Говда Олег

Тень Беркута

ТЕНЬ БЕРКУТА

Глава первая

Русинские Карпаты. Лето года 6679-го

Неумолимой тенью ангела смерти завис над высокогорными карпатскими лугами, высматривая добычу, огромный беркут. И хоть солнце, еще нестерпимо обжигающее на равнине, уже только едва освещало верхушки гор, острые глаза орла четко различали каждый стебель в высоких травах. Но не суетливые мыши или бурчащие ежи привлекали могучую птицу. Она выжидала настоящую добычу. Такую, что смогла б насытить желудок мясом, а зрение – красками горячей крови. В предчувствии этого мгновения зрачки беркута взблескивали хищным огнем, а горделивый клекот так и рвался из груди. Но предчувствие того, что добыча где-то рядом, требовало тишины. Заметив какую-то лишь ей понятную примету, птица взмахнула сильными крыльями и зависла над вековыми соснами, взбирающимися северным склоном к срезу небольшого плато.

В то же мгновение, насторожено принюхиваясь, из малинника, отделяющего лес от цветущей полонины, вышла молодая серна. Она беспокойно стригла ушами. А деликатная головка, увенчанная короткими гнутыми рожками, непрерывно поворачивалась на все стороны, внимательно оглядывая опушку. Но так как здесь лишь покачивались сочные травы, а ветерок, что веял ей в мордочку, тоже не нес в себе опасных запахов, горная красавица оставила опасения и одним грациозным прыжком вымахнула из чащобы. А вслед за ней, несколько неуклюже, но не менее жизнерадостно, выпрыгнула трехмесячная телочка.

Детенышу серны было еще далеко до материнской грации, поэтому он не сумел правильно рассчитать своих сил. Прыгнул слишком далеко, тоненькие передние ножки не выдержали веса тела. Поэтому, жалобно мекнувши, телочка запорола носиком в траву и кувыркнулась через голову. Напуганная приключением, молниеносно подхватилась и бросилась к матери, громко жалуясь на этот пакостный и недружелюбный мир. Но мать лишь ткнула ее нежно мордочкой в ушибленное место, насмешливо фыркнула и продолжила пастись. Такое пренебрежение оскорбило детеныша, которому в это мгновение казалось, что ничего хуже с ним не могло и произойти, поэтому телочка еще раз громко мекнула и задрала мордочку к небу, направляя ему свою жалобу. Но вместо чистой, прозрачной синевы она увидела над собой острые, кривые когти и ужасающий клюв. Адская, нестерпимая боль пронзила его удивленные глаза, и все утонуло в безысходной тьме смерти.

Беркут напал так тихо, так молниеносно, что серна, повернувшаяся хвостиком к малышу, даже ничего не поняла. И только услышав сзади громкий хлопок крыльев, она сперва сделала мощный прыжок, спасаясь от возможной опасности, и только после этого оглянулась. Но увидела уже только размытую тень, удаляющуюся в сторону солнца, − оно как раз садилось за вершину соседней горы. Серна беспокойно мекнула, метнулась туда, где шелковые травы все еще пахли ее детенышем, но, уловив ноздрями, запах свежей крови, сломя голову сорвалась с места и исчезла в буреломе. И только треск сухих веток указывал, где неслась охваченная отчаяньем и ужасом осиротевшая мать.

* * *

Люди всегда мечтали о крыльях. Особенно в горах. Там – где глазам близко, а ножкам – ой как далеко. Казалось бы, вот она, соседняя вершина. Хорошо размахнуться, то и камень докинул бы. На самом же деле – пока доберешься чащами да буреломом, обходя обрывы и неприступные скалы, не одна кварта пота стечет с чела и плеч. А то и вернешься – потеряв надежду выкарабкаться. Потому что нет дороги человеку туда, где лишь пернатых царство. Вот и завидуют. А чего, спрашивается? Так ли уже необходимо везде соваться? Мало работы в долине? Сказано же: каждому – свое! Может, так и задумано богами, чтобы не слонялись люди где не след? Чтобы не совали любопытный нос в течение бытия.

Но Захар Беркут никогда не хотел согласиться с этим. Умом знал, что ни у него, ни у кого-либо другого из их большой семьи, или даже из целой громады, никогда не вырастут крылья, что человеку сужено лишь по земле ходить, но душа его рвалась ввысь. Как и у его славного пращура, от которого весь род пошел. Тот тоже более всего мечтал в небо взлететь.

Густой сосновый лес высоко вздымался с обеих сторон едва заметной, утоптанной зверьем тропинки. Вдалеке от ближайшего человеческого жилища, высоко в горах, деревья были особенно дикими и неприветливыми. Притерпевшись кое-как к оленям и медведям, или – кабанам и волкам, эти суровые великаны, казалось, сердились на парня. Потому что так и норовили бросить ему на голову большую шишку, или сыпнуть за воротник рубашки добрую горсть сухой хвои.

На что уже привыкший к путешествиям в горах был Захар, да и то притомился. Третий день в дороге. Если преодоление непролазной чащи и ползанье по недоступным кручам можно назвать дорогой.

Но парень был упрям и не из боязливых. Предсмертное хрипение отца все еще раздавалось в его ушах, и никакая сила в мире не заставила бы Захара отказаться от того, что задумал. Пусть бы к скиту, где спасался старец Актиний, известный на всю Красную Русь умением лечить людей и животных, нужно было бы идти вдвое более тяжелой и более опасной дорогой, то все равно парень не поворотил бы назад. Больше он никогда не будет стоять в изголовье смертельно больного беспомощный, будто дитя. Вероятно, и матушка поняла это сразу, потому что ни словом не перечила, когда Захар объявил ей свое решение: податься в науку к столетнему Актинию. Мо’, помогла слава об умении старца, что докатилась и до их громады. А может, заглянув в сухие глаза сына, почувствовала сердцем его душевное состояние? Кто знает. Но она, молча, благословила Захара и только впоследствии попросила подождать сороковин.

Грустный пейзаж – грустные и мысли.

Парень решительно встряхнул головой, собираясь до наступления сумерек пройти еще хоть милю, но неожиданно увидел прямо перед собой старый и замшелый, но на вид еще крепкий пень. Кто умудрился именно здесь срезать вековой бук? Куда делся громадный ствол? Оставалось только гадать. Но хоть как мудруй, а пень торчал из земли посреди тропки всего лишь на несколько шагов впереди. Будто именно Захара и поджидал. И такой удобный и уютный, что парень сразу почувствовал, как притомился.

– Ох! – вздохнул громко. – Нужно отдохнуть. Ноги просто гудят. А заодно и поужинаю.

Сел на пеньке, а когда собрался развязать котомку с припасами, что матушка собрала, смотрит – перед ним стоит дедок. Сам сухонький, сморщенный, а бородища до колен. Удивился Захар, но виду не подает.

– Доброго здоровья! – поздоровался, а сам думает: «Вот повезло, что я сегодня еще ничего не ел, голодного леший с пути не собьет».

А тот, ни здравствуйте, ни до свидания, – хап за сумку. Как тать какой. И как взвизгнет. Назад отпрянул и на пальцы дует.

– Хитрый, – бурчит.

А Захар едва хохот сдерживает. Выходит, не зря обстрогал липовую веточку да в котомку положил.

– Хитрый, – еще раз буркнул лесовик. – И стельки в лаптях повернул? – поинтересовался.

– Как матушка велела, – согласился Захар.

– Умные стали, – покачал недовольно лохматой головой леший. – Не то, что раньше. Эх, – махнул рукой. – Бывало, закричишь, захохочешь. Мяукнешь! И мужчина уже седой от страха. А теперь? Сидит передо мной сопля желторотая и мало что в глаза не хохочет. Но погоди! – рявкнул сердито. – Ты еще не все видел! Растопчу!!!

И мгновенно дедок стал вспучиваться, расти. Вот он уже вровень с парнем. Вот – уже выше. И Захар, чтобы смотреть ему в лицо, должен задирать голову. Минуло еще немного времени, а перед глазами у парня были лишь огромные сапоги и конец зеленой бороды.

– Ну, как? – загудело где-то наверху, над лесом. – Страшно?!

– Эге, – должен был признать Захар, который и в самом деле немного оробел.

– Что ты там пищишь?! Громче отвечай!

– Страшно!

– Вот то-то же! – прогудел довольно лесовик, и сапоги стали уменьшаться. А еще за какое-то время рядом с Захаром опять стоял маленький смешной дедок.

– Людям такого никогда не отколоть, – произнес спесиво.

– Правда, – согласился Захар, – чудеса нам редко удаются.

– Ре-едко, – фыркнул лесовик. – Что ты там мелешь? Какие такие чудеса вы можете делать? Хе-хе. Похвастайся. Мо’, посмеемся вместе? А я тебе за это тропинку путать не буду. Сразу на скит выведу. Согласен?

То, что нечисть знает, куда он собрался, удивило парня, но он и виду не подал.

– Хорошо, – ответил и вынул из кармана несколько пшеничных зерен. – Знаешь, что это? – показал лесовику.

Дедок присмотрелся, на зуб попробовал, пожевал немного.

– Тоже мне загадка. Семена. Но в моем лесу такое не растет. Могу у кума, полевика, спросить… Могу прорастить и глянуть, что получиться… А? – он вопросительно глянул на парня. – Или сам скажешь?

– Скажу и покажу, – улыбнулся хитро Захар. Поискал немного в сумке, да и вытянул из нее румяную лепешку. – Вот смотри, дедушка, что из такого зерна вырастает. И могу поспорить, что у тебя такой не вырастет.

Лесовик взял в руки лепешку, покрутил, понюхал. Откусил небольшой кусок и принялся жевать. Не заметил, как и проглотил. Откусил еще. Да и съел всю, до крошки.

– Вкусно, – признал. – И как называется этот плод?

– Лепешка.

– Гм. – лесовик подергал себя за усы. – И ты говоришь, что у меня такая не вырастет?

– Думаю, что нет. Здесь твоего колдовства маловато будет. Здесь наше, человеческое, умение нужно.

– Гм. А давай, попробуем, – потер ладони дедок. – Я, конечно, не полевик, но тоже кое-чего умею. Давай семечко.

– Ой, дедушке, – встревожился парень, уже и не рад своей шутке. – Это же четыре месяца придется на урожай ожидать. А я не могу столько. Мне к старцу Актинию нужно. Ему и так уже больше ста лет.

– Вот еще, – отмахнулся лесовик, – большая утеха полгода с тобой на пеньке сидеть и лепешку ждать. Не бойся, у меня мгновенно вырастет. Давай семечко, говорю! – воскликнул нетерпеливо.

Ничего не поделать. Проклиная мысленно свой слишком длинный язык, парень стал копаться в кармане свитки. К счастью, нашел в шве еще одно зернышко.

Дедок быстро вырыл пальцем ямку, положил туда семечко, потом добыл откуда-то из-за пазухи небольшую сулейку и капнул из нее, туда же, несколько капель. Захар даже рот разинул. Прямо на его глазах из семечка проклюнулся побег и стал расти, расти.

Парень только ресницами хлопал.

Времени минуло так мало, что ловкий едок и макитру вареников не опорожнил бы, а перед ними уже гнулись к земле десять полновесных колосков. Захару отроду не приходилось видеть таких больших. Не менее как по полсотни зерен в каждом. Да и зернышки одно к одному.

– Вот так-так, – вырвалось у него поневоле. – Это же если бы так все наше поле окропить, сколько бы хлеба уродило? Вероятно, всей громаде вовек хватило бы. Чем это вы, дедушка, зернышко полили?

– Живой водой, чем же еще, – отмахнулся лесовик. – Не отвлекай, сейчас лепешки попрут.

– Боюсь, что нет, – покачал головой Захар. – В этом и живая вода не поможет.

– Шутишь? – встрепенулся лесовик и шасть рукой за пазуху. Выхватил сулейку и еще раз окропил колоски. Еще щедрее.

В то же мгновение зерно осыпалось на землю, выпустило новые побеги и ну опять расти. Не минуло минуту, а вокруг пенька уже колосилась целая опушка пшеницы. А лепешки так и не появились.

– Что такое? Почему? – бормотал растерянно лесовик, роясь за пазухой. – Может, еще раз спрыснуть?

– Не, дедушка, – сдержал его парень. – Пшеница вам удалась на славу. Я и не знал, что она такая бывает. Но дальше – сколько ее не поливать – пшеницей и останется. А лепешкой не станет.

– То сделай ты, – дернул лесовик парня за рукав. – Покажи свое умение. Может, и в самом деле ваши чары сильнее?

– И моей силы маловато. Я, конечно, мог бы колосья собрать, обмолотить. Даже размолол бы кое-как. Но к муке еще нужны яйца, молоко. Да и спечь негде. Кроме того, к мужским рукам, чтобы хлеб по-настоящему хороший удался, еще женские нужны. И делается все не так быстро, как говориться. Чтобы из смолоченной пшеницы лепешек напечь – надо целый день потрудиться. Да и то, если мука в мешке, а опара на печи.

Дедок внимательно слушал, и с каждым словом все с большим уважением посматривал на сумку. А когда Захар замолчал, молвил неуверенно:

– А у тебя найдется еще?

– Кто же в дорогу с одной лепешкой пускается? Конечно, есть.

– Угостишь? – уже совсем мягко сказал лесовик и приступил ближе. – Вкусно очень...

– Конечно, дедушка, угощайтесь на здоровье.

Он вытянул одну из трех, что еще остались, лепешек. Разломал ее пополам и протянул больший ломоть лесовику.

– И я с вами, заодно, подкреплюсь. А к лепешке и кусок копченого мяса найдется. Да и луковицу матушка положила. Вот только с водой трудновато, я недавно всю допил, а на родник пока еще не наткнулся.

– Не беспокойся, – засиял лесовик, довольный, что и его умение на что-то сгодится. – Доставай из сумки еду, а напитки мои будут. Вон гляди, – он указал пальцем парню за спину. И хоть Захар мог бы поклясться, что за плечами у него растет старая треснувшая сосна, теперь там красовалась развесистая береза. А между узловатыми корнями у нее примостилась красивая кадушка, почти полная душистого сока. Он звонко скапывал туда из дырки в белом стволе. Еще и берестяной ковш висел рядом, на обломанной ветке.

Диковина, да и только. Но парень уже немного обвыкся, помнил, с кем трапезничать сел. На то и лесовик, чтобы каждое дерево ему повиновалось.

Не чинясь, зачерпнул из кадки полный ковш, выпил с наслаждением, еще и крякнул от удовольствия. Потом зачерпнул во второй раз и перед старичком поставил. Лесовик промолчал, но видно было, что по нраву ему воспитанность парня.

Поели. Лесовик даже крошки смел в ладонь и в рот всыпал. Потом погладил себя по брюшку, да и говорит:

– Ну, загадывай желание. Только побыстрее, потому что меня на сон клонит.

– Ов-ва, – удивился Захар. – Какое еще желание, дедушка?

– Твое, – засмеялся лесовик. – Самое заветное! Должен же я тебя как-то за угощение отблагодарить.

– Вот еще, – отмахнулся Захар. – Разве я ради благодарности угощал?

– Знаю, знаю, что нет, – успокоил его дедок. – Здесь другое. Ты стельки в лаптях повернул?

– Так матушка ж...

– Повернул, – продолжал дальше лесовик, неизвестно зачем наматывая бороду себе на руку. – Прутик липовый от коры ободрал и в сумку положил. А лепешкой со мной поделился. Почему?

– А разве можно по-другому? – удивился парень. – Сытый человек за милостыней руку не станет протягивать. Сызмальства так учат.

– Только я не чело-век! – рассердился лесовик и топнул ногой! – Я – нечисть! Как вы говорите. Поэтому и спрашиваю теперь: почему?

– Что «почему»? – совершенно растерялся Захар. – Не пойму я твои вопросы, дедушка. Вот, лучше, еще соку напьюсь, потому что во рту пересохло. – И потянулся ковшом к кадушке. А та, раз – и пропала. Береза стоит, сок капает, а кадушка исчезла. Да и капли сока в полуметре от земли тоже пропадают.

– Потом напьешься, – ворчит дедок за плечами. – Спрашиваю: почему от лесной нечисти, то есть от меня, охраняешься тщательно и умело, а едой делишься?

– Так говорю же, – опять начал объяснять парень, – Матушка перед дорогой велели.

– Поделиться с лесовиком при встрече лепешкой? – удивился искренне дедок, и от возмущения даже бородою махнул.

– Нет, – должен был признать его правоту Захар. – О хлебе матушка ничего не говорили. Но, я думал…

– Наконец-то, – облегченно вздохнул лесовик. – Вот мы и пришли к сути разговора. За то, что мать слушал, – окольными путями не будешь блуждать. А за то, что лесовиком не погнушался, с нечистью вместе трапезничать стал, собственное добро не пожалел – желание твое исполню. Говори: чего сильнее всего хочешь?

– Летать! – без раздумий пылко воскликнул парень. – Хотя бы раз орлом в небо взлететь!

– Тьфу! – сплюнул лесовик. – С дитем поведешься – глупостей наслушаешься. Другой бы денег просил, камней самоцветных. А этот – тьфу! Считай, что я не слышал ничего и проси во второй раз. Но, теперь лучше подумай! Третьего шанса я не подарю даже такому глупцу.

– Ну, – приуныл Захар, – если нельзя летать, то хотел бы я уметь людей от болезней разных спасать, – протянул неуверенно.

– Вот тебе и на! – сплеснул в сердцах ладонями дедок. – Ты ему – стриженое, он тебе – бритое! Уже и надоумливал, а он дальше свое правит. Ты что и в самом деле пустоголовый уродился? Почему денег не хочешь? Я же очень много могу дать. взгляни-ка.

Парень посмотрел в ту сторону, куда показывал лесовик, и земля будто расступилась перед его взглядом. И увидел он в сухой яме два огромных кожных мешка, полных золотых монет и самоцветов.

– Разве лечить людей – такая глупость? – отвернулся безразлично от показанного богатства. – Смерти дорогу заступать – здесь умение нужно. За тем и иду к Актинию. Отцу моему еще и пятидесяти не было, а если бы я умел… – парень вздохнул. – Да и что я с теми деньгами делать буду? – продолжил чуть погодя. – Одежда на мне исправная. Голодным в громаде не будешь, только не ленись. А с богатством – одна морока. Рано или поздно узнает о сокровище князь или кто из думных бояр, вот тогда и посопишь, как с дружиной прискачет. Нет, без денег лучше. Спокойнее... – молвил твердо и окончательно.

– Там опять кадка стоит. Лучше пей сок и не мудрствуй. Еще и баклагу нацеди, в пути понадобится, – оборвал парня лесовик. – И коль ты уже такой неисправимый глупец, то иди здоров. Пусть все исполнится, согласно твоему желанию.

Захар послушно оборотился к кадушке, напился вволю горьковато-сладкого сока, набрал в баклагу, как велел лесовик, а когда хотел еще что-то спросить, то того и след простыл. Лишь на пеньке, рядом с тем местом, где он сидел, осталось лежать орлиное перо. Покрутил парень его в пальцах, оглядел со всех сторон, но так ничего и не раскумекал. Обычное перо.

– Вот беда мне с этими загадками, о-хо-хо… – вздохнул сокрушенно.

Вздохнул, а перед ним опять дедок появился. Зевает недовольно и глаза кулачками трет.

– Ну, чего тебе еще? Едва задремал! Никакого продыху. Будто не в чаще лесной живу, а на большаке.

– Не сердись, дедушка, – обрадовался его появлению Захар. – Но задал ты загадку не для моего ума. Перо оставил, а что с ним делать не сказал.

– Сказал бы я тебе, что с ним сделать. – буркнул заспанный лесовик. – Но, если дашь еще одну лепешку, то так и быть: растолкую, что к чему.

– Дам.

Захар добыл из сумки предпоследнюю лепешку и ломоть брынзы.

– Эта вам, а большую – себе оставлю. Идти еще далековато, но перебьюсь как-нибудь.

– Далеко, близко. Кому то известно? – пробормотал себе под нос лесовик, а вслух насмешливо молвил. – Приходилось тебе видеть когда-то, как птицы летают?

Захар лишь кивнул не обижаясь. Старые люди любят временами потешаться над молодыми.

– Вот и ты так делай. Возьмешь по перу в руки и маши, словно крыльями. А пальцы разожмешь – опять человеком обернешься. Понял?

Парень даже заикаться начал.

– Знач-чит я лет-тать буду? Действительно?

– Летай, что с тобой поделаешь.

– Но перо только одно? Как же так?

– Запасись терпением. Всему свое время.

– А умение лечить?

– Я же говорил, да ты слушать не хотел, – топнул ногой дедок. – Взял бы деньги, и мороки бы не было. А так – одни вопросы. Ну, все – надоел! Сказано тебе: иди? Вот и ступай. Со своей тропинки одинаково не свернешь, а что суждено – встретишь и узнаешь.

Сказал и ступнул в пень, будто в воду, и исчез вместе с ним. А как пропали береза с кадкой, непроглядная лесная чаща расступилась, и перед Захаром открылась просторная опушка. С видом на стремительные склоны и острые вершины мрачных Горган.

* * *

Все еще размышляя над странным приключением, Захар вышел на опушку и обмер. Прямо на него, медленно рассекая могучими крыльями воздух, летел большой беркут, сжимая в когтях добычу.

Не раздумывая и мгновения, парень наложил на лук острую, оперенную серым гусиным пером стрелу и выстрелил.

Малые птицы падают камнем, а беркут лишь распластал крылья на середине взмаха и медленно опустился на склон, неподалеку от Захара. Так и не выпустив из когтей молодую серну.

– О-го-го-го! – воскликнул радостно парень и сломя голову ринулся к добыче. – Е-ге-ге-гей!

Радость его было понятной, потому что далеко не каждый охотник мог похвастаться ожерельем из когтей беркута. Могучая птица летала высоко, а нападала молниеносно.

Орел был еще жив, но уже умирал. Стрела пробила ему насквозь грудь и торчала со спины.

Захар наклонился над птицей и попробовал высвободить из его когтей еще теплую тушку. Но кривые когти сидели глубоко и держали крепко.

– От, как уцепился, – рассердился парень и дернул сильнее.

Возня вернула птицу на мгновение к жизни, и на юношу взглянул преисполненный боли и упрека глаз. И взгляд этот был настолько человеческим, – что Захар даже отшатнулся и сконфуженно промолвил:

– Тебе, значит, можно. А тебя – нельзя? Извини. Носил волк овец, понесли и волка.

Но беркут не хотел смириться со своей судьбой. Он встрепенулся, попробовал взмахнуть уже обессилившими крыльями, заклекотал, скорее жалобно, чем грозно, и подох. Только теперь выпустив из когтей добычу.

И здесь Захар даже по лбу себя ляскнул!

Вон оно что! Он подстрелил орла, как только вышел из лесу. А что говорил на прощание лесовик? Что второе перо найдет, когда настанет время. То, может, уже настало? И то, второе, перо – в одном из крыльев мертвой птицы?! Достаточно лишь отыскать его – и он сможет летать!

От таких мыслей Захар будто ополоумел. Он быстро добыл из-за пазухи подарок лесовика и принялся примерять его к орлиному крылу. А найдя похожее перо, выдергивал его, зажимал в руке и сильно взмахивал руками. Но ни с первой, ни со второй, или, даже с десятой попытки у него ничего не выходило. Захар и дальше оставался человеком.

И – вдруг.

Он уже и не смог бы вспомнить, в который раз пытался взлететь, когда понял, что какое-то странное ощущение окутывает его. Мир меняется. Делается больше, четче. Глазам парня открывается такая даль, что и представить трудно. А тело становится легким и в то же время сильным, послушным каждому движению его сильных крыльев. Крыльев?!

Парень так удивился и испугался, что поневоле разжал пальцы, – и сразу же опять стал человеком.

– Чудеса, – прошептал растерянно. – Это же я мало только что чуть в птицу не обратился!.. Вот так-так! Не обманул старичок-лесовичок. – И тогда воскликнул на полную грудь: – Е-ге-ге-гей! Люди!! Я буду летать!

Захар наклонился, чтобы поднять с травы волшебные перья, и неожиданно увидел перед собой распростертую ниц нагую женщину. А из спины у нее торчала его стрела. Та самая, которой он только что подбил беркута!

Всех этих впечатлений оказалось слишком много. Неожиданная слабость обволокла юношу, ноги подкосились, и он опустился на колени.

Захар, в свои двадцать лет, был не из пугливого десятка. Пришлось ему и с медведем один на один встретиться. Видел он и чабанов, растерзанных волчьими клыками. И тех, кто не смог удержаться на высокой круче. Как-то помогал взрослым мужчинам, вынимать из воды целую семью односельчан, которые утонули в бурных водах весеннего паводка. Когда Захару исполнилось двенадцать, покойный отец спас его от рыси. Зарубил ту топором прямо на спине у сына. На память о том случае, парню остались несколько шрамов на затылке от клыков зверя. Спасла его тогда лишь расторопность отца и счастливая звезда, под которой должен был родиться. Но сейчас перед Захаром лежал не зверь, а человек, которого он убил! Поскольку стрела прошла сквозь сердце.

– Пить, – едва слышно прошелестело рядом.

Оказалось, за то время, пока Захар пытался унять в себе тошноту, которая подкатывалась к горлу, женщина уже перевернулась навзничь и теперь выжидающе смотрела на парня. Встретившись с ней глазами, он опять уловил в ее взгляде боль, упрек и еще что-то, странно похожее на насмешку.

– Пить… – женщина повторила свою просьбу более выразительно, и парень поторопился поднести к ее пересохлым губам горлышко баклаги. Одновременно пытаясь не замечать древка, что все еще торчало из левого полушария груди, при этом размеренно покачиваясь в такт дыханию.

Женщина напилась и тяжело перекатилась на правый бок.

– Вынь, – попросила тихо. Видно было, что все слова и движения даются ей с большими трудностями, и она вот-вот потеряет сознание.

Дрожащей рукой Захар обломал наконечник и остановился. Он мог бы поклясться, что стрела прошла сквозь сердце. Так как же ее вытягивать? А о таком пустяке, как то, что эта женщина еще до недавнего времени была орлицею, он пытался и не вспоминать.

– Тяни, – прошептала та опять. Но в этот раз в ее голосе звучала такая властность, что не подчиниться приказу было совершенно невозможно.

Юноша и не заметил, как взялся обе руками за древко, закрыл глаза и дернул на себя.

Стрела вышла на удивление легко. Будто не в человеческом теле торчала, а в песке. От избыточного усилия он даже пошатнулся и едва удержался на ногах.

– О-о-ох, – послышался еще тихий стон. И все. Полная тишина... Даже дыхания не слышно.

Захар еще какое-то мгновение постоял неподвижно, не смея поднять глаза, заранее зная, что увидит бездыханное тело, залитое кровью, и тонкую, алую струйку, что все слабее струиться из раны. Но все-таки заставил себя медленно поднять голову, и с удивлением заметил: хоть женщина лежит неподвижно и почти не дышит, – не только тело ее чисто от крови, но и от раны даже знака не осталось. Упругие, чуть загоревшие груди нигде и ни единой царапинкой не отличались одна от другой.

Лесовики, ведьмы, оборотни, русалки и нимфы. Легенды и сказки…

Конечно, Захар, которого матушка часто, еще мальцом, оставляла дома под присмотром домового Кузьмы, не сомневался в существовании старшего народа. Но встретиться сразу с двумя подряд! Этого было бы чересчур и для более опытного мужчины.

В том, что перед ним оборотень, Захар не сомневался. Кто же еще, скажите на милость Божью, смог бы выжить со стрелой в сердце? И неожиданно почувствовал облегчение. Был же уверен, что убил человека! А оказалось – и не человека, и не совсем убил.

Между тем выздоровление шло своим чередом. Румянец уже вернулся на лицо женщины. Кстати, восхитительное и молодое. Во всяком случае Захар мог бы поклясться, что большей красавицы еще не видал. И хоть парню было не с кем сравнивать, он точно знал, что эта женщина самая прекрасная во всем мире.

Как будто от прикосновения его взгляда, она раскрыла глаза и мило улыбнулась.

– Испугался?

– Ну да... – не слишком уверенно протянул Захар. – Было немного. Сначала. Пока не понял, что ты.., – он замялся.

Она рассмеялась, как будто зашелестела весенняя дубрава под слепым дождем, и потянулась соблазнительно:

– Не человек? Что – совсем непохожая?

Захару вся кровь кинулась в лицо, и он отвел глаза в сторону. А, чтобы скрыть стеснение, поинтересовался:

– Ты оборотень?

– Нет, – женщина опять засмеялась. – Нет, молодец, я не оборотень. Я – Морена. Или Церера. А еще – Геката... У меня много имен. Но я предпочитаю первое. А тебя как величать?

– Захарием, – ответил тот. А сам даже изморозью изнутри покрылся. Морена! Древняя Владычица Времени и Судьбы! Богиня, могущественнее которой были разве что Перун и Велес. Хотя и они, по-видимому, остерегались бы становиться ей поперек дороги. Имя Морены в их громаде если и произносили, то лишь шепотом и со страхом. Да и как не опасаться той, в чьих руках сучиться нить человеческой судьбы. Это же именно от ее глаз прятали женщины на ночь свою пряжу и кудели, чтобы не спряла тайком и не накликала Беду, не наслала за небрежность и неряшливость на жилище болезни и бедность.

– Захарий, – протянула богиня, будто пробуя имя на вкус. – Гм… А скажи, хлопче, чего это тебе заблагорассудилось меня подстрелить?

Тот даже всхлипнул. Стрелец, чтобы тебя! Целил в птицу, а попал в молодицу. Теперь остерегайся! Если б тебя пробили насквозь, простил бы? Вот то-то же. Попробуй, объясни теперь богине, что не в нее целился. И то, что она бессмертная, дела не меняет. Все равно больно. Сам же видел, как корчилась. Захарий вздохнул еще раз. Молчанка затягивалась, а это было не очень учтиво, да и не слишком безопасно. Когда боги спрашивают, лучше поспешить с ответом.

– Потому что я хотел научиться летать.

– Летать? – удивленно переспросила богиня. – А причем здесь одно и другое?

Морена все еще продолжала лежать на спине, и ее стройное тело так и притягивало взгляд парня. И, чтобы не показаться еще большим глупцом или нахалом (знать бы еще, что женщину, или богиню больше раздражает: когда бесцеремонно пялятся на ее роскошное тело, или наоборот – когда упрямо отводят взгляд?) и не торчать рядом без движения, Захарий принялся свежевать добычу.

Что и говорить, сегодняшний день оказался не самым легким в жизни парня. Сначала лесовик забавлялся с ним в загадки. Потом подстреленная птица оказалась богиней. Хорошо хоть, что она, кажется, воспринимает это приключение с юмором. Захар, осторожно бросил взгляд на изумительные прелести Морены, нахмурил брови и засопел. Ему и раньше приходилось иметь дело с девушками, но все они были свои, знакомы сызмальства, и не скрывали в себе той опьяняющей тайны, что горячит кровь. Да и красотой, чего лукавить, значительно уступали богине. Не такому, как он, заглядываться на богиню! Вон, она даже не скрывает свою наготу. Еще бы! Разве он сам стеснялся бы какого-то зверья? А чем простой смертный лучше для богини? Хотя – парень аж застыл от собственного нахальства – может, она преднамеренно демонстрирует ему свою красоту? Тогда, выходит, он – ей не безразличный?! И Захар опять воровато взглянул украдкой на Морену.

Но мысли мыслями, а богиня хотела слышать ответ. И слово за словом, готовя одновременно ужин, парень пересказал Морене свою сегодняшнюю встречу с лесовиком.

– И где же те перышки? – поинтересовалась богиня, которой выздоравливала прямо на глазах.

Захар ойкнул и плеснул себя по лбу. Увидев перед собой вместо птицы раненную женщину, он так растерялся, что совсем позабыл обо всем и теперь ни за что не отличил бы волшебные перья от десятка других, лежащих вперемешку в траве.

– Потерял?

Захар показал ей в ответ жмут перьев, и такая печаль, такое отчаяние вырисовывались на лице парня, что Морена, удержалась от насмешки, а только причмокнула губами и дунула от себя. Тот дернулся, не зная, что происходит, но сразу, благодарно улыбнулся. Потому что теперь держал в руке всего два пера, а остальные попросту исчезли. Захар так крепко сжал их в руке, что даже побелели косточки на пальцах. Это было бы слишком жестоко – получить надежду на исполнение мечты и сразу ее потерять.

– Благодарю, – едва выговорил непослушными устами.

– Береги лучше. А то в следующий раз может не повезти.

Захар еще раз поблагодарил и заходился возле огня. Хоть и не минуло даже часа, как он перекусил с лесовиком, от пережитого в парне проснулся просто волчий аппетит. И он с нетерпением ожидал, когда поджарятся первые куски мяса.

Видно, силы еще больше вернулись и к Морене, потому что она, хотя и продолжала лежать неподвижно, все же вспомнила, что полностью обнажена и наколдовала себе легкие шелковые одеяния, – они окутали ее от щиколоток вплоть до подбородка. На ногах неизвестно откуда появились чудесные туфельки из синей парчи, расшитые золотыми нитями. А длинные черные волосы невидимый парикмахер собрал под переливающуюся самоцветами ажурную диадему. Чтобы не лежать на голой земле, она постелила себе пушистый, необычной работы, чрезвычайно красочной ковер. Правда, ее одежда имела интересное свойство. Если смотреть на нее в упор, то она делалась плотнее ночного мрака. Зато. О! Зато, если поглядеть украдкой, одним лишь уголком глаза, то оказывалось, что она не только ничего не скрывает, а наоборот еще больше подчеркивает все прелести. И еще неискушенный в этих играх парень рисковал заработать себе косоглазие на всю оставшуюся жизнь.

Неизвестно сколько лет (или веков) было богине, да и какое это имело значение, если глаза подсказывали Захару, что перед ним лежит юная красавица. Блестящее, как воронье перо, волосы. Тонкие брови. Острый и немножко курносый носик. Карие глаза. Чуть пухлые вишневые уста. Тонкая высокая шея. Полноватые, но не слишком большие, и упругие груди. А талия такая тонкая, что легко уместилась бы в двух его ладонях.

– Кажется, что-то горит? – невинно поинтересовалась Морена. – А я уже проголодалась.

Захар поспешно дернул головой в сторону костра и в сердцах выругался.

Пока он любовался женскими прелестями, несколько кусков мяса упали прямо в огонь и уже почти сгорели. Остальные тоже приближались к тому опасному пределу, за которым заканчивается еда и начинается что-то обугленное. Парень торопливо снял с огня прутики с нанизанным мясом и нерешительно замер. Когда бы ему пришлось ужинать с кем-то из своих, он просто положил бы кушанье на траву. Но как быть с богиней?

Морена, очевидно, поняла его колебание, потому что опять щелкнула пальцами, и перед ней очутился большой серебряный поднос и два золотых бокала, наполненные каким-то благоухающим напитком. А в следующее мгновение, прутики вырвались из рук Захара и сами скользнули на поднос. Туда же перебрались из Захаровой сумки и последняя лепешка, вместе с начатой луковицей и ломтем брынзы.

– Я слишком много потратила сил на воскрешенье, чтобы наколдовать еще что-то съедобное, – сказала богиня. – Думаю, на сегодня нам хватит и того, что есть… – не договорив, она решительно впилась зубами в мясо. – Присоединяйся, – пробормотала чуть позже, уже с полным ртом, беря второй рукой лепешку, – если не хочешь остаться голодным.

Еда и в самом деле исчезала с ошеломляющей скоростью. Поэтому Захар не стал заставлять просить себя дважды.

– Обычно, я ем более манерно, – улыбнулась Морена. – Но переход от смерти к жизни такой изнурительный. Ты даже представить себе не можешь. Счастье, что у нас была еда, а то бы пришлось тобой закусить. – Она весело рассмеялась, видя, что Захар не в состоянии оценить шутки. – Слышал, наверно, от бабки с дедом, что злые ведьмы любят на ужин готовить непослушных мальчишек?

Но очумевший от всего увиденного и пережитого, Захар уже б и на это согласился.

Когда с трапезой было закончено, Морена взяла в руку бокал и жестом предложила парню второй.

– Сок от лесовика и в самом деле был замечателен, но мясо лучше запивать вином. Попробуй, похоже, мне удалось именно то, что нам обоим сейчас необходимо.

Захар послушно глотнул. Напиток был густой, терпкий и чуточку кисловат. Похожий на наливку из подслащенного морозом терна. И сразу же во всем теле возникло ощущение легкости, как в то мгновение, когда он начал превращаться в птицу. Мысли тоже сделались совсем невесомыми и красочными, как бабочки, а затем вообще упорхнули куда-то далеко-далеко.

Ночь упала на горы как всегда врасплох, будто тать из засады. Заискрились, дружно высыпавшие на близкий небосклон зори. Едва теплились угольки в еще недавно жарком костре.

– И как далеко ты странствуешь, Захар? – нежный голос мягко вплетался в уютную ночную тишину.

– В скит, – правдиво ответил тот.

– В скит? – удивилась богиня. – Такой молодой? Неужели жизнь уже успела настолько разочаровать тебя? Или столь сильна вера ли в Единого?

Захар даже не понял, о ком речь.

– Две или три сотни лет тому я ни за что не поверила бы, что вера римских рабов сможет прижиться и в вашем народе. Что ж, и богам случается ошибаться. И вот молодые, сильные молодцы, уже не несут кровавых даров идолам Перуна, а собираются тратить жизнь в молитвах Единому.

– Молиться? – парень наконец понял, что Морена имеет в виду. – Да нет. Я собрался к старцу Актинию в науку. Хочу научиться знахарству. Чтоб людей от болезней и смерти оберегать… – и запнулся на полуслове. Вспомнил, с кем говорит.

Морена, как показалось Захару, облегченно засмеялась. А затем, после минуты молчания, молвила:

– Что ж, красивая мечта. Да и ты, похоже, именно тот, кто может ее достигнуть. Не каждому смертному удается себе на ужин богиню подстрелить… – и она опять коротко рассмеялась. А Захар удивленно заметил, что вторит ей во весь голос. – Про старца забудь. Я сама буду учить тебя. Всему, что сможешь понять. А там – посмотрим, – она опять засмеялась, каким-то своим мыслям, а после подвинулась немного на ковре, давая место парню рядом с собой. – Ну же, охотник, иди сюда. Мне холодно. И, чтоб ты знал на будущее, – промурлыкала нежно, – богам не только молитвы и дары желаемые… Особенно богиням.

* * *

Проснулся Захар от донимающего холода. Утренний туман лег такой обильной росой, что вся его одежда, промокла насквозь. И ее прикосновение вызывало неудержимую дрожь во всем теле. Поэтому парень сорвался на ноги и бегом кинулся к лесу за хворостом. Между густых деревьев влаги было не так много, и вскоре сухие ветки весело полыхали в костре, а Захар с наслаждением протягивал к пламени закоченевшие руки. Завистливо поглядывая на Морену, которая сладко посапывала, укутанная с головой в свою хитрую одежду. Что, похоже, совершенно не промокла.

Через некоторое время Захар согрелся. И чтоб отвлечься от излишних мыслей, шаставших в голове какой-то беспорядочной кучей, и, чтобы занять себя, хоть чем, он вынул из-за пазухи волшебные перья. Некоторое время колебался, но любопытство взяло верх. И парень, крепко зажав их в кулаках, принялся отчаянно махать руками.

Сначала радостно почувствовал уже привычную легкость в теле, силу в крыльях, остроту зрения. А затем его окутал непроглядный мрак! Парень покрутил головой, и вдруг с ужасом понял, что его всего, укутывает какая-то ткань. Он безумно забарахтался в том мешке, пуская в ход и острые когти, и крепкий клюв. Материя не выдержала его безумного натиска и с громким треском разошлась по швах, образовав достаточно широкую прореху. Захар мгновенно выпрыгнул сквозь нее наружу и, дрожа от ярости, обернулся, чтобы увидеть врага, вцепиться в него когтями и бить крыльями и клювом, пока тот не околеет. И остолбенел. Перед ним беспорядочной кучей лежала его же одежда. Превращаясь в птицу, он не догадался раздеться, вот и стал пленником собственных штанов и рубашки.

Оглядев себя от клюва и до хвоста, Захар удостоверился, что хотя бы внешне беркут из него удался хоть куда. И последним глупцом нужно быть, чтобы не попробовать силу таких славных крыльев. Хотя и тенькнуло что-то в середине и тихим жалобным голоском заблеяло: «Может, не спешить? Лучше, погодя?». Но парень отмахнулся от того скулежа, хотя для собственного успокоения мысленно прибавил: «Я низко, над самой землей», и взмахнул крыльями.

Чары лесовика послушно подняли его в воздух.

От неповторимых впечатлений сердце сначала замерло в груди, даже застыло, а потом ринулось вприпрыжку догонять упущенное время. Застучало, зацокало… Голова пошла кругом, и на какое-то мгновение Захар даже потерял ощущение, где верх, а где низ. Не в состоянии сделать ни одного движения, он на распростертых крыльях плавно скользил вниз по склону горы, в нескольких метрах над землей. Случись ему сейчас на пути дерево, то так бы и влепился в него, таким неловким и неуверенным был его первый полет. Но вот испуг миновал, и парень опомнился. Осторожно шевельнул крыльями – раз, второй.

Он летел! Не помня себя от восторга, Захар набрал полные легкие воздуха и радостно заклекотал. Он больше не был обречен шаркать ногами по земле! Ему покорились небеса!

Парень все сильнее и сильнее взмахивал крыльями, с каждым разом поднимаясь все выше и выше. На какое-то мгновение ему даже показалось, что солнце стало чуть ближе и горячее. Однако его теперешние глаза более болезненно воспринимали блеск солнечного луча, поэтому он повернулся хвостом к востоку и стал высматривать внизу добычу.

Кусок свежего, еще теплого, истекающего кровью, мяса был бы сейчас в сам раз. Хотя, на худой случай, он не отказался бы и от толстого хомяка.

Призывный клекот Захар услышал быстрее, чем увидел симпатичную орлицу. Радостно ответив ей, беркут ринулся навстречу. Но орлица легко уклонилась, ловко перевернулась в воздухе и в следующее мгновение очутилась на спине у Захара, увлекая его вниз, принуждая снизиться. Он был от нее значительно сильнее, массивнее, но не только у людей заведено добровольно повиноваться своим подругам, потому что и орел дал послушно посадить себя на горной долине. И только там вопросительно заклекотал. Мол, что за чудачества?

Но вместо ответа, неожиданно получил такого пинка, что кубарем покатился по траве. Два пера выпали из его крыльев, и в то же мгновение птица превратилась в изумленного Захара.

Парень был словно спросонья, мигал веками и не переставал время от времени потирать кулаками глаза. А перед ним, взявшись в бока, стояла свирепая Морена.

– Никогда не смей больше так делать! – воскликнула рассержено. – Жизнь надоела?!

– А что случилось? – сконфуженно переспросил парень, который все еще ничего не понимал. – Я только хотел испытать подарок лесовика.

– Подарок… – Морена уже успокоилась. – Твое счастье, что ты не забылся настолько, чтобы разжать ладони.

Парень сначала вопросительно посмотрел на нее, и только когда сказанное дошло до его сознания, побледнел и судорожно сглотнул слюну. Собственное растерзанное об острые камни тело так четко представилось Захару, что он даже вздрогнул.

– Извечное человеческое безрассудство, – буркнула Морена. – Все как один мечтаете стать равными богам, а даже собственным умом никак не научитесь пользоваться.

Захар виновато склонил голову.

– Я не собирался долго летать. А только хотел убедиться, сумею ли. И сам не заметил, как все случилось...

Морена улыбнулась.

– Неужели матушка никогда не наказывала тебе остерегаться коварства нечисти?

Захар промолчал.

– О люди! Сначала сами порождают нечисть, потом поголовно ее истребляют и при всем этом, умудряются наивно верить, что кусок черствой лепешки сможет настолько умилостивить сердце лешего, что тот поднесет человеку подарок совсем без подвоха.

– А что? – встрепенулся парень. – Лесовик обманул меня? Но ты же сама вчера говорила.

– То, что я говорила вчера, могу и сегодня повторить. Но! Есть пара пустячков, о которых я не успела, а леший – не стал тебя предупреждать. Первое, перья нужно не только сжимать в кулаке, но и еще как-то примотать, прилепить... Приклеить живицей, что ли. И второе, полеты должны быть достаточно короткими и не слишком частыми. Ты уже почувствовал желания, более подходящие птице, нежели человеку? Так вот, каждое превращение будет уничтожать частицу тебя, и менять ее на частицу орла. И когда-то настанет миг, когда ты, даже выпустив из рук перья, все равно останешься птицей!

– Вот так подарок! – воскликнул раздосадованный Захар. – Чур меня с теми перьями! Больше и не притронусь! Нечисть проклята! Да, чтоб ему пусто было.

– Ну, это ты говоришь опять не подумав, – остановила его словоизлияния Морена. – Не такая уже и большая плата за умение летать. Тем более, что ты сам об этом просил, а леший предлагал богатство. Здесь он тебя не обманул. Ну, да хватит об этом. Теперь ты предупрежден и больше, надеюсь, глупостями заниматься не станешь. Да?

Парень понуро кивнул.

– Вот и хорошо. – Морена неожиданно шагнула вперед и легко прижалась к парню всем телом. – Вчера ты меня ужином угощал, то почему бы мне не пригласить тебя сегодня на завтрак? Тем более, я припоминаю, ты вроде бы учиться собирался?

– Собирался, – согласился Захарий.

– Ну, тогда бери свои перья в руки и айда за мной. Одежду можешь подхватить когтями, а хочешь – здесь покинь. В замке что-нибудь подберем для тебя.

– Как? – удивился парень. – Ты же только что говорила, что...

– Я еще много чего скажу, – кивнула головой богиня, – а твое дело внимательно слушать и быстро делать, как велено. Иначе – ты не мой ученик, и мы расстанемся прямо здесь!

– Согласен, согласен, – торопливо ответил Захар. – Я буду слушаться каждого приказа. Но еще один вопрос, если можно?

Морена нахмурила брови, но когда представила себе, как они должны оба выглядеть сбоку: обнаженные, взъерошенные, еще разгоряченные, запыхавшиеся. Ну чем не любовники? И опять захихикала. Похоже, чтобы держать этого сорвиголову в шорах, ей придется прибавить своему виду добрых два или три десятка лет. Правда, тогда уже не будет того, о чем еще с удовольствием вспоминает ее тело. А она уже и так достаточно долго сохраняла целибат. Почти с тех пор, как этот мир приклонил колени перед Единым. Морена вздохнула.

– Если только одно, то спрашивай.

– Ты сказала, что люди породили лесовиков… Или ты имела в виду всю нечисть? Как это понять?

– Хвала тебе, невежество! – воскликнула Морена. – Лишь последний неуч, который не имеет представления ни о структуре Вселенной, ни о строении клетки, может задать подобный вопрос, будучи искренне убежденным, что я тут же все объясню ему на пальцах. И это должно было быть одним маленьким вопросом? Лучше не выводи меня из терпения.

Но Захар смотрел на нее так простодушно и преданно, что рассердиться по-настоящему Морена не смогла. Она лишь покачала головой, мол, наберусь я еще с тобой хлопот, и ответила:

− Что ж, значит тем более пора собираться домой и приступать к учебе. Надеюсь, чрезмерное любопытство поможет тебе в этом.

* * *

То, что Морена именовала замком, извне казалось самой обычной горой, вершина которой была срезана так ловко, что перед гладкой отвесной стеной образовалось что-то наподобие широкого карниза. А всемогущая сила жизни позволила, даже на этой голом выступе, зацепиться разнообразным травам, кустам и нескольким кедрам.

