Гётц Али

Народное государство Гитлера

Грабеж, расовая война и национал-социализм

Автор предисловия и научный редактор Егор Яковлев

Права на издание получены по соглашению с S. Fischer Verlag GmbH. Все права защищены.

Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

«Hitlers Volksstaat. Raub, Rassenkrieg und nationaler Sozialismus» by Götz Aly

© 2013 S. Fischer Verlag GmbH, Frankfurt am Main

© Перевод на русский язык ООО «Питер Класс», 2024

© Издание на русском языке, оформление ООО «Питер Класс», 2024

© Серия «Современная история массового насилия», 2024

* * *

Народное государство Гитлера

Нацистская диктатура приносила на оккупированные территории, помимо ужаса, безысходности, казней, угона людей в плен, еще и реквизирование имущества, зачастую попросту грабеж.

Немцы не были бы немцами, если бы действовали без плана, и, конечно, он у них был: создан специальный штаб особого назначения – экономический штаб «Ольденбург» и хозяйственные инспекции для Ленинградской области («Гольштейн»), для Москвы («Заксен»), для Киева («Баден»), для Баку («Вестфален»), написаны «Директивы по руководству экономикой во всех оккупированных восточных областях» (см. «Зеленая папка», ГА РФ ф. 7445, оп. 2, д. 95). Впечатляет, не правда ли? Расписаны по пунктам все нюансы, что, где, как грабить, вывозить, угонять. Ленинградская область в соответствии с этим экономическим планом была признана депрессивным бесперспективным регионом, подлежала полному разрушению и уничтожению, также для нее не планировалось вводить никакого местного самоуправления наподобие комиссариата «Остланд» (территории Белоруссии и Прибалтики).

Например, за время оккупации Ленинградской области «прямой ущерб составил 92 млрд рублей, в то время как весь ущерб, нанесенный РСФСР, где полностью или частично были оккупированы 23 области, края и автономные республики, исчислялся в 249 млрд рублей»[1].

В своей книге авторитетный немецкий историк Гётц Али описывает механизм распределения всех этих колоссальных ресурсов, потому что, помимо поддержания военной мощи рейха, ограбление захваченных земель позволяло поддерживать политику того самого «Народного государства», которая и обеспечила Гитлеру столь мощную безусловную поддержку очень широких слоев населения. Как еще можно получить безоговорочное принятие населением столь вопиюще аморального явления, как национал-социализм? Только полностью претворив его в жизнь, дав людям абсолютную экономическую поддержку. Вот, например, перечень мер социальной политики, введенных в Германии еще до войны: оплаченные отпуска для рабочих и служащих; удвоение числа нерабочих дней; развитие массового туризма, в том числе для рабочих; создание первой модели дешевого «народного» авто; поощрение семей с детьми (выплата пособий) за счет холостяков и бездетных пар; зачатки системы пенсионного обеспечения; введение прогрессивного налогообложения, а также защита крестьян от неблагоприятных последствий капризов погоды и колебаний цен на мировом рынке; защита должников от принудительного взыскания долга путем описи и продажи имущества (должников по квартплате – от выселения).

Надо отметить, что руководство страны учло ошибки предыдущей войны и постаралось не допустить безудержной инфляции местной валюты вкупе с голодом: было введено распределение продовольствия в соответствии со степенью тяжести труда, военнослужащие были хорошо обеспечены материально, а помимо жалованья имели возможность слать на родину бесконечные посылки с награбленным имуществом. Таким образом, многие слои общества во время войны в экономическом плане чувствовали себя лучше, чем до нее, ведь в годы войны большинство (на 1943 год – 70 %) немецкого населения (рабочие, мелкие служащие, мелкие чиновники) не платили никаких прямых военных налогов; крестьяне имели существенные налоговые льготы; пенсии в 1941 году были повышены. Все предложения финансовых специалистов об усилении налогообложения отвергались руководством рейха «по политическим соображениям».

Но деньги надо откуда-то брать, и другой стороной этой политики было повышенное налогообложение буржуазии: 75 % военных налогов внутри Германии вносили предприятия и получатели высоких доходов. По оценкам, исходящим из деловых кругов, в 1943 году государством изымалось от 80 до 90 % предпринимательских доходов. Даже если эта цифра преувеличена, она отражает налогово-политическую тенденцию нацистского государства.

Те же меры по экономической поддержке населения отражает генеральный план «Ост»: выделение имений на плодородных землях Украины для переселенцев из Германии, полная колонизация европейской части СССР – и все это для широких слоев, каждый немец рассчитывал на свою долю от захвата богатств.

Итогом такого количества шагов по поддержанию населения стало высокое благосостояние, невиданное доселе социальное равенство и появление социальных лифтов, ведь с 1942 года офицером мог стать человек без законченного школьного образования, то есть практически любой. Очевидно, что популярность и поддержка режима, обеспечившего такие блага, была огромной. Отсутствие сколько-нибудь эффективного внутреннего сопротивления, равно как и последующего чувства вины Али объясняет этой исторической констелляцией.

Все эти популистские меры требовали денег, и немалых. Вся бюджетная политика рейха была ориентирована на будущие доходы от грядущих побед, необходимы были непрерывные захваты земель с реквизированием имущества, что позволяло бы поддерживать экономические основы столь удобного для населения Германии благополучия, сохранять поддержку режима и планировать новые войны: расширяющийся замкнутый круг, прекращение экспансии тут же привели бы империю к банкротству. Колоссальные контрибуции, вывоз миллионов тонн продовольствия, обеспечение за счет оккупированных территорий содержания немецкой армии, а также широкое распространение практики посылок с награбленным приводило к разорению. Если кто-то должен голодать, то пусть это будет население захваченных стран. Дальнейшая эксплуатация завоеванных земель не привела бы к столь необходимому экономике росту доходов, следовательно, надо идти и грабить дальше. Кстати о посылках: архив почтового управления вермахта со статистикой отправления этих самых посылок был уничтожен в конце войны, так что мы никогда не узнаем объемы того, что было отправлено на самом деле.

Подводя итог, можно с уверенностью сказать, что огромная часть населения Германии получала весьма весомые выгоды от ограбления всей остальной Европы, вся экономическая машина рейха работала на поддержание режима внутри страны, и до определенного момента эта схема работала исправно. Предпосылки и подробности ее краха Гётц Али раскрывает в книге, которую вы держите сейчас в руках.

Егор Яковлев, историк

* * *

Перед вами самая успешная книга Гётца Али. Она занимала первое место в списке бестселлеров документальной литературы, несколько недель находилась в списке бестселлеров журнала Spiegel и стала самой обсуждаемой книгой 2005 года. Дискуссия по поводу ее впечатляющего содержания продолжается до сих пор.

