских депутатов. 1918–1923.

Р-254 — Челябинский базисный переселенческий пункт по передвижению переселенцев народного Комиссариата земледелия. 1921–1924.

Р-255 — Отдел здравоохранения исполкома Челябинского губернского Совета рабочих, крестьянских, казачьих и красноармейских депутатов. 1919–1924.

Р-289 — Уездный комиссар златоустовского совета рабочих и солдатских депутатов. 1918.

Р-327 — Верхнеуральский уездный комиссариат по военным делам. 1919–1923. Р-363 — Челябинский губернский революционный комитет. 1919–1920.

Р-393 — Челябинский губернский военный комиссариат. 1918–1923.

Р-434 — Исполком Троицкого уездного исполкома Совета рабочих, крестьянских и красноармейских депутатов. 1917–1924.

Р-600 — Троицкий уездный военный комиссариат.

Р-641 — Комитет трудовой повинности Кыштымского уездно-городского исполкома Совета рабочих, крестьянских, казачьих и красноармейских депутатов г. Кыштыма Екатеринбургской губернии. 1920–1921.

Р-652 — Кыштымский районно-городской комиссариат по военным делам. 1919–1921.

Р-70 — Челябинский уездный военный комиссариат. 1919–1923.

Р-714 — Верхнеуральский уездный революционный комитет. 1919–1920.

Р-746 — Революционный комитет Челябинской станицы. 1919–1920.

Р-767 — Отдел здравоохранения Троицкого уездного исполкома Совета рабочих, крестьянских, казачьих и красноармейских депутатов. 1919–1923.

Р-77 — Отдел всеобщего военного обучения Челябинского комиссариата по военным делам 1919–1921.

Р-895 — Челябинское губернское управление по эвакуации населения г. Челябинска 1918–1922.

Российский государственный военный архив (РГВА)

Ф.1-Управление делами Народного комиссариата по военным делам. 1917–1918.

Ф.З — Высший военный совет. 1918.

Ф.4 — Управление делами при Народном комиссариате обороны. 1918–1941.

Ф.7 — Штаб РККА. 1920–1935.

Ф.11 — Всероссийский Главный штаб. 1918–1921.

Ф.34 — Санитарное управление Красной армии.

Ф.44 — Военно-законодательный совет. 1917–1920.

Ф.79 — Комиссариат по демобилизации старой армии. Комиссариат по делам военнопленных. 1917–1918.

Ф.104 — Управление армиями Западного фронта. 1919–1924.

Российский государственный военно-исторический архив (РГВИА)

Ф.89 — Поливанов Алексей Андреевич.

Ф.391 — Первая мировая война. 1914–1918.

Ф.2000 — Главное управление Генерального штаба. 1902–1918.

Ф.2003 — Штаб Верховного главнокомандующего (Ставка). 1914–1918.

Ф.2005 — Военное и гражданское управление при Верховном главнокомандующем.

Ф.2031 — Штаб главнокомандующего армиями. 1915–1918.

Ф.2106 — Штаб полевого управления 1 армии. 1914–1918.

Ф.2126 — Полевое управление 6 армии. 1914–1918.

Ф.2152 — Полевое управление 12 армии. 1915–1918.

Ф.12564 — Главный комитет ВЗС помощи больным и раненым воинам. 1914–1918.

Ф.12567 — Фронтовой комитет ВЗС Западного фронта. 1915–1918.

Ф.12593 — Главный комитет ВСГ. 1914–1918.

Ф.12646 — Петроградский исполнительный отдел снабжения ВЗС и СГ. 1915–1919.

Ф.12651 — Главное управление РОКК. 1879–1918.

Ф.12674 — Управление главноуполномоченного РОКК при армиях Северо-Западного фронта. 1914–1918.

Ф.12675 — Управление главноуполномоченного РОКК при армиях Северного фронта. 1915–1918.

Ф.13159 — Чрезвычайная следственная комиссия для расследования нарушения законов и обычаев ведения войны. 1914–1918.

Ф.13160 — Особый комитет по объединению деятельности организаций на европейском театре войны. Июнь-октябрь 1917.

Ф.14928 — МГК помощи русским военнопленным. 1914–1918.

Российский государственный архив социально-политической истории

Ф.17 — ЦК КПСС. Оп. 60. — Отдел помощи и пропаганды. 1920–1928.

Ф.70 — Истпарт ЦК ВКП(б). 1920–1928.

Ф.273 — Всероссийский союз евреев-воинов. 1917–1919.

Ф.351 — Заграничная организации РСДРП. 1911–1917.

Ф.583 — Центральное бюро агитации и пропаганды среди тюркских народов. 1918–1921.

Опубликованные документы

Angeschlagene Lagerbefehle und Bekanntmachungen aus dem Kriegsgefangenenlager in Halle a.S.

Behandlung der feindlichen Kriegsgefangenen. Amtlicher Bericht der Kommission zur Untersuchung der Anklagen wegen voelkerrechtswidriger Behandlung der Kriegsgefangenen in Deutschland. Berlin, 1920.

Verletzungen des Genfer Abkommens // Voelkerrecht im Weltkrieg 1914–1918. Das Werk des Untersuchungsausschusses 1919–1928. Berlin 1927. Bd.2.

Письма с фронта и из немецкого плена. 1914–1917 // Публ. Чернецова И.И. // Военно-исторический архив. 1997. № 8. С. 232–242.

Альбот Г. Сборник международных конвенций и правительственных распоряжений о военнопленных. — М. Главком, 1917.

Датский крест и русские военнопленные (Публикация Ю.В. Кудриной) // Голоса истории. — М., 1999. Кн. 3. Материалы по истории Первой мировой войны. С. 156–161.

Декреты Советской власти. Т. 1. — М., 1957; Т. 2. — М., 1959; Т. 4. — М., 1968; Т. 5. — М.,1971; Т. 6- М., 1973.

Документы внешней политики СССР. — М., 1959. Т. 1, 2.

Документы о немецких зверствах в 1914–1918 гг. — М., 1942.

Из переписки русских военнопленных (1916–1917 гг.) (Публикация Л.В. Васильковой) // Голоса истории. — М., 1999. Кн. 3. Материалы по истории Первой мировой войны. С. 138–148.

Россия в мировой войне 1914–1918 гг. (в цифрах). — М., 1925.

Солдатские письма в годы мировой войны (1915–1917) // Красный архив. — М., 1934. Т. 4–5.

Список Генерального штаба. Исправлен по 3.1.1917. Пг., 1917.

Список лиц с высшим военным образованием, состоящих на службе в РККА поданным на 01.03.1923. — М., 1923.

Три пайки хлеба (рукописный журнал пленных немецкого лагеря Фридрихсфельд) // Родина. 1993. № 8/9. С. 127–132.

Труды комиссии по обследованию санитарных последствий войны 1914–1920. — М.-Пгр., 1923.

Царская армия в период войны и революции. — Казань, 1932.

Военная и межвоенная публицистика, мемуары, художественная литература

Aus deutschen Kriegsgefangenenlager. Manheim, 1918.

Backhaus A. (Hg.) Die Ernaehrung der Kriegsgefangenen im Deutschen Reich. Bericht ueber den Kursus fuer Verpflegungsoffizierre der Gefangenenlager vom 22–25. Juni 1915 in Berlin. Berlin, 1916.

Backhaus A. Die Kriegsgefangene in Deutschland gegen 250 Wirklichkeitsaufnahmen aus deutschen Gefangenenlagern. Sieen, 1915.

Beck Chr. Die deutsche Frau und die fremden Kriegsgefangenen. 2 Bde. Nuernberg, 1919.

Berckmonn A. Der bolschewistische Mythos. Tagebuch aus der russischen Revolution, 1920–1921. Frankfurt/M., 2004.

Berichte des Herren C. de Marval und der Herren A. Eugster und C. de Marval ueber ihre gemeinsamen Besuche einiger Kriegsgefangenenlager in Deutschland und Frankreich. Basel, 1915.

Doegen W. Kriegsgefangene Voelker. Haltung und Schicksal in Deutschland. Im amtliche Auffrage des Reichswehr Ministeriums. Berlin, 1919.

Feindesland. Die Gefangenschaft im Weltkrieg in Einzeldarstellungen. 2 Bde. Wien, 1931.

Grabinski B. Weltkrieg und Sittlichkeit. Beitraege zur Kulturgeschichte der Weltkriegsjahre. Hildesheim, 1917.

Hilger G. Wir und der Kreml. Deutsch-sowjetische Beziehungen 1918–1941. Erinnerungen eines deutschen Diplomaten. Frankfurt am Main, 1955.

Hirschfeld M. Sittengeschichte des Ersten Weltkrieges. Leipzig. 1929.

Hoffmann F. (Hg.) Hygiene. Handbuch der aerztlichen Erfahrungen im Weltkrieg. Bd.7. Leipzig, 1922.

Koehler H. Unsere Feinde. Studien in Gefangenenlager. Rudolfstadt, 1916.

Kordt J. Die strafrechtliche Behandlung der Kriegsgefangenen. Borna-Leipzig, 1917.

Luschan F. von Kriegsgefangene. Ein Beitrag zur Voelkerkunde im Weltkrieg. Berlin, 1917.

Peter J. Ein deutsches Gefangenenlager. Das groRe Kriegsgefangenenlager Ingolstadt, geschildert von seinem Kommandanten // Sueddeutsche Monatshefte. Jg.18,2 (1921/22). S. 321–372.

Poerzgen H. Theater ohne Frau. Das Buehnenleben der kriegsgefangenen Deutschen 1914–1920. Koenigsberg, 1933.

Risse R. Die Kriegsgefangenenlager im Bezirk des IV. A.K. Halle, 1916.

Russische Kriegsgefangene ueber die Eindruecke in Deutschland. Hg. von der Schriftleitung des „Russische Boten “. Berlin, 1917.

Schlessinger M. Erinnerungen eines Aussenseiters im diplomatischen Dienst. Koeln, 1977.

Schreiber A. Die Seelesorge an den Kriegsgefangenen in Deutschland. Leipzig, 1916.

Stiehl O. Unsere Feinde. Charakterkoepfe aus deutschen Kriegsgefangenenlagern. Stuttgart, 1916.

Terleckij O. Die Ukrainerin Deutschland 1915–1918. Lager Rastatt. Leipzig, 1921.

Vischer A. Die Stacheldrahtkrankheit. Zuerich, 1918.

Weltkrieg 1914–1916. Bilder vom Kriegsgefangenenlager „Gaensewiese“ in Ulm an der Donau. Ulm, 1916.

Альбат Г Основные черты помощи военнопленным в Западной Европе. М., 1917.

Альбат Г. Репрессалии по отношению к военнопленным. — М., 1916.

Альбат Г. По вопросу снабжения военнопленных хлебом. — М., 1916.

Альбат Г. Правовое положение санитарных учреждений, задержанных неприятелем. — М., 1916.

Аскольдов А.А. Память германского плена. — Прага, 1924.

Базилевич М.П. Положение русских пленных в Германии и отношение германцев к населению занятых ими областей Ц. Польского и Литвы. — Прага, 1917.

Бородин Н. Организация помощи военнопленным (письмо в редакцию). Б.м. Б.г.

Босутнич Г. Из вражеского плена. Очерк спасшегося. — Прага, 1915.

В германском плену. Записки сестер милосердия Е.Ч. и Н.К. — Прага, 1915.

В помощь пленным русским воинам. Сб. произведений. — М., 1916.

Ворнек Т.А. Воспоминания сестры милосердия (1912–1922) // Доброволицы. Сб. воспоминаний. — М., 2001.

Военнопленные врачи. — М., 1918.

ВЗС. О помощи находящимся в плену русским воинам. — М., 1915.

ВЗС. Об организации помощи русским военнопленным. В губернские, уездные и областные комитеты ВЗС. — М., 1915.

ВЗС. Отдел помощи военнопленным. Обращение Главного комитета ВЗС ко всем земским комитетам организовать на местах постоянный сбор сухарей.-М., 1915.

ВСГ. Обращение к населению, общественным организациям и учреждениям принять участие в помощи русским военнопленным. Киев, 1916.

Гай Г.Д. В германском лагере. Жизнь и быт интернированных красноармейцев в Германии. 1920–1921. — М., 1932

Гой Г.Д. В германском плену. — М., 1931.

Георгиевич М. Свет и тени. Первая мировая война и Добровольческая армия. — Сидней, б.м. 1968.

Григорьев С. Два месяца в германском плену. (Впечатления, наблюдения, выводы). Одесса, 1914.

Давыдов Н.В., Телешов Н.Д. В помощь русским воинам. — М., 1916.

Десятилетие мировой войны. Сборник статей. Под ред. М. Охитовича. — М., 1925.

Дмитриев В. Доброволец. Воспоминания о войне и плене. — М.-Л..1929.

Из германских лагерей для военнопленных. Франкфурт ам Майн, 1917.

Казем-Бек П.А. Поездка по Германии во время войны русской сестры милосердия. С прибавлением извлечений из отчета по осмотру лагерей военнопленных. — Прага, 1917.

Кацов Л. Сквозь плен. — М., 1930.

Кирш Ю. Октябрьские дни в плену // Пролетарская революция. 1922. № 10.

Кирш Ю. Под сапогом Вильгельма (из записок рядового военнопленного № 4925) 1914–1918. — М.-Л., 1925.

Комитет помощи русским пленным. Лозанна-Уши. Годовой отчет. Лозанна, 1917.

Краснов П.Н. Венок на могилу солдата Императорской российской армии. — М., 1992.

Левин К.Я. За колючей проволокой. — М., 1929.

Левин К.Я. Записки из плена. — М., 1930.

Макаров И. Стальные ребра. — М., 1964.

Моисеенко И. В плену у немцев. — М., 1916.

На чужбине. Сборник произведений русских воинов. — Париж, 1920.

Навоев П. Как живется пленным в Германии. — Прага, 1916.

Навоев П. Подвиг телефониста Алексея Макухи. — Прага, 1916.

Навоев П. Что ожидает добровольно сдавшегося в плен солдата и его семью. — Прага, 1916.

Наши враги. Обзор деятельности Чрезвычайной следственной комиссии. — Прага. 1916.

Нестерович-Берг М.А. В борьбе с большевиками: Воспоминания. — Париж, 1931.

Обнинский В.П. В плену. — М., 1916.

Овчинников И.А. Центральное справочное бюро о русских военнопленных, находящихся в неприятельских странах. — Прага, 1916.

Окнинский А. Два года среди крестьян. Виденное, слышанное, пережитое в Тамбовской губернии с ноября 1918 по ноябрь 1920 г. — Рига, 1936.

Павлович М. Мировая война и ее итоги. (Материалы для агитаторов). — М., 1924.

Пирейко А.М. В тылу и на фронте империалистической войны. — Л… 1926.

Поливанов А.А. Из дневников и воспоминаний на должности военного министра и его помощника. — М., 1924.

Положение русских военнопленных и деятельность комиссии Русского Красного Креста в Швейцарии. Берн. 1918.

Полон. Издание всероссийского общества помощи военнопленным. — Прага. 1916.

Румша К.Ю. Пребывание в германском плену и геройский побег из плена. — Прага. 1916.

Русские военнопленные о своих впечатлениях в Германии. Сб. писем военнопленных в редакцию «Русского вестника». Берлин. 1917.

Русским людям, живущим в германских лагерях. — Берлин. 1919.

Сергиевский Н. Записки пленника. Два с половиной месяца в плену у немцев. — П., 1915.

Списки мест водворения военнопленных в Германии и Австро-Венгрии. — М., 1916.

Список наиболее известных, одноименных и схожих по названиям лагерей военнопленных в Австро-Венгрии и Германии. — Прага. 1916.

Тарасевич А.В. Отчет по обследованию лагерей и мест водворения русских военнопленных в Австрии и Венгрии. — М., 1917.

Успенский А.А. В плену. Ч. 1.2. Каунас. 1933. Опубликовано на сайте «Русская армия в Первой мировой войне». (http://www.grwar.ru/library/Uspensky-capt-1/)

Федорченко С.З. Народ на войне. — М., 1990.

Фомин В.Б. 14 месяцев в германском плену. — П., 1916.

Шовельский Г. Воспоминания последнего протопресвитера русской армии и флота. — Нью Йорк, 1954.

Шамурин Ю.И. Два года в германском плену. — М., 1917.

Шкловский В. Сентиментальное путешествие. — М., 1990.

Шуберская Е.М. Дневник командировки в Германию для осмотра русских военнопленных в июле-октябре 1916 г. — Прага, 1917.

Шуберская Е.М. Доклад о положении военнопленных в Германии. — Прага 1917.

Яблоновский А. Страшная правда (в германском плену). — М., 1917.

Якушев Д.Р. В плену у немцев. — Прага. 1916.

Периодика

Армия и флот рабочей и крестьянской России. 1918.

Бюллетень Наркомата иностранных дел. — М., 1920–1922.

Вестник Красного Креста. 1915–1917.

Вестник права. 1915.

Воин и пахарь. 1915.

Война (прежде, теперь и потом). 1915–1916.

Газета военнопленных. 1919.

Голос России. 1919.

Заря. 1919.

Известия МИД. 1916.

Известия Наркомздрава. 1919

Известия русского бюро военнопленных. 1920.

Илья Муромец. 1915.

На чужбине. 1917.

Нива. 1915.

Правительственный вестник. — Омск. 1919.

Призыв. 1920.

Речь. 1916.

Руль 1920.

Русские ведомости. 1915,1916.

Русский вестник. 1915–1919.

Русский военнопленный. 1917.

Русский воин. — Омск. 1919.

Русский врач. 1917.

Русский инвалид. 1915.

Утро России. 1916.

Юридический вестник. 1915.

Лагерные газеты

Дёберлиц-газетте Джихад Громадска думка Селянин Сквозняк

Исследования

Annonski G. Maschinen des Terrors. Das Lager in der Moderne. Muenster, 1993.

Armanski G. Strategie des Ueberlebens. Haeftlingsgesellschaften im GULag und im KZ. Wien, 1996.

Assmonn A. Erinnerungsraeume. Muenchen. 1999.

Assmann A., Harth D. (Hg.). Mnemosyne. Formen und Funktionen der kulturellen Erinnerung. Frankfurt am Main, 1991.

Auerbach K. Die russischen Kriegsgefangenen in Deutschland (von August 1914 bis zum Beginn der Grossen Sozialistischen Oktoberrevolution). Diss. Potsdam, 1973.

Bieber B. Wie Kriege enden. Die Reintegration von Soldaten in Nachkriegsgesellschaften. Hamburg, 2002.

Bihl W. Die Kaukasus-Politik der Mittelmaechte. Ihre Basis in der Orient-Politik und ihre Aktionen 1914–1917. Teil l-ll. Wien, 1975.

Blecker J. Medizin und Krieg. Frankfurt, 1987.

Boemeke M. F., Chickering R., FoersterSt. (Ed.). Anticipating Civil War. The German and American Experiences 1871–1914. Cambridge, 1999.

Boll F. Volksreligiositaet und Kriegserleben. Muenster, 1997.

Borsdorf U. Ueberleben im Krieg. Reinbek, 1989.

Broeckling U. Soziologie und Geschichte militaerischer Gehorsamproduktion. Muenchen, 1997.

Duppler J., Gross G. (Hg.) Kriegsende 1918. Ereignis, Wirkung, Nachwirkung. Muenchen, 1999.

Ebertz M., Schulteis F. Volksfroemmigkeit in Europa. Muenchen, 1968.

Eckart W. (Hg.) Die Medizin und der Erste Weltkrieg. Pfaffenweiler, 1996.

Ferguson N. Der falsche Krieg. Der Erste Weltkrieg und das 20. Jh. Stuttgart, 1999.

Foerster S. (Hg.) An der Schwelle zum Totalen Krieg. Die militaerische Debatte ueberden Krieg der Zukunft 1919–1939. Padeborn, 2002.

Fussell P. The Great War and Modern Memory. New York, 1975.

Goffmon E. Asyle, lieber die soziale Situation psychiatrischer Patienten und anderer Insassen. Frankfurt am Main. 1973.

Goerke G. Russischer Alltag. Eine Geschichte in neun Zeitbildern vom Fruehmittelalter bis zur Gegenwart. Band 3. Sowjetische Moderne und Umbruch. Zuerich, 2005.

Grosse P. Kolonialismus, Eugenik und buergerliche Gesellschaft in Deutschland. 1850–1918. Frankfurt am M.. 2000.

Honkel G. Die Leipziger Prozesse. Deutsche Kriegsverbrechen und ihre strafrechtliche Verfolgung nach dem Ersten Weltkrieg. Hamburg, 2003.

Hoeusser R. Das Nachrichten- und Pressewesen der feindlichen Kriegsgefangenen in Deutschland. Berlin. 1940.

Herbert U. Geschichte der Auslaenderpolitik in Deutschland 1880–1980. Saisonarbeiter, Zwangsarbeiten Gastarbeiter. Bonn. 2003.

Herbert U. u.a. (Hg.) Die nationalsozialistischen Konzentrationslager. Entwicklung und Struktur. Goettingen, 1998.

Hinz U. Gefangen im GroRen Krieg: Kriegsgefangenschaft in Deutschland 1914–1921. Essen. 2005.

Holquist P. Making war, forging revolution: Russia’s continuum of crisis, 1914–1921. Cambridge. 2002.

Honold A. (Hg.) Kolonialismus als Kultur. Literatur, Medien. Wissenschaft in der deutschen Gruenderzeit des Fremden. Tuebingen, 2002.

Horne J., Kromer A. Deutsche Kriegsgreuel 1914. Die umstrittene Wahrheit. Hamburg, 2004.

Hoepp G. Muslime in der Mark. Als Kriegsgefangene und Internierte in Wuensdorf und Zossen, 1914–1924. Berlin, 1997.

Hoepp G. Arabische und islamische Periodika in Berlin und Brandenburg 1915 bis 1945; geschichtlicher Abriss und Bibliographie. Berlin, 1994.

Ingolstadt im Ersten Weltkrieg. Das Kriegsgefangenenlager. Entdeckung eines Stueckes europaeischer Geschichte, (Dokumentation zur Zeitgeschichte; 4). Ingolstadt, 1999.

Jahr Chr. Gewoehnliche Soldaten. Desertion und Deserteure im deutschen und britischen Heer. 1914–1918. Goettingen, 1998.

Kötzer N. Die weisse Bewegung in Russland. Koeln, 1999. S. 341.

Kobylinska A. (Hg.) Erinnern, vergessen, verdraengen. Polnische und deutsche Erfahrungen. Wiesbaden. 1998.

Koch R. Das Kriegsgefangenenlager Sigmundsherberg. Dissertation. Wien. 1980.

Koch R. Im Hinterhof des Krieges. Das Kriegsgefangenenlager Sigmundsherberg. Horn, 2002.

Koselleck R. Vergangene Zukunft. Zur Semantik geschichtlicher Zeiten. Frankfurt/ M. 1989.

Kundrus B. Kriegerfrauen. Familienpolitik und Geschlechterverhaeltnisse im Ersten und Zweiten Weltkriege. Hamburg. 1995.

Kundrus B. (Hg.) Phantasiereichne. Zur Kulturgeschichte des deutschen Kolonialismus. Frankfurt am M.. 2003.

Leidinger H., Moritz V. Gefangenschaft. Revolution. Heimkehr: die Bedeutung der К riegsgefangenenproblematik fuer die Geschichte des Kommunismus in Mittel- und Osteuropa 1917–1920. Wien. 2003.

Leven K.-H. Die Geschichte der Infektionskrankheiten. Von der Antike bis ins 20.

Jahrhundert. Landberg. 1997.

LippA. Meinungslenkung im Krieg. Kriegserfahrungen deutscher Soldaten und ihre Deutung 1914–1918. Goettingen, 2003.

Liulevicius V.G. Kriegsland im Osten. Eroberung, Kolonisierung und Militaerherrschaftim Ersten Weltkrieg. Hamburg, 2002.

Lohr E. Nationalizing the Russian Empire. The Campaign Against Enemy Aliens During World War I. Cambridge, 2003.

Moschke E. (Hg.) Zur Geschichte der deutschen Kriegsgefangenen des Zweiten Weltkrieges. Muenchen, 1965.

Merridole C. Steinerne Naechte. Leiden und Sterben in Russland. Muenchen, 2001.

Mitze K. Das Kriegsgefangenenlager Ingolstadt waehrend des Ersten Weltkriegs. Muenster, 1999.

Moritz V. Zwischen Nutzung und Bedrohung. Die russischen Kriegsgefangenen in Oesterreich-Ungarn (1914–1921). Bonn, 2005.

Nachtigal R. Kriegsgefangenschaft an der Ostfront 1914–1918. Literaturbericht zu einem neuen Forschungsfeld. Frankfurt am Main, 2005.

Nochtigol R. Russland und seine oesterreichisch-ungarischen Kriegsgefangenen. Reimshalden, 2003.

Oltmer J. (Hg.) Kriegsgefangene im Europa des Ersten Weltkrieges. Essen, 2005.

Oltmer J. Baeuerliche Oekonomie und Arbeitskraeftepolitik im Ersten

Weltkrieg. Beschaeftigungstruktur, Arbeitsverhaeltnisse und Rekrutierung von Ersatzarbeitskraeften in der Landwirtschaft des Emslandes 1914–1918. Soegel, 1995.

Osterhommel J. Kolonialismus. Geschichte-Formen-Folgen. Muenchen, 1997.

Otte K. Lager Soltau. Das Kriegsgefangenen- und Internierungslager des Ersten Weltkrieges. Geschichte und Geschichten. Soltau, 1999.

Overmans R. (Hg.) In der Hand des Feindes: Kriegsgefangenschaft von der Antike bis zum Zweiten Weltkrieg. Koeln, 1999.

Peter A. Das „Russenlager“ in Guben. Potsdam, 1998.

Ploschko R. Avantgarde des Widerstands. Modellfaelle militaerischer Auflehmung im 19. und 20. Jh. Wien, 2000.

Poeppinhege R. Im Lager unbesiegt. Deutsche, englische und franzoesische Kriegsgefangenen-Zeitungen im Ersten Weltkrieg. Essen. 2006.

Rochomimow A. POWs and the Great War. Captivity on the Eastern Front. Oxford, 2004.

Rowe K. … wir werden sie schon zur Arbeit bringen!'. Auslaenderbeschaeftigung und Zwangsarbeit im Ruhrkohlenbergbau waehrend des Ersten Weltkrieges. Essen, 2005.

Reimann A. Der grofle Krieg der Sprachen: Untersuchungen zur historischen Semantik in Deutschland und England zur Zeit des Ersten Weltkriegs. Essen, 2000.

Reinhardt W. Kleine Geschichte des Kolonialismus. Stuttgart, 1996.

Remer C. Die Ukraine im Blickfeld deutscher Interessen. Ende des 19. Jahrhunderts bis 1917/18. Frankfurtern Main, 1997.

Rund J. Ernaehrngswirtschaft und Zwangsarbeit im Raum Hannover 1914 bis 1923. Hannover, 1992.

Sattler A. Und was erfuhr des Soldaten Weib? Private und oeffentliche Kommunikation im Kriegsalltag. Muenster, 1994.

Schloegel К. Im Raume lesen wir die Zeit, lieber Zivilisationsgeschichte und Geopolitik. Muenchen, 2003.

Schloegel K. Terror und Traum. Moskau 1937. Muenchen, 2008.

Schwengler W. Völkerrecht, Versallier Vertrag und Auslieferungsfrage. Die Strafverfolgung deutscher Kriegsverbrecher als Problem des Friedensschlusses 1919–1920. Kiel, 1980.

Seidler F. Fahnenflucht. Der Soldat zwischen Eid und Gewissen. Muenchen. 1993.

Sikora M. (Hg.) Armeen und ihre Desertuere. Vernachlaessige Kapitel einer Mili-taergeschichte der Neuzeit. Goettingen, 1998.

Sofsky W. Die Ordnung des Terrors: das KZ. Frankfurt am Main, 1993.

Speed R.B. Prisoners, Diplomats and the Great War: a Study in the Diplomacy and Captivity. N.Y., 1990.

Stegmonn N. Kriegsdeutungen-Staatsgruendungen-Sozialpolitik. Der Helden- und Opferdiskurs in derTschehoslowakei, 1918–1948. (im Druck).

Tieste R. Katalog des Papiergeldes der deutschen Kriegsgefangenenlagern im Ersten Weltkrieg. Bremen, 1998.

Treffer G. Die ehrenwerten Ausbrecher. Das Kriegsgefangenlager Ingolstadt im Ersten Weltkrieg. Regensburg, 1990.

Vogel R. Lager Lechfeld — ein Truppenstandort im Wandel der Zeit. Augsburg. 1974.

von Geldern J. Bolshevik festivals, 1917–1920. Berkley. 1993.

Willis E.F. Herbert Hoover and the Russian prisoners of World War I. A Study in Diplomacy and Relief, 1918–1919. Stanford, 1951.

Wurzer G. Die Kriegsgefangenen der Mittelmaechte in Russland im Ersten Weltkrieg. Goettingen, 2005.

Абдрашитов Э.Е. Источники личного происхождения по истории российских военнопленных первой мировой войны. Автореферат диссертации на соискание степени к.и.н. — Казань, 2003.

Абдрашитов Э.Е. Развитие социального и правового статуса военнопленного в ходе эволюции международного и российского законодательства (с древнейших времен до к. XX в.) — Казань, 2007.

Абинякин Р.М. Офицерский корпус Добровольческой армии: социальный состав, мировоззрение. 1917–1920 гг. Дисс. на соискание степени к.и.н. — Орел, 2000.

Алексеев Д.Ю. Б.В.Савинков и русские вооруженные формирования в Польше в 1920–1921 гг. Диссертация на соискание степени к.и.н. — СПб., 2002.

Бергер П., Лукман Т. Социальное конструирование действительности. — М., 1995.

Брук С.И., Кобузон В.М. Миграционные процессы в России и СССР. Вып. 1.-М., 1991.

Бюньон Ф. Международный комитет Красного креста и Советский Союз. — М., 1998.

Васильева С.Н. Военнопленные Германии, Австро-Венгрии и России в годы ПМВ: Учебное пособие к спецкурсу. — М., 1999.

Волков Е.В., Егоров Н.Д., Купцов И.В. Белые генералы Восточного фронта Гражданской войны: Биографический справочник. — М., 2003.

Волков С.В. Офицеры российской гвардии. Опыт мартиролога. — М., 2002.

Волков С.В. Сопротивление большевизму. — М., 2001.

Волков С.В. Энциклопедия гражданской войны. — М., 2002.

Гирц К. Интерпретация культур. — М., 2002.

Головин Н.Н. Военные усилия России в мировой войне. — М., 2001.

Жданов Н. Русские военнопленные в мировой войне 1914–1918 гг. — М., 1920.

Иванов В.Ф. Деятельность В.И. Ленина, партии большевиков и советского правительства среди русских военнопленных (конец 1914–1922). Автореферат диссертации на соискание степени к.и.н. — Днепропетровск, 1980.

Кавтарадзе А. Военные специалисты на службе республики Советов. 1917–1921.-М., 1988.

Каминский Л.С., Новосельский С.А. Потери в прошлых войнах. — М., 1947.

Корпус 3. Русские и украинские военнопленные и интернированные в Польше. 1918–1924. Torun, 2002.

Колоницкий Б. Символы власти и борьба за власть. К изучению политической культуры российской революции 1917 г. — СПб., 2001.

Кононова М. Русские дипломатические представительства в эмиграции (1917–1925 гг.). — М., 2004.

Мольков А.А. Деятельность большевиков среди военнопленных русской армии (1915–1919). Казань. 1971.

Норский И. Жизнь в катастрофе: Будни населения Урала в 1917–1922. — М., 2001.

Первая мировая война. Указатель литературы 1914–1993. — М., ИНИОН, 1994.

Португальский Р.М. Первая мировая война в жизнеописаниях русских военноначальников. — М., 1994.

Поршнево О.С. Менталитет и социальное поведение рабочих, крестьян и солдат в России в период ПМВ (1914-март 1918). — Екатеринбург, 2000.

Преодоление рабства. Фольклор и язык остарбайтеров. 1942–1944. / Сост. и текстология Б. Е. Чистовой и К. В. Чистова. — М., 1998.

Рутыч Н. Биографический справочник высших чинов Добровольческой армии и Вооруженных сил Юга России (Материалы к истории белого движения).-М., 1996.

Семененко Л.В. Основные направления земельной политики на Кубани в конце XVIII — нач. XIX вв. Диссертация на соискание степени к.и.н. — Ростов, 2003.

Сенявскоя Е.С. Психология войны в XX веке: исторический опыт России. — М., 1999.

Сорокин П. Голод как фактор. Влияние голода на поведение людей, социальную организацию и общественную жизнь. — М., 2003.

Суворов О. Трагедия РККА. 1937–1938. — М., 1998.

Тинченко Я. Голгофа русского офицерства в СССР 1930–1931 гг. — М.» 2000.

Томан И. Россия и Красный Крест (1917–1945): Красный Крест в революционном государстве. Деятельность Международного комитета Красного Креста в России после Октябрьской революции 1917 г. — М., 2002.

Урланис Б.И. История военных потерь: Войны и народонаселение Европы. Людские потери вооруженных сил европейских стран в войнах 17–20 вв. (историко-статистическое исследование). — СПб., 1998.

Фельтишинский Ю. К истории нашей закрытости. Законодательные основы советской иммиграционной и эмиграционной политики. — М., 1991.

Черноперов В.Л. Дипломатическая деятельность В.Л. Коппа в Германии 1918–1921 гг. — Иваново, 2006.

Шмелев А.В. Внешняя политика правительства Колчака (1918–1919). Диссертация на соискание степени к.и.н. — М., 1995.

Щеров И.П. Миграционная политика в России, 1914–1922. — Смоленск, 2000.

Щеров И.П. Смоленский пленбеж: создание и деятельность. — Смоленск, 2000.

Щеров И.П. Центропленбеж в России: история создания и деятельности в 1918–1922 гг. — Смоленск, 2000.

Элиас Н. О процессе цивилизации. В 2-х тт. — СПб., 2001.

Статьи

Abbai О. Die franzoesische Gesellschaft der Zwischenkriegszeit und die ehemaligen Kriegsgefangenen, // Oltmer J. (Hg.) Kriegsgefangene im Europa des Ersten Weltkriegs. Padeborn, 2006. S. 295–308.

Armanski G. Die Gewaltmaschine. Das Lager als Signum und Stigma des Jahrhunderts // Signor N. (Hg.) Ordnungen der Gewalt. Beitraege zu einer politischen Soziologie der Gewalt und des Krieges. Oppladen, 1999. S. 141–145.

Bour J. Zwischen „Roten“ und „Weissen“ — russische Kriegsgefangene in Deutschland nach 1918 // Schloegel K. (Hg.) Russische Emigration in Deutschland 1918 bis 1941. Leben in europaeischen Buergerkrieg. Berlin, 1995. S. 93-108.

Becker A. Paradoxien in der Situation der Kriegsgefangenen. 1914–1918 // Oltmer J. (Hg.) Kriegsgefangene im Europa des Ersten Weltkriegs. Padeborn. 2006. S. 24–31.

Beil C. u.a.. Populäre Religiositaet und Kriegserfahrungen //Theologische Quartalschrift (Themenheft). 4 (2002). S. 298–320.

Beyrou D. Das Russische Imperium und seine Armee // Frevert U. (Hg.) Militaer und Gesellschaft im 19. und 20. Jh. Stuttgart, 1997.

Beyrou D. Der Erste Weltkrieg als Bewaehrungsprobe. Bolschewistische Lernprozesse aus dem „imperialistischen“ Krieg, in: Journal of modern history. 2003. № I.S. 100–101.

Biess F. Maenner des Wiederaufbaus — Wiederaufbau der Maenner. Kriegsheimkehrer in Ost- und Westdeutschland // Hogemonn K., Schueler-Springorum St. (Hg.) Heimat. Front. Militaer und Geschlechterverhaeltnisse im Zeitalter der Weltkriege. Frankfurt am Main 2002. S. 345–369.

Botz G. Binnenstrukturen, Altagsverhalten und Ueberlebenschancen im Nazi KZ // Streibel R., Schafranek H. (Hg.) Strategie des Ueberlebens. Haeftlingsgesellschaften in KZ und GULag. Wien 1996. S. 45–71.

Broecking U. Der Stachel des Befehls. Mechanismen militaerisches Gehorsamproduktion // Gewalt. Strukturen Formen. Repraesentationen. Muenchen. 2000. S. 221–336.

Burchard L. Die Auswirkungen der Kriegswirtschaft auf die deutsche Zivilbevoelkerung im Ersten und Zweiten Weltkrieg // Militaergeschichtliche Mitteilungen 15 (1974). S. 65–98.

Buschmann N., Carl H. Zugaenge zur Erfahrungsgeschichte des Krieges. Forschung, Theorie, Fragestellung // Die Erfahrung des Krieges: Erfahrungsgeschichtliche Perspektiven von der Franzoesische Revolution bis zum Zweiten Weltkrieg. Padeborn, 2001. S. 11–26.

Cavalli A. Gedaechtnis und Identitaet. Wie das Gedaechtnis nach katastrophalen Ereignissen rekonstruiert wird // Mueller K., Ruesen J. (Hg.) Historische Sinnbildung. Hamburg, 1997. S. 454–470.

Davis G. Deutsche Kriegsgefangene im Ersten Weltkrieg in Russland // Militaergeschichtliche Mitteilungen. Nr. 31 (1982). S. 37–49.

Davis G. H. Prisonerof War Camps as Social Communities: Krasnoyarsk 1914–1921 // Eastern European Quarterly 21.1987. P. 147–163.

Eichenberg J. Soeldner der Besatzer oder Helden des Unabhaengigkeitskampfes? Die Debatte um die polnischen Veteranen des Ersten Weltkrieges // Stegmann N. (Hg.) Die Weltkriege als symbolische Bezugspunkte. Polen, die Tschechoslowakei und Deutschland nach dem Ersten und nach dem Zweiten Weltkrieg. Prag, 2009. S. 147–168.

Eichenberg J. Stiefsoehne des Vaterlands. Die polnischen Veteranen des Ersten Weltkrieges und die Debatte um ihre Versorgung // Nordostarchiv. Band XVII. Lueneburg, 2009. S. 176–195.

Esch M. Von Verbundenen zu Kriegsgefangenen: das russische Kontingent in Frankreich und der Kriegsaustritt der Sowjetunion // Krumeich G. (Hg.) Versailles 1919. Ziele-Wirkung-Wahrnehmung. Essen, 2001. S. 211–224.

Filippowa T. Von der Witzfigur zum Unmenschen. Die Deutschen in den Kriegsausgaben von „Novij Satirikon“ und „Krokodil“ // Traum und Trauma. Russen und Deutsche im 20 Jahrhundert. Muenchen, 2003. S. 116–142.

Hocker H. Die Frau als Regimentgeheinis. Irrationen zwischen Front und Geschlecht im Ersten Weltkrieg // Eifert Chr., Seifer R. (Hg.) Soziale Konstruktionen — Militaer und Geschlaechtverhaeltnis. Muenster, 1999. S. 135–154.

Herbert U. Zwangsarbeit als Lernprozess // Archiv fuer Sozialgeschichte. XXIV. Band. 1984. S. 285–304.

Heuseier A. „Strafbestand — Liebe. Verbotene Kontakte zwischen Muencherinnen und auslaendischen Kriegsgefangenen // Zwischen der Fronten. Muenchener Frauen in Krieg und Frieden 1900–1950. Muenchen, 1995. S. 324–341.

Hinz U. Die deutschen Barbaren sind doch die besseren Menschen. Kriegsgefangenschaft und gefangene Feinde in der Darstellung der deutschen Publizistik 1914–1918 // Overmans R. (Hg.) In der Hand des Feindes.

Kriegsgefangenschaft von der Antike bis zum Zweiten Weltkrieg. Koeln, 1999. S. 336–361.

Hinz U. Humanitaet im Krieg? Internationales Rotes Kreuz und Kriegsgefangenenhilfe im Ersten Weltkrieg // Oltmer J. (Hg.) Kriegsgefangene im Europa des Ersten Weltkriegs. Padeborn, 2006. S. 216–236.

Hinz U. Kriegsgefangene // Hirschfeld G., Krumeich G., Renz I. (Hg.) Enzyklopaedie Erster Weltkrieg. Padeborn, 2004. S. 641–646.

Hochgeschwender M. Kolonialkriege als Experimentierstaetten des Vernichtungskrieges? // Beyrau D. u.a. (Hg.) Formen des Krieges. Von der Antike bis zur Gegenwart. Tuebingen, 2007. S. 269–290.

Hockerts H. Zugaenge zur Zeitgeschichte. Primaerfahrung, Erinnerungskultur, Geschichtswissenschaft // Jarausch K. (Hg.) Verletztes Gedaechtnis. Erinnerungskultur und Zeitgeschichte im Konflikt. Frankfurt am Main, 2002. S. 42–45.

Hoepp G. Die Privilegien der Verlierer, lieber Status und Schicksal muslimischer Kriegsgefangener und Deserteure in Deutschland waehrend des Ersten Weltkrieges und der Zwischenkriegszeit // Hoepp G. (Hg.) Fremde Erfahrungen. Asiaten und Afrikanerin Deutschland, Oesterreich und in der Schweiz bis 1945. Berlin. 1996. S. 185–210.

Hoepp G. Die Wuensdorfer Mosche: eine Episode islamischen Lebens in Deutschland. 1915–1930 // Die Welt des Islams. (36). 1996. S. 204–218.

Jahn P. „Zarendreck. Barbarendreck — Peitsch sie weg!“. Die russische Besetzung Ostpreußens 1914 in der deutschen Oeffentlichkeit// Boenisch M. (Hg.) August 1914: ein Volk zieht in den Krieg. Berlin: Nishen, 1989. S. 147–157.

Jahn P. „Zarendreck. Barbarendreck“. Die russische Besetzung Ostpreussens 1914 in der deutschen Oeffentlichkeit// Eimermacher K. (Hg.) Verfuehrungen der Gewalt: Russen und Deutsche im Ersten und Zweiten Weltkrieg. Muenchen: Fink. 2005. S. 229–242.

Kötzer N. Russlands Erster Weltkrieg. Erfahrungen, Erinnerungen, Deutungen // Nordostarchiv. Band XVII. Lueneburg, 2009. S. 267–292.

Kienitz S. Der Krieg der Invaliden. Koerperbilder und Maennlichkeitskonstruktionen nach dem Ersten Weltkrieg // Hogemonn K. (Hg.) Nach-Kriegs-Helden. Soziale und kulturelle DeMobilmachung in deutschen Nachkriegszeiten /Militaergeschichtliche Zeitschrift 60. 2001. Heft 2. S. 367–402.

Kienitz S. „Als Helden gefeiert — als Krueppel vergessen“. Kriegsinvaliden im Ersten Weltkrieg und in der Weimarer Republik // Beyrau D. (Hg.) Der Krieg in nationalen und religioesen Deutungen der Neuzeit. Tuebingen 2001, S. 217–237.

Kudrina Ju. Das Daenische Rote Kreuz in den Jahren des Ersten Weltkrieges // Zeitgeschichte. 25. 1998. S. 375–379.

Latzei K. Die Zumutungen des Krieges und der Liebe — Zwei Annaehrungen an Feldpostbriefe // Knoch P. (Hg.) Kriegsalltag: die Rekonstruktion des Kriegsalltags als Aufgabe der historischen Forschung. Stuttgart, 1989. S. 204–221.

Latzei K. Vom Kriegserlebnis zur Kriegserfahrung. Theoretische und methodische Ueberlegungen zur erfahrungsgeschichtlichen Untersuchung von Feldpostbriefen// Militaergeschichtliche Mitteilungen. 56 (1997). S. 1-30.

Leidinger H. Gefangenschaft und Heimkehr. Gedanken zu Voraussetzungen und Perspektiven eines neue Forschungbereiches//Zeitgeschichte. 1998. S. 333–342.

Leidinger H., Moritz V. Verwalte Massen. Kriegsgefangene in der Donaumonarchie 1914–1918 // Oltmer J. (Hg.) Kriegsgefangene im Europa des Ersten Weltkriegs. Padeborn. 2006. S. 35–66.

Maurer T. „Sehr wichtig sind Buechervon der jüdischen Geschichte“. Zu den Lebensverhaeltnisse und Lektuereinteressen juedischer Kriegsgefangener aus dem Russischen Reich (1917/18) // Tel Aviver Jahrbuch fuerdie deutsche Geschichte. 1991. S. 259–286.

Nachtigal R. Privilegiensystem und Zwangsrekrutierung. Russische Nationalitaetenpolitik gegenueber Kriegsgefangenen aus Oesterreich-Ungarn// Oltmer J. (Hg.) Kriegsgefangene im Europa des Ersten Weltkriegs. Padeborn, 2006. S. 167–194.

Nikonova O. Ju. „Der Kult des Heldenmutes ist notig, um Siege zu erringen…“ Sowjetische Militaer und Erfahrungen des Ersten Weltkrieges// Carl H., Kortüm H.-H., Langewiesche D., Lender F. (Hg.), Kriegsniederlagen, Erfahrungen und Erinnerungen, Berlin 2004, S. 185–199.

Oltmer J. Arbeitzwang und Zwangsarbeit, Kriegsgefanhgene und auslaendische Zivilarbeiter im Ersten Weltkrieg // Spilker R. (Hg.) Der Tod als Maschinist.

Der industrialisierte Krieg 1914–1918. Katalog zur Ausstellung des Museums Industriekulturin Osnabrueck. Osnabrueck, 1998. S. 96–97.

Oltmer J. Repatriierungspolitik im Spannungsfeld von Antibolschewismus, Asylgewaehrung und Arbeitsmarktenwicklung. Kriegsgefangene in Deutschland. 1918–1922 // Oltmer J. (Hg.) Kriegsgefangene im Europa des Ersten Weltkriegs. Padeborn. 2006. S. 267–294.