Из скалы на площадку, слегка скрытые за деревьями, выходили крепкие, потемневшие от возраста двери из лиственницы, окованные позеленевшей медью, и двое широких, закрытых надежными ставнями окон.

Солнце уже явно собиралось полдничать, когда пара величественных беркутов опустилась на этот естественный балкончик.

Морена привычно кувыркнулась через голову и опять превратилась в молодую волшебную женщину. И Захар уже в который раз невольно залюбовался ею. Тело богини было словно высечено из самого дорогого каррарского мрамора, прославившегося своим розоватым оттенком.

Не покривив душой, парень мог смело считать, что до сих пор ему невероятно везло, − приключения Захара можно было сравнить лишь с бесконечными сказками, которые так любят рассказывать внукам зимними вечерами дедушки и бабушки. Потому что и в самом деле, разве поверил бы кто Захару дома, попытайся он рассказать обо всем увиденном и пережитом?

Парень так глубоко задумался, что встрепенулся, услышав недовольный окрик Морены:

− И долго еще прикажешь ожидать, пока ты соизволишь стать человеком?

Опомнившись, тот поторопился разжать ладони. А вернув себе привычный вид, стал быстро натягивать свои изрядно пострадавшие от его же когтей штаны.

− Можешь не спешить, – отозвалась улыбаясь Морена, что и сама оставалась одетою лишь в покрывало, образованное водопадом ее собственных волос. – Пока я не хлопну в ладони, мы будем оставаться в одиночестве, как в пуще.

− Но мне так удобнее... – пробормотал парень, завязывая шнурок на поясе. – Привычнее.

− Понимаю, – согласилась с таким объяснением богиня. – Тогда и я оденусь.

Она щелкнула пальцами и оказалась облаченной в рубашку из самого тонкой ткани, расшитой золотыми и серебряными нитями, которая заканчивалась едва ниже бедер. Еще и перехваченную в поясе ремешком из гадючьей кожи. Волосы богини аккуратно сплелись в толстенную косу, уложились на голове и украсилось веночком из живых роз. А на высокой груди Морены переливались всеми красками три шнура из изумрудных, рубиновых, хризолитовых, халцедоновых и сапфировых бусин. А ниже... Захар едва удалось сдержать смех. Стройные ноги богини окутывали безразмерные, сшитые, вероятно, из десятка локтей прозрачного муслина, шаровары. А деликатные ступни утопали в мягких опорках с задранными кверху носами, украшенные хрустальные бубенчики.

− Что такое? – удивилась, что-то почувствовав, Морена, которая с видимым удовлетворением осматривала свои одеяния. – Разве ваши молодые женщины не так одеваются? Ага, – поняла, дойдя до опорок, – здесь и в самом деле что-то не то. – Она пробормотала шепотом несколько непонятных слов и во второй раз щелкнула пальцами. В то же мгновение на ногах у нее появились чудесные сафьяновые сапожки, зеленого цвета, а вместо шаровар, соблазнительные бедра богини окутала расшитая мальвами бархатная плахта.

Увидев восхищение на лице юноши, богиня удовлетворено улыбнулась.

− Ну, если мы уже принарядились, то добро пожаловать в мое жилище. – И легко хлопнула в ладошки.

Захар и глазом не успел моргнуть, как у дверей не знать и откуда, будто из-под земли, возникли два гнома. Ростом величиной с лесовика, только значительно массивнее и бороды имели не зеленые, а огненно-рыжие. Учтиво поклонились Морене и широко отворили обе створки дверей.

Вокруг богини сразу же зароились радостные поветрули. Воздушные красавицы, наряженные в разноцветные, полупрозрачные одеяния, со смехом и веселым щебетом окружили ее, будто любящие дети нежную мать. Двое из них, в одежах золотистого цвета, учтиво подхватили Морену под руки, остальные же в это время посыпали тропинку перед ней лепестками цветов. А из дверей замка уже доносилась веселая «коломыйка» в исполнении троистых музык.

Давно перестав чему-либо удивляться, Захар поддернул на пузе штаны и с независимым видом пошел следом. Поветрули кружили и вокруг него, но не прикасались. То ли не ведали еще, зачем он здесь, то ли отпугивали их насупленные брови парня, которые он, на всякий случай, сурово сводил вместе. Лишь гномы попробовали было заступить путь парню. Но посоревновавшись какое-то мгновение с его решительным взглядом, уважительно расступились.

Переступив порог жилья Владычицы Судьбы, Захар очутился в просторном зале, по-видимому, служившем в этом горном дворце сенями. И хоть ставни и в дальнейшем оставались закрытыми, света здесь было предостаточно. Можно даже сказать, что светилось практически все. И громадные зеркала, которые обильно висели на стенах, и искусно вырезанные мраморные колонны, которые поддерживали необъятный гранитный свод зала. И сам потолок излучал что-то мягкое и бархатистое. Свет был рассеян везде и нигде конкретно. Будто в ненастное зимнее утро, когда и не поймешь, что именно разгоняет тьму: то ли снег на земле, то ли сами тучи?

Все это Захар подметил нигде не задерживаясь, потому что Морена легким шагом пересекла прихожую и подошла к следующим дверям, которые быстро распахнули перед ней следующая пара гномов. Захар отличил их лишь потому, что первые были одеты в зеленые безрукавки, а эти – из синего сукна. Что касаемо остального обличия, то их спутала бы, вероятно, и родная мать.

Музыка сделалась громче, хоть музыкантов все еще не было видно.

Этот зал казался еще богаче, еще более пышным и более веселым. И здесь ожидали гостей.

Оранжевый гном поддерживал огонь в камине. Еще один – крутил над ним нанизанные на вертел огромные ломти мяса. Посреди зала с десяток поветруль накрывали длиннющий стол, предназначенный для обеда одновременно не менее как трех дюжин персон. Бокалы, жбаны, кувшины с длиннющими шейками, тарелки и подносы, что словно из воздуха появлялись на нем – все было изготовлено из чистого золота и искусно расписано разноцветными эмалями. Что же до кушаний, то на стол попало все, хоть когда-либо виденное Захаром, и в десятеро больше такого, что он и назвать бы не сумел. Парень был готов к тому, что вот-вот приоткроются еще одни двери, и в зал войдет целая толпа богов и богинь. Потому что и на мгновение не мог допустить, будто вся эта роскошь предназначена для обычного завтрака.

Но с обеих сторон стола гномы поставили только два ажурно вырезанных кресла.

Богиня, посматривая на него, довольно улыбалась.

А что здесь странного? Всякому хочется произвести впечатление. И даже тысячелетняя мудрость не чуждается мелких радостей.

Именно эта улыбка и позволила Захару немного опомниться, − хоть все вокруг и убеждало его, что он в гостях у богини, улыбалась она все же, как обычная горянка. Поэтому, когда Морена величаво опустилась в одно из кресел, Захар, не дожидаясь приглашения, решительно, а из-за этого неуклюже, словно медведь, двинулся к другому.

− Садись, садись, – с некоторым опозданием пригласила его богиня, которой даже понравилось нахальство парня. Ведь она собиралась продержать его около себя не один год. А послушание, может, само по себе и приятно, но и надоедает быстро. – Говорят, что через пустой желудок и наука не проберется. Поэтому, давай наполним его, прежде чем начнем истязать мозг.

Воля хозяйки – закон. Голодать Захару не приходилось, но от старших людей ведал он, что это такое, и сызмальства к еде относился серьезно. Напихиваться сверх меры не напихивался, но всегда пытался отведать всего. Видя такое отношение к еде странного гостя, поветрули пристально следили за тем, чтобы тарелка парня не оставалась пустой. А легкие вина, чтобы не исчезали из кубков.

Морена же лишь пробовала то того, то другого.

− Нравиться? – поинтересовалась через какое-то время.

− Угу, – ответил лаконично Захар, который старательно пережевывал ломоть мяса дикой гусыни, искусно запеченной с яблоками и поданной в какой-то вычурной, острой подливе. Поспешно проглотил, запил из кубка и добавил: – А отец Иакинфий говорил, что боги ничего не едят.

Морена непринужденно рассмеялась.

− Да, это была великолепная выдумка. Единый до сих пор весьма благодарен за нее своим священникам... Олимпийцам хотя бы нектар и амброзию греки позволяли. А ты можешь себе представить тысячелетнюю жизнь без права на крошку еды и каплю вина? Это ж с какого перепою можно такой бред сочинить? Не удивительно, что Он, после подобного издевательства, распылил племя дерзких иудеев по целому миру. Я бы и не такое от ярости сотворила. Хорошо, что хоть вам ничего подобного не пришло в голову.

Захарий только глазами замигал.

− Насытился? – спросила чуть погодя богиня, заметив, что парень уже не касается ничего на столе.

− Да, спасибо.

− На здоровье.

Морена плеснула в ладони, и музыка стихла, а слуги быстро освободили стол от посуды и остатков трапезы. Зал опустел.

− Сейчас мне надо немного подумать, – молвила богиня.– А ты тем временем поброди по замку. Посмотри, что и к чему. Привыкай, одним словом. Такому невежде, как ты, долго придется здесь побыть, пока ума наберешься. А неуком я тебя от себя не отпущу. Чтобы потом за тебя стыдно не было. – Морена улыбнулась, чтобы сгладить сказанное. – А, чтобы не блуждал ты, – прибавила, – дам тебе проводника. Он немного страховидный, но уверена, ты к нему быстро привыкнешь, – и богиня опять хлопнула в ладоши.

Хорошо, что она вовремя предупредила Захара, потому что чудище, которое ворвалось в залу, могло довести до икоты кого угодно. Было оно росту в добрый сажень, полностью поросшее то ли волосами, то ли мхом. А на морде, среди этих зарослей, едва проглядывало двое красных буркал. Что же касается рук и ног, то даже для такого здоровилы они были излишне большими. Не меньше чем вдвое. Ладони – настоящие лопаты, а ступни ног и сравнить не с чем. Разве что с теми же лопатами, но состыкованными одна с одной.

− Это − Тот Что В Скале Сидит, – молвила Морена. – Но мы зовем его Громыхалом. И ты так зови.

Захарий кивнул.

− Он проведет тебя везде, где захочешь. А что не сумеет объяснить, я потом сама поведаю. Ну, все, идите, – Морена удобно умостилась на мягком, обитом белой замшей, диване, в который заменилось кресло, и перестала обращать на них внимание.

Захар послушно шагнул к ближайшим дверям. А прислужники гномы поспешно отворили их перед ним. Громыхало сунулся следом. Но на пороге парень нерешительно остановился и кашлянул, привлекая к себе внимание.

− Что у тебя еще? – поинтересовалась богиня. – Опять какой-то вопрос мозолит?

− Не сердись, – Захар заколебался, не ведая толком, как должен к ней обращаться. Прошлым вечером они обходились почти без слов, а сегодня он больше слушал, чем говорил. – Не сердись, госпожа.

− Госпожа? – переспросила Морена. – Что ж, пусть будет «госпожа»… Так что ты хотел спросить?

Захар чуть приблизился, чтобы не кричать. Зал казался ему слишком огромным, чтобы говорить вполголоса.

− Вот ты уже во второй раз упоминаешь о том, что люди что-то создают. Сначала шла речь о лесовике и прочей нечисти. Теперь, с твоих слов выходит, что боги могут есть только то, что мы им позволим. Не понимаю… Отец Иакинфий говорит, что все в мире создано Богом Единым… – тут Захар вспомнил, с кем говорит, и стушевался. – Прости, я, вероятно, слишком много хочу знать. Но ты все время утверждаешь, что все вокруг – и хорошее, и плохое – выходит от людей. Кому же верить?

− А ты сам как мыслишь?

− Конечно, богиня должна быть мудрее какого-то священника и лучше разбираться в этих делах. Да и мне самому более приятно думать, что чего-то достоин в этом мире. Но, честно говоря, во все это не слишком верится.

Морена удовлетворено кивнула.

– Что ж, приятно слышать, что я в тебе не ошиблась. А если я просто скажу, что именно мое утверждение истинное, ты поверишь на слово?

Захарий упрямо опустил голову, не решаясь возражать, но и не соглашаясь с таким ответом.

Морена вздохнула и провела рукой по лицу, будто стирая усталость.

− Хорошо, пусть будет по-твоему, − я попытаюсь объяснить. Слушай, но не переспрашивай. Если что-то не поймешь, то пока так тому и быть, − вернемся к этому разговору года через два-три. Хотя к тому времени, вероятно, ты уже о подобном не будешь спрашивать, потому что и сам все поймешь. Ваш и наш мир – это лишь отображение Идеи, Мысли, Мечты. А люди, хоть они еще до сих пор об этом не догадываются, являются их носителями. Поэтому, все, что вокруг, вызвано к жизни лишь потому, что люди об этом думали. Мечтали или ужасались – это уже другой разговор, − но представляли себе четко! Вот, например, возьмем зори. Была над головами твоих предков ночью темная, страшная черная бездна. Но начал кто-то мечтать, что как было бы хорошо, если бы там хотя бы искорки от костра теплились, все же не так мрачно будет. Потом к такой же мысли еще кто-то додумался, потом – еще... Вот и имеем небо в блестках.

Захар не проронил и слова, но весь его вид выражал, что он не может поверить в услышанное. Еще бы, какая-то там мечта, к тому же, даже неизвестно кого, и – зори! Вот, разве ж он, Захар, мало мечтает? И что, исполнилось хоть что-то? Хотя…

− Вижу, что начала слишком сложно. – протянула недовольно Морена. – Попробую упростить. К примеру, у вас семья большая?

− Тридцать мужчин. Наш род не самый большой в громаде, но крепкий. Наши женщины по большей части мальчиков рожают.

− И вы все в одном доме проживаете?

− С чего бы это? Нет. Восемь дворов у нас.

− А как вы отделяетесь?

− Ну, старший женатый сын, с детьми, может захотеть перейти под собственную крышу.

− Вот! То есть, прежде чем браться за строительство собственного дома, он начинает о нем мечтать?

− А-то, – согласился Захар. – Временами даже не один год подряд.

− А вместе с ним о новом доме мечтают и невестка, и их дети?

− Женщина, конечно, будет думать об этом непрерывно, – подтвердил Захар. – Потому что там, она настоящей хозяйкой станет. А детвора, наверно, нет. Им без дедушки с бабушкой грустно станет.

− Но думают о доме все. И даже дедушка с бабушкой, и сестры с братьями, и еще полсела родственников и товарищей, которые потом будут помогать строить. Да?

− Безусловно, – пожал плечами Захар, мол, это же и так понятно, зачем столько говорить.

− И, как результат всех этих мечтаний и мыслей, в вашем селении появляется еще один новый дом.

− Ага! – фыркнул Захар. – Пока этот дом появится, знаешь, сколько пота кроме мечтаний придется пролить?

− А когда бы ты, например, вернулся из странствий и увидел его уже готовым? Не показалось бы тебе, что дом как бы сам вырос?

Захар задумался.

− Ну, если так посмотреть, то конечно. Но к чему? Ага. Это и звезды так? – протянул неуверенно. – Мы лишь не имели возможности наблюдать, как их строят. Да?

− Молодец! – хлопнула в ладоши Морена. – Все же я в тебе не ошиблась. Правильно. Если не копать глубже. Мысль двигает развитием мира! Она создает все. Все! А вы – люди, носители Разума, в котором эти мысли зарождаются. Потому, что лишь вам свойственно мечтать!

− То, выходит, – запнулся Захарий, – что мы и, но...

− Чего заикаться стал? – засмеялась Морена.

− Прости, – парень никак не мог выдавить из себя мысли, только что пришедшей ему в голову.

− Да говори уже!

− И богов?

− Э-хе-хе… – Морена покачала головой почти неодобрительно. – Богов вы выдумали в первую очередь! Во Вселенной нужно еще поискать такую могучую силу, как Человеческий Разум, и в то же время, такую беспомощную. Конечно, гораздо проще выдумать кого-то, кто будет виновен в плохом урожае, чем самому следить за всем. Ну, пусть... Раз, уж вам так легче жить. Но зачем все время выдумывать что-то новое? Чем мы вам так не угодили, что возникла потребность в Едином?

В последних словах столь явно прозвучала обида, что Морена, дабы не выдать себя, сердито топнула ногой.

− Ты скроешься наконец из моих глаз, или нет? Достаточно вопросов! Иди, пока я не приказала спровадить тебя отсюда пинками! Громыхало! Убирайтесь!

На этот раз Захар уже не стал задерживаться на пороге.

* * *

Двери, в которые он поспешно шмыгнул, как оказалось, вели в зал, залитый призрачным зеленым светом, струился из волшебного хрустального шара, подвешенного под высоким потолком. Все здесь было необычным и странным для человеческого глаза.

Взглянув направо от входа, Захарий увидел огромный стол, вырезанный из одной гранитной глыбы. Дальше – тянулись бесконечные стеллажи, заставленные стаканами, колбами и ретортами, с разноцветным содержимым, помеченные непонятными надписями. Налево от входа, напротив стеллажей стояли такие же длиннющие старинные застекленные шкафы, загроможденные толстыми книгами и свитками старинных рукописей. Прямо − резной дубовый стол, который крепко упирался в пол четырьмя ножками, причем, передним мастер умелой рукой придал подобие журавлиных, а две задние принадлежали какому-то могучему хищнику. На деке, обитой красной замшей, лежала книга. Нет, скорее – Книга!!! Потому что фолиант этот был таким большим, объемным, что, для того чтоб перенести его с места на место понадобилась бы сила двух крепких мужчин. Правда, взглянув на Громыхаловы грабли, Захар понял, что здесь нашлось бы кому, даже носить ее за Мореной, наподобие молитвенника. Выбитая надпись на обложке из золотой фольги, в котором кириллица совмещалась с арабской вязью, восточными иероглифами и древними рунами, конечно, ничего не сказал необразованному парню. А ведь перед его глазами лежала «Летопись Жизни Прошлой и Грядущей», иначе сказать − Книга Судьбы!

Конечно, для того, чтобы заглянуть в нее, простого умения читать было бы слишком мало. Непосвященному, Книга не приоткрыла бы завесу, заслоняющую перед смертными их будущее. Но Захар лишь мазнул по ней немного удивленным взглядом (все же размеры фолианта поражали) и покачал головой, мол: ой, ой, ой! это же и мне, вероятно, придется все это прочитать. А сколько же еще их храниться в других шкафах.

За столом, на стене, висел странной работы гобелен.

На красном шелке золотой дракон расправлял крылья, изгибался кольцом и пытался схватить зубастой пастью свой же собственный хвост. Гобелен, хотя и был достаточно большим, все же не достигал пола, и, проследив глазами книзу, парень увидел, что там проступает край порога. Золотой дракон охранял двери?!

Захар шагнул было ближе, но в то же мгновение Громыхало решительно кашлянул у него за спиной, и будто в бочку загудел.

− Что? – поинтересовался парень.– Туда нельзя?

− Нельзя, – прогудел тот.

− Почему?

− Туда и Морена без Перуна не заходит.

− Так это замок Перуна?

− Нет. Замок Морены.

− То почему без Перуна нельзя?

− Там конь Перунов.

− Конь? – удивился Захар.

− Конь.

− Вот бы хоть одним глазком взглянуть, какой он из себя? – загорелись глаза у парня. – Ни разу не приходилось видеть, на каких конях боги ездят. Может, зайдем на минутку? Обещаю, я его не буду трогать.

И только теперь Захар понял, почему чудище так странно прозвали. Потому что оно неожиданно разинуло пасть, и оттуда послышались звуки, похожие на те, которые сопровождают в горах, сход лавины. И еще немного времени прошло, пока парень понял, что это тот так смеется.

− Ну, – переспросил, когда грохот немного стих, – чего хохочешь?

− Ты… гур-гур-гур... обещаешь... гур-гур-гур… не трогать… гур-гур-гур… Пегаса?

− А это еще кто?

− Конь… гур-гур-гур… так зовется. Конь Перуна.

− Неужели он так страшен?

− Страшен? – сразу же остепенился Громыхало. – Не знаю. Я сам его никогда не видел. Но только это сама Смерть! Никто кроме Бога Войны не может и приблизиться к нему!

− Как же его тогда кормят? Чистят? Неужели Перун сам за своим конем ухаживает?

− Не ведаю. – Громыхало пожал плечами. – Но искренне тебе советую, человече, если дорожишь своей жизнью, забудь об этих дверях навсегда.

Некоторое время парень раздумывал, потом кивнул и отошел прочь, мысленно пообещав себе еще вернуться к этому вопросу, когда узнает обо всем здесь немного больше.

Глава вторая

Год 6683. Где-то в Карпатских горах.

Замок Морены

Под стеклянной колбой величиной с доброе ведро, весело потрескивал жаркий огонь. Тихо журчала ледяная вода в прозрачных хрустальных трубах. Кипело, бурлило золотистое варево, и искристые, чистые как слеза капли медленно собирались в другой колбе, несколько меньшего размера.

Громыхало нетерпеливо топтался вокруг Захара, все время попадая ему под руку. Наконец тот не выдержал и рявкнул на добровольного помощника.

− Или убирайся прочь, или стой на месте! Лучше, за огнем следи, чтобы не угасал.

− Но я же, с него глаз не свожу,– недоуменно прогудел тот. – А он все равно гаснет… Захарушка, долго еще?

− Глаз он не сводит, горе луковое… − проворчал Захар. − А уголь подкладывать кто будет? Долго, спрашивает… С таким помощником-то?.. Да, до скончания веков не управимся…

Минуло больше трех лет с того дня, как Захар Беркут подался в науку к Морене. Многое изменилось с тех пор. Сообразительный горец освоил грамоту, арифметику. А имея к своим услугам огромную библиотеку замка и учителем богиню – Захар за довольно короткое время вник в азы алхимии. Что и пытался сегодня продемонстрировать с пользой для себя. Пока хозяйки не было в замке.

Дни шли за днями, одни месяцы сменялись другими, а Захар так и не оставил надежду увидеть коня Перуна. Знал, что опасно, но эта опасность только разжигала его любопытство. Морена упрямо не хотела о нем рассказывать, а когда Захар слишком надоедал, отвечала, что он пришел учиться людей от смерти спасать, а не как их убивать. Оно то так, да разве ж повредит будущему врачевателю хотя бы поглядеть какова смерть собой?

Но как этого достичь, если Морена не позволит ни за что, а в ее отсутствие верный Громыхало присматривает за каждым его шагом?

На помощь пришла наука, − и Захар все же придумал способ, как избавиться от недремлющего ока стража.

Капли все медленнее скатывались в приемную колбу, уже более чем наполовину заполненной абсолютно бесцветной жидкостью.

− Вероятно, достаточно, – молвил самому себе Захар и удовлетворенно отметил, как радостно заблестели глаза чудища. – Будем снимать пробу.

Он неспешно погасил огонь. Высвободил из зажима шейку колбы. Отсоединил холодильник. Подачу воды между тем перекрыл Громыхало. Осторожно понюхал. Запах алкоголя был едва уловим.

− Получилось, вроде бы. Не обманула книга...

Всколыхнул жидкость в колбе и остался доволен. Ее было довольно много. Может, хватило бы и на три кварты. Осторожно перелил все до капли в предварительно подготовленный медный кувшин и перенес на стол.

Громыхало между тем принес из кухни жбан холодного ягодного сока, ломоть сала, несколько лепешек и миску квашеной капусты.

Захар вынул из ящика маленькую хрустальную рюмку и массивный кубок. Налил в оба доверху и взял в руки рюмку. Громыхало же сразу ухватил своей лапищей кубок.

− Ну, – молвил Захар, – будем!

Громыхало крякнул и перелил самогон из кубка себе в рот. Захар же лишь пригубил, да и то был вынужден поспешно запить соком. Парню показалось, что ему в глотку залили живой огонь. А Тот Что В Скале Сидит только косматой головой помотал от удовольствия.

− Еще? – предложил Захар.

− Угу.

Парень щедрой рукой плеснул в кубок. Громыхало выпил и это.

Уже давненько Захар пытался напоить своего сторожа, чтобы освободиться хоть на время из-под опеки. Но до сих пор все его попытки были напрасными. Громыхало лакал вино ведрами и оставался несокрушимо трезв, как то место, в котором он сидит. И вот однажды, просматривая разные алхимические рукописи, Захар наткнулся на совет, как предотвращать скисание вин в долгой дороге. Неизвестный автор советовал перегнать вино, разделяя его на легколетучую часть, которая сохраняет вкус и запах напитка, и обычную воду. Автор доказывал, что такое вино не скисает, хоть как долго не пришлось бы его хранить, а при перевозке занимает гораздо меньше места. Водой же его можно разбавить уже на месте. И Захар подумал себе: «А что будет, если не разбавлять? Может, такое крепкое вино таки свалит с ног чудище?». Тайком от Морены он попробовал перегнать одну бутылку, и эксперимент удался. Оценил его результат и Громыхало. Попробовав «уплотненного» вина, он объявил, что Захар постиг глубины мудрости, поэтому вся последующая учеба будет лишь пустой тратой времени. И сразу стал предлагать свою помощь в следующих экспериментах. В роли испытателя. Еле-еле удалось Захару унять его энтузиазм и уговорить подождать пока Морены не будет в замке.

И вот этот день наступил.

После четвертого кубка Громыхало начал мурлыкать какую-то свою скальную песню, от чего в лабораторию прибежало несколько гномов и поветруль, – узнать, что случилось. Пятый кубок настроил чудище на меланхоличный лад, и он стал жаловаться на свою жизнь, − мол, все это сидение в камне ему уже поперек горла. Другое дело – Тот Что Запруды Рвет! Хоть время от времени может душу отвести. Это если не вспоминать о бесконечных шалостях Перелесника. Шестой кубок поставил точку на говорливости Громыхала. Он уронил голову на грудь и сполз с кресла на пол. Однако Захар, на всякий случай, перелил ему в рот все остатки, вместившиеся в седьмой кубок.

Дорога к тайне была свободной.

* * *

Отклонив левой рукой гобелен с волшебным сторожем, вышитым золотым люрексом, Захар осторожно взялся десницей за толстую, бронзовую щеколду. Нажал, сдерживая дыхание, готовый мгновенно отпрыгнуть в сторону в случае опасности. Но в этот раз еще ничего не случилось. Тяжелые двери поддались на удивление легко, открывая глазам парня каменную лестницу, которая достаточно полого вела куда-то в глубь горы.

На какое-то мгновение Захар замер. Одно дело – быстренько приоткрыть таинственную дверь и, в случай чего, столь же резво их плотно захлопнуть. Мол, я ничего не видел, ничего не ведаю. И совсем другое дело – когда придется влезть туда целиком. В этом случае уже не разведешь руками, не скажешь, что случайно ошибся дверью, когда поймают. Парень даже шагнул было назад, но любопытство одолело осторожность.

− Я лишь на пару ступенек спущусь и сразу – обратно, – прошептал самому себе, для укрепления решимости.

И ступенька за ступенькой, шаг за шагом Захар медленно двинулся вниз. Света на лестнице хватало, чтоб не споткнуться о собственные ноги.

Если бы парень вел подсчет пройденного, то дошел бы уже не менее чем до сотой ступеньки, прежде чем задержался во второй раз. Лестница, казавшаяся из дверей не слишком длинной, в действительности оказалась почти бесконечной. И Захар опять задумался над тем, стоит ли ему соваться дальше? Сказано же: «не зная броду, не суйся в воду». Но, он уже зашел слишком далеко, чтобы возвращаться, так ничего и не разведав. Да и призрачный свет в конце лестничного марша, внизу было гораздо ярче, – в множестве зеленоватых лучей, в нем появились еще и красные. Но не зловещие, как в отблесках пожара, а мягкие, будто июльский закат.

Наконец каменные ступени закончились, и Захар очутился в еще одной пещере, (в сущности, весь замок был, не чем иным, как одной громадной пещерой) только уже не такой просторной, потому что при желании, подпрыгнув, можно было достать руками свода. И этот зал уже ничем особенным не отличался, более всего напоминая аскетическую келью, жилье затворника, чем один из множества апартаментов Владычицы Судьбы.

Это были еще одни сени, потому что кроме лестницы, которая привела сюда Захара, сюда выходило еще двое дверей, слева и напротив. Если бы только не...

Едва лишь глаза парня привыкли и к этому освещению, он увидел, в дальнем правом углу, прикипевший к потолку огромный сталактит. Каменной сосулькою нависая над глубокой, может, трехведерною чашей, вырезанной из одного кристалла горного хрусталя, и будто корона, укрепленного на голове в громадного, серебряного, потемневшего от возраста, беркута. Сделанного так искусно, что казалось: мгновение – и в хризолитовых глазах его вспыхнет жизнь, − птица расправит могучие крылья, заклекочет и вырвется на волю. Захару даже стало жаль орла. Испытав радость полета, парень знал, как должна страдать птица, заключенная навек в этой норе.

Из искристого, словно усеянного мелкими бриллиантами или кристалликами соли, сталактита медленно, по капле, в чашу стекала чистая вода. И собиралась она там долго, потому что, невзирая на значительную вместимость хрустального сосуда, было в нем той водицы почти доверху. Несколько кварт – и перельется через край, выплеснется на голову серебряному беркуту.

Будто заколдованный, Захар ступил ближе и поймал в ладонь одну капельку, которая именно сорвалась с кончика сталактита. Поймал и сразу же выпустил. Маленькая капля прозрачной жидкости оказалась тяжелее, чем ведро воды. Под неожиданным грузом ладонь у парня прогнулась, и капля скатилась из нее в чашу, − присоединившись к бесчисленному количеству своих подруг. Захар коснулся растерянно устами ладони и почувствовал под ними невероятную горечь и соленость, которая осталась на его коже после соприкосновения со странной жидкостью.

Удивленно покрутив головой, парень присоединил это диво к тому бесконечному ряду вопросов, которые уже набрались, и ответы на которые он собирался впоследствии выведать у Морены. Оставалось осмотреть еще двое дверей.

Не раздумывая долго, Захар ткнулся в ближайшее. Те, которые были напротив лестницы.

В замке Владычицы Судьбы он уже видел разное, но и представить себе не мог, что бывают помещения таких размеров. Невзирая на достаточно яркое освещение, Захар, хоть сколько вглядывался, так и не смог увидеть, где оно заканчивается. И эта бесконечность почему-то вселяла в душу парня такую тревогу, что он так и не сумел заставить себя переступить через порог, − и слева, и справа от дверей, вдоль уходящих вдаль стен, тянулись очень высокие полки, заваленные множеством клубков и пасм пряжи. Причем сваливал их здесь кто-то совсем бестолковый. Потому что все это прядево так переплелось между собой, что нечего было и пытаться взять какой-то один моток, чтобы не выпутывать его из сотни других. Там-сям между обычной шерстью проглядывали разноцветные шелковые и даже нити люрекса. Постоял, постоял Захар в дверях и решил, что это, какое-то хранилище. Покачал неодобрительно головой, да и запер дверь. Даже среди ближайших родственников не заведено без хозяина по клети слоняться.

Вторые двери вели в конюшню.

Лишь только чуть приоткрыв их, Захар сразу уловил характерный, для конского стойла запах. А дальше и увидел то, о чем столько мечтал.

Боже, какой это был конь! Масти белоснежной, будто саван! От кончиков ушей и до копыт. А грива и хвост – еще белее. Так отличается только что выпавший снег от уже лежалого. Зато глаза – словно два жарких уголька! Змей, а не конь! Казалось, что он прямо сейчас дыхнет пламенем из ноздрей. Даже стойло для него – не из каких-то там жердей или брусьев, а выдолблено в сплошном граните.

Со страхом парень попятился к двери. Потому что хоть лебединую шею скакуна окутывала такая цепь, что и трех бугаев сдержала бы, Захар почувствовал: привязь лопнет мгновенно, как только снежко захочет освободится и выйти наружу. Ну а попасть под его копыта – верная смерть.

− Так вот где ты! – услышал Захар неожиданно голос у себя за плечами и сразу вспотел. – Ох, не доведет тебя до добра чрезмерное любопытство. Все успел оглянуть?

Захару отлегло от сердца, потому что Морена явно не сердилась. Глотнув комок, что собрался в горле, парень смог выдавить из себя лишь несколько слов, из последних сил, пытаясь не показать своего испуга.

− Вот это конь, госпожа! Вот это конь! Такого и в самом деле кроме бога и оседлать никому не дано! Обычному человеку к такому змею и приступится страшно.

− Вот и хорошо, что страшно. Меньше желающих будет взнуздать его. А, чтоб ты знал, тот, кому это удастся, непобедимым станет. Весь мир покорить сможет, если в седле удержится.

Захар лишь глазами мигнул.

− Смотри мне, даже не вздумай пытаться! Ты не воин, хоть храбрости, а еще больше – безрассудства, тебе не занимать. Воином надо родится! Да и воину он без волшебной сбруи в руки не дастся. А каждый, кто без Перунового седла проехаться на нем попробует, в то же мгновение погибнет. Умный ты парень, большая помощь от твоих знаний может людям выйти. Да и моего труда жаль… Поэтому, либо обещай мне, что больше никогда сюда не сунешься, либо на этом и распростимся!

И был ее голос таким, что понял Захар − в этот раз Морена не склонна шутить. Что же оставалось ему делать? Должен был пообещать. А когда выходили, остановился перед скульптурой беркута.

− Госпожа, если можно, скажи, а почему вода, которая натекает из горы в эту чашу, такая странная? Я даже не каплю, а след оставленный ею лизнул, но и до сих пор уста немеют от горечи. И тяжелее ртути…

− Вода? – переспросила Морена. – Это не вода, хлопче, − то горе, людское. Слезы кровавые, страдание невыносимое. Поэтому и горькое. Оттого и тяжелое.

Услышав такое, Захар отшатнулся.

− Что чужое горе тяжелым и горьким показалось тебе, радует меня, − не каждому оно таким кажется. Ой, не каждому, − продолжила богиня.

Вроде бы уже достаточно было для парня и тех новостей, но любопытство человеческое – зверь ненасытный.

− Горе, – сказал будто сам себе. – А зачем же его в чашу собирать?

Морена задержалась на первой ступени и повернулась к парню.

− И это хочется узнать? – она покачала головой. – Хотя, почему бы и нет? Ты уже не тот, каким был при первой нашей встрече. Должен понять… Как ведаешь, почти две сотни лет тому мы, Старые Боги, проиграли битву за веру в сердцах и душах людей Богу Единому. Возможно, все сложилось бы иначе, но его учение больно пришлось по вкусу князьям и боярам. Еще бы, ведь Единый лишь послушанию и учит. Но сейчас не об этом… Мы проиграли, но не навсегда, − люди все еще вспоминают о нас. Хоть изредка, но приходите поклониться нашим капищам, задабриваете наших идолов. Два века тому, заглянув в Книгу Бытия, Перун и установил эту чашу. Чашу Меры Терпения. Потому что сказано было в Книге: «Когда смертный воин оседлает Коня, весь мир умоется кровью. И переполнится тогда слезой Чаша, и окончится господство Бога Единого, Бога Послушного, потому что поклонятся люди Давним Богам, что на рать вели». Как видишь, Захар, нам уже не слишком долго ожидать придется.

− Смертный? В Книге сказано, что Пегаса оседлает смертный?

− Что же здесь странного? Ездили уже на нем и Аттила, и Тамерлан, и Чингисхан. Почему бы еще кому-то не попытаться его оседлать?..

− Но там еще сказано, что мир умоется кровью?

Морена развела руками.

− Теперь за все Единый в ответе. Вы же его призвали себе на помощь и для спасения души. Я лично, людям зла не желаю, но Чаша непременно должна переполниться. Таково пророчество.

Невольно Захар поглядел на корону серебряного беркута и вздохнул. Потому что хоть там оставалось уже не так и много места, но не для слез и горя. Особенно, если измерять их каплями, имеющими вес каменных брыл.

Глава третья

Весна года 6727-го. Замок Морены.

Где-то в Карпатских горах

Весело полыхали в золотых канделябрах свечи из ароматного воска, отбрасывая на стены призрачные тени. Молодая, чрезвычайно красивая женщина, одетая в платье из тонкой выбеленной шерсти, сидела в удобном диване возле письменного стола. И хоть в кабинете было достаточно тепло, Морена, а это была именно она, зябко куталась в пышную накидку из беличьего меха. А предмет, который вызывал чувство холода у богини, лежал перед ней на столе, в обрамлении горящих канделябров, каждый на пять свечей, − огромный, окованный золотом фолиант. Книга Бытия.

Каждый раз, когда Морене приходилось обращаться к ней, богиня долго так сидела, чувствуя невероятный холод во всем теле, который не могли прогнать ни теплый мех, ни горячий пунш. Книга словно выпивала из нее все животворные соки, − отбирала их за свои услуги. В ней чувствовалось присутствие какой-то первородной Силы! Значительно превышающую мощь Богов Новых и Давних, и старше всей Вселенной. До сих пор, она еще ни разу не причинила Морене вреда, но не потому, что не могла. Скорее всего, эта Сила, просто не обращала на богиню внимания. Как взрослый, озабоченный своими делами, мужчина походя отвечает на вопросы озорующих детей, даже не вникая в их суть.

И хоть Морена каждый раз колебалась: стоит или нет ее вопрос этой платы, любопытство как всегда брала верх над рассудительностью. Особенно, когда шла речь о будущем. То есть о том, чего она не могла увидеть в магическом зеркале сама.

С зеркалом было проще. Послушное воле Богини, оно мгновенно показывало, что именно делает и где находится лицо, которое ее заинтересовало.

Морена поднялась с дивана, оттягивая мгновение контакта с Книгой, и пройдя наискосок через комнату, остановилась перед большим овальным зеркалом из чистого золота. В его идеально отполированной поверхности не отражалось абсолютно ничего. И поэтому оно казалось просто глубокой дырой в стене.

Богиня подошла впритык и положила на центр холодного овала ладонь левой руки.

− Проснись!

В то же мгновение желтизна поверхности изменилась игривым миганием всех цветов радуги. Походило на то, что Зеркало в отличном настроении.

Морена немного подумала над первым вопросом и сказала:

− Покажи мне Захара.

Неизвестно почему, но ей вдруг захотелось увидеть парня, что сорок лет тому умел так мило развеять ее скуку, своей непосредственностью, любознательностью, и... лаской. После того, как он оставил замок и вернулся к людям, Морена долго колебалась решая: брать или нет еще кого-то в науку. Но с одной стороны – не случился больше никто достойный ее внимания и времени, а с другого – Единый за последних полвека настолько сумел завоевать души людей, что она стала для них уже больше колдуньей, даже ведьмой, чем Богиней. А раз так – то и не нужно. Морена обиделась, и о новом ученике больше даже не задумывалась. Разве что изредка. По ночам.

Зеркало понимающее мигнуло розоватым сиянием, потом сверкнуло золотом и, будто сквозь оконное стекло богиня увидела Захара.

Правда, сначала она подумала, что зеркало ошиблось. Что Захар где-то рядом. Просто еще не попал в фокус, пока не поняла: собственно этот – еще крепкий, но уже совсем седой и чуть сутулый, с покрытым глубокими морщинами лицом, мужчина и есть ее любимый ученик. Храня в памяти его двадцатилетний облик, богиня совсем забыла, что годы беспощадны с людьми. И возвращение в прошлое для них недосягаемо.

Морена вздохнула, и зеркало помутнело, и вскоре полностью затянулось темно- сиреневым покрывалом.

Она уже жалела, что поддалась приятным воспоминаниям. А так как не любила каяться в собственных поступках – рассердилась. И к лучшему, потому что когда вопросы задавались именно в таком состоянии, Книга бывала наиболее откровенной.

Свечи сгорели уже не на один вершок, когда Морена наконец таки собралась открыть Книгу.

Магический фолиант напоминал скорее плоский ларь, для хранения драгоценностей, чем настоящую книгу.

Морена вставила в едва заметную щелку на корешке филигранный золотой ключик и дважды повернула. В середине Книги что-то пискнуло, и с волшебной, изумительно приятной мелодией веко ларя медленно поднялось и стало вертикально. Внутренняя поверхность его засветилась и сделалась похожей на окошко, сквозь которое видно кусок утреннего, еще сероватого, неба.

Внутри ларя белел лишь один листок из неизвестного серебристо-синего материала, крепче алмаза и мягче самого нежного бархата. Во всех четырех углах листа сияли крошечные звездочки.

Богиня положила на его поверхность обе ладони и с едва удержалась, чтоб не отдернуть их из-за нестерпимого холод, что сразу завладел ими. Зато Книга – проснулась. Серое окошко распогодилось летней голубизной.

Приветствую! Назовите пароль допуска! – высветилось там.

– Brevi manu, – произнесла Морена.

Эту бессмысленную колдовскую фразу приходилось говорить каждый раз, когда она хотела получить какой-то конкретный ответ. Иначе, Книга начинала плести такие глупости, что совершенно невозможно было понять, о чем речь. Несколько веков тому Морена подслушала, как именно этой абракадаброй Перун заставил покориться Книгу, и с того времени она тоже получила доступ к ее тайнам.

Имя пользователя идентифицировано. Морена. Допуск открыт.

Это значило, что Книга готова отвечать.

Холод донимал все сильнее. Казалось, что на руках уже нет пальцев. Но Богиня хотела знать...

– Смогут ли Давние Боги победить Бога Единого?

Огоньки в окошке мигали так долго, что она уже хотела повторить вопрос. Но наконец появился ответ.

В этой системе слишком много неизвестных. Линейное решение невозможно. Необходимо задать дополнительные условия.

– Какие именно?

Назовите оружие или силу, на которую возлагаются наибольшие надежды.

– Конь Перуна!

Результат не фиксирован. Возможные изменения.

– Какие еще изменения? Я ничего не понимаю...

Вариант первый. Давние Боги передают коня своему избраннику:

а) избранник принимает подарок – Давние Боги побеждают в борьбе с Богом Единым;

б) избранник отказывается принять дар – Давние Боги проигрывают;

Вариант второй. Конь попадает в руки почитателей Бога Единого:

а) они догадываются о силе, которая кроется в нем, – Бог Единый побеждает;

б) не догадываются – сохранится равновесие;

Вариант третий. Конь нейтрализован (не достается никому) – продолжает сохраняться равновесие сил...

– Спасибо! Я все поняла. Следовательно, необходимо устроить так, чтоб Пегас попал к нашему избраннику. Да?

Да.

– А кто может помешать нам в этом?

Единый.

– Лично?

Нет. У него тоже есть свои сторонники, силы и слуги.

– Назови, кого остерегаться больше всего.

Человека.

– Конкретнее! – Морена начинала терять терпение.

Его еще нет.

– А где же он? Когда появится?!

В 6728-м году.

– Имя! Имя назови!

Найда.

– Я смогу его уничтожить?

Опять длинная пауза, в течение которой Морена поняла, что уже не чувствует рук по запястье.

В этой системе слишком много переменных...

– Ничего. Я поняла: можно, но трудно. Что ж, увидим. А переманить его на нашу сторону нельзя?

Этот вариант имеет большой процент достоверности. 80 : 20.

– Что именно позволит им манипулировать?

Женщина.

Морена поневоле улыбнулась. О подобном она могла догадаться и без подсказки. Чем еще может привлечь мужчину? Деньги, власть и женщины...

– Какая-то конкретная?

Да.

– Ты меня доведешь до бешенства... Имя!

Чье?

– Женщины, которая имеет такое большое влияние на Найду!

Ружена.

– Насколько важную роль будет играть Найда в нашем противостоянии с Единым?

Его вмешательство может нейтрализовать Коня.

– И тогда никто окончательно не победит?

Нет. Если речь об этом тысячелетии.

– Почему именно он?

Он избран.

Холод сковал уже локти Морены. Дальнейшее общение с Книгой становилось опасным... С огромным усилием Богиня оторвала ладони, которые будто примерзли к серебристому листу. И в то же мгновение окошко на внутренней поверхности потемнело, высветив вопрос:

Вы действительно хотите завершить работу с данной программой?

Морена повернула ключик в щели.

Окошко высветило: «Сохранение файлов» и сделалось непроницаемым, как чародейское зеркало на стене.

Шло время. Пламя тихо потрескивало на свечах, проглотив их уже более чем наполовину. Морена спала.

Велес вошел в комнату, ступая, как для мужчины такого мощного телосложения, мягко и неслышно. Но удивлялся бы лишь тот, кто видел Черного бога впервые.

– Опять забавлялась с Книгой? – прогудел он густым басом, заметив, что Морена не реагирует на его присутствие. – Разве ж не говорил тебе Перун, чтобы ты оставила ее в покое?

Морена мигнула веками и, недоуменно взглянула на Велеса. Потом, вероятно, все вспомнила, и слабо улыбнулась.

– Эта проклятая Книга высосала из меня все силы. Я чувствую себя, как выжатый лимон...

– Чрезмерное женское любопытство, – хмыкнул Велес. – О, женщины... Даже будучи богиней, ты остаешься всего лишь бабой.

Глаза Морены зловеще блеснули.

– Разве назвать женщину женщиной – это обида? – сделал по-детски невинное лицо тот. При его могучей осанке это выглядело настолько смешно, что Морена не удержалась и прыснула смехом.

– Ну вот, – констатировал Велес. – Теперь ты уже больше похожая на себя, а не на овощ.

Морена подняла голову.

– Книга говорит, что у нас может ничего не выйти...

Велес вопросительно дернул подбородком.

– Начни сначала. Но прикажи поднести что-то для орошения уст. Басня явно будет длинной.

Морена хлопнула в ладони, и в дверях кабинета сразу же появилась прелестная поветруля, будто сотканная из солнечного луча.

– Слушаю, моя госпожа, – поклонилась учтиво.

– Ну, говори, что желаешь? – обратилась к Велесу Морена.

Тот взглянул восторженно на прислужницу и значаще хмыкнул:

– Об этом позже, ближе к ночи. А пока остановимся на большом бокале рейнского и нескольких хорошо прожаренных бараньих лангетов к нему. Только – хорошо прожаренных!

Поветруля поклонилась и перевела взгляд на богиню.

– А вам, госпожа?

– Мне? – Морена даже растерялась на мгновение, так далеко были ее мысли от пищи. – Что же, можно и мне... глоток токайского и ... персик.

Поветруля еще раз поклонилась и выплыла из комнаты.

Велес подошел к столу и осторожно закрыл Книгу.

– Не люблю, когда она раскрыта, – объяснил. – Все время такое впечатление, что за мной кто-то наблюдает. Значительно могущественнее меня. Тот, кто может в любое мгновение прекратить наше существование. И сделать Ему это будет значительно легче, чем мне раздавить на окне муху. Или – задуть жизнь человека... А еще лучше, давай выйдем из этой комнаты, а?

– Глупости, – дернула плечиком богиня. – Книга – всего лишь давнее магические устройство. А тот, кто ее создал, давно канул в Забвение. Люди ничего не помнят об этом, − следовательно, силы у Него быть не может.

– Согласен. И все же, Книга нервирует меня. Особенно, когда приходится видеть, какой ты становишься после очередного общения с ней.

– Желание гостя – закон для хозяйки, – улыбнулась Морена, давая понять, что эта тема не такая важна, чтобы тратить на нее столько времени. – Куда предпочитаешь? Может, на балкон выйдем? Весенние Карпаты достаточно мило выглядят сверху.

– Можно и на балкон.

Скальный выступ, укрепленный руками горных гномов и чарами Морены, будто парил над пропастью, даруя ощущение полета каждому, кто ступал на его, непрочную с виду, поверхность. А пейзаж открывался отсюда и в самом деле замечательный. Хоть в долинах давно резвился апрель, северные склоны Горган были еще покрыты снегами. В лучах весеннего солнца они сверкали и играли всеми цветами радуги. Затмевая само светило своим сиянием, яркими, ослепительными переливами, словно были усыпаны наилучшими самоцветными камнями.

Пока Велес любовался истинно волшебной панорамой, прислужницы уже накрыли столик и расставили кресла.