Али показывает, как нацистское правительство превратило государство в беспрецедентную грабительскую машину. Во время Второй мировой войны оно обеспечило комфорт подавляющему большинству немцев и заставило их замолчать с помощью смеси из социально-политических благ, хорошего продовольственного обеспечения и небольших налоговых льгот. Издержки по содержанию этой «доброй диктатуры» пришлось понести миллионам европейцев, чьи имущество и средства к существованию были экспроприированы в пользу грабительского этнического германского общества. Автор показывает, как доходы от продажи еврейской собственности по всей Европе текли в германскую военную казну, а затем и в карманы солдат. А тот, кто не желал говорить о многочисленных преимуществах для миллионов простых немцев, должен был хранить молчание о национал-социализме и холокосте.

Гётц Али – историк и журналист. Он работал в Berliner Zeitung в качестве приглашенного профессора. Его книги переведены на многие языки. В 2002 году он получил премию Генриха Манна, в 2003 году – премию Марион Самуэль и в 2012 году – премию Людвига Бёрне.

Часть I

Политики настроений в действии

Мечта о народном государстве

Потрясающие времена

Данная книга призвана прояснить симбиоз народного государства и преступлений. Для этого необходимо преодолеть распространенный до сих пор историографический подход, отделяющий столь явно жестокую сторону национал-социализма от политических действий, которые делали этот же режим таким привлекательным для большинства немцев. Акцент ставится на стремлении исторически верно отобразить преступления в истории Германии ХХ века. Генезис холокоста раскрывается не только в документах с надписью «Еврейский вопрос» на обложке. Они не умаляют предыдущих достижений историографии, рассказывающей преимущественно о зверствах нацистской эпохи. Обращение к предпосылкам этих преступлений соответствует моему подходу и составляет внутренний стержень, в том числе и этой книги.

НСДАП основывалась на теории расового превосходства, одновременно обещая немцам большее равенство возможностей, чем во времена Второго рейха и даже во времена Веймарской республики. На практике это происходило за счет других народов, путем грабительских расовых войн. Изнутри расовая борьба, казалось, означала конец борьбы классовой. С этой точки зрения НСДАП пропагандировала одну из социальных и национально-революционных утопий прошлого века. Это сделало ее популярной. Отсюда она черпала свою преступную энергию. Гитлер говорил о «построении социального народного государства», «социального государства», которое станет образцовым и в котором «все [социальные] барьеры будут разрушаться все больше и больше»[2].

Как и все революционеры, весьма молодые последователи нацистского движения создавали ауру в стиле «сейчас или никогда». На момент захвата власти в 1933 году Йозефу Геббельсу было 35 лет, Рейнхарду Гейдриху – 28, Альберту Шпееру – 27, Адольфу Эйхману – 26, Йозефу Менгеле – 21, Генриху Гиммлеру и Гансу Франку – 32. Герману Герингу, одному из более старших товарищей по партии, только что исполнилось 40. Еще в разгар войны Геббельс заявил по поводу статистических данных: «Согласно имеющейся информации, средний возраст руководителей, даже в низшем звене партии, составляет 34 года, а в целом по государству – 44 года. Так что по праву можно говорить о том, что сегодня Германией руководит молодежь». Одновременно он призывал к «обновлению кадров»[3].

Для большинства молодых немцев национал-социализм означал не диктатуру, запрет свободы слова и угнетение, а свободу и приключения. Они видели в нем продолжение молодежного движения, программу физического и духовного антистарения. В 1935 году задающие тон молодые люди двадцати-тридцати лет с презрением вознеслись над мелкими людишками. Они считали себя современными, чуждыми индивидуализму деятелями. Они потешались над «мещанскими заботами – ведь нас ждут великие дела». В январе 1940 года они воображали себя накануне «великой битвы» и допускали, что «…сколько бы народу ни погибло, эту страну ждет счастливое, великое будущее», чтобы в начале марта 1944 года – несмотря на все пережитые за это время ужасы – объявить о «финишном рывке этой войны»[4].

Тридцатитрехлетний мужчина записал в своем дневнике причину, по которой он предложил свои услуги одному из «штабов по переселению», созданных в течение нескольких дней, и которые в 1939 году внезапно начали вывозить проживавших в Центральной и Восточной Европе этнических немцев «домой в рейх»: «Я не размышлял над своим решением ни секунды. Поставленная задача уникальна. Надеюсь, что я буду полезен и меня возьмут, и этот призыв вырвет меня из застенков кабинета, такого безразличного мне сейчас». Две недели спустя тот же автор писал: «Я потрясен масштабностью задачи: никогда ранее на меня не возлагалась такая ответственность»[5]. Девушки восторгались направлением студенток для помощи прибывшим из-за границы германским переселенцам во взятом Вартегау[6], а также быстрым строительством школ и сезонных детских садов: «Неважно, на каком факультете мы учимся, всех нас объединяет великая общая задача, а именно – приложение всех наших сил и знаний, пусть даже еще и небольших, здесь, в Вартегау, во время семестровых каникул. И, честно говоря, мы очень гордились, что стали первыми, кому доверили проводить здесь пионерскую работу еще студентами»[7].

Родившийся в 1915 году Ганс Мартин Шлейер (ставший впоследствии президентом Союза работодателей) в 1942 году, будучи 27-летним чиновником оккупационных властей в Праге, насмехался над остатками прежней нерешительной элиты в сфере управления и образования, которая, по его мнению, мешала прорыву «настоящего национал-социализма»: «С юных лет мы были готовы искать задачи, а не ждать их, и наше постоянное участие в движении даже после прихода к власти возложило на нас еще бо́льшую ответственность»[8]. Ганс Шустер (ставший в 70-х годах одним из главных редакторов Süddeutsche Zeitung) в мае 1941 года получил должность атташе по экономическим вопросам в германской дипломатической миссии в Загребе (Аграме), работая над созданием государства-сателлита Хорватии. До этого он трудился в посольстве Германии в Бухаресте, принимая участие в конспиративной деятельности, предопределенной его диссертацией на тему «Еврейский вопрос в Румынии», которую он защитил в Лейпциге. Он также принадлежал поколению 1915 года. В январе 1942 года 26-летний Шустер в порыве преданного последователя идеологии писал из Загреба своему другу Гельмуту Беккеру (впоследствии также ставшему влиятельным человеком) следующие строки: «Я действительно хочу поскорее выбраться отсюда. Проведенный здесь прошлый год был для меня слишком тяжел. Многое удалось сделать даже слишком гладко, пусть и с большим напряжением сил и опасностями, сопровождавшими меня неделями напролет. Сначала государственный переворот в Белграде, затем война и переворот, организованный нами здесь, в Аграме. А потом счастье от возможности участия в кропотливом строительстве этого государства, я принимал личную ответственность в течение целых шести месяцев под руководством такого выдающегося человека, как посланник Каше (обергруппенфюрер СА!). При этом обстоятельства складывались для нас благоприятно, в результате весьма тесной связи с бывшим местным правительством». Шустер добился того, чего хотел, и вскоре, будучи преданным солдатом рейха, выказал свою благодарность тому, что «многогранность моего существования, постоянное напряжение, необходимость собственных, пусть и мелких решений» и «определенная доля фантазии и инициативы» оградили его от «однообразия войны, притупляющей чувства»[9].