Oltmer J. Unentbehrliche Arbeitskraefte. Kriegsgefangene in Deutschland 1914–1918 // Oltmer J. (Hg.) Kriegsgefangene im Europa des Ersten Weltkriegs. Padeborn. 2006. S. 67–96.

Overmans R. Ein Silberstreif am Forschungshorizont? Veroeffentlichungen zur Geschichte der Kriegsgefangenschaft // Overmanns R. (Hg.) In der Hand des Feindes: Kriegsgefangenschaft von der Antike bis zum Zweiten Weltkrieg. Koeln, 1999. S. 461–483.

Overmanns R. Kriegsgefangenschaft in der Geschichte // Bischof G. (Hg.) Kriegsgefangenschaft im Zweiten Weltkrieg. Eine vergleichende Perspektive. Ternitz. 1998. S. 1-19.

Overmonns R...Hunnen“ und „Untermenschen“ — deutsche und russisch/ sowjetische Kriegsgefangenschaftserfahrungen im Zeitalterder Weltkriege // Thoss B. (Hg.) Erster Weltkrieg-Zweiter Weltkrieg, ein Vergleich; Krieg. Kriegserlebnis, Kriegserfahrung in Deutschland [1914–1945]. Paderborn, 2002. S. 335–365.

Poeppinhege R. Kriegsteilnehmer zweiter Klasse? Die Reichsvereinigung ehemaliger Kriegsgefangener, 1919–1933 // Militaergeschichtliche Mitteilungen. 64 (2005). S. 391–423.

Poeppinghege R. Nabelschau hinter Stacheldtaht? Zum Quellenwert von Kriegsgefa ngenenzeitschriften // Militaergeschichtliche Mitteilungen. 59 (2000). S. 183–193.

Rachamimov A. Altagssorgen und politische Erwartungen. Eine Analyse von Kriegagefangenenkorrespondenzen in den Bestaende des oesterreichischen Staatsarchivs // Zeitgeschihte. 25 (1998). S. 348–356.

Rawe K. Kriegsgefangene. Freiwillige und Deportierte. Auslaender Beschaeftigung im Ruhrbergbau waehrend des Ersten Weltkrieges // Tenfelde K., Seidel H-Chr. (Hg.) Zwangsarbeit im Bergwerk. Der Arbeitseinsatz im Kohlenbergbau der Deutschen Reiches und der besetzten Gebiete im Ersten und Zweiten Weltkrieg. Essen. 2005. Bd.l.S. 35–61.

Ricceur P. Gedaechtnis — Vergessen — Geschichte // Mueller K., Ruesen J. (Hg.) Historische Sinnbildung. Hamburg. 1997. S. 433-453

Scheer M. Des Gefangenen Amulett. Funktionen des Kriegsgegners im volkskundlichen Aberglaubediskurs // Korff G. (Hg.) Kasten 117. Aby Warburg und der Aberglaube im Ersten Weltkrieg. Tuebingen, 2007. S. 245–259.

Scheer M. „Voelkerschau“ im Gefangenenlager. Anthropologische „Feind“-Bilder zwischen popularisierter Wissenschaft und Kriegspropaganda 1914–1918. (Im Druck).

Schumann D. Europa, der Erste Weltkrieg und die Nachkriegszeit: eine Kontinuitaet der Gewalt? // Journal of modern European history. Bd. 1 (2003). S. 24–43.

Schikorsky J. Kommunikation ueberdas Unbeschreibbare. Beobachtungen zum Sprachstil von Kriegsbriefe // Wissenswehr. 1992 (2). S. 295–315.

Sergeev E. Kriegsgefangenschaftaus russischer Sicht. Russische Kriegsgefangene in Deutschland und Habsburger Reich (1914–1918) // Forum fuerosteuropaeische Ideen- und Zeitgeschichte. 1997. S. 113–134.

Sergeev E. Kriegsgefangenschaft und Mentalitaeten. Zur Haltungsaenderung russischer Offiziere und Mannschaftsangehoerigerin deroesterreichisch-ungarischen und deutschen Gefangenschaft // Zeitgeschichte. 1998. S. 357–365.

Treffer G. Zur Ingolstaedter Zeit des Sowjetmarschalls M.N. Tuchatschewski // Sammelblatt des Historischen Vereins Ingolstadt. 1980. S. 241–254.

Ulrich B. Feldpostbriefe des Ersten Weltkrieges — Moeglichkeiten und Grenzen eineralltagsgeschichtlichen Quelle // Militaergeschichtliche Mitteilungen. 53 (1994). S. 73–83.

Winkel H. Soziale Grenzen und Moeglichkeit der Kommunizierung von Trauer. Zur Kodierung von Verlusterfahrungen als individuelles Leid // Schuetzeichel R. (Hg.) Emotionen und Sozialtheorie. Frankfurt am Main. 2006. S. 286–303.

Zelt J. Die politische Arbeit unter den russischen Kriegsgefangenen und internierten Rotarmisten in Deutschland waehrend des Ersten Weltkrieges und in der Nachkriegszeit // Zeitschrift fuer Militaergeschichte. 1967. S. 568–584.

Zelt J. Kriegsgefangene in Deutschland. Neue Forschungsergebnisse zur Geschichte der Russischen Sektion der KPD (1919–1921) // Zeitschrift fuer Geschichtswissenschaft 15.1967. H.4. S. 612–638.

Zelt J. Die deutsch-sowjetische Beziehungen in den Jahren 1917–1921 und das Problem der Kriegsgefangenen und Internierten // Zeitschrift fuer Geschichtswissenschaft. 15 (1967). S. 1015–1032.

Ziemonn В. Fahnenfluht im deutschen Heer 1914–1918 // Militaergeschichtliche Mittelungen. 55(1996). S. 93-130.

Zimmerer J. Die Geburt des „Ostlandes“ aus dem Geiste des Kolonialismus. Die nationalsozialistische Eroberungs- und Beherrschungspolitik in (post)kolonialer Perspektive // Sozial.Geschichte. 2004. H.1. S. 10–43.

Абдрашитов Э. О социальной ностальгии российских военнопленных в Первой мировой войне // Социс. 2006. № 4. С. 131–135.

Байрау Д. Фантазии и видения в годы Первой мировой войны: Православное духовенство на службе Вере, Царю и Отечеству // Петр Андреевич Зайончковский. Сборник статей / Под ред. Л.Г. Захаровой. М., 2008. С. 752–774.

Галицкий В.П. Социально-психологические аспекты межгрупповых отношений в условиях военного плена // Социс. 1991. № 10.

Ивашов Л.Г, Емелин А.С. Нравственные и правовые проблемы плена в отечественной истории // ВИЖ. 1992. № 1. С. 44–50.

Йожа А. Русские военнопленные в Венгрии 1917–1919 гг. / Венгерские интернационалисты в Сибири и на Дальнем Востоке. 1917–1922 гг. С. 162–177.

Казаковцев С.В. Культурное наследие вятичей (отражение событий Первой мировой войны во фронтовых письмах) / Электронное научное издание «Аналитика культурологи», url. http://analiculturolog.ru/index.php?module= subjects&func=viewpage&pageid=282.

Колоницкий Б. Эмиграция, военнопленные и начальный этап германской политики «революционизирования» России (август 1914 — начало 1915 г.) // Русская эмиграция до 1917 года — лаборатория либеральной и революционной мысли/Под ред. Б.В.Ананьича. СПб., 1997. С. 197–216.

Колоницкий Б. Берлинская газета «Русский вестник» (1915–1919 гг.) // Книжное дело в России во второй половине XIX — начале XX века: Сб. научн. трудов / Российская Национальная библиотека. Вып.8 / Отв. ред. И.И.Фролова. СПб., 1996. С. 132–143.

Колоницкий Б. Политические функции англофобии в годы Первой мировой войны // Россия и Первая мировая война. СПб., 1999. С. 271–287.

Кострюков А. Русское военное духовенство в 1917 г. Опубликовано на сайте «Седмица», url. http://www.sedmitza.ru/index.htm?did=36954.

Коткин С. «Говорить по-большевистски» // Американская русистика. Вехи историографии последних лет. Советский период: Антология. Самара, 2001. С. 250–328.

Ленцен И. Использование труда русских военнопленных в Германии (1914–1918) // ВИ. 1998. № 4. С. 129–137.

Майофис М. Антропология войны // НЛО. 2008. № 93. С. 177–179.

Нагорная О. Воспоминания о плене Первой мировой войны как объект политики памяти и средство групповой идентификации / Россия и война в XX столетии. Взгляд из удаляющейся перспективы. Материалы международного Интернет-семинара. М., 2005. С. 46–79.

Нагорная О. Стигма предательства: русские военнопленные Первой мировой в восприятии военного командования и государственных институтов (1914–1917) // Проблемы российской истории. Магнитогорск, 2006. № 1. С. 289–308.

Нагорная О. Санкционированное принуждение и произвольное насилие по отношению к российским военнопленным в немецких лагерях (1914–1922) // Проблема насилия в истории России. Челябинск, 2007. С. 17–33.

Нагорная О. Русские военнопленные в Первой мировой и Гражданской войнах: другой военный опыт/ Опыт мировых войн в истории России. Сб. статей под ред. И. Нарского и др. Челябинск 2007.

Нагорная О. Русские генералы в немецких лагерях военнопленных Первой мировой войны // Новая и Новейшая история. 2008. № 6. С. 94–108.

Нагорная О. Позитив и негатив: визуализация образа российских военнопленных Первой мировой в русской и немецкой пропаганде (1914–1917)/Образы в истории, история в образах: визуальные источники по истории России XX века. Сб. статей под ред. И. Нарского и др. Челябинск, 2008. С. 115–128.

Нагорная О. «Русский народ закончил в этой войне все классы и семинары»: военный плен Первой мировой как процесс обучения // НЛО. 2008. № 93. С. 196–214.

Нагорная О. Религиозная жизнь русских военнопленных в немецких лагерях Первой мировой войны // Отечественная история. 2008. № 6. С. 156–164.

Нарекай И. Народная религиозность на территории Оренбургского казачьего войска в испытаниях революцией (1917–1922) // Оренбургское казачье войско. Религиозно-нравственная культура. Челябинск, 2001. С. 125–139.

Нарекай И.В. «Я как стал среди войны жить, так и стала мне война, что дом родной…» Фронтовой опыт русских солдат в «германской» войне до 1917 г. // Опыт мировых войн в истории России / Под ред. И.В. Нарского и др. Челябинск, 2007. С. 488–502.

Нахтигаль Р. Осмотр лагерей военнопленных в России сестрами милосердия Центральных держав в 1915–1917 гг./Опыт мировых войн в истории России. Сб. статей под ред. И. Нарского и др. Челябинск, 2007. С. 83–94.

Наконова О.Ю. Инструментализация военного опыта в СССР в межвоенный период // Человек и война. Война как явление культуры / Под ред. И.В.Нарского, О.Ю.Никоновой. М., 2000. С. 367–398.

Плеханов А.А. «Помни, что солдат — Христов и Государев воин…» // ВИЖ. 2003. № 2. С. 35–38.

Сенявская Е.С. Бытовая религиозность на войне (на примере двух мировых и советско-афганской войн) Менталитет и политическое развитие России. М., 1996. С. 135–136.

Сергеев Е.Ю. Русские военнопленные в Германии и Австро-Венгрии в годы Первой мировой войны // ННИ. 1996. № 4. С. 65–78.

Солнцева С. Военнопленные в России в 1917 г. // Вопросы истории. 2002. № 1.

Солнцева С. Военный плен в годы Первой мировой войны: новые факты // ВИ. 2000. № 4–5. С. 98–105.

Степанов А.И. Цена войны: жертвы и потери // Мировые войны XX века. М., 2002. Кн.1. Первая мировая война. Исторический очерк. С. 624–644.

Суржикова Н.В. Коллизии уральского плена в зеркале региональной печати (1914–1917) // Проблемы отечественной истории: источники, историография, исследования. СПб., 2008. С. 90–121.

Суржикова Н.В. Отдел помощи российским военнопленным в Екатеринбурге в годы Первой мировой войны (февр.1915 — март 1917) // Шестые Татищевские чтения. Екатеринбург, 2006. Т. 1. С. 347–355.

Сухим Д. Восточная Пруссия: изобретая провинцию наново // Проект Балтия. 2008. № 1. С. 73–78.

Физелер Б. Развитие государственной помощи инвалидам в России от поздней Российской империи до сталинской «революции сверху»/Опыт мировых войн в истории России. Сб. статей под ред. И. Нарского и др. Челябинск, 2007. С. 49–65.

Филюшкин А. «Рус, не спи в гробу!» Борьба со шпионажем в первую мировую войну // Родина. 2000. № 10. С. 55–59.

Ферстер С. Тотальная война. Концептуальные размышления к историческому анализу структур эпохи 1861–1945 / Россия и война в XX столетии. Взгляд из удаляющейся перспективы. М., 2005. С. 11–28.

Холквист П. Россия в эпоху насилия // Опыт мировых войн в истории России / Под ред. И.В. Нарского. Челябинск. 2007. С. 461–487.

Холквист П. «Осведомление — это альфа и омега нашей работы». Надзор за настроениями населения в годы большевистского режима и его общеевропейский контекст // Американская русистика: Вехи историографии последних лет. Ч.З. Самара. 2001. С. 45–93.

Холквист Л. Тотальная мобилизация и политика населения: российская катастрофа в европейском контексте (1914–1921) / Россия и Первая мировая война. СПб., 1999. С. 83–100.

Энсен Б. Гуманитарная помощь и политика: миссия Датского Креста в России 1918–1919 гг. / Первая мировая война. Пролог ХХ века. С. 515–536.

Энсен Б. Миссия Датского Красного креста в России, 1918–1919 гг. // ОИ. 1997. № 1. С. 27–41.

Интернет-ресурсы

«Библиотека-фонд «Русское зарубежье», http://www.bfrz.ru/cgi-bin

«Русская армия в Первой мировой войне», http/www.grwar.ru/peгsons/peгsons.html

«Сталинские расстрельные списки», http://stalin.memo.ru/spiski

Иллюстрации

Землянка русских военнопленных. Лагерь Альтдамм

(BayHStA, Staudinger Sammlung Nr.21413)

Обыск в лагере Пухгейм

(BayHStA, Staudinger Sammlung, Nr.21936)

Русская православная капелла в форте Принц Карл офицерского лагеря Ингольштадт

(BayHStA, Staudinger Sammlung, Nr.21574)

Русские военнопленные мусульмане во время вечерней молитвы. Лагерь Нейссе

(BayHStA, Staudinger Sammlung, Nr.21589)

Театр русских офицеров форта Принц Карл офицерского лагеря Ингольштадт

(BayHStA, Staudinger Sammlung, Nr.21626)

Первый запасной полк Тараса Шевченко

(РГВИА. Ф.2000.0п.16.Д.2208.Л.317-а)

Сибиряк. Фельдфебель Дивкин Фадей из Тобольска

(Stiehl 0. Unsere Feinde. Charakterköpfe aus deutschen Kriegsgefangenenlagern. Stuttgart, 1916)

Захоронение русских военнопленных на городском кладбище Эрлангена

(фото автора)

Плакат выставки картин пленных русских и французских офицеров форта Орфф лагеря Ингольштадт

(BayHStA, Staudinger Sammlung, Nr.21596)

Театральная программка лагеря Гюттерсло (Barch-MA, MSg 201, Nr.629)

Музыкальная запись военнопленных-татар с помощью вальцового аппарата

(Doegen W. (Hg.) Unter fremden Voelkern. Eine neue Voelkerkunde. Berlin, 1925)

Газета «Сквозняк» солдатского лагеря Нюрнберг, октябрь-декабрь 1917 г.

(Staatsbibliothek zu Berlin)

Лагерный юмор. Газета «Сквозняк» солдатского лагеря Нюрнберг, октябрь-декабрь 1917 г.

(Staatsbibliothek zu Berlin)

Издательские данные

Примечания

1

См.: Goerke G. Russischer Alltag. Eine Geschichte in neun Zeitbildern vom Fruehmittelalter bis zur Gegenwart. Band 3. Sowjetische Moderne und Umbruch, Zuerich 2005. S. 121–122.

2

О применении термина «процесс обучения» к анализу структур см.: Herbert U. Zwangsarbeit als Lernprozess // Archiv für Sozialgeschichte. XXIV. Band. 1984. S. 285–304. См. также: Элиас H. О процессе цивилизации. В 2-х тт. — СПб., 2001.

3

См.: Майофис М. Антропология войны // НЛО. 2008. № 93. С. 177–179; а также: Нагорная О.С. «Русский народ закончил в этой войне все классы и семинары»: военный плен Первой мировой как процесс обучения // НЛО. 2008. № 93. С. 196–214.

4

См.: Холквист П. Тотальная мобилизация и политика населения: российская катастрофа в европейском контексте (1914–1921)/Россия и Первая мировая война. — СПб., 1999. С. 83–100; Никонова О.Ю. Инструментализация военного опыта в СССР в межвоенный период//Человек и война. Война как явление культуры / Под ред. И.В. Нарского, О.Ю.Никоновой. — М., 2000. С. 367–398; Холквист П. «Осведомление — это альфа и омега нашей работы». Надзор за настроениями населения в годы большевистского режима и его общеевропейский контекст//Американская русистика: Вехи историографии последних лет. 4. 3. — Самара, 2001. С. 45–93; Holquist P. Making war, forging revolution: Russia’s continuum ofcrisis, 1914–1921, Cambridge 2002; Beyrou D. Der Erste Weltkrieg als Bewaehrungsprobe. Bolschewistische Lernprozesse aus dem «imperialistischen» Krieg//Journal of modern history. 2003. № 1. S. 100–101; Nikonova O. Ju. «Der Kult des Heldenmutes ist notig, um Siege zu erringen…» Sowjetische Militaer und Erfahrungen des Ersten Weltkrieges // Corl H., Kortum H.-H., Langewiesche D., Lender F. (Hg.) Kriegsniederlagen, Erfahrungen und Erinnerungen, Berlin 2004, S. 185–199; Холквист П. Россия в эпоху насилия // Опыт мировых войн в истории России / Под ред. И.В. Нарского. С. 461–487.

5

См.: Overmans R. Ein Silberstreif am Forschungshorizont? Veroeffentlichungen zur Geschichte der Kriegsgefangenschaft //Overmanns R. (Hg.) In der Hand des Feindes: Kriegsgefangenschaft von der Antike bis zum Zweiten Weltkrieg Koeln, 1999. S. 461–483; Nachtigal R. Kriegsgefangenschaft an der Ostfront 1914–1918. Literaturbericht zu einem neuen Forschungsfeld. Frankfurt am Main. 2005; Gatrell P. Prisoners of War on the Eastern Front during World War I // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. Volume 6. Number 3 (Summer 2005). P. 557–566.

6

См.: Nachtigal R. Kriegsgefangenschaft an der Ostfront. S. 20.

7

См., например: Каминский Л.С., Новосельский С.А. Потери в прошлых войнах. — М., 1947; Урлонис Б.И. История военных потерь: Войны и народонаселение Европы. Людские потери вооруженных сил европейских стран в войнах XVII–XX вв. (историко-статистическое исследование). — СПб., 1998; Степанов А.И. Цена войны: жертвы и потери //Мировые войны XX века. — М., 2002. Кн. 1. Первая мировая война. Исторический очерк. С. 624–644. Использование предварительных данных Статистического отдела Центропленбеж, опубликованных в сборнике «Россия в мировой войне 1914–1918 г. (в цифрах)» как окончательных привело к неточностям в современных исследованиях. Подробнее см.: Нагорная О.С. Рецензия на книгу Nachtigal R. Kriegsgefangenschaft an der Ostfront. Literaturbericht zu einem neuen Forschungsfeld. Freiburg, 2004 // Вопросы истории. 2005. № 9. С. 171–173.

8

В соответствующих разделах данной работы будет особо оговорено происхождение тех или иных цифр и степень их достоверности.

9

См.: Willis E.F. Herbert Hoover and the Russian prisoners of World War I. A Study in Diplomacy and Relief, 1918–1919. London, 1951; Энсен Б. Гуманитарная помощь и политика: миссия Датского КК в России 1918–1919 гг./Первая мировая война. Пролог XX века. — М., 1990. С. 515–536; Speed R.B. Prisoners, Diplomats and the Great War: a Study in the Diplomacy of Captivity. N.Y., 1990; Энсен Б. Миссия Датского КК в России. 1918–1919 гг.//ОИ. 1997. № 1. С. 27–41; Kudrina Ju. Das Daenische Rote Kreuz in den Jahren des Ersten Weltkrieges // Zeitgeschichte. 25. 1998. S. 375–379; Hinz U. Die deutschen Barbaren sind doch die besseren Menschen. Kriegsgefangenschaft und gefangene Feinde in der Darstellung der deutschen Publizistik 1914–1918// Overmans R. (Hg.) In der Hand des Feindes. Kriegsgefangenschaft von der Antike bis zum Zweiten Weltkrieg. Koeln 1999. S. 336–361; Overmanns R. «Hunnen» und «Untermenschen» — deutsche und russisch/sowjetische Kriegsgefangenschaftserfahrungen im Zeitalterder Weltkriege // Thoss B. (Hg.) Erster Weltkrieg-Zweiter Weltkrieg, ein Vergleich; Krieg, Kriegserlebnis, Kriegserfahrung in Deutschland (1914–1945). Paderborn, 2002. S. 335–365; Hankel G. Die Leipziger Prozesse. Deutsche Kriegsverbrechen und ihre strafrechtliche Verfolgung nach dem Ersten Weltkrieg. Hamburg, 2003; HorneJ. Kramer A. Deutsche Kriegsgreuel 1914. Die umstrittene Wahrheit. Hamburg, 2004; Hinz U. Humanitaet im Krieg? Internationales Rotes Kreuz und Kriegsgefangenenhilfe im Ersten Weltkrieg // Oltmer J. (Hg.) Kriegsgefangene im Europa des Ersten Weltkriegs. Padebom, 2006. S. 216–236; Черноперов В.Л. Дипломатическая деятельность В.Л. Коппа в Германии 1918–1921 гг. — Иваново, 2006; Абдрашитов Э.Е. Развитие социального и правового статуса военнопленного в ходе эволюции международного и российского законодательства (с древнейших времен до конца XX в.) — Казань, 2007.

10

См.: Backhaus А. (Hg.) Die Ernaehrung der Kriegsgefangenen im Deutschen Reich. Bericht ueber den Kursus für Verpflegungsoffizierre der Gefangenenlager vom 22–25. Juni 1915 in Berlin. Berlin. 1916: Hoffmann F. (Hg.) Hygiene // Handbuch der aerztlichen Erfahrungen im Weltkrieg., Bd.7. Leipzig, 1922; Albrecht G. Die Ernaehrung der Kriegsgefangenen // Hoffmann W. (Hg.) Hygiene. Handbuch der Aerztlichen Erfahrungen im Weltkriege 1914–1918. Bd.VII. Leipzig. 1922. S. 139–161; Труды комиссии по обследованию санитарных последствий войны 1914–1920 гг. — М.-Пгр., 1923. Из современных исследований см.: Eckort W. (Hg.) Die Medizin und der Erste Weltkrieg. Pfaffenweiler, 1996; Leven K.-H. Die Geschichte der Infektionskrankheiten. Von der Antike bis ins 20. Jahrhundert. Landberg. 1997

11

См.: Vischer A. Die Stacheldrahtkrankheit. Zuerich, 1918.

12

См.: Beck Chr. Die deutsche Frau und die fremden Kriegsgefangenen. 2 Bde. Nuernberg, 1919; Hirschfeld M. Sittengeschichte des Ersten Weltkrieges. Leipzig. 1929.

13

См.: Галицкий В.П. Социально-психологические аспекты межгрупповых отношений в условиях военного плена // Социс. 1991. № 10; Сенявскоя Е.С. Психология войны в XX веке: исторический опыт России. — М., 1999; Абдрашитов Э. О социальной ностальгии российских военнопленных в Первой мировой войне//Социс. 2006. № 4. С. 131–135.

14

Жданов Н. Русские военнопленные в мировой войне 1914–1918 гг. — М., б.и. 1920. Основной фактаж и выводы Жданова воспроизводит в своей работе С.Н. Васильева. См.: Васильева С.Н. Военнопленные Германии, Австро-Венгрии и России в годы первой мировой войны: диссертация на соискание степени кандидата исторических наук: 07.00.03. Нижневартовск, 1996; Васильево С.Н. Военнопленные Германии, Австро-Венгрии и России в годы ПМВ: Учебное пособие к спецкурсу. — М., 1999.

15

См.: Zelt J. Die politische Arbeit unter den russischen Kriegsgefangenen und internierten Rotarmisten in Deutschland waehrend des Ersten Weltkrieges und in der Nachkriegszeit//Zeitschrift für Militaergeschichte. 1967. S. 568–584. Zelt J. Kriegsgefangene in Deutschland. Neue Forschungsergebnisse zur Geschichte der Russischen Sektion der KPD (1919–1921)//Zeitschrift für Geschichtswissenschaft 15 (1967). H. 4. S. 612–638; Zelt J. Die deutsch-sowjetische Beziehungen in den Jahren 1917–1921 und das Problem der Kriegsgefangenen und Internierten//Zeitschrift für Geschichtswissenschaft. 15 (1967). S. 1015–1032; Мальков A.A. Деятельность большевиков среди военнопленных русской армии (1915–1919). Казань, 1971; Auerbach К. Die russischen Kriegsgefangenen in Deutschland (von August 1914 bis zum Beginn der Grossen Sozialistischen Oktoberrevolution). Diss. Potsdam, 1973; Ивонов В.Ф. Деятельность В.И. Ленина, партии большевиков и советского правительства среди русских военнопленных (конец 1914–1922). Автореферат на соискание степени к.и.н. Днепропетровск, 1980. Об использовании вопроса репатриации военнопленных во внешней политике советского правительства см.: Черноперов В.Л. Дипломатическая деятельность В.Л. Коппа в Германии 1918–1921 гг. — Иваново, 2006.

16

Критический обзор советской историографии по данному вопросу см.: Evzerov R. Die sowjetische Historiographie und die deutschen und oesterreichischen Kriegsgefangenen-Internationalisten//Zeitgeschichte. 25 (1998). S. 343–347; а также: Венгерские интернационалисты в Сибири и на Дальнем Востоке, 1917–1922 гг.: К истории сов. — венг. интерн, связей. [Сб. статей]. М., 1980; Цвилюк С.А. Защищая дело Октября: Зарубежные интернационалисты в Одессе, 1917–1920 гг. Одесса. — 1987; Копылов В.Р. Октябрь в Москве и зарубежные интернационалисты. — М., 1988; Краснов В.Г. Интернационалисты на фронтах гражданской войны. — М., 1989; и др. В современных исследованиях русской пропаганды в отношении австро-венгерских военнопленных славянского также уделяется пристальное внимание. См.: Ploschko R. Avantgarde des Widerstands. Modellfaelle militaerischer Auflehnung im 19. und 20. Jh., 2 Bde. Wien. 2000; Nachtigal R. Russland und seine oesterreichisch-ungarischen Kriegsgefangenen. Reimshalden. 2003; Leidinger H., Moritz V. Gefangenschaft. Revolution, Heimkehr: die Bedeutung der Kriegsgefangenenproblematik für die Geschichte des Kommunismus in Mittel und Osteuropa 1917–1920. Wien, 2003.

17

Nachtigal R. Kriegsgefangenschaft an der Ostfront. S. 32–42, 128; а также: Auerbach К. Die russischen Kriegsgefangenen in Deutschland; Bihl W. Die Kaukasus-Politik der Mittelmaechte. Ihre Basis in der Orient-Politik und ihre Aktionen 1914–1917. Teil l-ll. Wien, 1975; Hoepp G. Muslime in der Mark. Als Kriegsgefangene und Internierte in Wuensdorf und Zossen, 1914–1924. Berlin 1997; Kahleyss M. Muslime in Brandenburg. Kriegsgefangene im Ersten Weltkrieg. Berlin 1998; Mitze K. Das Kriegsgefangenenlager Ingolstadt waehrend des Ersten Weltkrieges. Muenster, 2000; Hinz U. Gefangen im Grossen Krieg: Kriegsgefangenschaft in Deutschland 1914–1921. Essen. 2005.

18

См.: Bihl W. Die Kaukasus-Politik. Teil I. S. 45; RemerC. Der Krieg der Sprache. S. 172; u.a..

19

(Пост)колониальные исследования сняли негативную оценку с понятия «колониализм». определив его как общеевропейский культурный феномен Нового времени и аналитическую категорию. Хотя данные работы отрицают прямую связь между колониальным опытом и мировыми войнами XX века, но они подчеркивают ее дискурсивный характер. К примеру, считается, что колониальные представления сыграли решающую роль в формировании конструкции неполноценного другого. См.: Reinhardt W. Kleine Geschichte des Kolonialismus. Stuttgart, 1996; Osterhammel J. Kolonialismus. Geschichte-Formen-Folgen. Muenchen, 1997; Grosse P. Kolonialismus, Eugenik und buergerliche Gesellschaft in Deutschland. 1850–1918. Frankfurt am M., 2000; Honold A. (Hg.) Kolonialismus als Kultur. Literatur, Medien. Wissenschaft in der deutschen Gruenderzeit des Fremden. Tuebingen. 2002; Kundrus B. (Hg.) Phantasiereichne. Zur Kulturgeschichte des deutschen Kolonialismus. Frankfurt am M.. 2003; Zimmerer J. Die Geburt des «Ostlandes» aus dem Geiste des Kolonialismus. Die nationalsozialistische Eroberungs-und Beherrschungspolitik in (post)kolonialer Perspektive//Sozial. Geschichte. 2004. H. 1. S. 10–43; Hochgeschwender M. Kolonialkriege als Experimentierstaetten des Vernichtungskrieges? // Beyrau D. u.a. (Hg.) Formen des Krieges. Von der Antike bis zur Gegenwart. Tuebingen. 2007. S. 269–290.

20

См.: Frendt A. Das Kriegsgefangenenlager Puchheim. Muenchen, 1922; Rueckert 0. Zur Geschichte des Kriegsgefangenenlagers in Cottbus // Geschichte und Gegenwart des Bezirkes Cottbus. 11 (1977). S. 23–48; Fellner F. Die Stadt in der Stadt. Das Kriegsgefangenlager in Freistadt 1914–1918 // Oberoesterreichische Heimatblaetter. 1989. S. 3-32; Peter A. Das „Russenlager“ in Guben. Potsdam. 1998; Otte K. Lager Soltau. Das Kriegsgefangenen- und Internierungslager des Ersten Weltkrieges. Geschichte und Geschichten. Soltau, 1999.

21

Koch R. Das Kriegsgefangenenlager Sigmundsherberg. Dissertation. Wien, 1980; Koch R. Im Hinterhof des Krieges. Das Kriegsgefangenenlager Sigmundsherberg. Horn. 2002.

22

Mitze K. Das Kriegsgefangenenlager Ingolstadt waehrend des Ersten Weltkriegs. Muenster, 1999. Истории этого же лагеря через судьбу его знаменитых заключенных (М.Тухачевского и Ш. де Голля) посвящены публицистические работы Г.Треффера. См: Treffer G. Zur Ingolstaedter Zeit des Sowjetmarschalls M.N.Tuchatschewski // Sammelblatt des Historischen Vereins Ingolstadt. 1980. S. 241–254; Treffer G. Die ehrenwerten Ausbrecher. Das Kriegsgefangenlager Ingolstadt im Ersten Weltkrieg. Regensburg. 1990.

23

Выборочно см.: Трагедия войны — трагедия плена: Серия: В 2 кн. — М., 1999; Чтобы выжить = Um zu Ueberlebenl: Творчество военнопленных, 1942–1950: [Альбом] / Сост. Кузмичева И.П. — М., 2000; Полян П.М. Жертвы двух диктатур: Жизнь, труд, унижение и смерть советских военнопленных и остарбайтеров на чужбине и на родине. — М., 2002; Соколов Б.Н. В плену и на Родине. СПб., 2004; Шнеер А. Плен: советские военнопленные в Германии, 1941–1945. — М.; Иерусалим, 2005; Ерин М.Е. Советские военнопленные в нацистской Германии, 1941–1945 гг.: проблемы исследования. Ярославль, 2005; Непобедимая сила слабых: Концентрационный лагерь Равенсбрюк в памяти и судьбе бывших заключенных: сборник статей, воспоминаний и интервью. Воронеж. 2008; и др.

24

См.: Фельштинский Ю. К истории нашей закрытости. Законодательные основы советской иммиграционной и эмиграционной политики. — М., 1991. С. 5–6; Щеров И.П. Миграционная политика в России. 1914–1922. — Смоленск. 2000; Щеров И.П. Смоленский пленбеж: создание и деятельность. — Смоленск, 2000; Щеров И.П. Центропленбеж в России: история создания и деятельности в 1918–1922 гг. — Смоленск, 2000. Подробнее о пропасти между декларациями политических институтов и их реализацией на местах см. гл. V.

25

См.: Сергеев Е.Ю. Русские военнопленные в Германии и Австро-Венгрии в годы Первой мировой войны // НИИ. 1996. № 4. С. 65–78; Sergeev Е. Kriegsgefangenschaft aus russischer Sicht. Russische Kriegsgefangene in Deutschland und Habsburger Reich (1914–1918)//Forum für osteuropaeische Ideen- und Zeitgeschichte. 1997. S. 113–134; Sergeev E. Kriegsgefangenschaft und Mentalitaeten. Zur Haltungsaenderung russischer Offiziere und Mannschaftsangehoerigerin der oesterreichisch-ungarischen und deutschen Gefangenschaft//Zeitgeschichte. 1998. S. 357–365. В полемику с Сергеевым по вопросу результативности немецкой «промывки мозгов» вступает Р.Нахтигаль, утверждающий, что повальная безграмотность российских солдат не позволила пропаганде достичь должного эффекта. См.: Nachtigal R. Kriegsgefangenschaft an der Ostfront 1914–1918. S. 17.

26

См.: Колоницкий Б. Берлинская газета «Русский вестник» (1915–1919 гг.) // Книжное дело в России во второй половине XIX — начале XX века: Сб. научн. трудов. Отв. ред. И.И. Фролова. — СПб., 1996. С. 132–143; Колоницкий Б. Эмиграция, военнопленные и начальный этап германской политики «революционизирования» России (август 1914 — начало 1915 г.) // Русская эмиграция до 1917 года — лаборатория либеральной и революционной мысли / Под ред. Б.В. Ананьича. — СПб., 1997. С. 197–216; Колоницкий Б. Политические функции англофобии в годы Первой мировой войны // Россия и Первая мировая война. — СПб., 1999. С. 271–287.

27

См.: Oltmer J. Baeuerliche Oekonomie und Arbeitskraeftepolitik im Ersten Weltkrieg. Beschaeftigungstruktur, Arbeitsverhaeltnisse und Rekrutierung von Ersatzarbeitskraeften in der Landwirtschaft des Emslandes 1914–1918. Soegel, 1995; Ленцен И. Использование труда русских военнопленных в Германии (1914–1918)//ВИ. 1998. № 4. С. 129–137; Oltmer J. Arbeitzwang und Zwangsarbeit, Kriegsgefanhgene und auslaendische Zivilarbeiter im Ersten Weltkrieg // Spilker R. (Hg.) Der Tod als Maschinist, Der industrialisierte Krieg 1914–1918. Katalog zur Ausstellung des Museums Industriekulturin Osnabrueck. Osnabrueck, 1998. S. 96–97; Herbert U. Geschichte der Auslaenderpolitik in Deutschland 1880–1980. Saisonarbeiter, Zwangsarbeiter, Gastarbeiter. Bonn, 2003; Hinz U. Gefangen im GroRen Krieg; Rowe K. Kriegsgefangene, Freiwillige und Deportierte. Auslaender Beschaeftigung im Ruhrbergbau waehrend des Ersten Weltkrieges // Tenfelde K., Seidel H-Chr. (Hg.) Zwangsarbeit im Bergwerk. Der Arbeitseinsatz im Kohlenbergbau der Deutschen Reiches und der besetzten Gebiete im Ersten und Zweiten Weltkrieg. Essen, 2005. Bd.1. S. 35–61; Rowe K. «… wir werden sie schon zur Arbeit bringen!'. Auslaenderbeschaeftigung und Zwangsarbeit im Ruhrkohlenbergbau waehrend des Ersten Weltkrieges. Essen, 2005; Oltmer J. Unentbehrliche Arbeitskraefte. Kriegsgefangene in Deutschland 1914–1918 // Oltmer J. (Hg.) Kriegsgefangene im Europa des Ersten Weltkriegs. Padebom, 2006. S. 67–96.

28

Rochomimow A. POWs and the Great War. Captivity on the Eastern Front. Oxford, 2004. P. 78–86.

29

Nachtigal R. Kriegsgefangenschaft an der Ostfront. S. 90, 137–138.

30

См.: Ферстер С. Тотальная война: концептуальные размышления к историческому анализу структур эпохи 1861–1945 гг./Россия и война в XX столетии. Взгляд из удаляющейся перспективы. Материалы международного интернет-семинара. — М., 2005. С. 11–29: а также: Воетеке М. F, Chickering R., Foerster St. (Ed.). Anticipating Civil War. The German and American Experiences 1871–1914. Cambridge, 1999: Холнвист П. Тотальная мобилизация и политика населения: российская катастрофа в европейском контексте (1914–1921) / Россия и Первая мировая война. — СПб., 1999. С. 83–100: Foerster S. (Hg.) An der Schwelle zum Totalen Krieg. Die militaerische Debatte ueber den Krieg der Zukunft 1919–1939. Padeborn, 2002.

31

Oltmer J. (Hg.) Kriegsgefangene im Europa des Ersten Weltkriegs.

32

Moritz V. Zwischen Nutzung und Bedrohung. Die russischen Kriegsgefangenen in Osterreich-Ungarn (1914–1921). Bonn, 2005.

33

Rachamimow A. POWs and the Great War. P. 221–228.

34

См.: Wurzer G. Die Kriegsgefangenen der Mittelmaechte in Russland im Ersten Weltkrieg. Göttingen, 2005; Нахтигаль P. Осмотр лагерей военнопленных в России сестрами милосердия Центральных держав в 1915–1917 гг.//Опыт мировых войн в истории России / Под ред. И.В. Нарского. — Челябинск, 2007. С. 83–94.

35

Poeppinhege R. Im Lager unbesiegt. Deutsche, englische und französische Kriegsgefangenen-Zeitungen im Ersten Weltkrieg. Essen, 2006.

36

См, например: Die deutschen Kriegsgefangenen in der Sowjetunion. Die Lagergesellschaft. Eine Untersuchung der zwischenmenschlichen Beziehungen in den Kriegsgefangenenlagern. Zur Geschichte der deutschen Kriegsgefangenen des Zweiten Weltkrieges. Bd.2. München 1967.

37

Davis G. H. Prisonerof War Camps as Social Communities: Krasnoyarsk 1914–1921 // Eastern European Quarterly 21. 1987. P. 147–163.

38

См., например: Kienitz S. Der Krieg der Invaliden. Koerperbilder und Maennlichke itskonstruktionen nach dem Ersten Weltkrieg// Hagemann K. (Hg.) Nach-Kriegs-Helden. Soziale und kulturelle DeMobilmachung in deutschen Nachkriegszeiten /Militaergeschichtliche Zeitschrift 60. 2001. Heft 2. S. 367–402; Kienitz S. «Als Helden gefeiert — als Krueppel vergessen». Kriegsinvaliden im Ersten Weltkrieg und in der Weimarer Republik // Beyrau D. (Hg.) Der Krieg in nationalen und religioesen Deutungen der Neuzeit. Tuebingen 2001, S. 217–237; Физелер Б. Развитие госдударственной помощи инвалидам в России от поздней Российской империи до сталинской «революции сверху» // Опыт мировых войн в истории России / Под ред. И.В. Нарского. — Челябинск, 2007. С. 49–64.

39

См.: Poeppinhege R. Kriegsteilnehmer zweiter Klasse? Die Reichsvereinigung ehemaliger Kriegsgefangener, 1919–1933 // Militaergeschichtliche Mitteilungen. 64 (2005). S. 391–423; Abbai 0. Die franzoesische Gesellschaft der Zwischenkriegszeit und die ehemaligen Kriegsgefangenen // Oltmer J. (Hg.) Kriegsgefangene im Europa des Ersten Weltkriegs. S. 295–308.

40

См.: Stegmann N. Kriegsdeutungen-Staatsgruendungen-Sozialpolitik. Der Helden-und Opferdiskurs in derTschehoslowakei, 1918–1948. (im Druck); Eichenberg J. Stiefsoehne des Vaterlands. Die polnischen Veteranen des Ersten Weltkrieges und die Debatte um ihre Versorgung // Nordostarchiv. Band XVII. Lueneburg, 2009. S. 176–195; Eichenberg J. Soeldner der Besatzer oder Helden des Unabhaengigkeitskampfes? Die Debatte um die polnischen Veteranen des Ersten Weltkrieges // Stegmann N. (Hg.) Die Weltkriege als symbolische Bezugspunkte. Polen, die Tschechoslowakei und Deutschland nach dem Ersten und nach dem Zweiten Weltkrieg. Prag, 2009. S. 147–168.

41

См.: Reimann А. Der grosse Krieg der Sprachen. Untersuchungen zur historischen Semantik in Deutschland und England zur Zeit des Ersten Weltkrieges. Essen, 2000; Lipp A. Meinungslenkung im Krieg. Kriegserfahrungen deutscher Soldaten und ihre Deutung 1914–1918. Goettingen, 2003.

42

См.: Assmann A., Harth D. (Hg.). Mnemosyne. Formen und Funktionen der kulturellen Erinnerung. Frankfurt am Main 1991; CavalliA. Gedaechtnis und Identitaet. Wie das Gedaechtnis nach katastrophalen Ereignissen rekonstruiert wird// MuellerK., RuesenJ. (Hg.) Historische Sinnbildung. Hamburg, 1997. S. 454–470; Ricceur P. Gedaechtnis — Vergessen — Geschichte // Mueller K., Ruesen J. (Hg.) Historische Sinnbildung. Hamburg, 1997. S. 433–453; Kobylinska A. (Hg.) Erinnern, vergessen, verdraengen. Polnische und deutsche Erfahrungen. Wiesbaden 1998; Assmann A. Erinnerungsraeume. München, 1999; Век памяти, память века: Опыт обращения с прошлым в XX столетии / Сборник статей под ред. И.В. Нарского и др. — Челябинск, 2004.

43

Latzei К. Vom Kriegserlebnis zur Kriegserfahrung. Theoretische und methodische Ueberlegungen zur erfahrungsgeschichtlichen Untersuchung von Feldpostbriefen // Militaergeschichtliche Mitteilungen. 56 (1997). S. 11. Подробнее к понятию опыта в рамках «социологии знания». См.: Бергер П., Лукманн Т. Социальное конструирование действительности. — М., 1995.

44

Koselleck R. Vergangene Zukunft. Zur Semantik geschichtlicher Zeiten. Frankfurt., M. 1989. S. 354.

45

Latzel К. Vom Kriegserlebnis zur Kriegserfahrung. S. 14.

46

Buschmann N., Corl H. Zugaenge zur Erfahrungsgeschichte des Krieges. Forschung, Theorie, Fragestellung//Die Erfahrung des Krieges: Erfahrungsgeschichtliche Perspektiven von der Franzoesische Revolution bis zum Zweiten Weltkrieg. Padeborn, 2001 S. 17. Применительно к российскому материалу. См.: Нарский И.В. «Я как стал среди войны жить, так и стала мне война, что дом родной…» Фронтовой опыт русских солдат в «германской» войне до 1917 г.// Опыт мировых войн в истории России / Под ред. И.В. Нарского и др. — Челябинск, 2007. С. 488–502.

47

Latzel К. Vom Kriegserlebnis zur Kriegserfahrung. S. 16.

48

Buschmann N., Carl H. Zugaenge zur Erfahrungsgeschichte des Krieges. S. 17.

49

В отсутствие имперского военного министерства в Германии Департамент размещения Прусского военного министерства координировал деятельность федерально организованных ведомств по работе с военнопленными противника.

50

Latzel К. Vom Kriegserlebnis zur Kriegserfahrung. S. 25–26.

51

Hinz U. Humanitaet im Krieg? Internationales Rotes Kreuz und Kriegsgefangenenhilfe im Ersten Weltkrieg // Oltmer J. (Hg.) Kriegsgefangene im Europa des Ersten Weltkriegs. Padeborn, 2006. S. 219. О столкновении либеральной и радикальной традиций в развитии международного права по отношению к военнопленным см. также: Speed R. В. Prisoners, Diplomats and the Great War: a Study in the Diplomacy and Captivity. N.Y., 1990. P. 5.

52

Текст документа опубликован на сайте http://www.memo.ru/prawo/hum/haag07-1.htm

53

См.: Hinz U. Gefangen S. 70.

54

См.: Scheidt F. Die Kriegsgefangenschaft. Von den aeltesten Zeiten bis zur Gegenwart. Berlin, 1943; а также: Speed R B. Prisoners, Diplomats and the Great War. P. 31–42.

55

Moritz V. Zwischen Nutzung und Bedrohung. S. 145, 147.

56

Mitze K. Kriegsgefangenenlager Ingolstadt. S. 330. Автор упоминает также приостановку отправки с 7.11.1916 по апрель 1916 г., правда, не объясняя причин.

57

РГВИА, ф. 2003, оп. 2, д. 547. л. 136, Отчет о деятельности комиссии по наблюдению за эвакуацией инвалидов, 1916 г.

58

См.: РГВИА. ф.2003, оп. 2. д. 553, л. 16, Отдел военнопленных МИД, май 1917.

59

См.: Альбатп Г.П. Сборник международных конвенций. С. 33–44.