– Мило, – вздохнул Черный бог и опустился в свое кресло.

– Да, – достаточно безразлично согласилась Морена, надкусив бархатную шкурку сочного плода.

Велес удивленно взглянул на нее, глотнул вина и только тогда пробормотал:

– Истинно – никто не ценит того, чем владеет... Нужно бы тебе погостить у меня, под землей, пару десятков лет. Может, тогда этот вид гор станет немного милее.

Морена растянула губы в деланной улыбке, показывая, что оценила юмор, но, не желает поддерживать эту тему. Велес кивнул и опять глотнул вина.

– Хороший год, – похвалил, беря из золотого блюда прожаренную почти до каменного состояния бараний лангет.

– Плохое богам не подобает, – ответила нетерпеливо Морена. – Так что, ты уже готов меня выслушать?

– Давай...

Велес удобно умостился в кресле и приготовился к пространной речи.

– Я спрашивала Книгу, удастся ли нам победить Единого используя Коня. И она сообщила, что вскоре должен появиться на свет какой-то Найда. И этот человек сможет сделать так, что Пегас потеряет свою волшебную силу.

– Как это? – искренне удивился Велес. – Человек сможет побороть Смерть?

– Так сказала Книга.

Велес задумался над услышанным.

– А если подробнее?

– Я уже не выдержала...

– Гм... Что ж, хоть и не люблю я этого, но, по-видимому, придется открыть Книгу еще раз...

– О, нет! – Морена зябко сощурилась под своей меховой накидкой. – С меня достаточно.

– О себе говорю.

– А недавно кто-то насмехался над сугубо женским любопытством.

– Не паясничай, тебе не идет. Все это слишком серьезно. И жалко будет потерять еще несколько сотен лет из-за чрезмерной самоуверенности.

Он поднялся и прошел в кабинет к столу с Книгой. Сел в кресло перед ней и обернулся на Морену.

– Вставь ключ.

Морена сделала все необходимое и стала с интересом смотреть. Она знала, что Книга подчиняется также и Велесу, но еще ни разу не видела его рядом с ней. В окошке высветилась знакомая надпись.

Приветствую! Назовите пароль допуска!

Велес положил ладони на лист фольги и грубо приказал:

– Давай без фокусов! Не досуг!

Пользователь идентифицирован. Велес. Допуск открыт.

– Что там еще за воин на враждебном боку объявился?

Еще не объявился.

– Не цепляйся к словам! Когда этот Найда будет доступен для наших слуг? Где? Удастся уничтожить его?

В ночь перед рождеством Единого. В 6729-ом году. Галич. Вероятность смертельного исхода – 50:50.

– А позже?

Вероятность уничтожения падает. Возрастает вероятность переманить его на вашу сторону.

– Понятно...

Велес отнял ладони и закрыл Книгу, даже не поинтересовавшись, что там еще высветилось в окошке.

– Следовательно, зима... Кто у тебя есть в Галиче?

– волколак а, ведьма...

– Для одного младенца должно хватить... Я так думаю. А вот что касается Коня, то пусть Перун в этот раз не полагается на предсказателей, а займется им сам. Чтобы не вышло, как в прошлый раз.

– Кто меня вспоминал? – голос позади громыхнул так неожиданно, что заставил обоих вздрогнуть. Но увидев перед собой высокого крепкого мужчину с золотыми волосами и серебряными усами, − успокоились.

– Ты? Вовремя...

– А что? – Перун взял из воздуха резную кружку, полную пенистого меда, отхлебнул треть и опустился в диван, который тоже выпрыгнул ниоткуда.

– Книга утверждает, что и в этот раз может не удаться... – чуть неуверенно сказала Морена, которая хоть тоже была богиней, все ж в присутствии верховного правителя немного робела.

– Глупость... Я все обдумал. Ничего больше не станет у нас на пути. Монголы придут на Русь. Чаша наполнится!

– А если все-таки... – почав было Велес.

Перун нахмурился и грозно сверкнул взглядом из-под лохматых бровей.

– Никаких если! Кого-кого, а Сульде монголы послушают!

– Сульде? – удивленно переспросила Морена. – А это еще кто такой?

– Их новый Бог Войны. То есть – я... – засмеялся Перун. – Они еще не совсем привыкли, но, думаю, за два десятка лет созреют. Того, что случилось с Чингисханом, – не повторится.

Перун брякнул в сердцах кружкой об пол.

– Кто же думал, что этот пастух окажется таким бешеным?..

– Хочешь сказать – неуступчивым, упрямым?

– Что хочу сказать, то и говорю. Я рассчитывал на беседу с человеком. Жестоким, но покорным таким порокам, как желание славы, величия... А этот оказался просто диким зверем. Настоящим хищником! В его голове одновременно не удерживалось больше двух мыслей. Да и то одна из них – желание убивать. Просто так, ради утехи. Китай ему был ближе и более понятный. Как возможная добыча. И пытаться убеждать Темуджина в противоположном все равно, что попробовать оторвать волка от куска свежего мяса обещаниями, угостить мягким караваем с медом. Но не беспокойтесь – с потомком пойдет легче. Здесь и Книги не нужно, чтобы додуматься...

– О сыне мыслишь?

– Джучи?.. Нет... Этому хватит славы и проблем отца. Я о внуке мыслю. Этот уже все сделает, чтобы достичь славы деда. И поскольку на Восток его уже ничего не влечет, то отправится он сюда. А мы ему дорогу подскажем, и подтолкнем, в нужном направлении!

− В добрый путь… − благословила Морена.

– Боюсь, – сокрушенно мотнул головой Велес, – что его поход никто не сможет назвать добрым...

– Сочувствие проснулось? – отмахнулся Перун. – Жалеешь?! Кого? Разве мы были для них плохими богами? Люди первые отреклись от нас! Забыли все... И прошлую славу, и добро... Пусть! Кому суждено было погибнуть – знать такая Судьба. Зато, каждый кто выживет и от Единого отречется – будет счастлив. Тех, я сторицей отблагодарю! Обещаю, их дети лучше родителей заживут.

– Хорошо же счастье, родительской кровью купленное.

– Не болтай глупостей! – окрысился Перун. – Я что, лишь для себя стараюсь?..

– Не кипятись, – примирительно ответил Велес. – Вероотступники заслуживают наказания. Сомнения нет. И наказания жестокого. Но все же как-то неприятно, призывать гибель на собственный народ. Согласись...

– Есть немного, – поубавил тон Перун. – Однако другого пути не вижу. Молчаливым невмешательством мы лишь отдаем Единому и те крохи власти, которые еще оставлены нам. Ведаете ли, в кого мы превратились стараниями его священников?

Велес кивнул. А тогда встал и вышел на балкон. Все эти разговоры ему уже поднадоели до тошноты.

– В чертей и ведьм! – продолжал Перун. – Ну, с чертями, нечистью еще как-то можно согласиться. Они хотя и темного, и все ж божественного происхождения. Но, чтобы Богиню Судьбы свести к уровню ведьмы? Превратить в простую ворожею? Этого я не понимаю... Позор! Как вы меня не убеждайте...

Морена зашипела, словно раздраженная кошка:

– Я им покажу ворожею! На долго запомнят!

А Велес между тем глотнул рейнского, услужливо поданного золотистой поветрулей, и молвил обращаясь к Горганам, одновременно глубокомысленно пережевывая отбивную:

– Собственно, нам не проклинать, а благодарить нужно Единого... И людей, которые призвали его к жизни. Иначе, чем бы мы стали развлекаться вот уже добрую тысячу лет?

А затем прибавил тихо, чтобы услышала только Морена, которая как раз вышла к нему:

– Не будешь против, если я одолжу у тебя на некоторое время эту прелестницу?

Смех Морены был звонким и веселым. Таким, как он бывает лишь у того, кто наконец сумел избавиться от всех своих проблем и тревог. Или, по крайней мере, думает, что это так.

Глава четвертая

Галицко-волынское княжество. Город Галич.

Зима года 6729-го

По-видимому, уже минула полночь, когда Опанас Куница проснулся в своей избе, которая стояла на берегу Мозолевого потока. Проснулся из-за того, что кто-то упрямо и достаточно сильно дергал его за рукав рубашки.

− Га? Что? Кто здесь? – пробормотал Опанас, через силу, выныривая из глубокого и сладкого сновидения. Во сне он только что подцепил острогой здоровенного осетра и не хотел терять такой солидный улов.

− Просыпайся же, одоробло саженное, – просипел кто-то около самого его уха. Так, будто неизвестный стоял перед лежанкой на коленях. – Да просыпайся же, наконец! Вот еще мне морока.

Сон с Опанаса как будто рукой сняло, потому что узнал голос своего домового – Митрия. А тот, от нечего делать, не стал бы будить хозяина.

− Митрий, ты что ли? – все же поинтересовался сначала.

− Я, я… Вставай, Опанас. Плохая ночь! Нельзя спать. На улицу. На улицу выйди.

Не понимая, что происходит, Опанас порывисто поднялся на лежанке, водя сонным взглядом по стенам горницы. И хоть в сплошной темноте нечего было и пытаться что-либо разглядеть, глаз хозяина и по самым расплывчатым очертаниям угадывал привычные вещи. Вон – белесый мутный призрак напротив – это окошко, затянутое бычьим пузырем, – белеет от лунного света, усиленного искристым блеском, закаменевшего на морозе, снега. Немного сбоку – большая темная глыба, это кабанья голова с позолоченными клыками – подарок покойного князя. После той последней охоты. Перед походом на далекую Вислу. Охота, на которой Роман Мстиславович чуть не потерял жизнь. Опанасова стрела так и торчит у вепря из глаза. Это князь приказал не вынимать, чтобы память была. И хоть уже шестнадцать, лет как нет больше Романа Мстиславовича, Куница и теперь с удивлением вспоминает тот выстрел. Потому что даже Никита Шпак, самый ловкий лучник во всем княжестве, лишь свистнул удивленно, став на то место, из которого Опанас попал матерому секачу в глаз. А затем прибавил тихо, чтобы слышал лишь тот, для чьих ушей предназначалось:

− Сам Перун направлял твою руку, Опанасе! Человек такое, ни за что б не совершил.

Опанас и не противоречил. Поспешно спуская тетиву, он и сам не верил, что попадет, слишком много веток было между ним и целью. Но, вероятно, нужен был еще тогда богам Роман Мстиславович. Потому, что не приказывал жечь их идолов, − не подвергал наказаниям тех, кто продолжал, невзирая на церковные запреты, к старым капищам ходить с подношениями. Вот и отвели смерть. Хотя, что с того: от зверя уберегли, а всего лишь через месяц, в бою – не защитили. А мо’, и не смогли? В чужом краю – свои боги. К зашлым князьям менее благосклонные.

− Ну, встанешь ты, или нет? – потерял терпение домовой и топнул ногой.

Опанас прислушался.

В Предместье было так тихо, что даже псы не брехали по дворам.

− Чего тебе? – пробормотал недовольно. Первая вспышка тревоги минула, а под периной, возле мягкого бока жены – и тепло, и уютно. – Если не спится или нечем заняться, иди Орлика вычеши. Гриву ему заплети, или еще что-то придумай, а меня не трогай. Только и того, что зимой отоспишься. Исчезни...

− Вставай, Опанас, большая беда будет, – повторил домовой, который хоть был маленького роста, упрямством не уступал и большому мужику. – Я знаю, я чую... – и юркнул в мышиную норку, едва уклонившись от тяжелого сапога, брошенного крепкой рукой.

Опанас перевернулся на другой бок, ткнулся лицом в волосы жены, что приятно пахли мятой, и попробовал опять задремать.

«Беда, беда… Тоже нашел чем удивить, будто до сих пор каждого дня одно лишь добро вокруг... Вертишься с утра до вечера, как Марко Проклятый по древнему аду, а толку от того – ни богу свеча, ни черту кочерга…»

В псарне свирепо, внезапно, как на чужого, залаяли княжеские псы. Опанас опять поднялся

«Именно так, княжеские. Смык псов и кабанья голова на стене, вот и все, что осталось в Галиче от Романа Мстиславовича после его преждевременной гибели. Даже сына его строптивые бояре, подзуживаемые Володиславом Кормильчичем, из княжества прогнали. На Волыни теперь Данилко. Но – вернется! Вот, чтоб мне подохнуть без покаяния, если не вернется. Этот характером еще и отца загнет. Огонь, орел! Не то, что, хоть и сообразительный, но слишком мягкий и добрый Василько. Не в княжеский норов уродился младший Романович. Видно, все старший сын от отца унаследовал.

Может, с оглядки на Данила Романовича, и велел Глеб Зеремиевич не трогать княжескую псарню? А заодно, и его, Опанаса, при ней оставили, − как раньше?».

Рядом завозилась Христина. Садясь на лежанке, муж обнажил ей плечи, и ночная прохлада побеспокоила сон женщины. Опанас бережно укутал периной жену и стал ногами на пол.

Моложе мужа на добрых полтора десятка лет, Христя еще и теперь была писаной красавицей. Почему остановила она свой выбор именно на нем? Чем пожилой, нелюдимый княжеский псарь приворожил девичье сердце не мог понять никто. И в первую очередь сам Опанас. Христя ж, в ответ на попытки выведать тайну, лишь заливалась звонким смехом и отшучивалась тем, что сердце само знает, кто ему всех милее.

− Не приведет к добру эта любовь, – шушукались украдкой слободские бабы. – Ой, не к добру! Боги завистливы и никогда не дают ничего просто так. Ой, как бы не пришлось им, горемычным, заплатить цену значительно выше полученного.

Шушукались, шушукались да и накаркали.

Двадцать лет уже прожили вместе Опанас и Христина душа в душу, а детский лепет так и не раздался в их доме. Трижды была при надежде Христя, трижды радость собиралась постучаться в двери к Куницам, но ни разу по различным причинам не смогла доносить молодая женщина к сроку. А теперь – уже и не тяготеет. Может, и в самом деле не терпят бессмертные боги чрезмерного человеческого счастья? И дав что-то одно, сразу же спешат забрать остальное. От таких мыслей делалось жутко и хотелось крепко выругаться.

Опанас натянул штаны и всунул ноги в сапоги.

Он сам рос сиротой и, женясь, мечтал о целом выводке детворы, которая наполнит его дом смехом и радостью. Но, не судились. Сколько свеч отнесла в церковь Христя, сколько молитв вымолили они вместе и каждый, по отдельности. Ничего не помогло. Хоть в Лукавого проси помощи. Или у давних Богов. Может, они, если не добрее, то сильнее?

Опанас хорошо знал, что только за одни такие мысли отец Онуфрий назвал бы его еретиком, богохульником и мог бы предать анафеме. Но, как говорят: «мокрый дождя не боится».

Однако, Опанас сначала перекрестился на всякий случай на угол с иконами, и только после этого несмело приступил к кабаньей голове. Положил руку на тонкое древко стрелы. И то ли почувствовал, то ли пригрезилось ему, как будто она ожила, затрепетала от прикосновения и тепла человеческой ладони.

− О, Перун! – взмолился искренне. – Почему, даруя моими руками жизнь князю, не позволишь познать мне самому счастье отцовства? Это же так просто! Умоляю тебя, Громовержец, и тебя, Морено, − сжальтесь над несчастным! Неужели некому будет сомкнуть мне в последний раз веки? Если я не угодил вам чем-то, то моя жизнь в вашей воле… Но, умоляю, выберите какое-то другое наказание. Чтобы и жена из-за меня не страдала. Помилосердствуйте!

Если Опанас Куница и надеялся услышать что-то в ответ, на свою отчаянную мольбу, то зря, − ночная тишина не нарушилась ничем, кроме далекого и печального волчьего воя.

− Что ж, – вздохнул мужчина, – вероятно, правду говорит отец Онуфрий, что божьи пути неисповедимы… – а затем прибавил, уже с обидой и презрением в голосе:

– Вы и Роману Мстиславовичу жизнь даровали лишь для того, чтобы вскоре отобрать.

Но боги и дальше продолжали отмалчиваться. Видно, человеческие мольбы и проклятия мало тревожат бессмертных.

Опанас еще раз вздохнул, опустил могучие плечи, накинул не застегивая тулуп и вышел в сени.

Серые тянули свою зловещую песню уже где-то рядом с Предместьем, и от того свора лютых княжеских медельянцев и волкодавов, что давно не пробовали горячей крови, с рычанием бросалась на крепкие стены псарни, а смык гончих – жалобно повизгивал. В ответ на завывание, из стойла доносилось тревожное фырканье жеребых кобыл, и лишь дряхлый Орлик, любимец Романа Мстиславовича, которому не раз случалось было догонять и вытаптывать копытами волков, зазывно ржал. Даже древний беркут Василий, что уже и не взлетал, заслышав неподалеку голос большой стаи, проснулся на своей жерди и недовольно забил крыльями.

− Хоть ржи, Орлик, хоть не ржи,– а больше тебя никто не оседлает. Старый ты уже. Куда тебе за волками гоняться. Хоть, я с тобой согласен: обнаглели серые, – Опанас сплюнул в сердцах и почесал раскоряченной ладонью широкую, словно двери, грудь, поросшую густым, уже седым волосом. – Вскоре прямо в дом, за стол будут лезть. Как оставил нас светлый князь сиротами, так и расплодилось той нечисти, прости господи, будто мошкары летом. А боярам Галицким ловецкие забавы не по вкусу. Ну, да оно и в диковинку. Разве ж с такими телесами в седле усидишь? И отроки их больше к хмельной трапезе и белоголовой дичине удалые, чем супротив медведя или кабана. Ниче, мыслю, не долго уже им жировать. Вскоре – все измениться. Поговаривают, Данило Романович на Волынском княжестве, абы не лучше отца справляется. Даст Бог, вернется и к нам, в Галич. Чай же, здесь его родина. Вот тогда боярскому господству конец и наступит.

Опанас замолчал и опять прислушался к ночным звукам. Волки не утихали. Казалось, даже, что к их хору присоединялись все новые и новые голоса.

– Эк, распелись!

Всего несколько минут простоял Опанас на улице, а иней от дыхания уже густой изморозью схватил его усы и бороду. Мороз не шутил. Вздрогнув всем телом, мужчина еще раз сплюнул и повернул к дому.

− Чтобы тебя, Митрий, хромая утка пнула, – пробормотал сердито. – И чего спрашивается тебе не спалось?

Опанас было взялся рукой за щеколду сенных дверей, как неожиданно почувствовал, что он уже не сам во дворе. Быстро оглянулся и остолбенел.

Прямо перед ним стоял – ангел. Точь-в-точь такой, как их изображают на церковных иконах. Миловидный стройный юноша, в белоснежных одеяниях и с большими, похожими на гусиные крыльями за плечами.

− Всевышний услышал твою молитву, брате, – тихо, но выразительно сказал тот. – Не теряй времени. Иди в псарню и жди. Когда наступит момент истины, ты будешь ведать, что делать надлежит. Знай, что время исполнения твоей мечты близко. Будь достоин милости небес. Блажен, кто верует!

Ангел поднял десницу, как для благословения. Опешивший от неожиданности, Опанас склонил голову, − а когда дерзнул глянуть на посланца небес второй раз, во дворе уже никого не было. Даже следов на снеге не осталось.

– Ангел! – прошептал растерянно. – Если я не сошел с ума, то только что видел ангела и получил от Него весть. Как в Писании. Бред... – Опанас чувствовал себя так, будто упал спросонья с лежанки. Вроде бы и не сильно ударился, а разобрать где, кто и что – нечего и пытаться.

Кто знает, сколько простоял бы еще так мужчина, будто очумелый, когда б не услышал вдруг, что в отвратительный волчий вой вплетается еще один далекий и странный звук. Очень похожий на перезвон бубенчиков под дугой. Однако, хоть как не напрягал слух Опанас, перезвон не повторился.

− Пригрезилось, вероятно. Кто ж, при здравом уме, пустился бы сегодня в дальний путь? Вчера еще и солнце не садилось, а морозище брался такой, что и сплюнуть нечего: слюна на губах замерзала. Путникам в шубах еще так сяк, то коням – чистая смерть. Хоть сразу прирезать. Легкие прочь обморозят.

Из дел явных и понятных его мысли вернулись на вещи странные, непостижимые и таинственные, − Опанас опять удивленно покрутил головой.

– Но что же это за виденье такое мне было? Неужели, я и в самом деле только что сподобился увидеть ангела, который приказал мне идти в псарню? Но, с другой стороны, – за ужином не пил ничего хмельного. То с чего бы должно было пригрезиться? Диковина. И Митрий о чем-то болтал. Знать, не зря будил меня-то домовик?

Волчий вой вдруг перерос в такую неистовую какофонию, что Опанас даже вздрогнул.

− Ну, чистый тебе шабаш! Не доведи Господи на такую стаю нарваться. Верная смерть! Волк − зверь будто и не очень сильный, против вооруженного охотника сам на сам никогда не пойдет. Даже – с голодухи. Но коль соберутся в стаю – то уже не до шуток. С десятком волков и медведь не станет затеваться. А здесь – вона их сколько...

− О! – воскликнул озабоченно, – опять!

Потому что веселый перезвон бубенцов так отчетливо прозвучал в морозном воздухе, что спутать его с чем-то другим было уже совершенно невозможно. И в то же мгновение, натренированное ухо охотника различило голос вожака, который повел стаю наперерез преследуемой добыче. А вскоре в ночи, со стороны зимнего тракта донеслось предсмертное конское ржание.

Не тратя попусту время, Опанас подскочил к дверям псарни и выпустил на волю дюжину лютых медельянцев. Каждого величиной с годовалого бычка. А вслед за ними – дюжину волкодавов.

− Ату их! Ату! – крикнул громко и свистнул так, как привычно свистел, начиная облаву на волков. Псы с утробным рычанием сорвались с места и исчезли за воротами. Поступив так, Опанас опять замер неподвижно и продолжал прислушиваться. А услышав, что волкодавы уже сцепились с волками, метнулся к дому по одежду, лук и факел.

Действовал быстро, но особенно не спешил, потому что, если путников и можно было еще спасти, то псы это уже сделали и без него.

Месяц, отблескивая от снега, рассеивал ночной мрак ровно настолько, чтобы все было видно. Поэтому, подбегая к месту столкновения, Опанас еще издалека понял, что помощь все-таки была должна опоздать. Слишком много было волков в этой стае.

В неуверенном лунном сиянии все казалось каким-то адским вымыслом безумного маляра, который вдруг решил отобразить на полотне свой ночной похмельный бред.

Огромный мохнатый клубок с визжаньем и рычанием катался по окровавленному снегу, оставляя за собой след из растерзанных волчьих туш и исходящих паром внутренностей. Потому что, зверей хоть и было значительно больше чем псов, большие, откормленные, и хорошо натасканные собаки брали верх. Им помогали взлелеянная сила, близость человеческого жилья и толстые сыромятные ошейники, с острыми железными шипами, которые ранили волчьи пасти и не давали клыкам хищников вцепится псам в горло. Густая длинная шерсть, обрезанные уши и хвосты, – все это, вместе со значительным весом, не оставляло поджарым волкам никаких шансов, – не только пасть в пасть, но и сразу несколько на одного. Выучка и сила, как обычно, побеждали количество.

Оставив волкодавам доделывать то, для чего их, собственно, и растили, Опанас ринулся к крытым саням.

Но достаточно было и одного взгляда, чтобы убедиться в том, что здесь уже ничем не поможешь.

Кони должны были нестись сломя голову, понимая, что лишь в быстроте, в стремительности их бега надежда на спасение. А подвел один-единственный обледенелый комок грязи. Коренник подвернул ногу, сбился с шага, запутался в постромках. Сани всем весом ударили сзади, подбили. Пристяжные дернули в стороны. Левый, из последних сил, спасаясь од волчьих клыков, оборвал сбрую и, − здесь их всех и достали.

И судя по всему, собралось тут волков, к бесу, достаточно, − как бы не со всего леса. Потому что за те несколько коротких минут, которые минули от того мгновения, как Опанас услышал предсмертный крик животного, и до той поры, когда на выручку примчались псы, звери успели растерзать и коней, и людей. На клочки… Кости и те разгрызли и сожрали. Кабы не кровь на снегу, и не следы борьбы, то не осталось бы и знака.

Путников в санях должно было быть несколько. На это указывали те лоскуты одежды, что остались от них. Растерзанный овечий тулуп − вероятно, извозчика. Богатая волчья шуба, на удивление, почти целая. Бахтырец, с искусанными, погнутыми, медными пластинами. Когда-то пышный пуховый платок, раскромсанная бархатная плахта. Все это погрызено, изодрано, окровавлено, изничтожено и изуродовано.

− Царице небесная! – воскликнул кто-то сзади него. – Спаси и помилуй души несчастных!

Опанас оглянулся и увидел своего соседа, Василия Муху, молотобойца из кузницы старого Нечипора Непийводы. На поднятую вблизи города кутерьму понемногу сходился разбуженный люд. Старшие, глядя на пустые сани, крестились и сокрушенно вздыхали, а младшие мужчины – видя, что сотворили волки – хватались за оружие и бросались с топорами и мечами добивать тех зверей, что, сцепившись с псами, не смогли убежать.

− И чего им так спешно было? – промолвила к мужу Христина, что тоже прибежала вместе со всеми. – Зима, ночь. Вероятно, от чего-то убегали?

− Или везли весть важную, – рассудительно ответил Василий Муха. – Хотя, на кой им в таком разе баба сдалась?

− Когда-то и в эту пору можно было безопасно до Галича добраться, – буркнул Опанас. – При князе Романе Мстиславовиче волки в такие огромные стаи не собирались. Еще и под самыми валами. Эх, чего зря балакать. Без хозяйского пригляда, все портиться...

− Тише, сосед, – тронул Опанаса за рукав Василий. – Хочешь, чтобы твои слова до боярских ушей долетели? Твердохлеб вон, до сих пор в яме сидит. Половину здоровья человек потерял. И что – вступился кто-то? А на тебя, княжеского псаря, и так все боярские прихвостни искоса поглядывают. Того и гляди – какую-то каверзу учинят. Христина ведь пропадет одна…

− Молчу, молчу… – согласился Опанас. – Но свое знаю. И дождусь!

− Иногда и это нужно уметь. Одни уже, вон, поторопились, – кивнул на сани. – И знака по них не осталось. Неизвестно за кого и панихиду заказывать.

Христина вздохнула и плотнее прислонилась к мужнему плечу.

− Живет себе человек в миру, добрый или злой, − это безразлично… А потом – ага! И все... Ни кто он, ни откуда родом, ни куда спешил? Бобылем век вековал или хоть детей после себя оставил? А то, может, и род их прервался? – произнеся это Муха опомнился и виновато взглянул на Опанаса. А тогда посопел неловко и отойдя в сторону, поторопился затесаться в другую кучку соседей.

А у Христины, от всего увиденного и услышанного, слезы так и потекли из глаз. Они у женщин и без того на мокром месте находятся, а здесь − еще такая беда. Опанас и не пытался ее успокаивать. Пусть немного выплачется, – потом легче будет. Свое горе на людях стыдно показывать, а теперь и причина подходящая, − никто не удивится. Вон, половина баб носами хлюпает, хорошо хоть в голос еще не воют.

Именно тогда из саней и раздался тихий скулеж. Все, кто был ближе к месту трагедии, удивленно притихли, не веря услышанному. Но словно в подтверждение, что им не пригрезилось, − из мешка одежды, заткнутого под сидение извозчика, явно и громко заплакало дитя.

− Ой, мамочка! – сплеснула ладонями Христина и мгновенно оказалась у саней. Поискала немного в тех одежах и вытянула на свет Божий красивого годовалого мальчика. Совсем голенького, чернявого и с такой чистой кожей, что, казалось, он был из снега, а не из живой плоти.

− Сиротинушка ты моя, – всхлипнула Христя и, прежде чем кто успел хотя бы слово вымолвить, спрятала дите у себя на груди, под полушубком, и со всех ног бросилась к дому.

Между тем побоище утихало. Десятки волков укрыли трупом скованное льдом русло реки, скаля на людей в мертвой ухмылке уже никому не страшные клыки. И мужчины, нетерпящие, чтобы зря пропадало добро, с тем же запалом, с каким ринулись в драку, принялись свежевать еще теплые туши, − кто же зимой откажется от теплой шубы из волчьего меха?

А Опанас, потрясенный увиденным, как потерянный бродил между ними, вяло высвистывая из леса псов, которые загнались туда, догоняя волков, и все бормотал себе под нос:

− Благодарю вас, Боги, что выслушали мою просьбу, но лучше б я онемел, − если б знать, к чему мои слова приведут… Столько смертей – за единственную жизнь? Дорогая же у вас цена.

А тот, кому ненароком пришлось услышать его речи, удивленно глядел вслед и лишь сдвигал плечами: мол, мало ли что мужик плетет самому себе? Ведь ни одной живой душе и в голову бы не могло прийти, что можно связать воедино – нынешнюю ночную трагедию и бездетность жены Опанаса Куницы.

И уж тем более никто из хозяйственных галичан, озабоченных снятием шкур, не обратил внимания на то, что лютые княжеские волкодавы и гроза медведей – медельянцы, как-то вдруг, все вместе выскочили из леса и, поджав куцые хвосты, сбились возле людей, жалобно повизгивая. Будто искали у них защиты от кого-то гораздо более сильного. Такого, который не боялся ни их острых клыков, ни дюжей силы.

* * *

Немного в стороне от того кровавого места, на опушке леса, укрывшись от человеческих глаз густым кустарником, стоял огромный волк. Красные глаза его горели дикой яростью, а из острых оскаленных клыков капала на снег желтая бешеная пена.

Волк еще некоторое время присматривался ко всему, происходящему перед городскими валами и только когда, женщина с найденышем исчезла в воротах, неохотно двинулся в глубь леса. Сначала шаги его были медленны, будто зверь продолжал над чем-то обстоятельно раздумывать и никак не мог взвесить, правильно ли поступает. Но вскоре поддал ходу и серой молнией замелькал в подлеске.

Несся он так достаточно долго, − пока не выскочил на небольшую опушку, которая неизвестно откуда и взялась посреди дикого леса.

Была она зловещая, хмурая. Так как ни одному солнечному лучу не хватило бы сил пробиться сюда, сквозь густое переплетенье ветвей, и осветить этот вечный полумрак, − поэтому вечерние сумерки господствовали здесь даже в самый погожий летний день. Непролазные чащи со всех сторон так и напирали на этот клочок чистой земли, и только чары сдерживали их за невидимым пределом.

Посреди опушки на неохватном дубовом пне «росла» хижина. Мастер, который возводил ее, вероятно, решил сэкономить на фундаменте, − из-за этого казалось, что она стоит на одной ноге, будто огромный гриб.

Волчина остановился перед крыльцом, ударился о землю, и в то же мгновение превратился в сильного мужчину средних лет. Вся его ладно скроенная фигура, каждая мышца, перевитая толстыми жилами, выказывали огромную силу. Казалось − что в человеческом подобии этот мужчина был еще большим хищником, чем в звериной шкуре.

Оборотень пощупал рукой под ступенями ведущими на крыльцо и, вытянув оттуда сверток с одеждой, принялся одеваться, мелко трясясь всем телом, − мороз не шутил.

Двери в хижине заскрипели, и на пороге появилось что-то взъерошенное, скрученное и укутанное с головой в такое бессчетное количество разнообразнейшего рванья, что невозможно было и распознать: что оно собой представляет.

− А-а. Это ты, Мара. Еще не издохла?

− Я, Юхимчик, я, – прошепелявила в ответ беззубым ртом ведьма. – Кто же другой в моей хижине станет жить? А Морены еще нет... Не прибыла еще, касатушка наша. А ты как? Сделал, что велено?

На этот простенький вопрос ведьмы оборотень свирепо щелкнул зубами и гаркнул:

− Сделал, не сделал. Не перед тобой, старая перечница, ответ буду держать! Лучше в дом клич, падаль лесная. Жрать хочу, спасу нет! – и он, будто в подтверждение собственных слов, так бухнул себя в грудь, что загудело. – Камни готов грызть!

− Знать, не управился, – прошамкала ведьма и неодобрительно покивала годами нечесаной кучмой седых, похожих на клочья, волос. – Ой, не понравится это Морене, Юхимчику. Ой, не понравится…

− Молчи, Мара! – огрызнулся волколак а. – Не зли меня! И так на душе муторно. Жрать давай! Добром прошу. Или пожалеешь! В случай чего, мне и твои кости в горле не застрянут.

Ведьма хотя и хмыкнула презрительно, все ж поспешно отступила назад. С оборотнями никогда наперед толком ничего неизвестно. В любое мгновение взбеситься могут.

– Разве же я что? – отозвалась примирительно. – Угощайся... Только у меня, хоть шаром покати. Печь и та третий день не топленая. Недомогаю я что-то. Старая стала, немощная…

Дальше она не успела договорить, потому что несколькими огромными прыжками оборотень очутился рядом, толкнул в грудь так, что ведьма кубарем влетела в хижину, и сам вошел следом. Неудача все-таки обозлила его до предела, и он был рад сорвать зло на ком угодно.

Переступив порог жилища ведьмы, потерял бы аппетит и самый ненасытный обжора. При чем, для этого хватило бы только одного его вида, − не вспоминая о «волшебных» ароматах, издаваемых кошачьим дерьмом, вперемешку с застарелым потом и еще чем-то таким, что лучше и не знать. Потому что хижина – прочь вся: и стены, и потолок, и единственное подслеповатое, не мытое от века окошко, даже пол – как ковром была густо оплетена паутиной, по которой туда-сюда шастали или сидели неподвижно десятки, сотни, а, может, и тысячи – пауков. От маленьких – величиной с головку шведской булавки, до огромных кошмаров, никак не меньше гусиного яйца.

Но Юхим был разъярен, голоден и напуган неминуемой встречей с недовольной богиней, − разочаровавшейся в нем как помощнике! – Брр-рр… – Юхим даже вздрогнул и поневоле втянул голову в плечи.

Пробираясь по этому живому ковру к столу, волколака молниеносным движением поймал одного из самых больших пауков и отправил себе в рот. Остальные же, увидев ужасную судьбу своего родственника, так и прыснули во все стороны.

На грубом, как попало, на живую нить сбитом из необструганных досок, столе паутины было не меньше. Но и тут невесомое липкое кружево окутывало столешницу, единственную щербатую оловянную миску и заросшую по самые края разноцветной плесенью, глиняную кружку. Смахивало на то, что за столом у Мары не садились за трапезу больше года, а то и двух.

− Да, – протянул волколак а, тяжело опускаясь на скамью, которая аж застонала под ним. – С пищей у тебя и в самом деле не густо.

− А я что говорила, – простонала Мара, со стонами и охами подведясь с пола. – Третий день…

− Слышал, слышал, – прервал ее оборотень. – Недомогаешь и все такое. Лучше не морочь мне голову, старое одоробло. В последний раз по-доброму прошу! Сам ведь найду… Может, я и кажусь глупцом, но ни ума, ни обоняния, не потерял. Три дня она не ела. Хе-хе. Да ты и полчаса не просидишь спокойно – если косточку не пососешь, или пирожок не проглотишь...

Он повел дурным глазом по хижине и остановил свой взгляд на древней сове, которая мирно дремала на печи. От старости птица была уже совершенно глухой, поэтому даже поднятая кутерьма не могла потревожить ее сон.

− Начну завтрак с пернатой дичи. Она хоть и стара, как беда его знает что, но мне не первый раз. Пищей не перебираю. Мало будет – поймаю твоего Кощея. Кто-кто, а этот котяра, иного кабана толще. До сих пор удивляюсь, как мыши и крысы его самого на колбасы не переделали. А затем… – он тыкнул пальцем в старуху, – и твоя очередь наступит, бабушка. Веришь – нет? – волколака щелкнул зубами, что и в человеческом подобии были не хуже звериных. – Или, думаешь, я шучу?

− О-хо-хо, – зашамкала ведьма. – Ну, что мне, бедной, делать с таким гостем. Грабь, холера! Забирай последнее, что на тризну хранила. Чтобы ты подавился моей пищей!

Согнувшись, она кряхтя и проклиная, полезла под лежанку возле печи. Но волколака только и ждал, чтобы ведьма указала на свой тайник. Тут же мигом очутился рядом и запустил руку вглубь, не обратив внимания на то, что старая не слишком-то и опиралась. А дальше Юхиму стало уже не до того. Резкая, жгучая боль острыми зубами впилась ему в запястье, и когда волколака понял, что случилось, то даже взвыл от бессильной ярости. Дернулся было к ведьме, но та уже предусмотрительно отступила в самый дальний угол избы и лишь удовлетворено хихикала, потешаясь с беспомощности сильного мужчины.

− Разорву! – зарычал оборотень и рванулся так, что утлая лежанка рассыпалась кучей щепы, зато новый, кованый на медведя капкан держал крепко. А толстенная цепь пряталась в полу и исчезала где-то снаружи. – Ведьма проклятая! Ну, погоди же! Вот выберусь – и косточки не оставлю! Шутить себе надо мной вздумала? Я тебе покажу забаву! А ну, освободи руку! Карга стара! Кому говорю! Не отпустишь добром, пожалеешь, что и на свет появилась!!! На малюсенькие кусочки порву! У-у-у! – он взвыл от бессильной ярости на Мару и на самого себя, что так глупо попался.

− Э-хе-хе, – закряхтела ведьма, – глупый ты, Юхим. Кто же так в гости ходит? Нет – чтоб «здравствуйте хозяюшка» сказать... Нет – чтоб гостинец преподнести. Ворвался бурей, все переломал. Меня, немощную, обидел. Всех пожрать обещал. Даже теперь – на привязи сидишь, а и дальше ругаешься, угрожаешь… Нет, чтобы с лаской, с извинениями. Придется тебя поучить хорошим манерам. Хоть немножко… Потом сам спасибо скажешь.

Где и взялся кнут в руке старухи. Засвистел, зазмеился в воздухе и упал на плечи оборотня. Еще и с такой силой, что Юхима на колени бросило. А шрам на теле сразу кровью прыснул. Завыл оборотень, заметался. Но не его сила была из сырого железа высвободиться. Не простой был капкан, − без ведьмовских чар не обошлось. И во второй раз свистнул кнут, вырывая вскрик из оскаленного рта, и в третий раз...

Волколак сначала выл, рычал, грозился загрызть старуху, потом уже и добром просил, но не помогало ничего. Ведьма знай лишь раз по разу размерено взмахивала кнутом и тихонько похихикивала при каждом ударе, что поневоле вырывал вскрик боли из уст мужчины. Юхим попробовал обернуться на волка, но что-то не давало, и он уже почти скулил от боли и унижения.

− Ну погоди же, падаль старая, ну погоди...

Ведьма лишь улыбалась молча.

Такого наслаждения от чужих мук Мара уже давно не получала и так быстро не собиралась прекратить истязание в любом случае. Правда, если бы ей было разрешено выбирать, то она предпочла бы оборотню какую-то спелую панночку, с белой и нежной кожей. С длинными шелковыми волосами, которые так замечательно пахнут, когда горят. Но и волколак сгодится, − как говориться: «на безрыбье и рак рыба».

Кто знает, чем бы все это закончилось, когда бы в какое-то мгновение рука ведьмы не замерла в воздухе с занесенным кнутом, а сама она не насторожилась, прислушиваясь, − и таки не послышалось ей. Над лесной опушкой, где-то высоко в небе, прозвучал громкий клекот орлицы.

− Морена! – воскликнули в тот же миг оба.

Ведьма с облегчением, потому что уже и сама понимала, что перегнула палку и, если оборотень сумеет освободиться, − убьет без сожаления. А волколака – со страхом. Даже издевательство Мары он с большим удовольствием согласен был терпеть и дальше, чем встретиться через мгновение с недовольной богиней.

Еще раз заклекотала орлица, уже ближе.

Они оба задрали вверх головы, будто сквозь закопченный, укутанный паутиной сволок могли увидеть в небе могучую птицу.

А тогда – загудело, завыло, загрохотало. Бухнуло в дымоход, аж туча сажи выметнулась из-под заслонки, ослепив всех непроглядным мраком. Когда же прочухались, протерли глаза, а сажа уселась, − увидели, что перед печью стоит молодая черноволосая женщина. И ни одна пылинка не пристала к ее белоснежному платью. Богиня Судьбы и Времени!

Морена удивленно осмотрела обоих – оборотня, пойманного в капкан, и ведьму, с кнутом в руке, что будто даже помолодела и похорошела лицом. Хмыкнула и, нахмурив брови, поглядела на скамью около стола. Та сразу обернулся аккуратным, плетеным из лозы креслом и – бочком, бочком придвинулся к Морене. Богиня удобно умостилась в нем и только тогда поинтересовалась:

− Что это здесь у вас происходит?

Но ведьма уже опомнилась. Кнут исчез, как будто его никогда и не было. Щелкнули, отпираясь, зубы капкана. А сама она опять сгорбилась и зашамкала.

− Да так, пустое. Не стоит твоего внимания, всемогущая. Юхимчик слишком раздраженный воротился из Галича, вот и пришлось привязать его. Чтобы остыл немножко.

− Раздраженный? – переспросила Морена и повернула голову к оборотню. – Почему? Что-то неладное? Что с дитем? Ты нашел его, как я велела? Надеюсь, он мертв?

Вурдалака понуро молчал.

− Ну? Я вроде о чем-то спрашивала… – голос богини был страшнее посвиста кнута.

− Не успел я... – проскулил оборотень, опускаясь на колени. – Люди помешали. Проклятые. Смилуйся, госпожа. Мне и минутки не дали, чтобы вмешаться. Я не виноват!

Сильный человечище стоял на коленях и рыдал, словно ребенок. Но в лесной хижине никому это не казалось странным или смешным.

− Хочешь сказать, что именно этой ночью в Галиче никто не спал? И в полночь оказалось полный Пригород людей? Да? – Морена говорила спокойно и тихо, но от звука ее голоса спрятались в щели даже пауки, а толстый Кощей, на всякий случай, забился в печь. Проснулась даже старая сова и растерянно захлопала круглыми глазищами.

− Да, госпожа, – скуксился волколака и еще сильнее припал телом к полу.

− И откуда ж они там взялись?

− Не ведаю, госпожа. Но, говорю искреннюю правду, клянусь! Может, их предупредил кто?

− Предупредил? – Морена задумалась. – Но кто мог об этом знать? Мне сказала Книга. Тебе – я. Начни все сначала!

− Я сделал все так, как ты и велела, госпожа. Правда, кони у них были очень хорошими и поэтому стая догнала их уже перед самими валами. Однако все сделалось мгновенно. Люди и за оружие ухватиться не успели. Думал, малому конец. Ведь, волков почитай с сотню в стаю согнал… А вот дальше. Где и взялись княжеские волкодавы! Целый выводок, госпожа. От моих серых только клочья полетели. Мгновенно отогнали их от саней. Я хотел было сам посмотреть: успели сожрать малого вместе со всеми или нет. Но в это время и посыпал народ – с оружием, с факелами. Будто весь город ожидал этого мгновения. Я и растерялся. А там – малой подал голос, − и какая-то молодая баба ухватила его на руки, да и шасть в ворота. Что я мог сделать? Ты же знаешь, госпожа, что в волчьем подобии мне в Галич дороги нет. Там господствует Единый. Что я мог сделать?! – повторил просительно.

Морена молчала, и неотрывно глядела на оборотня. А тот, под ее неумолимым взглядом, все больше ежился и пытался махнуть хвостом. В его груди клокотало, а изо рта вырывалось лишь тихие стоны.

Увидев, что пахнет нешуточной грозой, неслышно вышмыгнула с хижины и Мара.

Морена пошевелила пальцами, и синие огоньки заискрились на их кончиках.

Юхим, понимая к чему идет, взвыл еще громче.

Богиня что-то зашептала, сначала медленно, а потом все быстрее и быстрее, пока не прервала себя громким вскриком и в то же время порывисто протянула десницу с нацеленным на оборотня пальцем. Громыхнуло! Блеснуло!

Вурдалака завыл во весь голос. Завоняло паленой кожей. Ведьма во дворе цокнула зубами. Кощей рванул дымоходом на улицу.

− То, что ты не справишься, я ведала из Книги, – промолвила будто сама себе Морена. – Но это не оправдание. Мои приказы должны выполняться, чтобы там ни было! Поэтому, Юхим, ты будешь наказан, − будешь проклинать каждый прожитый день, когда не сумел убить малого. Потому, что я хочу теперь, чтоб он дорос для встречи со мной. А ты – будешь приглядывать, чтобы он оставался цел и здоров вплоть до того дня, когда велю привести его к себе. И до тех пор, Юхим, не будет для тебя ни женщины, ни волчицы! А подведешь меня еще раз – выдумаю такое, что тебе еще больше понравится. Веришь?

− Да, госпожа. Благодарю, – Юхим говорил совершенно искренне, потому что мысленно уже успел проститься с жизнью, − в сравнении с чем женская ласка такая мелочь. Живут же как-то и кастраты, и отшельники. Тем более, что это не навсегда. Можно перетерпеть. – Я буду беречь его как зеницу в глазу!

− Очень на это надеюсь. Возвращайся в Галич и ожидай моего или Перунового приказа! Этот малыш слишком ценен для Кружева судьбы, чтобы легкомысленно упустить его с виду. Обо всем важном и, по твоему усмотрению, интересном или неожиданном будешь докладывать через Мару. Понадобиться что-то еще – найду как сообщить.

− Сделаю, все сделаю, как велишь, госпожа, – кивал впопыхах Юхим и преданно заглядывал богине в глаза. За неожиданно подаренную милость, он готов был языком вылизывать ее сапожки. Тем более, что хорошо знал, − подобных провинностей богиня не прощает и самым преданным слугам.

− Ты уж, и в самом деле постарайся, – неожиданно серьезно промолвила Морена. – Потому что в этом парне есть что-то такое, чего не хочет, или не может, объяснить мне даже Книга Бытия. И твоя сегодняшняя неудача лишь подтверждает мою догадку, что старым богам еще придется по-настоящему столкнуться с ним... Или с тем, кто его оберегает и добивается нашего полного забвения.

Глава пятая

Врата Народов. Весна года 6745-го.

Ставка Саин-хана

Беспощадная вонь в юрте шамана-гадальщика и самого непривередливого заставил бы зажать ноздри и сломя голову выскочить на воздух, – но важность ожидаемого пророчества удерживало на месте Вечного и Непобедимого джихангира монголов. Поэтому − и всем остальным приходилось терпеть. Хотя тошнотворные запахи давно уже вызывали непроизвольные спазмы в переполненных жирной едой животах.

Растрепанный, перемазанный кровью и нечистотами, жрец Судьбы неистово ковырялся в бараньих внутренностях, – слишком долго даже для непосвященного в таинство гадания. Шаман тоже понимал это, но, помня о судьбе семи своих предшественников, не осмеливался встретиться взглядом с грозным и неумолимым Саин-ханом. А еще больший ужас на несчастного наводило единственный, всегда налитый кровью и яростью, глаз ханского аталыка − Субудай-багатура. Гадальщик давно бы уже поднялся с пола и предрек волю Богов, но именно сегодня безразличная Судьба упрямо молчала, не желая приоткрыть перед людьми даже краешек завесы, за которой, – будущее.

Время истекало. И хоть как ни медлил гадальщик с ответом, повелитель ожидал, а значит, слова должны быть произнесены.

Медленно и обреченно он распрямился, взглянул в суровое лицо джихангира монгольского войска и бухнулся перед ним на колени, пытаясь поцеловать кончик сафьянового сапога.

– Слушаю тебя, уважаемый, – отозвался Батый, брезгливо отодвигая ногой шамана. – Что Духи велели передать нам?

– О Солнцеликий, сжалься над несчастным байгушем! –взмолился шаман.

– Говори! – громыхнул Субудай-багатур. – Не испытывай терпения светлого хана!