Все вышеназванные мужчины и женщины нашли то, что хотели и чего обычно ищут молодые люди в этом возрасте: личную ответственность, еще не регламентированные, требующие пионерской деятельности отношения, тягу к беспрестанной импровизации, к постоянному испытанию своих умственных и физических сил. Они создали себе жизнь, в которой всегда могли сломать начинавшуюся рутину. Они ненавидели ограниченность офисных будней, искали проверки своих возможностей, веселья, азарта, непредсказуемости и правильного приложения усилий в условиях военной реальности. Их вел юношеский поиск идентичности, и они упивались своим мнимым всемогуществом.

Можно сказать, что в 1933 году власть захватили студенты и недавние выпускники вузов. Среди них были мятежные дети старой элиты и самоуверенные молодые люди, извлекшие выгоду из взлета продвигаемой социал-демократией Веймарской республики. В социально-романтической и в то же время техномодернистской утопии национал-социализма они преодолели гетерогенность своего социального происхождения. Они видели себя и себе подобных авангардом «юного народа»[10]. Скептически настроенных (вследствие своего опыта) пожилых людей они насмешливо называли «кладбищенскими червями», а заслуженных, верных своим устоям чиновников – «господами, из которых песок сыплется»[11]. Далекие от настоящего и близкие к будущему, они выработали видение своей жизни как противоположности стагнации. Активисты и многие проявляющие сдержанный интерес к движению люди противопоставляли ограниченному «сегодня» будущую «народную зарю». Выражаясь языком того времени, груз будней, скоро ставших потрясающими, стал легким в свете предстоящего будущего. Летом 1941 года Геббельс рассматривал возможность публикации сборника своих милитаристских речей под заголовком «Между вчера и завтра», названного впоследствии «Небывалое время»[12], где он отмечал, что по многим причинам национал-социализм можно понимать как молодежную диктатуру. За несколько лет эта диктатура превратилась в самый успешный и в самый деструктивный поколенческий проект ХХ века.

Многие заимствования национал-социализма из багажа идей левых социалистов явились результатом биографий его членов. На последнем этапе существования Веймарской республики немало будущих нацистских активистов приобрели коммунистически-социалистический опыт. Так, Эйхман неоднократно упоминал в своих мемуарах следующее: «Мои интуитивные политические ощущения были левыми, и я предпочитал социалистические идеи в равной степени с националистическими». Он и его друзья рассматривали национал-социализм и коммунизм в период становления их борьбы как своего рода «братьев»[13]. Писатель Вольфганг Гиллерс внезапно осознал, «что “я” должно быть подчинено “мы”, и только таким образом может питаться новое германское искусство»[14]. Авторитетный деятель искусства Арнольт Броннен[15] ранее работал вместе с Бертольдом Брехтом и Иоганнесом Робертом Бехером над постановкой хоровой драмы «Великий план и его враги», прославляющей насильственную сталинскую индустриализацию. В 1933 году Гиллерсу, уже прошедшему путь от «я» к «мы», оставалось лишь заменить слово «пролетарский» на «германский». Он и далее продолжал использовать свое осознание того, что «новое ощущение “нас” можно воплотить прежде всего в хоровых произведениях»: «Вперед, и никогда не забывать, в чем наша сила cостоит…»[16]. Новая Германия времен национал-социализма неоднократно предоставляла тем, кто находился по другую сторону баррикад во время демонстраций, интеллектуальных дискуссий и словесных баталий, шанс заключить свой личный мир с Третьим рейхом[17].

Далее неоднократно будут упоминаться статс-секретарь рейхсминистерства финансов Фриц Рейнгардт и его руководитель, министр Людвиг Шверин фон Крозиг. Несмотря на разное прошлое, эти двое были тандемом единомышленников[18]. В 1940 году Рейнгардт с больничной койки писал своему начальнику: «Я уже в предвкушении великих задач, которые вскоре придется решать. <…> Как же нам повезло, что мы можем жить и работать в такое потрясающее время! Париж в руках немцев, Франция вот-вот капитулирует! За столь короткое время! Просто не верится!»[19]

Быстрая победа стала возможной благодаря нарушению нейтралитета Бельгии и Нидерландов. Гитлер заблаговременно назвал его «несущественным», постепенно внушив своим приближенным и населению Германии мысль, которая вскоре дала возможность оправдать любое преступление: «Никто не спросит об этом после нашей победы»[20].

Вопрос о том, соответствовал ли какой-то план нацистов будущей реальности или оказался ли он выполнимым в долгосрочной перспективе, научного интереса не представляет. С аналитической же точки зрения он может ввести в заблуждение. Необычайный темп и преувеличенная до состояния коллективной лихорадочности юношеская беззаботность делают двенадцать недолгих лет режима национал-социализма столь трудными для сегодняшнего понимания тех событий. Германское общество черпало свою огромную энергию из поддерживаемого его руководством единства противоположностей: рациональных и эмоциональных политических потребностей, единения старых и новых элит, народа, партии и чиновничьей бюрократии. Чрезвычайно высокое напряжение нарастало везде, где политический аппарат сочетал в себе противоречивые понятия: культивирование якобы традиционного со стремлением к технически осуществимым переменам, антиавторитарную радость от свержения прошлого с авторитарно-утопической ориентацией на будущее германское государство Солнца[21]. Гитлер соединил идею национального возрождения с возможным риском заката государства, благословенную для общества классовую гармонию с основанным на силе уничтожением инакомыслящих.

Великий рывок

У нацистских лидеров было весьма прохладное отношение к юристам, дипломатам и офицерам Генерального штаба. Но ради пользы общего дела они дали им время на частичную адаптацию. Среди них были чиновники Рейхсбанка, рейхсминистерств финансов и экономики, неоднократно упоминаемые в следующих главах. Это были искушенные люди, которые приобрели свой профессионально-политический опыт еще во времена Второго рейха или были молодыми специалистами в период становления Веймарской республики, а многие из них имели опыт Первой мировой войны, зачастую – солдатами на фронте. Неоднородность биографий сотрудников обнаруживается во всех отраслевых министерствах, на большинстве университетских факультетов, а также в частных или (полу)государственных «мозговых трестах», в институтах исследования экономики, научных сообществах, редакциях газет или экономических отделах крупных банков.