60

Barch, R 1508/777; BayHSta, Stellv. Bayer. Militaerbevollmaechtiger in Berlin, Nr.35, Reichstagspublikation, 02.03.1917.

61

См.: Mitze K. Kriegsgefangenenlager Ingolstadt. S. 316, 327.

62

См.: ГАРФ, ф. 3333, оп. 2. д. 2, л. 102–106. Копенгагенская конференция, октябрь-ноябрь 1917; ф. 6169, оп. 1, д. 176, л. 1-22, Отчето конференции по обмену военнопленных. 6-19 октября; Barch-МА. MSg 201/2. Vereinbarungen zwischen Deutschland und Russland nach dem Kopenhagener Protokoll. November 1917.

63

См.: ГАРФ, ф. ЗЗЗЗ. оп. 1-a, д. 93. л. 6. Копенгагенский комитет. 22 февраля 1916.

64

Mitze К. Kriegsgefangenenlager Ingolstadt. S. 352.

65

ГАРФ. ф. 3333, оп. 1-а, д. 93, л. 3. Письмо Л.Л. Картуар, февраль 1916.

66

См.: Becker А. Paradoxien in der Situation der Kriegsgefangenen. 1914–1918 // Oltmer J. (Hg.) Kriegsgefangene im Europa des Ersten Weltkriegs. Padeborn, 2006. S. 24–31.

67

См., например: BayHStA, М Kr., Nr. 1689. Lager Plassenburg. 6.10.1917. Р.Нахтигаль ошибочно утверждает, что русские офицеры в штрафных лагерях не привлекались к работам. См.: Nachtigal R. Kriegsgefangenschaft an der Ostfront. S. 111.

68

См.: SaechsHSta, 11348, Stellvert. Generalkommando. Nr.158, PKMIN, 10.7.1915; Lager Bischofswerda, 3.8.1915.

69

См.: Barch, R 1508/921, An das Moskauer Hilfskomitee. 24.8.1916; An das Moskauer Hilfskomitee. 12.9.1916; Альбат Г.П. Репрессалии по отношению к военнопленным. — М., 1916.

70

См.: Ziemann В. Fahnenflucht im deutschen Heer 1914–1918 // Militaergeschicht-liche Mitteilungen. 55(1996). S. 106: Jahr Chr. Gewoehnliche Soldaten. Desertion und Deserteure im deutschen und britischen Heer 1914–1918. Goettingen, 1998; Ploschko R. Avantgarde des Widerstands. Modellfaelle militaerischer Auflehnung im 19. und 20. Jh. Wien 2000. Bd. 2. S. 310.

71

Поливанов A.A. Из дневников и воспоминаний по должности военного министра и его помощника, 1907–1916. — М., 1924. Т. 1. С. 147.

72

РГВИА, ф. 391, оп. 2. д. 101, л. 2. Главнокомандующий армиями Северо-Западного фронта, 21 октября 1915 г.

73

См.: там же, л. 1., Письмо генерала от инфантерии M. Алексеева, 30 мая 1915 г.

74

См.: ОГАЧО, ф. И-49, оп. 1, д. 5, л. 78-125. Список призванных на действительную военную службу запасным воинским нижним чинам и ратникам, кои по сообщению военных властей бежали или сдались в плен неприятелю на 5 сентября 1916.

75

См.: РГВИА, ф. 2003, оп. 2, д. 545, л. 361, Переписка ГУ ГШ, февраль 1916 г.; Овчинников И.А. Центральное справочное бюро о русских военнопленных, находящихся в неприятельских странах. Пг… 1916. С. 12; а также: Sergeev E. Kriegsgefangenschaft und Mentalitaeten. S. 361.

76

См.: Нагорная О. Воспоминания о плене Первой мировой как объект политики памяти и средство групповой идентификации / Россия и война в XX столетии. Взгляд из удаляющейся перспективы. Материалы международного Интернет-семинара. — М., 2005. С. 47.

77

РГВИА, ф. 391, оп. 2. д. 101, л. 3, Главнокомандующий армиями Северо-Западного фронта, Секретно. 21 октября 1915 г.

78

Цит. по: Сенявская Е. Психология войны в XX веке: исторический опыт России. — М., 1999. С. 62.

79

См.: РГВИА, ф. 391, оп. 2. д. 101, л. 3. Главнокомандующий армиями Северо-Западного фронта. Секретно. 21 октября 1915 г.; ф. 2031, оп. 4, д. 1793, л. 65. Список добровольно сдавшихся от 16 ноября 1917 г.; а также: Новоев П. Что ожидает добровольно сдавшегося в плен солдата и его семью. Пг., 1916.

80

РГВИА, ф. 2003, оп. 2, д. 545, л. 455, переписка между Херсонским губернатором и ЦК помощи военнопленным, май 1916 г.

81

См.: там же, ф. 2003, оп. 2, д. 761, л. 1–2. Переписка командующего Северного фронта Н.В.Рузского и Ставки, октябрь 1916 г.

82

Там же, ф. 2031, оп. 1, д. 1209, л. 3. Штаб главнокомандующего армиями Северного фронта, ноябрь 1915 г.

83

См.: Поливанов А.А. Из дневников и воспоминаний. С. 185.

84

См.: ОГАЧО, ф. И-49, оп. 1, д. 5, л. 1. Оренбургскому губернатору, 3.12.1915; л. 65, Циркулярно. МВД Оренбурского губернатора по Губернскому присутствию 2 августа 1916 г. № 59. Уездным и городским попечительствам и гг. земским начальникам. См. также: Nachtigal R. Kriegsgefangenschaft an der Ostfront. S. 66.

85

См.: РГВИА, ф. 391, оп. 2, д. 101, л. 3. Главнокомандующий армиями Северо-Западного фронта, Секретно. 21 октября 1915 г.; ф.2003, оп. 2, д. 753, л. 92. Газета «Военная летопись», 14 апр. 1916; Поливанов А.А. Из дневников и воспоминаний. С. 185.

86

См.: ОГАЧО. ф. И-49, оп. 1, д. 4, л. 29. Переписка по вопросам пособия семьям нижних чинов, попавших в плен, 1916 г.

87

ГАРФ, ф. 3333, оп. 1-а, д. 66. л. 31–32, ГУ ГШ. Октябрь 1916 г.

88

РГВИА, ф. 14928, оп. 1, д.20, л.5, Резолюция съезда по вопросам правовой защиты интересов военнопленных и их семейств, 1917 г.

89

См.: Там же, ф. 2031, оп. 4, д. 1751, л. 501, 557. Цензура корреспонденции военнопленных, ноябрь 1916 г.

90

ОГАЧО, ф. И-153, оп. 1, д. 2, л. 82. об. Корреспонденция военнопленных, 1915 г.

91

См.: Там же. л. 49. Старшему военному цензору в г. Троицк подполковнику Кучину. 16.08.1915.

92

См.: ГАРФ, ф. 3333, оп. 1-а, д. 90, л. 9. Опросный лист вернувшихся из Германского плена, 1917 г.: РГВИА, ф. 2031, оп. 4, д. 1793, л. 3, Сводка о преступных деяниях наших пленных в неприятельском плену, 13.10.1917: ф. 2031, оп.1, д. 1020, л. 7. Сводка сведений о внутреннем состоянии Германии по показаниям бежавших из плена, 1915 г..

93

См.: ГАРФ, ф. 3333, оп. 1-а. д. 66, л. 12–15. Результаты опроса бежавших из плена, ноябрь 1915 г.

94

См.: РГВИА, ф. 2031, оп. 1, д. 1027, л. 7. Ответ Штаба главнокомандующего армиями Северного фронта на запрос ЧСК; д. 1028, л. 46. Протоколы опросов бежавших из плена, февраль 1916 г.; д. 745, л. 320, Листовка «К солдатам германской армии» (нем.)

95

См.: ГАРФ, ф. 3333, оп. 1 — а. д. 66. л. 47. Докладные записки о бежавших из плена, январь 1917 г.; РГВИА, ф.2003, оп.2, д.545, л.540, О бежавших из плена нижних чинах, май 1916 г.: ф. 2031, оп. 4, д. 1751, л. 8. Протокол опроса военнопленных, ноябрь 1916 г.

96

См.: Шацилло К.Ф. «Дело» полковника Мясоедова // ВИ. 1967. № 4. С. 103–116; Филюшкин А. «Рус, не спи в гробу!» Борьба со шпионажем в первую мировую войну // Родина. 2000. № 1. С. 55–59.

97

См.: РГВИА, ф. 2003, оп. 2, д. 545, л. 387. Ставка, секретно по прямому проводу, февраль 1916 г.

98

См.: ГАРФ, ф. 3333, оп. 1 — а, д. 66, л. 45, 57. Положение о солдатах, бежавших из плена, 1916 г.; РГВИА, ф. 2003, оп. 2, д. 546, л. 32. Дела о военнослужащих, бежавших из германского и австрийского плена; д. 545, л. 241. Рапорт о бежавших из плена, 1915 г.

99

См.: там же, д. 548, л. 31. Дежурный генерал при верховном главнокомандующем Кондзеровский, 3.12.1916.

100

Русский военнопленный. 1917. № 1.

101

ГАРФ, ф. Р-5832, оп. 1, д. 2, л.292, лагерь Хорсеред, июнь 1917 г.

102

См.: Жданов Н. Русские военнопленные. С. 105.

103

Русский военнопленный. 1917. № 4.

104

РГВИА, ф. 14928, оп. 1, д. 18, л. 33. Выписка из журнала заседания ЦК поделай военнопленных при Главном управлении РОКК. 28.7.1917.

105

Там же, ф. 2031, оп. 4, д. 1793, л. 1. Сводка Дегенверха о преступных деяниях наших пленных в неприятельском плену, 13.10.1917.

106

ГАРФ, ф. 3333, оп. 1-а, д. 66, л. 155. О прибывающих из плена инвалидах, 6.09.1917.

107

См.: там же, л. 64. О досрочно вернувшихся из плена, 6.4.1917.

108

См.: ГАРФ, ф. Р-6119, оп. 1, д. 3, л. 157. С. Боткин в лагерь Хорсеред о возвращении интернированных инвалидов, 22.6.1917.

109

См.: там же, д. 176, л. 2. Отчет о конференции по обмену военнопленных, 6-19 октября 1917 г.; РГВИА, ф. 2003, оп. 2, д. 553, л. 3. ГУ ГШ об обмене интернированных и инвалидов, 9.08.1917.

110

Цит. по: Жданов Н. Русские военнопленные. С. 96.

111

Более подробно см.: Мальков А.А. Деятельность большевиков среди военнопленных русской армии (1915–1919). Казань, 1971; Иванов В.Ф. Деятельность В.И. Ленина, партии большевиков и советского правительства среди русских военнопленных (конец 1914–1922). Автореферат диссертации на соискание степени к.и.н. — Днепропетровск, 1980; Щеров И.П. Миграционная политика в России, 1914–1922. — Смоленск, 2000.

112

На чужбине. 1917. № 1.

113

По данным охранного отделения, уже в декабре 1914 г. В.М. Чернов провозгласил лозунг: «Пленники — наша армия». См.: Колоницкий Б. Эмиграция, военнопленные и начальный этап германской политики «революционизирования» России (август 1914 — начало 1915 г.)//Русская эмиграция до 1917 года — лаборатория либеральной и революционной мысли / Ред. Б.В. Ананьич. — СПб., 1997. С. 200: Sergeev Е. Kriegsgefangenschaft und Mentalitaeten. S. 361.

114

См.: РГАСПИ, ф. 351, оп. 1, д. 160, л. 24; д. 161, л. 2. Переписка K3O РСДРП с лагерями военнопленных. 1916 г.

115

BayHStA, Stellv. GKdo II. b. A.К., Nr. 275, Sitzungsprotokol, 29.6.1917.

116

См.: Колоницкий Б. Эмиграция, военнопленные и начальный этап германской политики «революционизирования» России. С. 202. 210.

117

ГАРФ, ф. 3333, оп. 10, д. 10, л. 16–17, Докладная записка С.М. Семкова о деятельности бюро военнопленных при Генеральном консульстве РСФСР в Берлине с апреля по октябрь 1918 г.

118

См.: ГАРФ, ф. 9488, оп. 1, д. 4. л. 5.0 праздновании 1 мая в лагерях военнопленных и интернированных, 1921 г.; ф. 9491, оп. 1. д. 206, л. 68. Инструкции Бюро лагерям о праздновании годовщины Российской пролетарской революции, 1920 г.

119

ГАРФ, ф. 3333, оп. 6, д. И, л. 41. Статистический отдел Центропленбеж, 23.6.1918.

120

РГВИА, ф. 14928, оп. 1, д.23, л. 1–9. К вопросу о расчетах России и Германии за содержание военнопленных, 1918 г.

121

ГАРФ, ф. 3333, оп. 2, д. 95, л. 27–31; оп. 6. д. 30, л. 6. Пояснительная записка к проекту регистрационной карточки, 1918; оп. 8, д. 34, л. 1-19, Удостоверения об изувечении на военных работах трех русских военнопленных: П. Киякина, П. Козерова, С. Копозовского, 22.10.1918; д. 37, л. 79. В бюро о военнопленных при Генеральном русском консульстве. 27.8.1918.

122

ГАРФ, ф. 3333, оп. 19, д. 1, л. 107–108, Обзор материалов, относящихся к деятельности правового отдела Центропленбежа.

123

Известия русского бюро военнопленных. 1920. № 1.

124

См.: Вeyrau D. Der Erste Weltkrieg als Bewaehrungsprobe. S. 100–101.

125

Жданов H. Русские военнопленные в мировой войне. С. 173.

126

Первым документом, затрагивающим вопросы плена, стало «Положение о военнопленных» от 16 октября 1914 г. Основная часть статей в нем была посвящена различным аспектам содержания солдат и офицеров противника, и только п. 4 ст. 20 касался собственных пленных в связи с регламентацией функционирования Справочного бюро о военнопленных. См.: Альбат Г.П. Сборник международных конвенций и правовых распоряжений о военнопленных. — М., 1917. С. 48, а также Moritz У. Zwischen Nutzung und Bedrohung. Die russischen Kriegsgefangenen in Oesterreich-Ungarn (1914–1921). Bonn, 2005. S. 145, 147.

127

РГВИА, ф. 2031, оп. 1, д. 745, л. 149. А. Куропаткин М. Алексееву, 26.5.1916.

128

Там же. ф. 2003, оп. 2, д. 545, л. 272, М. Алексеев М.Д. Горемыкину, 1915 г.

129

Цит. по: Жданов Н. Русские военнопленные. С. 179.

130

См.: РГВИА, ф. 2003, оп. 2, д. 545, л. 167, 170, 183., Переписка ГУ ГШ с ГУ почт и телеграфов, июль-август 1915 г.

131

Там же, л. 182, ГУ ГШ, 7 июля 1915 г.

132

ВЗС. О помощи находящимся в плену русским воинам. — М., 1915. С. 14.

133

См.: Вестник права. 1915. № 49.

134

См.: ОГАЧО, ф. И-153, оп. 1, д. 3, л. 118, Военному цензору г. Троицка. Секретно, 3.06.1916.

135

См., например: РГВИА, ф. 2031, оп. 1, д. 745, л. 149, А. Куропаткин М. Алексееву, 26.5.1916; а также Зауральский край. 1916. 20 апр; 1917. 24 мая/ Суржикова Н.В. Коллизии уральского плена в зеркале региональной печати (1914–1917) // Проблемы отечественной истории: источники, историография, исследования. — СПб., 2008. С. 90–121.

136

См.: Жданов Н. Русские военнопленные. С. 336.

137

См.: Овчинников И.А. Центральное справочное бюро о русских военнопленных, находящихся в неприятельских странах. Пг., 1916.

138

Moritz V. Zwischen Nutzung und Bedrohung. S. 145.

139

Цит. по: Наш вестник. 1915. № 34.

140

Жданов Н. Русские военнопленные. С. 174.

141

Вестник Красного Креста. 1916. № 1. С. 115.

142

Moritz V. Zwischen Nutzung und Bedrohung. S. 145.

143

Значительно позже подобную аккредитацию сумел получить Центральный комитет РОКК. См.: SaechsHSta. 11248, Saechsisches Kriegsministerium, Nr. 6910. PKMIN, 12.1915.

144

РГВИА, ф. 14928, оп. 1, д. 8, л. 1, Московский городской комитет помощи военнопленным, 1916 г.

145

Русский военнопленный. 1 июня 1917 г. № 2. С. 2.

146

РГВИА, ф. 14928, оп. 1, д. 5, л. 1-31, Переписка и ответы на просьбы русских военнопленных, 1916–1917 гг.;д. 7, л. 63. Журнал дел и документов сестры милосердия А. Тарасевич, 1916–1917 гг.

147

Там же, д. 6, л. 2. Журнал просьб военнопленных, 1916 г.; д. 20. л. 5-11. Подготовительные документы и Резолюция съезда общественных организаций по вопросам правовой защиты интересов военнопленных и их семейств, 1917 г.; д. 22, л. 8–9. Доклад о деятельности юротдела МГК, 1917 г.

148

Там же, ф. 12564, оп. 1, д. 985. Плакат Отдела помощи военнопленным при ГК ВЗС; ф. 12593, оп. 1, д. 2064, л. 2, Положение об отделе помощи русским военнопленным при ВСГ, 1915 г.

149

ГК ВЗС. Циркулярно. В губернские, уездные и областные комитеты ВЗС. 19 ноября 1915 г.; ВЗС. О помощи находящимся в плену русским воинам. — М., 1915; ВЗС. Отдел помощи ВП. Обращение Главного комитета ВЗС ко всем земским комитетам организовать на местах постоянный сбор сухарей. — М., 1915; ВЗС. Об организации помощи русским ВП. В губернские, уездные и областные комитеты ВЗС. — М., 1915; ГК ВЗС. Отдел помощи военнопленным. 3 августа 1916 г. Циркулярно. В Губернские, областные и уездные комитеты ВЗС.

150

ГАРФ, ф. 3333, оп. 1-а, д.66, л. 5, в ГУ ГШ. 12.4.1916; ф. 3341. оп. 1, д. 223, л. 8-55. Переписка ЦК помощи военнопленным с местными организациями, 1917 г.

151

См.: Там же, ф. Р-199, оп. 1, д. 12, л. 1. Устав общества Герцена, принятый 29.9.1917; ф. Р-6169, оп. 1, д. 76, л. 1. В отдел помощи русским военнопленным в Лозанне, 30.06.1916.

152

См.: Русские ведомости. 1915. 8 апр., 20 апр.

153

B3C. В плену. О помощи находящимся в плену русским солдатам. 1915 г. С. 3–14.

154

ВСГ. Киевский местный отдел помощи русским военнопленным. Обращение к населению и общественным организациям и учреждениям принять участие в помощи русским военнопленным. 1915 г.

155

См.: Вестник права. 1915. № 49: Юридический вестник. 1915. № 4. С. 145–151.

156

Вестник Красного Креста. 1916. № 5. С. 1578–1592.

157

См. например: Суржикова Н.В. Отдел помощи российским военнопленным в Екатеринбурге в годы Первой мировой войны (февр.1915-март 1917) // Шестые Татищевские чтения. Екатеринбург, 2006. Т. 1. С. 347–355.

158

См.: ГАРФ, ф. 3341, оп. 1, д. 223, л. 8-55. Бакинское отделение союза родных и близких военнопленных, 1917 г.; РГВИА, ф. 12593, оп. 1, д. 2065, л. 1. Отчет Рыбинского местного отдела ВСГ помощи русским военнопленным. Январь 1917-май 1918 г.; SaechsHSta, 11248, Saechsisches Kriegsministerium, Nr.6913. PKMIN, 10.11.1916. Anfragen provinzialer Hilfsvereine für Kriegsgefangene; HStA Stuttgart — M 77/1, Bue. 916, PKMIN, 21.07.1918.

159

РГВИА, ф. 12593, оп. 1. д. 2069, л. 1–5. Переписка с отделом общения русского солдата о попечении нуждающихся военнопленных, 17.8.1916-3.9.1916.

160

Там же, ф. 12593, оп. 1. д. 2057, л.1–4. Переписка отдела помощи ВСГ с Новороссийским комитетом, 1916 г.

161

Русский военнопленный. 1917. № 3. С. 2.

162

РГВИА, ф. 12593, оп. 1, д. 2068, л. 1. Омский комитет ВСГ, 1917 г.

163

См.: Полон. Пг., 1916; В помощь пленным русским воинам. — М., 1916.

164

См.: Вестник права. 1915. № 49; Русские ведомости. 1915. 6 окт., 28 окт., 29 окт., 1 ноября, 1916. 27 янв.

165

ГАРФ, ф. Р-6171, оп. 1, д. 1, л. 4–5, Обращения в русскую секцию Бернского комитета помощи военнопленным. 21.11.1916; 27.6.1917. К.Митце приходит к выводу о незначительном объеме деятельности данной организации по помощи русским военнопленным. См.: Mitze К. Kriegsgefangenenlager Ingolstadt. S. 355.

166

ГАРФ, ф. Р-6402, оп. 1, д. 1, л. 1-46, Отчеты и доклады комитетов помощи русским военнопленным в Швейцарии за 1914–1916 гг.

167

См.: Годовой отчет Комитета помощи русским пленным группы Лозанна-Уши, апрель 1916 — апрель 1917 г.

168

Русские ведомости. 1915. 31 окт.

169

См.: РГВИА, ф. 13798, оп. 1, д. 1, л. 1–6, Русский комитет помощи военнопленным в Стокгольме; HStA Stuttgart, М 1/6, Bue. 1425. PKMIN, 13.10.1916.

170

SaechsHSta. 11248, Saechsisches Kriegsministerium. Nr.6958. Russisches Komitee in Kopenhagen, 7.2.1916.

171

РГВА, ф. 79, оп. 1, д. 2, л. 2, Журнал заседаний ЦК по делам о военнопленных при ГУ РОКК, 15.09.1917.; SaechsHSta, 11352, Stellvert. Generalkommando, Nr.544; Kommandantur Bautzen, 3.1918.

172

SaechsHSta, 11248, Saechsisches Kriegsministerium, Nr. 6910. Kommandantur Doebeln. 29.11.1915; Nr. 6979. Lager Doebeln. 2.2.1917.

173

BayHStA. M Kr., Nr. 12912. PKMIN, 23.7.1916; SaechsHSta. 11248, Saechsisches Kriegsministerium, Nr. 6969. Inspektion des XII. und XIX. A.K.16.10.1915; Lager Doebeln. 5.3.1917.

174

Руль. 1920. 20 февр.

175

ГАРФ, ф. 3341, оп. 1, д. 210, л. 4, 17. Лазарет л. Вормс секретарю Союза молодых христиан г-ну Парте, 1916 г.

176

Там же, л. 8. Отчет первого русского шахматного турнира, организованного союзом для пленных лагеря Коттбус. 16.12.1916.

177

Там же, л. 127; л. 151. Отчет о деятельности Союза молодых христиан в лагерях военнопленных, 1917 г.

178

Вестник военнопленного. Издание комитета Всеобщего союза юношеского христианского соединения. № 21.

179

ГАРФ, ф. 3341, оп. 1, д. 210, л. 152, 153. Отчет о деятельности Союза молодых христиан в лагерях военнопленных, 1917 г.

180

РГВИА, ф. 12593, оп. 1. д. 189, л. 39. Всем губернским уездным комитетам и учреждениям ВЗС и ВСГ о деятельности Союза молодых христиан, декабрь 1917 г.

181

Более подробно об истории комиссий. См.: Нагорная О. Военный плен и гендерные стереотипы: воспоминания сестер милосердия в российской дискуссии о войне (1914–1917) / Война и общество (К 90-летию Первой мировой войны). — Самара, 2004. С. 112–119: Нахтигаль Р. Осмотр лагерей военнопленных в России сестрами милосердия Центральных держав в 1915–1917 гг./Опыт мировых войн в истории России. Челябинск, 2007. С. 83–94.

182

См.: SaechsHSta, 11248. Saechsisches Kriegsministerium, Nr. 7081, PKMIN, 7.7.1916; BayHStA. Stellv. GKdo II. b. A.K., Nr.546, 22.6.1916, PKMIN, 14.6.1916.

183

SaechsHSta, 11248, Saechsisches Kriegsministerium. Nr. 7081. PKMIN, 28.10.1916.

184

Подробнее см.: Нагорная О. Военный плен и гендерные стереотипы… С. 112–119.

185

Примечательно, что подобная практика полностью вписывается в контекст Восточного фронта. К примеру, Р. Нахтигаль по поводу австрийских комиссий также отмечает, что «концентрация родственных связей (сестер милосердия) с содержавшимися в России пленными придавала миссии характер семейной встречи представителей старой Австрии в Сибири». См.: Нахтигаль Р. Осмотр лагерей военнопленных. С. 89.

186

SaechsHStA, 11248, Saechsisches Kriegsministerium, Nr. 7081. Daenisch-russi-sche Rote Kreuz Kommission. 30.7.1916.

187

См.: Ebenda, PKMIN, 1.8.1916.

188

Вестник Красного Креста. 1916. № 10. С. 3476.

189

См.: Казем-Бек П.А. Поездка по Германии во время войны русской сестры милосердия. С прибавлением извлечений из отчета по осмотру лагерей военнопленных. Пг… 1917; Тарасевич А.В. Отчет по обследованию лагерей и мест водворения русских военнопленных в Австрии и Венгрии. — М., 1917; Шуберская Е.М. Доклад о положении военнопленных в Германии. Пг., 1917; и др.

190

См., например: Военнопленные врачи. С. 30. Визиты австрийских и немецких сестер милосердия в российские лагеря привели к значительному улучшению положения пленных этих национальностей, благодаря информированию правительств враждующих государств и интенсификации акций помощи со стороны Германии, Австро-Венгрии и нейтральных держав. См.: Nachtigal R. Kriegsgefangenschaft an der Ostfront.

191

Русский военнопленный. 1917. № 1. С. 1–4.

192

РГВИА, ф. 12675, оп. 1, д. 42, л. 51. Декларация Первой российской конференции работников Красного Креста. 3.6.1917.

193

ГАРФ, ф. 3341, оп. 1, д. 210, л. 84. Союз молодых христиан в ЦК по делам военнопленных, 3.8.1917.

194

См.: ГАРФ, ф. 3341, оп. 1, д. 214, л. 2-35. Переписка ЦК по делам военнопленных при РОКК и Министерства финансов, апрель-июль 1917 г.

195

См.: там же. л. 34.

196

РГВИА, ф. 2005, оп. 1, д. 56, л 54, 56. Доклад капитана ГШ Жагунь-Линника, 12.5.1917.

197

См.: РГВИА, ф. 2005, оп. 1, д. 56, л. 8-17. Материалы о деятельности общественных организаций на театре военных действий, май-июнь 1917 г.; ф.12679. оп. 1. д. 42. л. 2. Резолюция Конференции Красного Креста, 23.6.1917.

198

К примеру, при РОКК было образовано три дополнительных комиссии: в сферу деятельности первой входила «повсеместная агитация, создание Бюро печати для привлечения общественного мнения к делу помощи, утверждение смет, контроль, организация комитетов в нейтральных странах; вторая отвечала за вопрос обеспечения продовольствием и обмундированием; третья занималась вопросами обмена, интернирования и посещения лагерей». Реорганизация затронула также деятельность заграничных комитетов помощи. Отправка посылок в лагеря была полностью передана Копенгагенскому бюро. Работа Стокгольмского комитета концентрировалась отныне на оказании помощи бежавшим и интернированным, а также на подборе и отсылке литературы в лагеря. См.: РГВА, ф. 79, оп. 1, д. 2, л. 1. Журнал заседаний ЦК по делам о военнопленных при главном управлении РОКК. 15.09.1917.

199

ГАРФ, ф. 3341, оп. 1, д. 213, л. 44. Союз бежавших из плена об организации митинга на Калашниковой бирже, 9.06.1917; См. также: Нестерович-Берг. В борьбе с большевиками. Воспоминания. Париж, 1931. С. 19.

200

В мае 1919 г. она была передана в ведение НКВД, а в феврале 1920 г. переименована в Центроэвак. На местах мероприятия центра должны были реализовываться губернскими и уездными коллегиями. Подробнее о деятельности Центропленбеж см.: Щеров И.П. Миграционная политика в России, 1914–1922. — Смоленск, 2000; он же: Смоленский пленбеж: создание и деятельность. Смоленск, 2000; он же: Центропленбеж в России: история создания и деятельности в 1918–1922 гг. — Смоленск. 2000.

201

ГАРФ, ф. А-482, оп. 1, д. 50, л. 27. Наркомат здравоохранения, 5.4.1919; ф.3341, оп. 1, д. 112, л. 93, Докладная записка РОКК; л. 161. Резолюция юротдела МГК; л. 177. Центропленбеж, август 1918 г. Кроме того, Центропленбеж указывала общественным организациям на превышение ими полномочий. См.: РГВА, ф. 34, оп. 5, д. 14, л. 27. Центропленбеж Согору. 18.6.1918.

202

ГАРФ, ф. 3333, оп. 10, д. 8, л. 13. Бюро военнопленных при Генеральном консульстве Комиссару по делам о пленных и беженцах Северной области. 5.8.1918.

203

Например, в октябре 1918 г. в ведение Наркомздрава были переданы клиники РОКК для душевнобольных, которые предполагалось использовать в интересах возвращающихся военнопленных. См: РГВА. ф. 34. оп. 5. д. 9. л. 143. Постановление Наркомздрава. 4.10.1918.

204

ГАРФ, ф. 3333, оп. 2, д. 322, л. 7; д. 32, л. 150. Переписка Союза воинов, бежавших из плена, и Центропленбеж, 1918 г

205

Физелер Б. Развитие государственной помощи. С. 52. Ср.: Фельштинский Ю. К истории нашей закрытости. С. 79.

206

ГАРФ. ф. Р-4094, оп. 1, д. 203, л. 117. Приказ по РОКК. 29.04.1919.

207

Там же. д. 204, л. 115, Калинковичская комиссия попечения о пленных и беженцах. 1919 г.

208

ГАРФ, ф. 3341, оп. 1, д. 112, л. 110. Представителю Американского Красного Креста в России. 29.8.1918.

209

Знамя Труда. 25 апр. 1918 г.

210

Утро России. 3 апр. 1918 г.; Свобода России. 20 апр. 1918 г.

211

РГВИА, ф. 14928. оп. 1, д. 173, л. 1. Юротдел Московского совета рабочих и красноармейских депутатов. 18.10.1918.

212

Там же. д. 20. л. 5. Резолюция съезда по вопросам правовой защиты интересов военнопленных и их семейств, 1917 г.

213

См.: ГАРФ, ф. 3333, оп. 3. д. 296. л. 14. 20. Обращения граждан в Наркомвоендел; д. 336, л. 36. Бюро каргопольской учительской организации; оп. 9. д. 33, л. 30. Постановление Голодаевского волостного совета Астраханской губернии; л.33. Резолюция Новоберезовским общественным собранием от 5.6.1918; л. 38. Обращение гражданки Фло к Л. Троцкому; л. 39. Открытое письмо граждан Вышневолоцкого уезда Тверской губернии Народному комиссару по военным делам; л.42, 43. Протокол общего собрания солдат и солдаток Ставотинской волости.

214

См.: ГАРФ, ф. 9488, оп. 1, д. 126, л. 1–5. Временное центральное правление союза бывших русских военнопленных и интернированных в Германии, 1920 г. В источниках, однако, отсутствует упоминание о деятельности этой организации на территории Советской России.

215

ГАРФ, ф. 3333, оп. 2, д. 38, л. 152. Союз воинов, бежавших из плена в Центропленбеж, ноябрь 1918 г.

216

Там же. оп. 9, д. 7, л. 36. В Центропленбеж от ЦК Союзов бежавших из плена. 23.5.1918.

217

ГАРФ, ф. 3333, оп. 3, д. 296, л. 28. Резолюция Всероссийского съезда коллегий о пленных и беженцах «О помощи русским пленным за границей», 1918 г. Через год состоялся Первый съезд пленных Москвы. См.: ГАРФ, ф. 3333, оп. 19, д.1, л. 245. О деятельности бюро пленных при ВЦИК. Ноябрь 1919 г.

218

Декреты Советской власти. Т. 2. — М., 1959. С. 525–526.

219

Там же. Т. 12. — М., 1986. С. 121.

220

ГАРФ, ф. 3333, оп. 8, д. 13, л. 3–4. Докладная записка по вопросу о русских военнопленных в Германии. Весна 1918 г.

221

Baur J. Zwischen «Roten» und «Weissen» — Russische Kriegsgefangene in Deutschland nach 1918 // Schloegel K. (Hg.) Russische Emigration in Deutschland 1918 bis 1941: Leben im europaeischen Buergerkrieg. Berlin, 1995. S. 98.

222

Hinz U. Gefangen im Grossen Krieg. S. 361.

223

См.: Документы внешней политики СССР. — М., 1957. Т. 1. С. 639.

224

Документы внешней политики… С. 679–680.

225

См.: Документы внешней политики. С. 174–175.

226

Oltmer J. Deutsche Repatriierungspolitik 1918–1922 // Oltmer J. (Hg.) Kriegsgefangene im Europa des Ersten Weltkriegs. Padeborn, 2006. S. 272. Распространившаяся в немецкой общественной дискуссии характеристика Ноябрьской революции как «большевистской» означала проекцию ужасов Гражданской войны в России на события у себя дома. См.: Jahn Р. „Zarendreck, Barbarendreck”. Die russische Besetzung Ostpreussens 1914 in der deutschen Oeffentlichkeit // Eimermacher K. (Hg.) Verfuehrungen der Gewalt: Russen und Deutsche im Ersten und Zweiten Weltkrieg. Muenchen, 2005. S. 226; Waschik K. Metamorphosen des Boesen. Semiotische Grundlagen deutsch-russischer Feindbilder in der Plakatpropaganda der 1930er bis 1950er Jahre // Eimermacher K. Verfuehrungen. S. 301. Данная метафора способствовала распространению в Германии антикоммунистической истерии, жертвой которой стали военнопленные.

227

BayHStA, М Kr., Nr. 1697, An alle Kriegsgefangenen in Bayern. November 1918; см. также: Baur J. Zwischen «Roten» und «Weissen». S. 94.

228

BayStA, Stv.GenKdo I. A.K., Nr. 1395, Inspektion der Kriegsgefangenenlager des I. A.K., 26.3.1919; а также: Leidinger/Moritz. Gefangenschaft, Revolution. S. 628.

229

BayHStA, M Kr., Nr.1701, Kommandantur Plassenburg, 15.5.1919.

230

Barch-МА, PH 69/205, Auszug aus Armee-Tagesbefehl, 23.3.1919.

231

HStA Stuttgart. M 1/7, Bue 21, Telegramm Wako, 25.11.1918.

232

Hinz U. Gefangen. S. 226.

233

Oltmer J. Baeuerliche Oekonomie und Arbeitskraeftepolitik im Ersten Weltkrieg. S. 436; Черноперов В.Л. Дипломатическая деятельность В.Л. Коппа в Германии 1918–1921 гг. — Иваново, 2006. С. 90.

234

Schlesinger М. Erinnerungen eines Aussenseiters im diplomatischen Dienst. Koeln, 1977. S. 47.

235

Schlesinger M. Erinnerungen. S. 62; а также: Speed R. В. Prisoners, Diplomats and the Great War: a Study in the Diplomacy and Captivity. N.Y., 1990. P. 170–181.

236

Barch R904/432, Telegramm des PKMIN an Kommandanturen Parchim und Guestrow, 20.1.1919; PKMIN, 24.1.1919, Abschub der russischen Kriegsgefangenen.

237

Подробнее к деятельности американских организаций помощи среди

русских военнопленных см.: Willis E.F. Herbert Hoover and the russian prisoners of world war I. A Study in Diplomacy and Relief, 1918–1919. L., 1951; а также Черноперов В.Л. Дипломатическая деятельность В.Л. Коппа в Германии 1918–1921 гг. — Иваново. 2006. С. 91.

238

ГАРФ, ф. Р-1845, оп. 1, д. 57, л. 106. Верховному Правителю. Главноуполномо-ченного РОКК А.Д. Чаманского, февраль 1919 г.

239

ГАРФ, ф. 9488, оп. 1, д. 36, л. 14. Обращение председателя Межсоюзной комиссии в Берлине ко всем русским военнопленным, май 1919 г.

240

Численность русских офицеров из германских лагерей военнопленных в указанной школе достигла 2 тыс. человек. См.: Бабарыков И. Киев-Севастополь виа Германия-Англия / Волков С.В. (ред.). 1918 год на Украине. — М., 2001. С. 186.

241

Schlesinger М. Erinnerungen. S. 140.

242

Schlesinger М. Erinnerungen. S. 34.

243

ГАРФ, ф. Р-200, оп. 1, д. 200, л. 31. Переписка с российскими консулами за границей об отмене эвакуации военнопленных. 23.11.1919.

244

Kötzer N. Die weisse Bewegung in Russland. Koeln, 1999. S. 341.

245

Кононова M. Русские дипломатические представительства в эмиграции (1917–1925 гг.). — М., 2004. С. 100; Шмелев А.В. Внешняя политика правительства адмирала Колчака 1918–1919. Дисс. на соискание степени к.и.н. — М., 1995. С. 183, 187.

246

Однако этим планам не суждено было осуществиться, так как французы предложили генералу более быстрое решение — использование против большевиков собственных колониальных, а также греческих корпусов. См.: Кефели Я. С генералом А.В. Шварцем в Одессе / Волков С.В. (ред.), 1918 год на Украине. С. 348–367.

247

ГАРФ.ф. Р-1845,оп. 1, д. 35. л. 10.Журнал Временного управления по делам РОКК в Киеве. 30.11.1918.; ф. Р-5760, оп. 1, д. 62. л. 5. Представителю Русской миссии Ону от военного агента в Швейцарии. 26.5.1918.

248

Правительственный вестник. 3 июля 1919.

249

ГАРФ, ф. Р-200, оп. 1, д. 198, л. 35. Секретная телеграмма от посла в Париже. 3.5.1919.

250

Там же, лл. 19, 31,34. Телеграммы российских послов за границей о положении русских военнопленных, апрель-май 1919 г.; ф. Р-1845, оп. 1, д. 57, л. 16. Письмо Чаманского в МИД Омского правительства. 27.2.1919.

251

Там же, ф. Р-200, оп. 1, д. 579-а, л. 1. Секретная телеграмма. 2.4.1919.

252

Там же, д. 198, л. 47. Погуляев военному министру омского правительства. 30.6.1919.

253

Шмелев А.В. Внешняя политика. С. 187.

254

ГАРФ, ф. 3333, оп. 2, д. 118, л. 83. Военное министерство Германии всем командующим. 21.10.1919.

255

Голос России. 27 августа 1919 г.

256

Русским людям, живущим в германских лагерях. Берлин, 1919. За предоставление доступа к этому источнику я благодарю Светлану Андрееву, сотрудницу русско-германского музея Карлсхорст (Берлин).

257

См.: Бабарыков И. Киев-Севастополь С. 174, 185. Данная тенденция наблюдалась также в других лагерях. См.: ГАРФ, ф. Р-199, оп. 1, д. 86, Обращение Русско-швейцарского комитета от 12 ноября 1919 г. к русским гражданам о возможности возвращения в Россию для вступления в Добровольческую армию и письма отдельных лиц по этому вопросу; ф. 9488, оп. 1, д. 36, л. 130. Фельдшера лагеря Кассель в Русскую военную миссию доктору Аксенову, август 1919 г.

258

ГАРФ, ф. Р-200, оп. 1, д. 116, л. 79. Телеграмма российского посла в Париже о военном кредите, 14.5.1919.

259

Там же. л. 211. Телеграмма российского посла в Париже о прибытии партии военнопленных в Англию. 23.10.1919.

260

Там же. ф. Р-7494, оп. 1. д. 2. л. 1–4, лагерь Губен. 6.10.1920.

261

См., например: Barch, R 43/2494 k, Der neutrale Delegierte der russischen Abteilung Berner Kriegsgefangenenhilfe, 13.1.1919; ГАРФ, ф. 9488, оп. 1, д. 23, л. 97. Консульский отдел при представительстве РСФСР в Германии, декабрь 1921 г.; Руль. 7 марта 1922.

262

См., например: ГАРФ. ф. Р-6171, оп. 1, д. 4, л. 25. Бернское Бюро послу в Париже, 9.4.1919.; Положение русских военнопленных и деятельность Комитета РКК в Швейцарии. С. 15; Голос России. 16 июля 1919.

263

Schlesinger М. Erinnerungen. S. 105.

264

ГАРФ, ф. 3333, оп. 2, д. 118, л. 63. Центральному Германскому совету в Москве. 17.11.1919.

265

BayHStA, М Kr., Nr. 1701. Stellv. GKdo des I. A.K., 31.5.1919; Kommandantur Puchheim, 14.5.1919; В протоколах Советского бюро сообщалось о 150 расстрелянных военнопленных за участие в революционных событиях в Баварии. См.: ГАРФ, ф. 9491, оп. 1, д. 42. л. 42. Материалы о результатах совещания в демобилизационном управлении и Военном министерстве о возвращении военнопленных на родину. июнь 1920 г.

266

BayHStA, М Kr., Nr. 1701, PKMIN, 24.6.1919; SaechsHSta, 11248, Saechsisches Kriegsministerium, Nr.7073, PKMIN, 18.3.1918; Barch R904/580, Chef des Generalstabes des Feldheeres, 26.2.1919. Весной 1920 г. в лагерях было объявлено чрезвычайное положение, так как правительство опасалось вовлечения военнопленных во всеобщее восстание спартакистов. См.: BayHStA, М Kr., Nr. 1704, MdI, 7.4.1920.

267

Erlangen Stadtarchiv. Fach 94. Akt 280. Vermerk 8278. 1919.

268

BayHStA, M Kr., Nr. 1700, Kommandantur Puchheim, 21.3.1919; Nr. 1702, Kommandantur Erlangen, 8.8.1919.

269

Barch R 904/263, Deutsche Waffenstillstandkommission, Spa, 25.1.1919, Rueck-fuehrung der russischen Kriegsgefangenen aus Deutschland.

270

Шлезингер в своих воспоминаниях свидетельствует, что на офицеров, не желавших отправляться на фронт, оказывалось интенсивное давление. См.: Schlesinger М. Erinnerungen. S. 107. Й.Цельт считает, что военнопленные составляли большую часть из 8000-го состава Западнорусской армии. См.: Zelt J. Die deutsch-sowjetische Beziehungen in den Jahren 1917–1921 und das Problem der Kriegsgefangenen und Internierten // Zeitschrift für Geschichte. 1967. H. 3. S. 1022. О военных действиях Западнорусской армии и фрайкора генерала фон Гольца см.: Liulevicius V.G. Kriegsland im Osten.

271

См.: LeidingerH. Moritz V. Gefangenschaft, Revolution, Heimkehr. S. 631.

272

ГАРФ, ф. P-200, оп. 1, д. 198, л. 75. Межсоюзная комиссия. 16.8.1919.

273

Willis E.F. Herbert Hoover and the Russian prisoners. P. 59–60.

274

ГАРФ, ф. Р-200, оп. 1. д. 198, л. 81. Межсоюзная комиссия. 18.9.1919.; д. 200, л. 38. Переписка с российскими консулами за границей об отмене эвакуации военнопленных, февраль 1919 г.; д. 626, л. 1. Особая комиссия по делам пленных при МИД омского правительства. 1 апреля 1919.

275

ГАРФ. ф. Р-200, оп. 1, д.633, л. 25. Положение русских военнопленных в Германии. 28.8.1919.

276

Кононова М. Русские дипломатические представительства. С. 102.

277

Голос России. 22 дек. 1919; Подробнее к переговорам см.: Черноперов В.Л. Дипломатическая деятельность В.Л. Коппа в Германии 1918–1921 гг. — Иваново. 2006. С. 97.

278

ГАРФ, ф. 5760, оп. 1, д. 36, л. 2–9. Переписка Российской миссии в Швейцарии с Сазоновым, февраль 1920 г.

279

Esch М. Von Verbuendeten zu Kriegsgefangenen: Das russische Kontingent in Frankreich und der Kriegsaustritt der Sowjetunion // Krumeich G. (Hg.) Versailles 1919. Ziele-Wirkung-Wahrnehmung. Essen, 2001. S. 223.

280

Schlesinger M. Erinnerungen. S. 145, 147.

281

См.: Черноперов В.Л. Дипломатическая деятельность В.Л. Коппа в Германии 1918–1921 гг. — Иваново. 2006. С. 160.

282

К примеру, в октябре 1920 г. 50 тыс. пленных было включено в состав корпуса Б. Савинкова. См.: ГАРФ, ф. 3333, оп. 2, д. 131, л. 100. Советское представительство в Берлине А. Эйдуку, 15.10.1920.

283

РГВА, ф. 34, оп. 5, д. 9, л. 224. Санитарное управление Красной армии об эвакуации военнопленных из Германии. 29.7.1919.; ГАРФ, ф. 3333, оп. 2, д. 118, л. 94. М.Шлезингер в Наркомат иностранных дел. 7.9.1919.

284

Черноперов В.Л. Дипломатическая деятельность В.Л. Коппа. С. 74.

285

HStA Stuttgart, М 400/3, Bue 4. Russische Sektion der KPD; а также: Zelt J. Kriegsgefangenen in Deutschland. Neue Forschungsergebnisse zur Geschichte der Russischen Sektion bei der KPD (1919–1920) // ZfG. 1967. H. 3. S. 621–638.

286

SaechsHSta, 11248, Saechsisches Kriegsministerium, Nr. 7000, Abtransport der russischen Kriegsgefangenen. 14.9.1920.

287

Известия русского бюро военнопленных. 1920. июнь № 1.

288

Baur J. Zwischen «Roten» und «Weissen». S. 106.

289

Руль. 28 января 1920 г.

290

BayHStA, (Stellv.) Bayer.Militaerbevollmaechtigerin Berlin. Nr. 36, Reichstag, 22.11.1920.