– Боги молчат, о Уничтожитель всего живого! – едва слышно прошептал гадальщик, искоса посматривая на жестокого повелителя, и замирая душой, приготовился к самому худшему. И не ошибся в своих предположениях. Восьмой раз, услышав от гадальщика тот же ответ, Саин-хан свирепо выругался, круто развернулся и выскочил из палатки. Следом за ним поспешили верные тургауды и юртджи. В шатре остался только Субудай-багатур – живое воплощение самого Эблиса – Духа Зла.

Сказать, что Субудай-багатур был разъярен, значит, ничего не сказать... Аталык джихангира, лучший темник Потрясателя миров, священного Чингиза, прямо кипел от злобы. И не удивительно... В то время, когда Шейбани-хан уже покорил Булгарское царство, что на реке Каме, и его тумены празднуют победу, он – Раненный барс, кто вместе с Джебе-нойоном, Богурчи и Мухурти был одним из четырех копыт непобедимого Чингизового коня, – вынужден уже который день сидеть перед «Вратами народов», между Каменной грядой и Абескунским морем, вместо того, чтобы покорять чужие земли и пить из рук прекрасных пленниц сладкий напиток победы. А все из-за глупых гадальщиков, которым Боги пожалели подарить хотя бы нескольких крошек ума.

Субудай-багатур даже зубами заскрипел в сердцах.

Вот и Бекки, восьмой из этого безголового племени, лежит ниц перед ним. Но ни один еще не догадался сказать Бату-хану того, что юнец мечтает услышать. Как будто это требует каких-то чрезвычайных знаний. Даже он, Субудай-багатур, сам, без всякого гадания способный предвидеть удачу орде. Да и разве может быть иначе? В этом году на запад одновременно отправились десятки монгольских туменов, под знаменем внука славного Священного Правителя. А эти упрямые ишаки зарылись по уши в бараньем дерьме и, как один, бормочут: «Боги молчат! Боги молчат!..» Будто те вообще когда-то разговаривали со смертными. Люди узнают об их воле лишь тогда, когда уже ничего нельзя исправить. Что ж, безмозглого дурака и казнить не жаль... Все равно никакой пользы.

Субудай-багатур привычно щелкнул пальцами, давая знак великану Кинбаю, и обернулся плечами к жалкой, скорченной на грязном полу фигуре гадальщика. Личный охранник аталыка хорошо ведал, что должен делать, поэтому, не тратя попусту и мгновения, ухватил шамана за ноги, оторвал от земли, и уперев его челом в войлочную циновку, стал медленно пригибать жертве пятки к затылку.

Чувствуя на своем лице дыхание неумолимой смерти, гадальщик жалобно заскулил и, в поиске спасения, ухватился за последнюю мысль, которая неожиданно появилась в его охваченном ужасом мозгу.

– Погоди, Непобедимый! Милосердия! – прохрипел едва слышно, потому что горло уже сковывала судорога, а напряженный позвоночник вот-вот должен был треснуть, словно сухая ветка. – Я еще не все сказал!

Субудай-богатур, который было уже взялся рукой за закопченный полог палатки, заинтересованно остановился. Наученный понимать хозяина с одного взгляда, Кинбай в то же мгновение подхватил гадальщика и поставил на ровные ноги, – придерживая за воротник, поскольку у несчастного так дрожали колени, что сам он уже не мог стоять. А ко всем предыдущим нестерпимым запахам добавились еще и неповторимые «ароматы» выпорожненного кишечника и мочевого пузыря.

– Ну! – гаркнул аталык. – Только не пробуй крутить, Бекки. Иначе следующая твоя казнь будет намного страшнее. И ты, сын шелудивой верблюдицы, сто раз пожалеешь, что не умер теперь!

– Разве может несчастный раб, о Безжалостный Барс, даже помыслить, чтобы попытаться солгать, перед твоим всевидящим глазом? – едва слышно пробормотал, не имея даже возможности вдохнуть полной грудью, гадальщик.

Ответ обреченного понравилась Субудай-багатуру. Как все жестокосердные натуры он любил лесть, даже такую неприкрытую, а страх, который вызывал у людей, охотно воспринимал за преданность и почет.

– Ты принуждаешь нашего Повелителя ждать...

Аталык тоже говорил достаточно тихо, однако от звука его голоса вздрогнул даже верный Кинбай.

– Я говорил искреннюю правду, о Железный Барс, – затарахтел шаман. – Сегодня Боги не желали открыть мне будущее, но из увиденного я понял, что отхан-хатун Юлдуз, младшая жена джихангира, может дать совет, которым ты, самый Мудрый, останешься доволен, а войско сможет отправиться дальше.

Единственный глаз Субудай-багатура едва не вылез из орбиты от удивления. О Боги, он и сам думал, что нужно обратиться за помощью к любимой женщине своего воспитанника, и теперь услышал это от шамана. Вероятно, он поспешил засчитывать гадальщика к безголовому скоту. Если ему, пусть и перед лицом смерти, а все же приходят в голову подобные мысли, − то он еще не безнадежен и может еще пригодиться в будущем.

– Живи, – милостиво бросил несчастному и двинулся к выходу. А уже ступив одной ногой наружу, прибавил насмешливо. – Только в следующий раз, Бекки, советую шевелить мозгами быстрее, потому что можешь и не успеть... А Кинбая угости чашей хорошей арзы. Все-таки, он мог немного поторопиться и нажать сильнее. Тогда ты уже ничего не прибавил бы к сказанному, и псы таскали б сейчас по степи твою падаль... Хе-хе...

Однако гадальщик и без напоминания уже целовал сапоги своему недавнему палачу, потому что хорошо помнил, что над рабом и панский пес господин.

Вскочив в седло своего гнедого, Субудай-багатур медленным шагом направил коня к ханской палатке.

Наконец-то, все начало складываться одно с другому. Вдохновленный духом смерти, Бекки, дал хороший совет, и теперь только от него – военного наставника большого хана, зависело, как долго будут стоять еще на перепутье, объединенные под бунчуком внука Чингиза, силы монголов.

Юлдуз-хатун была «черной женой» Батыя, самой молодой из тех семи, что их отобрала мать Саин-хана Ори-Фуджинь для своего сына в далекий поход. Остальные шестеро красавиц, из богатых родов, сначала презрительно относились к хрупкой девушке, которая выросла в семье пастуха. Да и сам Батый, за ежедневными заботами и умелыми ласками других жен и наложниц, длительное время просто не замечал ее.

Однако маленькая Юлдуз выделялась среди всего ханского цветника острым умом и наблюдательностью. К тому же, ее верная служанка, китаянка И Лахе, к которой недавняя еще дочка пастуха относилась скорее как к сестре, чем как к рабыне, сумела подружиться из нелюдимою шаманкою Керинкей-Задан. При их помощи отхан-хатун первой узнавала обо всех важных новостях. Поэтому и сумела спасти жизнь новоизбранному джихангиру, когда Гуюк-хан, наследник монгольского престола, с верными ему ханами попытался убить Батыя. Предупрежденный женой, Саин-хан не попал в яму-ловушку, вырытую изменниками под ковром. А «черная жена» с того дня стала его первой советчицей и любовницей.

Именно с ее помощью Субудай-багатур собирался заставить джихангира отказаться от промедления и сдвинуть с места. Тем более, что ее совет или пророчество должно было стать девятым, а значит – счастливым...

Перед палаткой джихангира замерла охрана из «непобедимых», и сам Арапша Ан-Насир прохаживался рядом, в ожидании приказов повелителя. Он – увидел перед собой Субудай-багатура, и поторопился придержать ему коня, подчеркивая такой услугой свое уважение аталыку. Хотя, месту темника тургаудов джихангира, мог бы позавидовать и нойон не из рода чингисидов.

– Хан в шатре?

– Да, Раненый Барс...

– Один?

– Один... Примчался сломя голову. Ворвался в палатку. Никого к себе не зовет и сам не выходит. Случилось что-то?

– Это хорошо... – промолвил задумавшись Субудай-багатур.

– Хорошо? – не понял Арапша.

– Что? А… Имею в виду, что у меня есть новость, от которой наш повелитель вскоре опять развеселится. Кстати, пошли кого-то в шатер к Юлдуз-хатун... Пусть готовится. Могу поклясться, что вскоре хан пошлет за ней.

Арапша лишь кивнул в знак того, что все понял и приказ будет выполнен, а еще спустя какое-то мгновение Ору-Зан, один из доверенных охранников, уже спешил предупредить любимую жену джихангира.

Молчаливый раб из китайцев торопливо отклонил перед Субудай-багатуром завесу ханской палатки. Аталык, хотя и не был должен, покашлял громко несколько раз и вошел внутрь, уважительно наклонив голову. Как учитель юного хана он пользовался многими привилегиями чингисида.

Саин-хан сидел на высокой куче беленых бараньих шкур, вперив невидящий взгляд в тонкую, вышитую золотом шелковую завесу, которая отделяла эту часть шатра от спальной. Пальцы его бессознательно забавлялись золотой пайцзой с вычеканенной на ней головой тигра, которую он получил в наследство от своего отца – славного Джуччи-хана – любимого сына Большого Воина.

– Чего тебе, учитель? – недовольно буркнул джихангир, выныривая из своих не слишком веселых дум. Оно и понятно – почему радоваться? Монголы поверили в его счастливую зарю, − объединились под его знаменами, выражая почет талантливому воину и любимому внуку Потрясателя мира. А он... Сидит около порога чужой страны и никак не может осмелиться на решительный шаг. Ожидает благословения богов, и побаивается сделать то, что действительно важно, как малый ребенок, не отваживается на самостоятельные поступки, без предыдущего согласия родителей.

– Ты поспешил выйти, самый Мудрый, – еще раз уклонился аталык. – И все, что предназначалось для твоих ушей, досталось мне.

– Ет, – пренебрежительно отмахнулся Бату-хан, и только теперь заметил, что держит в руке пайцзу. Уважительно коснулся устами реликвии и повесил ее на шею. – О чем там еще можно было говорить... Похоже на то, что добрые духи отвернули от нас свои лики. И даже бессмертный Тенгри, прародитель всех чингисидов не хочет говорить со своим правнуком...

– Можно ли быть в этом уверенном? А может, голос Тенгри раздается только в ушах достойных услышать его?

– Что ты хочешь этим сказать, учитель? – заинтересованно поднял голову молодой хан, потому что хорошо знал, − темник не принадлежит к тем, кто любит играть словами, и никогда не открывает рот ради красного словца. Он так устал от тяжелых дум, что готов был ухватится и за самый невероятный совет – лишь бы как-то освободиться из сетей неразрешимых проблем.

– Вспомни, Надежда великого полководца, кто предупредил тебя о ловушке, которую, в день принесения присяги, устроил коварный Гуюк-хан? Не Тенгри ли тебя тогда остерег?.. Вот и мыслю я, может, тот, кто однажды смог внять голосу Духа, услышит его и во второй раз?..

– Юлдуз? – подался вперед Батый.

– Да, повелитель молний?

– Возможно, возможно... – и Батый громко хлопнул в ладони.

Еще один раб, согнувшись так, что косичка его волос касалась пола, вырос будто из-под земли.

– Позвать Юлдуз-хатун! Пусть поторопится сюда! Как есть! Не переодеваясь!

Раб так же молча попятился из шатра.

Ожидая жену, Саин-хан беспокойно похаживал палаткой.

Субудай-багатур своей верой в то, что маленькая Юлдуз может предвещать будущее, все-таки заронил зерно надежды в его больную душу. Поэтому молодой джихангир прямо себя не помнил от нетерпения. Нет, он не сомневался в благосклонности богов или силе своего войска, но как передать эту уверенность простым воинам, если даже не все ханы согласились принять его сторону и признать его превосходство. Невзирая на завещание славного деда! Проклятый Гуюк-хан, пользуясь тем, что приходится старшим сыном Великому кагану монголов, постоянно мутит воду и пытается отобрать власть у джихангира... Но зря!.. Батый уже один раз показал наглецу его место, − сможет и теперь. А нужно будет – не остановится и перед казнью ослушника! Завещание Потрясателя мира ясно и недвусмысленно! Только он, Саин-хан, имеет священные права продолжить завоевания, начатые Чингизом.

* * *

«Седьмая звезда» вошла в палатку в сопровождении своей неизменной китаянки. Одетая в платье из золотистой парчи, украшенное, как это заведено в Поднебесной империи, драгоценными камнями. А в высоко зачесанные, густые смолистые волосы женщины, служанки умело вплели замечательные жемчужины. Чуть рябое лицо Юлдуз, последовав совету И Лахе, густо выбелила, а миндалевидные раскосые глаза подвела черной краской. От этого они значительно увеличились и выглядели как-то загадочно, таинственно.

Юлдуз-хатун приблизилась к мужу и уважительно поклонилась.

– Мой повелитель звал меня?

– Да, Зорька, – мягко, но нетерпеливо, ответил Батый, рукой подзывая к себе. – Я ожидал тебя.

– Мое счастье безгранично от того, что за заботами дня хозяин не забыл об одной из наименьших жемчужин в своем бесконечном ожерелье.

– Это невозможно, моя хурхе, – засмеялся Саин-хан. – Но прежде, чем я скажу свою волю, присядь рядом... Русы говорят, что в ногах правды нет, и это действительно так.

Женщина подошла ближе и уселась возле кипы шкур, касаясь волосами синего бархатного чапана, в который был одет хан.

– А звал я тебя, Зорька, чтобы спросить, что ты думаешь о походе нашего войска в западные земли?

– Я? – удивление женщины было совершенно искренним, потому что хоть ее и предупредили о возможном вызове к хану, и она успела привести себя в надлежащий вид, но причину не сообщили. А сама она разве могла хотя бы на мгновение допустить, что ее повелитель захочет спрашивать у нее совета в ратном деле? Чего угодно ожидала Юлдуз – пылких объятий, неожиданной немилости, даже – смерти, но только не роли советника.

– Субудай-багатур заверяет меня, что тебе открыто будущее.

– Мне? – Юлдуз растерянно подняла на мужа карие глаза. – Но откуда взялось такое предположение?

– А кто предупредил меня о ловушке под ковром, в день избрания джихангира монгольского войска и провозглашения завещания Священного Правителя? Разве не ты, Блеск глаз моих?

– Так это же... – простодушно начала было объяснять Юлдуз, но остающаяся на чеку китаянка И Лахе в это мгновение легко дернула за край одежды свою хозяйку и быстренько прошептала:

– Госпожа, только не вспоминайте о Керинкей-Задан! Эта маленькая тайна вам еще понадобится, чтобы сохранить благосклонность хана! – пленная принцесса хорошо знала толк в искусстве интриги.

– Что ты хотела сказать? – нетерпеливо переспросил хан.

– Это... это сон мне приснился, – не растерялась женщина. – Вещий сон...

– Бывает, – согласился Саин-хан.

– Но лишь с теми, кому дух Тенгри желает их показать. – вмешался в разговор Субудай-багатур. – Мне, вон, почему-то, вещие сны не снятся. Правда, мне никакие сны не снятся...

– Мне тоже, – со смехом докинул Батый. – Поэтому и спрашиваю у тебя... Расскажи нам, Зорька, о чем говорят духи в ночной тишине? Будет ли наш поход удачным или придется выжидать лучших времен?

– Но, Повелитель моего сердца, толкования снов, – это так сложно.

И Лахе опять наклонилась к уху госпожи, делая вид, который поправляет что-то в прическе.

– Госпожа, попробуйте рассказать хану ту сказку, которую недавно рассказывала вам Керинкей-Задан... О коне Сульде! Поверьте, он рад будет услышать ее из ваших уст.

Юлдуз хотела было отмахнуться, мол, не до сказок. Но, глянув в лицо повелителя, на котором четко отображалось выражение нетерпеливого ожидания, поняла, что именно в это мгновение решается ее судьба. И если она не сможет сделать того, что ожидает от нее Саин-хан, то на этом и закончится ее недолгое счастье. А впоследствии – и жизнь. Завистливые подруги найдут способ свести ее в могилу, когда удостоверятся, что милость мужа уже не простирает над ней свои крылья. А хан, обеспокоенный молчанием жены, помрачнел и начал сердито супиться.

– Но если мой повелитель приказывает... – неуверенно начала она, вспоминая, что китаянка еще ни разу не давала плохих советов.

– Да! – требовательно произнес Батый, и Юлдуз еще раз убедилась, как близко была беда. – Приказываю! И хочу наконец услышать это от тебя!

– Что ж... Твоя воля – закон, Светоч глаз моих. Я буду рассказывать, что увидала во сне, а ты, Вечный и Умный, попытайся найти там то, чего жаждет твоя душа...

– Мы слушаем.

Саин-хан был серьезен как никогда и, чуть прищурившись, от чего глаза его превратились в две узких щелки, пристально всматривался в лицо жены, чтобы не упустить ни одного слова. А его железные пальцы с такой силой впились в ее руку, что женщина даже присела от боли и слегка застонала.

– Одну минуту, повелитель, – опять отозвался Субудай-багатур. – Извините, что вмешиваюсь в разговор между мужем и женой, но Юлдуз-хатун хорошо сказала: толкование снов – дело сложное, и не помешало бы позвать кого-то, кто на этом действительно знается.

Джихангир сначала недовольно дернулся, но, признав правильность замечания старого учителя, спросил:

– Кого имеешь в виду?

– Бекки...

Хан удивленно возвел брови.

– Гадальщика? Этого пожирателя падали, который не сумел сегодня сложить вместе и пары слов? Разве, он еще жив?

– Живой, Повелитель... Я осмелился отложить казнь, на всякий случай. А кому еще, если не гадальщику, толковать сны? К тому же, больше никого не осталось. Он − последний... Остальных мы отправили к праотцам.

– Безмозглые овцы, не стоящие и травы, которую выпасают, – пренебрежительно сплюнул хан. – Ну что ж, если судьба оказалась благосклонной к нему, и он еще жив, то пусть... Арапша!

Начальник тургаудов прожогом ворвался в палатке, наполовину обнажив меч, но увидев, что его хану ничего не угрожает, спрятал оружие и поклонился.

– Тяните сюда Бекки! И мигом!

Воин еще раз поклонился и пятясь выскочил на улицу.

– Начинай, Зорька, – погладил жену по щеке Батый, – мы внимательно тебя слушаем...

– А шаман?

– Его уже волокут сюда, успеет...

Увидев, что мужу уж слишком не терпится, Юлдуз не отважилась медлить дальше.

– Твоя воля священна, мой повелитель. Слушай же, какой странный сон приснился мне прошлой ночью...

Юлдуз легко провела ладонью по глазам, будто стирала с них прикасание дня нынешнего и возвращалась взглядом в событии ночи, где господствуют лишь Духи и души умерших пращуров.

– Видела я, что остановился ты перед высокой горой. И в той горе чернеет большая пещера. Из нее веет злом и страхом, будто из жилья кровожадных мангусов... Перед пещерой стоит древний седой старец и держит под уздцы могучего белого скакуна. Коня подобной красоты мне еще не приходилось видеть, − сбруя на нем так и сияет, так и сверкает. А глаза – как у Духа Смерти. На такого не только сесть, но и смотреть страшно. Однако, я откуда-то ведаю, что, оседлав его, мой повелитель, ты станешь непобедимым! Твоей власти покорится весь мир, потому что конь этот – волшебный... И оседлавший его, станет в бою равный богам! Дальше я вижу, как ты принимаешь уздечку из рук старого колдуна, хочешь вскочить в седло... – и просыпаюсь. Просыпаюсь от громкого ржания. Мусук, моя кобыла, ржала так призывно и тревожно, будто ей тоже приснился тот сказочный жеребец...

– И это весь сон? – чуть разочарованно протянул Саин-хан. – Больше ты ничего не помнишь?

– Почти весь, повелитель... Вспоминаю лишь, что эта странная гора стоит на месте слияния двух больших рек. Обе такие широкие, что даже берегов не видно. Бурные, полноводные... А волны их зловещие и мутные. Сначала я даже было решила, что это потоки крови… Но, вероятно, это только еще одна загадка духа ночи, мой повелитель. Разве бывают такие реки в действительности?

– Бекки здесь? – повел глазами хан вокруг себя по палатке, потому что именно в это мгновение вспомнил, что «толкователь снов» давно уже должен быть где-то рядом.

Вытолкнутый сильной рукой, гадальщик вылетел из-за одной из складок палатки и протянулся ниц.

– Ты слышал весь сон Юлдуз-хатун, раб?

– Слышал, Повелитель...

– Толкуй!

Гадальщик, пытаясь предать большего веса своим словам, сделал вид, будто глубоко задумался. Хотя в душе уже давно решил, что во второй раз не повторит свою ошибку, − скажет хану лишь то, что тот хочет услышать. Даже, если в сказанном не будет и слова правды.

– Белый жеребец, какого отхан-хатун видела во сне, так похож на Сеттера – коня духа войны, самого Сульде, что ошибиться невозможно, о всемогущий Бату-хан... Отсюда вполне верно будет допустить, что старик, который подвел его к тебе, – или дух Священного повелителя, или сам Тенгри – прародитель всех чингисидов...

– Дзе-дзе, – довольно причмокнул Саин-хан. – Если это так, то можешь рассчитывать на мою милость. Что еще хочешь сказать?

– Реки, которые показались во сне, – это, вероятно, Итиль и Еруслан. А убеждает меня в этом, Повелитель, увиденная Юлдуз-хатун гора, которая действительно стоит там, где Еруслан впадает в Итиль.

- А то, есть там такая гора! – восторженно воскликнул Субудай-багатур, которому всегда больше всего нравились те пророчества, которые можно было проверить. – Она была названа в честь Урак-хана. Ты должен помнить, Бату, мы лишь вчера видели ее на картах, нарисованных китайцами.

Саин-хан утвердительно кивнул головой.

– Что еще можешь прибавить?

– Еще? Да... В той горе живет тысячелетний колдун Газук... И он, мой Повелитель, сможет открыть тебе тайны будущего лучше всех шаманов, которых ты расспрашивал до сих пор.

– Он так могуч?

– Не в этом дело... – медленно ответил гадальщик, поспешно подбирая ответ, который и объяснил бы его слова, и не унизил его в глазах хана. – Газук потому могущественнее меня, что постоянно живет рядом с богами тех земель, куда направляется твое войско. А следовательно, ему значительно легче будет договориться с ними...

Такой ответ вполне устраивал Саин-хана. То, что человеческими судьбами в других землях распоряжаются чужие боги, укладывалось в его голове, как закономерность правильная и понятная. Поэтому, он пытался никогда не гневить их попусту. Да и обращаться к ним с вопросами или за помощью никогда не колебался, если это было ему необходимо. Свои боги или чужие – безразлично, − все одинаково любят дары. И чем щедрее подношения, тем благосклоннее будут они к просителю. Ну, а джизхангир войска монгольского всегда найдет, чем задобрить их всех. Иблис тому свидетель...

– Следовательно… – чуть нетерпеливо прервал размышления повелителя Субудай-багатур. – Что теперь, повелитель? Мы и дальше будем торчать здесь, или наконец таки отправимся к Итиль-реке? – такой тон стал бы причиной смерти каждому, кто осмелился бы обратиться подобным образом к Батыю, но Раненому Барсу прощалось и не такое. Еще бессмертным Чингизом...

– Да, – твердо ответил джихангир, к которому сразу вернулась вся властность и строгость. – Мы отправляемся! Наши кони отдохнули достаточно. Время пришло! В поход!

Сказав это, Саин-хан обвел взглядом всех собравшихся и увидел вокруг лишь улыбающиеся и счастливые лица.

Субудай-багатур, Раненный Барс, радовался, что наконец-то закончится это бесконечное ожидание, и он опять помчится на своей железной колеснице впереди непобедимой орды.

Юная жена хана, Юлдуз-хатун, была счастлива уже потому, что послушалась хорошего совета и снова сумела угодить своему мужчине. Поэтому ей достанется еще капля его благосклонности.

И Лахе, маленькая китаянка молча присоединялась к радости своей госпожа. Все же, добрая госпожа – это половина счастья даже для свободной прислуги. А для рабыни – мечта оставшейся жизни...

А Бекки, старый ведун, радовался, что еще некоторое время будет наслаждаться солнцем и небом. Будет вдыхать ароматы трав и опьяняющий запах конского пота. Что горло его еще раз увлажнится кумысом, а губы почувствуют сочную нежность молодой баранины...

О каверзные Боги... Какая ирония судьбы! Событие, которое вскоре должно было принести бесконечный поток несчастья и горя многим народам, пролить реки слез и море крови, событие – которое тысячелетиями славяне будут вспоминать, как самые страшные годы своей истории, – сначала принесло радость и немножко счастья горстке других людей.

Глава шестая

Поздняя осень 6745-го. Правый берег реки Итиль.

Гора Урака

Роскошный шелковый шатер непобедимого джихангира монгольского войска Саин-хана раскинулся около небольшого шумного ручейка, который весело сбегал из высокой и мрачной горы Урака. Замечательный гнедой конь бил копытом рядом с расшитым золотым гарусом пологом, который прикрывал вход внутрь. Он был ханским любимцем, и редко когда Батый позволял оседлать себе другого скакуна. Вот и сейчас, услышав нетерпеливое фырканье, хан вышел наружу, с куском ржаного коржа в руке.

Невзирая на ужасающий ураган, который пронесся над рекой прошлой ночью, утро выдалось на удивление погожим, а чистое, словно вымытое небо мягкой голубизной предвещало хороший день.

Хоть вокруг, как всегда, было плотное кольцо из юрт тургаудов ханского «Непобедимого» тумена, которое надежно защищало хана от любых возможных опасностей чужого края, верный Арапша выбирал место постоя так, чтобы шатер очутился на возвышении, − и хан мог видеть все над верхушками юрт, оставаясь незаметным для глаз других.

Гора Урака возвышалась совсем рядом, и шаманы повелителя грома Хоходой-Моргона, которые проживали в ней, могли сверху с ужасом взирать на море юрт и кибиток, что затопило берег могучей реки. В отличие от своего самого старого жреца, они опасались неумолимого могущества монголов, − со страхом ожидая того мгновения, когда глаза джизхангира взглянут в их сторону. Но боялись зря.

Отбирая все у половецких ханов, а их самих, с людьми, ставя в первые ряды своего войска, суеверный Саин-хан сурово запретил обижать шаманов, чтобы не настроить против себя чужих богов. А теперь, вот уже второй день, он готовился к встрече с прославленным прорицателем Газуком – хотел выслушать его мнение, о пророчестве, увиденном во сне хурхе Юлдуз, − но все откладывал. Тысячелетний колдун вызывал в его душе какое-то смутное беспокойство, и хан, незаметно для себя, снова и снова выискивал уважительные причины, чтобы перенести эту встречу на другой день. Но сегодня...

Батый незаметно вздохнул и оглянулся – не заметил ли кто случайно его, недостойное отважного батыра, поведение? Потом поднял голову и перевел взгляд на узенькую щель в горе, которая служила входом в пещеру Газука. Из этой норы, если верить тому, что плетут пленные половцы, колдун, вылетает каждую ночь в степь, обернувшись большой белой совой, чтобы оглядеть мир. Часовые и в самом деле видели на фоне неба какую-то огромную птицу, что пролетала над стойбищем...

(Этой ночью Арапша даже хотел снять ее стрелой, чтобы разглядеть вблизи, но вовремя вспомнил запрещение хана и опустил лук).

В темном отверстии будто блеснула пара глаз, и Саин-хан раздраженно дернул плечом. Вечером он неосмотрительно пообещал своей Звездочке, что сегодня она наконец увидит знаменитого колдуна, а хан привык соблюдать свое слово, даже сказанное просто так.

– Арапша, – молвил не оглядываясь, потому как знал, что верный охранник всегда рядом, – Юлдуз-хатун уже проснулась?

– Да, Повелитель... – услышал в нескольких шагах позади себя негромкий ответ охранника.

– Передай, пусть идет в мой шатер, а сам пошли нукеров на гору – за колдуном.

– Слушаюсь, Повелитель, – поклонился Арапша, показавшись на глаза, но на мгновение задержался, неуверенно переминаясь с ноги на ногу.

– Ну? – нахмурил брови хан, который не терпел никаких промедлений при исполнении своих приказов.

– А если он будет упираться? – выдавил из себя темник. – Могу ли я применить к нему силу?

– Будет опираться? – искренне удивился Бату-хан. Ему и в голову не могло прийти, что кто-то станет противоречить воле джихангира. Такое и монгольским ханам не прощалось, а здесь – какой-то половецкий гадальщик. Но на вопрос Арапши он не нашел причины рассердиться. Напротив, – молодец, что помнит о запрете обижать жрецов. И прибавил твердо: – Это меня не касается... Хоть за конским хвостом волоките, но, чтобы сейчас же был здесь!

Проведя тяжелым взглядом Арапшу, хан ляскнул по морде жеребца, от чего тот недоволен фыркнул и дернул головой, – круто развернулся и исчез в шатре. Плохое настроение опять начало захлестывать его. А это значило: если сейчас же никто не развеселит хана, то вскоре прольется чья-то кровь...

Сев на сафьяновые подушки, Саин-хан погрузился взглядом в огонь костра и задумался. Поход начался удачно, невзирая на упрямое высокомерие Гуюк-хана и тайное неповиновение благосклонных к нему мелких ханов. Войско непрестанно двигается на запад, и все больше земель вытаптывают кони монгольских воинов... Даже норовистая Итиль вынуждена была подчиниться его воле, и вот шатер джизхангира стоит на ее правом берегу. Дальше – земли уруситов и булгар... С каждым днем все больше драгоценностей приходится пересчитывать и перевозить его юртджи. А уверенности в своих силах и твердости, необходимой каждому военачальнику, Саин-хан почему-то так и не достиг. Когда был рядом Субудай-багатур, он оживал и суровел, его поступки и приказы не разочаровали б и Потрясателя Вселенной; но оставаясь в одиночестве, – погружался Батый в водоворот досадных и тревожных мыслей. И тогда – лишь жестокая казнь, вид пролитой крови врага или предателя могли вернуть ему душевное равновесие. А еще – Юлдуз, его юная и нежная красавица-жена, своими сладкими ласками и милым слуху щебетом умела развеселить Саин-хана, вернуть покой его мыслям. Поэтому-то и шел он так часто в ее палатку, и оставался там на целую ночь.

Юлдуз… Звезда…

Полог шатра отклонился, и она вошла внутрь. Одетая в шелковую китайскую одежду, разрисованную пышными золотыми цветами лотоса, высокую бархатную шапочку, украшенную бисером, улыбающаяся и веселая, словно утреннее солнышко.

Увидев своего мужа и повелителя опечаленным и встревоженным, молодая женщина поклонилась до самого ковра, который устилал шатер.

– Доброго утра, мой любимый повелитель... – поздоровалась звонко. – Позволишь войти рабе своей? Мне сказали, что ты, о Счастье глаз моих, хотел видеть свою маленькую хатун?

– Заходи, Зорька, – мягко ответил Батый, и лицо его просветлело. – Присаживайся рядом. Вчера я обещал тебе показать половецкого колдуна… Страшного Газука... Того, который приснился тебе перед походом. Припоминаешь? Сейчас Арапша приведет его сюда. Посмотрим, и в самом деле достоин ли старик той славы, которая идет о нем между половцами. А заодно – поинтересуюсь, где обещанный конь?

– Но то был лишь сон...

– Сон моей хурхе достоин больше, чем все сказанное целой толпой чужих гадальщиков.

Молчаливые рабы поставили около ног хана низенькую лавочку, застелили ее белоснежным руном молодого барашка, а незаменимая И Лахе помогла хозяйке усесться на ней. И едва лишь Юлдуз примостилась удобно, прислонившись щечкой к мужней ноге, как сначала послышался конский топот, потом тяжелые шаги – и внутрь ворвался запыхавшийся Субудай-багатур.

Чтобы оправдать свою, достойную наказания, неучтивость, к ханскому жилищу, старый воин опустился на колени и коснулся челом пола.

– Куда ты так спешишь, учитель? – удивленно поинтересовался в аталыка Батый. – Случилось что-то?

– Прости, Непобедимый, – еще раз коснулся челом пола Субудай-багатур, – боялся, что не успею увидеть колдуна... Решил вечером осмотреть войско, и немного замешкался... Думал, он уже здесь...

– Что это ты так заинтересовался пророчествами? – улыбнулся хан. – Никогда бы не подумал, что в теле славного воина, опоры Потрясателя Вселенной и моего учителя, живет женское любопытство...

Субудай-багатур зарделся, но смолчал, − хан забавлялся. Он не хотел оскорбить старого воина, а за притворной насмешливостью пытался скрыть собственную нетерпеливость и непонятную тревогу. Поэтому Одноглазый Барс только еще раз поклонился.

– Хорошо, хорошо, – сказал Саин-хан, к которому уже вернулось хорошее самочувствие. – Садись рядом с нами, учитель, думаю, ждать уже недолго... Сейчас его приведут. А пока, попробуй этого удивительного шербета...

И в самом деле, вскоре донесся торопливый цокот копыт нескольких коней. Потом послышались звуки какой-то возни, и двое нукеров втащили в шатер высокого худощавого мужчину.

На его почтенный возраст указывали лишь длинные седые, даже будто серебряные, волосы, к которым очень подходила густая огненно рыжая борода и усы, − такого же медно-яркого цвета. Зато глаза, на его морщинистом темном лице, выражали одновременно и молодецкий задор, и зрелость ума. Держался загадочный колдун, как на свой тысячелетний возраст, на удивление осанисто, а в размахе широких плеч – до сих пор угадывалась большая физическая сила. Нукер толкнул его в спину, одновременно подставив ногу, и колдун поневоле распростерся ниц перед сапогами монгольского хана.

Некоторое время все присутствующие молча рассматривали его.

– Ты действительно тот, кого называют Газуком? – от имени хана спросил Субудай-багатур, а Юлдуз на всякий случай плотнее прижалась к ногам мужа и обняла их руками.

Колдун неспешно поднялся и молча кивнул.

– Не мотай головой, будто лошадь среди слепней! – громыхнул аталык. – Отвечай, когда к тебе, ничтожный червяк, моими устами обращается Покоритель мира!

Колдун с улыбкой взглянул на одноглазого воина, потом перевел взгляд на Саин-хана и вежливо ответил:

– Да, Повелитель, я именно тот, кого называют Газуком.

Голос у него был сильным и глубоким, больше подобающий мужчине в расцвете сил, чем древнему старику.

– И тебе тысяча лет? – сорвалось неожиданно с губ удивленной Юлдуз, что неожиданно осмелела, почувствовав доброжелательность в словах колдуна.

– Мне очень много лет, Нежный цветок из ханского сада... Столько, что считать их слишком скучное дело, даже если в это время на меня будут смотреть такие волшебные глаза, – поклонился молодой женщине Газук.

– То, может, ты вообще бессмертный, – ехидно поинтересовался Субудай-багатур, прищуривая свой единственный глаз, – старый болтун?

Тот кто хорошо знал Изуродованного Барса, понял бы, что он готовит старику смертельную ловушку, и нужно быть очень осторожным, чтобы не попасть в нее. Но Газук легкомысленно дал себя туда завлечь.

– Да, – ответил спокойно, не сводя глаз с Саин-хана. И было во взгляде колдуна что-то такое, от чего Батый недовольно поморщился и впервые, от начала разговора, отозвался сам:

– Это можно легко проверить, дерзкий старче... И тогда за слова придется отвечать. Ты не боишься?

Газук не ответил, вероятно, поняв, что перегнул палку и теперь его уже ничего не спасет. Но отказываться от сказанного не стал, и глаз не отвел. Не позволяла гордость...

В шатре залегла такая глубокая тишина, что можно было различить дыхание каждого из собравшихся. И только немой поединок взглядов продолжался дальше между монгольским ханом и половецким колдуном.

– Что ж, – вздохнул Саин-хан, – ты сам напросился... Я хотел всего лишь услышать твое пророчество, но теперь – не проверив правдивости твоих слов, – как смогу доверять всему дальше сказанному? Ведь так?

Ужас происходящего на ее глазах, дошел до сознания Юлдуз-хатун, и женщина тихонько ойкнула, жалея старика, но вмешаться не посмела. В то же мгновение Газук перевел взгляд с ханского лица на нее. И неожиданно мягко произнес:

– Благодарю за беспокойство, Весенняя Ласточка, и все не так страшно, как кажется... – А тогда прибавил, обращаясь к Саин-хану:

– Не сомневайся, Повелитель: у нас еще достаточно времени, чтобы продолжить беседу... Ты еще будешь иметь возможность услышать ответы на все вопросы, которые захочешь мне задать...

И говорил с такой уверенностью, что Батый даже заколебался на мгновение: стоит ли делать то, что замыслил. Но потом решительно мотнул головой и щелкнул пальцами.

На поданный знак к палатке сразу же вошел тысяцкий Арапша в сопровождении еще двух тургаудов.

– Убей этого мужчину, – приказал хан так обыденно, будто шла речь о мухе или жуке.

Арапша выхватил меч и занес над головой несчастного. Однако прежде чем острое лезвие коснулось шеи колдуна, тот успел поднять руку.

– Одно мгновение, мой повелитель!

– Что еще? – улыбнулся презрительно Батый. – Ты передумал поддавать испытанию свое бессмертие? Что ж, похвальная рассудительность... Но, к сожалению, запоздалая. Я никогда не изменяю своих решений. А кроме того, мне уже и самому стало интересно убедиться в правдивости разговоров о вечной жи...

На эти, полные издевательства, слова Газук ответил таким горделивым взглядом, что хан даже запнулся на полуслове.

– Не в том дело, о Мунке-Сал, – молвил совершенно спокойно. – Я хотел бы лишь просить, чтобы ты приказал воину не отрубать мне голову, а, к примеру, заколоть. Можно даже в сердце. А прошу об этом по единственной причине... Такая смерть меньше заберет времени на оживление, да и для женских глаз зрелище будет не столь отталкивающим. Вот и все...

Саин-хана, который уже приготовился выслушать какую-то побасенку, о том, почему именно сейчас нельзя убивать колдуна, и почему обязательно нужно подождать другого, более подходящего часа, например полнолуния или еще там чего-то, – поразило спокойствие Газука, и он только кивнул Арапше:

– Сделай, как говорит.

Воин поклонился, перехватил меч обеими руками, направляя острие в спину колдуна, подождал мгновение, но поскольку больше никто не останавливал его и не изменял приказа, сильно ткнул острием перед собой.

Колдун дернулся, когда окровавленное железо показалось из его груди на хорошую пядь, покачнулся и упал на колени. А после того, как Арапша вынул меча из его тела, Газук повалился набок и нерушимо застыл на полу, мертвый, будто обычная падаль.

Чуда, на которое тайком надеялись все, не произошло. Колдун расстался с жизнью как любой из смертных, разве что спокойнее и более дерзко. Без мольбы о помиловании и душераздирающего воя. Но этим невозможно было удивить Покорителя Народов. Приходилось видеть разное...

Саин-хан помолчал, немного сожалея о содеянном, ведь ему все-таки не удалось услышать желаемого пророчества, а тогда отозвался задумчиво:

– Он был тщеславен, но глуп. И если тысячи лет оказалось слишком мало, чтобы поумнеть, то и жил зря. А словам его цена не больше клочка прелой шкуры...

* * *

– Уберите это! – приказал рабам Субудай-багатур, заметив, что хан потерял интерес к мертвому гадальщику и, притворно весело, стал рассказывать какую-то небылицу Юлдуз-хатун. Пораженная бессмысленным концом прославленного шамана, женщина принужденно посмеивалась шуткам мужа даже не вникая в содержание сказанного.

Все в шатре хана пытались выглядеть беззаботными, хотя – ни притворно легкомысленный Саин-хан, ни покрытый морщинами и рубцами мудрый Субудай-багатур, ни юная Звезда – не желали смерти Газука. Напротив, – после пророчеств Бекки и Керинкей-Задан, они с нетерпением ожидали встречи с ним, надеясь получить ответы на все вопросы, которые так тревожили их этим летом. А славный гадальщик оказался самым обычным шарлатаном, сумевшем обмануть их всех. Коварством и хитростью заставил казнить себя легкой смертью, чтобы не выказать собственного невежества...

Больше других обманутым чувствовал себя Субудай-багатур. Надежды, которые он возлагал на прорицателя, не исполнились, и Саин-хан опять будет сомневаться в собственных силах, опять медля с походом. А зима уже приближается. Утренняя прохлада донимает все сильнее... И такую силу войска не прокормить теми запасами, что захвачены в половецких степях. Добыча слишком мала... Орде нужны богатые города с полными закромами зерна, конюшнями скота, много теплой одежды... Все это мог дать урусский край. Но выступать в поход нужно немедля, пока кони еще могут найти себе пропитание сами. Пока землю не устлали глубокие непроходимые снега...

Мысли аталыка были тяжелыми и невеселыми, но вдруг что-то заставило его вынырнуть из этих глубин, и он недоуменно оглянулся, еще не осознавая, что именно произошло. И только перехватив удивленный взгляд своего воспитанника, направленный на то место, где все еще лежало тело мертвого гадальщика, Субудай-багатур понял: твориться что-то невероятное.

Рабы, которым было приказано отволочь вон убитого Газука, – перешептывались! Бессловесный скот, который не осмеливался даже громко дышать и передвигался в шатре, как бесплотные тени, (так, что его и не замечали) осмелился заговорить. Открыть в присутствии Повелителя мира свой поганый рот! Пусть шепотом, но и этого было достаточно, чтобы заставить рабов сожрать, предварительно вырванные, их же собственные языки. Мало того – эти подлые создания, не выполнив приказа Субудай-багатура, кинулись прочь, будто испуганные курицы от тени ястреба.

Разгневанный такой дерзостью, хан, потемнев лицом от ярости, вскочил с подушек. Рукава его халата взметнулись двумя хищными крыльями... Но слова неминуемого и безжалостного приказа, что вот-вот должны были прозвучать, так и остались не произнесены... На него пристально глядел мертвый колдун! Глядел!.. И то был не стеклянный отблеск мертвых глаз покойника, а теплый человеческий взгляд. Твердый, серьезный и чуть насмешливый.

– Проклятие!

А в следующее мгновение, когда Газук пошевелил рукой и попробовал подняться, дико заверещали в один голос госпожа и служанка.

Губы колдуна кривились в болезненной гримасе. Он осторожно, чтобы не тревожить рану, провел рукой по груди, внимательно осмотрел вымазанную собственной кровью ладонь, попробовал ее на вкус кончиком языка. Довольно кивнул, каким-то своим мыслям и без посторонней помощи сумел подняться на колени. Потом, сделал еще одно усилие и, неуверенно покачиваясь, бледный словно смерть или дух ночи Иблис, выпрямился во весь рост. Здесь-таки, не сходя и на шаг с войлочного ковра, потемневшего от его же крови. А потом широко и весело улыбнулся.

– Вот и все доказательство, Повелитель мира, – промолвил спокойно, но в этот раз в его слова уже прозвучала насмешка. – Ты доволен им, или еще попробуем что-то, такое же веселое?

– Живой... – прошептал растерянно Саин-хан. – С пробитым сердцем... Значит, все-таки бессмертен! О, боги! Ваша милость безгранична... – Будучи, как все монголы, очень суеверным, хан, на всякий случай, сложил пальцы рук в фигуру, которая прогоняет злых духов. А к воскресшему колдуну обратился уже гораздо почтительнее. – Скажи, о тот, который зовется Газуком, ты человек или дух? А может, кровожадный мангус?

Хан говорил спокойно, но капли пота, которые выступили на висках, показывали, ценой какого напряжения дается ему эта безмятежность.

– Наши шаманы тоже много знают, но умереть и ожить, еще не сумел ни один... Бог, которому ты служишь, должен быть очень благосклонным к тебе. Надеюсь, мы не рассердили его своей неучтивостью? Ведь ты сам захотел продемонстрировать нам свое бессмертие.

– Не беспокойся, Повелитель, – поклонился уважительно Газук. – Боги не рассердятся. Ведь я служу самому Сульде. А Богу войны не привыкать к виду крови. Только, если твоя милость столь безгранична, позволь присесть недостойному даже стоять в твоем присутствии. Возвращение к жизни забирает много сил, а у моего старого тела их и так уже не слишком много...

Колдун вел себя так учтиво и угодливо, что очень скоро впечатление от неимоверного чуда стушевались в сознании Бату-хана, и он как-то неожиданно узрел перед собой умного немолодого человека. Больше похожего на факиха или имама, чем на коварного джина, − которыми матери пугают маленьких непослушных детей в монгольских юртах.

Хан хлопнул в ладони, и рабы, со страхом подсунули колдуну большую вязанку черных овечьих шкур, − напротив Батыя, но с другой стороны очага. Все-таки хоть какая-то защита от колдовства. Ведь всем известно, что только самые свирепые из джинов – ифриты могут проходить сквозь огонь, но и они брезгуют дымным пламенем.

– Подайте гостю кумыс, – прибавила от себя Юлдуз-хатун, заметив, что старик часто облизывает пересохшие губы. – Пролитую кровь, вероятно, также нужно возобновить?..

– Благодарю тебя, о Свежее Дыхание Ветра В Знойный Полдень, – искренне ответил колдун. – Это и в самом деле так...

Газук взял в руки большую пиалу и жадно выпил все до капли.

– Большое спасибо... – повторил, благодарно прикладывая ладонь к сердцу. – Теперь я готов служить тебе, Повелитель, приказывай.

«Что же, – взвешивал между тем Батый, – и бессмертный должен признавать силу монгольского войска. К тому же, недаром он просил не отрубать голову... Должна быть причина! А если отрубить? И сразу сжечь дотла? А пепел развеять по ветру, или распылить над бурной водой? Тело тоже можно сжечь... Кто знает, как тогда будет с воскрешеньем? Может, попробовать? Но тогда я опять не получу ответа на свои вопросы... Нет, лучше подожду. В конечном итоге, куда он денется? Прикажу – и мои тургауды приволокут этого бессмертного за конским хвостом – хоть в монгольские степи, хоть – в Московию. Или и к Последнему Морю. Между прочим, а если действительно волочь в такую даль, то смогут ли останки собраться вместе, дабы воскреснуть?..»

От этих мыслей Саин-хан почувствовал себя гораздо увереннее и милостиво кивнул головой, а тогда сказал, глядя в огонь:

– Ты так и не сказал, кем являешься в действительности...

– Я всего лишь человек, повелитель, – спокойно ответил колдун. – Старый факих, что тысячелетие тому обменял утешения и наслаждение плоти на бесконечное изучение мудрости, оставленное нам теми, кто жил века и века до нас. Спрятавшись от всего мира со своим учителем в безлюдную пущу, я изучал разные науки и набирался ума. То были благословенные времена. Я служил Сульде, и он щедро наделял меня силой. Птицы и зверье, травы и деревья – все подчинялось моей воле. Хоть я был лишь слугой у Богов, зато на земле не нашлось бы человека могущественнее меня. Но – ничто не вечно... Как оказался, это справедливо и в отношении Богов.

Бату-хан удивленно подвел голову.

– Да, Повелитель тумена туменов, – горько вздохнул странный старец. – Боги – тоже уходят. Их сила измеряется количеством людей, которые в них веруют.

Субудай-багатур недоверчиво покашлял.

– Неужели людей стало так мало? – удивился Бату-хан. − Мой славный дед, Потрясатель Мира, конечно, оставил по себе кровавый след, но много и выжило. К тому же, хе-хе, наши воины, старались как могли, увеличивая плодовитость покоренных народов...

– Хвала всемогущему Сульде! – воздел вверх руки колдун. – Женщины рожали щедро и постоянно. Народу в мире хватало с избытком, даже после того, как по нему кровавым потопом прошелся неумолимый Аттила.

– Кто это? – спросил Саин-хан, сурово насупливая брови.