В 1939–1945 годах чиновники третьего управления рейхсминистерства экономики под руководством Густава Шлоттерера постоянно и тщательно эксплуатировали Европу. Управление было создано в 1920 году как выполнение условий Версальского договора. Будучи беззащитными целями требований Франции, Бельгии и Британии, еще юные тогда чиновники обучились азам порабощения, разграбления и вымогательства. Позже они обратили свои невольно приобретенные ноу-хау против самих изобретателей, основательно обогатили их немецкой управленческой смекалкой и воспринимали свои тысячекратные дивиденды за достижение успеха грабительских походов как компенсацию за прежние унижения.

Нюрнбергские законы были наскоро слеплены и провозглашены осенью 1935 года на съезде НСДАП, но так и не были опубликованы в «Вестнике законодательства Германского рейха». Только после коррекции документов лучшими юристами по административному праву и определения идей о защите крови и «отмене» сомнительных расовых признаков в бюрократически применимые нормы появилось Первое распоряжение к Закону о гражданстве рейха. В нем были уточнения того, кто является чистокровным евреем, полуевреем или приравненным к еврею, состоя в смешанных браках или привилегированных смешанных браках. В основу сотен тысяч решений по отдельным делам юристы заложили не какие-то наследственные, биологические, вечно спорные признаки (которые с научной основательностью выдумали исследователи расы), а легко устанавливаемую, всевозможно задокументированную религиозную принадлежность в третьем поколении по отцовской и материнской линии, что обеспечивало «автоматический процесс» отбора.

То же самое можно сказать и о «еврейской контрибуции» 1938 года, сумме 1 млрд рейхсмарок, которую в порыве антисемитской ярости установил Геринг. Именно рейхсминистерство финансов придало ей облик разового имущественного сбора в размере 20 % от активов и растянуло платеж на четыре взноса в течение года. В итоге было собрано значительно больше денег, чем требовал Геринг.

Именно в результате такой ювелирной работы по исправлению законов антисемитские спецмероприятия смогли набрать необходимую эффективность, являясь в ретроспективе предварительными этапами перед убийствами европейских евреев. Счетная палата Германского рейха контролировала экспроприацию собственности белградских евреев и управление двумя депортационными лагерями голландских евреев во время Второй мировой войны[22], а также – по поручению министра финансов – (недостаточную) эффективность администрации гетто в Лодзь-Литцманштадте. В Варшаве управление по делам экономики уполномочило Наблюдательный совет рейха по надзору за экономической эффективностью (ныне Наблюдательный совет по рационализации германской экономики) провести расчет экономической эффективности гетто. Его итоги, изложенные в пространных отчетах о результатах ревизии, свидетельствовали о совершенной нерентабельности «еврейских районов»[23], напоминающих тюрьму.

Таким образом, экспрессионистские, оказывающие глубокое воздействие на массы, нередко импровизированные действия национал-социалистического движения нашли поддержку в среде опытной бюрократии. Несмотря на всю готовность служить делу нации, чиновники не отказались ни от одного из своих прежних инструментов управления и контроля. Счетная палата и гражданские суды продолжали свою работу; координирование, право на визирование и заслушивание, многоуровневая административная структура – все это продолжало работать с поразительной эффективностью. Гауляйтеры, мечтавшие об отсутствии бюрократии и близости государственных структур к народу, превратились в финансовых чиновников, настаивавших на точном исполнении бюджета. Это создавало раздражающую обстановку, постоянные трения, споры, но прежде всего это было умелое балансирование между головокружительными политическими или прямыми военными комбинациями. Поликратическая организационная структура национал-социалистического государства не привела к хаосу, как это часто сейчас утверждается. Совсем наоборот. Постоянная возможность иметь дело с конфликтующими интересами и всегда находиться в поисках наилучшего пути объясняет всегда неустойчивую силу режима: таким образом можно было разработать (более радикальные) альтернативы, избежать управленческих неудач и достичь высокой степени осуществимости принимаемых (часто по идеологическим причинам) мер. Таким образом, возникла убийственная смесь политического волюнтаризма и функциональной рациональности.

Взаимодействие экспертов, политиков и большинства населения основывалось также и на готовности гитлеровского правительства к проведению долгожданных реформаторских законов, в свое время застрявших в конфликте интересов республики. Движимая жаждой действий национал-социалистическая администрация решительно выбросила за борт многое из того, что уже долгое время считалось бесполезным и устаревшим. Например, в 1941 году она выполнила требование Якоба Гримма, назвавшего введенный в 1854 году готический шрифт «нескладным и режущим глаз»[24], и посредством «приказа о шрифтах» добилась отмены шрифта Зюттерлина и фрактуры в пользу обычного латинского шрифта. Статья 155 Конституции Веймарской республики предусматривала отмену фидеикомисс-феодальной формы собственности, все еще широко распространенной на северо-востоке Германии и тормозившей современный капитализм.

Однако республика была пока не в состоянии обеспечить соблюдение конституционного стандарта, поддержанного еще в 1849 году на Франкфуртском национальном собрании. На соответствующем законе стоит подпись «6 июля 1938 года, Берхтесгаден, Адольф Гитлер».

Нацистское руководство способствовало появлению ощущения грядущей автомобилизации населения, ввело (почти неизвестное до тех пор) понятие отпуска, удвоило количество выходных и стало развивать привычный сегодня массовый туризм. Ответственный за Берлин гауварт Германского трудового фронта пламенно агитировал народ: «В 1938 году мы хотим охватить еще больше сограждан, которые и сегодня все еще думают, что поездка в отпуск не для рабочего человека. Такая нерешительность должна наконец-то быть преодолена». Двухнедельное путешествие по Германии со всеми расходами стоило от 40 до 80 рейхсмарок[25].

С самого начала нацистское государство всецело поддерживало семьи, ставя незамужних, неженатых и бездетных в худшее положение по сравнению с семейными. Правительство также защищало фермеров от неопределенности мирового рынка и прихотей погоды. Основы регулирования сельскохозяйственного производства, порядок расторжения брака, правила дорожного движения, обязательное страхование гражданской ответственности владельцев транспортных средств, начисление детских пособий, разряды налогообложения, а также основы охраны природы были заложены именно в то время. Социальные политики национал-социализма выработали общие черты концепции пенсионного обеспечения, которая с 1957 года считалась уже само собой разумеющейся в ФРГ и согласно которой слова «старый» и «бедный» больше не должны были быть синонимами, напротив, «уровень жизни ветеранов труда не должен слишком сильно отличаться от уровня жизни трудящихся сограждан»[26].