291

ГАРФ, ф. 3333, оп. 2, д. 131, л. 86. Конференция представителей органов, ведающих эвакуацией военнопленных в России и Германии, Комитета помощи Нансена. МККК и представителей Красного Креста России. Германии и Австрии. 20.1.1921.

292

Willis E.F. Herbert Hoover and the Russian prisoners. P. 62.

293

Понятие «морфология лагеря» охватывает целую палитру его функций и проявлений как социального, архитектурного и ментального комплекса. Взгляд на лагерь в исследовательской перспективе единства времени, места и действия позволит выявить характерные для того периода властные практики организации пространства принуждения, а также восприятие и освоение этих конструктов историческими актерами. Подробнее о данном аналитическом ракурсе см.: Armanski G. Maschinen des Terrors. Das Lager in der Moderne. Muenster, 1993; Herbert U. u.a. (Hg.) Die nationalsozialistischen Konzentrationslager. Entwicklung und Struktur. Goettingen, 1993; Armanski G. Die Gewaltmaschine. Das Lager als Signum und Stigma des Jahrhunderts // Signor N. (Hg.) Ordnungen der Gewalt. Beitraege zu einer politischen Soziologie der Gewalt und des Krieges. Oppladen, 1999. S. 141–145; Schloegel K. Im Raume lesen wir die Zeit. Ueber Zivilisationsgeschichte und Geopolitik. Muenchen, 2003.

294

См.: Sergeev E. Kriegsgefangenschaft und Mentalitaeten. S. 358; Hinz U. Gefangen. S. 71.

295

См.: Nachtigal R. Kriegsgefangenschaft an der Ostfront. S. 74; Oltmer J. Unentbehrliche Arbeitskraefte. S. 74.

296

См.: Hinz U. Gefangen. S. 21.

297

Ebenda.

298

HStA Stuttgart М 77/1, Bue 922, PKMIN, 9.6.1915.

299

См.: Нагорная О.С. Санкционированное принуждение и произвольное насилие по отношению к российским военнопленным в немецких лагерях (1914–1922)/Проблема насилия в истории России. Челябинск, 2007. С. 17–33.

300

SaechsHSta, 11248, Saechsisches Kriegsministerium, Nr. 6908, PKMIN, 29.7.1915; 11348, Stellvert. Generalkommando, Nr. 142, Inspektion…der XII. und XIX A.K., Ueberfuehrung von Kriegsgefangenenoffizieren in andere Lager.

301

К описанию лагерей см: Weltkrieg 1914/16. Bilder vom Kriegsgefangenenlager Gaenswiese in Ulm an der Donau, Ulm 1916; Otte K. Lager Soltau. S. 29; Военнопленные врачи. С. 14; и др.

302

Hinz U. Gefangen. S. 94–95.

303

См.: BayHStA, Stellv.lntendantur des Ш.А.К… Nr. 456, PKMIN, 20.9.1916.

304

SaechsHSta, 11248, Saechsisches Kriegsministerium, Nr. 6994, Kommandantur Doebeln, 20.10.1917: а также: Speed R..B. Prisoners, Diplomats and the Great War. P.71.

305

В плену. Ч. 1,2. Каунас, 1933. Опубликовано на сайте «Русская армия в Первой мировой войне». (http://www.grwar.ru/library/Uspensky-capt-1/)

306

См.: SaechsHSta, 11348, Stellvert. Generalkommando, Nr. 142. PKMIN, 17.2.1916. Ueberfuehrung von russischen Offizierburschen nach dem Lager Quedlinburg; РГBA. ф. 6169, оп. 1, д. 172, л. 1.

307

См.: BayHStA, Stellv.lntendantur des IH.A.K., Nr. 456. PKMIN, 4.2.1916.

308

HStA Stuttgart. E 151/03, Bue 93. Intendantur des XIII. A.K.. 13.10.1917.

309

Barch-МА, MSg 201/303, Album mit 28 Aufnahmen aus verschiedenen deutschen Lagern.

310

GStA PK, НА I, Rep 87 A, 16357, Der Chef der deutschen Verwaltung für Litauen, 7.12.1916.

311

Жданов. Русские военнопленные. С. 163.

312

Сквозняк. 1917. № 2.

313

HStA Stuttgart М 1/8 Bue 222, Spanische Botschaft, 1917.

314

SaechsHSta, 11352, Stellvert. Generalkommando, Nr. 739, Kommandantur Doebeln, 1917.

315

Barch R 3003/464, PKMIN, 29.11.1916, Austausch von in Deutschland beschäftigten Kriegsgefangenen aus der Etappe.

316

См.: Barch, R 3003/464. PKMIN, 14.7.1915: SaechsHSta. 11352. Stellv. GKdo. Nr. 727, Inspektion der Kriegsgefangenenlager XII. und XIX. A.K., 31.7.1918. См. также: Moritz V. Zwischen Nutzung und Bedrohung. S. 140.

317

SaechsHSta. 11352, Stellvert. Generalkommando. Nr. 623. Stellv.GKdo des I.A.K., 28.10.1916. Flucht der Kriegsgefangenen unter Zuhilfnahme der Eisenbahnen: Nr. 727, Inspektion der Kriegsgefangenenlager XII. und XIX. A.K.. 31.7.1918.

318

Barch R 3003/464. PKMIN, 14.2.1916.

319

Hinz U. Gefangen. S. 92–94.

320

Hinz U. Gefangen. S. 207–223.

321

Ernaehrung der Kriegsgefangenen im Deutschen Reich. Bericht ueber den Kursus für Verpflegungsoffiziere der Gefangenenlager vom 22. bis 25.06.1915 in Berlin. Im Auftrag des Kriegsministeriums erstattet von Prof. Dr. Backhaus. S. 26-146.

322

Frendt A. Das Kriegsgefangenenlager Puchheim. S. 52. 67.

323

HStA Stuttgart. M 17/2, Bue 226. Abteilung 4 des XIII. A.K.. 30.09.1916. Данное распоряжение еще раз подчеркивает стереотипно-ошибочное представление немецкой стороны о своем противнике. Среди русского крестьянства потребление в пищу конины было табуизировано. За указание на это противоречие я благодарю И.В. Нарского.

324

Albrecht G. Die Ernaehrung der Kriegsgefangenen // Hoffmann W. (Hg.) Hygiene. Handbuch der Aerztlichen Erfahrungen im Weltkriege 1914/1918. Bd. VII. Leipzig, 1922. S. 139–161. Статистика потребления в дореволюционной России подтверждает преобладание в рационе населения продуктов растительного происхождения, большую часть из которых составлял хлеб. Подробнее см.: Нарский И.В. Жизнь в катастрофе. С. 519–531.

325

Staatsbibliothek zu Berlin. Zeitungen aus Kriegsgefangenen- und Internierungslagern 1914–1918.

326

GStA PK, НА I, Rep 87 B, Nr. 16102, PKMIN, 5.2.1916, Ernaehrung der Kriegsgefangenen.

327

GStA PK. НА I, Rep 87 B. Nr. 16102, PKMIN, 24.3.1916. Ernaehrung der Kriegsgefangenen.

328

Русские ведомости. 1915. 31 окт. По мнению П.Сорокина, изучавшего влияние дефицита питания на население в годы Первой мировой и Гражданской войн, резкая и быстрая перемена пищевого режима не только нарушала обычные функции организма и требовала от него новых форм приспособления для усвоения новой пищи, но и полностью меняла характер поведения отдельного индивида и социальной группы в целом. И хотя социолог не обращался непосредственно к опыту военнопленных Первой мировой войны, его основные выводы вполне применимы к ситуации с питанием в лагерях. Согласно Сорокину, заложенный в человеке рефлекс самозащиты всегда толкает его к совершению ряда защитных действий, однако в условиях длительного голодания у организма не остается сил на их выполнение: «разум мутится, наступает полубредовое состояние, апатия, инертность, вялость, безразличное отношение ко всему, ослабевает воля к жизни». Кроме того, голод ослабляет «группозащитные» рефлексы, извращает половое влечение, подавляет «рефлекс свободы», религиозные, правовые, моральные, эстетические и другие формы социального поведения. См.: Сорокин П. Голод как фактор. Влияние голода на поведение людей, социальную организацию и общественную жизнь. М., 2003. С. 155–231.

329

Albrecht G. Die Emaehrung der Kriegsgefangenen S. 161; SaechsHSta. 11352. Stellvert. Generalkommando. Nr. 540, Inspektion der Kriegsgefangenenlager. 29.05.1917.

330

SaechsHSta, 11348, Stellvert. Generalkommando, Nr. 177. ПВМ. 18.7.1817.

331

GStA PK, НА I. Rep 87 B. Nr. 16102, Charlottenhof bei Vietz, 3.4.1916.

332

Hinz U. Gefangen. S. 231.

333

FrendtA. Das Kriegsgefangenenlager Puchheim. S. 52, 67.

334

ГАРФ, ф. 9491, оп. 1, д. 202, л. 1-11. Санитарно-медицинские отчеты об инспектировании лагерей. 1920 г.

335

BayStA, Stv.GenKdo I. А.К… Nr. 2004. PKMIN, 15.9.1914.

336

Сквозняк. 1917. № 1.

337

Gaertner A. Einrichtung und Hygiene der Kriegsgefangenenlager // Hoffmann W. (Hg.) Hygiene. Handbuch der Aerztlichen Erfahrungen im Weltkriege 1914/1918. Bd. VII. Leipzig. 1922. S. 228. Деятельность неквалифицированных студентов в лагерных госпиталях подтверждают также воспоминания пленных русских врачей. См.: Военнопленные врачи. С. 9; Базилевич М. Положение русских пленных в Германии и отношение германцев к населению занятых ими областей Ц. Польского и Литвы. Пг… 1917. С. 151.

338

Gaertner A. Einrichtung und Hygiene der Kriegsgefangenenlager. S.257.

339

См.: Hinz U. Gefangen. S. 103.

340

Базилевич M. Положение русских пленных в Германии. С. 84, 87.

341

Более подробно к послевоенной международной дискуссии по вопросу содержания военнопленных в Германии см.: Hakel G. Die Leipziger Prozesse. Deutsche Kriegsverbrechen und ihre strafrechtliche Verfolgung nach dem Ersten Weltkrieg. Hamburg, 2003: Horne J. Kramer A. Deutsche Kriegsgreuel 1914. Umstrittene Wahrheit. Berlin, 2004.

342

Hinz U. Gefangen. S. 105–111.

343

HStA Stuttgart. М 1/8. Bue 226, PKMIN, 14.1.1918; Barch. R 904/88. Urteil der Kommission zur Untersuchung der Anklagen wegen voelkerrechtswuerdiger Behandlung der Kriegsgefangenen in Deutschland; Допрос вернувшегося врача-инвалида Файнберга// Вестник Красного Креста. 1916. № 1. С. 2087; Базилевич М. Положение русских пленных в Германии. С. 84. См. также: Speed R. В. Prisoners, Diplomats and the Great War: a Study in the Diplomacy and Captivity. N.Y.. 1990. P. 67.

344

Hinz U. Gefangen. S. 101–102.

345

SaechsHSta. 11352, Stellvert. Generalkommando, Nr. 620, Lager Doebeln, 10.08.1915; Lager Doebeln. 13.09.1915.

346

SaechsHSta. 11248, Saechsisches Kriegsministerium, Nr. 6954, Lager Koenigstein.

347

HStA Stuttgart. M 1/8, Bue 226. PKMIN, 12.01.1917.

348

HStA Stuttgart, М 1/8, Bue 219, PKMIN, 07.12.1915.

349

Gaertner А. Einrichtung und Hygiene der Kriegsgefangenenlager. S. 263.

350

Ebenda. S. 254.

351

Жданов H. Русские военнопленные. C. 77.

352

Doegen W. Kriegsgefangene Voelker. S. 56.

353

См.: Урланис Б.И. История военных потерь. С. 315–321: Степанов А.И. Цена войны: жертвы и потери. С. 624–644.

354

См.: Hinz U. Gefangen. S. 240.

355

Ferguson N. Der falsche Krieg. Der Erste Weltkrieg und das 20. Jh. Stuttgart. 1999. S. 360–363.

356

См.: Нагорная О. Позитив и негатив: визуализация образа российских военнопленных Первой мировой в русской и немецкой пропаганде (1914–1917) / Очевидная история. Проблемы визуальной истории России XX столетия. Челябинск, 2008. С. 115–128.

357

Hinz U. Gefangen. S. 70.

358

К влиянию стереотипов на содержание военнопленных см. также: Hinz U. Gefangen. S. 84; Moritz V. Zwischen Nutzung und Bedrohung. S. 166.

359

BayHSta, M Kr, Nr. 14131, PKMIN. 5.9.1915, Behandlung entwichener und wieder ergriffener Kriegsgefangener.

360

См.: SaechsHSta, 11248, Saechsisches Kriegsministerium, Nr. 6994, PKMIN, 4.7.1917; HStA Stuttgart, M 400/3, Bue 5, Kommandantur Ulm, 6.3.1915; M 72/2, Bue 92, Inspektion der Kriegsgefangenenlager des XIII. A.K., 2.12.1918. Zur Organisation des Offizierlager; Q 1/37, Bue 71, Kommandantur Eglosheim, 29.10.1917, Russische Armee; Peter J. Ein deutsches Gefangenenlager. S. 335.

361

BayHStA, Intendantur der militaerischen Institute, Nr. 160, Arbeitskommando Dachau, 12.1.1916; SaechsHSta, 11352, Stellvert. Generalkommando, Nr.727. Taetigkeitsbericht der Inspektion der Kriegsgefangenenlager XII. und XIX A.K. Juli 1918.

362

Barch, R 3003/462, Abschrift. Strafsache gegen O. Michelsohn, Reichsgericht, 3.7.1922.

363

HStA Stuttgart, M 1/7, Bue 20. PKMIN, Dezember 1914.

364

BayHStA. M Kr, Nr. 1630. Bayerisches Kriegsministerium, 30.8.1914. Напротив, P. Нахтигаль отмечает, что отношение немцев к русским военнопленным было окрашено не ненавистью, а только сочувствием. И только с 1916 г., когда охрана немецких лагерей поняла, что русское правительство не заботится о своих подданных, отношение к пленным стало более жестким. См. Nachtigal R. Kriegsgefangenschaft an der Ostfront. S. 26–27.

365

Barch-МА, MSg 201/385, Die Verhaeltnisse in den Kriegsgefangenenlagern in Deutschland um die Jahreswende 1915/16.

366

BayHStA, M Kr., Nr. 1632, Generalquartiermeiser West, 22.10.1914.

367

Das Werk des Untersuchungsausschusses der Verfassungsgebenden Deutschen Nationalversammlung und des Deutschen Reichstages 1919–1928. Berlin 1927. Bd. 3.Hbd. l.S. 148.

368

См.: GStA PK, HA I.Rep. 87 B. Nr. 16103, Stellv.GKdo desX.AK, 18.7.1917; а также Hinz U. Gefangen. S. 145–149.

369

SaechsHSta, 11248, Saechsisches Kriegsministenum, Nr. 7081: HStA Stuttgart, M 17/2, Bue 243, Stellv.GKdo des XIII. A.K., 7.6.1918.

370

SaechsHSta, 11352, Stellvert. Generalkommando des XII. A.K., Nr. 159, Inspektion der XII. und XIX. A.K., 29.2.1916, Disziplinarmassnahmen gegen Kriegsgefangene: а также BayHStA, M Kr., Nr. 12915, PKMIN, 29.10.1917.

371

SaechsHStA, 11333, Oberkriegsgericht des XII. A.K., Nr. 3, Gerichtsurteil, 1916. 27.9: BayHStA, M Kr., Nr.1701, Stellv.GKdo des III. AK. 5.7.1919: HStA Stuttgart. M 1/7, Bue 22, Gerichtsurteile, 1916; M 1/7, Bue. 482, Gerichtsurteile, 1917; M 1/7, Bue 481, Kommandantur Ulm, 1918: M 1/8, Bue 221, Kommandantur Ulm. 9.10.1916. К сожалению, утрата центральных немецких архивов не позволяет привести обобщающие статистические данные.

372

См.: BayHStA, М Kr., Nr. 1694, Brief der russischen Kriegsgefangenen an eine Zeitung, 11.6.1918: HStA Stuttgart, Q 1/37. Bue 73. Pfarramt Zeitler, 3.9.1917; Das Werk des Untersuchungsausschusses 1919–1928. Bd. 3. Hbd. 1. S. 383.

373

SaechsHSta, 11352, Stellvert. Generalkommando, Nr. 727. Taetigkeitsbericht der Inspektion der Kriegsgefangenenlager XII. und XIX AK., Juli 1918.

374

Цит. по: Das Werk des Untersuchungsausschusses. S. 182; к единоличной ответственности коменданта см. также: HStA Stuttgart. М 77/2, Bue 32, Erfahrungen der Abteilung II f des Stellv.GKdo XIII. A.K., September 1916.

375

HStA Stuttgart. M 1/7, Bue 20. PKMIN, 23.1.1916.

376

HStA Stuttgart, M 400/3, Bue 5, Kommandantur Ulm. 6.3.1915.

377

SaechsHSta, 11324, Oberkriegsgericht des XIX. A.K., Nr. 3., Stellv.GKdo des XII. A.K., 2.3.1915.

378

Hinz U. Gefangen. S. 181–184.

379

Hakel G. Die Leipziger Prozesse. S. 173–262.

380

HStA Stuttgart. M 1/7, Bue 20, «Strafgerichtsbarkeit ueber Kriegsgefangene».

381

Hinz U. Gefangen. S. 152–153.

382

Ebenda. S. 163–164.

383

Frendt A. Das Kriegsgefangenenlager Puchheim. S. 30–34.

384

SaechsHSta. 11352, Stellvert. Generalkommando. Nr. 540, PKMIN, 9.6.1917; Nr. 727. Taetigkeitsbericht der Inspektion der Kriegsgefangenenlager XII. und XIX AK., Juli 1918; HStA Stuttgart, M 77/2, Bue 92, Kommandantur Ulm.

385

Под воздействием протестов русской и французской стороны и угроз применения репрессий к немецким солдатам и офицерам данное наказание было отменено уже в декабре 1916 г. См.: Hinz U. Gefangen. S. 163. Однако регулярные напоминания из центра о его отмене позволяют предположить, что в единичных случаях оно все же применялось и позже.

386

HStA Stuttgart, М 77/2, Bue 92, Kommandantur Ulm; к описанию наказания западными военнопленными см.: Otte К. Lager Soltau. S. 211–212.

387

См., например: Hornel, Kromer A. Deutsche Kriegsgreuel 1914; Ferguson. Derfalsche Krieg.

388

BayHStA, Stellv. GKdo II. b. A.K.. Nr.275, Stellv. Generalstab, Berlin 1918.

389

HStA Stuutgart, M 77/2, Bue31.Stellv.GKdo des XIII. A.K.. 4.5.1917; M 77/1, Bue. 1022. Stellv.GKdo des XIII. A.K.. 20.6.1917; M 77/1. Bue 915, Stellv.GKdo des XI–II. A.K.. 3.7.1917; SaechsHSta. 11352, Stellvert. Generalkommando, Nr.729, Taetigkeitsbericht. Gericht der Inspektion der Kriegsgefangenenlage XII. und XIX A.K., 19.7.1917.

390

Hinz U. Gefangen. S. 149.

391

Ebenda. S. 144.

392

SaechsHSta, 11248, Saechsisches Kriegsministerium. Nr. 6999, Kommandantur Bautzen, 26.7.1920.

393

BayHStA. M Kr., Nr. 14161, PKMIN, 17.8.1918; Stellv.. GKdo III A.K., 17.6.1918, Amnestierung der russischen Kriegsgefangenen.

394

BayHStA, Stellv. GKdo II. b. A.K., Nr. 559, Bayerisches Kriegsministerium. 14.8.1916; SaechsHSta. 11248. Saechsisches Kriegsministerium. Nr. 6996. Stellv. GKdo des XII. A.K.. 30.5.1917.

395

SaechsHSta. 11248, Saechsisches Kriegsministerium, Nr. 6978, Stellv.GKdo des XII. A.K.. 20.6.1916; 11348, Stellvert. Generalkommando. Nr. 158, PKMIN, 29.7.1915. Misshandlung von russischen Kriegsgefangenen; BayHStA. M Kr., Nr. 1641, Stellv.GKdo des Lb.A.K.. Misshandlungen der russischen Kriegsgefangenen. 25.8.1915; HStA Stuttgart. M 1/7. Bue 20. PKMIN, 4.6.15.; а также: Rawe К. Auslaenderbeschaeftigung. S. 260.

396

BayHStA, М Kr., Nr. 1689, Bayerisches Kriegsministerium, 18.9.1917.

397

См.: Hinz U. Gefangen. S. 144, 161.

398

HStA Stuttgart. M 1/7, Bue 21. PKMIN, 25.6.1917.

399

О ситуации на Восточном фронте в целом см.: Wurzer G. Die Kriegsgefangenen der Mittelmaechte in Russland; Нахтигаль P. Осмотр лагерей военнопленных в России сестрами милосердия.

400

См.: BayStA, Stv. GenKdo I. А.К… Nr. 2169, Ergaenzende Bestimmungen ueber die Unterbringung der kriegsgefangenen Offiziere, 26.5.1915; SaechsHSta, 11348. Stellvert. Generalkommando, Nr. 160, PKMIN, 8.3.1916.

401

См.: Staatsbibliothek zu Berlin. Angeschlagene Lagerbefehle und Bekanntmachungen aus dem Kriegsgefangenenlager in Halle a.S., 6.1.1917; 24.5.1917; 2.6.1917; 11.7.1917; 18.8.1917.

402

Das Werk des Untersuchungsausschusses. S. 401.

403

HStA Stuttgart, M 17/2, Bue 242, PKMIN, 5.4.1919.

404

Barch-МА, RH 69/132, Heeresabwicklungsamt Preussen. 25.2.1920.

405

Oltmer J. Baeuerliche Oekonomie. S. 293.

406

Ebenda. S. 309–337; a также: Ленцен И. Использование труда русских военнопленных в Германии. С. 129.

407

Barch, R 704/50, Chef des Generalstabes des Feldheeres. 11.12.1917

408

Rawe K. Auslaenderbeschaeftigung. S. 98.

409

GStA PK, НА I, Rep 87 A, 16357, Der Chef der deutschen Verwaltung für Litauen, 20.7.1916.

410

GStA PK, НА I. Rep 87 A. 16358, Der Chef der deutschen Verwaltung für Litauen, 3.3.1917.

411

GStA РК. НА I, Rep 87 В. Nr. 16102, Koenigswalde. 23.9.1916.

412

См.: ГАРФ, ф. 9491, оп. 1, д. 33, л. 3. Комендатура лагеря Нойгаммер, 17.1.1920.

413

SaechsHSta, 11248, Saechsisches Kriegsministerium, Nr.7081.PKMIN, 7.7.1916.

414

Сложно согласиться с тезисом У.Герберта, что «положение военнопленных различных держав в немецких лагерях [в сфере принудительного труда] было примерно одинаковым». В качестве доказательства историк апеллирует к «хорошо налаженному контролю МККК и консульских представительств, которые позволяли держать все эксцессы в рамках допустимого», не учитывая при этом отсутствие доступа нейтральных представителей в рабочие команды и разную степень юридической защищенности военнопленных Антанты. См.: Herbert U. Geschichte der Auslaenderbeschaeftigung. S. 86. Факт максимального использования русских солдат при привлечении их к принудительному труду, прежде всего, в прифронтовой зоне, признавался в свое время не только Следственной комиссией Рейхстага, но и подтверждается большинством современных исследователей. См.: Das Werk des Untersuchungsausschusses. S. 148; а также: Ленцен И. Использование труда. С. 129–137; Hinz U. Gefangen. S. 132–133, 290. Данные источников и широкая историографическая дискуссия противоречат сложившемуся в отечественной исторической науке убеждению, что к труду привлекались исключительно русские пленные. См.: Степанов А. Цена войны. С. 630.

415

Цит. по: Hinz U. Gefangen. S. 259.

416

SaechsHSta, 11352, Stellvert. Generalkommando des XII. A.K., Nr. 159, Inspektion der XII. und XIX. A.K., 29.2.1916, Disziplinarmassnahmen gegen Kriegsgefangene. P. Нахтигаль отмечает, что предполагаемая немецким командованием «податливость» русских пленных стала причиной их более массового и частого использования на работах по рытью окопов в прифронтовой зоне. См. Nachtigal R. Kriegsgefangenschaft an der Ostfront. S. 22.

417

HStA Stuttgart. M 1/6, Bue 1425, Stellv. GKdo des XIII. A.K., 28.9.1916.

418

HStA Stuttgart, M 1/7, Bue 20, PKMIN, 1.1.1916. Streng geheim.

419

SaechsHSta, 11352, Stellvert. Generalkommando, Nr.564, Kontrolloffizier, 15.6.1918.

420

Hinz U. Gefangen. S. 296, 299, 340.

421

См.: Barch-МА, Kriegsgefangenen-Lazarett, Luettich, Juli 1918; GStA PK. НА I. Rep 87 A. 16356, Der Chef der deutschen Verwaltung für Litauen, 12.12.1915; Der Chef der deutschen Verwaltung für Litauen, 31.12.1915; Rep 90 A, Nr. 2693, Bericht ueber die Reise von Vertretern des Deutschen Landwirtschaftsrats in die besetzten Gebiete von Ober-Ost, Juli 1916.

422

GStA PK, I HA, Rep 90 A, Nr. 2693, Bericht ueber die Reise von Vertretern des Deutschen Landwirtschaftsrats in die besetzten Gebiete von Ober-Ost, Juli 1916.

423

SaechsHSta, 11248, Saechsisches Kriegsministerium, Nr. 6994, Generalquartiermeister, 01.06.1917.

424

Цит. по: Ленцен И. Использование труда русских военнопленных в Германии. С. 133.

425

SaechsHSta. 11356, Generalkommando des XII. R.K., Nr. 130, Stellv.GKdo des XII. A.K., 11.12.1915; Stellv.GKdo des XII. A.K., 2.4.1916.

426

SaechsHSta. Generalkommando des XII. Reservekorps, Nr. 130, Russen-Gefangenenlager St.Clement, 16.8.1915; 23. Reserve-Division, 14.12.1915; GStA PK. НА I. Rep 87 A. 16356, Der Chef der deutschen Verwaltung für Litauen, 10.06.1916.

427

Barch R 3003/464, PKMIN, Besprechungen am 23–25 Sept. 1915 in Berlin. Nurfür Dienstgebrauch.

428

Подробнее к возрождению традиции «показа народов» и антропологическим исследованиям в лагерях см: Scheer М. «Voelkerschau» im Gefangenenlager. Anthropologische Feind-Bilderzwischen popularisierter Wissenschaft und Kriegspropaganda 1914–1918. \n: JohlerR. (Hg.) Zwischen Krieg und Frieden. Die Konstruktion des Feindes. Tuebingen (im Druck).

429

Hinz U. Gefangen. S. 192. Однако, в наиболее тяжких по мнению суда случаях срок заключения увеличивался до полутора лет. См.: HStA Stuttgart, М 77/2 Bue 33, Stellv. GKdo XIII. A.K., 12.12.1914, Abschrift; BayHStA, Stellv. GKdo II. b. A.K., Nr. 274, Stellv. GKdo des II. A.K., 7.10.1915.

430

Barch-МА, MSg 201/85, Bestrafungen wegen Verstoessen gegen die Befehle ueber den Verkehr der Bevoelkerung mit den Kriegsgefangenen, 12.2.1917. См. также: Kundrus B. Kriegerfrauen. Familienpolitik und Geschlechterverhaeltnisse im Ersten und Zweiten Weltkrieg. Hamburg. 1995.

431

Hinz U. Gefangen. S. 186; а также Rawe K. Auslaenderbeschaeftigung. S. 149; Speed R.B. Prisoners, Diplomats and the Great War. P. 70.

432

Для работодателей, у которых в хозяйстве были заняты русские, «стоящие на более низком образовательном уровне и не стремящиеся ориентироваться на немецкий язык», издавались специальные словари с наиболее часто употребляемыми глаголами, сельскохозяйственными терминами и предупреждающими выражениями. Несмотря на то, что данная акция была обусловлена стереотипными предубеждениями, распространение словарей позволяло военнопленным и хозяевам находить общий язык. См.: GStA РК, НА I, Rep 87 B, Nr. 16102, Verlag Franke und Scheibe Hamburg, 15.6.1916: Kleines deutsch-russisches Woerterbuch, enth. die wichtigsten Worte für Landwirte zur Verstaendigung mit den kriegsgefangenen Russen, Koenigsberg, 1916.

433

HStA Stuttgart, M 400/3, Bue 5, Pfarramt Zeiler, 1917.

434

Barch, R 901/54490, Koelnische Volkszeitung, 20.1.1917, «Greuel an russische Kriegsgefangene».

435

Overmans R. «Hunnen» und «Untermenschen». S. 341.

436

См.: SaechsHSta, 11348, Stellv. GKdo. Nr. 153, 17.2.1917; Kommandantur Loebau, 16.5.1917, Kriegsgefangene Beaufsichtigung; BayHStA, M Kr., Nr. 1687, Inspektion der Kriegsgefangenenlager des I. A.K., 1917; а также: Grund J. Emaehrungswirt-schaft und Zwangsarbeit im Raum Hannover 1914 bis 1923. Hannover 1992. S. 192.

437

BayHStA, Stellv. GKdo II. b. A.K., Nr. 274, Kommandantur Wuerzburg. 5.3.1917.

438

BayStA, Stv.GenKdo I. A.K., Nr. 1378. Muelldorfer Anzeiger. 12.7.1917.

439

HStA Stuttgart. M 1/7, Bue 23, Polizeizentrale Wuerttemberg, Mai 1917; Bue 678. Polizeizentrale Wuerttemberg, 11.7.1917; У. Хинц объясняет большую строгость наказаний в адрес гражданского населения тем, что, по мнению военных органов, запрет распространялся не на военнопленных, а именно на немецких граждан. См.: Hinz U. Gefangen. S. 195.

440

BayHStA, Stellv. GKdo II. b. A.K., Nr. 274, Stellv.GKdo des I A.K., 3.7.1916.

441

HStA Stuttgart. M 1/7, Bue.21, Stellv.GKdo des XIII. A.K., Geheim, 8.7.1917, Stellv. GKdo VI. AK. Merkblatt «Die Kriegsgefangenen», 19.10.1917.

442

HStA Stuttgart, M 77/1, Bue 566, Stellv. GKdo des XIII. A.K., April 1916. Активная просветительская работа проводилась в школах, где ученики предупреждались об опасности контактов с военнопленными и существовании запрета брать у них письма. См.: Rund J. Ernaehrngswirtschaft und Zwangsarbeit im Raum Hannover 1914 bis 1923. Hannover, 1992. S. 291.

443

Бухгалтерские книги командования военным округом 13 А.К. свидетельствуют о том, что это предложение нашло широкий отклик у жителей. HStA Stuttgart, M 77/1, Bue 909, PKMIN, 1.6.1918: M 209, Bue 215, Belohnung der Bevölkerung.

444

GStA РК, НА I, Rep. 87 В, Nr. 16103, Zweiggefangenenlager Beedenbostel, 22.11.1918.

445

HStA Stuttgart, M 77/1, Bue 907, Polizeizentrale Wuerttemberg, 15.7.1918.

446

HStA Stuttgart, M 77/1, Bue 912, Kommandantur Ulm, 8.7.1918.

447

HStA Stuttgart, M 77/1, Bue 907, Kommandantur Ulm, 16.3.1918.

448

HStA Stuttgart, Q 1/37, Bue 73, Pfarramt Zeitler, 3.9.1917; SaechsHSta, 11248, Saechsisches Kriegsministerium. Nr. 6978, An der Kommandantur Koenigsbrueck. 7.6.1916.

449

SaechsHSta, 11248, Saechsisches Kriegsministerium, Nr. 6998, Kommandantur Chemnitz. 23.7.1920.

450

SaechsHSta. 11248, Saechsisches Kriegsministerium, Nr. 6996, Verbindungsoffizier. 13.08.1917.

451

HStA Stuttgart. M 1/7, Bue 22. Gerichtsurteile. 5.1.1920; 30.3.1920; Bue 23. Gerichtsurteile, 29.8.1917.

452

GStA РК, НА I, Rep. 87 В, Nr. 16103, Auszuege aus Beschwerden pommerscher Landwirte ueber die Haltung russischer Kriegsgefangenen. 15.8.1918.

453

Цит по: Ebenda. S. 115.

454

См.: Inspektion der Kriegsgefangenenlager XII. und XIX AK. Die Beschaeftigung der Kriegs- und Zivilgefangenen in der Kriegs- und Volkswirtschaft. 1918. S 50. Д. Сухин приводит ироническое высказывание П.Крухена о том, что русским военнопленным изначально боялись дать в руки даже топор. См. неопубликованный текст доклада «1915–1925: Die fruehen Werkjahre Hans Scharouns». любезно предоставленный автором.

455

См.: Rowe К. Auslaenderbeschaeftigung. S. 135–136.

456

См.: Ebenda. S. 132–133.

457

Ebenda. S. 152.

458

HStA Stuttgart. M 77/1, Bue. 914. Kommandantur Ulm. 9.7.1918.

459

ГАРФ. ф. 9488, оп. 1, д. 110, л. 191.

460

SaechsHSta, 11248, Saechsisches Kriegsministenum, Nr.7000, Kommandantur Chemnitz, 14.9.1920.

461

Заголовок в Nuernberger Zeitung, 1916, 28 April. Цит. по: Grabinsky В. Weltkrieg und Sittlichkeit. Beitraege zur Kulturgeschichte der Weltkriegsjahre. Hildesheim, 1917. S. 138–202.

462

У. Хинц отмечает, что женщины наказывались более жестко за порочащую связь, чем представители вражеского государства, так как сексуальные потребности мужчины, пусть даже врага, находили у представителей немецких военных органов определенное понимание. В результате, кампания по восстановлению чести немецкой женщины, проводимая многими институтами и отдельными лицами, спровоцировала органичное вплетение в легенду о дольхштосе гендерной составляющей. Женщины наряду с революционерами и евреями были объявлены предателями интересов германской армии, что наложило значительный отпечаток на восприятие тыла и средства его дисциплинирования во Вторую мировую войну. См.: Hinz U. Gefangen. S. 187–200.

463

GStA PK, НА I, Rep 87 B, Nr. 16103, Abschrift aus Anonymschreiben eines Deutschdenkenders.

464

SaechsHSta, 11248, Saechsisches Kriegsministerium, Nr. 6994, MdI, 5.7.1917; а также: Grund, J., Opit sit. S. 294.

465

SaechsHSta, 11352, Stellvert. Generalkommando, Nr. 580. Stellv. GKdo des V. A.K., 17.6.1917

466

См.: Grund J. Ernaehrngswirtschaft und Zwangsarbeit. S. 295.

467

SaechsHSta, 11352, Stellvert. Generalkommando, Nr. 580, Verband für das Frauenstimmungsrecht. 11.6.1917; PKMIN, 25.6.1917.

468

SaechsHSta, 11352, Stellvert. Generalkommando, Nr. 580, Stellv.GKdo des V.A.K.. 1917.

469

См.: Grabinsky B. Weltkrieg und Sittlichkeit. S. 138–202.

470

HStA Stuttgart. M 77/1, Bue 914, Verbindungsoffizier des XIII. A.K., 4.8.1917.

471

SaechsHSta, 11352, Stellvert. Generalkommando, Nr.581, Leipzig, 2.5.1918.

472

См.: Grabinsky B. Weltkrieg und Sittlichkeit. S. 138–202.

473

BayHStA, Stellv. Generalkommando des III. bayerischen A.K. Nr. 177, Arbeitskommando Amberg, 11.10.1918; SaechsHSta. 11352, Stellv. GKdo, Nr. 643, Kommandantur Chemnitz, 14.10.1918.

474

См.: Grobinsky B. Weltkrieg und Sittlichkeit. S. 138–202.

475

ГАРФ.ф. 9488, оп. 1, д. 110, л. 136. Переписка лагерей военнопленных и Советского бюро в Берлине. 1920 г.

476

См.: Grobinsky В. Weltkrieg und Sittlichkeit. S. 138–202.

477

SaechsHSta, 11352, Stellv. GKdo, Nr. 643, Kommandantur Chemnitz, 23.9.1918.

478

HStA Stuttgart, M 1/7, Bue 24. Kontrolloffizier. 15.1.1918.

479

HStA Stuttgart, M 1/7, Bue21, PKMIN, 21.7.1918.

480

HStA Stuttgart, M 400/3, Bue 4, Heeresabwicklungsamt, 3.3.1921; ГАРФ. ф. 9491, оп. 1, д.30, л. 137 ff.

481

ГАРФ, ф.9491, оп. 1, д. 37, л. 156; д. 59, л. 90; ф. 9488, оп. 1, д. 8, л. 175. Переписка лагерей военнопленных и Советского бюро в Берлине. 1920–1921 гг.

482

ГАРФ, ф. 9488, оп. 1, д. 110, л. 313, 352. Советское бюро в Берлине лагерям военнопленных. Циркулярно. 1.11.1920.

483

HStA Stuttgart, М 400/3, Bue 4, Heeresabwicklungsamt, 21.1.1920.

484

ГАРФ, ф. 9491, оп. 1, д. 18, л. 52; д. 212, л. 163. Переписка лагерей военнопленных и Советского бюро в Берлине. 1920 г.

485

HStA Stuttgart. М 400/3, Bue 4, MdI Wuerttemberg. 16.2.1921; ГАРФ. ф. 9491, оп. 1. д. 11. л. 47. Германское демобилизационное управление, июнь 1920 г.

486

HStA Stuttgart. М 1/7, Bue21, PKMIN, 7.3.1918; BayHStA, Stellv. GKdo II. b. A.K., Nr. 274, Stellv.GKdo. 4.4.1918; ГАРФ, ф. 9491, оп. 1. д. 226, л. 108. Переписка лагерей военнопленных и Советского бюро в Берлине, ноябрь 1920 г.

487

StA Erlangen, Fach 94. Akt 280, Staatsministerium des Innern an die Regierungen rechts des Rheins 8648. 6.7.1921; ГАРФ, ф. 3333, оп. 24, д. 6, л. 1. Письмо военнопленного Рогозина в Российское консульство. 22.4.1919. На 1921 г. Советское Бюро зарегистрировало 3500 человек, включая жен и детей, которые по политическим и личным причинам отказывались возвращаться на родину. См.: ГАРФ, ф. 9488, оп. 1, д. 127. л. 1–2. Русские военнопленные в Германии. 28.11.1921.

488

Данные по некоторым лагерям см.: ГАРФ. ф. 9488, оп. 1, д. 51а, л. 1-11. Лагерь Кассель. 1921 г.;д. 12, л. 11. Лагерь Альтдамм, 1921 г.

489

ОГАЧО, ф. Р-895, оп. 1, д. 33, л. 66. Удостоверение Морского управления прусской инспекции от 26.11.20.

490

Статистика в отношении военнопленных-украинцев достаточно противоречива и называет максимальную цифру в 300 тыс. в лагерях Центральных держав. См.: Renier С. Die Ukraine im Blickfeld deutscher Interessen. Ende des 19. Jahrhunderts bis 1917/18. Frankfurt am Main, 1997. S. 261.

491

В качестве «татар» (параллельное обозначение — мусульмане) в Германии определялись не только этнические татары, но и башкиры, и почти все кавказские народности. Количество представителей этих народностей в лагерях колебалось от 30 до 50 тыс. человек. См.: Bihl W. Die Kaukasus-Politik der Mittelmaechte. Wien 1992. Teil II. Die Zeit der versuchten kaukasischen Staatlichkeit (1917–1918). S. 29.

492

HStA Stuttgart, M 1/7, Bue 24, Kommandantur Ulm, 28.1.1917.

493

Данную цифру со ссылкой на еврейские организации в Германии периода Первой мировой войны приводит в своей статье Труде Маурер. См.: Maurer Т. «Sehr wichtig sind Buecher von der juedischen Geschichte». Zu den Lebensverhaeltnisse und Lektuereinteressen juedischer Kriegsgefangener aus dem Russischen Reich (1917/18)//Tel Aviver Jahrbuch für die deutsche Geschichte. 1991. S. 264. Прусское военное министерство, непланировавшее привилегий и пропаганды в отношении этой народности, было вынуждено ввести некоторые улучшения в содержание ее представителей из Российской империи под давлением благотворительных еврейских организаций. Соответственно, сюжеты, посвященные положению военнопленных-евреев и организации их религиозной жизни, читатель найдет в разделах III.1 и IV.3.

494

SaechsHSta. 11348, Stellvert. Generalkommando, Nr. 164, PKMIN, 26.8.1917.

495

SaechsHSta,11352, Stellvert. Generalkommando. Nr. 562, Kommandantur Lechfeld, Bestimmungen für die Arbeitgeber ueber die Aufklaerung der baltischen Kriegsgefangenen.

496

В 1918 г. в немецких лагерях находилось около 70 грузинских офицеров и 3000 солдат. См.: Bihl W. Teil I. S. 85; Teil II. S. 31.

497

См.: Wurzer G. Die Kriegsgefangenen der Mittelmaechte; Rachamimov A. POWs and the Great War. Captivity on the Eastern Front. NY. 2002; Nochtigal R. Russland und seine oesterreichisch-ungarischen Kriegsgefangenen. S. 221–291; Leidinger H., Moritz V. Gefangenschaft, Revolution, Heimkehr. S. 216–226.

498

Большое влияние на немецкие стратегические планы на востоке оказала т. н. «концепция апельсина», согласно которой царскую Россию необходимо поделить на отдельные «дольки», лишить господства над нерусскими народами и возвратить в границы допетровского времени. Для будущего обеспечения потребности Германии в сырье немецкая промышленность выступала за установление контроля над Балтикой. Украиной и Кавказом.

499

См.: Reimann А. Der grosse Krieg der Sprachen. Untersuchungen zur historischen Semantik in Deutschland und England zur Zeit des Ersten Weltkrieges. Essen, 2000, S. 210–213; Koerren M. Im Krieg mit fremden. Barbarentum und Kulturkampf // Honold A. (Hg.) Kolonialismus als Kultur. Literatur. Medien. Wissenschaft in der deutschen Gruenderzeit des Fremden. Tuebingen, 2002. S. 273; Liulevicius V.G. Kriegsland im Osten. S. 201. 205.

500

Влияние колониального опыта на содержание военнопленных раскрывается через индивидуальную и коллективную рецепцию колониализма, его институционализацию. а также через инструментализацию решающих для колониального дискурса понятий «раса» и «пространство». См.: Zimmerer J. Geburt des Ostlandes. S. 19.

501

Выборочно: Backhaus A. Die Kriegsgefangene in Deutschland gegen 250 Wirklichkeitsaufnahmen aus deutschen Gefangenenlagern. Siegen. Leipzig, Berlin, 1915; Stiehl O. Unsere Feinde. Charakterkoepfe aus deutschen Kriegsgefangenenlagern. Stuttgart: J. Hoffmann, 1916; и т. д.

502

Overmans R. «Hunnen» und «Untermenschen». S. 341.

503

Doegen W. Kriegsgefangene Voelker. S. 4. Исследования Моник Шеер, подробно рассматривающей этнологические исследования в лагерях военнопленных, также подчеркивают репрезентативность колониальных кодов в общественной дискуссии. См.: Scheer М. „Voelkerschau“ im Gefangenenlager. Anthropologische «Feind» — Bilder zwischen popularisierter Wissenschaft und Kriegspropaganda 1914–1918. (Im Druck); а также: Scheer M. Des Gefangenen Amulett. Funktionen des Kriegsgegners im volkskundlichen Aberglaubediskurs // Korff G. (Hg.) Kasten 117. Aby Warburg und der Aberglaube im Ersten Weltkrieg. Tuebingen. 2007. S. 245–259.

504

BayHStA, M Kr., Nr. 1639, PKMIN, 29.5.1915. Примечательно, что смешение различных наций между собой и в особенности размещение европейцев с военнопленными мусульманами критиковал и американский посланник Маккарти. См.: Speed R.В. Prisoners, Diplomats and the Great War. P. 65.

505

SaechsHSta, 11248, Saechsisches Kriegsministerium, Nr. 6905, Generalquartiermeister, 22.10.1914.

506

SaechsHSta. 11348, Stellvert. Generalkommando. Nr. 155. PKMIN, 27.6.1917.

507

Terletzkij 0. Die Ukrainerin Deutschland 1915–1918. Lager Rastatt. Kiew, 1920. S. 9.

508

См.: SaechsHSta, 11352, Stellvert. Generalkommando, Nr. 728, Bericht ueberdie Kriegsgefangenen in den saechsischen Kriegsgefangenenlagern in Form einer Dar stellung nach Staatsform, Volkstum und Rasse, 1.8.1918; а также Hinz U. Gefangen. S. 81.

509

Страх перед смешением рас определяется в (пост)колониальных исследованиях как одна из важных составляющих колониального дискурса. См., например: Grosse Р. Kolonialismus, Eugenik und buergerliche Gesellschaft. S. 145–149; Hochgeschwender M. Kolonialkriege als Experimentierstaetten. S. 269–290.

510

HStA Stuttgart, M 77/1, Bue 827, Wuerttembergisches MdI, 19.10.1917; BayHSta, St.GKdo I. A.K., Nr. 1986, PKMIN; SaechsHSta, 11248, Saechsisches Kriegsministerium, Nr. 6981, PKMIN, 6.12.1915; PKMIN, 28.11.1917.

511

SaechsHSta. 11348, Stellvert. Generalkommando, Nr. 727, Taetigkeitsbericht der Inspektion der Kriegsgefangenenlager XII. und XIX. A.K., 1918.

512

BayHStA, M Kr., Nr. 1633, PKMIN, 21.12.1914.