– Этот воин водил свои войска этими степями, когда я был младше на несколько веков, – ответил Газук. – В память о нем осталось только имя данное реке. Итиль… Аттила… Но о нем, расскажу чуть позже, если будет желание слушать. Сначала – о Богах... – Он перевел дыхание, будто вздохнул. – Так вот: лет тысячу тому назад родился новый Бог. По разному его звали... Безымянный, Единый. Отличающийся от других тем, что собственного сына позволил убить людям, вроде бы во искупление их же грехов. В чем здесь смысл, я до сих пор не понял. Но не обо мне речь... Остальные боги поначалу со всего этого только посмеивались... А когда опомнились – оказалось, что сила его стала больше всех их вместе взятых. И хотели бы на старое повернуть, да не властные уже были ни над миром, ни даже над своей собственной судьбой.

– С людьми, которые имеют такого могучего покровителя, лучше не связываться, – пробормотал мрачно Субудай-багатур. – Тебе известно, где земли этого народа?

– Знаю, – кивнул головой Газук. – Но вся суть в том, что Единый не помогает своим последователям при жизни. Он ни во что не вмешивается, а только обещает, устами своих проповедников − наградить за все сполна, после смерти. В созданном им же Раю. Поэтому те, кого убедило его учение, умирают без сопротивления, в ожидании вечного блаженства.

– И не боятся, что их обманывают?! – удивленно воскликнул Саин-хан.

– Те, кто искренне верует, не боятся...

– Вероятно, кто-то из тех, которые заслуживают их доверия, вернулись после смерти и подтвердили обещания Бога? – допустил аталык.

– Насколько мне известно – нет... – ответил Газук.

– Тогда я ничего не понимаю, – пожал плечами Одноглазый Барс. – Неужели еще бывают такие глупцы?

– Именно поэтому давние Боги и просмотрели Безымянного. Они и на мгновение не допускали, что кто-то клюнет на подобные обещания.

Саин-хан немного помолчал, что-то взвешивая в мыслях. А затем отозвался тихо:

– Нет, я предпочту умереть счастливым, чем надеяться на счастье потом... Боги любят шутить. Спохватишься, а изменить уже ничего нельзя...

– Хвала Сульде! Он не ошибся в тебе, о самый Отважный воин мира! – низко поклонился хану Газук. – Ведь я здесь именно по его воле. И рад, что мы сможем прийти к согласию.

– Договориться? – удивленно переспросил Саин-хан. – Бог Войны хочет от меня какой-то услуги?

– Еще бы, – вмешался, хитро прищурив единственный зрячий глаз, Субудай-багатур. – Вспомни, о Непобедимый, что сказал этот раб. Сила богов в количестве тех, кто верит в них! И именно здесь ты можешь оказать Сульде огромную помощь!

– Я не проповедник! – надменно распрямился юный джихангир. – Я – воин!

– Да, Мунке-Сал, и не какой-нибудь! – поторопился вступить в разговор колдун, предпочитая, чтобы Саин-хан узнал о соглашении именно от него, а не от своего аталыка, который похоже, уже обо всем догадался. – И именно поэтому ты, как никто другой, можешь сократить численность сторонников Единого. А давно известно, что порой меньше врагов лучше, чем – много друзей...

Джихангир пристально глянул на Газука и медленно кивнул головой. Такое он понимал.

– Правда, это мне подвластно да и не противоречит славе воина... Хотя, предпочитаю убивать тех, кто вздымает против меня оружие, нежели тех, кто отдается на милость победителя. Зачем портить собственное добро?

– Мудрые слова и достойные Повелителя мира, – опять поклонился Газук. – Рабов и не нужно убивать. Достаточно тех, которые погибнут в битве. Тем более, что когда твои воины узнают, кто поддерживает их в бою, то число сторонников Сульде вырастет и без проповедей...

– Следовательно, – опять вмешался аталык, – если мне не изменяет память, речь идет о соглашении... Саин-хан будет уничтожать сторонников Единого и туменами своих воинов будет увеличивать число тех, кто станет поклоняться прежним богам, это понятно. А что предлагает за это джихангиру монгольского войска всемогущий Сульде?

Субудай-багатур был воином, и поэтому все невероятное, волшебное, хотя и очевидное, вызывало у него подсознательное сопротивление. Он верил степям, резвому скакуну, острой крице в руке... Верил в победу и смеялся, когда видел ужас в расширенных зрачках врага. А все эти гадальщики, бессмертные колдуны, старые и новые боги, были ему непонятные и − подозрительные. И если бы не непреодолимая тяга его ученика к разным пророчествам, то Субудай-багатур уже давно приказал бы перетопить их всех одного за другим, а богатства, выманенные у других легковерных, – разделил бы между преданными воинами. Но Батый хотел их слушать, и приходилось с этим мириться.

Субудай-багатур украдкой поглядел на юного джихангира и тихонько вздохнул... Все же, внуку далеко было до деда.

– Скажу... – лицо колдуна остепенилось, взгляд сделался пустой и темный, будто вода в глубоком колодце. – Но сначала немного пророчества. Ведь вы именно для этого меня позвали.

Газук возвел руки вверх и промолвил уверенно и твердо:

– Могучий и непобедимый Саин-хан покорит все народы, на которых упадет взгляд его глаз. Его слава сравнится со славой Чингисхана, а имя – веками с ужасом и почетом будут вспоминать те, чьи родители погибнут под мечами монгольских воинов, а их невесты и сестры станут рожать черноволосых, скуластых и смуглых незаконнорожденных детей. Зачатых на утеху победителей.

– Значит, мне покорится весь мир? – едва сдерживая возбуждение, восхищенно произнес Саин-хан и бросил быстрый взгляд на своего учителя, будто приглашая его радоваться вместе. – И я смогу напоить своего скакуна водой из Последнего моря? Сумею исполнить мечту деда?

– Это так, Острие меча непобедимых воинов, – медленно ответил колдун. – Войско твое годами будет продвигаться на запад, и не найдется силы, которая сможет противостоять ему. Что же касается всего мира, то он слишком большой... Но конь твой из Последнего моря напьется.

– Эти слова приятно слышать, – отозвался после недолгой молчанки юный хан. – Ведь, – он немного замялся, – ты сумел убедить нас, что заслуживаешь доверия... Благодарю! Больше никакие сомнения не будут тревожить мою душу. И если имеешь еще что-то добавить, говори... Я слушаю.

Газук снова уважительно поклонился и, не подводя глаза, произнес:

– Я буду счастлив, если ты соизволишь принять один совет, повелитель...

– Совет? – немного удивился Саин-хан. – Я выслушаю его. И, обещаю, если он будет не хуже услышанного раньше – то обязательно воспользуюсь...

Газук перевел тяжелый взгляд на Юлдуз-хатун, и та невольно жалобно пискнула.

– Этот совет станет в то же время и благодарностью тебе, о самый Мудрый, − за обещанную помощь Богам.

Джихангир слегка поморщился, но должен был признать, что дар, преподнесенный Богами, не унизит даже чингисида.

– Волшебный Цветок уже рассказывал тебе, Повелитель, сон о белоснежном коне, который приснился Керинкей-Задан? – неожиданно спросил колдун.

Юлдуз-хатун еще раз изумленно ойкнула и заслонила себе рот хрупкой ладошкой. Газук и в самом деле был большим колдуном, если знал о том небольшом обмане.

– Вижу, что рассказывала... Это хорошо. Мне проще будет объяснить суть подарка... Такой конь есть в действительности, – продолжал дальше Газук. – Далеко отсюда, в Карпатских горах, стоит он в своем волшебном стойле под надзором когда-то могучей славянской богини – Морены. Оставленный там еще с тех пор, как в тех горах погиб предводитель гуннов Итиль-хан, о котором мы раньше вспоминали... Конь совсем застоялся, потому что вот уже несколько веков седло воина не касалось его спины...

– И все же я ничего раньше не слышал об этом славном хане... – перебил колдуна Батый. – И это мне не нравится!

– Тогда слушай, – легко согласился Газук. – Гора, которая возвышается над твоим шатром, названа именем его отца, хана Урака. Восемь веков тому Аттила-хан, воин, душой и телом, отказался стать зятем Духа реки Итиль. Потому что, хотя и любил его красавицу дочку, не мог согласиться с тем, что до самой смерти будет вести оседлый образ жизни. А с благословения Бога войны оседлал его боевого коня. Все гунны пошли тогда за ним, и много земель повиновались могучей руке непобедимого полководца. Но, презренная в своих чувствах, покинутая перед самим венчанием невеста смогла отыскать его и у подножия Карпатских гор... Оборотившись на прекрасную пленницу-княжну, она заколола непобедимого в бое воина на брачном ложе... А со смертью хана остановился и поход гуннов... Впоследствии этот народ совсем исчез с лица земли, перемешавшись и слившись с океаном побежденных и покоренных им же племен... А конь − остался без хозяина... И если Саин-хану, внуку Темуджина, удастся оседлать его, то... – Газук перевел дыхание и прибавил немного спокойнее:

– Клянусь своим бессмертием, Бату-хан, к твоим ногам склонится Вселенная! А Сульде желает тебе этого, как никому другому.

– В Карпатских горах? – переспросил Батый, потрясенный словами колдуна. – Что ж, когда юрты моих воинов раскинутся у их подножия, я найду коня Бога Войны. Мои «непобедимые» и «бешенные» Субудай-багатура отыщут его, даже если придется перебрать эти горы камень за камнем. А славянская богиня? – спохватился вдруг. – Как ты ее назвал? Морена?.. Она, согласится отдать коня мне, или придется брать его с боем?

– Согласится, повелитель! Более того, Сульде сам оседлает его для тебя, когда наступит время...

– Но почему боги не подвели этого коня Чингизу?! – таки не стерпел Субудай-багатур, который давно уже хотел об этом спросить. Жизнь научила его, что самый страшный враг тот, который поет сладкие песни, а острый кинжал прячет в рукаве, и верить можно лишь тому, у кого нет возможности добиться успеха без твоей помощи. – Прости, Непобедимый, но пока я не пойму, почему Боги предлагают внуку то, чего не предлагали деду, я не стану советовать прислушаться к их словам. Неужели, силы Единого так выросли за неполные тридцать лет?

На это нескрываемое недоверие Газук лишь улыбнулся и поклонился старому воину.

– О повелитель, с такими мудрыми и дальновидными советчиками, как Раненый барс, ты завоюешь мир даже без волшебного коня. Замечание твоего аталыка мудрое, потому я охотно объясню... Дело в том, что Богам дано видеть в душах смертных. И Чингизу не предлагалась помощь, потому что он не сумел бы, да и не захотел бы платить за нее.

– Но-но! – сурово прикрикнул Саин-хан. – Не забывайся! Разве дед был воином и полководцем, хуже меня? А тем более, какого-то Аттила...

– Каждое слово твое, о Мунке-Сал, золото, – уклонился Газук. – Но я не о том... Твой славный дед покорил Поднебесную империю. Миллионы людей! А сколько убил? То-то… Да и сторонники Единого на Западе, а не за Большой стеной. Боги были благосклонны к Чингизу, но ожидали именно тебя! И, чтобы развеять ваши сомнения, прибавлю еще... Единый Бог исчезнет, а могущество вернется к Богам давним лишь после того, как Чаша слез перельется через края. А кому же еще, славный потомок Священного правителя, наполнить реки, которые вливаются в это море?

– Согласен, – кивнул аталык. – Это я принимаю. Чингиз и в самом деле предпочитал брать выкуп, чем устраивать кровавую резню... Но объясни мне еще одно... Почему Саин-хан должен идти за тем конем сам? Почему Боги просто не приведут его сюда? Ведь именно в их интересах – как можно раньше начать победоносную войну...

– Что ж, можно поговорить и об этом, – согласился Газук. Он уже давно поднялся и, разговаривая с ханом, нетерпеливо похаживал по юрте. Конечно, это было достойно наказания – как проявление неучтивости к Правителю, но сегодня на это никто не обращал внимания. Даже Субудай-багатур, что всегда ревностно требовал соблюдения всех традиций. – Дело в том, что конь Бога Войны – не просто магическое животное, − такой себе, волшебный талисман. Нет! Это – сама Смерть! И на право оседлать ее, нужно сначала заслужить. Саин-хан должен проявить себя и как воин, и как полководец. Недостойного конь убьет прежде чем он протянет руку к уздечке... Даже если стремя избраннику будет придерживать сам Сульде!

Субудай-багатур потрясенно молчал и только изумленно переглядывался с Саин-ханом, не зная, верить услышанному, или нет. А когда, наконец, оба обернулись к Газуку, то увидели, что по старому колдуну и место застыло.

– Где же он? Аталык! Юлдуз! – воскликнул ошеломленный джихангир. – Куда девался колдун?!

Но молодая женщина так же удивленно смотрела на пустую юрту и кучу шкур перед очагом.

– Арапша!!!

Охранник ворвался в палатку с обнаженным мечом, но остановился, словно вкопанный, растерянно и ничего не понимая глядя на хана.

– Где старик!

Но Арапша лишь глазами мигал.

– Ты что – отходил от палатки?!

– Нет, повелитель! – побледнел тот. – Как можно?

Саин-хан задумался.

– И из палатки никто не выходил?

– Лишь белая сова вылетела... Нужно было подстрелить? Я сначала хотел, но, как можно, без приказа?

Хан кивнул головой.

– Что ж... Вероятно, он все сказал, что велели передать мне Боги... Оседлать Смерть?! Страшно... Но может ли быть большая честь для воина?! – произнес задумчиво. А потом прибавил, обращаясь к Субудай-багатуру.

– Вот что, учитель, кажется мне, что все-таки пришло время отправляться дальше? Поднимай тумены. Мир заждался меня! И еще... – джихангир неуверенно хмыкнул, – ну…, оставьте припасов для шаманов Хоходой-Моргона или что?..

– Слушаюсь и повинуюсь, – подхватился на ноги старый воин. – Не беспокойся, повелитель…

– Вот и шевелись. Запрягай свою железную колесницу... Земли урусов распростерты перед нами, словно девственницы, которые уже созрели за время, минувшее от похода моего деда.

− Хвала Богам! – воскликнул Субудай-багатур.

−Да! Клянусь, я утолю их жажду горячей кровью! И пролью ее столько, что как бы Им не захлебнутся в ней!

Глава седьмая

Зима года 6748-го. Околица Галича.

Пидгороддя

Впору скошенное и не пересушенное сено из лесных трав было пышным, как и косы женщины, которая лежала на нем. А пахло – аж мысли в голове путались, будто от крепкого меда. И в крови начинал бурлить такой шал, что целой зимней ночи казалось слишком мало, чтобы полностью погасить его. Нежные руки красавицы давно бессильно разметались, словно перебитые крылья птицы. Зеленые глаза заволокло хмельным туманом. Но Найда не унимался. Будто догадывался, что все это даруется ему в последний раз. Пока Руженка не попросила пощады...

Он некоторое время еще пытался расшевелить подругу, но, не чувствуя желания, разочарованно вздохнул и сдвинулся вбок. Провел благодарно ладонью по ее бархатному, теплому, еще податливому, но уже безвольному телу, и бережно прикрыл тулупом. Ночь выдалась морозной, поэтому холод донимал даже здесь, в глубине большого стога. Особенно теперь, когда они разомкнули пылкие объятия, и любовный жар угас окончательно. Потом сладко потянулся, до хруста в костях, удобно примостился под мягким боком возлюбленной и попытался задремать. А там – и вовсе уснул. Да так крепко, что не услышал, как треснул хворост под тяжелым сапогом. И пришел в себя лишь после того, когда снаружи знакомый и совершенно неуместный здесь и сейчас голос разъяренно заорал:

– Вылезай, голубушка! Покажись из гнездышка! Долго веревка вилась, а все ж кончик показался!.. Все, больше вам не удастся, меня за нос водить!! Вылезай! Шлендра!!! Покажи на люди, свои глаза бесстыжие! Вылезай, говорю, подстилка подзаборная!

– Ой, мамочка! – спохватилась Руженка, спросонья не понимая толком, что твориться и где она сама находиться. Снится ей все это, или происходит в действительности? И суетливо принялась прорывать в сене отверстие. Потом припала к нему глазом, и в этот раз ойкнула уже осознано, − не столько испуганно, как раздраженно:

– Мало того, что сам прилез, так еще и всех своих полоумных братьев приволочил! Баран выхолощенный... Мог бы тогда уже все Пидгороддя созвать.

Найда тихонько присвистнул, − следовательно, Юхим Непийвода таки выследил свою неверную жену... И его – вместе с ней. Что ж, этого рано или поздно нужно было ожидать. Вор и наказание – неразлучная пара... Именно так издавна говорят галичане. Хотя, это еще как посмотреть: кто, кого и у кого украл первым. Может, Найда лишь отобрал то, что ему принадлежало по праву?

Пытаясь не подымать лишний шорох, парень стал поспешно одеваться. Выйти к разъяренному мужу все равно придется, то лучше приготовиться к этой встрече как следует. И быть, хотя бы в штанах.

– Одевайся, – прошептал также Руженке, но та только сжимала руки и покусывала губы. Обычно решительная и упрямая, она в один миг потеряла весь свой нрав и превратилась в испуганного ребенка, которого родители поймали на плохом поступке, − будут наказывать или нет, неизвестно, но отругают сильно. Еще и при чужих людях. Поэтому, с одной стороны, ее распирала бессильная ярость на собственного мужа, который поступал с ней так несправедливо (женщина всегда свою вину перекидывает на мужа). А с другого – ей было досадно и стыдно той молвы, которая непременно разойдется между соседями, и ославит ее, как неверную жену. А самым досадным, подлым во всем происходящем было то, что, имея подобного мужа, ни одна «праведная» соседка не смогла б соблюсти верность. Но разве признает какая из них ее правоту? Разве скажет хоть одна сердобольная кумушка слово в защиту? Ой, нет! Напротив... С большим наслаждением будут глумиться и втаптывать ее имя в грязь. А за что? Неужели для того, чтобы отомстить за собственную нерешительность? Или успокаивая собственную зависть? Поскольку хочется и самим вкусить запретного... Ну, хоть разочек... Ведь так? То-то и оно…

Эти переживания настолько заполонили мысли Руженки, что она совершенно растерялась. Не от страха, нет. Просто молодая женщина все еще находилась будто во сне, не имея и наименьшего представления, что ей делать дальше... Каким образом достойно выплутаться из этой истории.

– Вылезайте! – опять воскликнул разъяренный Юхим. – Вылезайте, сучьи дети, или сено подожгу!

– Опомнись, Юхим, – собравшись с духом, отозвалась-таки Руженка. – Не делай ни из меня, ни из себя посмешище. Возвращай домой. Я вскоре приду... Тогда и поговорим обо всем... Тебе же, завтра, самому стыдно будет. Будешь просить прощения, но я уже не помилосердствую. И не надейся...

– Цыц, стерва! – взвизгнул мужчина, сразу как-то перейдя с солидного баса на детский дискант. В глубине души он все еще надеялся, что ошибался, что его Руженка не такая. Что она сейчас сидит где-то у подруги, а здесь прячется кто-то другой. Но обидная явь безжалостно разорвала пустые надежды. Безумная кровь кинулась ему в глаза, затмевая разум, а в сердце не осталось ничего, кроме непреодолимого желания отомстить за свою кривду.

Юхим уже позабыл, что собственными руками выкопал яму, в которую так больно сегодня упал. Люди вообще легко забывают обиды, нанесенные другим. Вот и Юхим несколько лет тому назад, почти что, силой отобрал Руженку в другого. Но та история им давно забылась... А нынешнее – вон же оно, – прямо перед глазами! Ярость безудержна и пенистая так бешено хлынула в душу, что Юхим понял: еще мгновение, и он полностью потеряет голову и обернется волком здесь же, перед глазами братьев. Только бы на одно-единственное мгновение почувствовать под своими клыками плоть того, кто уничтожил его семейное счастье... И пусть потом деется воля Божья! Ступив за грань отчаяния, он уже не боялся никого и ничего.

Юхим оскалил зубы и стал медленно приседать, горбиться, клониться к земле, как вдруг увидел перед собой Найду!.. Найду!!! Именно того парня, которого он должен был стеречь по приказу Морены, − и у которого, собственно, и отобрал Руженку, чтобы отомстить за свое мужское бессилие. Поскольку именно из-за него Владычица Судьбы и Времени так жестоко покарала Юхима двадцать лет тому. О!!! Если б знать, в ту давнюю зимнюю ночь, что придется столько выстрадать из-за этого безродного ничтожества, то не таился бы Юхим в лесу. А ринулся б, еще тогда, между всех людей и собак к саням, − да и растерзал бы его, как лягушонка! Если б знал...

– Ты? – спросил ошеломленно. – Ты?! – И неожиданно для самого себя расхохотался. – Га-га-га!.. Го-го-го!..

Всем Судьба одарила Юхима Непийводу. И родительской кузницей, которая осталась ему в наследство, как старшему среди братьев. И умом Боги одарили его, − почитай всем, что поначалу отмерили для пятерых сыновей старого Нечипора Непийводы. Да и силой не обделили – стальные подковы ломались в его мозолистых руках, будто черствые калачи. А бесконечные ссоры между князьями и боярами, которые так донимали всех других ремесленников и купцов, обернулись для оружейника золотым ручейком. Потому что хоть бы кто, и по какой бы причине или случаю не вынимал меч из ножен, то одинаково вынужден был его сначала у Юхима купить. И даже тот досадный случай в детстве, когда он, наевшись волчьих ягод, чуть не умер, вышел на добро. Почему? А как же... Выздоровев, из прихоти богов, Юхим стал оборотнем − волколаком. И как же он гордился своей нечеловеческой силой, ловкостью, выносливостью... Наслаждался каждым ощущением, недоступным обычному смертному... Даже последняя немилость Морены не испугала его, не испортила вкус к жизни. Так как речь шла лишь о человеке. А сколько там еще этому подкидышу отпущено? Можно и подождать...

Добросовестно выполняя приказ Богини, Юхим, однако, не отказывал и себе в небольших удовольствиях. Оберегая жизнь Найды от серьезных бед, он пакостил ему по пустякам, − где и как только мог, радуясь тайком, что благодаря его стараниям, парень ходит с ободранными локтями и коленями, в кровоподтеках и с разбитым носом.

А пять лет тому назад, узнав о любви, которая зародилась между Найдой и Руженкой, только по укоренившейся привычке, лишь чтоб подгадить, наплевать в душу парню, − Галицкий оружейник Непийвода заслал к девушке старост.

Сначала старые Крендели противились его домогательствам, потому что ведали, кому пообещала свое сердце их внучка. Но хоть как любили, как лелеяли они рано осиротевшую девочку, в конце концов, под натиском бедности, не смогли устоять перед блеском золота. Да и то, сказать, давал Непийводченко за невесту столько дукатов, что можно было на них приобрести пару коней, полдюжины коров, − да еще и на хорошую одежду оставалось.

Но и Руженка была достойна каждой потраченной монеты. Что да, то да...

В первую очередь надо было учесть – что сватался Юхим, имея за плечами восьмую руку лет, а девушка только пятнадцатую весну встретила. Однако, уже и тогда была в меру высока, длиннонога и стройная, словно березка. В то же время – округлая в бедрах, а полная девичья грудь так и распирала пазуху рубашки. Лицом мила, а пушистые косы, когда распускала их, укутывали Руженку прочь всю, до самых пяток – будто соломенный стожок полевую нимфу. Или − как водопад русалку. За такую юницу можно было и больше выложить. Это – даже если не прибавлять сюда еще и наслаждение, получаемое от мести, нанесенной врагу. Поддается ли подсчету и весу золотых монет то неистовое ощущение, когда Юхим, на правах хозяина, получит возможность, по собственному желанию, задирать подол непокорной (а может, и покорной, кто знает?) красавицы и ведать, что в это же время, где-то неподалеку корчится от нестерпимых, адских мук влюбленный Найда?

Но когда б догадывался Юхим, какие хлопоты покупает на свою голову, то лучше бросил бы тот кошель с дукатами в запруду и доживал бы век затворником.

Стыдливая девочка, войдя в женскую силу, оказалась жадной к любви... А что ж Юхим?! О, Морена знала, чем досадить мужчине! Лучше бы тогда она отрубила ему руку или ногу... Не проходило и дня, чтобы Юхим не посматривал на горы, ожидая оттуда приказа вцепиться в горло Найде. Вот тогда бы Руженка получила за все сполна! Наверно, с месяц не выпускал бы ее из постели! А то – и больше…

Возможно Юхим и не влез бы в ту женитьбу. Нашел бы другой способ донять врага. (Это ли проблема?). Но после смерти старушки матери дом Непийводченков остался без хозяйки. Надеяться на то, что невестку приведет какой-то из младших братьев, было делом напрасным и безнадежным. Разве ж какая захочет вековать с недоумком? Даже за богатство... А его, Юхимов изъян, была тайный, да и не навсегда... И он надеялся, что пока как-то обойдется. Телесные утехи заменит нежность, забота, согласие. Оттого и брал за себя смело, хотя и писаную красавицу, но зато ж – совершенно неопытную, глупую девочку.

И в самом деле, сначала Руженка была смирная, − потому что, хоть и помнила о своей девичьей любви, понимала, что назад возврат нет. Утешалась, глядя, как зажиточно зажили на старость ее дед с бабой, и даже чувствовала некоторую благодарность к Юхиму. Правда, она и дальше избегала брачного ложа, но поскольку мужчина ни к чему ее не принуждал, то и девушка постепенно привыкала к его присутствию в кровати. И где-то на третий год стала воспринимать все как должное. Казалось бы, что еще надо? Живите... Но судьба человеческая такая же капризная и непостижимая, как и женский нрав.

Проходило время. От зажиточной жизни Руженка еще больше расцвела, нахваталась разнообразных знаний от языкастых соседок, всегда готовых обсудить достоинства своих мужей и в работе, и в… постели. Привыкла к Юхиму настолько, что уже не вздрагивала, когда мужчина ласкал ее волосы, или, чересчур расшалившись, засовывал ночью руку ей под подол рубашки. Даже наоборот – сама начала искать сближения. Радуясь ее желанию, Юхим охотно пускался в эти забавы, утешаясь в душе, что вот-вот Морена отдаст приказ: привести ей Найду, а он тем временем предпринимает еще один шаг до самой сладкой мести. Бедолага не замечал и не догадывался, что с каждой новой, более смелой лаской, приближается к настоящему аду... Который – гораздо страшнее того, обещанного церковью.

Осознав, что ничего кроме поглаживаний и поцелуев от мужчины не дождется, Руженка сначала тихо плакала в подушку, особенно длинными зимними ночами. А потом снова начала чураться Юхима. Обходясь с ним и его братьями, будто со скотом. То есть, кормила, присматривала, но и без крошки тепла, которые изредка от хорошей хозяйки перепадают даже скоту.

А этой осенью, под пятую годовщину их брака, стало совсем нестерпимо... Руженка расцвела, словно цветок, которым ее нарекли. Стала мягкой, приветливой. Все делала с улыбкой, с песней, но не реже, чем дважды на неделю, исчезала из дома вечером и возвращалась домой поздним утром. Измученная, обессилившая, но счастливая… А глаза ее излучали такую радость, что Юхиму хотелось пойти, да и утопиться.

Не помогали ни просьбы, ни проклятия. А на угрозу взять за косы и хорошо отстегать вожжами – Руженка ответила с пренебрежением:

– Разве я тебя гоню с брачного ложа? Сам не хочешь... Ну, тогда и не мешай.

И сказано было это настолько твердо и по-женски жестоко, что Юхим так и замер с поднятой рукой. А тогда ссутулился-сгорбился и тихо вышел из дома.

Думал еще уберечь жену, проследив, с кем она любится и задать лиходею доброй взбучки, но догадаться предварительно, в какой именно вечер она исчезнет, не удавалось ни разу. А после того, как Руженка пропадала, словно призрак, было уже поздно начинать поиск – лес большой. Обернувшись на волколака , он, конечно, легко нашел бы след, но не хотел этого делать. Потому что ведал, − в звериной шкуре не сможет сдержаться и загрызет и обидчика, и жену. А он все еще лелеял надежду – все-таки добраться с временем до ее прелестей. Заплачено дорого, так зачем же деньгам зря пропадать? Это уже потом, когда утолить желание, − помыслит над ее судьбой. Потому что свою обиду Юхим не прощал никогда и никому... Терпения ж ему не занимать. Долго кувшин воду носит, а все ж и у него ручка когда-то оборвется.

Однако успокоительные мысли оставались всего лишь мыслями, а Юхим мучился, грыз кулаки, скрипел зубами. Сошел с лица, похудел на добрый пуд. И, видя его вечно нахмуренное, мрачное лицо, соседки зашептались о какой-то потаенной болезни, которая гложет богатея...

И вот, наконец, Юхим дождался случая расквитаться с обидчиком.

Сегодня вечером выпал на замерзшую землю первый снег. Он лег легкой, неуверенной скатертью, готовый растаять от первого же теплого прикосновения или самой слабой солнечной улыбки, но следы отображал четко и хранил долго. Достаточно отчетливо и достаточно долго, чтобы помочь ревнивому мужу. Руженка ж и не подумала об этом... А может, слишком уверенна была в себе и мужней покорности? Да и умение, путать следы на снегу, не входило в арсенал ее хитростей. Женщина все же, а не лиса... Вот и попалась.

Обо всем этом Юхим успел подумать, прежде чем Найда выпрыгнул из стога на землю и ступил шаг вперед. Поэтому и рассмеялся столь неожиданно. Потому что, как оказалось, Руженка даровала свои ласки тому, у кого он, собственно, и пытался ее украсть. Тайком, крадучись, как вор, а все ж, проклятый подкидыш, сумел выхватить у него из-под носа свой ломоть добычи.

Смех и для Найды оказался полной неожиданностью. Выбираясь наружу, он ожидал драки. Потому что хоть и считал Руженку своей, понимал, что перед Богом и людьми она принадлежит Юхиму. Ведь, в церкви своими губами ответила: «да!», на вопрос священника, − и этого уже не изменить вовек. Но сознание этого удерживал далеко от себя и никогда не вспоминал о нем. Напротив, делал вид, что все началось в их жизни лишь этой осенью…

Ночи тогда были еще по-летнему теплые, а зори – чистые и высокие...

Он встретил Руженку около запруды. Шутя взял за руку, но так уже и не отпустил. От прикосновения хрупкой ладошки, парня сначала бросило в жар, потом в холод, потом опять в жар... Потом... Он по-медвежьи неуклюже сгреб ее в объятия, опасаясь сердитого окрика или отчаянного сопротивления, но почувствовал под руками лишь податливую упругость девичьего тела. Увидел, в широко раскрытых глазах, счастливое недоверие и неумело, но крепко припал жаждущим ртом к ее, приоткрытым для поцелуя, роскошным губам...

Что делалось с ними дальше, не мог вспомнить никто...

Первая любовная ласка поймала их в свою ловушку и выпустила, счастливых и испуганных, лишь после того, как изменить уже нельзя было ничего. Да, собственно, они и не хотели этого. Знали, что рано или поздно наступит расплата. Но легкомысленно отмахивались от грустных мыслей и снова встречались, чтобы погрузиться в сладкое забвение.

Больше всего Найда переживал за Руженку. Потому что для него – княжеского дружинника – в наихудшем случае все обошлось бы лишь побоями. Жестокими, кровавыми, а все-таки – не до смерти. Потому, что убийство своего ратника князь Данило не простил бы никому. И ни на какую несправедливость, ни на какие объяснения не обратил бы внимания. Своих воинов князь судил сам и, за подобный проступок, оправдал бы без разговоров... Тем более, что здесь было много смягчающих вину обстоятельств. (Да и с каких это пор, для воина стало смертным преступлением позабавиться с чужой женой?). И только Руженке пришлось бы снести весь груз беспощадных сплетен и пересудов. А что девушка родила красавицей, то были бы они особо изощренными. Потому что именно в таких остальные женщины видит главную угрозу своему счастью и ненавидит от всей души. Соответственно, и порочит с прямо-таки неописуемым наслаждением.

Что же до избиения, то над этим Найда даже не задумывался. За время военной науки приходилось получать взбучку не раз и не два. Порой такую, особенно поначалу, что домой его относили на руках товарищи... Сам не смог бы дойти. Готовя свою дружину, князь Данило на учебу не жалел ни труда, ни времени. Особенно придирался тысяцкий Дмитрий. Тот не давал спуску ни в чем и никому. По его мнению, хороший дружинник должен был владеть и мечом, и копьем, и луком, – как ложкой. Даже более ловчее, поскольку от наличия ложки жизнь не зависит. А голыми руками должен был уметь справиться с одним, а то и двумя вооруженными. Про обычную драку, можно даже не вспоминать, − за каждый синяк или кровоподтек, полученный в общей шутейной свалке, воину полагалось три удара батогом. Была бы воля тысяцкого, он заставил бы каждого новобранца сойтись в поединке с медведем, чтобы посмотреть, чего тот стоит. (Новобранец, то есть). А за растерзанными зверем и не жалел бы, мол, сами виноваты, − лучше защищаться надо было.

Скрывая от людских глаз свои отношения с Руженкой, Найда даже мечтал, чтобы Юхим напал на него. Уж он бы тогда поквитался за все. А если б счастье улыбнулось, − то, может, и овдовела бы ненароком его любимая. Потому, что хоть как бы там люди не судачили, а Руженка всегда была лишь его, Найды. И именно Непийвода украл ее первым...

Воин знал, что справится с оружейником, даже если тот сунется к нему со всем своим глупым выводком. Поэтому, услышав снаружи его голос, Найда даже обрадовался, а когда выпрыгнул со стога, был уже готов драться и убивать. Но неожиданный хохот Юхима настолько сбил его с толку, что он на мгновение забыл про остальных Непийводченков. А тем − недоумкам было безразличны всяческие размышления, воспоминания. Они запомнили лишь то, что старший брат долго вдалбливал им в головы еще на подворье: бить каждого, с кем он станет говорить в лесу.

Тяжелая кривуля врезала парня по шее быстрее, чем Юхим перестал хохотать. И не успел Найда опомниться, как удары крепких кулаков так и посыпались на него со всех сторон. Дружинник даже не мог толком защищаться, а лишь кряхтел и пытался глотнуть воздуха, что после каждого удара в живот вырывался из его горла с громким всхлипыванием, будто раздували горнило кузнечным мехом. Мир потемнел в глазах Найды, ноги сделались мягкими, будто из воска, колени подогнулись, и он рухнул лицом в смешанную сапогами снежную болтанку. И скорее всего, невзирая на возможный княжеский гнев, здесь бы ему и наступил конец, потому что, раззадоренные кровью, придурковатые братья Юхима готовы были растерзать на куски кого угодно, хоть бы и ратника. (К тому же, какой с глупого спрос?). Но в это мгновение из стога выскочила Руженка.

Драка закипела так внезапно, быстро и жестоко, что у женщины даже не было времени одеться. Не слыша больше голоса Найды, она поняла, что случилась беда, и поспешила на помощь.

– Стойте, нелюди! Стойте! Опомнитесь! Что ж вы делаете?! Юхим!!! – прибегнула к хитрости. – Вы же княжеского дружинника убиваете!

Юхим заколебался, потому что хоть жажда мести и требовала крови, теперь уже было не до шуток. Убив Найду, он должен был бы поступить так же и с Руженкой. Ибо, пусть мир перевернется, она подтвердит перед воеводой, что напоминала ему, Юхиму, с кем имеет дело. И отбрехаться тем, что не ведал, кого били, уже не удастся… А значит – разговор закончиться на плахе! Вот только, как сдержать разошедшихся братьев? Юхим ринулся вперед, готовый остановить их пинками, если не помогут слова. Но его вмешательство было излишним... Глупые братья, увидав перед собой обнаженную женщину, которая казалась им еще более обольстительной в предрассветной мгле, так и остолбенели, − не в силах оторвать глаза от недоступных, а потому еще вожделенных, прелестей невестки.

Только теперь Юхим вспомнил, что и Морена приказывала ему смотреть, чтобы с Найдой ничего не случилось. Потому, что он все еще был нужен ей для чего-то важного, − и поневоле обрадовался. Князь, может, и помиловал бы его, умелого оружейника, а вот Морена – не пощадила бы в любом случае! Обрадоваться − обрадовался, но не успокоился. Ярость за попранную честь, все еще душила его и требовала выхода.

– А вот и наша лебедушка, – прохрипел брызгая слюной, потому что от избытка чувств она будто застряла в горле, и сплюнул презрительно на неподвижного парня, распростертого ниц под ногами. – Настоящая лесная царевна. Красавица... Сразу видно: достойная заплаченного за нее золота...

Его братья молчали и только громко сопели.

Юхим посмотрел на них внимательно, потом перевел взгляд на жену, которая все еще протягивал к нему руки, заступаясь за своего полюбовника, и ярость исказила его исхудавшее от душевных мук лицо.

– Может, и в самом деле, ребята, не дадим пропасть добру, нашими мозолями оплаченному? А? Коль чужим не жаль, то своим и подавно...

Приговор мужа был настолько гнусным, что Руженка даже не поверила услышанному, а восприняла это как начало обид и словесных издевательств, которые она и так приготовилась выслушать от Юхима, прежде чем тот возьмется за вожжи. Но когда муж неожиданно обернулся к ней спиной и пошел прочь, оставив наедине с четырьмя придурковатыми здоровяками, которым аж слюна со рта капала, Руженка поняла, что это не шутки. И ее ожидает наказание, гораздо постыднее и более жестокосердное, чем битье... Понимая также, что все слова, обращенные к глуповатым мужикам, будут напрасны, женщина жалобно взвизгнула и попятилась к стогу, что мгновенно превратился в ужасную ловушку. А те, что-то, бормоча между себя и похихикивая, подвинули следом... И тогда она испуганно закричала. Тонко, пронзительно, будто заяц в собачьих зубах...

Услышав этот крик, Юхим сначала остановился и дернулся было назад, но так и не сдвинулся с места. Ярость на неверную жену была еще слишком жгучей, чтобы позволить милосердию дойти до сердца.

Вскрик, полный отчаянья, привел Найду в чувства быстрее ледяного каши, в которой он лежал. Парень медленно приподнялся, опираясь на руки, и невольно застонал от боли во всем теле. Так его еще не били – безжалостно, насмерть...

Крик донесся во второй раз, но уже такой тихий, будто пробивался сквозь подушку или тулуп. Найда сначала подумал, что это ему чудиться.

– Нет!!! Не на...

Вопль оборвался на половине слова, и парень, сквозь туман и звон в ушах, понял, что умоляют о милосердии где-то неподалеку. Он удивленно оглянулся, но увидел лишь огромный стог из сухих лесных трав. Ступнул ближе, вдохнул его ароматы и окончательно опомнился.

– Руженка? – переспросил, надеясь, что ошибается.

В ответ из кучи сена послышалось лишь глуповатое хихиканье.

Куда и подевалась его слабость. Парень запустил руки в нору, которую они из Руженкой сами вырыли для своих встреч, что-то ухватил там и одним сильным рывком выволок наружу. Это был Нечипор – самый молодой из Непийводченков. Не разглядывая его долго, Найда ударил его напряженными пальцами в кадык и отбросил в сторону.

Федор еще успел возмутиться, куда это его тянут, но за мгновение тоже охладел ко всему и улегся рядом с братом. Таким ударом можно было и убить, и Найду в настоящий момент это мало заботило... Он словно выполнял тяжелую, неприятную, но необходимую работу...

Третий Непийводченко был вытащен таким же манером и уложен рядышком с двумя предыдущими, еще быстрее.

– Не отпускайте! Глаза! – заорал неожиданно последний из братьев, взвыл не хуже волколак а, и сам попятился к лазу. Восемь кровавых полос с обеих сторон украшали его морду, а кровь так и стекала промеж пальцев. Удар двумя сцепленными в замок руками по наклоненному затылку избавил его от мук. Хотя бы на время.

– Руженка! – воскликнул Найда и всунул голову в норе. – Любимая, родная, это же я...

Женщина молча всхлипывала и торопливо одевалась, путаясь в тряпках.

– Руженка, что случи... – парень запнулся. – Что они с то... – он опять не смог закончить. – Как ты?

Женщина продолжала молчать, лишь движения ее стали еще торопливее.

– Что с тобой, Руженка? Отзовись...

Руженка неожиданно прекратила одеваться и вперила в лицо парня длинный тяжелый взгляд. В глазах ее не было слез, а лишь страшная усталость и неописуемая тоска.

– Чего тебе? Еще мало?

Найде будто кто в лицо ногой врезал. Он дернулся, но сказать смог только одно:

– Что с тобой?

– Может, я ошибаюсь? – зло продолжила женщина. – Может, ты со мной, замужней, для чего-то другого встречался? Может, не мое тело в сено втаптывал, пользуясь случаем? Все вы одним миром помазанные!.. Хорошо Палаша говорила: сначала натешитесь, а тогда... – она всхлипнула.

– Руженка, что ты мелешь?! Опомнись!

Женщина опять поняла голову.

– А я и опомнилась... Меня Юхиму венчали – ему и повинюсь. Он мой господин, − имеет право карать или миловать. А тебе, дружок – больше не обломиться дармовщинки... Уходи!

– Руженка! – воскликнул потрясенно Найда. – Руженка...

– Оставь меня, – сказала твердо. – Все окончилось... Больше не подходи, и не заговаривай... Потому, что мужу пожалуюсь. Он тебе еще добавит.

И молодая женщина так свирепо зыркнула на парня, что тот растерянно попятился прочь.

Так и не отозвавшись больше ни одним словом до недавнего любовника, Ружена выбралась из сена, отряхнулась и поковыляла в город. И такой чужой, такой далекой и непостижимой была она сейчас для Найды, что парень не осмелился зацепить ее хотя бы словом.

Он еще какое-то мгновение постоял, почесывая затылок, а потом махнул рукой, сразу же согнувшись от боли в поврежденных ребрах, и тоже направился домой. Другой дорогой. И уже не видел, как всего за несколько шагов от опушки Руженку во второй раз встретил Юхим.

– Ну что, женушка моя милая, понравились тебе ласки моих братьев? Можем так хоть каждый вечер забавляться…

Руженка смолчала.

– Думаешь это все? – продолжал скрежетать зубами Юхим, в то же время не переставая любоваться красотой Руженки и невольно думая, что мог бы быть счастлив, − если б мог... При этом мысли его воротились к Найде, а от него опять к приказу Морены. – Ты еще не ведаешь, как подобных тебе наказывать принято. Ну, ничего – то дело поправимое.

Ружена молчала. Ей вдруг все стало безразлично. Она поняла, что наступил конец всем мечтам, что к прошлому возврату нет. А искать надежду, выдумывать для себя что-то хорошее в будущем – не было ни силы, ни желания. Полное отвращение к жизни сковало ее тело и душу.

– Молчишь? – не утихал тем временем Юхим. – Ну, молчи, молчи... А я все-таки придумал для тебя кое-что... Ты и не догадываешься. Спасибо, Мара подсказала...

Он хищно улыбнулся и добыл из-за пазухи небольшой мешочек, который висел у него на шее. Расшнуровал его и высыпал себе на ладонь что-то, похожее на большие сморщенные черных ягоды.

Руженка будто сбоку смотрела на все это и равнодушно думала: «Это он яд раздобыл где-то... Хочет меня убить... Вот и хорошо... Все закончится сразу, и, может, будет не очень больно».

– Глотай! – приказал Юхим и поднес те ягоды Руженке к губам.

Женщина послушно открыла уста и, больше морщась от брезгливости к его потной лапы, чем от неизвестного яда, губами собрала с ладони мужа все и проглотила. Проглотила, попрощавшись мысленно с миром, и умоляя Бога, чтобы не долго мучиться.

И вот теперь Юхим захохотал во второй раз и от души.

– Глупая подстилка, ты думаешь − я отравил тебя? А дудки! Тогда бы тебе опять удалось убежать от меня. И уже навсегда, да? Нет, даже не надейся... Я отпущу тебя от себя лишь после того, как сам смогу натешится всласть, или когда красота твоя увянет и будет никому не нужна.

– Что же ты тогда дал мне? – в голосе Руженки зазвенел ужас. – Приворотное зелье?!

– Зелье? – Ефим засмеялся еще веселее. – Да... Лишь не приворотное, а – волчье! Оно гораздо надежнее! Потому, что отныне ты каждую ночам будешь становиться волчицею и моей самкой... И никто другой не будет существовать для тебя.

– Нет! – отчаянно вскрикнула Руженка. – Нет! Никогда! Лучше смерть!

– А вот поглядим, – зловеще прошептал Юхим. – Смотри-ка, уже и одежонка твоя готова. И если я не ошибаюсь, то сам Велес собирается на тебя ее примерить.

Перед людьми и в самом деле, будто из воздуха, соткалась фигура могучего человека в красном как жар плаще, с длинными черными волосами, что, как будто густой смоляной дым, струилось с головы на плечи. Такие же усы и борода делали лицо Черного Бога белее снега, а глаза на нем казались двумя обожженными ранами. В руках Велес держал волчью шкуру. Некоторое время он молча миловался красотой женщины, и что-то – словно колебание или размышление – мигнуло в его глазах, но, похоже, что и боги вынуждены повиноваться обычаям.

– На колени! – приказал Руженке.

Та хотела что-то возразить, просить милости, но слова так и не выскользнули из ее горла, зато ноги послушно подогнулись, и женщина с тихим рычанием опустилась на четвереньки.

В то же мгновение Велес накрыл ее волчьей шкурой.

– Носи как собственную, – молвил повелительно. – Сегодня привыкай, а от завтра и до скончания века: день – для мужа, ночь – для зверя! – и исчез. А вместо Руженки перед Юхимом появилась молодая, сильная волчица.

– Вот и все, милая, – улыбнулся Юхим. – Вероятно, давно следовало так с тобой поступить... Теперь будешь лизать мне сапоги, а любого другого мужчину, как только стемнеет, разорвешь в клочья. Вот теперь ты, точно моя!

И в подтверждение сказанного, волчица послушно, хотя и неумело, завиляла хвостом...

* * *

Домой Найда возвращался словно во сне. Все, что случилось с ним, – казалось каким-то страшным бредом. Руженку будто кто-то подменил. А поскольку парень не чувствовал за собой никакой вины, то, поддаваясь уговорам извечного мужского самолюбия, готов был признать, что молодая женщина и в самом деле решила бросить его. То ли от страха перед наказанием, или подчиняясь какому иному капризу, – не существенно. Но – бросить! И Найда чтобы не обезуметь от мыслей, медленно стал убеждать себя в том, что, вероятно, люди правду говорят: «все женщины хвойды, и надеяться на их верность – пустое дело, − особенно, если они уже имеют в этом кой-какой опыт».

Отворив двери родной хаты, Найда облегченно вздохнул, так, словно все тревоги и неприятности остались за порогом. Но сразу же натолкнулся на укоризненный взгляд матери, что так и придавил его к дверному косяку.

– Уже не спите? – брякнул первое, что пришло в голову.

Матушка лишь неодобрительно покачала головой.

– Вот еще, – фыркнул раздраженно. – Маленький я, что ли?

– С малым было меньше хлопот.

– Нене, ну что вы такое говорите, – не сдавался Найда. – Неужто и погулять парню нельзя? Вы вспомните, как сами с отцом молодыми были. Тоже, вероятно, до зорьки гуляли?

– Отца вспомнил! – всплеснула руками Христина. – Постеснялся бы, лоботряс! Будто отец твой на чужих молодых жен когда заглядывался? А ты? Совершенно от рук отразился! Д если б Опанас не болел, намял бы он тебе сейчас чуба! Бесстыдник! Коль самому все безразлично, то хоть бы о нас подумал... Как людям в глаза смотреть? Перед Юхимом не стыд?