Поскольку многие лидеры НСДАП происходили из среды, в которой не понаслышке были знакомы с деятельностью судебных приставов, то уже в первые несколько недель правления они обеспокоились ужесточением (особенно в кризисные времена) угрожающих большинству тогдашних немцев мучений, связанных с арестом имущества и принудительным выселением. Среди первых нацистских законов были законы, ограничивавшие права кредиторов в пользу должников. Они были призваны противодействовать «обнищанию народа». Принятый в 1938 году закон о списании старых долгов объявил недействительными сотни тысяч правовых решений, уже принятых для взыскания долгов. Вышедший в конце 1934 года закон о предотвращении злоупотребления возможностями принудительного исполнения был направлен против «почти неограниченной свободы кредиторов» прошлого[27]. В итоге реформы предоставили отдельно взятому судебному приставу значительную автономию и свободу принятия решений, и это характеризует национал-социалистический режим в целом[28].

Центральный орган службы судебных приставов, «Газета германских судебных приставов», тут же задала новый тон: «Социально чувствительный судебный пристав не сможет ввергнуть своих беднейших сограждан в полную нищету, одновременно лишив их вместе с последним имуществом доверия к защищающему их государству и любви к отечеству, в котором они тоже считали себя вправе жить по крайней мере сносно». В «истинно народном государстве» даже у пристава должно было выработаться «по-настоящему социальное чувство», «во что бы то ни стало избегающее жесткости». В нацистский период ему не следовало «страшиться ни усилий, ни личных неудобств для соответствия социальным идеям». Ведь «при тесном переплетении социальной и национальной мысли» он всегда выполняет свой долг перед народом.

В соответствии с этим Гитлер (считавшийся «народным канцлером») первым делом изложил главный руководящий принцип: «Германия станет величайшей державой тогда, когда наибеднейшие ее граждане превратятся в преданнейших»[29]. Геринг вторил ему: «Домовладелец, безжалостно и бесцеремонно лишающий крова бедных сограждан из-за мелочности, своими действиями теряет право на защиту государства». Это применимо и тогда, когда во время его проступка против «основных законов национального единства» на его стороне оказывается «подобие буквы закона»[30]. Разумеется, от судебных приставов по-прежнему требовали «со всей строгостью относиться к злостным должникам»[31], которых иногда также называли «вредителями германского народа».

После начала Второй мировой войны никто больше не имел права арестовывать имущество призывников и их семей: «Все процедуры с целью принудительной продажи предметов недвижимого имущества в соответствии с законом были прекращены или отложены независимо от того, были ли назначены торги до или после вступления в силу положения [от 1 сентября 1939 года]». Нацистское правительство также улучшило защиту прав квартиросъемщиков для призывников. Даже если впоследствии процедура вновь ужесточилась, защита должников оставалась главной задачей каждого отдельно взятого судебного пристава, чтобы таким образом «внести свой важный вклад в победу нашего народа, так упорно борющегося за свое существование»[32].

В этом же ряду находится положение об обращении налога на заработную плату от 30 октября 1940 года, еще больше усилившее защиту немцев от принудительного взыскания. Оно оставляло нетронутой часть заработной платы в виде надбавок за сверхурочную работу, а также отпускные, рождественские премии, детские пособия и пенсии по инвалидности. Положение впервые установило достаточные, не подлежащие налогообложению минимальные суммы в пересчете на человека и члена семьи, основывавшиеся на заработной плате после всех вычетов, а не до них. Для достижения большего равноправия между немцами закон аннулировал унаследованную из раннебуржуазных времен привилегию, которая особым образом ограждала чиновников и священнослужителей от ареста имущества[33]. Именно такие законы сделали национал-социализм популярным в народе, и уже тогда в них проступали контуры возникшей впоследствии Федеративной Республики Германия.

При национал-социализме духовные и даже государственные институты сохраняли значительную степень внутреннего плюрализма мнений. Многим представителям интеллигенции, чиновникам или инженерам казалось, что институциональные самоограничения сломаны и наконец-то приближается час великого рывка – компетентности, не ограниченной ни партиями, ни установками о социальном статусе. В период противоречий между разрывом и преемственностью, профессиональной приверженностью принципам и повсеместным расширением карьерных возможностей специалисты всех областей стали весьма востребованными и по-разному полезными инструментами нацистского режима. И им не нужно было озвучивать свои личные убеждения. В отличие от коммунизма национал-социализм никогда не добивался абсолютной лояльности, но требовал антиэлитарной, часто заманчивой для европейской интеллигенции ХХ века близости к народу.

Это привело к своеобразному сочетанию политики популистских настроений, разумного вмешательства и расчетливых убийств. Обычные объяснения подъема национал-социалистического движения, ссылающиеся на германский бюрократизм или прусский верноподданнический дух, вводят в заблуждение, так как национал-социализм в большей степени, чем республика, и в явном противоречии с представлением гитлеровского государства о самом себе ограничил принятие решений по вертикали управления в пользу более современного – по горизонтали. Он стимулировал инициативу в существующих и особенно во вновь созданных учреждениях. Он ослабил жесткость традиционных иерархий. Там, где раньше на первом месте стояла служба по указке, проснулась радость от своего труда, нередко – в соединении с видящим будущие перспективы коллективным мышлением.

Так, летом 1935 года министр финансов Шверин фон Крозиг начал среди своих чиновников сбор идей с целью налогового ограбления германских евреев. Согласно озвученной в устной форме общей инструкции сотрудники выделили «рекомендуемые», «возможные, но нерекомендуемые» и «ни в коем случае не рекомендуемые» меры. Они предложили тихо убрать десятки льгот, которые приносили пользу евреям. Что касается все еще действующих законов, они считали, что в случае с евреями «обращение contra legem[34] возможно уже сегодня»[35].

В апреле 1938 года министр финансов снова организовал антисемитские мероприятия, передав собранные предложения сотрудников своему коллеге, министру внутренних дел. Двое чиновников из налоговой службы предложили обсудить вопрос, следует ли отменить налоговые вычеты по налогу на имущество для всех евреев или оставить их только для имеющих несовершеннолетних детей. Кроме того, они также обратили внимание на то, должны ли собаки-поводыри ослепших во время войны евреев по-прежнему освобождаться от муниципального налога на собак. Еще один сотрудник даже представил готовый к подписанию проект закона, который предусматривал особую надбавку для евреев по подоходному и имущественному налогу со следующим нюансом: размер надбавки должен быть «гибким, чтобы в случае наличия причины (вредящего народу поведения отдельных евреев) его можно было увеличить»[36]. Привычные «автоматические немецкое повиновение и безынициативность», как правило, выглядят по-другому.