513

См. подробнее: Remer C. Ukraine Politik. S. 262.

514

SaechsHSta, 11248, Saechsisches Kriegsministeriuni. Nr.6996, Nachrichtendienstoffizier in Berlin an die Kommandanturen, 14.1.1918, (Geheim); HStA Stuttgart, M 400/3, Bue 6, PKMIN, 1.10.1919. К вопросу о белорусах см.: Liulevicius V.G. Kriegsland im Osten. S. 154. Автор отмечает также недоверие администрации Обер Ост по отношению к латышам и литовцам, которое выразилось в стремлении предоставлять значимые посты в ведомствах оккупированных областей исключительно балтийским немцам. S. 220.

515

BayHStA, М Kr., Nr. 1669, Bayrisches Kriegsministerium. Juli 1918.

516

HStA Stuttgart. M 1/7, Bue 20. PKMIN, 1.1.1916; M 1/8. Bue 222. PKMIN, 1.11.1916; SaechsHSta. 11348, Stellv. GKdo, Nr. 143, PKMIN, 30.11.1916. В округе инспекции 1 Баварского армейского корпуса, где не было в наличии просветительского лагеря для мусульман, тем не менее на январь 1918 г. насчитывалось 150 мусульманских рабочих команд, см.: BayHStA, М Kr., Nr. 1690; Nr. 1650, PKMIN, 25.4.1916.

517

Так, рабочие команды, в которых работали украинские военнопленные, дважды в неделю посещались членами просветительского комитета лагеря в сопровождении немецкого офицера для раздачи печатной продукции и чтения докладов. См.: BayHStA, Stellv. GKdo II. b. A.K., Nr. 545, Kommandantur Rastatt, 18.7.1917; Terletzkyj O. Lager Rastatt. S. 91.

518

BayHStA, Stellv. Generalkommando des III. bayerischen A.K, Nr. 174, PKMIN, 10.2.1917.

519

BayHStA, M Kr., Nr. 1669, Kommandantur Lechfeld. 20.3.1918, Bericht ueber privilegierte Behandlung lettischer, litauischer und estnischer Kriegsgefangenen; Bericht ueber privilegierte Behandlung der Deutschrussen.

520

SaechsHSta, 11248, Saechsisches Kriegsministeriuni, Nr. 6980. Inspektion der Kriegsgefangenenlager des XII. und XIX. A.K., 17.8.1916.

521

Строгий контроль был также установлен за общением между военнопленными русскими немцами и канадцами, которые могли распространять подобного рода прессу. См.: SaechsHSta, 11248, Saechsisches Kriegsministerium. Nr. 6950. PKMIN, 18.7.1916, Verbreitung der ueberseeischen Zeitungen in den Kriegsgefangenenlagern.

522

BayHStA, Stellv.Generalkomniando des III. bayerischen A.K, Nr. 174, PKMIN, 20.6.1915; HStA Stuttgart, M 1/6, Bue 1425, PKMIN, 13.10.1916.

523

BayHStA. M Kr., Nr. 1639, MdI, 1.6.1915; Nr. 1647, PKMIN, 25.1.1916, Russisch Deutsche Handelsbeziehungen; Nr.1644. Kalien-Syndikat, 5.11.1915.

524

Последний проект так и не был реализован. См.: SaechsHSta, 11248, Saechsisches Kriegsniinisterium, Nr. 7071, PKMIN, 9.2.1918, (Geheim) Russische Reservenoffiziere; PKMIN, 25.2.1918. К рекламе немецких фирм в газете для военнопленных «Русский вестник» см.: Колоницкий Б. Эмиграция, военнопленные и начальный этап германской политики «революционизирования» России. С. 201.

525

BayHStA, М Kr., Nr. 1641, PKMIN, 16.9.1915; SaechsHSta. 11248. Saechsisches Kriegsministerium. Nr. 7081. PKMIN, 14.6.1916; Barch. R 1508/ 750. Kommandantur Wetzlar. 21.6.1916, An alle Wachthabenden von Ukrainer-Kommandos.

526

BayHStA. M Kr., Nr. 1650. PKMIN, 26.5.1916.

527

О политике в отношении русских немцев см.: Lohr E. Nationalizing the Russian Empire. The Campaign Against Enemy Aliens During World War I. Cambridge. 2003.

528

См.: Auerbach К. Russische Kriegsgefangene S. 143; Mitze К. Kriegsgefangenenlager. S. 220.

529

BayHStA, (Stellv.) Bayer.Militaerbevollmaechtiger in Berlin. Nr. 35. Fuersorgenverein für deutsche Rueckwanderer, Nov. 1917.

530

SaechsHSta. 11348. Stellv.Generalkomniando. Nr. 155.PKMIN, 17.9.1914; Kommandantur Zittau. 27.9.1914.

531

HStA Stuttgart. M 1/6. Bue 5. PKMIN, 21.12.1915.

532

SaechsHSta. 11348. Stellv.Generalkomniando. Nr. 164. PKMIN, 26.8.1917.

533

HStA Stuttgart, М 400/3, Bue 5. Kommandantur Ulm. 23.11.1917.

534

HStA Stuttgart, M 1/6, Bue 5, PKMIN, 21.12.1915.

535

HStA Stuttgart. M 17/2, Bue 241, PKMIN, 17.10.1916.

536

SaechsHSta, 11248. Saechsisches Kriegsministerium. Nr. 7072. Inspektion der Kriegsgefangenenlager des XII. und XIX. A.K., 17.8.1918.

537

HStA Stuttgart. M 77/1, Bue 819. Stellvert. GKdo des XIII. A.K., 30.7.1916.

538

HStA Stuttgart, М 77/1, Bue 851, Ministerium für das Kirchen- und Schulwesen, 12.12.1916; M 1/8, Bue 223, Kommandantur Ulm. 24.3.1917; SaechsHSta, 11348, Stellvert. Generalkommando, Nr. 154, PKMIN, 28.11.1917.

539

SaechsHSta, 11348, Stellvert. Generalkommando. Nr. 161. Kommandantur Bautzen. 23.11.1916, Deutschrussische Dolmetscher; HStA Stuttgart, M 1/6, Bue 823, PKMIN, 6.3.1918.

540

См.: SaechsHSta, 11348, Stellvert. Generalkommando. Nr.160.

541

SaechsHSta. 11348. Stellvert. Generalkommando. Nr. 165, PKMIN, 24.12.1917.

542

SaechsHSta. 11348. Stellvert. Generalkommando. Nr. 152. PKMIN, 15.5.1915.

543

Список рекомендованной литературы включал в себя 15 названий, в том числе «Два миллиона немцев в России: спасение или гибель» («Zwei Millionen Deutsche in Russland: Rettung oder Untergang»), «Русские военные законы по отношению к гражданам враждебных государств» («Russlands Kriegsgesetze gegen die feindlichen Auslaendern»), cm.: SaechsHSta, 11348, Stellvert. Generalkommando. Nr. 143, PKMIN, 11.10.1917. О распространении газеты для русских немцев см.: SaechsHSta, 11348, Stellvert. Generalkommando, Nr. 164, PKMIN, 22.5.1917. Примечательно, что агитация среди представителей национальных меньшинств в лагерях всех стран основывалась на сходных, а в некоторых случаях, и идентичных приемах и понятиях. Об агитационной риторике в России см.: Nachtigal R. Russland und seine Kriegsgefangenen. S. 224; Leidinger H. Moritz V. Gefangenschaft, Revolution, Heimkehr. S. 219.

544

HStA Stuttgart, M 1/6, Bue 5. PKMIN, 21.12.1915.

545

Среди положительных черт русских немцев отмечались их трудолюбие и многодетность, подчеркивалась расовая чистота вследствие несмешения с русскими и татарами, а также их самоопределение как немцев. См.: Borchardt А. Deutschrussische Rueckwanderung. Berlin. 1915; Was sollte jeder Deutsche von unseren deutschen Volksgenossen in Russland wissen? Berlin 1917 // BayStA, Stv. GenKdo I. A.K.. Nr. 2031; см. также: Ross W. Die kulturelle Bedeutung des baltischen Deutschtums//Osteuropaeische Zukunft. 24 (1916).

546

BayHStA, М Kr., Nr. 1689, Ober Ost, 17.9.1917: Nr. 1665, Bayerisches Kriegsministerium. 8.5.1918: Nr. 1696, PKMIN, 7.9.1918: SaechsHSta, 11348, Stellvert. Generalkommando. Nr.165. PKMIN, 14.12.1917.

547

BayHStA, Stellv. Generalkommando des III. bayerischen A.K., Nr. 174, PKMIN, 17.2.1917.

548

HStA Stuttgart, M 77/1, Bue 823, Wuerttembergisches Kriegsministerium, 11.10.1918.

549

BayHStA, Stellv. Generalkommando des II. bayerischen A.K, Nr.13, Inspektion der Kriegsgefangenenlager I., II., III. A.K.. 11.12.1918

550

HStA Stuttgart. M 77/1. Bue 923. Kommandantur Ulm. 15.1.1919.

551

SaechsHSta. 11352. Stellvert. Generalkommando. Nr. 542. PKMIN, 3.11.1917;

11348, Stellvert. Generalkommando, Nr. 727, Taetigkeitsbericht…; 11350, Abwicklungsamt des XII. A.K., Nr. 120, PKMIN, 18.1.1919.

552

См.: Uhle-Wetter F. Erich Ludendorff in seinerzeit. Soldat-Stratege-Revolutionaer. Eine Neubewertung. Augsburg, 1996. S. 231; Leidinger H. Moritz V. Gefangenschaft, Revolution, Heimkehr. S. 213.

553

Так, в офицерском лагере Дебельн польские военнопленные демонстративно отказались присоединяться к организации русской чайной общины, закупив на собственные средства необходимые предметы и продукты. Почти во всех лагерях, где содержались военнопленные данной национальности, были организованы отдельные польские лагерные комитеты. См.: SaechsHSta, 11352, Stellvert. Generalkommando, Nr.542, PKMIN, 16.11.1914. Vgl. auch: 11348, Stellvert. Generalkommando, Nr. 155, Kommandantur Koenigsbrueck, 1.10.1914; HStA Stuttgart. M 1/8, Bue 230, Sanitaetsamt des XIII. A.K., 31.12.1918; ГАРФ. ф. 6169, оп. 1, д 1. л. 3.

554

SaechsHSta, 11248, Saechsisches Kriegsministerium, Nr.6905, PKMIN, 26.10.1914, Abgesonderte Unterkunft der Polen in den Kriegsgefangenenlagern; 11348, Stellvert. Generalkommando. Nr. 155, Kommandantur Koenigsbrueck, 1.10.1914.; BayHStA, Stellv. GKdo II. b. A.K.. Nr. 555, PKMIN, 3.2.1915. Kriegsgefangene Polen; M Kr., Nr. 1646. PKMIN, 26.1.1916.

555

HStA Stuttgart, М 1/7, Bue 24, Kommandantur Ulm, 28.1.1917.

556

Окончательно вопрос освобождения и возвращения на родину польских военнопленных был решен только в марте 1919 г. с подачи Антанты. См.: Barch, R 704/795, Militaerische Bestimmungen, 19.3.1919.

557

BayHStA, Stellv. GKdo II. b. A.K., Nr. 555, PKMIN, 15.9.1916, Zusammenlegung kriegsgefangener Polen; M Kr., Nr. 1689, PKMIN, 26.10.1917; HStA Stuttgart. M 77/1. Bue 823. PKMIN, 18.8.1917; PKMIN, 24.12.1917. Gegenwaertige Lage kriegsgefangener Polen.

558

SaechsHSta, 11248, Saechsisches Kriegsministerium, Nr. 6971, Kommandantur Bischofswerda. 9.11.1916; BayHStA, M Kr., Nr. 1665, PKMIN, 6.7.1918.

559

SaechsHSta, 11348, Stellv. GKdo, Nr. 143, PKMIN, 27.12.1916.

560

BayHSta, St. GKdo I. A.K., Nr. 1986, PKMIN, 20.12.1916, Lage kriegsgefangener Polen; M Kr., Nr. 13436, Kommandantur Rosenberg-Kronach, 1.2.1917, Eintritt in die polnische Armee; Nr. 1694, Kommandantur Plassenburg, 26.5.1918; SaechsHSta, 11348, St. GKdo, Nr. 165. Inspektion der Kriegsgefangenenlager des XII. und XIX. A.K.. 1.1.1918.

561

О процедуре досрочного освобождения из плена или предоставления краткосрочного отпуска см.: BayHStA, Stv.GenKdo I. А.К… Nr. 2003, PKMIN, 29.7.1916: Generalgouvernement Warschau, 28.3.1917; М Kr., Nr. 1687, Generalgouvernement Warschau, 24.4.1917; Nr. 1690, Generalgouvernement Warschau, 8.10.1917; Nr. 1696, PKMIN, 5.10.1918; HStA Stuttgart, J 151, Bue 1674, Generalgouvernement Warschau, 8.1.1916; M 1/6, Bue 1428, PKMIN, 15.10.1917; SaechsH-StA, 11350, Abwicklungsamt des XII. A.K., Nr. 120, PKMIN, 1917.

562

Так, по данным Инспекции легерей военнопленных военных округов XII и XIX армейских корпусов из подотчетных ей лагерей отпуск был предоставлен только 37 полякам. См.: SaechsHSta, 11348, St. GKdo, Nr. 727, Taetigkeitsbericht. О пропаганде данных мероприятий среди польского населения см.: BayHStA, М Kr., Nr. 1687. Generalgouvernement Warschau, 24.4.1917.

563

HStA Stuttgart. M 77/1, Bue 819. PKMIN, 8.7.1916.

564

См.: HStA Stuttgart. M 1/8, Bue 222. PKMIN, 20.10.1916; о создании газеты для польских военнопленных см.: SaechsHSta. 11248. Saechsisches Kriegsministerium, Nr. 6950, PKMIN, 20.5.1917, Zeitungen für polnische Kriegsgefangene: BayH-StA, M Kr., Nr. 1688, PKMIN, 9.8.1917.

565

SaechsHSta, 11348, Stellvert. Generalkommando, Nr. 620, Kommandantur Doebeln, 29.7.1915.

566

Barch. R/901/54389, «Die Ostschweiz». 3.10.1917, «Freilassung alle als «Russen» gefangenen polnischen Offiziere und Soldaten?»; а также: GStA PK, НА I, Rep 90 A, Nr. 2697, Sitzung des Koeniglichen Staatsministeriums, 8.12.1917; Nr. 2696, Deutsche Allgemeine Zeitung, 27.11.1918; Abschrift, Uebernahme der Verwaltung, 30.10.1918.

567

HStA Stuttgart. М 77/2, Bue 33. PKMIN, 13.2.15: BayHStA. M Kr., Nr. 1635. Bayerisches Kriegsministerium, 16.2.1915. Источники противоречат утверждениям Р. Нахтигаля о том, что основные документы по просвещению украинцев ПВМ издало только в 1916 г. См.: Nochtigal R. Kriegsgefangenschaft an der Ostfront. S. 38.

568

BayHStA. Stellv. GKdo II. b. A.K., Nr. 555. PKMIN, 26.4.1915: HStA Stuttgart. M 1/6. Bue 1495. PKMIN, 24.6.1915.

569

Zeitungsarchiv des Instituts für Osteuropaeische Geschichte und Landeskunde Tuebingen, Denkschrift ueber die ukrainischen Kriegsgefangenenlager in Deutschland und ueber die Errichtung einer selbststaendigen Ukraine. Geheim. Berlin. 1.12.1915.

570

SaechsHSta. 11248, Saechsisches Kriegsministerium. Nr. 6996, Kommandantur Doebeln. 1917.

571

HStA Stuttgart. М 1/6, Bue 1422. PKMIN, 1.8.1915; BayHStA. Stellv. GKdo II. b. A.K., Nr. 555, PKMIN.10.8.1915. Weitere Zusammenlegung von Ukrainern; BayH-Sta. M.Kr., Nr. 1648, PKMIN, 11.3.1916.

572

См.: Terletzkyj O. Die Ukrainerin Deutschland. S. 24–25.

573

BayHStA. M Kr., Nr. 1638, «Ukraine und Krieg.», Muenchen 1915; SaechsHSta, 11348, Stellv. GKdo, Nr. 163, PKMIN, 2.3.1917; 11248, Saechsisches Kriegsministerium, Nr. 6950, «Vertrauliche Mitteilungen eines Ukrainers an seine Kameraden».

574

Barch-МА. PH 36/620, St.GKdo des IV A.K., 10.2.1919.

575

Terletzkyj О. Lager Rastatt. S. 53, 70, 95,107–108.

576

SaechsHSta. 11348, Stellv. GKdo. Nr. 562, PKMIN, 18.2.1918; Nr. 143, PKMIN, 6.3.1918.

577

SaechsHSta. 11348, Stellv. GKdo. Nr. 166. PKMIN, 31.5.1918. Umbenennung des «Russenlagers» Rastatt in «Ukrainerlager».

578

BayHStA, М Kr., Nr. 1691, PKMIN, 14.3.1918.

579

Barch, R 704/57, Diensttelegramm, PKMIN, 14.2.1918; R 704/58, Deutsche Ukraine-Delegation Kiew, 10.6.1918; Barch-МА, MSg 200/740, Громадска думка. 20 квитня 1918 г.

580

HStA Stuttgart. M 77/1, Bue 915. PKMIN, 23.5.1918 (Geheim).

581

Barch, R 704/57, Bericht ueber Eindruecke in der Ukraine des Verbindungsoffiziers des Auswaertigen Amtes, Maerz 1919.

582

BayHStA. Stellv. GKdo II. b. A.K.. Nr. 555. PKMIN, 20.2.1918.

583

Например, подобным образом был освобожден из лагеря Ингольштадт в Баварии тесть военного министра Украины, см.: BayHStA. М Kr., Nr. 1691. Bayrisches Kriegsministerium. 22.3.1918; Nr. 1666, Deutsche Delegation in Ukraine, 7.8.1918.

584

HStA Stuttgart. М 1/8, Bue 226, PKMIN, 11.2.1916 (Geheim). Behandlung von litauischen. lettischen und estnischen Kriegsgefangenen; SaechsHSta, 11248, Saechsisches Kriegsministerium. Nr. 6994. PKMIN, 22.10.1917; BayHStA. M Kr., Nr. 1688. Inspektion der Kriegsgefangenenlager des II. A.K., 18.8.1917.

585

SaechsHSta.11352, Stellvert. Generalkommando, Nr. 562, Kommandantur Lechfeld, Bestimmungen für die Arbeitgeber ueber die Aufklaerung der baltischen Kriegsgefangenen.

586

Liulevicius V.G. Kriegsland im Osten. S. 245–246.

587

SaechsHSta, 11352, Stellvert. Generalkommando, Nr. 562, Kommandantur Lechfeld, Bestimmungen für die Arbeitgeber ueber die Aufklaerung der baltischen Kriegsgefangenen.

588

HStA Stuttgart, M 1/6, Bue 1429.PKMIN, 14.4.1918; BayHStA, St. GKdo II. b. A.K., Nr. 555, PKMIN, 8.12.1917, Besprechung im PKMIN ueber baltische Kriegsgefangene; Nr.275, Ober Ost. 22.4.1918; M Kr., Nr.1690, PKMIN, 9.1.1918; Nr. 1691. PKMIN, 20.3.1918; Nr.1695, PKMIN, 23.9.1918. Lesestoff für die baltischen Kriegsgefangenen; SaechsHStA. 11248, Saechsisches Kriegsministerium, Nr. 6950, PKMIN, 21.3.1918, Zeitung für die estnischen Kriegsgefangenen; 11348, Stellvert. Generalkommando, Nr. 150, PKMIN, 10.10.1918, Korrespondenz von Kriegsgefangenen Esten, Litauer und Letten.

589

Ноерр G. Muslime in der Mark. S. 20; см. также: Ноерр G. Die Privilegien der Verlierer. lieber Status und Schicksal muslimischer Kriegsgefangener und Deserteure in Deutschland waehrend des Ersten Weltkrieges und der Zwischenkriegszeit // Ноерр G. (Hg.) Fremde Erfahrungen. Asiaten und Afrikaner in Deutschland, Oesterreich und in der Schweiz bis 1945. Berlin, 1996. S. 185–210. P. Нахтигаль считает, что к мусульманам из Российской империи немецкие органы относились более высокомерно, чем к выходцам из колоний Англии и Франции. Исследователь подтверждает свое предположение фактами постройки мечети в лагере, где содержались именно представители колониальных частей, а также более раннего привлечения военнопленных-мусульман из России к принудительному труду. См.: Nachtigal R. Kriegsgefangenschaft an der Ostfront. S. 36.

590

Ноерр G. Muslime in der Mark. S. 82. Американский посланник Маккарти описывал Цоссен как самый образцовый немецкий лагерь, где с военнопленными обращались наиболее гуманно и уважительно. См.: Speed R.В. Prisoners, Diplomats and the Great War. P. 66.

591

Ноерр G. Muslime in der Mark. S. 81.83. В. Биль приводит более низкие цифры отправки военнопленных-татар в Турцию. См.: Bihl W. Kaukasuspolitik. Teil II. S. 30.

592

Ноерр G. Muslime in der Mark. S. 84.

593

Cm: SaechsHSta, 11348. Stellvert. Generalkommando. Nr. 159

594

См.: Ноерр G. Muslime in der Mark. S. 86.

595

Ebenda. S. 73. 55.

596

BayHStA, М Kr., Nr. 1687. PKMIN, 12.7.1917: Nr. 1666. PKMIN, 30.8.1918; Nr. 1702. Kommandantur Weinberglager. 25.8.1919; Nr. 1705, Direktion Weinberglager, 4.8.1920.

597

К вопросу о тиражах просветительских газет см.: Ноерр G. Arabische und islamische Periodika in Berlin und Brandenburg 1915 bis 1945; geschichtlicher Abriss und Bibliographie. Berlin, 1994. S. 8-17; Hoepp G. Muslime in der Mark. S. 102; Kahleyss M. Muslime in Brandenburg. S. 19.

598

Hoepp G. Muslime in der Mark. S. 108, 78, 145.

599

BayHStA, M Kr., Nr.1667. Inspektion der Kriegsgefangenenlager des I. A.K., 7.11.1918.

600

HStA Stuttgart. M 1/6. Bue 1428. PKMIN, 24.12.1917.

601

BayHStA. M Kr., Nr. 1694. PKMIN, 31.7.1918.

602

Ноерр G. Muslime in der Mark. S. 107,143.

603

В. Биль указывает на незначительное число военнопленных, вступивших в стационировавшийся в Трапезунде «Грузинский легион». См.: Bihl IV. Kaukasuspolitik. Teil I. S. 86.

604

В качестве основных пропагандистов в лагере Заган В. Моритц называет Гаральда Козака, учительствовавшего до войны в немецкой школе Ташкента, а также грузинского националиста Кересселидзе. См.: Moritz V. Zwischen Nutzung und Bedrohung. S. 132.

605

SaechsHSta, 11348, Stellvert. Generalkommando, Nr.155, Saechsisches Kriegsministerium. 9.7.1915; BayHStA, M Kr., Nr. 1638, PKMIN, 7.5.1915; Nr. 1644, PKMIN, 14.10.1915, Stellv. GKdo II. b. A.K., Nr. 555, PKMIN, 24.12.1917; Stellv. Generalkommando des III. bayerischen A.K., Nr. 177, PKMIN, 20.12.1917. Последние документы противоречат утверждениям М. Калейс и Р. Нахтигаля об остановке пропаганды в отношении грузин и армян уже в 1915 г. как, якобы, неперспективной. См.: Kahleyss М. Muslime in Brandenburg. Kriegsgefangene im Ersten Weltkrieg. Berlin, 1998. S. 26; Nachtigal R. Kriegsgefangenschaft an der Ostfront. S. 38.

606

См.: BayHStA. M Kr., Nr. 1666. PKMIN, 18.9.1918; Nr. 1667, Kommandantur Aschaffenburg, 18.10.1918.

607

SaechsHSta, 11348, Stellvert. Generalkommando, Nr. 157, Generalstab, Dezember 1914.

608

Terletzkyj O. Lager Rastatt. S. 65–66.

609

В качестве иллюстраций стоит привести факт создания во многих смешанных лагерях национальных комитетов, постоянно конфликтующих за разделение помощи из России, но категорически отказывающихся объединиться с русским лагерным комитетом (ГАРФ, ф. 6169, оп. 1, д. 172, л. 10. Лагерь Хавельберг); ответы лагерных переводчиков, что евреи довольны едой, а русские нет (Mitze К. Kriegsgefangenenlager Ingolstadt. S. 226); а также замечания пленных мусульман, что, в отличие от русских, немцы интересуются их культурой (SaechsHSta, 11352, Stellvert. Generalkommando, Nr. 727, Taetigkeitsbericht…; BayHStA, M Kr., Nr. 1695, Inspertion… des I. A.K., 27.8.1918).

610

См.: Hoepp G. Muslime in der Mark. S. 90.

611

См.: BayHStA. M Kr., Nr. 1687, Kommandantur Ingolstadt, 5.5.1917; а также Das Kriegsgefangenenlager Ingolstadt waehrend des Ersten Weltkrieges. Muenster, 2000. S. 337.

612

SaechsHSta, 11248, Saechsisches Kriegsministerium, Nr. 7071, Deutschrussische Kriegsgefangene an den Fuersorgenverein für deutsche Rueckwanderer, 1918.

613

BayHStA, M Kr., Nr. 1638. PKMIN, 7.5.1915.

614

SaechsHSta. 11352. Stellvert. Generalkommando, Nr. 642, Kommandantur Doebeln, 12.3.1918, Russische Kriegsgefangene ueber den Frieden in Brest-Litovsk.

615

BayHStA, М Kr., Nr. 1687, Polnische Kriegsgefangene an die Kriegsverwaltung Warschau, 4.2.1917.

616

SaechsHSta, 11348, Stellvert. Generalkommando, Nr. 159, Kommandantur Koenigsbrueck. 23.2.1916.

617

SaechsHSta. 11352, Stellvert. Generalkommando, Nr. 642, Kommandantur Doebeln, 12.3.1918.

618

GStA PK, НА I. Rep 90 A. Nr. 2695, Kriegspresseamt. 7.1.1917.

619

См.: Otte K. Soltau. S. 122; о просьбах мусульманских военнопленных по отправке в Цоссен для общения с единоверцами. См.: BayHStA, М Kr., Nr. 1691, PKMIN, 28.2.1918.

620

BayHStA, М Kr., Nr. 14156, Bayrisches Kriegsministerium, 27.4.1918; Nr. 1666, Kommandantur Plassenburg. 6.9.1918.

621

SaechsHSta, 11352, Stellvert. Generalkommando, Nr. 640, Kommandantur Doebeln, 30.8.1917.

622

SaechsHSta, 11248, Saechsisches Kriegsministerium, Nr. 6995, PKMIN, 23.5.1918.

623

См.: Kahleyss M. Muslime in Brandenburg. S. 26; Bihl W. Kaukasuspolitik. Teil I. S. 100.

624

SaechsHSta, 11248, Saechsisches Kriegsministerium. Nr. 6996, Saechsisches Kriegsministerium, Dezember 1917.

625

ГАРФ.ф. 9488, оп. 1. д. 36. л. 233–234. Лагерь Заган, 1920 г.

626

К вопросу о контрпропаганде среди военнопленных Австро-Венгрии см.: Nachtigal R. Russland und seine Kriegsgefangenen. S. 230.

627

SaechsHSta, 11248, Saechsisches Kriegsministenum, Nr. 6996, Kommandantut Doebeln, 1917; Terletzkyj O. Opit.sit., S. 30–31.

628

SaechsHSta, 11248, Saechsisches Kriegsministerium, Nr. 6970, Kommandantur Bischofswerda, 9.2.1916.

629

Несмотря на разницу в данных о количестве отправленных из лагерей прорусски настроенных военнопленных, факт контрпропаганды среди мусульман отмечают все исследователи, см.: Bihl W. Kaukasuspolitik. Teil I, S. 98, 100; Hoepp G. Muslime in der Mark. S. 77.

630

См.: R.Nachtigal. Kriegsgefangenschaft an der Ostfront 1914–1918. S. 128.

631

Здесь я использую заголовок популярной в межвоенной Германии книги Э. Двингера, побывавшего в плену в России. См.: Двингер Э. Армия за колючей проволокой: дневник немецкого военнопленного в России, 1915–1918. — М., 2004.

632

Doegen IV. Kriegsgefangene. S. 56.

633

См.: Россия в мировой войне 1914–1918 гг (в цифрах). — М., 1925 г. С. 15. 38–39. Приведенные здесь данные сопровождаются важным комментарием: «Сведения получены в результате частичной обработки карточного материала на возвратившихся из плена».

634

К довоенной статистике по русской армии. См.: Плеханов А.А. «Помни, что солдат — Христов и Государев воин…» // ВИЖ. 2003. № 2. С. 35–38. Отдельные сведения о национальной и конфессиональной принадлежности пленных из Российской империи в немецких лагерях см.: Remer С. Die Ukraine im Blickfeld deutscher Interessen. S. 261; Bihl W. Die Kaukasus-Politik der Mittelmaechte. Teil II. S. 29–31; Hauptstaatsarchiv Stuttgart (далее — HStA Stuttgart), M 1/7, Bue. 24. Kommandantur Ulm, 28.1.1917; SaechsHSta, 11348, Stellvert. Generalkommando, Nr. 164, PKMIN, 26.8.1917; 11352, Stellvert. Generalkommando, Nr. 562, Kommandantur Lechfeld, Bestimmungen für die Arbeitgeber ueber die Aufklaerung der baltischen Kriegsgefangenen.

635

См., например: Goffman E. Asyle. S. 64. Данный подход также распространен в современных отечественных исследованиях. См., например: Абдрашитов Э. О социальной ностальгии. С. 131–135.

636

См., например: Davis G. Н. Prisoner of War Camps as Social Communities. S. 147–163; Botz G. Binnenstrukturen, Altagsverhalten und Ueberlebenschancen im Nazi KZ // Streibel R., Armanski G. (Hg.) Strategie des Ueberlebens. Haeftlingsgesellschaften in KZ und GULag. Wien 1996. S. 45–71; Herbert U. u.a. (Hg.) Die nationalsozialistischen Konzentrationslager. Entwicklung und Struktur. Goettingen, 1998.

637

Hinz U. Gefangen. S. 98.

638

См.: SaechsHSta, 11333, Oberkriegsgericht des XII. A.K., Nr. 3., Stellungnahme zu PKMIN von 13.7.1916; а также статистику наказаний в лагерях: 11248, Saechsisches Kriegsministenum, Nr. 6951, Kommandantur Golzen. 8.6.1916, Nachweisung der ueber die Kriegsgefangenen verhaengten Strafen bis April 1915; и др.

639

HStA Stuttgart. M 77/2, Bue 31. PKMIN, 28.7.1915; M 77/1. Bue 748, PKMIN, 15.2.1917.

640

SaechsHSta. 11352. Stellvert. Generalkommando. Nr. 727. Taetigkeitsbericht der Inspektion der Kriegsgefangenenlager XII. und XIX. A.K. 1918. C. 85.

641

См.: SaechsHSta, 11352, Stellvert. Generalkommando. Nr. 540. Kommandantur Chemnitz. 26.5.1917; 11248, Saechsisches Kriegsministerium, Nr. 6997, Kommandantur Doebeln, 29.7.1918; Nr.7073. Kommandantur Bautzen.. 12.3.1919; 11351, GKdo des XIX. A.K., Nr. 758. Kommandantur Zwickau. 31.5.1919; HStA Stuttgart. M 77/1, Bue 895, PKMIN, 19.05.1917; а также Базилевич M. Положение русских пленных в Германии. С. 151.

642

SaechsHSta. 11352, Stellvert. Generalkommando, Nr. 824. Kommandantur Zwickau. 7.4.1919.

643

SaechsHSta. 11348, Stellvert. Generalkommando, Nr. 161, Kommandantur Bautzen, 23.11.1916, Hilfsdolmetscher unten den Deutschrussen.

644

SaechsHSta, 11348, Stellvert. Generalkommando, Nr. 158, Kommandantur Koenigsbrueck.

645

SaechsHSta, 11348, StelIvert. Generalkommando. Nr. 158.

646

HStA Stuttgart. M 77/2, Bue 33, PKMIN, 10.12.1917, Anhang zur vorkommenden Bericht ueber Betrieb und Erfolg der Aufklaerungsarbeit.

647

BayHStA, M Kr., Nr. 1646. PKMIN, 29.1.1916.

648

BayHStA, М Kr., Nr. 1644, Kommandantur Wuerzburg; Nr.1645, Bayrisches Kriegsministerium, 14.11.1915.

649

Russische Kriegsgefangene ueber die Eindruecke in Deutschland. Hg. von der Schriftleitung des «Russische Boten». Berlin, 1917.

650

SaechsHSta, 11248, Saechsisches Kriegsministerium, Nr. 7072, Gesuch eines Kriegsgefangenen, 28.8.1918.

651

См., например: Maurer T. «Sehr wichtig sind Buechervon der juedischen Geschichte». S. 261; Bauer G. u.a. Unfreiwillig in Brandenburg. Kriegsgefangene und Zwangsarbeiter in der Stadt Brandenburg in zwei Weltkriegen. Berlin, 2004. S. 18.

652

См.: ГАРФ, ф. Р-6402, оп. 1, д. 1, л. 45–46. Отчеты и доклады комитетов помощи русским военнопленным. 1914–1916; РГВИА, ф. 13152, оп. 1, д. 1969, л. 1-26. Голос Руси. 7 ноября 1916 г.; ф. 13159, оп. 1, д. 354, л. 24; д. 346, л. 10. Протоколы Чрезвычайной следственной комиссии, 1916 г.

653

ГАРФ, ф. 9488, оп. 1, д. 36, л. 10. Лагерь Заган, 1919 г.

654

См.: Bundesarchiv, R 3003/464, PKMIN, Besprechungen am 23–25 Sept. 1915 in Berlin. Nur für Dienstgebrauch; HStA Stuttgart, M 1/7, Bue 20,Medizinische Abteilung PKMIN, 12.8.1916; Военнопленные врачи. С. 6.

655

HStA Stuttgart, M 17/2, Bue 241, PKMIN, 20.9.1916.

656

ГАРФ, ф. Р-6169, оп. 1, д. 172, л. 4. Комитет лагеря Коттбус в Лозаннский комитет помощи, 1916 г.; ф. 9491, оп. 1, д. 1, л. 2. Копенгагенский комитет, 1916 г.; ф. Р-6171, оп. 1, д. 1, л. 1. Обращения лагерных комитетов в русскую секцию Бернского комитета помощи военнопленным, 1915 г. Представители обществ Красного Креста также предпочитали видеть на ведущих постах самоуправления представителей данных профессиональных групп. См.: Альбат Г.П. Сборник международных конвенций. С. 33–44. Согласно Дэвису, тот же состав лагерных активистов наблюдался и в сообществах военнопленных Центральных держав. См.: Davis G. Н. Prisoner of War Camps as Social Communities. P. 150.

657

SaechsHSta, 11348, Stellvert. Generalkommando, Nr. 155, Kommandantur Bischofswerda, 21.3.1915

658

SaechsHSta. 11352, Stellvert. Generalkommando, Nr. 547, Fabrik Verdau, 9.1.1915.

659

См.: Speed R. В. Prisoners, Diplomats and the Great War: a Study in the Diplomacy and Captivity. N.Y., 1990. P. 78.

660

SaechsHSta, 11348, Stellvert. Generalkommando, Nr. 152, Mdl Sachsen, 17.5.1915; Kommandantur Koenigsbrueck, 6.8.1915.

661

SaechsHSta, 11248, Saechsisches Kriegsministerium, Nr. 6913. ПВМ. 7.11.1916. Verkauf von Gefangenenarbeiten.

662

ГАРФ, ф. 3341, оп. 1, д. 210, л. 112. Отчете деятельности Союза молодых христиан в лагерях, 1917 г.

663

См. например, обращение пленного Середина с просьбой о посещении курсов закройщиков в Дрездене за собственный счет: SaechsHSta, 11348, Stellvert. Generalkommando, Nr. 165.

664

SaechsHSta, 11348, Stellvert. Generalkommando, Nr. 151, Kommandantur Bautzen, 25.9.1914, Beschaeftigung der Kriegsgefangenen; Kommandantur Bautzen, 9.10.1914.

665

GoertnerA. Einrichtung und Hygiene der Kriegsgefangenenlager. S. 225.

666

См.: ГАРФ, ф. 9488, оп. 1. д. 110, д. 93. Обвинительное постановление товарищеского суда л. Штаргард, февраль 1920 г.; и др.

667

ГАРФ, ф. 6163, оп. 1, д. 1, л. 2. Письмо рядового из лагеря Нейссе. 15.4.1915.

668

HStA Stuttgart, М 400/3, Bue 9, Kommandantur Eglosheim, Dezember 1918.

669

См.: ГАРФ, ф. 9488, оп. 1. д. 90. л. 56; ф. 9491, оп. 1. д. 37. л. 114; д. 38. л. 21; д.161, л. 5; HStA Stuttgart, М 17/2, Bue 244, Kommandantur Ulm, 12.7.1919.

670

Сквозняк. 1917. № 3.

671

SaechsHSta, 11348, Stellvert. Generalkommando. Nr. 177, Kommandantur Bautzen, 4.4.1917.

672

ГАРФ, ф. 3341, оп. 1, д. 210, л. 114. Отчет о деятельности Союза молодых христиан в лагерях, 1917 г.

673

ГАРФ, ф. 9488, оп. 1, д. 36, л. 210, лагерь Коттбус-Зилов, февраль 1920 г.

674

BayHStA, М Kr, Nr. 14156, Kriegsgericht der 7.Brigade, 1917; HStA Stuttgart, M 1/7, Bue 22, Gerichtsurteile; SaechsHStA, 11356, Generalkommando des XII. Reservekorps, Nr. 130, Russen-Gefangenenlager St.Clement, 16.8.1915.

675

HStA Stuttgart, E 130 b, Bue 134, Gerichturteile.

676

Жданов Н. Русские военнопленные в мировую войну. С. 156.

677

SaechsHSta, 11248, Saechsisches Kriegsministerium, Nr.6951, Kommandantur Golzen, 8.6.1916, Nachweisung der ueber die Kriegsgefangenen verhaengten Strafen bis April 1915; 11333, Oberkriegsgericht des XII. A.K., Nr. 3, Stellungsnahme zu PKMIN von 13.07.1916.

678

См.: Успенский A.A. В плену.

679

SaechsHSta. 11248, Saechsisches Kriegsministerium. Nr. 6952, Kommandantur Doebeln, 13.9.1915; 11352, St. GKdo, Nr. 620, Kommandantur Doebeln.

680

ГАРФ, ф. 9488, оп. 1, д. 56, л. 8, 12–18, 23. Протоколы суда чести лагеря Крефельд, 1915 г.; SaechsHSta, 11248, Saechsisches Kriegsministerium, Nr. 6996, Lager Doebeln, 1917.

681

SaechsHSta, 11352, Stellvert. Generalkommando, Nr. 739, Kommandantur Doebeln, 7.12.1917.

682

BayStA, Stv. GenKdo I. A.K., Nr. 1734, Augsburger Abendzeitung, Nr. 289, Mai 1917. Г. Дэвис, ссылаясь на воспоминания одного из немецких офицеров, отмечает возникшую в офицерской среде «ненависть к ближнему». См.: Davis G. Н. Prisoner of War Camps as Social Communities. P. 150.

683

ГАРФ, ф. 9488, оп. 1, д. 110, л. 11. Переписка военнопленных и советского представительства, 1919 г.

684

BayHStA, М Kr., Nr. 1705, Lagerkomitee Hammelburgs, 1920.

685

SaechsHSta, 11248, Saechsisches Kriegsministerium, Nr. 7000, Lagerdirektion Chemnitz. 18.10.1920.

686

См.: ГАРФ, ф. 9491, оп. 1, д. 197, л. 192. Лагерь Шпрингирш.

687

SaechsHSta, 11348, Stellvert. Generalkommando, Nr. 160, Kommandantur Bautzen. 26.4.1916; HStA Stuttgart, M 77/1, Bue 907, Kommandantur Ulm, 16.1.1918; BayHSta. M Kr, Nr. 14131, St. GKdo des I. A.K., 29.07.1915.

688

SaechsHSta, 11348, Stellvert. Generalkommando, Nr. 158. Gesuch des russischen Kriegsgefangenen. 28.8.1918; BayHStA. M Kr., Nr.1641. PKMIN, 13.8.1915; Nr.1694. Kommandantur Hirschberg. 29.5.1918; Nr. 1651, Kommandantur Hirschberg, 6.4.1916; Stellv. GKdo II. b. A.K., Nr. 555, Bayrisches Kriegsministerium, 7.2.1917; sowie: Russische Kriegsgefangene ueberihre Eindruecke in Deutschland, herausgegeben von der Schriftleitung des „Russischen Boten“, Berlin 1917. S. 24; HStA Stuttgart. M 77/1, Bue 907. Kommandantur Ulm. 16.11.1918.

689

HStA Stuttgart. M 77/1. Bue 296. PKMIN, 28.02.1917.

690

BayHStA. M Kr., Nr. 1642, PKMIN, 29.7.1915, Misshandlungen von russischen Kriegsgefangenen.

691

ГАРФ, ф. 9488, оп. 1, д. 38. л. 7. 11. Протоколы общих собраний лагерей, 1920 г.; ф. Р-7494, оп. 1, д. З.л. 172, Комитет лагеря Франкфурт на Майне в Отдел 6 «Россия», февраль 1920 г.; BayHStA. М Kr., Nr.1702, BayHStA, М Kr., Nr. 1702. Stellv.GKdo der I. und II. А.K. 19.9.1919; Nr. 1703, Heeresabwicklungsamt des III. A.K.. 24.12.1919.

692

HStA Stuttgart М 400/3. Bue 6. PKMIN, 14.1.1919.

693

Сквозняк. № 3. Декабрь 1917.

694

BayHStA, М Kr., Nr. 1693. Kommandantur Plassenburg. 5.6.1918; Nr. 1696. Gesuch eines Kriegsgefangenen. 17.7.1918.

695

В своей статье Е. Сергеев ошибочно утверждает, что по «сословному принципу» организовывалось содержание исключительно русских военнопленных, в отличие от совместного содержания солдат и офицеров западных стран Антанты. См.: Sergeev E. Kriegsgefangenschaft und Mentalitaeten. S. 359.

696

HStA Stuttgart, M 77/2, Bue 92, Zur Einrichtung eines Offizier-Gefangenenlagers bei der Mobilmachung, 1918.

697

SaechsHSta, 11348, Stellvert. Generalkommando, Nr. 153. Inspektion der Kriegsgefangenenlager. 14.9.1917.

698

См.: SaechsHSta, 11248, Saechsisches Kriegsministerium, Nr. 6910, PKMIN, 25.1.1916, Postverkehr der Kriegsgefangenen; а также Успенский А.А. В плену.

699

SaechsHSta, 11352, Stellv.Generalkommando, Nr. 641, Offizierlager Doebeln, 29.11.1917.

700

Положение русских военнопленных и деятельность Комитета РКК в Швейцарии. Б.м., б.г. С. 12; SaechsHSta, 11352, Stellv.Generalkommando, Nr. 641, Kommandantur Doebeln, Beurteilung des russischen Heeres, 2.11.1917.

701

HStA Stuttgart, M 17/2, Bue 240, Intendantur des IX. A.K., 6.8.1915.

702

Из переписки русских военнопленных (1916–1917 гг.), Публикация Л.В. Васильковой // Голоса истории. — М., 1999. Кн. 3. Материалы по истории Первой мировой войны. С. 146.

703

Составительница публикации трактует это изменение в обращении как смену «казенного языка „нижнего чина“ участием здорового человека к тяжело больному товарищу». См. Там же. С. 140.

704

SaechsHSta, 11352, Stellv. Generalkommando, Nr. 641, Kommandantur Doebeln, 2.11.1917, Beurteilung des russischen Heeres.

705

SaechsHSta, 11248, Saechsisches Kriegsministerium, Nr. 6994, Lager Doebeln. 20.10.1917.

706

HStA Stuttgart, Q 1/37, Bue 71, Kommandantur Eglosheim, 29.10.1917, Beurteilung des rus. Heeres.

707

ГАРФ, ф. 3333, оп. 8, д. 37. л. 244. Правовой отдел Центропленбеж.

708

SaechsHSta. 11248. Saechsisches Kriegsministerium. Nr. 6997, Kommandantur Doebeln. 29.7.1918.

709

ГАРФ, ф. 3333, оп. 3. д. 593, л. 291. Обращение бывшего военнопленного в Кремль. 4.5.1919.

710

SaechsHSta, 11248, Saechsisches Kriegsministerium, Nr. 6908, PKMIN, 16.7.1915, Bildung von Hilfsgesellschaften und Unterstuetzungskassen in den Kriegsgefangenenlagern.

711

Вестник Красного Креста. № 4. C. 1250.

712

См.: ГАРФ, ф. Р-6169, оп. 1. д. 76, л. 1. Устав комитета лагеря Шпротау, 1916 г.

713

ГАРФ, ф. Р-7494, оп. 1, д. 1, л. 1, Отчет о ревизии кооператива в лагере Губен.

714

HStA Stuttgart. М 400/3, Bue 7. PKMIN, 27.1.1917.

715

Barch. R 1508/ 1817. Lager Tschersk; а также: Maurer T. Sehr wichtig sind Buecher. S. 275.

716

SaechsHSta. 11348, Stellvert. Generalkommando. Nr. 155, Kommandantur Bischofswerda. 21.3.1915

717

SaechsHSta, 11348, Stellvert. Generalkommando, Nr. 155, Kommandantur Koenigstein. 24.3.1915.

718

См.: ГАРФ, ф. P-6674, оп. 1, д. 2, л. 3–4. Макашов А.А. Художественный кружок лагеря пленных офицеров в Нейссе. 1917; а также: Успенский А.А. В плену.