– Перед Юхимом?! – даже побледнел от ярости Найда. – А меня он пожалел, когда Руженку покупал? Ведь знал, что мне она обещалась! Все знали!!! Но продали... Теперь же, еще и стыдят.

Матушка опустила голову и подошла ближе. Легко прикоснулась сухой ладошкой широкой сыновней груди и молвила умоляюще:

– Что же теперь сделаешь, сынку? Ведь венчанные они... Грех жену от мужа отбивать. Терпи... Девушек еще много. Полюбишь другую... Ты же у нас парень хоть куда. Каждая с радостью за тебя пойдет. Не загуби себе жизнь неисполнимым желанием... А ей – душу.

Найда горько вздохнул и обнял мать.

– Не беспокойтесь, нене... Окончилось этой ночью все... Больше – не будет глупых мечтаний... Спать хочу.

Тяжело ступая, будто удерживая на плечах пятипудовый куль зерна, парень прошел в свой закоулок и, не раздеваясь, упал на лежанку.

– О Боги! – прошептал еще. – Кто бы подсказал мне, как дальше жить?

На полу тихо зашелестело и тоненький голос отозвался:

– Я могу, если захочешь выслушать?

Найда даже вздрогнул от неожиданности, а тогда опомнился.

– Это ты, Митрий?

– Я, – ответил домовой и забрался на лежанку рядом с головой парня. Был он ростом величиной с кота. Но при потребности и в мышиную норку спрятался бы.

– Скажи мне, Митрий... – попросил Найда, – потому что я обезумею от шальных мыслей. В самом ли деле Руженка для меня навсегда потерянная?

– Ты еще и не знаешь всего... – медленно промолвил тот.

– Господи! Что же еще? Над ней таки...

– Нет, но...

– Ну, говори же!

Домовой поерзал немного, усаживаясь.

– То, что она говорила с тобой сердито и зло, в голову не бери. Просто ей слишком много пришлось пережить. А вот то, что она мардагайлом стала, – беда. В подобии женщины-волчицы Руженка лишь одного хозяина будет признавать. Того, что волчьей сущностью ее одарил… Юхим для нее теперь не только муж законный, но и вожак стаи. С полной властью над жизнью и смертью...

– Что? – только и прошептал Найда. – Какой еще Магарай?

– Не магарай, а − мардагайл... Женщина-волк. Когда-то в давние времена так боги карали неверных жен... Теперь семь лет подряд она ночью будет превращаться в волчицу, во всем покорную вожаку стаи, то есть своему мужу. И если днем еще, возможно, будет как-то ерепениться, то с наступлением темноты – и не подумает!

– О господи! Когда же это случилось?

– А как ты домой поплелся... Юхим накормил Руженку волчьим зельем, а Велес обернул ее на волчицу. Я почему тебе рассказываю об этом, – чтобы предостеречь. Ночью даже не пытайся приблизиться к ней – разорвет!

– Меня?!

– Каждого.

– И ничего сделать нельзя?

– Можно, но еще не сейчас, – ответил Митрий. – Тебе придется запастись терпением и ожидать, пока не наступит подходящее мгновение.

– А как я узнаю, что оно уже наступила?

– Я дам знать... Сейчас чары Велеса еще слишком свежие и сильные, но он допустил одну ошибку. И это дает нам надежду. Терпи, хлопче... Кто умеет ожидать, тот всегда своего добьется. Что же касается Юхима, то не беспокойся зря: он и в волчьем подобии мужским бессилием страдает. Хе-хе...

– Митрию! – взмолился парень. – Какую ошибку?..

– Ни Юхим, ни Велес не ведают, что Руженка... – домовой задумался. – В прочем, и тебе этого знать незачем, если до сих пор не замечал... Но твердо говорю, что в подобных случаях любые чары вдвое, а то и втрое слабее становятся. Поэтому, и расколдовать станет легче. А теперь – лучше спи, хлопче...

– О каком сне ты говоришь? – попробовал отмахнуться Найда, что и в самом деле не чувствовал себя сонным.

– О, крепком и целебном... Доверься мне. Я знаю, что говорю. Твое время еще не наступило. Спи...

Интермеццо I

(Сон Найды Куницы)

Лес спал. Столетние дубы и сосны укутанные толстым слоем инея, в снежных шапках, сугробах выше коленей, тихо дремали, потрескивая от мороза, будто ворочались беспокойно во сне. Хрустальный глаз луны холодно осматривал его из черного бархатного неба и, вместе с мириадами мерцающих точек, заливал все мертвенным белым сиянием. От этого ледяного света мороз еще безжалостнее хватал за плечи, забивал дыхание.

Найда изо всех сил несся по лесу...

Точнее, бежала его, охваченная неописуемым ужасом, душа. Из последних сил, волоча за собой уставшее, истерзанное тело, которое едва-едва переставляло ноги, проваливаясь в снежные заносы, − то по колени, а то и до подмышек. Он бежал, полз, карабкался, вытаращив ничего не видящие глаза. Каждая косточка его тела, каждая мышца, были устремлены вперед, прочь, подальше от кошмара позади. Куда все время дергалась взглянуть голова, но так и застывала при самом малом движении, а ноги сразу же наддавали ходы. Льняная рубашка прилипла к плечам, мокрая от ледяного пота, и человеком трясло, словно в лихорадке, − и волосы шевелились под сбитым набок шлемом. Он знал, что неминуемо погибнет, но понимал также и то, что будет жить столь долго, пока сможет бежать... С каждым шагом, выигрывая у смерти еще одно мгновение, еще один вздох.

Рот у Найды был широко разинут, и мужчина, вероятно, кричал бы от ужаса, если бы сжатое судорогой горло еще подчинялось мозгу. А так – лишь отчаянный скулеж, жалобное щенячье повизгивание нарушало покой сонного леса.

Дикий, неистовый вой волка-одиночки, вышедшего на охоту, разорвал ночь, предостерегая каждого, чтобы не смел касаться его добычи.

Подстегнутый этим воем, Найда совершил огромный прыжок, зацепился об спрятавшуюся под снегом ветку, упал в сугроб и сильно треснулся лбом в невидимый под снежной одеждой пенек. Давно отстегнутый шлем спас его от смерти, однако сам слетел с головы и пропал в заносах.

Нет ничего хорошего − чтобы без злого...

Воин медленно поднялся, встряхнул кудрями и сразу же поморщился от боли, но зато, в его обезумевших глазах, появился проблеск мысли.

Он стоял на небольшой опушке, перед очень высоким исполинским дубом. Руководствуясь скорее инстинктом, чем трезвой мыслью, Найда подскочил к дереву и из последних сил покарабкался вверх. Пролез сажен шесть-семь, посмотрел вниз и, вероятно, остался неудовлетворенным, потому что поднялся еще на несколько локтей и только там удобно примостился на толстой ветке. Однако, и этого ему, вероятно, показалось недостаточно, потому что снял с себя длинный шерстяной пояс и крепко привязался к стволу дерева. И только после этого − перекрестился и облегченно вздохнул.

Безумие уже покинуло его разум, и застывшая маска ужаса постепенно исчезала с лица молодого мужчины.

Он осознавал, что обречен. Потому что высидеть неподвижно на таком морозе, пока солнце развеет ночные ужасы, не удалось бы никому. Но эта смерть была понятна и, если верить слухам, даже приятная... В отличие от той – страшной и неумолимой, что постигла всех его товарищей.

Найда опять вздохнул и, прогоняя от себя кровавые воспоминания, начал молиться:

– Отче наш, иже еси на небеси, да славится имя твое, да придет царствие твое, да сбудется воля твоя святая, яко на небесах, тако и на земле. Хлеб наш насущный дай же нам днесь. И оставь нам долги наши, яко же и мы оставляем должникам нашим. И не введи нас во искушение, но избавь нас, Господи, от лукавого. Аминь!

Не успел он еще вымолвить последнего слова молитвы, как на опушку вышел волк.

О том, что это именно волк, можно было догадаться только из общего строения. Потому что увиденный Найдой зверь был где-то раза в три больше обычного серого. И напоминал скорее ту огромную полосатую кошку – тигра, которую воину довелось однажды увидать при княжеском дворе. Был тигр невероятно лют, силен и ловок. Сотник Грива, что имея только нож, смело выходил один на один с медведем, хорошо разглядев движения этого зверя, отказался от поединка. И хорошо сделал, потому что выпущенный ради забавы на большого котяру здоровенный шатун трехлеток, не выстоял против твари и того времени, которое нужно в курице, чтобы снести яйцо. Волкоподобное чудовище, которое стояло под дубом и принюхивалось, выглядело не менее свирепо... Но, не ужасающая, убийственная сила, которая была в каждом движении зверя, не огромные клыки, из которых еще и до сих пор скапывала кровь товарищей Найды, вызывали непреодолимый ужас, а – глаза. Они полыхали таким ярко-красным огнем, будто весь жар ада содержался под черепом чудовища. Глянув зверю в глаза, мужчина вероятно упал бы с дерева, если бы предусмотрительно не привязался.

Могучая темная волна ненависти достигла и заполнила мозг человека, подчиняя себе тело и душу.

– Слезай! – гаркнул волколак. Теперь в этом уже не было сомнения, ведь даже в сказках настоящие волки не слишком охотно разговаривают на человеческом языке. – Слезай сам, червь, ибо пожалеешь, что на свет уродился, если мне придется тебя самому оттуда снимать!

Каждое слово, которое вылетало из ужасающей пасти, сопровождалось зловещим рычанием, и Найду то начинала трясти лихорадка, то неожиданно обдавало с ног до головы нестерпимым жаром.

– Отче наш... – почав было он опять, но волколака так ужасно зарычал, что слова молитвы замерли в человека на устах.

– Даже не пытайся, – угрожающе кинул волколак. – Потому что за это, я из тебя живого печенку вытяну...

Говорят, что загнанная в тупик крыса бросается даже на пса... Так то крыса, а человек? Огонь, хоть какой сильный бы не был, съев все, что годится на топливо, должен погаснуть. Вероятно, то же происходит и со страхом. От бесконечного ужаса и отчаяния в душе у человека что-то перегорает, и она, осознав, что терять уже ничего, неожиданно для себя делается решительным и отважным. Правда, не каждый может этим воспользоваться. Чаще − не успевает...

– Господи... За что? И так меня жизнь не ласкала, – заныл воин. – Ни роду, ни племени... Неизвестно, где родился, а теперь – никто не узнает, где и погиб...

– Нечего скулить, – прохрипело чудовище. – Слезай, потому что я голоден... Вместо того, чтобы поужинать, как подобает, должен был за тобой вгоняться. Слезай, говорю!

И здесь Найде будто полуда с глаз упала. Как будто заклятие какое-то снялось. Прежняя бесшабашность, которой он так удивлял всех, опять вернулась в сердце воина, и зверь под деревом сразу стал не таким уж и страшным, а собственная судьба – не столь безнадежной.

– И чего мы так испугались? – тихо прошептал сам себе. – Ну, оборотень... Ну – нечисть... Но наши мечи в церкви освящены, да и ножны у многих серебром куты. Все из-за страха глупого...

– Чего бормочешь там, – рычал дальше волколак. – Долго я еще буду ожидать? – Теперь его голос кого-то напоминал Найде. А чтоб не Юхима!

– Ах ты, щенок облезлый! – неожиданно вспылил воин. – Загнал меня на дерево и посматривает как на мешок с требухой. Ну, жди, жди... И так смерть, и так – погибать... Ну, так я научу тебя напоследок гопака танцевать!

Найда теперь уже не думал о смерти, и силы опять вернулись в измученное тело. Его уже больше ничего не интересовало, кроме одного-единственного нестерпимого желания – хотя бы раз, а таки полоснуть что есть мочи мечом по ненавистной морде, и хоть так отомстить за себя и всех своих товарищей, − которые погибли, потому что не смогли перебороть в себе ужас, навеянный взглядом оборотня.

Не тратя попусту время на распутывание узла, в который затянулся пояс, Найда перерезал его острым ножом, потер крепко ладони, возвращая им подвижность, и начал слезать.

– О! – удивился волколак. – Да ты, вроде, драться со мной собираешься? Го-го-го... Ну, давай. Давай. Я даже подожду, пока ты меч свой найдешь... Га-га-га! Вон он – в кустах лежит... Ге-ге-ге! Мешал убегать?! Го-го-го!..

И чудовище действительно отошло на несколько шагов в сторону, давая человеку дорогу к оружию.

Найда даже зубами заскрипел от такого унижения, но решительности, тем не менее, не растерял.

Невзирая на некоторую одеревенелость мышц, он ловко спрыгнул с нижней ветки на втоптанный снег и одним большим прыжком оказался возле меча. Все-таки доверия к словам оборотня у человека не было и на грош. Холодное лезвие блеснуло в лунном сиянии, и воин облегченно улыбнулся.

– Готов? – поинтересовался волколак. – Или еще подождать? Не стесняйся... Может, до ветра сходишь? Ежели охота. Я подожду... Потом, меньше дерьма в тебе будет... Га-га-га! – не удержался от насмешливого хохота, хотя поначалу голос его звучал довольно мягко, даже сочувственно.

Этой, последней обиды было достаточно, чтобы разозлить и более покладистого, что же касается Найды, то он так свирепо заскрипел зубами, будто жернова сдвинулись.

– Мы еще посмотрим, чье дерьмо здесь останется, – ответил презрительно. – И нечего паясничать, здесь кому-то ужинать приспичило. Что ж теперь не спешишь? Боишься, чтобы об это кушанье зубы не поломать? И правильно – стерегись, может цел останешься!..

Найда широко перекрестился, взял меч обеими руками и короткими упругими шагами стал приближаться к чудовищу. А волколак, искренне удивленный подобной наглостью, так и замер с разинутой пастью. Это ж впервые человек шел к нему, а не убегал сломя голову, − не разбирая дороги. И только в то мгновение, когда воин, коротко взмахнув мечом, почти задел ему острием по носу, волколак молниеносно уклонился в сторону, и знакомая ярость опять полыхнула в его красных зрачках.

Найда еще одним глубоким выпадом попробовал достать мечом чудовище, вкладывая в удар весь вес своего тела… И, когда б это ему удалось, то кто знает, как все обернулось бы дальше, но волколак лишь мотнул лобастой башкой – и невероятная сила, словно перышко, вырвала оружие из рук человека, а следующий толчок, мордой в грудь, бросил воина на снег, − и огромные лапы прижали его к земле.

– Вот и все... Хе-хе... Время ужина...

Пасть раскрылась и сомкнулась на горле у человека...

Сомкнулась, да не до конца. Потому что едва лишь волчьи клыки коснулись кожи Найды, как в разрез кольчуги, из-под рубашки, вырвался зеленый луч и ударил в шею оборотню. Чудовище жалобно взвизгнуло, отпрянуло в сторону и удивленно вытаращилось на распростертого перед ним человека. В воздухе запахло подпаленной шерстью и мясом. А воин, который уже простился с жизнью, продолжал лежать неподвижно с закрытыми глазами, в душе, удивляясь, чего смерть принуждает себя так долго ждать, и вознося молитвы, чтобы это произошло не слишком болезненно.

– Ну, ты... – буркнул волколак. – Долго еще прошлогоднюю падаль будешь из себя изображать?

Найда открыл один глаз.

– Теперь еще в «моргалки» надумал поиграть?

Найда открыл и второй глаз. Провел руками по телу и сел, растерянно оглядываясь.

– Я еще живой?

– Дурень, – констатировал оборотень и качнул головой в такт своим мыслям. – А глупцам, как известно, всегда везет... И чем они Богам так по нраву? Ты где амулет достал, пентюх?

– Амулет? – переспросил Найденыш. – Какой еще амулет?

– Ту вещицу, что у тебя на шее нацеплена, простофиля… – начал терять терпение волколак. – Или ты хочешь убедить меня, что сам не знаешь, какое сокровище за пазухой носишь?

Парень молча всунул руку под одежду и добыл на свет серебряную волчью голову, которая качалась на шелковой шнуровке.

– Этот? – спросил удивленно, но ответа уже не требовалось, потому что, увидав амулет, волколак отпрыгнул назад шагов на десять, прижал уши, припал всем туловищем до земли и завилял хвостом, будто шкодливый кот, что, хоть и признает силу и право хозяина, но не раскаивается в содеянном. – Так вот что это такое... – промолвил воин, и в глазах его блеснула такая лютая ненависть, что куда там зеницам оборотня. – Ну, скотина, погоди! Теперь мы с тобой иначе поговорим, − за все посчитаемся... Ты уж не сомневайся...

Глава седьмая (продолжение)

Зима года 6748-го. Околица Галича.

Пидгороддя

Одним сильным прыжком Найда вскочил на ноги и... упал на пол с лежанки, которая стояла в его доме. После чего − воин окончательно проснулся и сел, вытирая из чела обильный пот.

– Вот так приснилось, – прошептал едва слышно. – От такого сновидения не долго и преставиться.

Митрий очутился рядом почти сразу же.

– Сон? Ты видел сон? Рассказывай быстро, пока не забыл. Я здесь поколдовал немножко над тобой. Сон вещий должен быть! Что снилось?

Найда покрутил головой.

– Такое в двух словах не перескажешь...

– А ты попробуй, – настаивал домовой.

– Ну, если в целом, то я с волколаком, гм, дрался.

– Значит, все же оборотень, – кивнул Митрий, будто и не ожидал ничего другого. – Он не показался тебе знакомым?

– Знакомым? – переспросил удивленно Найденыш. – Ну, я вроде бы не имею среди оборотней товарищей. Хотя, погоди... Вот, когда ты спросил, я вспомнил, кого напоминал мне его голос. Юхима!.. Но, конечно, после того, что случилось... Разве кто иной мог мне присниться?

– Юхим? – повторил домовой. – И это сходится... Теперь скажи мне еще одно: кто из вас победил?

– Ну, волколак оказался сильнее, − я, хотя и не видел этого, но знал, что он всех моих спутников загрыз. А когда и моя очередь умереть пришла, что-то вмешалось... Какой-то амулет спас мне жизнь.

– И это сходится. Добрый сон тебе приснился, хлопче. Теперь я буду за тебя спокоен. Лишь прошу, прежде чем будешь выбираться в дальнюю дорогу, поговори сперва со мной.

– В какую еще дорогу? – удивился Найда.

– Не ведаю... Как придет время, ты сам расскажешь мне, куда собираешься.

– Ты можешь обойтись без загадок? – повысил сердито голос Найда. Но Митрия уже не было рядом.

Зато на дворе заскрипел под сапогами снег, и кто-то властно постучал в оконницу.

– Кто там? – встревожено отозвалась мать.

– Сотник велел собрать дружину, – послышался голос десятника. – Поторопись, Найда!

– Уже иду! – отозвался парень и соскочил из лежанки. А что ложился полностью одетым, то лишь накинул кольчугу, подпоясался мечом и шагнул к сенным дверям.

– Сынку! – вдруг позвала матушка.

– Что, нене?

– Будь осторожен...

– А как же, – улыбнулся парень. – Расхристанный ходить не буду, и снег горстями есть тоже не буду.

– Сон я видела плохой, – прошептала Христина.

– Сон? И вы – сон...

– Волчий сон... Волки тебя из моих рук рвали, а я удержать не могла...

– Да, – протянул Найда. – Что-то и в самом деле слишком много волков и волколак вокруг Галича развелось. – А обращаясь к матери прибавил нежно:

– Не беспокойтесь, нене. Митрий говорил, что серым я не достанусь, и мне почему-то кажется, что он не обманывает... – потом перекрестился на икону в углу и поспешно вышел... Сотник зря не стал бы тревожить.

* * *

Пурга и снегопады, что почти неделю, не утихая, укутывали снегами замерзшую землю, наконец-то угомонились. Тяжелые свинцово-черные тучи побледнели и растаяли, будто никогда и не собирались, − и над всей Галичиной засияло солнце, заискрилось снежинками и инеем − мягкое зимнее небо.

В лесу было тихо и спокойно. Лишь изредка с шорохом и буханьем сползала с гибкой ветки пушистая белая шапка, и звонко хрустел на морозе снег под конскими копытами.

Выполнив поручение и переждав ненастье, Найда неспешно возвращался в Галич. У парня был замечательное настроение, и в такт легкому конскому шагу он мурлыкал себе под нос какую-то рождественскую песенку.

Еще совсем свежие и болезненные воспоминания медленно отступили где-то на заплечье, а там и потерялись, смешавшись с новыми впечатлениями и заботами.

Даже возвращаясь домой, Найда больше думал о том, как поживают больной отец и старая матушка, чем маялся трагедией, произошедшей с любимой. Правда, здесь Руженка была сама частично виноватая. Кто же стерпит обиду, брошенную в лицо, к тому же столь безосновательно. Поэтому и молчало сердце парня, прячась за несправедливость, и позволяло не думать о том, что той сейчас, должно быть, значительно хуже и тяжелее.

Люди всегда готовы прийти на помощь другому, особенно, если это ничего им не стоит. Когда же приходится чем-то жертвовать, – предоставление помощи становится гораздо проблематичным. И уже совсем безнадежна ситуация, если благородный поступок требует принести в жертву собственную гордость, или даже обычную спесь, или там – амбиции... В этом случае все красивые намерения сразу куда-то исчезают, − а послушная совесть молчит, будто ворона с яйцом в клюве.

Поэтому Найда неспешно ехал лесным шляхом, тихо насвистывал, миловался красотой зимнего леса, и ничего не затмевало парню хорошего настроения…

Двое путников, что прислонились с обеих сторон дороги на большом, вывернутом с корнем конуре старого граба, не сразу и привлекли его внимание. Потому что были густо припорошены снегом, как все вокруг. И такие же неподвижные...

– Ау! Люди добре! – окликнул их Найда, подъехав немного ближе. – Вы еще живые, уже ли это?..

От звука его голоса путники слабо зашевелились, и на него глянули две пары запаленных, потухших глаз, − что едва теплились на бледных, обескровленных лицах.

– Ого! – парень даже присвистнул и мигом из коня спрыгнул. – Да вас, видать, хорошо скрутило. Заплутали в пургу, что ли?

Говоря все это, он принялся тормошить обоих, пытаясь расшевелить, вернуть к жизни закоченевшие тела. А когда те застонали и начали слабо упираться его безжалостным рукам, Найда добыл из чересседельной сумы ломоть хлеба, разломал пополам, обильно смочил куски водкой из баклаги и протянул обоим, − юноше и девушке...

– Только не спешите. Медленно пережевывайте. У меня пищи достаточно. Как первый голод утолите, еще дам. Потому что, если сразу, то можете середину нарушить...

Те послушно надкусывали маленькими кусочками и долго пережевывали. Похоже, знали о голоде не только из рассказов. А как управились с доброй половиной полученного хлеба, Найда дал им сделать по несколько глотков из баклаги. Потом надпил и сам.

– Ну, что, ожили? – спросил немного погодя.

– Да, спасибо, – тихо ответил юноша. – Если бы не ты, вероятно, дошли бы до ночи.

– Как бы какое зверье не напало раньше. Совсем отощали… – прибавила едва слышно девушка.

– Куда же вы направлялись?

– В Галич... – махнул рукой в том направлении, откуда приехал Найда, парень.

– В Галич? – переспросил удивленно тот. – Но, город совсем в другой стороне... Все-таки заблудились…

– В другой? – пришла очередь удивляться путникам. – Вероятно, кругом ходили во время вьюги...

– А чего же тогда пускались в дорогу перед самим ненастьем. Неужели так спешно?

– Беда случилась. Помощь нужна... – ответила девушка.

– И что же случилось?

– Мара уничтожила все наши припасы еды и дров. Если никто не поможет – смерть от холода и голода ожидает весь поселок. Вот мы с Маричкой...

– Мара?

– Ведьма здешняя. Первая прислужница Морены...

– Так, так, – почесал затылок воин. – Ну, с пищей еще – всякое бывает. Но дрова... Лес же вокруг. Неужели никто топор в руках удержать не может?

– Нам нельзя...

– Мы не можем! – тверже поправила Маричка. – Мы же бортники... Не обижаем ни деревья, ни животных.

Найде приходилось слыхивать, что в лесах живут небольшие громады, члены которых убеждены, что души умерших переселяются во все живое, и потому никогда даже муравья не обидят. А в лесу не только ветки не сломают, но и листочек не сорвут. Питаются только медом из пасек, ягодами, орехами, грибами...

– А хворост?

– Сначала собирали... Потом завьюжило... Люди отощали от голода. Нужна помощь. Мы хотели к ближайшему жилью. А пурга не прекращалась...

– Ясно. Далеко до вас отсюда?

– Не очень...

– Тогда садитесь на коня и ведите... Только уж не плутайте более.

Несчастные попробовали подняться, но не смогли. Тогда Найда легко высадил обоих на гнедого, − удивляясь чрезвычайной легкости тел. Сам взял коня под уздцы и двинулся в направлении, в котором указывали спасенные.

* * *

Шли так часа три. С каждым шагом лес делался выше и гуще. Но не мрачнел от этого, а наоборот – становился все более приветливым. Деревья будто здоровались с людьми, словно радовались с того, что они не потерялись в дороге, а быстро возвращаются домой.

Наконец добрались и до небольшой опушки, густо заставленной, может, десятком обычных Галицких хат на две горницы, сени и пекарню. Оба большие, вероятно, общие амбары чернели в стороне обгоревшими балками и стропилами, − нигде не слышно было никакого движения и ни из одного дымаря не вился дымок.

– Неужели опоздали, Юрку? – воскликнула Маричка, немного отжившая, после каравая и хлебного вина.

– Не может того быть! – воскликнул юноша и начал неуклюже слезать с коня.

Оставив их одних, Найда быстрым шагом направился к ближайшей хижине. Натужно отворил прихваченные морозом двери и вошел внутрь. На широком ложе плотно, будто дрова в поленнице, лежали люди, укутанные с головами одеялами и тулупами. И только по тому, что вся эта куча едва-едва шевелилась, можно было догадаться, что под ними еще живые души, а не мертвые тела.

Крякнув в сердцах, Найда опрометью выскочил на улицу, прихватив в сенях топор. А еще за мгновение он принялся рубить останки обгоревших клетей, лишь щепки во все стороны летели.

Растопив печь в одной избе, переходил ко второй и так по кругу... Рубил, носил, разжигал, подкладывал... Потом, уже только рубил. Носить стал Юрко, а подбрасывать Маричка...

Когда растаял первый казан снега, Найда вылил в него вино из запасной − большой, на две осьмушки баклаги, и этим почти горячим варевом юноша с девушкой принялись поить всех жителей. Малых и старых.

Во втором казане распустили до кисельного вида три ковриги хлеба, что еще оставались у воина, и стали обносить всех по второму кругу. В третьем – поставили набухать овес, отобранный у коня, и мерку пшена, которую каждый путник на всякий случай всегда берет с собой в дорогу.

Отрезав от куска сала, добрый ломоть, величиной в ладонь, Найда подкрепил им силы двух своих помощников, справедливо рассудив, что именно на них теперь вся надежда. Остальное бросил в казан с упревающим зерном.

Как бы там ни было, а сегодня полкопи лесных жителей уже не умрет ни от голода, ни от холода. А дальше он что-то и придумает. Найдет, подстрелит... Наконец, зарежет коня. Хотя и княжеская скотинка, и ответ придется перед огнищанином держать, но людей больше жаль...

Он еще нарубил добрую кучу дров, чтоб, пока будет промышлять, дома опять не проморозило, − потом забросил за спину колчан со стрелами, взял лук и направился в чащу. На что-то путевое надежды было мало, но двух-трех зайцев и с десяток тетеревов надеялся подстрелить. В крайнем случае, в суп и белки пойдут...

Серна выпрыгнула перед ним из-за густой ели так неожиданно, что парень даже замер от неожиданности. А потом быстро наложил стрелу и прицелился. Серна подняла голову и грустно взглянула человеку в глаза. На глубоком, выше коленей, снежном заносе у нее не было ни малейшего шанса спастись. И было в ее взгляде что-то настолько человеческое, что Найда поневоле опустил лук.

– Исчезни, – молвил сердито. – И быстро! Потому что могу передумать. Там дети от голода умирают, а я с тобой жалость развожу...

Серна послушно прыгнула раз, второй – и исчезла... Лишь легко колыхнулись нижние, отяжелевшие под снегом ветки.

– Слюнтяй! – выругал себя шепотом парень, обернулся – и встретился взглядом с вепрем.

Большой, пудов на двенадцать, секач-одиночка, увязая с рылом в снегу, подслеповато мигал на него маленькими глазками, очевидно еще не понимая с кем довелось случайно встретится, − и уже так и не распознал. Одна за другой свистнули стрелы, каждая в свой глаз, и гора мяса и сала, что еще мгновение тому было живым существом, лишь дрыгнула ногами, чтобы отдать свою жизнь ради спасения несколько десятков других.

* * *

Через два дня Найда седлал коня, чтобы ехать домой. От множества забот и тяжелого труда он осунулся и не неизвестно даже – выдержал бы до конца или и сам свалился обессилив вконец. Но в самые трудные минуты приходила к нему Руженка... Это ее – бессильную, голодную и обиженную – спасал он от неминуемой смерти, добывая еду и топливо. А когда окаменевшее на морозе дерево звенело под ударами топора и отказывалось упасть, в его воображении, оно сразу же превращалось на ненавистного Юхима. И тогда руки парня наливались такой силой, что и крица не устояла бы... Поэтому вскоре запасы топлива и еды дней на десять были пополнены. Подкормленные благодаря его стараниям, обитатели лесного поселения смогли подняться на ноги. И хоть убивать зверей или рубить деревья на корню и дальше приходилось лишь Найде остальные бортники делали уже сами.

Привычная к людям дичь легко давалась в руки. А после того, как он нашел берлогу, запасов мяса, а главное – жира, должно было хватить надолго.

Кроме того, подростки выбирали запасы подстреленных им белок, а также сумели найти два дупла с медом...

И чем больше втягивались люди в работу, тем сильнее убеждался Найда, что без злого колдовства не обошлось. Потому что эти люди и сами легко справились бы со своей бедой, если бы не лежали безвольно по домам, ожидая смерти, а сразу вместе взялись за дело. Лишь навеянные Марой чары отобрали у них силы и волю к сопротивлению. На их счастье, подоспел Найда и сумел разбудить, расшевелить упавших духом людей.

Странно лишь, что покорив своей воле всех, ведьма не смогла очаровать Юрка с Маричкой. Вероятно, беспокойство одного о другом заставила молодых делать хоть что-либо, и они сумели выйти на гостинец...

– Мы очень хотели бы как-то благодарить тебя, галичанин, – потревожил его мысли голос девушки. – Но сам видишь, что все кроме одетого на нас, Мара уничтожила.

– Пустое... Главное, что все живые. Может, и вспомните когда добрым словом, и, поджариваясь в аду, моей душе будет приятно вспомнить хотя бы один хороший поступок.

– Глупости говорите, – неожиданно серьезно ответила девушка и даже зарделась. – Скажи, Юрку.

– Конечно, – кивнул серьезно парень. – Пока хоть один человек из нашей громады будет жив, до тех пор будут пересказывать родители детям, о ратнике князя Данила, который спас всех от неминуемой смерти.

– А на память... – Маричка сунула руку в пазуху и, вынув оттуда, сняла через голову камень на шнурке. – Вот, возьмите… Это не драгоценность, нет... Но, усиленный нашей благодарностью, он хотя бы раз, да пригодиться вам в трудную минуту. Не погнушайтесь... Чем можем…

Найда благодарно прижал подарок к устам и одел на шею. Тогда, озоруя, чтобы развеять неприятный осадок от прощания, прижал к себе Маричку, крепко поцеловал в тонкие губы, быстро отпустил, хоть та и не упиралась. Потом плеснул по плечу Юрка и вскочил в седло.

– Держитесь друг друга крепче, и не поддавайтесь никакой Маре, чтоб ей в болоте утонуть...

Глава восьмая

Весна года 6747-го. Замок Морены

(Где-то в Карпатских горах)

– Думаю, что с полным правом объявлю тебе, о самая мудрая среди богинь, вечный шах, – высокопарно, немного нараспев сказал Велес и подвинул на одну клетку черную пешку в доспехах монгольского воина. – Прими это, как знак уважения твоему героическому сопротивлению. Откровенно должен признать, что то была одна из лучших партий, которые мне удалось сыграть в этом веке...

Морена еще упрямо рассматривала шахматную доску, но и одного взгляда было достаточно, чтобы понять, что пат объявлен вполне справедливо.

Зажатый в углу одним-единственным черным воином, белый король, в одежах славянского князя, не мог сделать ни одного хода... Справа и позади заканчивалось игровое поле. Налево была клетка, что самой своей расцветкой напоминала об угрозе удара черной пешки. А прямо перед королем, нагло улыбаясь ему в лицо, пригнувшись как для прыжка и вынув наполовину кривой клинок, стоял вражеский воин. Для белого князя он не стал бы соперником, и тот смахнул бы его с доски одним ударом тяжелой булавы, но увы... Неподалеку притаился низкорослый всадник, готовый перепрыгнуть на эту же клетку. Князь оставался живой, но беспомощный словно младенец.

– За достойное сопротивление дарую тебе волю, – продолжал подшучивать Велес. – Плати дань и хозяйничай в своих владениях дальше...

Морена, хотя и сердилась за проигрыш, заставила себя оторваться от безнадежной ситуации и подарить Черному богу обворожительную улыбку.

– Сдаюсь на милость победителя...

– То-то же... – надменно произнес Велес. – Будешь знать, как наших задевать... – А потом не выдержал и рассмеялся: – Так что там, с выкупом?

Морена вздохнула.

– Как договаривались... – лукаво потупила взор богиня.

– Ах, да... – Велес потянулся до хруста в костях. – Одно желание... О-хо-хо… Для простого смертного – сплошное мучение. Попробуй выбрать, чего тебе больше всего хочется… Оно ведь как, − и того хочется, и этого… А для меня... Ну, скажи, чего я не смогу такого, что можешь ты?

– Если хорошо подумать, – вмешался в разговор Перун, который как раз вошел в комнату и услышал последние слова Чорного бога, – то что-то бы и нашлось. Я так считаю...

– Фи, – притворно обиженно скорчила гримасу Морена. – Серебряная борода до колен, а мысли, − как у прыщавого мальчишки весной...

– Ага, – буркнул Перун. – Как раз я лишь о ваших женских прелестях и думаю беспрестанно... Имел в виду, что у каждого есть дела, которыми он сам не слишком охотно занимается...

– Книга! – подхватил довольно Велес. – Общаться с ней просто нестерпимо! Как я сам не сообразил?..

– О, нет... – взмолилась богиня. – Только не это.

– Учись выигрывать и не придется черную работу собственноручно выполнять, – наставительно произнес Перун и сел рядом. – Между прочим, я проголодался. Эти монгольские кушанья доведут меня до язвы желудка. Но не может же Сульде пренебрегать едой своего народа и совсем ничего не есть. Только выдумки про обет немного срабатывают, позволяя ограничивать это бесконечное потребление конины и баранины... Прикажи подать что-то более питательное и мягче для утробы. И не наколдованное, − от таких блюд тоже потом, словно камень проглотил...

– Стареет наш Перун, – шепнула Морена Велесу, а сама хлопнула в ладони и приказала служанкам, что выбежали из другой комнаты: – Миску борща на сметане и три дюжины вареников в грибной подливе. Пить что будешь? – уже к Перуну.

– Квас, но, чтобы сладкий...

– А мне, – не стерпел и Велес, – все то же, но не квасу, а кубок холодного топленого молока...

Служанки поклонились и исчезли.

– Плотно кушать, долго спать – бог здоровья должен дать, – пропела насмешливо Морена.

– А что? – в тон ей ответил Перун. – Не все же о спасении души молиться. Тело тоже пищи требует.

– К тому же, – Велес так напряг мышцы, что чуть не разошлась по швам вышитая льняная рубашка, – хорошее тело требует и еды хорошей...

Морена фыркнула.

– Единого люди своими постами вон как заморили – кожа да кости... Ты бы и нас такими видеть хотела?

Четверо гномов внесли еще один стол, уже застеленный белоснежной скатертью. Сразу же поветрули заставили его заказанными кушаньями.

– Что сначала? – поинтересовалась для видимости Морена, хотя заранее знала, что услышит... – Дело или трапеза?

– Трапеза, – прогудел Перун. – Потому что кушанье остынет и вкус потеряет. А в Книге – что у нас срочного? Такого, чтобы я не знал? Батый послушно двигается на запад. Еще в этом году его тумены будут под Киевом. Думаю, ближе к зиме. И оплот христианства на Руси исчезнет с лица земли. Потом – сюда, в Галичину. За конем... А после, через перевалы и по Дунаю, – в Европу. И конец Единому! Тем, кто жив останется, в непроходимых лесах спрятавшись, не до его церквей станет. В лесных пущах о нас скорее вспомнят!

Если бы не зажатая в деснице ложка, Перун выглядел бы страшно! Борода растрепалась, усы встопорщились, глаза огнем горят, голос – гром небесный. Но самая обычная деревянная ложка делала его речь будничной, едва ли не смешной. Так в своей хате смерд может балакать со своей родней, повествуя за обедом, как он страшно отомстил проклятому соседу, передвинув камень со своего надела на его поле...

– Странно, что Единый ничего не делает в свою защиту, – заметил Велес. – Ведь не может не видеть, как монголы подчиняют, один за другим, народы, которые ему поклоняются?

– Это и в самом деле странно, – согласился Перун. – Не может же он и сам верить в глупости наподобие: «возлюби ближнего», или «подставь вторую щеку» Думаю, что-то замыслил! И гораздо изощреннее, чем мы предполагаем, потому и незаметное пока.

– Или полагается на Судьбу? А, Морена? – воспользовался случаем, чтобы уколоть Богиню Велес.

– Думаю, он все еще рассчитывает на Найду... – задумчиво ответила та.

– Найду? – переспросил Перун. – А-а, того подкидыша, что твой волколак не сумел сожрать... Разве он еще и до сих пор жив?

– Живой, – ответила Морена. – И Книга говорит, что его можно на нашу сторону переманить.

Тут Велес не выдержал и весело рассмеялся. Перун и Морена удивленно воззрились у него.

– Имею от себя кое-что прибавить... О Найде. Но для такого рассказа нужно пару глотков хорошего вина сделать.

– Плохое – богам не подобает, – ответила Морена и, нетерпеливо щелкнув пальцами, выхватила с воздуха и брякнула на стол замшелый кувшин. – Так что там касательно Найды?

– А... Сейчас... – потянулся к кувшину Велес. – Сюжет приблизительно таков... Между твоим подопечным и приставленным к нему волколаком затесалась женщина. В смертных без этого – ни тпру, ни ну... Сама ведаешь. Я, правда, не интересовался подробностями, но выходит такое: Найда ее любил, а под венец она пошла с оборотнем. Кстати, как он в дом Единого войти смог?

− Да упросила меня Мара помочь ему, прикрыть разок, мол смешно будет… − Морена прыснула.

– Смешно? Почему?

– Потому, что я наказала этого оборотня лет двадцать тому – мужским бессилием.

Велес захлебнулся вином. А когда успокоился, покачал неодобрительно головой.

– Это жестоко. Но тогда, зачем же ему было жениться?

– Наверно, думал, что лучше ни вам, ни нам, – докинул Перун.

– И, чтоб хоть как-то отомстить Найде, – заметила с другой стороны Морена.

– Возможно... Но вышло иначе. Парень наставил волколаку большие ветвистые рога. Честно говоря, поскольку видел собственными глазами предмет их соперничества, – могу понять обоих. Представляете себе...

– Обойдемся без мужских комментариев. Я хочу, наконец, услышать суть, – прервала Велеса, поморщившись, богиня.

– Прошу прощения... Так вот, потеряв терпение, рогатый волколак, − кстати, новое слово в мифологии, − решил прибегнуть к колдовству, и превратил свою жену в мардагайла.

– Разумно... – одобрил Перун.

– Наверно... Во всяком случае – безопасно и надежно, – согласился Велес. – Я был при вручении той красавице шкуры волчицы. Теперь она вечной рабой своему мужу будет. Но я не о том... Видел я и Найду... – Велес остепенился, и от шутливого тона не осталось и следа. – В нем чувствуется Сила!

– То есть?

– Сила Бога...

– Хочешь сказать, что люди придумали себе еще одного бога? Почему же нам об этом ничего неизвестно? – даже привстал Перун.

– Нет, здесь другое... Сила в него вложена без его ведома. И – сила пассивная. Даже оборотень не сумел ее унюхать. Лишь я почувствовал.

– Почему ты думаешь, что он не осознает этого могущества? – недоверчиво переспросила Морена.

– Потому что видел его без сознания, втоптанным в снег братьями твоего чудища. Скажите, стал бы кто-либо из нас, драться на кулаках?

Морена призадумалась.

– Похоже, придется лично заняться Найдой.

– Если рассчитываешь на оборотня, то сразу забудь. Очевидно, тогда не было прямой угрозы жизни, и Сила не вмешалась в их поединок. Но, если дойдет до чего-то более серьезного, – от волколака и щепотки паленой шерсти не останется...

Морена нервно закусила губу.

– Ты что – глухой? Я же сказала: займусь лично!

Велес промолчал. А тогда прибавил задумчиво:

– Что ж, попробуй... Но мой совет: не делай этого в Галиче. Там слишком сильно влияние Единого.

– Может не стоит рисковать… – Перун серьезно посмотрел ей в глаза. – Я бы не церемонился. Мертвый враг лучше сомнительного союзника.

– Не беспокойся, – улыбнулась Морена. – Я выманю его сюда. В моем замке сила Единого ничего не будет стоить. Вот тогда и решим, что нам – с ним делать...

Велес удивленно возвел брови.

– Ты уверена, что он захочет по своей воле сюда прийти?

– Сам же говоришь, что у смертных всегда на первом месте женщина. Вот ею я его и приманю.

С подобным аргументом не мог не согласиться даже Велес.

– Гм... Ловушка с такой наживкой должна сработать... Но советую поторопиться. Пусть все произойдет, прежде, чем он осознает, кем может стать в действительности.

– Согласен, это и в самом деле может сработать, – признал и Перун. – И хоть Морена помешала тебе объяснить, чего стоит эта, как ее – Руженка, думаю, теперь нам всем следует на нее взглянуть.

Он хлопнул в ладони, и чародейское зеркало послушно снялось со стены, а затем выплыло на середину гридницы.

– Покажи ее, – не повышая голос, приказал Перун, и темный овал в то же мгновение исчез, а перед богами появился берег Луквы, густые ивняки и ...

Опираясь одной, правой, рукой на ствол плакучей ивы, спиной к ним стояла молодая нагая женщина. Она наклонилась через узловатый корень и левой, самими лишь щепотками пальцев, пыталась выхватить из воды что-то похожее на платок или плахту. Светлые волосы ее, как и ветви дерева, почти касались воды, к сожалению, полностью закрывая лицо. Но и без того была во всей ее фигуре такая естественная грация и обольстительность, что Велес поневоле щелкнул языком.

– Годится, – должен был признать и Перун. – За такой придет. Без сомнения... Вот только б не вышло из той затеи чего-то еще худшего?

– А мы у Книги спросим, – вмешался Велес. – Вот и будет повод проигрыш отдать... Но сначала я бы еще на орду глянул...

– Без меня, – поднялся с кресла Перун. – От их косоглазых, натертых бараньим жиром морд меня уже тошнит... Я – лучше подремлю. Как поднадоест миловаться монголами – позовете. Или, обойдусь... Потом расскажете. Устал я чего-то. Скорей бы уже все закончилось. Или безграничная власть, или полное забвение. Надоело перебиваться с кваса на воду. – Он развернулся и, тяжело опираясь на двух поветруль, двинулся прочь.

Морена и Велес провели его озабоченными взглядами и удивленно переглянулись.

– Чудит...

– А, не обращай внимания, – отмахнулся Велес. – Сама знаешь, что апатия на всех нас время от времени накатывается. Такая уж плата за бессмертие... Лучше на воинов Саин-хана полюбуемся. И в этот раз уже не на шахматной доске.

* * *

Сыновья просторных безграничных степей не любили поселки и городки. Дома, клети, частоколы, – все это ограничивало им поле зрения и раздражало. Но мрачный, зловещий лес раздражал их еще больше. Потому, что ордынцы – боялись его. Необычные для глаза, обомшелые суровые великаны, которые закрывали солнце, своим диким видом напоминали им край, где согласно легендам живут лишь кровожадные мангусы, − злые духи, которые питаются кровью и душами монголов. Из-за этого сотник передового чамбула из тумена Бурунди-бегадура Мухта Юсуф приказал своим воинам остановиться на ночевку в только что захваченном поселке.

Деревянные жилища все еще продолжали гореть, и странные тени, будто выскакивая из черноты ночного леса, навевали суеверным степнякам чувство беспокойства и тревоги.

Сотник был голоден, сердит и недоволен.

Голодный, потому что взятые с собой припасы закончились, а в клетях захваченного поселка оказались пустые закрома. Все добро, вместе с женщинами, скотом и детьми, урусы спрятали в бескрайнем лесу.

Сердитый, потому что сами они, почему-то вернулись назад и круглые сутки упрямо защищали никому не нужные пустые здания. До конца...

Недовольный, потому что, понадеявшись на свежую добычу, приказал воинам не брать из лагеря пленниц. И должен был теперь коротать ночь один, в холодной палатке.

Мухта Юсуф окликнул десятника Керима. Тот поспешил к палатке сотника и угодливо поклонился.

– Сколько было урусов?

– Почти полсотни.

– Сколько погибло воинов?

– Шестеро*... /*В войсках Батыя подсчитывали только погибших монголов. Воины других, завоеванных ими племен – кипчаков, половцев, славян, которые были удостоены чести первыми атаковать врага, во внимание не принимались. Прим. Автора./

– Почему так много? – недовольно возвел брови сотник. – Шестеро погибших и никакой добычи. Тысяцкий Муса Джалиль-оглы будет сердиться!

– Урусский воин засел на дереве и стрелять стал лишь после того, как началась битва. В спины задних...

– Поймали?

– Нет, он стал перепрыгивать с ветки на ветку, и нашим лучникам пришлось убить его, чтоб не убежал.

– Разве нельзя было только ранить?

– Так и сделали, мой господин, – опять поклонился десятник, но, упав с такой высоты, урус свернул себе шею. И оказался молодой женщиной...

– Женщиной? – удивился Мухта Юсуф.

– Да, господин.

– Тем более жаль, – недовольно покрутил головой сотник. – Пробовали отыскать следы других жителей?

– Следы есть, но в лесу быстро темнеет, поэтому нам пришлось прекратить поиски.

– Завтра продолжите, – потер руки сотник. – Без мужчин все они станут легкой добычей. И тогда кровь шести воинов окажется пролитой не зря.

– Да, мой господин.

– Иди, Керим, – милостиво отпустил десятника Мухта. От мысли, что завтра он будет иметь возможность взять очередную добычу, у монгола улучшилось настроение. И он перестал замечать и холодную ночь, и черноту леса.

Сотник улегся лицом вверх, натянул по самый подбородок овечий тулуп и попробовал заснуть. Но какая-то нестерпимая вонь заставила его открыть глаза. Сначала Мухта Юсуф ничего не понял, чувствуя на себе чье-то горячее, тошнотворное дыхание. И только когда на губы капнула густая едкая слюна, а острые клыки сомкнулись на его лице, монгол все понял.

«Мангус урусов!» – хотел крикнуть он, но лишь тихо забулькал, а его хрипы слились воедино с отвратительным хрустом черепа в челюстях зверя...

* * *

– Как? Что это? – даже подпрыгнула от негодования Морена. – Кто из наших слуг дерзнул напасть на нашего же союзника?

Чародейское зеркало вежливо молчало.

– Ничего не понимаю? – Богиня раздраженно дернула плечиком.