То, как окружение Гитлера характеризовало представителей старой элиты, действовавшей конструктивно в интересах режима, подробно изложено в дневнике Геббельса на примере министра финансов Шверина фон Крозига: хотя тот «слегка возражал» перед началом каждого нового обострения ситуации, но затем неоднократно доказывал свою надежность. По своему характеру он был «одним из чиновников, которых мы можем должным образом использовать в нашем государстве»[37]. В 1937 году Гитлер наградил графа золотым почетным значком НСДАП. С тех пор к фон Крозигу стали обращаться как «к дорогому товарищу по партии», и он тоже был вынужден отвечать подобным приветствием. В 1939 году почетный нацист дворянского происхождения взял 450 тыс. рейхсмарок из государственного бюджета на министерскую квартиру, подобающую его положению[38].

Первоначально беспартийный чиновник-карьерист граф Людвиг Шверин фон Крозиг (1887–1977) происходил из прусской помещичьей знати, графский титул он получил в результате усыновления. Он родился в герцогстве Анхальт, с 1905 по 1907 год учился в Лозанне и Оксфорде и закончил обучение в области государствоведения сдачей государственного экзамена по праву в университете Галле. Первую мировую войну он завершил в звании подполковника, имея несколько высоких наград. В 1919 году он попал в только что созданное министерство финансов, где спустя десять лет стал руководителем отдела по бюджету. В 1932 году рейхсканцлер фон Папен назначил его министром финансов Германии. Рейхсканцлер Шлей-хер, а вскоре после этого и Гитлер сохранили его в своем кабинете министров как отличного специалиста. Шверин фон Крозиг (до последних часов сохранявший верность приближенному кругу нацистского руководства) еще 2 мая 1945 года был назначен преемником Гитлера Дёницем главой нового правительства. Приговоренный к десяти годам лишения свободы по «Процессу Вильгельмштрассе», дело XI, он находился в заключении до 1951 года[39]. Будучи министром-профессионалом, он блестяще разбирался в своем деле. Он всегда мог правдоподобно разъяснить своим оппонентам имевшиеся финансовые проблемы Второй мировой войны в многочисленных письмах, надиктованных им.

В отличие от Шверина фон Крозига, его статс-секретарь Фриц Рейнгардт (1895–1980), сын тюрингского переплетчика, не родился с серебряной ложкой во рту. Он учился в городской школе, а затем в торговом училище в Ильменау. Впоследствии стал купцом. В 1914 году был арестован в Риге как гражданин вражеской страны и сослан в Сибирь. В 1924 году Рейнгардт создал в Хершинг-ам-Аммерзе заочное торговое училище. Он был приверженцем новой идеи получения полного среднего образования для взрослых, но не нашел ее поддержки в министерстве Веймарской республики (в отличие от НСДАП, в которую вступил двумя годами позже). Основываясь на идее заочного обучения, Рейнгардт создал организацию партийных ораторов, в которой сосредоточился на бюджетной политике, затем он стал пресс-секретарем рейха по финансово-политическим вопросам, а в 1930 году – депутатом рейхстага.

С 1933 по 1945 год Рейнгардт занимал пост статс-секретаря. Он постоянно и компетентно пропагандировал цели своей политики в сотнях речей, брошюр и статей. Обладая социально-политической волей к переменам, Рейнгардт продвигал бесчисленные налоговые льготы для низших и средних классов (оставшиеся в силе и после 1945 года). Предложение министра труда в 1941–1942 годах уравнять (тогда еще очень разные) пенсии для рабочих и служащих он встретил восторженным восклицанием «Прекрасно!»[40]. Рейнгардт понизил основные критерии отбора для различных карьерных путей и в то же время ввел обязательное повышение квалификации для всех чиновников своего министерства. Для этого он создавал одну финансовую школу рейха за другой, чего раньше никогда не было[41]. Геббельс говорил о нем: «Хотя Рейнгардт всего лишь школьный учитель, который подходит к проблемам с действующей на нервы педантичностью, но все же в общем и целом он их решает»[42].

Главный дуэт в рейхсминистерстве финансов представлял собой характерную для национал-социализма смесь: блестяще образованный министр-аристократ и статс-секретарь, поднявшийся из низов народной среды и получивший свои знания политика-самоучки упорным трудом. Рейнгардт считал себя человеком нового государства всеобщего благоденствия. С другой стороны, Шверин фон Крозиг олицетворял собой тысячи чиновников, офицеров, ученых и прочей интеллигенции, которым удалось сформировать и рационализировать изнутри расплывчатую, внутренне противоречивую нацистскую идеологию.

Национальная интеграция

При всей своей нетерпимости к социалистам, евреям и инакомыслящим немцы видели в Гитлере не безжалостного изоляциониста, как можно легко предположить, оглядываясь назад, а великого интегратора будущего. Версальский и Сен-Жерменский мирные договоры категорически запрещали государственное слияние Австрии и Германии. Большинство немцев видело в этом огромную несправедливость. Но в 1938 году с включением Австрии в состав Германии (как специально – в марте[43]) сбылась давняя национальная мечта 1848 года. Конечно, новое великое германское национальное государство создавалось не как демократическая республика, но это происходило под ликование народа. И если сегодня тогдашняя история Германии трактуется как богатая аберрациями хаотичность, то тогда – столь же единодушно – как извилистый, часто трудноразличимый путь к единству нации и государства.

На этом настрое, например, в 1938 году в берлинском районе Шпандау улицу Юденштрассе[44] переименовали в честь Карла Шурца, еще одну улицу назвали именем Готфрида Кинкеля, отдавая таким образом дань памяти (вплоть до наших дней) этим двум выдающимся деятелям революции 1848–1849 годов. 15 марта 1938 года, после аншлюса Австрии, Гитлер, который никогда не рассматривал себя исключительно канцлером только Германского рейха, но всегда – вождем всего германского народа и, следовательно, всех живущих за пределами Германии немцев, провозгласил на венской площади Хельденплац: «Как вождь и канцлер немецкой нации и рейха перед лицом истории с этого момента я объявляю о вступлении моей родины[45] в Германский рейх». Немного позже во Франкфурте-на-Майне, городе проведения Франкфуртского национального собрания, он объявил себя исполнителем вожделенной мечты 1848 года: «То дело, за которое 90 лет назад сражались и проливали свою кровь наши предки, отныне можно считать завершенным»[46].