719

Terleckij О. Die Ukrainer in Deutschland.

720

ГАРФ, ф. 3333, оп. 2, д. 33, л. 6. Из отчета Копенгагенского бюро РОКК, июль 1918 г.

721

См.: ГАРФ. ф. 3333, оп. 2. д. 9. л. 5. НКИД — Йоффе.

722

SaechsHSta, 11352, Stellvert. Generalkommando, Nr. 564, Lager Chemnitz, 23. 6.1918.

723

ГАРФ. ф. 9491, оп. 1, д. 197, л. 70; ф. 9488, оп. 1, д. 36, л. 122; д. 110, л. 23. Переписка комитета лагерей Гаммельн, Кассель и Штаргард с Советским бюро. 1920 г.; HStA Stuttgart, М 400/3, Bue 6, Lagerversammlung Gaensewiese, 26.5.1919

724

ГАРФ, ф. 9488, оп. 1, д. 31, л. 2, Отчет делегата Бюро об осмотре лагеря Гарделеген, 1920 г.

725

ГАРФ. ф. 9488. оп. 1. д. 110, л. 23–37. Лагерь Штаргард. 18.7.1919; ф. Р-7494, оп. 1. д. 2. л. 1–4. Лагерь Губен, октябрь 1920.

726

См.: ГАРФ, ф. 9488, оп. 1, д. 90, л. 113. Лагерь Целле, 07.8.1920.

727

Руль. 1920. 17 февр.

728

Barch, R 43/1/237, Reichsabwickelungsamt, 15.1.1921.

729

ГАРФ, ф. 9488, оп. 1, д. 90, л. 56. Комитет лагеря Целле, 1919 г.

730

ГАРФ, ф. 9488, оп. 1. л. 108, л. 24–36, Комитет лагеря Штаргард, сентябрь 1919 г.; а также РГАСПИ, ф. 70, оп. 3, д. 812, л. 18. Колосов М. Воспоминания о положении русских военнопленных в Дании в 1918–1919 гг.

731

ГАРФ, ф. 9488, оп. 1, д. 90, л. 10. Лагерь Целле. 1919 г.; SaechsHSta, 11248, Saechsisches Kriegsministerium, Nr. 7000. Heeresabwicklungsamt Preussen. 30.9.1920; HStA Stuttgart. M 400/3, Bue. 4. Heeresabwicklungsamt, 31.9.1920.

732

BayHStA, M Kr., Nr. 1703, Heeresabwicklungsamt Bayern, 11.3.1920; Nr. 1705, Heeresabwicklungsamt Bayern, 7.8.1920.

733

HStA Stuttgart, M 400/3, Bue 20, Kommandantur Muensingen, 16.5.1920; Heeresabwicklungsamt. 13.6.1920.

734

SaechsHSta, 11248, Saechsisches Kriegsministerium, Nr. 7003, ВДА. 2.9.1920.

735

См., например: ГАРФ, ф. 9488, оп. 1, оп. 90. л. 69. Лагерь Целле, 1919.

736

ГАРФ, ф. 9491, оп. 1, д. 196. л. 2–3. Переписка Советского бюро с лагерями военнопленных. 1920 г.

737

ГАРФ. ф. 9491. оп. 1. д. 197, л. 112. Переписка Советского бюро с лагерями военнопленных, 1920 г.

738

HStA Stuttgart, М 77/1, Bue 911, Inspektion der Kriegsgefangenenlager des XIII. A.K., 31.08.1918.

739

ГАРФ, ф. 9491. оп. 1.д. 196. л. 6. Переписка Советского бюро с лагерями военнопленных. 1920 г.

740

HStA Stuttgart, М 400/3, Bue 5, Kommandantur Ulm, 20.11.1918.

741

BayStA. Stv.GenKdo I. A.K., Nr. 1395, Inspektion der Kriegsgefangenenlager des I. A.K., 26.3.1919.

742

ГАРФ, ф. 9488, оп. 1, д. 110, л. 23. Лагерь Штаргард, июль 1919 г.

743

ГАРФ. ф. 9491, оп. 1, д. 33, л. 345. Обращение военнопленных лагеря Коттбус в Советское бюро, август 1920 г.

744

См.: там же, ф. 9488, оп. 1, д. 90, л. 58; ф. 9491, оп. 1. д. 37, л. 114; д. 38. л. 21; д. 161, л. 5. Переписка Советского бюро с лагерям военнопленных, 1920 г.

745

Там же, ф. 9488, оп. 1, д. 23, л. 21. Из консульского отдела лагеря Альтдамм. Декабрь 1921; д. 37, л. 172. Переписка Советского бюро с лагерями военнопленных, 1920 г.

746

Там же, ф. 9488, оп. 1, д. 4, л. 3; ф. 9491, оп. Т. д. 59. л. 304. Переписка Советского бюро с лагерями военнопленных. 1921 г.

747

Там же, ф. 9491, оп. 1, д. 206, л. 38. Переписка Советского бюро с лагерями военнопленных, 1920 г.

748

Там же, д. 33. л. 366. Переписка Советского бюро с лагерями военнопленных, 1920 г.

749

Там же, д. 208, л. 120. Переписка Советского бюро с лагерями военнопленных. 1920 г.

750

См.: там же, л. 87. Переписка Советского бюро с лагерями военнопленных, август 1920.

751

Там же, л. 74. Примерный наказ делегату Второго съезда военнопленных, 1920 г.

752

Там же, л. 43 и далее. Резолюция общего собрания Кенигсмоор (подобные резолюции были отправлены из лагерей Гюстров. Цербст, Хемниц, Франкфурт на Одере, Бауцен, Целле, Минден, Нойгаммер, Гаммельбург и др.).

753

Там же, д. 59, л. 230. Переписка Советского бюро с лагерями военнопленных, 1920 г.

754

Там же, ф. Р-6674, оп. 1, д. 1, л. 2. Лагерь Целле. 26.6.1916; ф. 3341, оп. 1, д. 210, л. 118, Отчет о деятельности Союза молодых христиан в лагерях.

755

Hinz U. Gefangen. S. 117. Е. Сергеев, напротив, трактует организацию лагерного досуга как одно из важных средств немецкой пропаганды среди русских военнопленных. См.: Sergeev Е. Kriegsgefangenschaft und Mentalitaeten. S. 360.

756

ГАРФ, ф. Р-6674, оп. 1, д. 2, л. 17–90. Макашов А.А. Художественный кружок лагеря пленных офицеров в Нейссе. 1917; ф. 9488, оп. 1, д. 110, л. 67. Лагерь Штаргард. 18.7.1919.

757

Barch, R 1508/1812; ГАРФ, ф. Р-6674, оп. 1, д. 1. л. 4. Программа 3 русского концерта. 21.1.1916; л. 5-23. Шпротау. 1916.

758

См.: Успенский А.А. В плену.

759

См.: Barch-МА, MSg 201/969, Russische Theaterprogramme, 1917; Barch, R 1508/1813, Lager Neisse; R 1508/1808, Russisches Theater, 25.11.1917; ГАРФ, ф. P-6674, оп. 1, д. 1, л. 43. Офицерское казино в лагере Райхенберг.

760

ГАРФ.ф. Р-6674, оп. 1, д. 2, л. 17–90. Макашов А.А. Художественный кружок лагеря.

761

Barch, R 1508/1814, polnische und ukrainische Theaterprogramme 26.12.1916: Barch-МА, MSg 201/969, Russische Theaterprogramme. 1917.

762

Barch, R 1508/1810, Lager Friedeberg, 1917; ГАРФ.ф. Р-6674,оп. 1, д. 2, л. 106. Макашов А.А. Художественный кружок; Успенский А.А. В плену.

763

SaechsHSta, 11348, Stellvert. Generalkommando, Nr. 166. Lager Skalmirschuetz, 1918; Lager Koenigsbrueck. 6.5.1918; 11352, Stellvert. Generalkommando, Nr. 587. 26.11.1918.

764

ГАРФ, ф. P-6674, оп. 1, д. 2, л. 17–90. Макашов А.А. Художественный кружок.

765

Цит. по: Абдрашитов Э. О социальной ностальгии российских военнопленных. С. 133.

766

Сквозняк. 1917. № 2.

767

См. Barch-МА, MSg 201/969, Russische Theaterprogramme, 1917.

768

ГАРФ.ф. P-6674, оп. 1. д.2, л. 17–90. Макашов A.A. Художественный кружок.

769

SaechsHSta, 11248, Saechsisches Kriegsministerium, Nr. 6910. Lager Doebeln. 10.1.1916.

770

HStA Stuttgart М 77/1, Bue 896, Lager Ulm. 1917.

771

SaechsHSta, 11352, Stellvert. Generalkommando, Nr. 728. Offizier der Kinoaufklaerung, 1918; HStA Stuttgart, M 77/1, Bue 468, Inspektion der Kriegsgefangenenlager des VII. A.K., 20.08.1918.

772

Barch, R 1508/1811, Theaterabend in Guestrow, 17.12.1916; ГАРФ, ф. P-6674, оп. 1, д. 1, л. 35–36. Лагерь Мюнстер. 25.4.1916.

773

Barch, R 1508/1809, Lager Doebeln, 6.12.1916.

774

См., например: Сквозняк. 1917. № 3.

775

ГАРФ, ф. 9488, оп. 1, д. 4, л. 17. Инструкции Бюро по празднованию Первого мая, 1921 г..: ф. Р-7494, оп. 1, д. 2, л. 13. Лагерь Губен, 5 ноября 1921.

776

См.: BayHSta, M Kr. Nr. 1706, Lagerplakat, 25.11.1920; ГАРФ, ф. 9488, оп. 1, д. 4, л. 4.

777

Barch-МА, MSg 200/730, Doeberitz-Gazette, Nr. 2. 3.

778

Успенский А.А. В плену.

779

Русский вестник. 1918. 8 марта.

780

РГВИА, ф. 14928, оп. 1, д. 2, л. 14. Письмо прапорщика Шапошникова жене, 1916 г.

781

ГАРФ, ф. 6163, оп. 1, д. 1, л. 5. Почтовая карточка. 1915 г.

782

Сквозняк. 1917. № 3.

783

См.: Hirschfeld М. Sittengeschichte des Ersten Weltkrieges. Hanau am Main, 1965. 2 Aufl. S. 386.

784

Подробнее о понятии демаскулинизации военнопленных на материале Второй мировой войны см.: Biess F. Maenner des Wiederaufbaus — Wiederaufbau der Maenner. Kriegsheimkehrer in Ost- und Westdeutschland // Hagemann K., Schueler-Springorum St. (Hg.) Heimat. Front. Militaer und Geschlechterverhaeltnisse im Zeitalter der Weltkriege. Frankfurt am Main 2002. S. 345–369. К «женской теме» в армии периода Первой мировой войны см.: Hacker Н. Die Frau als Regiment-geheinis. Irrationen zwischen Front und Geschlecht im Ersten Weltkrieg // Eifert Chr., Seifer R. (Hg.) Soziale Konstruktionen — Militaer und Geschlaechtverhaeltnis. Muenster. 1999. S. 135–154.

785

Казем-Бек П.А. Поездка по Германии во время войны русской сестры милосердия. С прибавлением извлечений из отчета по осмотру лагерей ВП. Пг., Сенатская типография, 1917. С. 45.

786

Отчет сестры милосердия А.В. Романовой // Вестник Красного Креста. 1916. № 6. С. 2011.

787

ГАРФ, ф. 9488, оп. 1, д. 110, л. 40, 105. Воззвания лагерного комитета Штаргардт. 1919 г.

788

HStA Stuttgart, М 1/7, Bue. 22, Gerichtsurteile, 1916; Lager Ulm, 09.01.1919.

789

Doegen W. Kriegsgefangene. S. 137.

790

Левин. К. Записки из плена. С. 77.

791

См.: Hirschfeld М. Sittengeschichte. S. 367–386; а также Poerzgen Н. Theater ohne Frau. Das Buehnenleben der kriegsgefangenen Deutschen 1914–1920. Koenigsberg 1933. S. 77–90.

792

См.: BayHStA, Staudinger Sammlung, Nr. 21596, Offiziersfort Orff: Ausstellung.

793

Poerzgen Н. Theater ohne Frau. S. 77–90.

794

Hirschfeld M. Sittengeschichte. S. 367–386.

795

Сквозняк. 1917. № 2.

796

ГАРФ, ф. Р-6674, оп. 1, д. 2, л. 22. Макашова А.А. Художественный кружок.

797

Успенский А.А. В плену.

798

Barch-MA, MSg 200/730, Doeberitz-Gazette, Nr. 2, 3.

799

См.: SaechsHSta, 11248, Saechsisches Kriegsministerium, Nr. 7081, Lager Koenigstein. 18.10.1916.

800

Успенский A.A. В плену.

801

Сквозняк. 1917. № 3.

802

Шкловский В. Сентиментальное путешествие. — М., 1990. С. 176–177.

803

Там же. С. 177.

804

Заря. 1919. 4 февр.

805

По свидетельству коменданта лагеря Ингольштадт Й.Петера, именно так один из французов обосновал свой отказ работать вместе с русскими военнопленными. См.: Peter J. Ein deutsches Gefangenenlager. S. 326–327.

806

См., например: Якушев Д. В плену у немцев. Письма и рассказы русских военнопленных. Пг., 1916. С. 18; Тасин Н. Русские в германском плену//Современный мир. 1916. № 7–8. С. 102–126; Русский инвалид. 1915. 6 янв.; Русские ведомости. 1915. 1 окт.; Юридический вестник. 1915. № 4. С. 145; Киевский местный отдел помощи русским военнопленным. Обращение к населению и общественным организациям и учреждениям принять участие в помощи русским военнопленным. — Киев, 1915.

807

Русский инвалид. 1915. 6 янв.

808

См.: Русские ведомости. 1915. 1 окт.; Юридический вестник. 1915. № 4. С. 145; Киевский местный отдел помощи русским военнопленным. Обращение к населению и общественным организациям и учреждениям принять участие в помощи русским военнопленным. — Киев, 1915.

809

Hinz U. Gefangen im Grossen Krieg. S. 226.

810

Nachtigal R. Kriegsgefangenschaft an der Ostfront. S. 52.

811

SaechsHSta, 11348, Stellvert. Generalkommando. Nr. 142, Feldeisenbahn. 13.8.1914.

812

SaechsHSta, 11348, Stellvert. Generalkommando, Nr. 142, Besprechung im PKMIN, 18.9.1914.

813

BayHSta, M Kr. Nr. 1633, PKMIN, 16.11.1914. Mischung von Kriegsgefangenen bei ihrer Unterbringung; Nr. 1634, PKMIN, 13.1.1915.

814

См., например: Русский вестник. 1917. 2 нояб.; 1918. 8 окт; и др.

815

Peter J. Ein deutsches Gefangenenlager. S. 335. Подобная позиция отражена также в итоговых отчетах комендатур и инспекций. См.: HStA Stuttgart, М 400/3, Bue 9, Bericht Kommandantur Eglosheim.

816

См.: SaechsHSta, 11352, Stellvert. Generalkommando. Nr. 587.

817

Berichte des Herren C. de Marval und der Herren A. Eugster und C. de Marval ueberihre gemeinsamen Besuche einiger Kriegsgefangenenlager in Deutschland und Frankreich. Basel, 1915. S. 58.

818

SaechsHSta, 11348, Stellvert. Generalkommando, Nr. 159. Aussagen franzoesischer Kriegsgefangenen. 12.1915.

819

Цит. по: Otte К. Lager Soltau. S. 200.

820

Bauer G. u.a. Unfreiwillig in Brandenburg. S. 19.

821

SaechsHSta, 11352, Stellvert. Generalkommando, Nr. 620, Aus dem Brief eines russischen Oberleutnanten, 13.11.1915.

822

ГАРФ, ф. 3333, оп. 2, д. 10, л. 56. Обращение делегатов Швеции в РОКК. 30.08.1918.

823

Сквозняк. 1917. № 2.

824

SaechsHSta, 11248, Saechsisches Kriegsministenum, Nr. 6954.

825

HStA Stuttgart, M 77/1, Bue 906, Kommandantur Muensingen, Juni 1917; Bue 912, Lager Muensingen, 27.06.1917.

826

HStA Stuttgart, M 400/3, Bue 5, Kommandantur Ulm. 6.3.1915.

827

К сожалению, в источниках и литературе не указываются ее причины. См.: Vogel R. Lager Lechfeld — ein Truppenstandort im Wandel der Zeit. Augsburg, 1974. S. 467.

828

SaechsHSta, 11248, Saechsisches Kriegsministerium, Nr.6974, PKMIN, 7.3.1916.

829

ГАРФ, ф. 9488, оп. 1, д. 59. л. 1–8. Протоколы заседаний суда чести в лагере военнопленных офицеров Крефельд.

830

См.: Peter J. Ein deutsches Gefangenenlager. S. 352.

831

ГАРФ, ф. 9488, оп. 1, д. 56. л. 1. 10. Протоколы заседаний суда чести в лагере военнопленных офицеров Крефельд.

832

SaechsHSta, 11248, Saechsisches Kriegsministerium, Nr. 6972, Kommandantur Wiesa. 18.3.1916.

833

Barch, R 1508/ 1811, Lager Guestrow. September 1918; Lager Friedrichsfeld, 20.11.1916; Lager Altengrabow, 22.10.1918; Lager Koenigstein. 2.1.1916.

834

См.: ГАРФ, ф. 3333, оп. 2, д. 10, л. 56. Отчет делегата Шведского Красного Креста о посещении лагерей; SaechsHSta, 11248, Saechsisches Kriegsministerium, Nr. 7071; BayHStA, M Kr., Nr. 1687, Kommandantur Grafenwoehr, 3.5.1917.

835

SaechsHSta, 11352, Stellv. GKgo, Nr. 575, Ausschnitte aus der Briefen russischer Offiziere. См. также: Sergeev E. Kriegsgefangenschaft und Mentalitaeten. S. 362.

836

BayHStA, M Kr., Nr. 1687, Kommandantur Ingolstadt, 5.5.1917.

837

HStA Stuttgart, M 33/2, Bue 495, Telegramm Gouvernement Metz, 11.11.1918.

838

Георгиевич M. Свет и тени. С. 15.

839

Кирш Ю. Под сапогом Вильгельма. С. 57.

840

Немецкие ведомственные истоники не содержат упоминания о жестоком обращении с пленными казаками. См.: Nachtigal R. Kriegsgefangenschaft an der Ostfront. S. 27. Интерпретацию субъективных и пропагандистских источников см. в разделе IV. 4.

841

РГВИА, ф. 2031, оп. 1, д. 1020, л. 1, 38. Протоколы допросов солдат, бежавших из плена, 1915 г. Предписания Прусского военного министерства также подтверждают, что у русских при попадании в плен отсутствовали погоны и знаки отличия. См.: Das Werk des Untersuchungsausschusses. Bd. 3. Hbd.1. S. 871.

842

Сенявская E.C. Психология войны в XX веке: исторический опыт России. — М., 1999. С. 261.

843

См.: Нарекай И.В. «Я как стал средь войны жить, так и стала мне война, что дом родной…». Фронтовой опыт русских солдат в «германской» войне до 1917 г.//Опыт мировых войн в истории России/ Под ред. И.В. Нарского. — Челябинск, 2007. С. 491

844

SaechsHSta, 11248, Saechsisches Kriegsministerium, Nr. 7073, Kommandantur Chemnitz, 11.6.1919.

845

Doegen W. Kriegsgefangene. S. 56.

846

См.: ГАРФ, ф. 9491, оп. 1, д. 33, л. 123. Комитет лагеря Нойгаммер. 1920 г.; РГАСПИ, ф. 70, оп. 3, д. 817, л. 4. Мартынов М. «В цепях реакции»; HStA Stuttgart, М 1/7, Bue 22, Infektionslazarett Ulm. 27.9.1918.

847

Жданов H. Русские военнопленные. С. 161.

848

HStA Stuttgart, М 1/7, Bue 22, Kommandantur Ulm, 18.9.1918.

849

ГАРФ, ф. 9488, оп. 1, д. 110, л. 104. Комитет лагеря Штаргардт. 1920 г.; РГВИА, ф.

14928, оп. 1, д. 2, л. 8. Письмо капитана И. Березовского, лагерь Майнц. 1917 г.

850

ГАРФ, ф. 6169, оп. 1, д. 72. л. 18. Комитет лагеря Тухель. 1917 г.

851

Peter J. Ein deutsches Gefangenenlager. S. 324.

852

См.: SaechsHSta, 11352, Stellv. GKdo, Nr. 640, Kommandantur Chemnitz, 24.7.1917.

853

См.: ГАРФ, ф. 6169, оп. 1, д. 172, л. 7. Переписка лагерных комитетов и благотворительных организаций. 1917 г.; Вестник Красного Креста. 1916. № 1. С. 171.

854

См.: РГАСПИ, ф. 351, оп. 1, д. 180, л. 58. Письма военнопленных в К30. 1917 г.

855

См.: ГАРФ, ф. 3341, оп. 1, д. 215, л. 14. Комитет раздачи посылок лагеря Раштатт-Баден. 3.05.1917 г.; ф. 9491, оп. 1. д. 6, л. 3, 39; д. 33, л. 100. Прошения военнопленных в Советское бюро, 1920 г.; РГВИА, ф. 14928, оп. 1, д. 4, л. 27. Лагерный комитет Котбус-Зилов. 1917 г.

856

См.: ГАРФ, ф. 9488, оп. 1, д. 110, л. 317. Переписка Советского бюро и лагерных комитетов. 1920 г.; ф. 9491, оп. 1, д. 11, л. 59. Германское демобилизационное ведомство. 18.6.1920.

857

Черноперов В.Л. Дипломатическая деятельность В.Л. Коппа. С. 241.

858

См.: ГАРФ, ф. 3341, оп. 1, д. 213, л. 8. Письмо военнопленного лагеря Саарбрюкен. 7.04.1917 г.

859

См.: Там же, ф. 9488, оп. 1, д. 110, л. 1–4. Переписка комитета лагеря Штаргардт с Советским бюро и генералом Потоцким. 1919 г.: РГВИА. ф. 14928, оп. 1, д. 19, л.8. Переписка МГК с военнопленным лагеря Пархим. 1917 г.

860

См.: ГАРФ.ф. 9488, оп. 1, д. 110, л. 21. Переписка комитета лагеря Штаргардт и Межсоюзнической комиссии: д. 131, л. 1. Обращение военнопленных в Международное бюро труда в Женеве.

861

См.: ГАРФ, ф. 9488, оп. 1, д. 108, л. 43. 54, 112. Распоряжения комитета лагеря Штаргардт по лагерю. 1919 г.

862

См.: ГАРФ, ф. 9488, оп. 1, д. 36, л. 232. Комитет лагеря Кассель. 1920 г.

863

ГАРФ, ф.9488, оп. 1, д. 90, л. 26. Комитет лагеря Целле. 1919 г.; ф. 9491, оп. 1, д. 228, л. 9. Переписка Советского бюро с военнопленными. 1920 г.

864

См.: HStA Stuttgart, М 1/7, Bue 22, Militaergericht der 52.Brigade, 1918; Kommandantur Ulm, 9.1.1919; Kriegsgericht Ludwigsburg, 10.1.1919; а также: Doegen W. Kriegsgefangene Voelker. S. 139.

865

См.: EstA. Fach 94. Akt 402, Abschrift Komandatur des Gefangenenlagers Erlangen. 28.1.1920; Abschrift Polizeiwache Erlangen. 16.4.1920.

866

См.: HStA Stuttgart, M 17/1, Bue. 22, Wuerttembergische Zeitung, 5.5.1915; Bue.511, Kommandantur Gmuend, 20.7.1915; M 1/6, Bue 1193, PKMIN, 13.6.1916; M 77/2, Bue 92. Kommandantur Ulm; SaechsHSta, 11352, St. GKdo, Nr. 542, Kommandantur Doebeln, 25.8.1917.

867

См.: РГАСПИ, ф. 70, оп. 3. д. 812, л. 19. Плигунов. «Воспоминания военнопленного».

868

См.: РГАСПИ, ф. 70, оп. 3, д. 817, л. 14, 16. Мартынов М. «В цепях реакции»; и др.

869

См.: ГАРФ, ф. 9488, оп. 1. д. 110, л. 82. Комитет лагеря Штаргардт. 1920 г.

870

См.: ГАРФ. ф. 9488. оп. 1. д. 110. л. 12, 57, 69. Комитет лагеря Штаргардт. 1920 г.; д. 36. л. 37. 114. Комитет лагеря Заган. 1919 г.

871

ГАРФ. ф. 9488, оп. 1, д. 110, л. 87. Комитет лагеря Штаргардт. 1920 г.

872

См.: ГАРФ, ф. 9488, оп. 1, д. 36. л. 23. Комитет лагеря Заган. 1919 г.; РГАСПИ, ф.70, оп. 3, д. 817, л. 14, 16. Мартынов М. «В цепях реакции».

873

См.: ГАРФ. ф. 9488. оп. 1, д. 106. л. 119; ф. 9491, оп. 1. д. 56. л. 29. Комитет лагеря Альтдамм. 1922 г.; SaechsHSta, 11248, Saechsisches Kriegsministerium, Nr. 6962, Saechsisches Knegsministerium. 22.9.1917.

874

См.: SaechsHSta. 11352, St. GKdo, Nr. 623, Stellv.GKdo des I. A.K., 28.10.1916, Flucht der Kriegsgefangenen unter Zuhilfnahme der Eisenbahnen; HStA Stuttgart. M 77/2. Bue 32. Erfahrungen der Abteilung II f des St. GKdo XIII. A.K.; а также: Doegen W. Kriegsgefangene. S. 28.

875

См.: HStA Stuttgart. M 77/1, Bue 922, Generalstab. 3.10.1917; M 33/2, Bue 494. 7. Armee. 18.5.1918.

876

См.: ГАРФ, ф. 9488. оп. 1. д. 90. л. 20. Комитет лагеря Целле. 1919 г; д. 110, л. 195. Комитет лагеря Штаргардт. 1920 г.

877

Абдрашитов Э. О социальной ностальгии российских военнопленных. С. 133.

878

SaechsHSta, 11248, Saechsisches Kriegsministenum, Nr. 6999, Kommandantur Bautzen, 1920.

879

SaechsHSta, 11356, Generalkommando des XII. R.K.. Nr. 131,20.6.1917.

880

SaechsHSta, 11352, St. GKdo, Nr.623, Stellv.GKdo des I. A.K., 28.10.1916, Flucht der Kriegsgefangenen unter Zuhilfenahme der Eisenbahnen.

881

HStA Stuttgart. M 77/1, Bue 566, St. GKdo des XIII. A.K., April 1916.

882

HStA Stuttgart. М 33/2, Bue. 491, Armeegruppe Gallwitz, 22.5.1915; M 77/1, Bue 922, Generalgouvernement Warschau, 26.7.1917; SaechsHSta, 11356, Generalkommando des XII. R.K., Nr. 131, 8.7.1917.

883

SaechsHSta, 11352, St. GKdo, Nr. 824, Kommandantur Doebeln, 26.9.1917.

884

SaechsHSta, 11248, Saechsisches Kriegsministerium, Nr. 6971. PKMIN, 31.10.1917, Ehrenwortsabgabe der russischen Offiziere.

885

Peter J. Ein deutsches Gefangenenlager. S. 354.

886

SaechsHSta, 11356, Generalkommando des XII. R.K., Nr. 130, Generalquartiermeister, 7.7.1915; 11248, Saechsisches Kriegsministerium, Nr. 6908, Arbeitskommando Riesa, 8.8.1915; 11356, GKdo des XII. R.K., Nr. 130, Russen-Gefangenlager St. Clement, 16.5.1915; 23. Reserve-Division, 14.12.1915; HStA Stuttgart, M 1/6, Bue 1423, PKMIN, 18.3.1916; BayHStA, M Kr., Nr. 1634, Kommandantur Grafenwoehr, 1.1.1915.

887

HStA Stuttgart, M 1/7, Bue 22, Gerichtsurteil; Bue. 23. Gerichtsurteil, 1917

888

HStA Stuttgart. M 1/7, Bue 23. Gerichtsurteil. 1917

889

См.: SaechsHStA, 11333. Oberkriegsgericht des XII. A.K., Nr. 3.

890

См.: BayStA, Stv. GenKdo I. А.К… Nr. 1407. PKMIN, Geheim. 30.7.1917. Abwehr in den Gefangenenlagern; SaechsHSta. 11352. St. GKdo, Nr. 850. Kommandantur Chemnitz. 13.12.1917.

891

См.: Doegen IV Kriegsgefangene. S. 139.

892

В случае доказательства факта саботажа военнопленные приговаривались к каторжным работам до 14 лет. См.: SaechsHSta, 11348. St. GKdo, Nr. 1633, Inspektionsgericht, 4.7.1917; HStA Stuttgart, M 77/1, Bue 906, Gerichtsurteil, 28.7.1917; BayHStA. St. GKdo II. b. A.K., Nr. 275, Zementwerk, 27.11.1917; Generalstab. 1918.

893

См.: HStA Stuttgart. М 77/1, Bue 911. St. GKdo des XIII. A.K., 13.10.1917; PKMIN, 16.11.1917, Vortaeuschung von Krankheiten durch Kriegs- und Zivilgefangene zur Erlangung des Austausches.

894

См.: HstA Stuttgart, M 77/1, Bue 911, Kommandantur Eglosheim, 16.3.1918.

895

См.: ГАРФ, ф. 3333, оп. 9, д. 33. л. 19. Заявление русских военнопленных, прибывших из Германии. 25.07.1918.

896

См.: ГАРФ. ф. 9488, оп. 1. д. 90. л. 142. Комитет лагеря Целле. 1920 г.; РГАСПИ, ф. 70. оп. 3. д. 412, л. 35. Копелович Я.Л. «Записки пленного рядового 36 пехотного Орловского полка».

897

См.: ГАРФ. ф. 9491, оп. 1, д. 197. л. 99. Представительство МККК. 1920 г.

898

См.: SaechsHSta, 11352, St. GKdo, Nr. 644, Kommandantur Koenigsbrueck. 8.3.1919.

899

См.: HStA Stuttgart. M 77/1, Bue 911. St. GKdo des XIII. A.K., 31.8.1918.

900

См.: SaechsHStA, 11351, GKdo des XIX. A.K., Nr. 758, Kommandantur Zwickau, 31.5.1919.

901

См.: РГАСПИ, ф. 70. оп. 3. д. 812. л. 22. Колосов М. «Воспоминания о положении русских военнопленных в Дании».

902

См.: SaechsHSta, 11352. St. GKdo. Nr. 562, Saechsisches Ministerium dl. 23.11.1918; HStA Stuttgart. M 400/3. Bue 5. Kommandantur Muensingen. 12.4.1919.

903

См.: РГАСПИ. ф. 70. оп. 3, д. 812, л. 36. Колосов M. «Воспоминания о положении русских военнопленных в Дании»; EstA. Fach 94. Akt 402, Abschrift Reichsministerium des Innern. 29.12.1919; SaechsHSta, 11248, Saechsisches Kriegsministerium, Lagerkomitee Guben, 18.12.1920.

904

HStA Stuttgart, M 400/3, Bue. 4, Kommandantur Ulm, 1920. См. также прошение об отставке лейтенанта Лутца: Bue. 5, Kommandantur Ulm, 20.11.1918.

905

См.: ГАРФ, ф. 9488, оп. 1, д. 90, л. 46. 48. Комитет лагеря Целле. 1919 г.; ф. 9491, оп. 1, д. 209, л. 135. Комитет лагеря Зальцведель в Советское бюро. 1920 г.; Голос России. 1919. 26 апр.

906

HStA Stuttgart, М 1/7, Bue 22, Kommandantur Ulm, Juli-August 1918: SaechsHSta, 11248, Saechsisches Kriegsministerium, Nr. 7000, Sowjetische Kriegsgefangenen-buero. 12.11.1920.

907

Barch, R 904/88, Urteil der Kommission zur Untersuchung der Anklagen wegen voelkerrechtswuerdiger Behandlung der Kriegsgefangenen in Deutschland.

908

SaechsHSta. 11356, Generalkommando des XII. R.K., Nr. 131. AOK C.. 17.4.1918. Arbeitsleistung der russischen Kriegsgefangenen; BayHStA. M Kr., Nr. 1694, Russischer Bote, 11.6.1918; HStA Stuttgart, M 1/7, Bue 22. Kommandantur Ulm.

14.9.1918; Kommandantur Ulm, 28.10.1918.

909

SaechsHSta, 11248, Saechsisches Kriegsministerium, Nr. 7073, Kommandantur Chemnitz, 22.2.1919; Kommandantur Zwickau, 31.5.1919; HStA Stuttgart, M 400/3, Bue 6, Wuerttembergisches Kriegsministerium, 4.1.1919; Heeresabwicklungsamt Wuerttemberg, 21.8.1920.

910

BayHStA, M Kr., Nr. 1700, Bayerisches Kriegsministerium, 1.4.1919; Kommandantur Puchheim, 21.3.1919; HStA Stuttgart, M 400/3, Bue 6, Kommandantur Ulm, 24.5.1919.

911

ГАРФ. ф. 9488, оп. 1, д. 56. л. 5.17. Протоколы суда чести офицерского лагеря Крефельд. 1915 г.; д. 58, л. 25. Протоколы суда чести офицерского лагеря Крефельд. 1917 г.

912

SaechsHSta, 11348, St. GKdo, Nr. 1976, Kommandantur Koenigstein, 12.9.1915, Bericht ueber Lagerzeitungen.

913

См.: ГАРФ. ф. 9488, оп. 1, д. 56. л. 6-23. Протоколы суда чести офицерского лагеря Крефельд. 1915 г. X. Ляйдингер и В. Моритц рисуют схожую картину для лагерей военнопленных австрийцев. Узаконенная в лагерном сообществе сатисфакция обычно откладывалась до возвращения на родину. См.: Leidinger Н„Moritz V., Gefangenschaft, Revolution. Heimkehr. S. 185.

914

См.: SaechsHSta, 11248, Saechsisches Kriegsministerium, Nr. 6971, Doebeln, 22.6.1916.

915

См.: SaechsHStA, 11333, Kriegsgerichte von Inspektionen, Nr. 87, Kommandantur Doebeln, 14.3.1917.

916

См, например: Peter J. Ein deutsches Gefangenenlager. S. 321–372.

917

SaechsHSta, 11248, Saechsisches Kriegsministerium, Nr.6959, Kommandantur Bischofswerda. 27.8.1917; BayHStA, M Kr., Nr. 1689, PKMIN, 10.10.1917.

918

BayHStA, M Kr., Nr.1689, Kommandantur Plassenburg, 6.10.1917.

919

См.: Staatsbibliothek zu Berlin, Angeschlagene Lagerbefehle und Bekanntmachungen aus dem Kriegsgefangenenlager in Halle a.S., 16.7.1917.

920

См.: Жданов. Русские военнопленные. С. 234.

921

См.: SaechsHSta, 11248, Saechsisches Kriegsministerium, Nr. 6972, Beschwerdeschrift eines russischen Offiziers an die Spanische Botschaft, 22.7.1916; Kommandantur Doebeln, 25.9.1916; 11348, Stellv. Generalkommando, Nr. 143, Inspektion der Kriegsgefangenenlager des XII. А. K.. 7.9.1916, Betrifft Offiziergefangenenlager Szczuczyn; Nr. 160, Inspektion der Kriegsgefangenenlager, 21.7.1916.

922

См.: BayHStA, M Kr., Nr. 1687, Kommandantur Ingolstadt. 25.6.1917.

923

См.: Staatsbibliothek zu Berlin, Angeschlagene Lagerbefehle, 14.7.1917.

924

См.: ГАРФ, ф.9488, оп. 1, д. 129. л. 11, 12–19. Лагерь Вецлар; BayHStA, M Kr., Nr. 1702, Heeresabwicklungsamt des III. А. К., 2.10.1919.

925

BayHStA, M Kr., Nr. 1694, Beschwerde der russischen Offiziere. September 1918.

926

BayHStA, M Kr., Nr. 1696, Russische Offiziere des Hirschberg-Lagers, 23.8.1918; Nr. 1697, PKMIN, 29.10.1918.

927

Подробнее к значению языка как аккумулятора и символического выразителя нового опыта см. работы теоретиков социологии знания и исследователей военного опыта: Бергер П., Лукманн Т. Социальное конструирование реальности. — М., 1995. С. 48; Buschmann N., Carl Н. Zugaenge zur Erfahrungsgeschichte des Krieges. Forschung, Theorie, Fragestellung // Die Erfahrung des Krieges: Erfahrungsgeschichtliche Perspektiven von der Franzoesische Revolution bis zum Zweiten Weltkrieg. Padeborn. 2001 S. 18.

928

В качестве примера подобных исследований на материале других национальных групп, а также Второй мировой войны см., например: Fussell Р. The Great War and Modern Memory. New York, 1975; Schuh H. Das Geruecht. Psychologie des Geruechtsim Krieg. Muenchen 1983; Джекобсон M. и Л. Песенный фольклор ГУЛага как исторический источник (1917–1939). — М., 1998; Преодоление рабства. Фольклор и язык остарбайтеров. 1942–1944./Сост. и текстология Б. Е. Чистовой и К. В. Чистова. — М., 1998.

929

Современные исследования военных писем подчеркивают их зависимость от господствующего дискурса и вытекающую отсюда необходимость предварительного освещения внешних условий создания подобных источников, механизмов самоконтроля авторов и других влияющих факторов. См., например: Lotzel К. Die Zumutungen des Krieges und der Liebe — Zwei Annaehrungen an Feldpostbriefe // Knoch P. (Hg.) Kriegsalltag: die Rekonstruktion des Kriegsalltags als Aufgabe der historischen Forschung. Stuttgart, 1989. S. 204–221; Schikorsky J. Kommunikation ueber das Unbeschreibbare, Beobachtungen zum Sprachstil von Kriegsbriefe//Wissenswehr. 1992 (2). S. 295–315; Broks Chr., Ziemann B. «Vom Soldatenleben hatte ich gerade genug». Der Erste Weltkrieg in der Feldpost von Soldaten // Rother R. (Hg.) Die letzten Tage der Menschheit. Bilder des Ersten Weltkrieges. Berlin, 1994. S. 109–121. К общей теории анализа проявлений письменной коммуникации: Landwehr А. Einfuehrung in die Europaeische Kulturgeschichte. Padeborn, 2004. S. 125. Многие исследователи, обращающиеся к теме писем из лагерей военнопленных, до сих пор игнорируют вышеобозначенные суждения и рассматривают письма как прямой источник информации о настроениях пленных. См., например: Казаковцев С.В. Культурное наследие вятичей (отражение событий Первой мировой войны во фронтовых письмах) / Электронное научное издание «Аналитика культурологии». url. http://analiculturolog.ru/index.php?module=subjects&func=viewpage&pageid=282; Из переписки русских военнопленных (1916–1917 гг.), Публикация Л.В. Васильковой / Голоса истории /Отв. сост. И.С. Розенталь]. Б.м., 1992. Кн. 2. С. 138–148.

930

Как отмечает в своей работе Э.Абдрашитов, заданность открыточного формата играла определяющую роль для содержания солдатских писем из плена. См.: Абдрашитов Э.Е. Источники личного происхождения по истории российских военнопленных первой мировой войны. Автореферат на соискание степени к.и.н. Казань, 2003.

931

Например, число отправленных русскими солдатами из лагеря Стендаль открыток и писем за одну неделю составило соответственно 8280 и 564. См.: Risse R. Die Kriegsgefangenenlager im Bezirk des IV. A.K., Halle 1916, S. 9.

932

См.: SaechsHSta, 11348, St. GKdo, Nr. 150, Kommandantur Zwickau, 1915; BayH-StA, Stellv. Generalkommando des III. bayerischen A.K. Nr. 175, Postzensur Ingolstadt, 18.12.1917.

933

См.: Barch-МА, MSg 201/385, Verhaeltnisse in den Kriegsgefangenenlagern in Deutschland, 1914/15.

934

Очевидно, принятие решения составлять письма за военнопленных было обусловлено их отказом сообщать положительную информацию о Германии из опасений наказания после возвращения на родину. См.: SaechsHSta, 11348, St. GKdo, Nr. 149, PKMIN, 30.3.1915, Geheim; Nr.150, Kommandantur Chemnitz. 16.2.1916. О сходной деятельности австрийских цензурных органов см.: Moritz V. Zwischen Nutzung und Bedrohung. S. 64.0 европейском характере феномена использования заготовленных писем в период Первой мировой войны см.: Холквист П. «Осведомление — это альфа и омега нашей работы». Надзор за настроениями населения в годы большевистского режима и его общеевропейский контекст // Американская русистика: Вехи историографии последних лет. Ч. 3. — Самара, 2001. С. 45–93. За указание на последнюю работу я благодарю Ю.Ю. Хмелевскую.

935

См.: Staatsbibliothek zu Berlin. Zeitungen aus Kriegsgefangenen- und Internierungslagern 1914–1918.

936

К вопросу о реакции русской стороны см.: Байрау Д. Фантазии и видения в годы Первой мировой войны: Православное духовенство на службе Вере, Царю и Отечеству // Петр Андреевич Зайончковский. Сборник статей / Под ред. Л.Г.Захаровой. — М., 2008. С. 752–774.

937

Отчеты русских цензоров подчеркивают «бессодержательность» писем из плена. См.: ОГАЧО, ф. И-153, оп.1, д. 2, л. 82, 89. Военный цензор г. Троицка, 1916 г.

938

Вследствие утраты архивных и библиотечных фондов в ходе Второй мировой войны, основополагающим источником о лагерной прессе Первой мировой служит написанная в межвоенный период диссертация Р.Хойссера (Hoeusser R. Das Nachrichten- und Pressewesen der feindlichen Kriegsgefangenen in Deutschland. Berlin, 1940), уделившего основное внимание газетам западных союзников. Важность исследования газет военнопленных при изучении повседневности в лагерях отмечает также Р. Пёппингхеге. Однако он также не обращается к специфике лагерных газет, изданных русскими военнопленными. См.: Poeppinghege R. Nabelschau hinter Stacheldtaht? Zum Quellenwert von Kriegsgefangenenzeitschriften // MGZ 59 (2000). S. 183–193. Мне удалось найти отдельные номера газет «Сквозняк», «Джихад», «Селянин», «Громадска думка», «Doeberiz-Gazette» (хранящиеся в собрании Государственной библиотеки Берлина и Бундесархива во Фрайбурге), «Неделя» и «Русский вестник» (хранящиеся в Российской государственной библиотеке). См. также: Три пайки хлеба (рукописный журнал пленных немецкого лагеря Фридрихсфельд) // Родина. 1993. № 8/9. С. 127–132.

939

См.: Haeusser R. Das Nachrichten- und Pressewesen.

940

См.: Haeusser R. Das Nachrichten- und Pressewesen; а также «Сквозняк», 1917, Nr. 1–3.

941

См.: Barch-МА. MSg 200/730. Doeberitz-Gazette. Nr. 2, 3.

942

Подробнее о «Русском вестнике» см.: Колоницкий Б. Берлинская газета «Русский вестник» (1915–1919 гг.) // Книжное дело в России во второй половине XIX — начале XX века: Сб. научн. трудов / Российская Национальная библиотека. Вып.8/Отв. ред. И.И. Фролова. СПб, 1996. С. 132–143.

943

См.: Barch R 704/72079, Briefwechsel in der Redaktion des «Russischen Boten», 1916; R 704/72321, Aufzeichnung, 20.7.1916.

944

Е. Сергеев обозначает деятельность «Русского вестника» как «промывку мозгов» русских военнопленных, которая в корне изменила настроение и поведение солдатской и офицерской массы. См.: Sergeev Е. Kriegsgefangenschaft und Mentalitaeten. S. 360.

945

Согласно современным исследованиям, слухи являются не просто носителями ложной информации, а выполняют важные социальные функции формирования групповой идентичности, выражения основных чаяний сообщества, его мотивации к определенным действиям и т. д. Подробнее см.: Слухи в России. Материалы международного интернет-семинара по восточноевропейской истории. Опубликовано на: http://isem.susu.ac.ru/arch/rumors_russia/ comments/

946

См.: SaechsHSta. 11348, St. GKdo, Nr. 158, Kommandantur Koenigsbrueck.

947

SaechsHSta, 11248, Saechsisches Kriegsministerium, Nr. 7071, PKMIN, 5.7.1918.

948

SaechsHSta, 11352, St. GKdo, Nr. 642, Kommandantur Doebeln, 12.3.1918.

949

ПО См.: ГАРФ, ф. 9491, оп. 1, д. 59, л. 220.

950

См.: HStA Stuttgart, М 400/3, Bue 9, Ausschnitt aus Telegramm an Kriegsministerium Wuerttemberg. 29.11.1918.

951

См.: Солдатские письма Первой мировой войны // Красный архив. 1934. № 4–5. (1915. № 41); BayHStA. М Kr., Nr. 1639. Kommandantur Lechfeld. 21.5.1915; HStA Stuttgart. M 77/1, Bue 899 Nachrichtenoffizier, 19.9.1917.

952

См.: SaechsHSta, 11248, Saechsisches Kriegsministerium, Nr. 7073, Kommandantur Zwickau, 31.5.1919.

953

См.: GStA PK, НА I. Rep. 87 B, Nr. 16103, Auszuege aus Beschwerden pommerscher Landwirte ueber die Haltung russischer Kriegsgefangenen, 15.8.1918.

954

См.: SaechsHSta, 11348, St. GKdo, Nr. 177, Kommandantur Bautzen, 15.6.1918; HStA Stuttgart, M 400/3, Bue 4, Wuerttembergisches Kriegsministerium, 20.11.1918; РГАСПИ, ф. 70. оп. 3. д. 817. л. 56.