– Вот и вторая причина, чтобы заглянуть в Книгу, – спокойно промолвил Велес. – Хотя, я бы на твоем месте не слишком об этом заботился. Подумаешь, оборотень съел монгола. Может, он пришел на свое постоянное место охоты, а в поселке кроме ордынцев уже никого нет. Вот и вспылил бедняга. Да и не возвращаться обратно – голодному…

– Может, и так, но наказать все равно нужно. Чтобы в другой раз знал, где и на кого охотиться.

– Твоя воля, – безразлично согласился Велес. – Тогда – приступим к работе?

В этот раз раздраженная Морена не стала тянуть и медлить. Она молча открыла Книгу, положила руки на ледяную поверхность и приготовилась.

Приветствую! Назовите пароль допуска, – высветило окошко.

– Да гаркни ты на нее разок, – вмешался Велес, которого выходки Книги всегда выводили из терпения. − Что ты с ней возишься?

– А ну, без фокусов! – попробовала прикрикнуть неуверенно Морена.

Пользователь не идентифицирован. Прошу повторить код допуска.

– Издеваешься?!

Поверхность внутренней стенки крышки сделалась малиновой, и на ней появилась золотистая надпись.

Внимание! Пользователь не идентифицирован! Последнее предупреждение!

– Brevi manu*, – сказала Морена. – Чтоб тебе пусто было...

Имя пользователя идентифицировано. Морена. Допуск открыт.

– Вопрос первый. Кем был тот оборотень, который напал на монгола?

Никакого оборотня. Обычный волк-одиночка.

Морена переглянулась с Велесом: не пригрезилось же им в действительности? Но, чувствуя всем телом неприятный, донимающий холод, не стала тратить драгоценное время на пустые разговоры.

– Вопрос второй. Склонит ли появление Найды в моем замке чашу весов в сторону Единого?

Нет.

– Поможет ли Богам Давним поход Саин-хана?

Нет.

– Даже, если Саин-хан оседлает Пегаса?

Конь Перуна не будет передан Батыю.

– Как? Кто помешает этому, Найда?

Морена.

– Я?! Это невозможно! Почему?

Судьба сильнее своей Богини.

Увидев такой ответ, Морена настолько растерялась, что едва не отняла руки. Но Велес мгновенно прижал их опять своими ладонями. И уже сам поставил следующий вопрос:

– Если Найда останется среди людей, это принесет нам какие-то проблемы?

Возможно.

– Чем он может нам угрожать? Остановит Батыя?

Вариант первый. Сотня-другая отважных воинов во главе с посланцем Единого. Что страшнее для хорошо вооруженного и закованного в броню с ног до головы воина – медведь, кабан или рой диких пчел? Вариант второй...

– Ясно... – Морена с усилием высвободилась, и таки оторвала закоченевшие ладони от листа фольги и устало откинулась на спинку кресла. – Можешь не продолжать. – А тогда прибавила, обращаясь к Велесу.

– Похоже, здесь и размышлять не о чем. В моем замке Найда по крайней мере вред не принесет. Будем приманивать...

– Скажи лучше, что самой хочется ближе на такого молодца взглянуть, – рассмеялся Велес.

– Мокрый все о дожде, – хмыкнула Морена и выпятила губу. Ну совсем, как спесивая боярышня, которую осмелились заподозрить в симпатии к молодому, привлекательному пастуху или конюху.

Глава девятая

Галицко-волынское княжество. Галич.

Лето года 6749-го

В Пидгороддье готовились к косовице. Клепальщики вызванивали молотками, как в церквях на Пасху. Еще бы – июнь! Травы как раз цветут. А кто ж не знает, что сено, скошенное в эту пору, самое вкусное, даже целебное. И зимой – съев его, корова не будет болеть, и станет давать благоухающее и густое молоко.

Молчали косы лишь на двух дворах. У Кренделей, что уже третий день оплакивали свою красавицу внучку, и у Куниц. Старый Опанас еще с зимы не вставал с лежанки, а Найда... Найда, как пошел просто с кладбища на берег Луквы, туда, под ивы, где рыбалки положили выловленное из воды тело Руженки, то так и остался там.

Долгое время парень сидел, уперев глаза в спокойный плес, будто чего-то ожидал, а потом упал лицом в траву и замер, − на двое суток подряд... Если бы не корчи, что время от времени принуждали вздрагивать его плечи, можно было бы и Найду принять за мертвого.

На мамины уговоры опомниться, он подвел на мгновение голову, но в пустых глазах сына Христина не увидела и отблеска понимания. Кажется удрученный парень даже не узнал, кто с ним говорит. Так минули еще одни сутки...

На следующий день придыбал к Найде, волоча взгляд по земле, будто все время боялся за что-то зацепиться, старый Крендель. Но и присесть рядом не успел. (Найда должно быть распознал его поступь). Потому что едва лишь тот приблизился к ивам, как парень сел. Увидев его лицо, которое стало черным от горя, Крендель всплеснул руками и заплакал:

– Сынку, кто же знал? Да мы бы со старухой никогда...

Но Найда только сверкнул глазами и прошептал едва слышно:

– Идите, деда, отсюда... От греха подальше... Добром прошу...

И тот покорился. Потому что ничего не мог сказать несчастному, − когда все правда? Ведь это именно его со старухой жажда богатства сгубила Руженку. Разве ж был такой в Пидгороддье, а то и во всем Галиче, кто бы не ведал о любви, которая соединяла между собой Найду и их внучку. Но, ведь и они не желали девушке плохого... Не штука связать бедность с бедностью, − большого ума не требует. А здесь было такое богатство... Обеспеченная старость... Сытая жизнь... Вот и не устояли, на беду...

Последним, к вечеру третьего дня, припер темный как ночь и страшный, словно грозовая туча, Юхим. Он остановился около Найды, расставив ноги, и стоял так молча, будто крепостная башня. Восемь пудов узловатых мышц и сплошной ненависти. Потому что хоть и богатей, но сызмальства около наковальни и молота...

– Это же что ты за глум выдумал? – прорычал, а не промолвил. – Хочешь, чтобы люди и после смерти той вертихвостки на меня пальцами показывали? Не достаточно я стерпел при ее жизни насмешек, то еще и теперь должен выслушивать, как жалостливые соседки шепчутся за спиной: «Глянь, как Найда побивается! Видать, и в самом деле любил... А этому бугаю, хоть бы что... Довел лебедушку до погибели, а сам и морду не скривит». Так не дождетесь!.. Ха! Тебе есть от чего грустить. Еще бы, такую милку потерял! Задарма бабенка ласкала, нет? Вот и ухватился за нее обеими руками... Потому что на обычную продажную девку у тебя, голодранца, денег бы не хватило. А мне чего грустить? Столько денег старым Кренделям выложил, а товар то приобрел подпорченный!..

Кто знает, что и сколько бы выкрикивал еще Юхим, но для Найды и того было слишком. Не помня себя от ярости и обиды за усопшую, парень сорвался на ноги и что было мочи пнул коваля в грудь. Где и мощь взялась в заморенном трехдневным постом теле. Юхим, будучи вдвое тяжелее, вероятно, устоял бы на ногах и сумел ответить ударом на удар, но как-то, будто случайно, позади него очутился Митрий, домовой Куниц. И, зацепившись за маленького человечка, здоровяк потеряла равновесие, отчаянно взмахнул руками, словно пытался ухватиться за воздух, и бухнул с берега в воду. Только плюхнуло...

– О, – промолвил Митрий, – хорошо булькнул... Вероятно, всех русалок всполошит... – А потом взял Найду за руку, как когда-то в детстве. Только теперь уже для этого довелось встать на цыпочки. – Не трать зря время, хлопче. Руженки твоей давно здесь нет...

– Знаю, – тихо ответил Найденыш. – Сам могилу копал.

– Ет, – отмахнулся домовой. – Разве я о яме...

– А душа ее в Раю должна быть. Нельзя из-за любовь в ад... Это не справедливо!

– В Морены она, – перебил Митрий.

– Мы же еще сызмальства любили друг друга... А ее продали... – продолжал свое Найда, даже не прислушиваясь к тому, что сказал домовой. – Отец говорил, что за измену должно быть наказание... А, разве, то измена, когда она меня любила? От того и руки на себя наложила... Не могла больше с нелюбым жить. Да еще в волчьей шкуре... Только кому о том скажешь.

– Ничего ты не ведаешь, потому и глупости мелешь, – шепотом сказал Митрий, и заметив, что его слова наконец начинают пробиваться к сознанию парня, прибавил быстро. – Вон, Юхим вылезает. Спровадь его еще немного поплавать, − чтобы не мешал разговору...

Найду и просить не нужно было. Он порывисто оглянулся и увидел голову Юхима, что как раз наставилась над срезом берега. Не раздумывая долго, ступнул два шага и наотмашь врезал ногой в ненавистное лицо оружейника. Тот вскрикнул и опять брякнулся в реку. А Найда вернулся к домовому.

– Что ты говорил, Митрию? – переспросил недоверчиво, но с искрой надежды в глазах.

– Говорю, что не утонула твоя Руженка, – повторил тот. – Но, идем отсюда, потому что этот волколак не даст спокойно поговорить... А сказать я тебе должен много. Знаю, что Морена не простит, но не могу спокойно на все это непотребство смотреть... Я ж тебя с пеленок...

Говоря все это, Митрий незаметно тянул парня за собой, − хоть для этого ему приходилось бежать, потому что на один обычный шаг Найды, приходилось три шажка домового. Он уже весь раскраснелся и запыхался, когда парень сжалился над ним:

– Подожди, Митрию. Лучше давай я возьму тебя на плечо, и говори куда идти, потому что так дела не будет.

– И чего вы, люди, так к солнцу тянетесь, – пробормотал недовольно тот, удобно усаживаясь на плече Найды. – Давай-ка, к Галчиной могиле. Это святое место, и волколак , туда за нами не сунется. Лучше, конечно, было бы прямо к Успенскому собору, но там уже и для меня слишком. Долго не вытерплю...

– К могиле, так к могиле.

Перебравшись на другой берег и держась вдоль детинца, вскоре дошли они до высокого бережно ухоженного кургана.

– Ну, вот, – отозвался нетерпеливо Найда, что и в пути пытался заговорить, но домовой все время останавливал его, выразительно прикладывая палец к губам. – Вот и Галчина могила. Не мучай дольше...

– Теперь можно... – согласился домовой. – Не думай, что я трус, но ты еще не знаешь Морену. С ней не пошутишь...

– Какая еще Морена? – брякнул не подумав Найда, недовольный, что Митрий никак не начнет разговор о Руженке.

– Вот так-так! – даже подпрыгнул домовой. – Вы, со своим Единым уже совсем ополоумели...

– А-а, – протянул Найда, припоминая. – Древняя богиня... Ее идол, еще рядом с Перуновым стоял.

– Вот то-то и оно, – назидательно промолвил домовой. – Ты думаешь, что если вы перестали ей кланяться, то уже и нет Морены? Если бы так... Вызывать богов к жизни легче легкого, а вот избавиться от них... Оттого я сюда тебя и привел. Здесь много силы Единого, и Морене не так легко будет за нами проследить. Да и оборотень сюда не сунется...

– Что ты заладив: волколак, да волколак. Какой из Юхима...

– Вот и выходит, что такой. Самый настоящий. И к тебе приставленный... Думаешь, ему Руженка нужна была? Специально купил ее, чтобы тебе допечь. Чтобы отомстить...

– Что ты плетешь, Митрий? Юхим – мне?! За что? Я же дите по сравнению с ним. А родители наши – мирно жили.

– А ты слушай и не перебивай, – махнул на него руками домовой. – Знаю, что говорю... Юхим – волколак, и именно ему Морена приказала за тобой следить.

– Да что я из золота что ли? – попробовал отшутится Найда.

Но Митрию уже надоели его глуповатые замечания.

– Вот что, голубь, – молвил сердито. – Или ты слушаешь, что старшие и более мудрые повествуют, или я убираюсь прочь, а ты продолжай рыдать дальше по своей Руженке...

Услышав имя любимой, Найда поневоле вздрогнул, но поняв, что домовой не шутит, взял себя в руки.

– Хорошо, Митрий, не сердись... Я буду слушать.

Тот помолчал, сосредоточиваясь.

– Ну, хорошо... Начну сначала...

– Митрий! – таки не утерпел Найда. – Я буду слушать все, что ты захочешь мне сказать. Молча и терпеливо. Но умоляю, сначала скажи: Руженка... жива? – на последнем слове парень запнулся, так как сам, собственными руками опускал гроб в могилу. Но было в намеках домового что-то, позволяющее поверить в самое невероятное.

– А то, – кивнул домовой. – Живехонька... Ой! Ополоумел? Больно же!..

Не помня себя от радости, парень так сжал лапку домового, что чуть не раздавил.

– Прости...

– Безумец, – неодобрительно покачал головой малый человечек, помахивая в воздухе пальцами. – Ну, теперь уже можно рассказывать?

Найда удобно примостился на траве и кивнул. Уж если его Руженка живая, то остального особенного значения не имеет. Но, если Митрий настаивает, то он может и послушать.

– Началось все с того, что лет двадцать тому Морена, листая Книгу Бытия узнала, что человек на имя Найда воспрепятствует ее планам, которые должны были ускорить падение Единого Бога. Кто этот человек, кто его родители, откуда он родом – Книга не знала, − так, будто он должен был появиться ниоткуда. Но то, что еще младенцем появится вместе с родителями одним зимним утром перед воротами Галича, указала точно. Чтобы избавиться от неожиданного и нежелательного препятствия, Морена отдала приказ убить дитя. И Юхим, с послушной ему волчьей стаей, засел в леске близ шляха, ожидая путников...

Здесь уже Найда стал заинтересованно прислушиваться, потому что историю своего появления знал хорошо.

– Но волколаку немного не повезло... Слуги Единого сумели вовремя предупредить Опанаса, твоего нынешнего отца, чтобы он выпустил на помощь путникам княжеских волкодавов. Поэтому серые хоть и порвали всех взрослых, к тебе добраться не успели. А там уже и люди подбежали... Морена была очень разъярена. И в наказание за то, что оборотень не выполнил ее приказ, поразила Юхима мужским бессилием и повелела не спускать с тебя глаз. Чтобы к тому времени, пока она не надумает, с тобой ничего не случилось. – Домовой перевел дух. – Вот и решай сам, было у того за что на тебя сердиться, или нет?...

– Если так, – протянул задумчиво Найда, – то по-видимому... Охранять того, кого считаешь повинным в наихудшем несчастье, которое может постигнуть мужчину, и кого рад бы задушить собственноручно...

– Именно потому, что убить тебя он не мог, а отомстить хотелось, Юхим и Руженку засватал! Как говориться: «коль сам не гам, то и другому не дам...».

– Ет, – отмахнулся Найда. – Здесь он мне как раз меньше всего навредил. Руженка все равно моей стала.

– Это ты теперь такой умный... А пять лет потому что думал?

С этим Найда не мог не согласиться. Сначала он и в самом деле с ума сходил. Даже потом, когда Руженка рассказывала о бессилье мужа, не очень верил, думал: хочет успокоить, − а теперь оказывается вон оно что...

– Так где же она все-таки, Митрий? Хватит, не мучай, я уже во что угодно готов поверить...

– У Морены, в замке...

– У Морены?! Той самой?

– Богиня Судьбы и Времени одна, – уныло покачал головой домовой. – И с годами мягче она не стала.

– Но, зачем же она ей?

– Вообще-то, рыбу на червя ловят...

– Что ты плетешь? Какую еще рыбу?

– Ты же будешь искать Руженку?...

– Обязательно! – воскликнул парень.

– Значит Морене и звать тебя не придется – сам к ней придешь. В замок. А там она уже спокойно выяснит, что же ты за один, и какую беду от тебя ожидать. Ну, а придется, то и уничтожит... Уже не доверяя этого дело никому другому...

– То выходит, что в замок мне нельзя?

– Ни в коем случае.

– А Руженка там?

– Могу поклясться...

– И, чтобы я не тратил время попусту, Морена приказала тебе, Митрий, рассказать мне все?

– Тьфу, – от неожиданности домовой даже не обиделся. – Ты ему – бритое, а он тебе – стриженое. А не приходилось тебе слышать такие умные слова, что предупрежденный вовремя – то же, что и вооруженный?

Найда лишь хмыкнул.

– Или считаешь, что лучше было бы тебе сохнуть еще некоторое время от безнадежности? Морена все равно нашла б способ передать тебе известие о Руженке. Кто знает, может, Юхим именно с этим и шел к тебе? Только тогда ты знал бы лишь то, что они захотели бы рассказать. А не всю правду...

– Так в чем же она − правда?

– А в том, что ты представляешь угрозу богам Давним, и они заманивают тебя в ловушку! Потому что здесь, в Галичине, Единый слишком силен.

– Что же мне делать? Я ровным счетом ничего не понимает... Веришь, Митрий?

– Верю, потому что сызмала тебя знаю... Но это совсем ничего не значит. В людях бывают такие силы скрытые, что о-го-го! И когда наступит время...

– Думаешь и со мной так?

– Уверен... Но вот совета на это, Найда нет ни одного... Сказал бы – сиди тихо, так ничего не выйдет, − придумают, как выманить. Кто в забавы Богов замешан, дома за печкой не отсидится. Ну, и Руженке там не медом намазано, сам понимаешь...

– Издеваются?

– Нет, думаю, уж так далеко не зашло. Но все же – крещенная душа, одинешенька среди нечисти... Там же, в замке Морены, и песиголовцы, и нимфы, и Перелес... Ой! Ну, всевозможные, одно слово...

– Значит, идти?

– Одно могу посоветовать, хлопче. Ищи себе сообщников. И хорошо бы – могущественных...

– Каких еще сообщников?

– Сам подумай, голова же у тебя на плечах, а не кочан капусты. С кем хотят бороться они? Вот то-то же... Сон помнишь?

Найда поневоле оглянулся на крест Успенского собора.

– Думаешь?

– Уверен...

– Гм... Подумать нужно. Но я так и не знаю, как попасть в замок.

– Когда будешь готов к путешествию, объясню. Лишь не думай, что будет просто. Замок Морены далеко в горах и путь туда ой, как труден...

– Я и не думаю...

– Найда! – вдруг раздался издалека голос Юхима. Он стоял в стороне, очевидно, и в самом деле не в силах слишком приблизиться к освященному месту. – Найда! Нам нужно поговорить!

– А я что вещал?! – потер довольно руки Митрий. – Теперь выслушаешь послание Морены. Интересно, что они придумали. Иди к нему сам, я дома буду ожидать. И гляди ж, что бы он тебе там не наплел, что бы не обещал, чем бы не заманивал – пока со мной не увидишься, в дорогу не пускайся. Понял?

– Не маленький... – буркнул Найда и поднялся.

Юхим так и приплелся за ним, как выбрался из реки, совершенно мокрый. Даже с ряской в волосах. Видно – спешным был разговор...

– Слушай, Митрий, – еще придержал Найда домового, который уже хотел улизнуть в траву. – А кого же мы тогда похоронили? Кого оплакивали?

– То пустое, – махнул рукой человечек. – Фантом, кукла... Не бери в голову.

– Ну, а как же все-таки они ее..., – начав было еще парень.

– Сынку! – вздохнул домовой. – Я же битое время тебе толмачу, с кем дело имеешь! Это ж – Богиня! Богиня! Раскумекал?

– Конечно, – процедил сквозь зубы Найда и двинулся навстречу Юхиму.

Оружейник поджидал его весь напряженный, собранный, готовый к драке, хоть на лице имел криво нацепленную улыбку.

– Чего тебе? – мрачно отозвался первым Найда.

– Говорю же: поговорить нужно, – выжал из себя Юхим, и улыбка перекосилась еще больше.

– Ну, так излагай...

Найда был готов выслушать Юхима в любом случае, но показывать этого не спешил. Оружейник, даром что немножко глуповатый на вид, как это часто случается с большими и неповоротливыми мужиками, был умен и мог бы что-то заподозрить, если б его самый свирепый враг ни с того, ни с сего вдруг превратился почти в приятеля. Тем более теперь, когда между ними стояла смерть Руженки.

Юхим немного помялся с ноги на ногу и нерешительно предложил:

– Может, в корчму зайдем?

– Фьють! – присвистнул Найда. – И с какого бы это рожна я должен был с тобой по корчмах ходить? – Он так вошел в роль, что даже сплюнул на землю между собой и Юхимом.

Обида была тяжелой. Коваль зарделся, а кулаки сжал так, что даже побелели суставы. Но пересилил себя.

– Думаешь, я не знаю, что ты с Руженкой сотворил? Это же из-за твоего колдовства, из-за волчьей шкуры, которой ты ее наградил, она в омут бросилась! – продолжал выкрикивать Найда.

– Не хочешь в корчму, – пустил мимо ушей слова Найды Юхим, – то, может, ко мне зайдем? Разговор важный, поверь... Я и сам тебя не слишком люблю... Потому, что кабы она к тебе по ночам не бегала, может, и не пришлось бы у Велеса помощи просить. Но здесь такое дело, что надобно нам хоть на часик замирится... И поговорить...

– Ты еще перед тем, как покупал Руженку знал, что ее сердце мне принадлежит, – не давал убедить себя Найда. – То же и удивляться ничему не должен был. Тем более, что она со мной... – он язвительно улыбнулся.

Такой издевки уже не стерпел бы ни один мужчина. Не стерпел и Юхим. Со скоростью атакующей змеи метнулся вперед его кулак и с хрустом влепился парню в лоб. Будучи слишком уверенный в своей безопасности, Найда не ожидал удара и, взметнув руками, брякнулся на траву.

– Держи за зубами свой язык, – прорычал Юхим, – если не хочешь лишиться и одного, и другого... Ради Руженки я готов говорить с тобой, щенок, но обижать не смей! Прибью... Не посмотрю, что дружинник. А там еще увидим, кто князю Даниле милее – простой дружинник или умелый оружейник?

Эта неожиданная вспышка ярости привела в чувство парня, и он молча поднялся. Драка сейчас была совсем ни к чему. Тем более, что он сам спровоцировал Юхима.

– Хорошо, – промолвил спокойно. – Идем к тебе... Там нам никто не помешает. Если что, то и ребра спокойно друг дружке посчитаем. Но пить с тобой я одинаково не стану...

– Большая потеря... – пробрюзжал, переводя дух, Юхим, и они двинулись в город.

* * *

Кузница Непийводы работала и без хозяина. Пели молотки о наковальни, бухали тяжелые молоты. Надсадно фукали кузнечные меха, и в такт с ними дымом пыхали закопченные дымоходы. Чумазые по самые глаза, блестящие от пота люди, чертями носились по двору. То нагревая на очаге железные штабы, то закаляя готовые подковы, серпы, мечи, или еще что-то. Это была – железная кузница. А немного в стороне, прижимаясь одним боком к дому, стояла кузница «золотая». Именно здесь ковалось Юхимово богатство.

Отец его всю жизнь не отходил от горнила. Никто на целое Пидгороддя лучше него не подковал бы коня. А сделана старым кузнецом коса или топор обычно переживала своего хозяина и оставалась в наследство сыну. Но все равно, никто не назвал бы Непийводченков зажиточными. Да, временами с квасом, а порой – с водой... И только Юхим сумел вырваться из бедности. Каким-то чудом поднакопил деньжат, заплатил вступительное в ювелирный цех, да и стал ковать золотые и серебряные украшения. А за смастеренный собственноручно панцирь для молодого князя еще и отдельное вознаграждение получил.

Все это вместе с немалыми деньгами приносило ему достаточно большой успех у молодых женщин. Но вмешался в его жизнь Найда... Неизвестно кто, неизвестно откуда… Но именно из-за него провинился Юхим перед Мореной, и начались с этого дня его муки... Чтобы не сделаться посмешищем среди Галицких женщин, должен был показывать из себя влюбленного до умопомрачения. Единственное, что приносило утеху, это то, что купленную им Руженку любил его враг. Сердце Юхима аж пело на радостях, когда он шел под венец с прекрасной девушкой, а Найда в это время, где-то в ивняках, грыз в бессильном отчаянье собственные пальцы и рвал на голове волосы. Ведь парень не знал, что за Юхимом Руженке будет безопаснее, чем в монастыре.

А затем была измена и наказание...

Мужчинам было за что ненавидеть друг друга, и они и не крылись с этим.

Даже теперь, сидя напротив за столом, пожирали друг дружку пылающими глазами, едва сдерживаясь, чтобы не вцепиться врагу в горло.

– Ну? – выдохнул Найда. – Вот я здесь... Говори, чего звал.

Юхим на какое-то мгновение закрыл глаза, призывая в воображении фигуру Морены, чтоб успокоиться, и только тогда отозвался.

– О Руженке пойдет речь... – промолвил неспешно.

– Чего ж теперь, – грустно и как-то даже неохотно ответил Найда. – Раньше нужно было...

– Меня слушай! – оборвал его Юхим. – Живая она!

– Что?! – продолжая делать вид, что ничего не знает, сорвался на ноги Найда и ухватил оружейника за рубашку на груди. – Врешь!!

Даже если бы Юхим что-то подозревал, то этот, преисполненный отчаянья, возглас убедил бы его, что парень ничего не ведает. Он легко, даже мягко разжал его пальцы и усадил на лаву.

– Успокойся... Пива выпьешь или, может, меду?

– К лешему пиво, к лешему мед! – выкрикнул Найда. – Повтори, что ты только что сказал?!

– Обязательно... – Юхим все же поставил на стол, приготовленный предварительно жбан с пивом. Быстро наполнил кружки, и протянул одну парню. – Все скажу и объясню... Но сначала глотни, потому что так можно лихорадку какую-то заработать... А ты мне живой и здоровый нужен.

Перед глазами Юхима уже в который раз появилась Морена, в ушах опять зазвучал голос богини: «Приведешь ко мне Найду, верну то, что забрала. Еще и добавлю немного, ха-ха... Как награду за страдания. Только смотри ж! Оплошаешь опять – пожалеешь, что на свет родился!». И страшнее всего было то, что Юхим знал наверняка: Морена не шутит и сделает, как сказала. И никакие объяснения не смогут ее умилостивить.

Найда таки поддался на уговоры и пригубил кружку. А там и не заметил, как выпил добрую половину. Где и взялась такая жажда?

Напился, отодвинул кружку и упился глазами в Юхима.

– Живая, говорю, Руженка, – продолжил тот. – Ее Морена к себе забрала... В услужение, из-за красоты...

Найда удивленно вздел брови.

– Что еще за Морена?

– Богиня, – не меньше его удивился Юхим. – Разве не ведаешь о такой?

– Я верую в Бога Единого, Отца Вседержителя, Сына Его − Иисуса Христа, и Пречистую Деву Марию, Матерь Божью, – ответил уверенно парень. – Других богов не знаю и знать не хочу...

– Вот как? – совершенно искренне сплеснув ладонями Юхим. – А как же родительская вера? Перун, Велес?

– Отец мой тоже в Святую Троицу верил. Перун же – бес, и Велес – тоже...

Юхим лишь головой покрутил.

– Перун – бес?.. Ох, не хотел бы я с таким бесом встретиться и свяченой водой пытаться на него покропить... Слушай, так ты, может, и в оборотней не веришь?

– А с чего бы я должен был в них верить, когда еще ни одного собственными глазами не видел? – подыграл ему Найда, уже догадываясь, чем этот разговор закончится.

– Ну, – засмеялся Юхим. – волколак не Перун, за этим задержки не будет, покажу. Но одно условие...

– Какое?

– Сначала ты меня внимательно выслушаешь, даже если не поверишь. А после, когда увидишь перед собой волколака, согласишься с тем, что и весь мой рассказ правдив. Согласен?

Найда сделал вид, что задумался, а потом ответил твердо:

– Согласен... Хоть я тебя и убил бы охотно, но лжецом назвать не могу. Рассказывай, буду слушать...

Юхим довольно потер руки.

– Руженка теперь в замке Богини Судьбы и Времени, Морены. Тело ее, прислуживая богини, продолжает жить, а душа спит. Освободить ее из этого сна может лишь тот, кого она любит. То есть ты! Но ты не ведаешь дороги в замок. Зато эту дорогу хорошо знаю я... Но мне ее не разбудить... Можешь смеяться, но я тоже люблю Руженку и не хочу, чтоб она осталась у Морены навсегда. Лучше уже даже так, как было: моя жена – твоя любовница. Тем более, что с тобой мы еще разберемся. Но теперь – друг без друга не справимся. Ну так как? Составим союз? Я отведу тебя к замку, а ты попробуешь разбудить нашу Руженку? Идет?

Найда отрицательно покачал головой.

– Как? – обозлился в конец Юхим. – Не хочешь освободить свою любимую? Значит, ты лишь забавлялся с ней! А пришлось к делу, то в кусты?!

– Нет, – ответил спокойно Найда. – Просто, прежде чем что-то отвечать тебе, хочу увидеть волколака...

– Ах, это... Ну, ну... – заулыбался Юхим и стал быстро срывать с себя одежду. – Только ты отхлебни еще пивка. Чтобы заикой не стал...

Найда, сдерживая дрожь, что неожиданно появилась во всем теле, опять взял кружку.

Юхим между тем разделся полностью.

– Ну, гляди... – вымолвил, криво улыбаясь, вероятно иначе и не умел. А потом перевернулся через голову и...

Найда хоть и ожидал чего-то такого, мгновенно вскочил на ноги и забился в угол комнаты.

Перед ним сверкало адскими глазами ужасающее чудовище из его сна, что лишь отдаленно напоминала волка. А из оскаленной пасти капала на пол густая слюна. Клыки же выглядывали такие, что и медведю впору.

– Ха-р-р... – прорычало чудовище и прыгнуло.

Движение было такой быстрым и ловким, что Найда лишь успел выпрямить перед собой в защитном движении руки. Тела сомкнулись. Прозвучал треск, что-то сверкнуло, будто молния, и оба разлетелись в разные стороны... При этом Юхима опять перевернуло через голову, и он стал человеком.

– Что? Что это? – пробормотал растерянно. – Кто ты? Как ты это сделал?

Найда, сидя на полу, не менее удивленно поглядывал на собственные ладони.

– А разве это я? – переспросил глупо.

– Не я же, – буркнул Юхим. – Печет и до сих пор...

– Вот, нечего бросаться было, – ответил примирительно Найда, продолжая растерянно поглядывать на свои руки. – Я и сам не понимаю, что произошло. Клянусь…

− Ладно, верю, − Юхим пожал плечами, поднялся и стал одеваться.

– Ну, так как? – вернулся чуть погодя впоследствии к разговору. – Убедился, что я не врал?

– Эге...

– И какое твое решение?

– А вот, если дашь мне ответ еще на один вопрос, то утром и отправимся...

– Спрашивай, – охотно согласился Юхим.

– Все рассказывают, что меня нашли в санях, на которые напала волчья стая. Всех путников тогда зверье загрызло. Я спасся чудом... И кто были те люди, куда и откуда направлялись, так и осталось неизвестно. Ты случайно к этому не причастный, волколак?

Не ожидая чего-то подобного Юхим сначала растерялся, но быстро опомнился и принялся плести небылицы, словно нанятой.

– Могу точно сказать, что нет... Волколаком я стал одновременно с Руженкой... А кстати, откуда тебе известно, что она мадрагайл?

– Думаешь, мы больше не виделись? – сделал удивленные глаза парень, проклиная себя в душе, за слишком длинный язык, но сразу же и придумав, как вывернуться.

– Врешь! – вскрикнул пораженный в самое сердце мужчина, который был уверен, что хотя бы последние месяцы на его сокровище никто не посягал. – Она же растерзала бы тебя, только б осмелился приблизиться!

– А днем?

Юхим скуксился.

– Что ж... Днем ты и в самом деле мог с ней еще говорить. Но зачем откладывать путешествие? Почему не отправиться сразу? Зачем время тратить попусту? Кони готовы... Сейчас набросаем в дорожные сумки провизии, да и айда...

– Ты кузнец − человек свободный. Можешь город покинуть, когда вздумаешь, а я – княжеский дружинник. Без разрешения сотника, никак не могу... За непослушание, своеволие – смерть.

Юхим недоверчиво поглядел на парня.

– И все? Больше ничего тебя не задерживает?

– Что ж еще? Ну, с родителями проститься...

– Хорошо, пусть так и будет, – согласился Юхим. – но сделаем иначе. Ты домой иди. Готовься в дорогу, с родными попрощайся. А с сотником я сам буду говорить. Думаю, у меня лучше выйдет...

– Это как?

– Ну, что ты ему сказал бы? Что мертвую, да к тому же чужую жену освобождать собрался? А я скажу, что в угринское королевство еду за золотом и охранника попрошу. А, чтобы сотник сговорчивее стал, что-то и ему подброшу... Раскумекал?

– А то...

– На том и порешим... А теперь иди. Потому что хоть мы и замирились, видеть тебя не могу. Пусть, уже с завтрашнего. Путь и так не близок. Кабы не Руженка...

Найда не стал выслушивать до конца, − его настоящие, а не притворные чувства ничем на отличались. Кроме того, как ни прикидывался Юхим, но предупрежденный Митрием, парень не поверил ни одному сказанному слову. Поэтому вздохнул облегченно, только после того, как закрыл за собой двери в дом оружейника. А потом еще раз с удивлением взглянул на свои руки...

* * *

Найда домой не шел, а летел. Благо и не далеко... Только перешел через дорогу, обогнул ригу Ивана Шпака, а там задами, задами выбрался на тропинку, что вела прямо к псарне.

Митрий ожидал его на крыльце. Домовой сидел на верхней ступеньке, и от нетерпения болтал ногами, время от времени швыряя камешками в курей, которые копошились в пыли посреди двора. Увидев Найденыша, так и подпрыгнул:

– Ну?!

– Все, как ты и говорил. Хочет отвести меня в замок к Морене.

– А ты?

– А я согласился. Завтра и отправляемся.

– О-хо-хо, – вздохнул домовой. – Ну, от судьбы не убежишь. Присядь, рассказывай...

– Да, о чем там рассказывать… Начал сразу с Руженки. Сказал, что без моей помощи не освободит ее. Потом, как я сделал вид, что не верю ни одному слову, перевернулся на волколака.

– Ого, так далеко зашло?

– Ну, я сначала ему сказал, что знать не знаю никакой Морены, и что все те старые боги лишь выдумка. А он, в доказательство своих слов...

– И не кинулся на тебя? – тревожился гном. – Оборотни, когда влезают в волчью кожу, делают такое, о чем в человеческом облике и не подумали бы. А он же на тебя, ох, лют...

– Ринулся...

– И что?!

– Я и сам не пойму, – пожал плечами Найда, – все так быстро произошло... Он прыгнул, я выставил перед собой руки... Что-то сверкнуло – и нас разбросало в разные стороны...

– Ого! – щелкнул языком от восторга Митрий. – Все ж мой нюх меня не подвел. Сколько знаю тебя, сколько нянчу. А запах не тот, не человеческий...

– Вот и он так сказал, – приуныл Найда. – Что же я такое, Митрий? Может, тоже – оборотень?

– А вот сейчас и выясним. Давно с твоим отцом поговорить собирался, да все не с руки было. Ну, а теперь, уже в сам раз... Пошли к старику. Пусть поведает, как тебя нашел. Что-то мне в той истории не вяжется. Я ж и сам не ведал ничего толком. Разбудил лишь… А Опанас сразу к псарне ринулся, волкодавов спускать, – и домовой решительно поднялся. Глаза его были как раз на уровне Найды, и парень увидел у них такое искреннее детское любопытство, что не смог удержаться от улыбки.

– Тут неизвестно что деется, – обиженно забурчал Митрий, – может, судьба мира решается, а ему хихоньки... Не буду тебе помогать, коль такой умный. Сам все делай... – и крутнулся убегать. Но Найда ловко поймал малого за край свитки.

– Погоди, Митрий, что ты выдумываешь? Уже и улыбнуться при тебе нельзя? Не бесись... Я к тому веду, что оно совсем по-детски получается: «Папа, папа, а расскажите-ка, откуда вы с мамкой меня взяли?»

– Хе-хе, – хмыкнул Митрий и тоже улыбнулся. – Оно, может, и смешно было бы, если бы ты – не был найденышем, – и решительно юркнул в дом.

Опанас полулежал, полусидел на лежанке, что ее Найда пододвинул к маленькому окошку. Сильный, как тур, Опанас прошлой зимой неожиданно упал во дворе, и больше уже не поднялся на собственные ноги. Не помогло ни барсучье сало, ни битье крапивой, ни заговоры знахарские. Полный сил человек угасал на глазах. Бредил, сох, а вся часть тела, что ниже пояса, стало будто и не его, хоть отрежь... Увидев Найду, он радостно улыбнулся. А парень смахнул с ресницы непрошеную слезу и присел на край лежанки, в ногах у отца. Лишь Митрий бесцеремонно вылез почти на подушку. Он всегда вел себя так с больным, и Опанас не обижался. В конце концов, что ж: все мы лишь гости в этом мире, так зачем своими горестями портить настроение остальным членам семьи. К тому же Митрий ухаживал за ним лучше кого-либо иного, потому что имел много времени и редко спал ночами...

– Вот что, Опанас, – приступил домовой сразу к делу. – Давай-ка вспомним, как все началось в истории твоего сына...

Больной непонимающее посмотрел сначала на домового, а после перевел взгляд на сына.

– Когда Найда нашелся, – нетерпеливо объяснил Митрий, – я разбудил тебя, но о волках ничего не говорил. Откуда ты узнал, что волкодавов нужно выпустить?

– Ангел, – тихо ответил Опанас. – Мне ангел это посоветовал...

– Точно ангел? – переспросил Митрий. – Или, может, кто-то из более высоких? Херувим, серафим, престол? Хотя, какая разница... Да и не различаете вы их... Следовательно, ангел... А теперь, как волколак ринулся, молния блеснула... И Морена опасается... Ну, Найда, либо в тебе скрыта мощь Единого, или ты под его самым пристальным вниманием. И как же я, старый дурень, сразу не раскумекал? Хотя, чему здесь удивляться? Я уже столько лет живу среди людей, а у вас на каждом шагу следы присутствия Единого. И иконы, и дома святой водой окроплены... Долго ли нюх потерять? Ой, что будет!.. И ничего больше интересного он тебе не сказал? Ангел…

– Интересного? Да нет... Сказал, что молитвы мои услышаны, и, чтобы я шел к псарне. А как время наступит, то я сам догадаюсь, что делать... А дальнейшее все уже сто раз говорено.

– И о ребенке ни одного слова?...

– Ни одного... Ты что-то разузнал, Митрий? – ничего не понимая, поинтересовался Опанас.

– А? – будто опомнился тот. – Да нет, ничего... Это я о своем... Вас, людей, не касается. Хотя, – хлопнул себя рукой по лбу, – нужно же проверить. Найда, молись! Живо!

– Чего бы это? – удивился тот.

– Живо тебе говорят, – аж топнул ногой тот. – А когда закончишь молитву, добавь: «Если отец не выздоровеет, я и шагу из дома не ступлю! Ни о каком замке и слушать не стану!». Но так скажи, чтобы тебе поверили! Понимаешь?

И Найда понял. Не поверил слишком, но понял... Того, чтобы он к Морене попал – не только она добивается! И если домовой не ошибается, у него есть возможность помочь отцу. Отблагодарить за все, что тот с матушкой сделали для чужого, найденного ребенка. Поэтому молился парень так горячо, как никогда до сих пор! Как будто Единый стоял перед ним, а он слово за словом говорил ему в глаза... А когда закончил молитву, показалось Найде, что посветлело на мгновение в комнате, будто солнце выглянуло из-за тучи, и одновременно с тем ойкнул и подпрыгнул на подушке Митрий.

– Есть! Был!

– Кто? – не понял Найда, что кроме света ничего не заметил.

– Уриил! Чуть не обжег меня... Ты добился своего! Единый согласился!.. Опанас, вставай! Думаю, ты уже выздоровел!

Но тот, как оказался, крепко спал.

– Гм! – хмыкнул Митрий. – Но я ж его собственными глазами видел. А царь ангелов просто так не посещает больных...

Найда лишь с сомнением покачал головой.

– Ах, так?! – разозлился не на шутку домовой. – Ну, гляди! – Он развернул шкуры, которыми были укутанные ноги больного и больно ущипнул за одну. И здесь произошло то, чего Найда не видел уже больше года. Отец забурчал что-то сквозь сон, поджал ногу под себя и перевернулся на другой бок. Слезы радости так и потекли из глаз парня. Гном тоже шмыгнул носом и отвернулся к окну.

– Спасибо тебе, Митрий, – растроганно прошептал парень.

– Ов-ва, а я здесь при чем? Бога своего благодари... Но не слишком спеши... Все они одинаковы. Кто и знает, какую еще службу придется за эту милость отслужить...

– Ет, безразлично, – отмахнулся Найда. – Теперь, хоть в ад...

– Ну, у Морены веселее будет, – скривился как среда на пятницу домовой и вдруг прибавил. – Знаешь что, поеду и я с тобой!

– Нет, Митрий, нет, – неожиданно серьезно ответил Найда. – Тебе со мной никак нельзя. Юхим сразу что-то заподозрит. Посуди сам: где это видано, чтобы домовой по миру валандался?

– Гм... – хмыкнул неуверенно тот.

– И еще, − к Морене Юхим меня в целости доставит, потому, что такой у него приказ. А это значит, что в дороге помощь мне не нужна. А в замке − Морена избавится от тебя быстрее, чем ты до пяти досчитаешь. Особенно, если мы прибудем вместе...

– Да, верно рассуждаешь. Вместе − опасно... Никак нельзя. Здесь ты меня убедил. Ну, тогда, собирайся себе в дорогу, а я – не буду путаться под ногами. Дам лишь еще один совет: сходи к священнику, исповедайся... Кто знает, чем все закончится.

Сказав все то, Митрий прощально махнул рукой и скрылся в мышиной норе, словно и не было его здесь. И лишь беспокойно ворочался на лежанке Опанас, напоминая о чуде, которое только что произошло в этой избе...

* * *

Думая о Руженке и обо всем остальном, Найда медленно шел темными улочками еще сонного княжеского города. До утра оставалось еще несколько часов, и только незлобивый, так – для порядка, собачий лай сопровождал его. В предутренней мгле едва-едва угадывался берег Днестра, в основном закрытый домами Пидгороддя. А княжеский детинец – на горе, вместо рва, Луквой охвачен. Только через мост из Пидгороддя в сам Галич дорога ведет. А мост на цепях. Подняли – и жди вплоть до утра над рекой...

Как будто и не спал парень этой ночью, осмысливая все услышанное и увиденное за вчерашний день, а стук десятника услышал все же сквозь сон. Усталость взяла свое...

– Что случилось, Петро? – поинтересовался шепотом сквозь окошко, чтобы не будить родителей.

– Воевода из Киева прискакал, – так же шепотом ответил десятник. – Поторопись... Сам знаешь, Дмитрий шутить не любит.

– Всю дружину созывает? – обеспокоился Найда, понимая что княжеский воевода не просто так приехал.

– Там узнаешь, – ответил Петр и поспешил дальше, будить остальных.

Не медлил и Найда.

У ворот в княжеский двор его остановили часовые. Окликнули еще издалека, услышав шаги. Что значит, воевода неподалеку! А вчера и не почесались бы, наверное? Не война, в самом деле…

Найда узнал говорившего по голосу и отозвался немного насмешливо:

– Не надрывайся, Стецько... Это я, Найда.

– А-а-а, – протянул часовой. – Куница... Ой, братику, достанется тебе наверно сейчас, как бедному в котомку...

– С чего бы это? – слегка встревожился парень, потому что с Рыжим Стецьком они приятельствовали, и тот не стал бы пугать его ни с того, ни с сего.

– Ничего не знаю, но сзывает Дмитрий только самых сорвиголов из всей дружины. И не похоже, чтобы вы понадобились ему, для пира.

– А еще что слыхать, Стецько?

– Вот, хоть поклянусь, – перекрестился широко Рыжий. – Кроме того, что они заперлись с сотником вдвоем еще вечером, никто, ничего не ведает. А теперь ратников созывают...

– И Одарка? – не поверил Найда.

– Ха, Одарка... Этот дьяволенок в юбке, может, и выведал что-то... Но, попробуй у нее что-то выспросить...

– Да, от нее и в самом деле никогда не знаешь чего ожидать. То сама тараторит, хоть уши затыкай, то надуется, как мышь на крупу, и тогда – слова из нее не вытащишь, – согласился Найда и двинулся во двор.

– Приказано идти в трапезную! – крикнул ему вслед Стецько.

– А ты говорил, что не знаешь, чего зовут, – улыбнулся Найда. – А похоже, воеводе и в самом деле, грустно без меня мед пить.

– Тьфу на тебя! – сплюнул в сердцах Стецько и прибавил, обращаясь к своему товарищу по страже. – Его, вероятно, черти в аду на вертеле над огнем будут крутить, а он будет говорить, чтоб не спешили переворачивать, а то корочка еще не хрустит...

Размышляя над тем, что появление Дмитрия может помешать ему отправиться с Юхимом на поиски Руженки, Найда вошел в боковое крыло замка и стал медленно подниматься лестницей на второй ярус. Но только лишь он поставил ногу на ступеньку, как из левой галереи выскочила сломя голову служанка, и столкнувшись с ним, едва с ног не сбила.

– Ей, опомнись! – воскликнул он в сердцах, хватая девушку за плечи, чтобы не упасть самому и удержать ее. – Куда прешь, будто ослепла? Горит где-то или мышь за пазуху упала?

– Куда нужно туда и тороплюсь, – буркнула та. – Тебе что?

– О, – удивился Найда. Потому что, узнал по голосу, что держит в своих объятиях именно дочку ключницы, Одарку. – Про волка вспомнишь, а он – тут как тут...

– С кем же ты, вояка, посреди ночи обо мне балакал? – засмеялась, пристальнее присматриваясь. – И вообще, ты кто? Что-то не признаю...

– Тьфу, на тебя, Одарко. Это же я, Найда...

– Найда? – переспросила девушка и сразу же всхлипнула. – А говорили, что ты разум потерял... За Руженкой побиваясь.

Найда промолчал.

Девушка снова всхлипнула. И парень поневоле провел рукой по ее волосам.

– Не надо... Как-то будет...

Растревоженный девичьим сочувствием и слезами, парень неожиданно и сам ощутил какую-то неуверенность. Ведь, все эти небылицы были очень интересными и поучительными, но он же собственными руками опускал гроб с телом Руженки в землю в стороне от кладбища. (Подозревая жену Юхима в самоубийстве все священники наотрез отказались погребать ее по христианскому обряду). И еще вспомнил Найда, как однажды, где-то перед Зелеными праздниками, он встретил ее случайно одну, близ запруды, на которую женщины сходилась стирать. Руженка тогда протянула к нему руки и сказала умоляюще: «Найдочко, милый, дорогой, я так больше не выдержу!» Но, когда он хотел приступить ближе, испуганно отшатнулась и сломя голову кинулась наутек. Что же касается рассказов Юхима и обещаний Митрия, то все они, пока, остаются лишь словами... Кто знает, где она, та Морена, со всем своим замком? Да и существуют ли вообще?.

– Слушай, Одарка, – попробовал прогнать от себя смурые мысли Найда и отвлечься. – Ты случайно не знаешь, чего Дмитрий нас созывает? – спросил не особенно рассчитывая получить ответ.