Нация пришла в восторг, все нараставший по мере успехов первых двух лет блицкрига. Если бы в 1918 году[47] победили Габсбурги и Гогенцоллерны, то уцелевшая монархия была бы восстановлена на костях миллионов павших на войне. Гитлер любил говорить о «габсбургской падали»[48]. Но теперь победу одержала новая, молодая, национально-революционная Великая Германия. Под предводительством представителя социального подъема катастрофа 1918 года подошла к неожиданному счастливому концу. Внезапно бесконечные человеческие жертвы и страдания Первой мировой войны и последующих лет перестали казаться напрасными. Поражение превратилось в прелюдию к грандиозной победе. Когда Гитлер пообещал руководству вермахта быстрое нападение на Францию в ноябре 1939 года, он начал с аргумента: «Это означает конец той мировой войны, а не отдельно взятую операцию»[49].

15 марта 1939 года, в день входа германских войск в Прагу, профессор анатомии Герман Фосс (впоследствии заметная фигура в научных кругах ГДР) записал в своем дневнике: «Старейший немецкий Пражский университет, отец Лейпцигского университета, снова принадлежит немцам! Невероятно. Какой тяжелый удар для славян и такое приобретение для нас. Мы живем в великое время и должны быть счастливы являться свидетелями этих событий. Какая разница, что масла не столько, сколько хотелось бы, что временами нет кофе, что приходится делать то, что не всем нравится, и т. д. По сравнению с нашими успехами это полнейший пустяк»[50]. Непрерывное триумфальное шествие, сопровождавшееся видимостью экономического подъема, надолго ослабило позиции прагматиков в Германии. Сторонники реалистических, не таких блестящих компромиссов – звались ли они Шахт, Бек или Герделер[51] – сошли с дистанции (и хорошо, если не очутились в концлагере). Они мешали популярной в народе гитлеровской политике великого рывка, новых четких альтернатив и принципа «все или ничего». Вдобавок к этому нацистское руководство с самого начала проявляло почти маниакальную чувствительность к внимательно отслеживаемому им барометру настроений, поэтому постоянно поддерживало нужду народа в потреблении, зачастую идя вразрез со своими военно-экономическими приоритетами[52].

Впоследствии ГДР использовала 190 тыс. штатных и столько же внештатных осведомителей Штази[53] для контроля за своими 17 млн граждан. В 1937 году в гестапо, включая секретарш и обслуживающий персонал, было всего 7 тыс. сотрудников, а в СД – еще меньше. Но их хватало, чтобы уследить за 60 млн, потому что большинство из них не нуждалось в контроле. Это также подтверждается при взгляде на концлагеря и тюрьмы. После начала террора в конце 1936 года, то есть спустя почти четыре года консолидации, там оставался всего 4761 заключенный, включая алкоголиков и уголовников.

Поскольку Гитлер добивался своих успехов легко, играючи, хотя он не всегда в достаточной степени финансировал экономику, его популярность в народе росла. Вскоре она вышла далеко за рамки партии и вырвала почву из-под ног внутригерманской оппозиции. К 1938 году установилась политическая ситуация, которую Муссолини метко назвал democrazia totalitaria[54]. После многих лет гражданской войны, классовой ненависти и партийно-политических блокад немцев объединила потребность в национальном единстве.

В своих воспоминаниях мой дед подробно описывает проведенные им на Первой мировой войне годы. Филолог-классик с докторской степенью, которому отец запретил учиться на математика, служил командиром батареи на Западном фронте. В 1917 году его правой рукой был «замечательный» фельдфебель. «Он не знал страха. Я хотел произвести его в офицеры и предложил доложить о своем желании командованию. Он ответил мне: “Мой отец – портной. Я должен остаться унтер-офицером. Я не впишусь в офицерское общество”. Но Железный крест первого класса он получил»[55]. Такова социальная динамика, начавшаяся еще в годы Первой мировой войны. НСДАП с большим успехом взяла ее на вооружение. Она привлекла тысячи образованных людей, оставивших свое классовое высокомерие в грязи окопной войны. В нее вошли рабочие с социалистическими взглядами, мелкие ремесленники и служащие, надеявшиеся на социальное признание и лучшую жизнь для своих детей. К ним примкнули и те, кто уже воспользовался преимуществами образовательной реформы Веймарской республики и желал продолжить продвижение по социальной лестнице. Всех их объединяло стремление не к новому классовому господству, а к политической ситуации (что сегодня почти само собой разумеется), при которой социальное положение человека на момент рождения должно как можно меньше влиять на его дальнейшую жизнь, карьеру и положение в обществе.

По прошествии времени расовая теория национал-социализма понимается как прямое руководство к ненависти, убийствам и истреблению. Но миллионы немцев привлекло обращенное к ним обещание всеобщего равенства. Нацистская идеология подчеркивала различия для чужаков и нивелировала их внутри германского общества. Говоря словами Гитлера, «внутри германского народа – полное единство нации и возможность образования для всех и каждого, но снаружи – только господское поведение!»[56]. Для принадлежавших к большой расово однородной группе (а это было 95 % немцев) различия во внутренних отношениях разных слоев общества уменьшились. Для многих политически желательное нивелирование классовых различий ощущалось на занятой на государственной службе молодежи, в службе труда, крупных партийных ячейках, а постепенно – даже в вермахте. Столь же однобоко, как милитаризация, рассматривается сегодня и нацистская униформа. Если задуматься о школьной форме, которую до сих пор носят в некоторых странах, форме бойскаутов или футболках спортивных клубов, то одинаковая одежда также служит для стирания различий между обеспеченными и менее обеспеченными людьми.

Та же концепция применялась ко всему генеральному плану колонизации «Ост», который тщательно продумывался в 1939–1942 годах и должен был предложить немцам больше места, сырья и возможностей для личного развития. В своем окончательном варианте 1942 года план предусматривал изгнание 50 млн славян в Сибирь. На протяжении многих лет Германское научно-исследовательское общество продвигало технократически хорошо продуманное крупное преступление, целью которого было убийство многих миллионов людей, а средства на исследования по этому вопросу были включены даже в госбюджет 1945/46 года. С точки зрения внутренней политики план колонизации востока следует понимать как топливо для растущего классового движения в Германии. Гиммлер говорил о «социализме хорошей крови». Гитлер с энтузиазмом заявлял: «Мы можем вывезти [на восток], например, наши бедные рабочие семьи из Тюрингии и Рудных гор, чтобы предоставить им больше места». Таким образом, Германский трудовой фронт хотел видеть «ликвидацию по крайней мере 700 тыс. сельскохозяйственных мелких и проблемных хозяйств»[57]. Все научные исследования так называемых «поселенческих резервов» германского народа указывали на «резервную армию» Маркса. Другими словами, речь шла о тех слоях населения, которые 30 или 60 лет назад, движимые нищетой, иммигрировали бы в Америку.