955

См.: SaechsHSta. 11248, Saechsisches Kriegsministerium. Nr. 6962, Stellv.GKdo des XIX. A.K., 28.5.1917, Geheim; Nr. 6993, Kommandantur Gnadenfrei, 14.2.1917

956

SaechsHSta, 11248, Saechsisches Kriegsministerium, Nr. 6962, St. GKdo des XIX. A.K., 22.09.1917.

957

См.: SaechsHSta. 11248, Saechsisches Kriegsministerium, Nr.6996, Kommandantur Doebeln, 1917; Terletzkyj O. Ukrainer. S. 30–31.

958

См.: ГАРФ, ф. 9491, оп. 1, д. 211, л. 4. Переписка Советского бюро с лагерями военнопленных, 1920 г.; Barch-МА, MSg 200/730. Doeberitz-Gazette. № 2.

959

От немецкого Gefangene — пленный. См.: Георгиевич М. Свет и тени. Первая мировая война и Добровольческая армия. Сидней. 1968. С. 13.

960

См.: ГАРФ, ф. 9488, оп. 1, д. 108, л. 24, 71. Комитет лагеря Штаргард, 1919 г.; д. 110, л. 37, 91. Судебная инструкция комитета лагеря Штаргард, 1919.

961

См.: Военнопленные врачи. С. 13.

962

См.: Hakel G. Die Leipziger Prozesse. Deutsche Kriegsverbrechen und ihre strafrechtliche Verfolgung nach dem Ersten Weltkrieg. Hamburg. 2003. S. 326–330.

963

См.: BayHStA, M Kr., Nr. 1687, Kommandantur Amberg, 5.4.1917; РГАСПИ, ф. 351, оп. 1, д. 179, л. 103.

964

SaechsHSta, 11352, St. GKdo, Nr. 727, Taetigkeitsbericht der Inspektion der Kriegsgefangenenlager XII. und XIX. A.K., Juli 1918, S. 106.

965

126 См.: HStA Stuttgart, M 33/2, Bue 495, PKMIN, 23.9.1918.

966

127 См.: HStA Stuttgart, M 1/7, Bue 21, Stellv.GKdo des XIII. A.K., 20.15.1917, Ehrenbezeugungen der Kriegsgefangenen

967

См.: HStA Stuttgart, M 400/3, Bue 5, Kommandantur Gaensewiese, 1915; M 1/7, Bue 20, Stellv.GKdo des XIII. A.K., 1916; M 77/2, Bue 16, Stellv.GKdo des XIII. A.K., 3.4.1917.

968

См.: Известия Бюро военнопленных. 1920. № 1.

969

Сквозняк. 1917. № 1–3.

970

Barch-МА, MSg 201/303, Album mit 28 Aufnahmen aus verschiedenen deutschen Lagern.

971

См.: HStA Stuttgart. M 77/1, Bue 895, St. GKdo des XIII. A.K. 7.7.1917.

972

См.: Staatsbibliothek Preussischer Kulturbesitz. Angeschlagene Lagerbefehle.

973

См.: ГАРФ, ф. P-6221, оп. 1. д. 1–7, Обращения лагерных комитетов в благотворительные организации; РГАСПИ. ф. 351, оп. 1, д. 179, 180. Письма военнопленных в КЗО РСДРП.

974

См.: HStA Stuttgart, М 1/6, Bue 1427, PKMIN, 24.12.1917; Vossische Zeitung. 16.6.1916, «Sprachunterricht für die Kriegsgefangenen»; Deutscher Sprachfuehrer für estnische Kriegsgefangene: Grammatik, Berlin 1918.

975

См.: ГАРФ, ф. 9491, оп. 1, д. 226, л. 65. Письма военнопленных в Советское бюро; РГАСПИ, ф. 351, оп. 2, д. 180, л. 11, 58. Письма военнопленных в КЗО; ф. 70, оп. 3, д. 811, л. 2. Неопубликованные воспоминания Кябанова А.А. «1917 г. за границей»; д. 817, л. 6. Неопубликованные воспоминания Мартынова М. «В цепях реакции». Оба автора содержались в плену в различных лагерях и были привлечены на работы в промышленности и сельском хозяйстве. Следуя призыву Истпарта, они прислали в журнал «Пролетарская революция» свои воспоминания о пребывании в лагерях. Тексты не были опубликованы, так как не отражали успехов большевистской агитации в лагерях и революционного сознания пленной массы. Однако для данного исследования они содержат интересную информацию о повседневной жизни в лагерях и специфическую лексику. См. также: Сквозняк. 1917. № 2.

976

См.: HstA Stuttgart, М 1/7, Bue 23, Gerichtsurteil, 1916.

977

См.: HstA Stuttgart, M 1/7, Bue 22, Gerichtsurteil, 1916.

978

См.: GStA PK, HA I,Rep. 87 В, Nr. 16103, Auszuege aus Beschwerden pommerscher Landwirte ueberdie Haltung russischer Kriegsgefangenen, 15.8.1918.

979

См.: РГАСПИ, ф.583, оп. 1, д. 186, л. 27–41. Список и анкеты лиц татарской национальности, прибывших из германского плена (1919–1920).

980

Окнинский А. Два года среди крестьян. Виденное, слышанное, пережитое в Тамбовской губернии с ноября 1918 года до ноября 1920 г. Рига, 1936. С. 62–63. (За указание на этот источник я благодарю Нарского И.В.)

981

SaechsHSta, 11248, Saechsisches Kriegsministerium. Nr. 6961, Leutnant Greves an Russisches Buero, Juni 1918.

982

ГАРФ, ф. 3333, оп. 3, д. 53, л. 132–133. Заявление П. Фалеева Председателю СНК Ленину. 1921 г.

983

См.: SaechsHSta, 11248, Saechsisches Kriegsministerium. Nr. 6954, Kommandantur Chemnitz, 30.3.1917; Nr. 6979, PKMIN, 28.4.1916, Geheimnachrichten in den Briefen von Kriegsgefangenen; 11352, St. GKdo, Nr. 727, Taetigkeitsbericht der Inspektion der Kriegsgefangenenlager XII. und XIX AK, Juli. S. 7; BayStA, Stv.GenKdo I. A.K., Nr. 1407, PKMIN, Abwehr in den Gefangenenlagern. 30.7.1917; Stellv. Generalkommando des III. bayerischen A.K. Nr. 175, Postzensur Ingolstadt, 18.12.1917; РГВИА, ф. 2031, оп. 4, д. 1751, л. 504, 510. Штаб главнокомандующего армиями Северного фронта. Рапорты о цензуре почтовых отправлений военнопленных, 1916 г..

984

См.: BayHStA, Stellv. Generalkommando des III. bayerischen A.K. Nr. 175, Kommandantur Erlangen; Stv.GenKdo I. A.K., Nr. 1412. 16.10.1917; Nr. 1417. Inspektion der Kriegsgefangenenlager des I. A.K., 26.4.1917.

985

См.: BayHStA, Stv.GenKdo I. A.K., Nr. 1418, St. GKdo II. b. A.K., Nr. 275, Bericht des Nachrichtenoffiziers des X.A.K., 21.6.1917.

986

См.: ОГАЧО, ф. И-153, оп. 1. д. 3, л. 186. Военный цензор г. Троицка. Секретно. Циркулярно. 16.12.1916.

987

См.: BayHStA, Stellv. GKdo II. b. A.K., Nr. 275, Bericht des Nachrichtenoffiziers des X. A.K.. 21.6.1917; SaechsHSta, 11248, Saechsisches Kriegsministerium. Nr. 6993, PKMIN, 19.5.1917.

988

SaechsHSta, 11248, Saechsisches Kriegsministerium, Nr. 6952. Kommandantur Doebeln, Geheime Mitteilungen in den Briefen Kriegsgefangenen. 4.9.1915.

989

SaechsHSta, 11248, Saechsisches Kriegsministerium, Nr.6979, PKMIN, ПВМ. 9.9.1916, Paketuntersuchungen und Geheimschriften in den Briefen der Kriegsgefangenen

990

См.: Нива. 1915. № 15. C. 4.

991

См.: BayStA, Stv. GenKdo I. A.K., Nr. 1418.

992

См.: SaechsHSta, 11248, Saechsisches Kriegsministerium, Nr. 6979. PKMIN, 28.4.1916, Geheimnachrichten in den Briefen von Kriegsgefangenen.

993

Цит. по: Абдрашитов Э. О социальной ностальгии российских военнопленных. С. 132.

994

Интересно, что французы, также очень активно использовавшие в переписке тайные знаки и иносказания, именовали Россию «Николеттой». См.: SaechsHSta. 11248, Saechsisches Kriegsministerium, Nr. 6996; M Kr., Nr. 12910.

995

SaechsHSta. 11348, St. GKdo, Nr. 150, Kriegsgefangenenbriefe. November 1915.

996

SaechsHSta. 11248, Saechsisches Kriegsministerium, Nr. 6952. Kommandantur Doebeln, Geheime Mitteilungen in den Briefen Kriegsgefangenen, 4.9.1915.

997

SaechsHSta. 11348, St. GKdo. Nr. 150. Kriegsgefangenenbriefe, November 1915.

998

SaechsHSta, 11248, Saechsisches Kriegsministerium, Nr. 6952. Kommandantur Doebeln…

999

SaechsHStA, 11350, Abwicklungsamt des XII. A.K., Nr. 120, 11.6.1916.

1000

SaechsHSta. 11352, St. GKdo, Nr. 575, Kommandantur Doebeln, 18.4.1916.

1001

SaechsHSta, 11348, St. GKdo, Nr. 150, Kriegsgefangenbriefe.

1002

SaechsHSta, 11248, Saechsisches Kriegsministerium, Nr. 6952. Kommandantur Doebeln.

1003

SaechsHSta, 11352, St. GKdo, Nr. 575, Kommandantur Doebeln, 18.4.1916.

1004

См.: SaechsHSta, 11248, Saechsisches Kriegsministenum, Nr. 6953, Kriegsgefangenenbriefe, 12.4.1916.

1005

См.: ГАРФ, ф. 9491, оп. 1, д. 37, л. 183. Переписка Советского бюро и лагерных комитетов, 1920 г.

1006

См.: Красная заря. 25 нояб. 1920.

1007

ГАРФ, ф. 3333, оп. 3. д. 336, л. 197. Переписка с СНК и редакциями газет и журналов об освещении в печати писем военнопленных. 1918 г.

1008

ГАРФ. ф. 3333, оп. З, д. 171, л. 40. Доклад о деятельности агитпунктов, 30.10.1920.; ф. 9488, оп. 1, д. 110, л. 114–115. Обращение от 18 лагерей военнопленных в Советское бюро. 1920 г.

1009

ГАРФ, ф. 9491, оп. 1, д. 59, л. 298. Обращение военнопленного в Советское бюро. 1920 г.

1010

ОГАЧО, ф. Р-70, оп. 3, д. 6, л. 6. Анкеты военнопленных, прибывших из германского плена, 1921 г.

1011

См.: ГАРФ, ф. 9491, оп. 1, д. 215, л. 158. Обращения военнопленных в Советское бюро, 1920 г.; ф. 9488. оп. 1, д. 110, л. 383. Воззвание комитета лагеря Штаргард, 1920 г.; РГАСПИ. ф. 70, оп. 3. д. 812, л. 7. Колосов М. Воспоминания о положении русских военнопленных в Дании в 1918–1919 гг.

1012

РГАСПИ, ф.70, оп. 3, д. 812, л. 18. Колосов М. Воспоминания о положении русских военнопленных в Дании в 1918–1919 гг.

1013

См.: Бергер П., Лукманн Т. Социальное конструирование действительности; Гирц К. Интерпретация культур. — М., 2002. Раздел «Религия как культурная система».

1014

Schieder W. Religionsgeschichte als Sozialgeschichte. Einleitende Bemerkungen zur Forschungsproblematik // Geschichte und Gesellschaft. 3 (1977). S. 291–298; Knoblauch H. Religionssoziologie. Berlin, 1999. S. 186; BeilC. u.a. Populäre Religiositaet und Kriegserfahrungen // Theologische Quartalschrift (Themenheft). 4 (2002). S. 316.

1015

См.: Байрау Д. Фантазии и видения в годы Первой мировой войны; Кострюков А. Русское военное духовенство в 1917 г. Опубликовано на сайте «Седмица». url. http://www.sedmitza.ru/index.htm?did=36954.

1016

См.: Сенявская Е.С. Бытовая религиозность на войне (на примере двух мировых и советско-афганской войн) // Менталитет и политическое развитие России. — М., 1996. С. 135–136.

1017

См.: Нарский И. Народная религиозность на территории Оренбургского казачьего войска в испытаниях революцией (1917–1922)//Оренбургское казачье войско. Религиозно-нравственная культура. — Челябинск, 2001. С. 125–139; Narskij I. Volksfroemmigkeit und Kriegserfahrung im Ural (1917–1922) // Beyrau D. (Hg.) Der Krieg in religioesen und nationalen Deutungen der Neuzeit. Tuebingen, 2001. S. 165–188; Нарский И. Жизнь в катастрофе: Будни населения Урала в 1917–1922.-М., 2001. С. 156–161.

1018

В Германской империи полевые (католические и протестантские) священники подчинялись не церкви, а военным органам и приравнивались в своем статусе к высшим военным чиновникам.

1019

BayHStA, М Kr., Nr. 1637, PKMIN, 27.3.1915; SaechsHSta, 11348. Stellvert. Generalkommando, Nr. 155, PKMIN, 8.5.1915. Seelsorge bei den Kriegsgefangenen; Barch-MA, PH 32/620, III. A.K., 13.2.1919; Reichswehrministerium, 1.4.1920, Sammlung von Kriegserfahrungen.

1020

По утверждению протопресвитера русской армии, более 100 православных священников попали в плен. Для Шавельского это служило подтверждением, что священник «находился на своем посту, а не пробавлялся в тылу, где не угрожала опасность». См.: Шавельский Г. Воспоминания последнего протопресвитера. Нью-Йорк. 1954. С. 106. Исследователи, однако, указывают цифру в 76 военных священников, попавших в лагеря Центральных держав. См.: Байроу Д. Фантазии и видения; Кострюков А. Русское военное духовенство.

1021

Barch-MA. РН 32/7. Stellv. GKdo des X. A.K., 7.4.1916; HStA Stuttgart. M 77/2, Bue. 32, Erfahrungen der Abteilung II f des St. GKdo XIII. A.K. September 1916. Та же мера уже из эпидемиологических соображений была предписана карантинным лагерям. См.: Barch-MA, РН 32/8, Kriegsgefangenenlazarett Lamsdorf, 23.6.1915.

1022

Barch-MA. PH 32/9, Katholischer Garnisonpfarrer Kolodziej in Altengrabow, 13.5.1918.

1023

SaechsHSta, 11348, Stellvert. Generalkommando, Nr.155, Stellv. GKdo des XII. A.K.

1024

Barch-МА, PH 32/620, Militaer-Oberpfarramt I. A.K., 31.1.1919.

1025

SaechsHSta, 11348, Stellvert. Generalkommando, Nr.155, Inspektion des XII. und XIX. A.K., 01.1915; Barch-МА, PH 32/8, Inspektion der Gefangenenlager im Bereiche des Gardekorps, 10.4.1915; Barch, R 1508/ 750, Kommandantur Wetzlar, 1.11.1915; BayHStA, M Kr., Nr. 1646, Lagerbericht ueber Religionsorganisation in den Lagern, 23.1.1916; HStA Stuttgart, M 77/2, Bue 92, Zur Einrichtung eines Offizier-Gefangenenlagers bei der Mobilmachung. 1918; К положению в Баварии см. также: Mitze, К.. Das Kriegsgefangenenlager Ingolstadt waehrend des Ersten Weltkrieges. Muenster 2000, S. 213.

1026

SaechsHSta, 11348, Stellvert. Generalkommando, Nr.155, PKMIN, 8.5.1915. Seelsorge bei den Kriegsgefangenen.

1027

BayHStA. M Kr., Nr.1641, Bayerisches Kriegsministerium. 23.8.1915;., Nr. 1648, PKMIN, 25.2.1916, Russische Geistliche für die Seelsorge bei Kriegsgefangenen; Barch-МА, MSg 201/385, Die Verhaeltnisse in den Kriegsgefangenenlagern in Deutschland um die Jahreswende 1915/16; Eindruecke eines Seelsorgers (Pfarrer Correvon), Frankfurt am Main 1916, S. 7.

1028

SaechsHSta, 11348, Stellvert. Generalkommando, Nr. 142, Kommandantur Bautzen, 25.8.1914, Unterbringung von Gefangenen.

1029

Barch-МА, PH 32/404, Kriegsgefangenen-Inspektion VIII. A.K. Koeln, 26.6.1918; PH 32/9, Cassel-R, Manenkrankenhaus. 25.7.1918.

1030

ГАРФ, ф. 3333, оп. 2, д. 76, л. 183. Отчет о деятельности Союза молодых христиан, 1918 г.; РГВИА. ф. 2003, оп. 2, д. 753, л. 92. Военная летопись. 14 апр. 1916 г.

1031

Вестник Красного Креста. 1916. № 1.С. 116.

1032

Barch-MA, РН 32/9, Cassel-R, Manenkrankenhaus, 25.7.1918.

1033

Русские ведомости. 1916. 27 янв.

1034

BayHStA, М Kr., Nr. 1689. PKMIN, 27.10.1917: St. GKdo II. b. A.K.. Nr. 275, Kommandantur Aschaffenburg. 3.6.1918; Это я, не бойтесь (проповедь на русском языке). Кассель 1917. Издательство YMCA для военнопленных; Lettisches Flugblatt für Kriegsgefangene. Nr. 8, 1917; SaechsHSta. 11352, Stellvert. Generalkommando, Nr. 559, Christliche Gesellschaft in Kassel, Maerz 1918.

1035

ГАРФ, ф. 3333, оп. 2. д. 76, л. 190. Отчет Союза молодых христиан о деятельности в лагерях, 1918 г.

1036

Там же; ф. 3341, оп. 1, д. 210, л. 153. Отчет Союза молодых христиан о деятельности в лагерях, 1917 г.; ф. 9488, оп. 1, д. 36. л. 175. Переписка Союза молодых христиан с лагерями военнопленных. 1918 г.

1037

Barch-МА, MSg 201/385, Die Verhaeltnisse in den Kriegsgefangenenlagern in Deutschland um die Jahreswende 1915/16; PH 32/9, Der Bischof von Ermland, 5.2.1918.

1038

SaechsHSta. 11348, St. GKdo, Nr.155, Kommandantur Zittau. 27.3.1916; Barch-MA, PH 32/620, Katholisches Garnisonpfarramt, Berlin, 13.2.1919.

1039

Barch-MA. PH 32/7, Hilfsausschuss für Gefangenen-Seelsorge, 31.3.1916. Evangelische Abteilung; PH 32/620, Stellv.GKdo des VI. A.K., 10.2.1919.

1040

BayHStA, M Kr., Nr. 1705. Kommandantur Erlangen, 4.8.1920; Nr. 1691. PKMIN, 28.2.1918; Nr. 1702, An Bayerisches Kriegsministerium, 25.8.1919; Frendt A. Puchheim.

1041

Aus deutschen Kriegsgefangenenlagern, zweite Folge. Frankfurt am Main, 1916. S. 128–133.

1042

См.: ГАРФ, ф. Р-6402, оп. 1, д.1, л. 45, 46. Комитет помощи военнопленным евреям из России (Женева). Еврейский комитет помощи русским военнопленным в Германии и Австрии (Лозанна), а также: Maurer Т. «Sehr wichtig sind Buecher von der juedischen Geschichte». S. 266.

1043

Так, после запрещения раздачи в лагерях «Варшавского ежедневника» польский раввин Ауэрбах по собственной инициативе разослал в адрес комендатур пробные номера консервативно-религиозной газеты «Еврейское слово», допущенного военной цензурой в Варшаве. См.: SaechsHSta. 11248, Saechsisches Kriegsministerium. Nr. 6969, An Kommandantur Bautzen, 23.2.1917.

1044

См.: SaechsHSta, 11348. St. GKdo. Nr. 155, PKMIN, 30.8.1915. а также: Mitze К. Das Kriegsgefangenenlager Ingolstadt. S. 216.

1045

Maurer Т. Sehr wichtig sind Buecher, S. 259–286.

1046

BayHStA. Stellv. Generalkommando des III. bayerischen A.K. Nr.175, Kommandantur Plassenburg, 11.12.1914; M Kr., Nr. 1640, St. GKdo des I. bay.A.K., 8.6.1915.

1047

Aus deutschen Kriegsgefangenenlagern. S. 118–127.

1048

HStA Stuttgart, M 1/8, Bue 227, PKMIN, 20.2.1918.

1049

Peter J. Ein deutsches Gefangenenlager. S. 339.

1050

HStA Stuttgart. М 1/8, Bue 224. PKMIN, 10.8.1917.

1051

HStA Stuttgart. M 77/1, Bue 913. St. GKdo des XIII. A.K. an israelitische Kirche. 15.12.1917; Bue 914, Polizeizentrale Wuerttemberg, 24.10.1918.

1052

Цит. по: Байрау Д. Фантазии и видения в годы Первой мировой войны. С. 752.

1053

SaechsHSta, 11248, Saechsisches Kriegsministerium, Nr. 6954, Inspektion der Kriegsgefangenenlager XII. und XIX. A.K., 3.5.1917.

1054

См.: BayHStA, M Kr., Nr. 1641, St. GKdo des III. A.K., 16.9.1915: Nr. 1645, Inspektion des III. A.K., 24.12.1915; а также Ingolstadt im Ersten Weltkrieg. Das Kriegsgefangenenlager, Ingolstadt 1999. S. 88–90; Mitze K. Das Kriegsgefangenenlager Ingolstadt. S. 215.

1055

SaechsHSta, 11248, Saechsisches Kriegsministerium, Nr.6972, Saechs.Kriegsministerium, 21.5.1917.

1056

SaechsHSta, 11352, St. GKdo. Nr. 639. Kommandantur Doebeln, 4.3.1917.

1057

BayHStA, М Kr., Nr. 1691, Kommandantur Neuburg, 26.2.1918.

1058

HStA Stuttgart, M 77/1, Bue 898, Kommandantur Stuttgart, 23.1.1917, Geheim.

1059

При подборе священников для оккупированных областей в первую очередь учитывалась национальность. В качестве нежелательных здесь элементов были определены лотарингцы и поляки. См.: Barch-MA, РН 32/9, Kommandantur der Festung Diedenhofen, 23.9.1918; а также PH 32/7, St. GKdo des XXI. A.K., 10.7.1916; PH 32/620, Gardekorps. Katholisches Militaerpfarramt, 14.2.1919; BayHStA. M Kr., Nr. 1646. PKMIN, 24.1.1916; SaechsHSta. 11248. Saechsisches Kriegsministerium, Nr. 6908.

1060

BayHStA, M Kr., Nr. 1648. PKMIN, 4.3.1916; SaechsHSta. 11352. St. GKdo. Nr. 727. Inspektion der Kriegsgefangenenlager XII. und XIX. A.K., 31.7.1918.

1061

Илья Муромец. 1916. № 11; Шуберская ЕМ. Дневник командировки. С. 14.

1062

ГАРФ, ф. Р-6656, оп. 1, д. 1. л. 3. В издательство Гаспари из лагеря Гейльсберг. 20.3.1916; Вестник Красного Креста. 1916. № 7. С. 2303.

1063

Здесь необходимый антураж заказывался за границей при посредничестве МГК. См.: ГАРФ. ф. 9491, оп. 1. д. 1. л. 1. Офицерский лагерь Альтенау; Румша К.Ю. Пребывание в германском плену. С. 21; Успенский А.А. В плену.

1064

К значимости религиозный праздников как центрального аспекта популярной религиозности см: Ebertz М., Schultheis F. Volksfroemmigkeit in Europa, Muenchen 1986. S. 11–42.

1065

SaechsHSta, 11248, Saechsisches Kriegsministerium, Nr. 6955, PKMIN, 14.6.1916.

1066

Barch, R 1508/1809, Kommandantur Doebeln.

1067

Frendt A. Das Kriegsgefangenenlager Puchheim. S. 197.

1068

SaechsHSta, 11348, Stellv. GKdo, Nr.155, Kommandantur Koenigsbrueck, 24.4.1918.

1069

РГВИА. Ф.14928. Оп. 1. д. 4. л. 28. Переписка Копенгагенского комитета и лагерей военнопленных, 1917 г.; ГАРФ, ф. 5815, оп. 1, д.14, л. 74. Комитет лагеря Вюнсдорф. 15.12.1920.

1070

См., например: ГАРФ, ф. Р-6656, оп. 1, д. 1, л. 3. Переписка издательства Гаспари, 20.3.1916; ф. Р-7494, оп. 1, д. 3. л. 74. Переписка Отдела 6 «Россия» немецкого благотворительного общества с лагерями военнопленных. 1921; ф. 5815, оп. 1, д. 14, л. 74. Комитет лагеря Вюнсдорф в общество помощи русским гражданам в Берлине, 1920 г.

1071

Успенский А.А. В плену; а также: Eindruecke eines Seelsorgers. S. 24.

1072

SaechsHSta, 11248, Saechsisches Kriegsministerium, Nr. 6952, Kommandantur Chemnitz, 20.10.1915; Моисеенко И. В плену у немцев. — М., 1916. С. 38.

1073

ГАРФ, ф. Р-6171, оп. 1, д. 4, л. 67. Бернский комитет помощи военнопленным, 1919 г.

1074

FrendtA. Das Kriegsgefangenenlager Puchheim. S. 219.

1075

См.: Treffer G. Pacelli in Ingolstadt. Ingolstadt, 1995. S. 16–60.

1076

BayHStA, M Kr., Nr. 1703, Kommandantur Hammelburg, 17.12.1919.

1077

РГАСПИ, ф. 70, оп. 3, д. 817, л. 6. Мартынов М. «В цепях реакции».

1078

Аскольдов А.А. Памяти германского плена. Прага, 1921.С. 30.

1079

Подробнее к данным функциям траурных церемоний см.: Winkel Н. Soziale Grenzen und Moeglichkeit der Kommunizierung von Trauer. Zur Kodierung von Verlusterfahrungen als individuelles Leid // Schuetzeichel R. (Hg.) Emotionen und Sozialtheorie. Frankfurt am Main, 2006. S. 286–303.

1080

Сквозняк. 1917. № 2.

1081

См.: Barch, R 1508/ 1810, Kommandantur Gardelegen, 27.9.1916; R 1508/ 1814, Kommandantur Worms, 14.10.1917; HStA Stuttgart, M 77/1, Bue 919, Ansichtkarte, Kriegsgefangenendenkmal Ulm; Peter J. Ein deutsches Gefangenenlager. S. 332; Тарасевич А.В. Отчет по обследованию лагерей и мест водворения русских военнопленных в Австрии и Венгрии. — М., 1917. С. 10.

1082

Сквозняк. 1917. № 2.

1083

О функции церемоний подробнее см.: von Geldern J. Bolshevik festivals, 1917–1920. Berkley, 1993; Merridale C. Steinerne Naechte. Leiden und Sterben in Russland. Muenchen, 2001.

1084

Г.В. Кобылин — Н.И. Конницу. 29 июня 1917 года. Цит. по: Из переписки русских военнопленных… С. 145.

1085

SaechsHSta, 11352. St. GKdo, Nr. 620, Kommandantur Doebeln, 10.8.1915.

1086

SaechsHSta, 11248, Saechsisches Kriegsministerium, Nr. 7081. Brief eines russischen kriegsgefangenen Generals. 7.9.1916.

1087

SaechsHSta. 11348. St. GKdo, Nr. 159. PKMIN, 10.2.1916.

1088

BayHStA, Stellv. Generalkommando des III. bayerischen A.K. Nr. 177, Arbeitskommando Amberg, 11.10.1918.

1089

BayHStA. М Kr., Nr. 1689, PKMIN, 27.10.1917.

1090

SaechsHSta, 11348, Stellv. GKdo, Nr. 155, Kommandantur Bischofswerda, 22.1.1916.

1091

ГАРФ, ф. 3333, оп. 2, д. 76, л. 190. Отчет Союза молодых христиан о деятельности в лагерях военнопленных, 1918 г.

1092

Русский военнопленный. 1917. № 2. С. 1.

1093

См.: Успенский А.А. В плену.

1094

Barch, R 1508/1813, Theaterprogramm, Preuss. Holland.

1095

SaechsHSta, 11248, Saechsisches Kriegsministerium, Nr.7003, Heeresabwicklungsamt, 29.7.1920; ГАРФ, ф. 9491, оп. 1, д. 9, л. 11; д. 209, л. 194. Переписка Советского бюро с лагерными комитетами. 1920 г.

1096

ГАРФ, ф. 9491, оп. 1, д. 206, л. 43. Переписка Советского бюро с лагерными комитетами. 1920 г.

1097

Там же; ф. 9488, оп. 1, д. 37, л. 218. Переписка Советского бюро с лагерными комитетами. 1920 г.

1098

Складывание подобной модели «смешения языков», когда привычные религиозные формы культуры начинают функционировать в новой ситуации необычным образом, констатирует И. Нарский применительно к ситуации в российской провинции периода революции и Гражданской войны. См.: Нарский И. Народная религиозность. С. 133.

1099

См.: ГАРФ, ф. 9488, оп. 1, д. 4, л. 20. Отчет о праздновании первого мая в лагере Вюнсдорф, 1921 г.; ф. 9491. оп.1, д. 25. Газета «Пробуждение» лагеря Ней-гаммер. 16.11.1920.: РГАСПИ, ф. 351, оп. 1, д. 180, л. 199. Письма военнопленных в КЗО РСДРП. 1917 г.

1100

HstA Stuttgart. М 400/3. Bue 5, Kommandantur Ulm. April 1919.

1101

ГАРФ. ф. 9488. оп. 1. д. 37, л. 257. Переписка Советского бюро с лагерными комитетами. 1920 г.

1102

Там же; д. 39. л. 13. Письмо из рабочей команды лагеря Заган в Советское бюро. 1920 г.

1103

Там же; ф. 9491. оп. 1. д. 228, л. 9. Письмо военнопленных лагеря Сольтау в Советское бюро, 1920 г.

1104

См.: Нагорная О. Воспоминания. С. 57–58.

1105

См.: РГВИА, ф. 14928, оп. 1. д. 22, л. 9. Доклад о деятельности Юротдела МГК, 1917 г.

1106

РГАСПИ, ф. 351, оп. 2. д. 179, л. 123. Письма военнопленных в КЗО РСДРП. 1917 г.

1107

Поливанов А. Из дневников и воспоминаний. С. 185.

1108

РГВИА, ф. 391, оп. 2, д. 101, л. 3. Переписка командующего армиями Северного фронта и ГУ ГШ, 1915 г.

1109

Там же; ф. 2031, оп. 4, д. 1732, л. 41. Доклад начальнику штаба Северного фронта, май 1916 г.

1110

SaechsHSta, 11352, St. GKdo, Nr. 620, Vernehmensprotokoll, 8.10.1915.

1111

SaechsHSta, 11352, St. GKdo, Nr. 620, Brief eines russischen Offiziers, 13.11.1915.

1112

См.: SaechsHSta, 11352, St.Generalkommando. Nr. 824.

1113

См.: Успенский A.A. В плену.

1114

SaechsHSta, 11348, St.Generalkommando, Nr. 157.

1115

См.: SaechsHSta, 11348, St.Generalkommando, Nr. 157.

1116

См.: SaechsHSta, 11248, Saechsisches Kriegsministenum, Nr. 6952:11352, St.Generalkommando, Nr. 575; 641.

1117

См.: Успенский A.A. В плену.

1118

HStA Stuttgart, M 77/2, Bue 33. PKMIN, 2.10.1915.

1119

Berichte des Herren C. de Marval und der Herren A. Eugster und C. de Marval ueberihre gemeinsamen Besuche einiger Kriegsgefangenenlager in Deutschland und Frankreich. Basel, 1915.

1120

SaechsHSta, 11352, St. GKdo, Nr.62O, Auszuege aus der Korrespondenz von russischen Kriegsgefangenen, 5.10.1915, 21.10.1915; 11348, St. GKdo. Nr. 150, Auszuege aus der Korrespondenz von russischen Kriegsgefangenen, 12.1915.

1121

Сквозняк. 1917. № 2.

1122

См.: SaechsHSta, 11248, Saechsisches Kriegsministerium, Nr.7081, Kommandantur Doebeln, 8.8.1916; Тарасевич А. С. 16.

1123

См.: РГВИА, ф. 2031, оп. 4, д. 1732, л. 35. Доклад начальнику штаба Северного фронта, май 1916 г.; цитата: Оп.1. д.1020. л.128. Выдержки из опросов бежавших пленных, ноябрь 1915 г.

1124

Шамурин Ю. Два года в германском плену. — М., 1917. С. 1.

1125

Там же. С. 41.

1126

См.: РГВИА, ф. 13159, оп. 1. д. 354, л. 24; д. 346, л. 10; д. 1969, л. 25, 26 об. Отчеты о деятельности Чрезвычайной следственной комиссии, 1915–1916 гг.; Румша К.Ю. Пребывание в германском плену. С. 21.

1127

См.: РГВИА, ф. 2003, оп. 2. д. 547, л. 136. Отчет о деятельности комиссии по наблюдению за эвакуацией инвалидов, 1916 г.

1128

См.: Нагорная О. Воспоминания. С. 54.

1129

См.: РГВИА, ф. 2031, оп. 2. д. 570, л. 59. Телеграмма ГУ ГШ о бежавших из плена. апрель 1917 г.

1130

См.: ГАРФ, ф. 3333, оп. 3, д. 336, Л. 177. Выписка из заявления военнопленного Иванова Василия, 1918 г.; РГВИА, ф. 13159, оп. 1. д. 346, л. 19, 22. Из протоколов Чрезвычайной следственной комиссии, 1915 г.: Утро России. 3 апреля 1918. О сходных мотивах совершения побегов среди русских военнопленных в Австро-Венгрии см.: Moritz V. Zwischen Nutzung und Bedrohung. S. 66.

1131

См.: SaechsHSta, 11248, Saechsisches Kriegsministenum, Nr. 6905, PKMIN, 8.12.1914.; 11352, St. GKdo, Nr. 542.

1132

См.: РГВИА, ф. 2031, оп. 1, д. 1020, л. 7. Сводка сведений о внутреннем состоянии Германии по показаниям бежавших из плена, 1915 г.; ф. 13152, оп.1. д. 1969, л. 25, 26 об. Протокол возвратившейся из плена Клавдии Николаевны Григорьевой, 1916 г.; а также: Успенский А.А. В плену.

1133

BayHStA, М Kr., Nr. 1633, Bayerisches Kriegsministenum. 1.12.1914.

1134

РГАСПИ, ф. 351, оп. 1. д. 179, л. 127, 133, 156; д. 180, л. 170. Из писем военнопленных в КЗО РСДРП, 1916–1917 гг.

1135

Там же; д. 164. л. 1. Листовка «Земельный вопрос в России».

1136

SaechsHSta, 11352, St. GKdo des XIX. A.K., Nr. 576, Zusammenfassung aus Gespraechen und Briefen der kriegsgefangenen Offiziere, 1917.

1137

SaechsHSta, 11352, Stellv. GKdo, Nr. 620, Kommandantur Doebeln, 15.10.1915.

1138

SaechsHSta, 11248, Saechsisches Kriegsministerium, Nr. 6979, PKMIN, 22.4.1917.

1139

BayHStA, M Kr., Nr. 1687, Regensburg, 5.5.1917; Inspektion der Kriegsgefangenenlager des II. bay. A.K., 9.5.1917.

1140

SaechsHSta. 11248, Saechsisches Kriegsministerium, Nr. 6954.

1141

ГАРФ, ф. 9488, оп. 1. д. 58, л. 4. Рапорты суда чести лагеря Крефельд, март 1917 г.

1142

SaechsHSta, 11248, Saechsisches Kriegsministerium, Nr.6958, Brief eines Offiziersan Spanische Botschaft, 14.4.1917.

1143

SaechsHSta, 11348, St. GKdo, Nr. 164, Erlass des russischen hochheiligsten Synods. 5.9.1917.

1144

И. Нарский описывает отождествление революции с Пасхой как устойчивую интерпретационную формулу провинциального сообщества в России. См.: Нарский И. Народная религиозность. С. 133. Для православных военнопленных эта конструкция включала в себя еще и надежду на скорое освобождение — воскрешение из ада плена.

1145

Barch-Koblenz, R 1508/1814, Konzertprogramm, 2.4.1917.

1146

См.: SaechsHSta, 11248, Saechsisches Kriegsministerium, Nr. 6996, Kommandantur Hemnitz, 2.5.1917; BayHStA, M Kr., Nr. 1687, Grafenwehr, 3.5.1917; Erlangen, 5.5.1917.

1147

См.: HStA Stuttgart. M 77/2, Bue 33. St.GKdo XIII A.K., 6.6.1917. Eindruck der revolutionaeren Ereignisse in Russland auf Kriegsgefangene.

1148

SaechsHSta. 11352. St. GKdo des XIX. A.K., Nr. 576, Abschrift des Briefes des deutschstaemmigen Kriegsgefangenen. 14.9.1917.

1149

SaechsHSta. 11352, St. GKdo des XIX. A.K., Nr. 576, Zusammenfassung aus Gespraechen und Briefen der kriegsgefangenen Offiziere, 1917.

1150

HStA Stuttgart, M 77/1, Bue 917, Lesestoff, Briefverkehr Kriegsgefangener, 7.7.1918.

1151

ГАРФ, ф. 9488, оп. 1. д. 58. л. 4. Рапорт суда чести лагеря Крефельд. 2 марта 1917.

1152

SaechsHSta, 11352, Stellv. Generalkommando, Nr. 641, Kommandantur Doebeln, Mai 1917.

1153

BayHStA, М Kr., Nr. 1687, Regensburg, 5.5.1917; Inspektion der Kriegsgefangenenlager des II. bay. A.K., 9.5.1917.

1154

SaechsHSta, 11248, Saechsisches Kriegsministerium, Nr. 7071.

1155

SaechsHSta. 11352. St. GKdo, Nr. 575.

1156

SaechsHSta. 11348, St. GKdo, Nr. 150, Brief eines russischen Offiziers, 24.3.1917.

1157

SaechsHSta, 11352, St. GKdo des XIX. A.K., Nr. 576, Zusammenfassung aus Gespraechen und Briefen der kriegsgefangenen Offiziere, 1917.

1158

Ebenda.

1159

SaechsHSta. 11352, Stellv.GKdo des XIX. A.K., Nr. 576. Kommandantur Doebeln, 14.9.1917.

1160

Сквозняк. 1917. № 3.

1161

Сквозняк. 1917. № 2.

1162

См.: Нагорная О. Воспоминания. С. 58.

1163

См.: Русский военнопленный. 1917 г. № 1. С. 1–2.

1164

Шомурин Ю. Два года в германском плену. С. 5.

1165

Там же. С. 42.

1166

BayStA, Stv.GenKdo I. A.K., Nr. 1734, 8.4.1918; SaechsHSta, 11352, St. GKdo, Nr. 739, 10.4.1918; 11248, Saechsisches Kriegsministerium, Nr. 7071; HStA Stuttgart, M 77/1, Bue 911, Kommandantur Muensingen, 8.2.1918.

1167

SaechsHSta, 11352, St. GKdo, Nr. 567, Kommandantur Doebeln, 15.6.1918, Vorbereitung für den Abtransport der russischen Kriegsgefangenen in ihre Heimat.

1168

SaechsHSta. 11352, St. GKdo, Nr. 641.

1169

SaechsHSta, 11248, Saechsisches Kriegsministerium. Nr. 6997, Kommandantur Doebeln, 29.7.1918.

1170

SaechsHSta. 11352, Stellv. GKdo. Nr. 642.

1171

Георгиевич M. Свет и тени. С. 15.

1172

SaechsHSta, 11352, Stellv. GKdo. Nr. 642.

1173

SaechsHSta. 11248, Saechsisches Kriegsministerium, Nr. 6981, Inspektion des XII. und XIX. A.K., 6.12.1918.

1174

BayHStA, M Kr., Nr. 1693, Kommandantur Plassenburg, 24.5.1918; SaechsHSta, 11248, Saechsisches Kriegsministerium, Nr. 6962. Gesuche der russischen Offiziere. 24.11.1918; Nr. 7072. Kommandantur Doebeln. 23.10.1917.

1175

См.: BayHStA, М Kr., Nr. 1691. Lager Marienburg, 16.12.1917.

1176

С 1919 по 1920 г. генерал Аксенов находился в штабе Главнокомандующего войсками Северной области. См.: Волков С.В. Офицеры российской гвардии. Опыт мартиролога. — М., 2002. С. 10.

1177

См.: В одной из первых работ о судьбе русского офицерства после Октябрьской революции А.Г. Кавтарадзе отмечает, что 30 % офицеров старой армии не примкнули ни к одному лагерю Гражданской войны. См.: Ковтпородзе А.Г. Военные специалисты на службе Республики Советов 1917–1920 гг. — М., 1988.

1178

SaechsHSta, 11248, Saechsisches Kriegsministerium, Nr.6961, Gesuch eines kurlaendischen Offiziers. 9.10.1918.

1179

SaechsHSta, 11348, Stellv. GKdo, Nr. 165, PKMIN, 27.2.1918. Переписка советских органов подтверждает, что многие репатриированные офицеры при регистрации выдавали себя за солдат. См.: ОГАЧО, ф. Р-393, оп. 6, д. 2. л. 18. Приказ № 18 Троицкой уездной военной комиссии по мобилизационному отделу. 24 марта 1920 г.

1180

Цитата из письма русского военнопленного. См.: SaechsHSta. 11248, Saechsisches Kriegsministerium, Nr. 6954. 9.11.1917.

1181

ГАРФ, ф. P-6169, оп. 1, д. 172, л. 4. Отчет лагерного комитета Коттбус. 1917 г.; ф. 9491, оп. 1, д. 1, л. 2. Отчет Копенгагенского Бюро помощи военнопленным; ф. Р-6171, оп. 1, д. 1. л. 1. В русскую секцию Бернского комитета помощи военнопленным. 1915 г.; ф. 9488, оп. 1, д. 51а, л. 1-11. Отчет Советского Бюро о посещении лагеря Кассель, 1921 г.; д. 108, л. 5-62. Лагерный комитет Штаргардт. 1919 г.

1182

SaechsHSta, 11348, Stellv. GKdo, Nr. 162, Kommandantur Bautzen, 31.10.1916.

1183

Terleckij 0. Die Ukrainerin Deutschland. S. 136.

1184

РГАСПИ.ф. 17, оп. 1, д. 1729, л. 2. Письмо Р. Малиновского Ленину и Зиновьеву. Декабрь 1915 г.;ф. 351, оп. 1, д. 178, л. 13, 96, 109. Письма военнопленных в КЗО РСДРП; д. 180, л. 4. Письма военнопленных в КЗО; ГАРФ, ф. 9491, оп. 1, д. 66, л. 25–26. Переписка Отдела 6 «Россия» с лагерями военнопленных. 1921 г.

1185

ГАРФ, ф. 9488, оп. 1, д. 31, л. 1. Доклад о положении пленных и состоянии лагеря Гарделеген. Июнь 1920 г.; д. 110, л. 273; ф. 9491, оп. 1, д. 37, л. 34; д. 197, л. 71. Переписка Советского бюро и с лагерями военнопленных, 1920 г.

1186

Там же; ф. 9488, оп. 1, д. 110, л. 238. Переписка Советского бюро и с лагерями военнопленных, 1920 г.

1187

Там же; д. 62, л. 75. Переписка Советского бюро и с лагерями военнопленных. 1921 г.

1188

См., например: Barch, R 1508/ 1810, Offizierlager Friedberg, 23.8.1917.

1189

См.: Успенский А.А. В плену.

1190

SaechsHSta, 11352, Stellv. GKdo, Nr. 620, Oberst Buba an seine Frau, 1915.

1191

SaechsHSta. 11352, Stellv. GKdo, Nr. 620, Auszuege aus dem Brief eines russischen Oberleutnants, 13.11.1915.

1192

Oltmer J. Baeuerliche Oekonomie. S. 345; Ленцен И. Использование труда русских военнопленных в Германии. С. 130.

1193

SaechsHSta, 11352, Stellv. GKdo, Nr. 727, Inspektion der Kriegsgefangenenlager XII. und XIX. A.K., 31.7.1918.

1194

Oltmer J. Baeuerliche Oekonomie. S. 374.

1195

BayHStA, Stellv. GKdo II. b. A.K., Nr. 550. PKMIN, 19.1.1916, Bestimmungen ueber Einrichtung von Facharbeiterschulen für Kriegsgefangnene; Inspektion der Kriegsgefangenenlager des II. A.K., 17.11.1916; Stellv. Generalkommando des III. bayerischen A.K. Nr. 354, PKMIN, 16.1.1916.

1196

GStA PK, НА I, Rep 87 B, Nr. 16102, Ausschnitt aus der Zeitung, 24.3.1916.

1197

BayHStA, M Kr., Nr. 1648. Stellv.GKdo des II. A.K., 14.3.1916.

1198

ГАРФ, ф. 9488. оп. 1. д. 127, л. 6. Ведомство лагерей военнопленных и интернированных. 14.11.1921.

1199

BayHStA, М Kr., Nr. 1648. PKMIN, 4.3.1916; HStA Stuttgart, M 77/1, Bue 445, PKMIN, 13.9.1916.

1200

См.: Сухин Д. Восточная Пруссия: изобретая провинцию наново // Проект Балтия. 2008. № 1. С. 73–78; а также неопубликованный текст доклада «1915–1925: Die fruehen Werkjahre Hans Scharouns», любезно предоставленный автором.

1201

ГАРФ. ф. 9491, оп. 1, д. 56, л. 20. Письма военнопленных в Советское бюро. 1922 г.