Но та неожиданно ответила тихо:

– В полночь носила воеводе и Афанасьевичу трапезу и поняла, что они очень обеспокоены... А еще слышала... краем уха... – прибавила она, немного помолчав и как будто колеблясь, – …как Дмитрий сказал: «...на такое нужно самых отчаянных сорвиголов, и в то же время – самых верных. Хотя, вероятно, даже из них не каждый согласится!». Вот как... А теперь – пусти. Некогда мне с тобой болтать. Воевода мед ожидает. И тебе не лишне поторопиться. Там уже почти все собрались…

Поскольку Данила Романович перебрался со всей семьей в Киев, а впоследствии туда же выехали и князь Василько с воеводой Дмитрием, то в княжеском замке сделалось голо и пусто. В когда-то ярко освещенных галереях и коридорах горело едва по одному факелу, а жгли их лишь в трапезной и людской. И весь замок как-то притих, будто пес, который неожиданно остался среди чужих людей, без хозяина.

Не задерживаясь нигде больше, Найда быстро дошел до дверей трапезной, тихонько отворил их и проскользнул внутрь. Здесь, около самого порога, уже толпился с десяток его товарищей, поэтому прибытие еще одного ратника осталось незамеченным. Во всяком случае, воевода не подал виду, что обратил на это внимание.

Могучий, высокого роста воевода Дмитрий был похожим на медведя. Та же мягкость и нарочитая ленивость в плавных движениях. Тихая, чуть ворчливая манера говорить... И только острый блеск в твердом взгляде умных серых глаз предупреждал: этот мужчина может быть смертельно опасен, − врагам лучше быть осторожнее.

Он сидел за дубовым столом на главном месте, опирая локти на столешницу, подперев подбородок кулаками, слегка шевелил длинными половецкими усами и рассматривал дружинников, что растерянно переминались перед ним по другой конец длинного зала.

Сотник Трофим Клин, или Афанасьевич, как звали его за глаза все другие, стоял немного позади и справа грозного воеводы и злорадно улыбался. Он умышленно не предупредил воинов, почему тот хочет их видеть, а даже наоборот – пустил слух, что дела их плохи, потому что припомнятся теперь все выходки и достанется каждому сполна. Сотник не был злым, но эти смутьяны таки въелись ему в печенку. Все же − созванные, как один, были из той разбойничьей породы, что за ними на вербах золотые груши растут. Хотя, надо было признать, в ратном деле – рубаки умелые и отважные. А Дмитрий молчал и смотрел так пристально – будто взвешивал душу каждого на ладони.

Под его взглядом ратники обеспокоено сопели и прели, перебирая мысленно все свои провинности. И медленно, словно невзначай, пытались спрятаться за плечи товарищей. Поэтому минуло не так уж и много времени, а все они незаметно для себя, выстроились в колонну с Найдой во главе. Потому что лишь тот не прятал глаз, а спокойно ожидал, когда им наконец скажут: чего звали. И больше размышлял над тем, как это увязать с необходимостью оставить Галич. Потому что хоть Юхим придумал достаточно уважительную причину, но и воевода – не Афанасьевич. Если не захочет, то и говорить не станет с каким-то ковалем, пусть даже оружейником и золотых дел мастером.

– Как звать? – отозвался наконец Дмитрий, и голос его эхом отразился от стен трапезной, такая господствовала в ней тишина. Когда-то воевода знал всех княжеских дружинников по имени, но теперь, когда под его рукой была многотысячная киевская рать, не диковина, что лица галичан стали забываться...

– Найдой, родители кличут... – неспешно ответил парень, уважительно поклонившись.

– Найдой? – переспросил Дмитрий и прибавил более грозно. – Не прячешь глаза передо мной, голову не клонишь... Безгрешный что ли? Не чувствуешь за собой никакой вины? Не верю! Сотник таких сюда не звал!

Парень молча пожал плечами. Зачем зря боярина раздражать?..

Тогда воевода сорвался с места и треснул кулаком по столу.

– Чего молчишь? Языка проглотил? На дыбу велю поднять – все скажешь! – и впился в парня пылающими зрачками.

– Перед князем вины не имею, – твердо ответил Найда, и глаза таки не отвел.

– Остальные тоже невинные ягнята? Ангелочки небритые? – набросился и на других ратников Дмитрий, чтобы не показать, что остался доволен смелым ответом дружинника.

– Отец воевода, – загудели все вместе, выпихиваясь из-за спины Найды. – Ну, мы... конечно это... того... Но перед князем – в любом случае! Разве ж можно?.. Афанасьевич, скажи за нас слово! Не дай обижать... Безобразничаем немножко... Бывает... Так со скуки... А за нашего князя, за Данила Романовича – хоть в ад!.. Ты же знаешь! Сотник, скажи...

– Знаешь? – поинтересовался воевода, переводя взгляд, в котором уже проблескивали искорки смеха, с ратников на сотника.

– Правду говорят, – важно подтвердил Трофим, хотя и не отказал себе в удовольствии выждать некоторое время, будто раздумывая. Глядя на то, как белеют и краснеют лица самых больших сорвиголов города.

– Галичане от них покоя не... Если ни тот, то другой что-то учудить должен. К драке слишком охочие... Девицам от них покоя нет.

– Что ж, – подобрели глаза воеводы, и он неожиданно для всех улыбнулся. – Говоришь, перед князем вины не имеешь? – переспросил у Найды.

– Истинно так!

– Хорошо... Любо...

Дмитрий еще раз измерил всех острым взглядом и неожиданно рявкнул так, что даже забренчали оконные стекла в окнах:

– Одарко!! Меду!!

Выряженная служанка, словно ожидала за дверью (а может так и было), сразу вошла с подносом, заставленным высокими берестяными кружками, а следом за ней двигал нескладный прислужник, неся обеими руками перед собой небольшой бочонок.

Все это было поставлено на стол. Пахолок, быстро и умело выбил чип и легко, будто из небольшого жбана, стал разливать мед по кружкам. Да так умело, что ни одна капля дорогого напитка не пролилась на белоснежную скатерть, которой был застелен стол. Вскоре кружки оказались наполненными, и две из них Одарка поставила перед воеводой и сотником.

Дмитрий взял свою в руку, а второй сделал приглашающее движение.

– Здоровье Данила Романовича!

– Здоровье! Здоровья нашему князю, Данилу Романовичу!!! – искренне, как один гаркнули дружинники и, выждав мгновение, пока воевода пригубит мед, припали к своим кружкам, как младенцы к материнской груди. И только Найда, сделав умеренный глоток, присел около стола на лаву, правда, не выпуская кружку из руки.

Мед и пиво варили почти в каждом галицком доме, но только князь и бояре имели возможность сделать для себя настоящий напиток, соблюдая настоящие пропорции, − такие, что требовали не менее чем десятилетней выдержки. Вот он и цветом, и вкусом, а главное крепостью отличался от того, простого медка, хорошо если годичной давности, которым обычно угощалась городская беднота. А Найда хотел сохранить ясность мыслей.

– Что так? – поинтересовался воевода, лукаво улыбаясь, хотя взгляд оставался холодным. – Мед не вкусен, или здоровье князя не слишком важный повод, чтобы осушить чару?

– Таким напитком, вероятно, и Боги не погнушались бы, – ответил Найда. – За здоровье Данила Романовича могу и гарнец смолы горячей выпить... Но мыслю, воевода, что не только для угощения ты нас позвал. Вот и хочу услышать все, сказанное тобой, не сквозь шмелиное гуденье в голове… А на донышко кружки, я всегда успею посмотреть.

– Согласен! – загудел довольно воевода и пригладил усы. – Любо-дорого слышать умные слова, похоже, быть тебе вскоре десятником.

– Гм... – хмыкнул на эти слова тихо сотник, но чуткое ухо воеводы уловило его сомнение.

– Имеешь что-то против этого молодца, Трофим? Говори сразу, пока еще поправить можно...

– Молодой еще, зеленый...

– Ну, – улыбнулся воевода, – это такой изъян, который с годами проходит. Молодой, да ярый... Воздержан.

– К хмелю да, но не в женщинах... У почтенного горожанина жену соблазнил. Поговаривают, что от этого она даже жизни себя лишила.

Найда даже побелел от неожиданной обиды. Еще мгновение – и он не сдержался бы, крикнул бы что-то безрассудное, но в это мгновение послышался полный возмущения голос Одарки.

– Ложь! Как только язык поворачивается так человека порочить. Да ведь Ружа лишь его одного любила. А Непийвода купил ее у стариков. А она терпела, горемычная, нелюбимого сколько могла, а как не стало больше мочи, то и утопилась. Отец-воевода! – прибавила умоляюще складывая на груди руки, – Не дай обидеть невинного. Его и так судьба боком обошла.

– Ого! – не сдержался от возгласа Дмитрий, и обвел внимательным взглядом всю троицу. – Видать, еще тот удалец из тебя, хлопче, раз мужчина обвиняет, а женщина в оборону становится... Но, однако, не мне в те дела вмешиваться... А из хорошего жеребца и конь хороший будет, – промолвил будто себе самому воевода. – Что же касается девушек или молодых женщин, то пусть сами сторожат свои подолы. Да, Одарко? – спросил насмешливо, не оглядываясь, на девушку, которая притихла, будто мышь. Уже и не рада, что разевала рот. – Не до этого сейчас... Другая беда над миром – орда Батыя! Дед басурманина не дошел до нас, а вот внуку, похоже, больше удастся. Земли стелются ему под ноги, словно все бесы ада собрались под его бунчук. И если монгольские тумены ступят на Галицкие земли, девицам уже некому будет жаловаться... Если живыми останутся...

Была в этих словах и горькая правда, и грусть, и неуверенность в собственных силах, ибо кому, как не воеводе знать, что ни одному войску еще не удалось выстоять против монгол.

Воевода окинул Одарку оценивающим взглядом и помрачнел еще больше.

– Оставь нас, – промолвил неожиданно резко, так что служанка даже вздрогнула и, не понимая чем прогневила боярина, испугано засеменила прочь, − за Одаркой, словно тень, потянулся и прислужник.

– Орды монголов стремительно движутся на Киев, и за ними остается лишь пепел от городов русских... – продолжил чуть погодя воевода. – Данила Романович поручил мне возглавить оборону города... А сам отправился в Пешт, окончательно убедить угринов к общему отпору Батыя. Даст Бог – остановим... Сюда не дойдут. Однако, советую готовиться к худшему. Галицкую дружину крепить нужно. Смердов вооружить... Сюда вскоре князя Василька ожидайте. Под его рукой обороняться будете. А может, и Данила Романович с помощью подоспеет... Монголы еще далеко. Месяц или больше минует, пока к вам докатятся.

Воевода помолчал немного и глотнул меду. Остальные охотно присоединились бы к нему, но их кружки давно были пусты, а налить себе собственноручно не дерзнул ни один. Найда же будто забыл о меде, нетерпеливо ожидая, когда воевода наконец скажет, ради чего сзывал их посреди ночи.

– Все мы здесь искренние христиане, – тихо сказал Дмитрий, будто извиняясь, и слова эти показались такими здесь неуместными, что все поневоле переглянулись. – Верим в Бога на небесах, но на земле больше полагаемся на собственные руки. Если б довелось мне самому год или два назад услышать басню, которую собираюсь вам пересказать, я рассмеялся бы да и только, но перед битвой жестокой лишь глупец отказывается от помощи. Откуда бы она не пришла... – он провел ладонью по лицу, будто стирал усталость и неуверенность. – Мыслю, вы со мной согласитесь...

Кое-кто из ратников кивнул головой, но воевода даже не посмотрел в их сторону. Казалось, он самого себя пытался убедить в собственной правоте.

– Готовясь к столкновению с Батыем, каждый должен сделать все, что в его силах... Данила Романович ничего об этом не знает, и приказывать его именем я не имею права. Поэтому мне нужны те, кто по собственной охоте согласятся рискнуть жизнью, и скорее всего – зря… Хотя, кто ведает, где теперь человеку безопаснее? За стенами замка – ожидая нашествия монголов, или диких горах – среди зверья...

Воевода повел взглядом. Пока еще никто не отводил глаз, даже, напротив – к почтительному вниманию добавилось любопытство.

– Не сомневайся, воевода, – отозвался в общей тишине Грицко Василек, самый старший среди присутствующих ратников, прозваний так за светло-голубые очи. – Что бы ты нам не поручил, мы исполним. Тем более, если от этого хотя бы немного аукнется Батыю. Старшие среди нас были у Калки. Помним еще...

Дмитрий поднял голову и встретился глазами с суровым взглядом воина.

– Это хорошо, что помните... – прибавил важно. – Такого надругательства Руси вовек не забыть, а стыда не смыть.

– Измена то была! – воскликнул пылко Грицко.

– Может, – опустил голову воевода. – Может и измена... Но нам о настоящем мыслить надобно. Поэтому, слушайте... – он еще раз обвел всех взглядом, увидел пустые кружки и прибавил, – но сначала нальем еще по глотку.

Дружинники не принуждали просить себя дважды.

– Начну издалека... Из Киева... В Лавре живет схимник. Дед Шемберко... Борода до земли, лет не меряно, и знахарь ловкий. Мыслю, что и на гадании знается, потому что не раз Даниле Романовичу хорошие советы давал. Правда, князь наш не всегда к ним прислушивался... Но, не об этом сейчас...

– Как наш Кандыба, – шепнул кто-то тихо позади Найды, так, чтобы не мешать воеводе.

– Так вот, на самого Архистратига Михаила пришел Шемберко ко мне. Сам пришел! А нужно вам знать, что старец этот лет пять из Лавры вовсе не выходил! Даже, на солнце не показывался...

* * *

…Когда Дмитрий увидел перед собой седого схимника, то весьма удивился. Видно было, что дальний путь дался старому трудно, потому что он напряженно с хрипом дышал и обеими руками опирался на крепкую клюку.

– Слава, Господу нашему! – промолвил тот тихо, тяжело переводя дыхание.

– Навеки слава, – ответил уважительно Дмитрий, поскольку кто же в Киеве не знал деда Шемберка. – Вы ко мне, дедушка?

– К тебе, сынку... К тебе.

– Чего же сами трудились? Надо было передать каким-то монахом или послушником, я и заглянул бы к вам в свободную минуту. Или в воскресенье, после богослужения...

– Того и приковылял сам, Дмитрий, чтобы у тебя, к словам моим, больше веры было, – тихо ответил тот, все еще с трудом переводя дыхание. – А мне очень важно, чтобы ты поверил. Для всех нам важно...

– Неужели такую несусветную небылицу будете плести? – попробовал пошутить воевода, но, встретившись с серьезными и подернутыми печалью глазами схимника, сразу спрятал улыбку. – Шучу... Поверь, отец – чтобы ты не поведал, поверю сразу. В твоем возрасте уже не остается времени на шутки...

– Сам рассудишь... – ответил тот наставительно. – Но я присел бы сначала, и так вся сила ушла на дорогу...

– Конечно, садись, дедушка, – спохватился Дмитрий и подвел старика к удобному креслу.

Тот уселся, уложил на колени бороду, чтобы по полу не волочилась, и промолвил:

– Веруешь ли ты в Господа Бога нашего, Единого?

– Конечно... – даже растерялся немного воевода. – Крестили родители. Не басурманин...

– А Давних богов чтишь? – продолжал выспрашивать дальше схимник, а глаза так и сверлили насквозь.

– Это же которых? – не понял сразу Дмитрий.

– Перуна, Велеса, Морену?

– Какие ж они боги, – пожал плечами боярин, – бесы...

– Что ж, пусть и бесы... Легче поймешь, к чему я речь веду.

– Если о бесах, – снова недоуменно пожал плечами Дмитрий, – то напрасно трудились. Я воевода, а не священник... Бесов изгонять не обучен.

– Ты слушай, слушай. Тебя касается или нет – потом будешь судить... Так вот, в день именин Архистратига Михаила, воеводы Божьего, пришел я к тебе, воевода земной, с предупреждением! Страшная угроза повисла над всем христианским миром. К коню Перуна подбирается Батый! А если он сумеет накинуть на него уздечку, то уже не найдется в мире силы, которая смогла бы остановить монголов. – Старик произнес это так торжественно, как будто прочитал молитву.

– Какой еще конь? – удивился Дмитрий.

Он быстрыми шагами смерил комнату и остановился у высокого окна, которое выходило на валы. Бросил глазом на работных людей, от которых аж роилось там, и вернулся к старику.

– Что Саин-хан разоряет Русь, мне известно. Что те не щадят ни малого, ни старого, – тоже ведаю. Но к чему здесь эта небылица?

– А ты еще послушай... – старик говорил уверенно и не походил на сумасшедшего. – В горах Карпатах, где-то возле Горган, под охраной Морены, в волшебном стойле, стоит конь Бога Войны. И имеет он такую чародейскую силу, что воин, которому удастся оседлать его − станет непобедимым в битве. А также, и войска, что под его рукой будут сражаться.

– Гм... – почесал затылок Дмитрий. – Перунов конь... В стойле у Морены?... Гм?..

– Не веришь?

– А должен?

– В рассказе моем нет ничего, что могло бы ослабить киевскую дружину. А вот, что будет, если конь такой и в самом деле существует? Вообрази себя или Данилу Романовича на нем? Конец Батыю!... А Галицко-Волынское княжество всю Русь объединить сможет!

– Красивая мечта... – вздохнул Дмитрий. – Как и каждая сказка, где справедливость и правда всегда торжествуют.

– Уста Вестника, который оповестил меня, не произносят лжи... И в подтверждение сказанного, станет моя смерть на Пилиповку. Так сказано.

Дмитрий сначала пропустил мимо ушей слова старого о смерти, − все они собираются умирать почти каждый день, а там, глянь, и многих молодых пережили. Но все же было в голосе его что-то такое, что заставило воеводу переспросить:

– Кто же этот вестник?

– Ангел...

– Ну, – протянул разочарованно Дмитрий, – если ангел, тогда, конечно... К его словам нужно прислушиваться, – и прибавил, притворно озабоченно, – Только, вот где мне того коня искать?

– Ты плохо слушал… Здесь он, Дмитрий. Где-то в наших горах...

– В горах? А подробнее неизвестно? Не позавидовал бы я тому, кто в поисках одной пещеры должен все Карпаты перейти. Мы же с князем сами из Галича, поэтому досконально ведаем, что такое горный край. А тем паче – Горганы…

– Кому дано, тот и перейдет... И еще одно скажу тебе, воевода: Бог постоянно говорит со всеми нами, но не каждый может его голос услышать. Не торопись с решением, но вспомни наш разговор на Пилипов день...

С теми словами старый Шемберко поднялся и поковылял прочь. В дверях еще задержался, осенил Дмитрия крестным знамением и прибавил:

– Бог с нами, Дмитрий. Внемлем же словам его!

* * *

– А на Пилиповку старик умер... – закончил рассказ Дмитрий. – И вместе с его смертью развеялись все мои сомнения. Тем более, что Саин-хан все ближе подступает к Киеву. Нужно было сразу ехать в Галич, но Данила Романович назначил меня воеводой и доверил оборону города. Сам направился в Венгрию – за подмогой... Я не имел ни одной свободной минуты. Нет ее у меня и сейчас. Но и забыть рассказ схимника не могу...

Он еще не докончил, но умолк на полуслове, потому что увидел, как ратники стали пересматриваться между собой и поглядывать на Найду.

– Черт возьми! Вы что же это, сучьи дети, − мне не верите?!

Воевода хотел было громыхнуть кулаком по столу, но почувствовал почтительное касание к локтю. Порывисто оглянулся и встретился взглядом с серьезными глазами сотника.

– Не горячись, воевода. Никто и на мгновение не сомневается в твоих словах. Я бы сказал – наоборот...

– Что, наоборот? – немного охладел боярин.

– Это касается Найды... – сотник явно не знал, с какого конца начать.

– Но говори же, что ли... Не тяни за душу! После всего, мной молвленного, выдумать что-то еще более невероятное будет трудно. Начинай...

– Двадцать лет тому назад Найду нашли в санях в предместье Галича. Младенец был единственным, кто выжил после нападения на путников стаи волков. А взрослых звери разодрали на клочья. Не удалось найти и косточки… Парень так до сих пор и не узнал, какого рода-племени.

– Слышал немного о той давней истории, – воевода сочувственно взглянул на парня, который не отрывал глаза от стола, – Но какое отношение эта трагедия имеет к моему рассказу?

– Наш галицкий дед-всевед, когда Христина, женщина, что усыновила Найду, принесла младенца к нему, погадав, сказал: «С волками – первый раз, а на белом коне – во второй».

– Именно на белом! – воскликнул Дмитрий. – Я забыл сказать, что конь чародейский именно белый. Словно саван смерти... Знать, хлопче, тебе суждено спасти нашу землю от врага. Два пророчества об одном и том же, это слишком, чтоб оказаться ложью!

В это мгновение сильный порыв ветра с грохотом распахнул оконные рамы и обдал людей таким жестоким холодом, будто на дворе был не июнь, а январь. Потом прогудел насмешливо под потолком и вылетел в дымоход над очагом. Окна же захлопнулись сами по себе, будто из комнаты дунуло еще сильнее, чем с улицы.

– Вот такого, – серьезно молвил Дмитрий. – Знать, не всем по нраву наше желание опередить в поисках Саин-хана.

И здесь будто проснулся Найда. Из всего, рассказанного воеводой, он понял лишь одно: тот таинственный конь находится в замке Морены. А, следовательно, все рассказы об этом замке не выдумка! И Руженка все-таки может оказаться там... Поэтому пусть мир провалиться, а он должен попасть в этот замок. Тем более, по словам Митрия, Богиня сама ищет с ним встречи.

– Воевода, – сказал негромко, но твердо. – Не сомневайся, если найти того коня в силах человеческих, я жизнь положу, но его найду. И в руки Саин-хана он не попадет. Поручи мне поиски... Головой присягаю, что не раскаешься.

Задумался над его словами Дмитрий. И долго молчал. Очень долго... А тогда решительно кивнул.

– Согласен!.. Действуй от моего имени и с моего благословения... Когда думаешь отправиться?

– Завтра.

Дмитрий удивленно вздел брови, но не сказал ничего.

– А сколько ратников с собой возьмешь?

– Никого, воевода.

– Разумно ли это?

– Сон я видел вещий... И открылось мне в нем, что все, кто пустятся со мной в путь, погибнут. Не хочу я того... Да и не в количестве сила. От зверя лесного сам оборониться сумею, а от монголов и сотня не защитит. Да и на городских стенах с тех ратников больше толку будет.

– Сон? – на какое-то мгновение в голосе Дмитрия зазвенела насмешка, но воевода сразу же и спохватился. – Наверно так и должно быть, если вспомнить о чем речь, да и с чего все началось… Поступай, как знаешь. Здесь я тебе не советчик.

Он еще немного помолчал, а тогда поднялся.

– Ну, светает... Пора и мне в путь... Будем прощаться. Идите с Богом... Но помните, о том, что здесь услышали – ни пары с уст.

Дружинники молча поклонились.

– А ты, Трофим, пригляди, чтобы парня в дорогу как подобает снарядили.

– Не беспокойся, боярин, – заверил воеводу сотник.

– А ты, Найда, останься еще на мгновение.

Воевода подождал, пока все выйдут, а тогда поманил парня к себе.

– Садись...

Найда послушно опустился на лаву. Дмитрий наполнил два кубка и подал один парню.

– Пей.

Тот так же послушно выполнил и этот приказ.

– А теперь рассказывай, откуда знаешь дорогу в замок Морены. И чего тебя туда так тянет. Лишь не спихивай на вещий сон. Все равно не поверю...

И парень стал рассказывать все по порядку. Как сам знал...

Воевода слушал внимательно, не перебивая ни одним словом, и только когда Найда изложил все, молвил задумчиво:

– Если молвить искренне, то на твоем месте, я и ради королевской короны не высунул бы нос за стены Галича. А еще лучше − зашел бы на двор Успенского собора и поселился там до самой смерти... Или в каком монастыре. Ты же собираешься смерти в зубы. Неужели не страшно?

– Страшно, – должен был согласиться парень. – Но сидеть сиднем значительно хуже. Возможно, я погибну, но хотя бы попытаюсь. И если вся эта история о споре Богов не выдумка, то и у меня должен найтись хотя бы один сообщник, не менее могучий, чем враги.

– Да, – согласился воевода. – Это должно быть так. Иначе, чего бы именно к тебе они так цеплялись? Ну, что ж, если молитва сможет помочь, то и в Успенском соборе, и в златоглавой Софии колокола будут звонить за твой успех. Обещаю! И пусть счастье тебе сопутствует, сын человеческий...

Найда хотел уже было подняться, но неожиданно Дмитрий еще задержал его на мгновение.

– Вот что, хлопче... Приходилось мне как-то гораздо давнее бывать в Тухольщине. Подати для князя собирал. Так вот... Тамошней громадой один мудрый старец руководит. Разговаривал я с ним... Захарием Беркутом зовется. Думаю, для него в горах тайн нет. Если будешь рядом, навести, − поговори с ним. Если жив еще… Совет этот, конечно, малого стоит, но больше ничего не придумаю. Ну, бывай...

Найда поклонился низко, как отцу, и вышел.

* * *

Хоть как торопился Найда, а отправиться в дорогу еще в этот же день не удалось. Душа, конечно, кипела, рвалась к Руженке, но здравый смысл подсказывал, что нужно выждать. Пусть все идет своим чередом. Поручено Юхиму завлечь его в замок, так пусть постарается, − зачем кому-то знать, что он и сам туда с нетерпением рвется? Лучше, чтобы враги думали, будто он ничего не подозревает и видели в нем глупого ягненка, что сам подставит горло под жертвенный нож. Тем легче будет ему потом зубы оскалить.

С самого утра Юхим Непийвода носился городом, как ошпаренный...

Первым делом – поспешил к сотнику.

Предупрежденный воеводой, Трофим немножко погоношился для виду, и когда купец посулив ему добрый гостинец из Венгрии, подобрел и согласился отпустить одного дружинника для охраны товара, − какого купец сам себе изберет. И сделал вид, что вовсе не удивился, услышав имя Найды.

«Забыв» на столе у сотника кошель с несколькими золотыми и десятком серебряных монет, Юхим поторопился к Куницам. Прихватил по пути жбан хорошего меда, и еще с улицы так искренне стал приветствовать Опанаса (тот сидел на завалинке) и Христину с выздоровлением, что в старика и крошки сомнений не зародилось. Каким уж материнское сердце бывает вещим, но и оно в этот раз смолчало. Да и что там говорить, пять серебряных и обещанный, по возвращении, целый дукат, никоим образом не могли быть лишними в их обнищавшем, за время болезни Опанаса, хозяйстве.

Потом начались сборы в дорогу. Нужно было купить у цыгана пару добрых коней под седло. И так, чтобы не каяться потом, переплатив, или выторговав – но таких одров, которые упадут после первого же десятка миль. А к верховым – еще и пару вьючных... Заготовить припасы. Дать наказ домашним и рабочим на время своего отсутствия. Да, много чего другого, что собственно и внимания не стоит, а вместе − ушел весь день...

Зато уже на следующее утро выехали, как и хотели, почти на рассвете.

Солнце еще и в Днестре не искупалось, а они уже вынеслись за земляные валы Пидгороддя и выехали на большак.

Поскольку не знали толком о чем разговаривать, гнали сначала таким галопом, будто везли спешную весть, и только когда у лошадей стало что-то жалобно екать в боках, сжалились над ними и перешли на шаг.

Дорога давно уже змеилась лесом и, если вспомнить кем был спутник Найденыша, то на душе становилось немного жутковато. Тем более, что общая молчанка тянулась так долго, что уже вошла в привычку.

Можно было, конечно, попробовать о чем-то поговорить. Но как бы там не приказывала Морена или какие бы не лелеял надежды Найда, а живая или мертвая Руженка стояла между путниками.

Юхим никак не мог успокоиться, что платил за нее деньги родичам, кормил, поил, одевал он, а развлекался с ней – вор! И чем же такой тать лучше разбойника или конокрада? Неужто конь дороже жены? Почему же тогда конокрадов без разговоров забивают киями или подвешивают на ближайшей ветке, а соблазнителей чужих жен будто бы и не осуждают? Справедливо это? Ой, наверно, нет! И Юхим сумел бы призвать к ответу обидчика, если бы не приказ Морены, которому должен был повиноваться... Оставалось лишь утешаться тем, что Богиня сумеет поквитаться с подкидышем, в том числе и за Юхимову кривду... А может, она сама отдаст парня в его руки, и тогда он уж сумеет как следует потешиться его страданиями, прежде чем перегрызет ненавистное горло...

Что же касается Найды, то и он лелеял в душе чувства не менее «теплые» и такие же «милые». Поэтому, когда Юхим обратился к нему, увидев на перепутье камень, парень даже вздрогнул, и не сразу сообразил, о чем речь.

– А?

– Говорю, сколько раз уже приходилось здесь проезжать. И самому, и с обозом... А так и не ведаю, что на этом камне написано.

– Так надо было прочитать, – рассеяно ответил Найда, продолжая думать о своем.

– Кому? – Юхим придержал коня. – Я что, собираясь за товаром, должен с собой монахов возить? А среди смердов или ратников много грамотеев? И для кого оно здесь написано?

Найда хмыкнул.

– Если очень хочешь, то могу прочитать. Отец Онуфрий учил меня немного.

– Действительно? – обрадовался Юхим. – Прочитай, человече! Так мне охота знать, аж печет, как заноза в пяте. Ты не думай, я заплачу... – прибавил вынимая из-за широкого кушака тугую мошну. Потому что был искренне убежден, что чтение дело весьма тяжелое и даже вредное. Поэтому никто даром глаза портить не станет. В любом случае, монахи прежде чем написать какую писульку или прочитать, всегда требовали оплаты. И немалой...

– Ладно, – согласился не слишком охотно Найда, что хоть и в самом деле знал буквы, читал не слишком умело, и спрыгнул из коня. Подошел ближе к каменной плите, соскреб ножнами грязь и мусор, который с годами насыпался и задубел сверху, да и принялся читать. Старательно произнося каждый слог.

– «На пы-ра-во по-й-де-ешь, жи-зы-нь у-ты-ра-ти-ишь. На ле-во по-й-де-ешь, ко-ня по-те-ря-ешь». Вот, что здесь написано – вздохнул так, будто воз дров переколол и вытер тыльным боком ладони вспотевшее чело.

– Ов-в-ва, – развел руками Юхим. – А мы все время тем правым боком и ездим. Это же путь на Холм. И ни разу ничего не случилось. Ну, как-то медведь выскочил, Василия Хмару помял... Но и тогда никто не погиб... И зачем бы я врал? Хорошо, путники читать не умеют, а то бы лишь смеялись...

– Сие древний камень, – заступился за надпись Найденыш. – А кто его ведает, как тогда было? Может, и поджидало какое-то чудище на путника, а камень его предостерегал... Все ж лучше коня потерять, чем жизнь.

– Ну, тогда, считай повезло, поскольку нам как раз на лево и надобно, – ухмыльнулся Юхим. – Так что вскоре будем иметь возможность убедиться, насколько надпись верна. Но, может, сначала пообедаем? Кто знает, как дальше путь сложиться? А что, если и в самом деле придется пешком? Тогда, лучше уже на сытый желудок. И на плечах меньший груз нести придется... Ты как, пристаешь?

– Это ж которым путем мы к замку будем добираться? – воспользовался случаем Найда, что давно уже хотел узнать об этом.

– Тухольским... А что?

– Спросил просто.

– Ну, каким бы не ехали, а в замок к Морене я тебя отведу... Можешь не сомневаться...

– Я и не беспокоюсь, – искренне ответил парень, узнав, что Тухлю не обойдет.

Поскольку против того, чтоб подкрепиться Найда не возражал, − Юхим снял с вьючной пары переметные сумы, расседлал своего коня, стреножил всех и пустил пастись. То же сделал с четвертым и воин. Поскольку это Юхим вроде бы нанимал Найду, то и о еде он позаботился. И вот на придорожном камне, застеленном попоной, появился белый каравай, копченное сало, медвежья ветчина, брынза, квашеная капуста и фляга с вином.

Мужчины расселись напротив. Глотнули по очереди из фляги, а потом принялись наминать, что кому больше нравилось.

Кушанья исчезали, вино тоже. Солнце припекало...

Отвернув голову в сторону, чтобы глянуть за конями, Юхим протянул руку за вином и неожиданно натолкнулся на руку Найды. Он хотел было засмеяться, и свести все к шутке, но встретившись ненавидящим взглядом парня, даже подавился куском каравая. Помолчал немного, а когда прокашлялся, обратился к спутнику.

– Знаешь что, голубь, – начал медленно и спокойно. – Нас еще ожидает дальний путь и не скажу, что безопасный. И мне не хочется постоянно думать, что ты в любое мгновение воткнешь мне нож в спину. Или не подашь руки, когда я сорвусь с горной тропы в бездну.

– Я тоже об этом думал, − согласился Найда.

– Так, что же нам делать?

Найда пожал плечами... Помолчали еще немного.

– Вот что я предлагаю, – отозвался через какое-то время Юхим. – Нам нужно отвести душу. Дать выход взаимной ненависти.

– Хорошо было бы... – согласился ратник. – А как?

– А давай подеремся? Без оружия и всяческих чародейских штучек... А? На одних кулаках? Чтоб не до смерти? Ты – хорошо обученный княжеский дружинник, парень ловкий, да и меня Боги – силой не обделили... Что скажешь?

Найда молча стал снимать перевязь с мечом.

– Э, нет, – сдержал его Юхим. – Так не годится... Сначала надо присягнуть, что победитель не воспользуется преимуществами и не прибьет другого, когда тот потеряет сознание.

Найда должен был признать правильность суждений Юхима.

– Чем же клясться будем?

– А самым дорогим...

– Гм, – парень на мгновение задумался. – Что ж, клянусь что не убью тебя теперь, или пусть мне не сужено будет больше никогда обнять Руженку.

Юхим прищурился.

– Хе-хе! Как ни странно, но и я поклянусь тем же... Я уже даже представляю, как она пищит в моих руках...

Промолвил, и покатился в траву от сильного удара в зубы, − в который Найда сразу вложил всю свою ярость. Другому, может, уже больше и не нужно было бы добавлять, но Юхим даже в человеческом подобии таил звериную выносливость и живучесть. Он лишь стряхнул головой и медленно поднялся.

– Ну, голубок, – прохрипел угрожающе. – Если я сначала собирался лишь несколькими зуботычинами обойтись, то теперь ты у меня кровью умоешься...

– Угрожал один ежу – голым задом, мол как сяду… – фыркнул парень. – А на земле пока еще ты лежал, а не я. Ну, подходи! Чего топчешься вокруг, как стреноженный?

Юхим сплюнул розовую слюну и двинулся к противнику, готовый разорвать его голыми руками.

Найда был более ловок, но зато Юхим гораздо сильнее. Так они и дубасили друг друга используя каждый свое преимущество. И если кузнец мог зацепить парня лишь раз на пять попыток, так зато ж и донимали его удары Найду во столько же раз болезненнее, чем тычки парня Юхиму.

Когда бы Найде приходилось только обороняться, то у неуклюжего оружейника не было бы никаких шансов побить его. Но парню и самому хотелось посчитать ребра противнику. Поэтому, должен был нападать, приближаться и время от времени открываться встречному удару. И вот − один из них, таки достал его.

Пытаясь врезать Юхиму в живот, он неосторожно подставил голову, и будто обухом топора, получил в лоб. Мир потемнел в глазах, и Найда, словно подкошенный, лег в траву.

Юхим же, будто и не понимая, что произошло, постоял, шатаясь, еще чуток над ним, а затем и сам рухнул рядом. Не чувствуя в душе больше ни ненависти, ни желания еще добавить...

Глава десятая

Запалая долина. Лето года 6749-го.

Тухольщина

Захар Беркут уже дремал, когда услышал сначала шорох орлиных крыльев, а затем чьи-то легкие шаги по полу. Двери летом он никогда не закрывал, поэтому и не удивился, что кто-то мог войти внутрь. Гораздо интереснее и тревожнее было то, что он так срочно понадобился кому-то среди ночи.

– Кто здесь? – подал голос, не поднимаясь с лежанки. – Случилось что-то?

– Это я, Захар, – услышал в ответ. И от этих трех простых слов что-то забилось в груди по-юношески часто и гулко.

– Морена? – прошептал одними устами, не веря, что все это не сон.

– Узнал, – довольно молвила та. – А я думала, что забудешь за столько лет.

– Юность не забывается, – немного грустно произнес Захар. – Особенно, когда жизнь уже прожита почти до самого порога... Погоди, я зажгу свечу.

– Не нужно, – ответила Морена, присаживаясь рядом с ним на лежанку. – Пусть так...

– Пусть, – легко согласился Захар, понимая, что все еще молодая и красивая Богиня не хочет лишний раз увидеть то, что годы сотворили с его телом. Ничего не поделаешь – девяносто лет никого не красят, хотя и чувствует он себя даже не на шестьдесят.

Некоторое время они молчали и лишь по слегка ускоренному дыханию могли догадываться, что каждый сейчас мысленно вернулся в те годы, когда молодой и дерзкий парень умудрился подстрелить неосторожную Богиню.

– А я к тебе с просьбой, Захар, – нарушила первой молчание Морена.

– Слушаю, – просто ответил тот.

– Сюда идет монгольское войско...

– Ведаю. Мы готовимся встретить его.

– Не надо... Пропустите монголов через Тухлю… Обещаю, они не тронут никого из вашей громады... Они идут ко мне...

– Конь? – Захар все-таки поднялся. – Ты хочешь отдать Батыю коня Перуна!?

– Сульде... Они зовут своего бога войны – Сульде... – молвила Морена. – Но ты догадался верно. Перун хочет вручить его Саин-хану...

– Но зачем? Он же враг наш?

– Разве ты забыл о Чаше? А монгольский джихангир – храбрый воин. Оседлав коня, он быстро наполнит ее.

– Чашу Терпения! Морена, ведь Батый наполнит Чашу человеческими бедами и горем?!

– Это не будет длиться долго. Зато, как только закончится власть Единого, мы научим вас, как избавиться от Батыя. Исчез же когда-то Аттила... Так как? Мы договорились, Захар?

Старый Беркут долго молчал и наконец сказал, медленно добирая слова. Все же не забывал, с кем говорит:

– Нет, Морена. Не сердись, но я не смогу этого допустить. Даже, если б хотел. Люди, громада просто не послушаются меня.

– Почему же так? Вместо того, чтобы быстро пропустить орду в чужие края, вы заставите их задержаться здесь, и тем самым уничтожите себя. Захар − ты говоришь глупости. Сельскому ватагу это не подобает. Подумай хорошенько.

– Возможно, что и глупости, – ответил Беркут. – Но как мы будем смотреть в глаза своим детям, зная что в этот час их однолетки погибают в вместе с матерями за перевалом лишь из-за того, что наши воины, сильные и ловкие мужчины, расступились перед врагом? Нет, Морена, ты просишь невозможного...

– Я не прошу! – в голосе Богини зазвенела крица. – Я требую!

– Ты требуешь невозможного, Морена, – спокойно поправился Захар.

– Человече! Ты, вероятно, забыл с кем разговариваешь? – Богиня уже не говорила, а шипела. – Не хватало мне еще одного глупца поперек дороги... Я даю тебе время на размышления до следующей ночи. Потом – берегись! Ты знал меня добрую и ласковую, но, если очень захочешь, то будешь иметь возможность увидеть – какова я в ярости.

– Морена, уважаемая и любимая мной Богиня Судьбы и Времени, – попробовал объяснить свой отказ Захар. – Это не вызов твоему могуществу, поверь... Просто, я не могу поступить иначе... Приходит мгновение, когда веление совести ставит человека в такую ситуацию, что умереть значительно легче и проще, чем совершить подлость. И особенно четко начинаешь это осознавать, после того, когда достигаешь возраста, в котором уже ничего не хочешь от жизни, кроме как оставить о себе, в сердцах родных и близких, добрую память. Надеюсь, что ты верно поймешь меня и не будешь сердиться...

Но ответом ему был лишь шорох крыльев за окном и грозный клекот орлицы в поднебесье.

* * *

Небесная синь вливалась в долину вместе с не очень высоким водопадом и растекалась по ней таким же тихим прудом, только более прозрачная и более глубокая, потому что заполняла ее вплоть до самого неба, резко очерченного отвесными скалами. Что более глубокая, то никаких сомнений, а вот относительно прозрачности, можно и поспорить. Особенно в те дни, когда в горах не бушевали грозы, и стремительный поток не нес с собой размоченную глину. В солнечные, ясные дни большие янтарно-желтые пструги (форель) взблескивали между разнообразными придонными камнями, как испещренные красным точками стрелы. Большие, толстые рыбины так жадно бросались на каждую мошку, которая неосмотрительно приближалась к водной поверхности, что невозможно было не залюбоваться их сильными и ловкими движениями.

Спрятавшись в тени большого обломка скалы, что каким-то чудом еще держался за берег и не бухнул в запруду, старый Беркут нацеплял на крючок большую навозную муху. Несмотря на свой почтенный возраст, он все еще оставался крепким, сильным мужчиной с упругими мышцами и ясной головой.

Вечно голодную прожорливую рыбину достаточно легко поймать, нужно лишь придерживаться единственной предосторожности: пструги очень пугливые, и если на воду упадет хотя бы незначительная тень – все рыбины мгновенно исчезают, и тогда уже никакой приманкой не вытянешь их из убежища.

Но рыбацкую науку горцы познают сызмальства, и с годами становятся такими ловкими, что пструги лишь чудом остаются еще в горных водоемах... Обычно рыбалкой занимается детвора, еще не пригодная к тяжелому труду хлебороба, но сейчас Захар умышленно пришел до рассвета на запруду, потому что хотел в тишине спокойно поразмышлять. А известно же: ничего так не дисциплинирует мысль, одновременно убыстряя ее бег, как пламя костра или течение воды. Особенно, когда думы серьезные и не слишком приятные... Такие, как теперь.

Захар сокрушенно вздохнул и легко, без всплеска, забросил крючок с нацепленной приманкой. Большая зеленая навозная муха, которая, хотя и была проколота насквозь острым железом, продолжая негодующе жужжать ляпнулась просто перед мордой рыбины. И пструга проглотила ее быстрее, чем человек мигнул... Оставалось лишь немножко подсечь, и добыча, достаточная, чтобы насытить двоих голодных мужчин, попала бы в подсак. Но старый рыбалка уже не видел ничего, хотя вглядывался в глубину так пристально, будто на дне пруда был спрятан ответ на все вопросы, которые мучили его. Получив шанс на спасение, форель, что уже укололась об острие крючка, широко разинула морду, сильно ударила хвостом и исчезла среди камней... А Захар так и продолжал неподвижно сидеть на берегу.

Беды, как известно, по одной не ходят, а носятся миром плотными табунами. И уже как припрут кого, то невозможно и отбиться. Хуже голодной волчьей стаи зимой.

Первая беда упала на тухольцев вместе с боярином Тугар-Волком. Собственно, он и стал этой бедой... Нежданно-негаданно поселился на их землях по велению князя Данила Романовича, который будто даровал ему всю Тухольщину. Как мужественному и верному соратнику. Относительно мужества боярского, у старого Беркута сомнений не было – боярин таки был рьяным рубакой, да и на медведя шел с боевым топором, будто к поленнице дров нарубить... Но – тоже, невидаль... Только лишь в их громаде насчитывался не один десяток парней, что при встрече с мохнатым «вуйком», хозяином Карпат, и не подумали бы уступить дорогу. Так почему же все они вместе с детьми и женами навсегда должны были через какое-то там боярское мужество стать холопами закованного в железо вояки?

Правда, боярин, зачитав громаде княжеский указ, пока только тем и ограничился. Вероятно, догадывался, что горцы не пара низинным громадам, и подмять их под себя будет не так легко. Поэтому, на первую беду пока еще можно было и не роптать. Подождать, дать возможность новому «хозяину» обнаружить свою натуру и аж тогда ответить надлежащим образом. Время покажет... Но не в Захаровом обычае было бездеятельно полагаться на добрую волю. Он хотел заранее знать, какую беду ожидать от Тугар-Волка, чтобы иметь возможность предварительно подготовиться и встретить напасть во всеоружии... Этим и занимался ночью его самый молодой сын с товарищами.

Делая вид, будто выслеживают волка-одиночку, который повадился вырезать отары, парни должны были присмотреться внимательнее к жилищу боярина, что построилось вблизи села. Максим охотно согласился выполнить отцовскую волю, тем более, что думал встретиться с Мирославой.

И это была третья напасть. Потому что мудрый Захарий не видел ничего хорошего в увлечении младшего сына боярской дочерью. Да – третья... Потому что второй – Беркут все же считал лесного зверя. Беды от возможной любви лишь предусматривались, а нахальный зверюга ночь в ночь нападал на отары, которые паслись на полонинах, и убытки уже шли на десятки овец и пару телят. А что самое странное – лютые, огромные волкодавы, которые обычно надежно охраняли те отары и стада не только от волков, но и медведей-шатунов, при появлении этого зверя, жалобно скулили и сбивались в кучу. Повизгивая, будто месячные щенята. Видя такой испуг своих верных охранников и товарищей, не осмеливались напасть на волчину и пастухи, потому что были то еще совсем молодые ребята, которые не доросли до возраста охотника.

Зверь появился в их краях одновременно с Тугар-Волком, и старый Беркут сначала было даже хотел заявиться с просьбой к боярину, чтобы тот устроил облаву. Все равно у того не было более важного занятия. А в отплату − отправить ему в помощь нескольких мастеров для постройки дома, но впоследствии передумал. Потому что просить боярина о защите было равноценным потому, чтобы признать его опеку над громадой... Да и молодые охотники никогда не простили бы ему такого пренебрежения их умением. И в первую голову – вспыльчивый Максим. Разве поняли б они мудрость Беркута, который думал свести в поединке две беды, и таким образом избавиться хотя бы от одной... А как было хорошо задумано: убьет боярин волка – без риска для громады, защитят отары; произойдет наоборот – громада избавится от досадного соседа. А в самом лучшем исходе дела − один из них погибнет сразу, а второй, смертельно раненый – скончается чуть позже... Но чистые в своих помыслах, даже по отношению к врагам, молодые души с презрением отнеслись бы к подобным хитростям, и Захарий даже не пытался заговорить об этом с другими. Вот и разгуливали этой ночью молодые охотники по горам, выслеживая сразу двух врагов...

Беркут оторвался на мгновение от своих размышлений и удивленно покрутил перед глазами голый крючок. Потом умело нацепил вторую муху…

То, что обнаглевший волк-одиночка пришел в Тухольщину следом за боярином, могло быть случайностью, но могло – и не быть...

Молодежь, которая быстро перенимает все новое и насмешничает над старыми обычаями, конечно, подняла бы на глум и эту догадку девяностолетнего Беркута. Но он был убежден, что зверь насылается на громаду теми, кто благосклонно отнесся к первым тухольцам и позволил им поселиться здесь. Потому что появление Тугар-Волка оскорбило Богов, а молчаливое согласие сельской громады – рассердила. Поэтому и предпочитал Захарий, чтобы с этим волком встретился сам боярин, а не молодые охотники. Потому, что чувствовал − за возвращение покоя в долину платить придется кровью человеческой.

Была еще и четвертая беда... Монголы!

Вот уже во второй раз и какой год подряд разоряли они Красную Русь. И не было до сих пор силы, которая могла бы остановить их. Хруст костей над Калкой достиг и Карпатских гор... Оставалось только надеяться, что прожорливые степняки не осмелятся лезть в чужие им горы и обойдут Тухольщину так же, как обходили ее до сих пор – не менее алчные бояре и воинственные князья, удовлетворяясь умеренными податями. Но, Морена сказала ночью – орда все же придет. Прольется кровь и в Запалой долине. Хоть бы только не вся, до капли...

Углубленный в тяжелые думы, старый Беркут и не заметил, как после тревожной ночи, его сморил внезапный сон. Просто закрыл на одно мгновение уставшие глаза, да и задремал. Сидя на берегу пруда, прислонившись спиной к обломку скалы…

Content

Говда Олег
Тень Беркута