1202

SaechsHSta, 11248, Saechsisches Kriegsministerium, Nr. 6988, Fuersorgenverband, 11.7.1916. См. также: Ленцен И. Использование труда русских военнопленных в Германии. С. 133.

1203

GStA РК, НА I, Rep 87 В. Nr. 16101, Ministerium für Landwirtschaft, Domaenen und Forsten. 11.1.1916.

1204

ГАРФ, ф. 3333, оп. 8, д. 37, л.90; ф. 9488, оп. 1, д. 110, л. 348; ф. 9491, оп. 1, д.9, л. 22. 30; д. 18. л. 13.

1205

Жданов Н. Русские военнопленные в мировую войну. С. 64.

1206

Известия русского бюро военнопленных. 1920. июнь № 1.

1207

РГВА, ф. 1, оп. 4, д.12, л. 67. Управление делами Наркомвоена по вопросу переговоров с Германией об обмене военнопленными. 3.1.1918; ГАРФ. ф. 3333, оп. 2, д. 191. л.100. Распоряжение Центроэвака. 1921 г.; оп. 8. д. 37. л. 90. Обращение Центропленбеж в Германскую комиссию по военнопленным. 1918 г.; ф. 9488. оп. 1. д. 110. д. 348. Воззвание Советского бюро к военнопленным. 1920 г.; ф. 9491, оп. 1. д. 9. л. 22. 30. Обращение Советского бюро к лагерным комитетам. 1920 г.; д. 18. л. 13. Списки на отправку. 1920 г.

1208

ГАРФ. ф. 9488, оп. 1. д. 8, л. 41; 67. Обращения военнопленных в Советское бюро. 1921 г.; ф. 9491, оп. 1. д. 33, л. 121. Обращения военнопленных в Советское бюро. 1921 г.

1209

Там же: ф. 9488, оп.1, д. 110, л. 252. Советское бюро лагерным комитетам. 1920 г.

1210

ГАРФ, ф.17, оп.1, д. 46, л. 46, Письмо военнопленного из лагеря Штральзунд, 6.8.1919.

1211

ГАРФ, ф.3341, оп.6, д.314, л.254, Отчет представителя РОКК в Венгрии за апрель-май 1919 г.

1212

Федорченко С. Народ на войне. — М., 1990. С. 27.

1213

РГАСПИ, ф. 583, оп. 1, д. 186, л. 27, 40. Анкетные листы прибывших из Германии бывших военнопленных. 1920 г.

1214

HStA Stuttgart. М 400/3. Bue 6. 22.12.1921.

1215

Окнинский А. Два года среди крестьян. С. 62–63.

1216

См.: Там же. С. 162–163.

1217

См.: Goerke К. Russischer Alltag. S. 41. 121–122.

1218

См.: Макаров И. Стальные ребра. — М., 1964. С. 15–265. За указание на этот источник я благодарю В. Токарева.

1219

РГВА, ф. 34, оп. 5. д. 14. л. 203. Рапорт Санитарного управления Красной армии. 20.12.1918.

1220

См.: ГАРФ, ф. 3333, оп. 6. д. 53, л.1-17. Сведения о количестве русских пленных, прибывших в Петроград и выбывших из Петрограда, 1918 г.

1221

См.: ГАРФ, ф. 3333, оп. 4, д. 70, л. 3–9. Сведения о движении контингентов по Челябинской губернии; ОГАЧО, ф. Р-254, оп. 1, д. 37. л. 1-14, 22–29. О движении контингентов по Пермской и Челябинской губерниям, 1921 г.

1222

ГАРФ, ф. 3333, оп. 3. д. 336, л. 142. Переписка с СНК и редакциями газет и журналов об освещении в печати писем военнопленных, 16.11.1918; оп. 6, д. 67, л. 24, 27. Отчет о работе отделения по учету русских военнопленных на 1 января 1920 г.

1223

РГВА, ф. 1, оп. 1, д. 57, л. 6. Телеграмма из Ставки Верховному командующему Крыленко. 31.1.1918.

1224

См.: ГАРФ, ф. 3333, оп. 2, д. 38. л. 68, 78. Телеграмма Центропленбеж от 15 ноября 1918 г.; оп. 3. д. 296, л. 16. Переписка Центропленбеж и НКИД о возвращении русских пленных, 13.6.1918; оп. 9. д. 30, л. 13. Военному комиссару Московско-Курской ж/д. 19.11.1918.

1225

Hilger G. Wir und Kreml, Deutsch-sowjetische Beziehungen 1918–1941. Berlin, 1956. S. 30.

1226

ГАРФ, ф. Р-4094, оп. 1, д. 203, л. 60. Отчет о проделанной работе приемного пункта станции Калинковичи. 1919 г.

1227

РГВА, ф. 34, оп. 5. д. 14, л. 22. Докладная записка Начальнику главного военно-санитарного управления врача Френдлера, 1918 г.

1228

ГАРФ, ф. 3333, оп. 9. д. 30, л. 5. Выдержки из письма вернувшегося из плена гражданина Б. Холодковского. 1918 г.

1229

РГВА, ф. 34. оп. 5. д. 14, л. 143. Записка Санитарного управления Красной армии. 21.11.1918; Л.202. Рапорт Санитарного управления 20.12.1918; л. 214. Рапорт. 28.11.1918; ГАРФ, ф. 3333, оп. 5, д. 57, л. 87. Московский приемный пункт в Центропленбеж, ноябрь 1918 г.; оп. 9, д. 30. л. 7. Отчет Смоленского приемного пункта, 29.11.1918.

1230

Цит по: Шкловский В. Сентиментальное путешествие. — М., 1990. С. 178. За указание на этот источник я благодарю К. Тайхмана (Берлин).

1231

ГАРФ. ф. 3333, оп. 5. д. 29, л. 1. ff. Рапорт окружного эпидемиолога московского военного округа Илькевича. 7.12.1918.

1232

РГВА, ф. 34, оп. 5. д. 14. л. 141. Рапорт Санитарного управления Красной армии. 27.11.1918. Этот же документе ГАРФ. ф. 3333. оп. 5, д. 57. л. 90.

1233

ГАРФ. ф. 3341. оп. 6. д. 320. л. 25–43. Объяснительная записка к денежному отчету Швейцарской комиссии РОКК; ф. 3333, оп. 2, д. 131, л. 169. Копенгагенский комитет. 15.12.1920.

1234

РГАСПИ. ф. 70, оп. 3, д. 812, л. 51. Колосов М. Воспоминания о положении русских военнопленных в Дании в 1918–1919 гг.

1235

Декреты Советской власти. Т. 4. — М., 1968. С. 18.

1236

Там же. Т. 1. С. 567–569.

1237

ГАРФ, Ф. 3333, оп. 2, д. 38, л. 130.

1238

Там же; оп. 5, д. 29. л. 173. Саратовская коллегия в Центропленбеж, ноябрь 1918 г..

1239

Там же; оп. 2, д. 38, л.91. Телеграмма Курской коллегии в Центропленбеж. 20.11.1918.

1240

Там же; оп. 10. д. 3. л. 138. Центропленбеж Народному комиссару путей сообщения, июнь 1918 г.

1241

Там же; ф. 3341, оп. 1. д. 43. л. 28–36. Миссия Датского КК в Москве в РОКК. 29.11.1918.

1242

Там же; д. 219. л. 6. Приемный пункт Потулово в Центральный комитет по делам военнопленных. 17 янв. 1918.

1243

ОГАЧО, ф. Р-363, оп. 1. д. 117, л. 15. Доклад о работе Челябинского Губпленбежа с 20 ноября 1919 по 1 января 1920 г.

1244

Там же; ф. Р-895, оп. 2, д. 4, л. 24. Акт. 2.2.1920 об обследовании питательного пункта.

1245

Там же; ф. Р-363, оп. 1, д. 117, л. 15. Доклад о работе Челябинского Губпленбежа с 20 ноября 1919 по 1 января 1920 г.

1246

Там же; д. 172, л. 16. Протокол междуведомственного совещания в Челябинской губернии. 8.10.1919.

1247

Там же: д. 117, л. 2–4. В информационно-инструкторский отдел челябинского Губревкома. Доклад о деятельности Челябинского Губпленбежа за октябрь месяц по 20 ноября 1919 г.

1248

ГАРФ, ф. 3333, оп. 2, д. 38, л. 242. Из переписки Центропленбеж и местных коллегий, 5.12.1918.

1249

Там же; д. 119, л. 2. Центропленбеж в СНК, 3.12.1918.

1250

Декреты Советской власти. Т.4. С. 575–576.

1251

Щеров И.П. Центропленбеж в России. С. 29.

1252

ГАРФ, ф. 3333, оп. 3, д. 593, л. 62, 66. 103. Переписка Центропленбеж с мобилизационным управлением Всероссийского ГШ о возвращающихся в Россию военнопленных, 1918–1919 гг.

1253

Там же; ф. Р-200, оп. 1, д. 633, л. 10–13. Протокол Междуведомственного совещания. состоявшегося по распоряжению верховного правителя; ф. Р-1845, оп. 1, д. 177, л. 8. Краткий очерк деятельности РОКК при армиях адмирала Колчака. 1923 г.

1254

Там же; ф. Р-200, оп. 1, д. 633, л. 2. Телеграмма из Уфы Омскому правительству. 6.12.1918.

1255

Русский воин. 26 янв. 1919.

1256

Заря. 7 янв. 1919.

1257

ОГАЧО, ф. 596, оп. 1, д. 138, л. 97. Экстренные телеграммы газеты «Республиканец». 25.11.1918.

1258

Русский воин. 5 янв. 1919.

1259

Русский воин. 26 янв. 1919.

1260

ГАРФ, ф. 148, оп. 5, д. 50. л. 1–5. Уральский комитет союза бежавших из плена русских воинов Министру внутренних дел. Омск. 21.6.1919.

1261

Шкловский В. Сентиментальное путешествие. — М., 1990. С. 176.

1262

Декреты Советской власти. Т. 4. — М., 1968. С. 528–529.

1263

ГАРФ, ф. 3333, оп. 2, д. 191. л. 96. Центропленбеж председателю ВЧК по поводу карантинизации, февраль 1920.

1264

См.: Черноперов В.Л. Дипломатическая деятельность В.Л. Коппа в Германии. С. 149.

1265

РГВА, ф. 7, оп. 2, д. 805, л. 84–87. Приказ по армиям Западного фронта от 20.1.1921. № 117.

1266

Там же; л. 344. Нота польскому правительству, 22.04.1921.

1267

Декреты Советской власти. Т. 15. — М., 1999. С. 243–244.

1268

См.: Черноперов В.Л. Дипломатическая деятельность В.Л. Коппа. С. 273.

1269

ГАРФ, ф. 9488, оп. 1, д. 8, л. 258; д. 23, л.1. Консульский отдела лагеря Альтдамм, декабрь 1921.

1270

Там же; ф. 9491, оп. 1, д. 47, л. 5-19. Переписка Советского бюро с лагерями военнопленных, 25.04.1921.

1271

ОГАЧО, ф. Р-70, оп. 3, д. 4, л. 193. Выписка из приказа по войсковым частям и учреждениям Челябгубвоенкомата 27.10.1921 № 624 г. Челябинска; ф. Р-393, оп. 6, д. 17, л. 1. Секретно. Приказы по войскам ПриУрВО. 21.10.1921; л. 39.Приказ по войскам ПриУрВо г. Екатеринбург № 2197/470. 25.11.1922.

1272

Там же; ф. Р-70, оп. 3, д. 4, л. 214. Челябинскому увоенкому от губвоенкома. 19.11.1921.

1273

ОГАЧО, Р-393, оп. 1, д. 818, л. 1. Переписка ВЧК и военкома Челябинской губернии, 1921 г.

1274

РГАСПИ, ф. 17, оп. 60, д. 18, л. 71. В отдел агитации и пропаганды при ЦК РКП. 22.9.1920.

1275

РГВА, ф. 104, оп. 2. д. 1062, л. 4. Инструкция по работе с военнопленными, возвращающимися из Германии.

1276

Подробный обзор содержания газетной пропаганды см.: Щеров И. Миграционная политика. С. 54–60.

1277

Щеров И. Миграционная политика. С. 61.

1278

ГАРФ, ф. 3333, оп. 4-а, д. 2, л. 16. Брянская коллегия в Центропленбеж, октябрь 1918 г.; РГВА, ф. 104, оп. 2. д. 1062, л. 1, 5. Инструкция по работе с военнопленными, возвращающимися из Германии, 1918 г.

1279

ОГАЧО, ф. Р-363, оп. 1, д. 117, л. 4. Доклад о деятельности Челябинского Губпленбежа за октябрь месяц по 20 ноября 1919 г.

1280

Щеров И. Миграционная политика. С. 62–63.

1281

ГАРФ, ф. 3333, оп. 2. д. 323, л. 302. Вятская коллегия в Центропленбеж. 30.09.1918.

1282

РГВА. ф. 104, оп. 2, д. 1058, л. 31,32. 141. Начаштов Запфронта. По работе среди военнопленных и эмигрантов с 5 по 10 февраля 1921 г.

1283

Варнек Т.А. Воспоминания сестры милосердия (1912–1922) / Доброволицы. Сб. воспоминаний. — М., 2001. С. 7–170.

1284

Руль. 20 ноября 1920 г.

1285

ГАРФ, ф. 3333, оп. 2, д. 64, л. 8. Утро России. 3 апреля.

1286

Там же; д. 38, л. 233. Заявление агитатора станции Орша, декабрь 1918 г.

1287

Наше слово. 21 апр. 1918 г.

1288

См.: ГАРФ. ф. 3333, оп. 2.. д. 171, л. 13. Из переписки Центропленбеж с губпленбежами, 1920 г.

1289

Там же; ф. 9488, оп. 1, д. 8, л. 22. Из письма военнопленного. 1920 г.

1290

РГАСПИ, ф. 70, оп. 3, д. 812, л. 29, 50, 51. Колосов М. Воспоминания о положении русских военнопленных в Дании в 1918–1919 гг.

1291

Цит. по: Положение русских военнопленных и деятельность Комитета РКК в Швейцарии. С. 5. Категории населения, нуждающиеся после окончания войны в социальной поддержке, попадают в зависимость от отношения общества к завершившемуся конфликту. Успешность экономической, политической и моральной интеграции бывших комбатантов в мирную жизнь зависит от их места в господствующем дискурсе. Задачей властных органов становится предоставление демобилизованным определенного интегративного имущества: законодательной и институциональной базы, доступа к системе здравоохранения, жилищному и трудовому рынку. Большое значение в достижении этой цели имеет уже накопленный государством опыт социального обеспечения, степень его заинтересованности в ветеранах и способность последних лоббировать свои интересы. См.: Bieber В. Wie Kriege enden. Die Reintegration von Soldaten in Nachkriegsgesellschaften. Hamburg, 2002: Mommsen W. Vorbemerkung // Geschichte und Gesellschaft. 1983. H. 1. S. 153–155: Geyer M. Ein Vorbote des Wohlfahrtsstaates. Die Kriegsopferversorgung in Frankreich, Deutschland und Grossbritannien nach dem Ersten Weltkrieg // Geschichte und Gesellschaft. 1983. H. 1. S. 231.

1292

Физелер Б. Развитие государственной помощи инвалидам в России от поздней Российской империи до сталинской «революции сверху»//Опыт мировых войн в истории России. — Челябинск, 2007. С. 49.

1293

Тамже. С. 50.

1294

ГАРФ, ф. 3333, оп. 2, д. 323, л. 56–76. Обзор деятельности Центропленбеж за время с 27.4 по 25.5. 1918

1295

РГВИА, ф. 2000, оп. 6, д. 155, л.8. Эвакуационное управление, май 1916 г.

1296

ГАРФ, ф. 3333, оп. 5, д. 62, л. 7. Из переписки Центропленбеж с местными коллегиями, август 1918 г.

1297

Там же; оп. 8, д. 37, л. 277. Центропленбеж в Главное хозяйственное управление. 10.10.1918.

1298

Тамжеюп. 2, д. 58, л. 162. Приказ НКВД. 1.7.1918.

1299

Там же; д. 9, л. 147. Центропленбеж в НКИД. 30.7.1918; ф. А-413, оп. 2, д. 175, л. 18. Центропленбеж в НКСО. 1918.

1300

ГАРФ, ф. А-413, оп. 2, д. 165, л. 55. Докладная записка о поездке в Ганновер с целью посещения опытного института для производства протезов. 26.7.1918.

1301

83 ГАРФ, ф. А-413, оп. 2, д. 175, л. 33. Российское бюро военнопленных в Берлине. Пояснительная записка о снабжении военно-увечных протезами. 1918 г.; HStA Stuttgart, М 400/3, Bue 4, Heeresabwicklungsamt, 27.7.1920.

1302

Декреты Советской власти. Т. 4. — М., 1968. С. 22–23. Ср.: Фельштинский Ю. К истории нашей закрытости. С. 25–26.

1303

ГАРФ, ф. 3333, оп. 8, д. 52, л. 216. Обзор главнейших изменений в законодательстве о военнослужащих и военнопленных прежней армии с марта 1917 г.

1304

В январе 1918 г. Всероссийский союз увечных воинов, которому была передана забота о военнопленных-инвалидах, определил размер пособия в 150 руб., однако в мае этого же года Военно-хозяйственный совет пересмотрел положенные суммы в сторону их уменьшения. См.: ГАРФ, ф. А-3931, оп. 1, д. 89. Журнал «Увечный воин», издаваемый ЦК Всероссийского союза увечных воинов. 5.01.1918; РГВА, ф. 44, оп. 7, д. 7, л. 25. Военно-хозяйственный совет. 16.05.1918.

1305

ГАРФ, ф. 3333, оп. 8. д. 52, л. 241. Обзор главнейших изменений в законодательстве о военнослужащих и военнопленных прежней армии с марта 1917 г.

1306

РГВА, ф. 44, оп. 7, д. 7, л. 27. Смета расходов по осуществлению санаторных мероприятий по Главному военно-санитарному управлению, май 1918 г.

1307

Там же; ф. 4, оп. 4, д. 5, л. 9. Приказ по НКСО № 1036 от 13.6.1920.

1308

ГАРФ, ф. А-413, оп. 2, д. 1336, л. 49. Бюллетень НКЗ от 9.12.1921; Известия Наркомсобеса. 1922. 11 февр.

1309

Наше слово. 21.4.1918.

1310

ГАРФ, ф. 3333, оп. 2, д. 27, л. 105. Инструкция постоянным и подвижным врачебным комиссиям, свидетельствующим русских, следующих из неприятельского плена. 28.09.1918.

1311

Там же; д. 323, л. 215. Протокол заседания членов Витебской губернской коллегии. 6.8.1918.

1312

Там же; оп. 8. д. 37, л. 7.8, 12. Из переписки Центропленбеж, Советского бюро и НКСО, июль 1918 г.

1313

Там же; оп. 4-а, д. 2, л. 2. Переписка Центропленбеж с губпленбежами, 11.10.1918.

1314

Там же; ф. А-413, оп. 2, д. 45, л. 41–43. Обращение солдаток Рязанской губернии к наркомфину. 9.4.1918.

1315

Там же; ф. 3333, оп. 8. д. 37, л. 2. Из переписки Центропленбеж, НКСО и Наркомвоена, 19.07.1918.

1316

Там же; л. 37. Из переписки Центропленбеж. НКСО и Наркомвоена. 23.8.1918.

1317

Там же; ф. А-413. оп. 2, д. 28. л. 20. НКСО Московской области, июнь 1918 г.

1318

ОГАЧО, ф. Р-1417, оп. 1, д. 26, л. 6. Протокол № 19 общего собрания граждан села Петровского, 11.4.1918.

1319

ГАРФ, ф. А-413, оп. 2. д. 208, л. 27–28, 33. 34; д. 385, л. 15, Отчеты с мест в уездные комиссариаты соцобеспечения, 1918 г.

1320

Там же; д. 37, л. 1. Отдел пайка НКСО, сентябрь 1918 г.

1321

Там же; д. 28, л. 6. Губернский комиссариат призрения. Нижнего Новгорода. 17.04.1918.

1322

ОГАЧО. Р-961, оп. 1, д. 7, л. 184, 185. Троицкий уездный военно-революционный комитет. Отдел соцобеспецения. Кособродскому станичному ревкому. 31.10.1919.

1323

Так, Челябинский ревком посылал запросы коллегии в Оренбурге. Выяснилось, что в день военнопленный получает продукты на сумму в 4 руб.: фунт хлеба, по четверти фунта мяса и картофеля и полфунта капусты. См.: ОГАЧО, ф. Р-895, оп. 2. д. 3, л. 16. Челябинский ревком. 10.9.1919.

1324

ГАРФ, ф. 3333, оп. 8. д. 52, л. 216. Обзор главнейших изменений в законодательстве о военнослужащих и военнопленных прежней армии с марта 1917 г.

1325

ГАРФ, ф. 3333, оп. 5, д. 57, л. 12. Юротдел МГК в Центропленбеж, август 1918 г.; оп. 8, д. 20, л. 19. Из переписки Центропленбеж и губернских комиссий по освидетельствованию. 28.09.1918.

1326

ОГАЧО, Р-895, оп. 2, д. 3, л. 9. Наркомвоендел. Военно-ликвидационый комитет. 5.05.1919.

1327

ГАРФ, ф. 3333, оп. 8, д. 37, л. 414. Центропленбеж Костромской казенной палате, 19.11.1918.

1328

РГВИА, ф. 14928, оп. 1, д. 3, л. 2. Обращение бывшего военнопленного из г. Орел в МГК, август 1918.

1329

ОГАЧО. Р-363. Оп. 1. Д.117. л. 6-13. Доклад о работе Челябинского Губпленбежа с 20 ноября 1919 по 1 января 1920 г.

1330

ГАРФ, ф. 3333, оп. 3, д. 111, л. 91. 97, 125, 169. Прошения бывшего прапорщика М. Соколова, рядового А. Грошева; оп. 5. д. 57, л. 8. Обращение бывшего военнопленного на имя Ленина. 12.8.1918.

1331

ГАРФ, ф. А-413, оп. 2, д. 165, л. 68. Проект Наркомвоендела об инвалидных домах. 3.12.1918.; ф. А-482. оп. 1, д. 22, л. 68, 126; ф. 3333, оп. 4. д. 10. л. 18–19. Пояснительная записка к схеме распределения больных военнопленных в порядке следования на родину по областям и губерниям; оп. 5, д. 37, л. 95. Доклад В. Левицкого «План эвакуации больных русских военнопленных». 1918 г.

1332

ГАРФ. ф. 3333. оп. 2, д. 27. л. 136. Инструкция постоянным и подвижным врачебным комиссиям, свидетельствующим русских, следующих из неприятельского плена. 1918 г.

1333

ГАРФ, ф. 3333, оп. 2, д. 27, л. 103. Телеграмма Центропленбеж в местные коллегии от 28 сент. 1918 г.: ф. А-413, оп. 2, д. 165, л. 52. Выписка из журнала Межведомственной комиссии, 18.10.1918.

1334

Декреты Советской власти. Т. 4. С. 90: О практической реализации: РГВА, ф. 44. оп. 7. д. 7. л. 86. НКВД. 3.06.1918.

1335

ГАРФ. ф. 3333. оп. 5. д. 37. л. 22. Переписка Центропленбеж и местных коллегий, апрель 1919.

1336

Там же; ф. А-482, оп. 3. д. 44-а, л. 1. НКЗ. 20.1.1919.

1337

Там же; ф. 3333, оп. 5, д. 51, л. 9. Из отчета пензенской губколлегии. В отношении русских пленных, возвращающихся из-за границы. Июль-август 1918.

1338

Там же; ф. А-413, оп. 2, д. 170, л. 51. НКСО в Управление делами СНК. Июль 1918; ф. 3333, оп. 2, д. 322, л. 39. Инструкция постоянным и подвижным врачебным комиссиям, свидетельствующих русских, следующих из неприятельского плена, 1918 г.; ф. 3333, оп. 3. д. 336, л. 156. РОСТа. Обращение к товарищам, вернувшимся из плена. 26.12.1918

1339

Там же; ф. 3333, оп. 5. д. 57, л. 46. Иваново-вознесенский ИК СРСКД. 24.8.1918; д. 62, л. 246. Обращение бывшего военнопленного в НКСО, август 1919 г.

1340

Там же; оп. 6, д. 11, л. 4-60. Сведения о состоянии здоровья пленных, возвратившихся отовсюду на 23.6.1918; ОГАЧО, ф. Р-895, оп. 2, д. 4, л. 39. Акт обследования Челябинского Губпленбежа представителем рабоче-крестьянской инспекции, 26.2.1920.

1341

ГАРФ, ф. А-413. оп. 2. д. 165, л. 1–6. Приказ Центропленбеж № 232 от 24.2.1919.

1342

Там же; л. 39. Наркомвоен. 26.8.1918

1343

Там же; ф. А-3931, оп. 1, д. 43. л. 72–74. Доклад Эвакуационно-ликвидационной секции Второго всероссийского съезда Союза увечных воинов, март 1919 г.

1344

ГАРФ, ф. 3333, оп. 5, д. 62. л. 254. Отчет комиссии по освидетельствованию, март 1919 г.

1345

Там же; л. 50. Циркулярное распоряжение Центропленбеж. 1919 г.

1346

Там же; ф. А-413, оп. 2, д. 165, л. 131–132. Из протоколов Межведомственного совещания по вопросу призрения полных инвалидов, март 1919 г.; ф. А-482, оп. 3. д. 16-а, л. 2–6. Постановление совещания заведующих медико-санитарными отделами гор- и губсовдепов. 24.2.1919; ОГАЧО, ф. Р-895, оп. 2. д. 3, л. 108. Резолюция съезда по лечебному обслуживанию военнопленных и беженцев

1347

Там же; ф. 3333, оп. 5. д. 62, л. 277. Из отчетов комиссий по освидетельствованию, март 1919 г.

1348

Там же; л.18. Наркомтруд, 14.9.1918.

1349

Там же; ф. А-413, оп. 2. д. 165, л. 53. Отдел увечных воинов в НКСО; л. 127, 129. Положение о снабжении инвалидов протезами.

1350

См.: Там же; л. 121. Уездный отдел соцобеспечения Тверской губернии. 15.3.1919.

1351

Декреты. Т. 5. — М., 1971. С. 128–129. Ср.: Фельштинский Ю. К истории нашей закрытости. С. 27.

1352

РГВА, ф. 25860, оп. 2, д. 7, л. 30, 53. О предоставлении отсрочек от призыва военнослужащим, находившимся в плену. 3.3. 1919: ф. 7, оп. 7. д. 473, л. 87. Телеграмма Начальника штаба Западного фронта. 25.03.1921.

1353

ОГАЧО, ф. Р-600, оп. 2, д. 4, л. 1. Инструкция для учета офицеров старой армии. 1919 г.

1354

Декреты Советской власти. Т. 5 —. М., 1971. С. 128–129: О реализации на местах: РГВА, ф. 11. оп. 15. д. 31. л. 126. Телеграмма Всероглавштаба о регистрации бывших офицеров, 11.05.1919: оп. 4. д. 57, л. 76. Комвоедел Петрограда. 23.06.1919.

1355

Известия Наркомвоена. 1919. 3 июля. Приказ № 1013 от 17.06.1919

1356

РГВА, ф. 11, оп. 8, д. 185, л. 147. 170, 207. Инструкция Центропленбеж к регистрации и выдаче билета военнопленного, 3.04.1919.

1357

Там же; л. 6. Из переписки Всероглавштаба с Центропленбеж о мобилизации в Красную армию лиц, вернувшихся из плена 20.07.1919.

1358

Щеров И. Миграционная политика. С. 72–74.

1359

К примеру в Челябинске Постановление СТО было предписано к реализации только через 4 месяца после его публикации. См.: ОГАЧО, ф. Р-746, оп. 1, д. 9, л. 2. Военком Челябинской станицы, декабрь 1919 г.; л. 25. Челябинская губпленбеж. 8.09.1919; а также: РГВА, ф. 11. оп. 8, д. 185, л. 21. Приказ PBCP № 1235.5.08.1919.

1360

ГАРФ, ф. 3333, оп. 9. д. 30, л. 45. Телеграмма Тульской губпленбеж в Центропленбеж, 18.11.1918.

1361

Там же; ф. Р-4094, оп. 1, д. 203, л. 52. Приемный пункт Калинковичи в Центропленбеж, 17.02.1919.

1362

См.: Moritz V. Zwischen Nutzung und Bedrohung. S. 322.

1363

Там же. S. 324.

1364

РГВА, ф. 11. оп. 8, д. 185, л. 66. Всероглавштаб в Симбирскую губпленбеж, 9.09.1919.

1365

Там же: л. 83. Письмо товарищу Ленину от военнопленных, 19.11.1919.

1366

Там же: л. 164. Письмо гр. В.Петрова на имя Калинина. 19.05.1919.

1367

ГАРФ, ф. 3333, оп.2, д. 76, л. 316. Из переписки Центропленбеж с губпленбежами. 26.08.1918.

1368

ОГАЧО, ф. Р-895, оп. 1, д. 33, л. 100. Из объявлений Челябинского губэвака, март 1921 г.: РГВА. ф. 11, оп. 8, д. 185, л. 20. Инструкция НКВД. 17.07.1919.

1369

ОГАЧО.Р-393. Оп.6. д.2. л.18. Приказ № 18 Троицкой уездной военной комиссии по мобилизационному отделу 24 марта 1920 г.

1370

Окнинский А. Два года среди крестьян. С. 115–132.

1371

ОГАЧО, ф. Р-1525, оп. 1, д. 28, л. 51,81. Дела подозреваемых в дезертирстве. 14.01.1921.

1372

Там же, ф. Р-393, оп. 3, д. 12, л. 12. Инструкция по организации резервных частей, 1919 г.

1373

Сергиевский Т. Насущная необходимость// Известия Наркомвоена. 1919. 16 марта.

1374

ОГАЧО, ф. Р-77, оп. 1, д. 4, л. 12. Из объявлений Уфимского губернского военного комиссариата, 1919 г.

1375

РГВА, ф. 65, оп. 4, д. 57, л. 41. Из отчета Иваново-Вознесенского комиссариата. 11.07.1919.

1376

Там же; Л. 5-28. Из отчета Псковского военного комиссариата, март 1919 г.

1377

Там же; оп. 5, д. 5. л. 33. Всероглавштаб. 8.04.1919.

1378

Декреты Советской власти. Т. 6. — М., 1973. С. 135. К процедуре регистрации см.: РГВА, ф. 65. оп. 4, д. 57, л. 2, Саратовский военком, 1919 г.; оп. 5, д. 561. Цифровая сводка о ходе мобилизации бывших офицеров и унтер-офицеров, вернувшихся из плена после 1.08.1919 для заполнения должностей теркадров по приказу Всероглавштаба № 268 от 10.10.1919; ОГАЧО, ф. Р-77, оп. 1, д. 6, л. 47, 87. В Отдел Всевобуча Уездвоенкомата списки вернувшихся из плена граждан, 22.04.1920.

1379

ОГАЧО, ф. Р-327, оп. 1, д. 89, Л. 70, 77, 105. Приказы Уфимского военкомата, апрель 1920 г.; ф. Р-393, оп. 3, д. 12, л. 1. Приказ по Екатеринбурскому военному округу. 22.12.1922.

1380

РГВА, ф. 7, оп. 7. д. 458. л. 51–52. Центральное управление штаба РККА заместителю председателя PBCP тов. Склянскому. 27.04.1921.

1381

ОГАЧО, ф. Р-600, оп. 2, д. 26, л. 168. Послужной список комвзвода 5-ой роты 7 стрелкового полка Казанской дивизии Петухова Романа.

1382

По данным портала «Библиотека-фонд „Русское зарубежье“». http://www.bfrz.ru/cgi-bin

1383

Поданным портала «Русская армия в Первой мировой войне». http/www.grwar.ru/persons/persons.htm

1384

Информация дана по: Список Генерального штаба. Исправлен по 3.1.1917. Пг., 1917. С. 160–164; Список лиц с высшим общим военным образованием, состоящих на службе в РККА, поданным на 01.03.1923. — М. 1923; Кавтарадзе А. Военные специалисты на службе республики Советов. 1917–1921. — М., 1988.

1385

См.: Волков С.В. Энциклопедия. Соответственно С. 133, 78, 160–161, 330, 465, 654. Данные по Розеншильд-Паулину см. также: Рутыч Н. Биографический справочник высших чинов Добровольческой армии и Вооруженных сил Юга России (Материалы к истории белого движения). — М., 1996. С. 206.

1386

Волков Е.В., Егоров Н.Д., Купцов И.В. Белые генералы Восточного фронта Гражданской войны: Биографический справочник. — М., 2003. С. 73–74.

1387

См.: Рутыч Н. Биографический справочник. С. 145.

1388

См.: Волков С. Энциклопедия. С. 250, 321, 586, 604.

1389

Информация дана по: Список Генерального штаба. Исправлен по 3.1.1917. Пг., 1917. С. 160–164; См. также: Волков С. Энциклопедия.

1390

Поданным порталов «Русская армия в Первой мировой войне». http/www.grwar.ru/persons/persons.htm, а также: «Сталинские расстрельные списки». http://stalin.memo.ru/spiski

1391

ОГАЧО, ф. Р-70, оп. 3, д. 5, л. 1–6. Книга учета бывших белых офицеров.

1392

Поданным портала «Библиотека-фонд „Русское зарубежье“». http://www.bfrz.ru/cgi-bin

1393

См.: Тимченко Я. Голгофа. С. 496.

1394

Поданным портала «Библиотека-фонд „Русское зарубежье“». http://www.bfrz.ru/cgi-bin

1395

См.: Тимченко Я. Голгофа. С. 493.

1396

См.: Сувениров О. Трагедия РККА. 1937–1938. — М., 1998. С. 429; Тинченко Я. Голгофа. С. 255.

1397

Поданным портала «Русская армия в Первой мировой войне». http/www.grwar.ru/peгsons/peгsons.htm

1398

ГАРФ, ф. 2031, оп. 2, д. 570, л. 202–213, Военное министерство, май 1917.

1399

ГАРФ, ф. 3333, оп. 2, д. 323, л. 224. Отчет о деятельности Кашинской уездной коллегии 18–25 августа 1918 г.; ОГАЧО, ф. Р-895, оп. 2, д. 3, л. 49. Схема работы отделов Челябинской губернской коллегии. 21.9.1919; РГВА, ф. 7, оп. 7, д. 473, л. 73. Доклад о деятельности Постоянной фронтовой комиссии по учету и направлению прибывших из плена и интернированных красноармейцев за время с 15.2. по 1. 3.1921 г.

1400

ГАРФ, ф. 3333, оп. 5, д. 57, л. 84. Переписка Центропленбеж с Наркомтруд. 1918 г.; ОГАЧО, ф. Р-363, оп. 1, д. 172, л. 5. Протокол междуведомственного совещания, созванного по инициативе председателя Челябинского губпленбеж тов. Старцева. 8.10.1919.

1401

ГАРФ, ф. 3341, оп. 6, д. 314, л. 168. Комитет вернувшихся из плена в Комитет по реорганизации РОКК. 11.8.1918 г.

1402

ОГАЧО, ф. Р-895, оп. 2. д. 4. л. 4. Отчет распределительного пункта Челябинского губпленбежа. 1920 г.

1403

ГАРФ, ф. 3333, оп. 3, д. 12, л. 106. Заявление бывшего военнопленного В. Кабошного, 1920 г.

1404

ОГАЧО, ф. Р-122, оп. 1, д. 48, л. 26. В Миасский уездный комиссариат. 1920 г.; ф. Р-895, оп. 2, д. 9, л. 90. Техотдел горкомхоза в Пленбеж. 9.1.1920: л. 105. Челябинская губпленбеж. 1920 г.

1405

См.: ГАРФ, ф. 3333, оп. 2. д. 38, л. 182. Переписка Центроплебеж и ВЧК. 27.11.1918 г.

1406

См.: Семененко Л.В. Основные направления земельной политики на Кубани в конце XVIII — первой четверти XX вв. Диссертация на соискание степени к.и.н. — Ростов. 2003. С. 176.

1407

Barch-MA, РН 69/205, Freiwillige Reservekorps, 27.3.1919; ГАРФ, ф. 9491, оп. 1, д. 226, л. 50. Обращения военнопленных в Советское бюро. 1920 г.

1408

ОГАЧО, ф. Р-393, оп. 1, д. 818, л. 3-24, 87–96. Заявление унтер-офицера И. Угрюмова в Челябинский губернский военный комиссариат. 1922.

1409

Дополнительный протокол допроса Кованько А.А. 3.11.1930 г. Цит. по: Тимченко Я. Голгофа русского офицерства в СССР в 1930–1931 гг. — М., 2000. С. 305, 404.

1410

См.: Schloegel К. Terror und Traum. Moskau 1937. Muenchen. 2008. S. 638.

1411

К сожалению, фонд ОГАЧО, в котором содержится данный документ, еще не введен в архивный оборот. За предоставление доступа к этой информации я благодарю сотрудника ОГАЧО Е.А. Калинкину.

1412

ГАРФ, ф. 9488, оп. 1, д. 127, л. З. МВД, Ведомство лагерей военнопленных и интернированных. 14.11.1921.

1413

Baur J. Zwischen Roten und Weissen. S. 98.

1414

Barch R 43/1/ 237, Abwicklungsstelle für russische Kriegsgefangenen- und Internierungslager, 2.2.1922.

1415

ГАРФ, ф. 5815, оп. 1. д. 14, л. 135. Отдел 6 Россия; л. 122. В комитет помощи русским гражданам. 29.4.1921.

1416

ГАРФ, ф. 9488, оп. 1, д. 13. л. 158; д. 127, л. 1–2. «Русские военнопленные в Германии». 28.11.1921; ф. 5815, оп. 1, д. 13, л. 55. Подполковнику М. Головизнину в лагерь Кведлинбург, ноябрь 1921 г.; л. 45. Прошение русского военнопленного Федора Станциера. 23.11.1921; л. 147. Прошение военнопленного лагеря Губен, ноябрь 1921 г.

1417

Руль. 26 мая 1921 г.

1418

ГАРФ, ф. 5815, оп. 1, д. 14, л. 2. Обращение военнопленных лагеря Кассель, март 1921 г.

1419

Baur J. Zwischen „Roten“ und «Weissen». S. 98.

1420

См.: Хольмсен И.А. Мировая война. Наши операции на Восточно-Прусском фронте зимой 1915 г. Воспоминания и мысли. Париж, 1935; Он же: На военной службе в России. — Нью Йорк, 1953.

1421

См.: Розеншильд-Паулин А.Н. Роковой год//Информационный еженедельник. № 69. — Белград, 1923; Он же: Гибель XX армейского корпуса в Августовских лесах// Военный сборник. Кн. 5. — Белград, 1924.

1422

См.: Волков С. Энциклопедия. С. 52, 168.

1423

Более подробно о понятии оккупированных воспоминаний см.: Hockerts Н. Zugaenge zur Zeitgeschichte: Primaererfahrung, Erinnerungskultur, Geschichtswissenschaft // Jarausch K. (Hg.) Verletztes Gedaechtnis. Erinnerungskultur und Zeitgeschichte im Konflikt. Frankfurt am Main, 2002. S. 42–45; а также: Бергер П., Лукман Т. Социальное конструирование реальности. — М., 1995. С. 259. Структурную и тематическую однородность мемуаров бывших австро-венгерских военнопленных отмечает А. Рахамимов. См.: Rachamimow А. POWs and the Great War. P. 23.

1424

Кирш Ю. Под сапогом Вильгельма (из записок рядового военнопленного № 4925) 1914–1918. — М.-Л… 1925. С. 1.

1425

Подробнее о роли Истпарта в формировании российской памяти о Первой мировой войне см.: Kötzer N. Russlands Erster Weltkrieg. Erfahrungen, Erinnerungen, Deutungen // Nordostarchiv. Band XVII. Lueneburg, 2009. S. 267–292.

1426

См.: РГАСПИ, ф. 70, оп. 1, д. 17, л. 8. Конспект-минимум для составления воспоминаний.

1427

Например, краткие воспоминания Ю. Кирша, опубликованные в «Пролетарской революции», в более расширенном варианте были изданы отдельной книгой. Ср.: Кирш Ю. Октябрьские дни в плену // Пролетарская революция. 1922. № 10; и Кирш Ю. Под сапогом Вильгельма.

1428

См.: РГАСПИ, ф. 70, оп. 3, д. 812, л. 1. Резюме И. Кольпевской на воспоминаниях М. Колосова.

1429

Дмитриев В. Доброволец. Воспоминания о войне и плене. — М.-Л., 1929. С. 2.

1430

См.: Десятилетие мировой войны. Сборник статей. Под ред. М. Охитовича. — М., 1925; Десятилетие мировой войны (Материалы для агитаторов). — М., 1924; Павлович М. Мировая война и ее итоги. Б.г., б.м.; и т. д.

1431

Левин К. Записки из плена. — М., 1930. С. 39.

1432

Разгон И. В австрийском плену // Десятилетие мировой войны. Сборник статей. Под ред. М. Охитовича. — М., 1925. С. 281.

1433

Разгон И. В австрийском плену. С. 278.

1434

См.: Левин К. Записки из плена. С. 64; Линов А. Воспоминания рядового (из австрийского плена) // Десятилетие мировой войны. С. 286.

1435

Левин К. За колючей проволокой. — М., 1929. С. 17.

1436

Кирш Ю. Под сапогом Вильгельма. С. 102; Разгон И. В австрийском плену. С. 280.

1437

Линов А. Воспоминания рядового. С. 286.

1438

Разгон И. В австрийском плену. С. 280.

1439

Левин К. За колючей проволокой. С. 24.

1440

Левин К. Записки из плена. С. 234.

1441

Там же. С. 238.

1442

Левин К. За колючей проволокой. С. 29–30.

1443

Кирш Ю. Под сапогом Вильгельма. С. 74.

1444

Дмитриев В. Доброволец. С. 16.

1445

Кирш Ю. Указ. соч. С. 16.

1446

Там же. С. 39.

1447

Там же. С. 28.

1448

Левин К. Записки из плена. С. 4.

1449

Кирш Ю. Под сапогом Вильгельма. С. 44.

1450

Там же. С. 25.

1451

Разгон И. В австрийском плену. С. 278.

1452

Кирш Ю. Под сапогом Вильгельма. С. 53.

1453

Левин К. За колючей проволокой. С. 22.

1454

Гай Г.Д. В Германском лагере. С. 7.

1455

Краснов П.Н. Венок на могилу солдата Императорской российской армии.: М., 1992. С. 41.

1456

Там же. С. 44.

1457

Краснов П.Н. Венок на могилу русского солдата. С. 36.

1458

Георгиевич М. Свет и тени С.23.

1459

Еще до начала реализации плана Барбаросса немецким Абвером были сформированы военные части из представителей национальных меньшинств, которым приписывалось не столько военно-стратегическое, сколько пропагандистское значение. Недоверие со стороны немецкого командования привело к их использованию для борьбы с партизанами на оккупированных территориях Советского Союза, т. е. вдали от зоны собственных интересов. См.: Streit Chr. Keine Kameraden. Die Wehrmacht und die sowjetischen Kriegsgefangenen, 1941–1945. Stuttgart. 1978. S. 238; Umbreit H. Deutsche Herrschaft in der Sowjetunion // Domerow I., Jahn P. (Hg.) Erinnerung an einen Krieg. Museum Berlin-Karshorst. Berlin, 1997. S. 28–35.

1460

См.: Документы о зверствах немцев в 1914–1918 гг. — М., 1942.

Content

О. С. Нагорная
Другой военный опыт»:
российские военнопленные Первой мировой войны в Германии
(1914–1922)

Введение

глава I Военный плен в международной и российской дискуссии

I.1. Содержание военнопленных на восточном фронте в фокусе международного права

I.2 Русские военнопленные в восприятии военных и правительственных органов

I.3. Государственные ведомства и организованная общественность России в вопросе помощи военнопленным

I.4 «Борьба за военнопленных равноценна фронтовому сражению»: солдаты и офицеры русской армии в «европейской гражданской войне»

Резюме

глава II Пространство лагерного опыта

II.1. Морфология лагеря, материальное обеспечение и медицинское обслуживание

II.2. Дисциплинарные практики в лагерях и рабочих командах

II.3. ПРИНУДИТЕЛЬНЫЙ ТРУД

II.4. Между патриотическим этосом и тыловой повседневностью: контакты военнопленных с немецким гражданским населением

II.5. немецкая «политика просвещения» национальных меньшинств российской империи: стереотипы, пропаганда и восприятие

Резюме

глава III «Армия за колючей проволокой»

III.1. Лагерная иерархия, товарищество и конфликты

III.2. Самоорганизация пленных и влияние на нее политических событий в России

III.3. Лагерное сообщество как «однополый город»

III.4. «Не друзья, но союзники»: взаимоотношения с военнопленными западных стран Антанты

Резюме

глава IV Переработка переживаний, образцы толкования и поведенческие практики

IV.1. Стратегии Выживания: адаптация и сопротивление

IV.2. Язык плена: каналы коммуникации и новые речевые формы

IV.1. Официальная и народная религиозность в лагерях

IV.4. Толкование переживаний пленаи политических событий в России

IV.5. «русский народ закончил этой войне все классы и семинары»: плен как процесс обучения

Резюме

глава V Долгая дорога домой бывшие военнопленные в межвоенном обществе

V.1. «Эвакуация в том виде, в котором она существует, губительна для военнопленных и опасна для государства»: Практика репатриации

V.2. «Своим ужасным видом, жалобными стонами и нытьем… военнопленные… отравляют нашу жизнь подобно смерти, ворвавшейся в зал пиршества»: социальное обеспечение репатриированных и инвалидов

V.3. О интеграция бывших пленных в послевоенные общества

V.4. Воспоминания о плене в межвоенной коммуникации

Резюме

Заключение

Список сокращений

Источники и литература

Иллюстрации

Издательские данные

Примечания