В 1942 году немецкие дети играли в «Колонизатора Черноземья», солдатские невесты мечтали о сотнях тысяч поместий на Украине, и даже бравый солдат Генрих Бёлль (который, безусловно, не был послушным исполнителем) писал родителям 31 декабря 1943 года из военного госпиталя: «Я очень тоскую по Рейну, по Германии и все же часто задумываюсь о возможности колониального существования здесь, на востоке, после победы в войне»[58]. Авторы детских книг Теа Хаупт и Ильзе Мау придумали букварь «для самых маленьких». С его помощью предполагалось «приобщить малыша к идее колонизации, а кроме того, попытаться переделать детские игры в индейцев на игры в колонизаторов востока». Это привело к проектам вроде этого: «Давайте одолжим у Мальчика-с-пальчика семимильные сапоги, иначе нам так быстро не управиться, и вместе пролетим над дальними странами. <…> А сейчас мы очутились в плодородном Черноземье. <…> Рядом с пшеницей и рожью шелестит на ветру кукуруза»[59].

Все это планировалось не только в интересах аграриев или монополистов, а в виде конкретной утопии для всех и каждого.

Травма 1918 года

Первая мировая война нанесла политическому эмоциональному багажу немцев три тяжелые травмы: голод в результате британской морской блокады, обесценивание денег и гражданскую войну.

Во время войны от голода умерло более 400 тыс. человек. Кроме того, были те, кто из-за дефицита еды и медикаментов заболевал неизлечимой формой туберкулеза или другими инфекционными заболеваниями и умирал раньше времени[60]. Одной из наводящих ужас картин того времени был стремительный рост цен. По сути, цены на продовольствие во время войны выросли на 100 %, а в некоторых местах страны – намного больше[61]. Взвинчивание цен, почти не контролировавшееся государством, переложило экономическую разруху на плечи простых людей, не имевших в то время в своем распоряжении никаких материальных резервов. Гиперинфляция 1923 года привела к фактическому исчезновению среднего класса, настроенного в патриотическом духе.

Анализируя последние два года Первой мировой войны, становится ясно, что ощущение упадка нации ассоциировалось у многих немцев с ненавистными образами трусливых выгодоприобретателей от их страданий. Согласно распространенному мнению, они ввергли верноподданнический народ в саморазрушительное недовольство. Только поэтому Германия после двух выгодных мирных договоров на востоке (Брест-Литовского от 3 марта 1918 года и Бухарестского от 7 мая 1918 года) упустила реальную победу на Западном фронте. Только после нарушения внутренней сплоченности отечество рухнуло в военном отношении и угодило прямиком в засаду кровожадного большевизма. Поэтому в пункте 12 партийной программы НСДАП говорилось: «Ввиду огромных имущественных и кровавых потерь, которых требует от народа любая война, личное обогащение посредством нее должно рассматриваться как преступление против народа. Исходя из этого, мы требуем полной конфискации всех военных прибылей».

Взаимодополняющие страхи перед военными спекулянтами и революционерами легко проецируются в пропагандистский фантом. Это «еврей-плутократ», который из жадности к наживе сыграл на руку столь же алчному «еврею-большевику». В то время как один якобы уничтожал средний класс и толкал крестьянские и пролетарские низы в кабалу больших денег, другому приписывалась коммуна – разрушение всего достигнутого, конец религии, обычаев, закона и праведно нажитого имущества и как итог «распад всякого порядка»[62].

На основе такой пропаганды присоединившиеся позднее участники антисемитской государственной политики всегда оправдывали свои меры против «евреев» защитой. Заключительная глава «Майн кампф» называется «Самооборона как право». Тот же посыл можно найти в названии закона «о восстановлении профессионального чиновничества», которым в апреле 1933 года рейхстаг снес краеугольный камень эмансипации евреев. Проект закона о частичной экспроприации собственности евреев, разработанный чиновниками рейхсминистерства финансов летом 1937 года, назывался «Законом о возмещении ущерба, причиненного евреями Германскому рейху»[63]. Чем дольше шла война, тем последовательнее она изображалась в германской пропаганде как «арийское сопротивление» наступающему «мировому еврейству», стремившемуся к мировому господству в «трех обличьях»: «во-первых, в виде просто еврея, во-вторых, в виде плутократа, связанного с евреями родством, и, в-третьих, в виде еврея-большевика»[64].

В эту модель легко вписывалась теория о высшей расе. Кроме общей претензии на превосходство, в нее входил и лелеемый учеными страх перед угрозой избранным, которым в случае необходимости приходилось прибегать к насилию для защиты себя от натиска низкосортных людишек. Социалистическое мировоззрение тоже содержало в себе такой элемент – учение об исторически победоносном пролетариате и никчемном, умирающем классе буржуазии. В каждом случае это облегчало переход от одного политически спасительного учения к другому, тем более что национал-социализм зарекомендовал себя как более открытая, прагматичная идеология и привлекал самые разные группы германского общества. После того как гражданская война и классовая борьба окончательно разрушили республику, национал-социалистическое движение соблазняло мечтой о третьем пути: его политики обещали справедливость для всех и борьбу против всякого рода «разложения», какой бы характер оно ни носило: либерального капитализма или доктринерского большевизма.

В 1914 году Германия иначе, чем в 1939 году, рассматривала итоги трех победоносных войн Бисмарка и более 40 лет мира, «эпохи грюндерства», подъема и процветания среднего класса. Амбары и подвалы частных хозяйств были заполнены доверху, в начале Первой мировой войны они оценивались примерно в 40 млрд марок. В 1940 году рейх мог рассчитывать лишь на запасы в 5 млрд рейхсмарок. При этом марка 1940 года демонстрировала значительно более низкую покупательную способность, чем в 1914 году. Накануне Первой мировой войны Рейхсбанк располагал размещенным в банках нейтральных стран золотым запасом в размере 1,4 млрд марок, еще 2,5 млрд марок составляла стоимость находящихся в обращении золотых монет. Для сравнения: документально подтвержденный и хранившийся тогда в секрете золотой запас Германии на 1 сентября 1939 года составлял около 0,5 млрд рейхсмарок[65].

В итоге Первая мировая война обошлась Германскому рейху в 160 млрд марок. Несмотря на гораздо лучшее исходное положение, она финансировалась гораздо хуже, чем во время Второй мировой войны. Если с сентября 1939 года по сентябрь 1944-го около 50 % расходов можно было покрыть за счет текущих доходов (и говорилось именно о золотом обеспечении), то в 1914–1918 годах доля покрытия составляла лишь 13,1 %; 24,8 % должны были покрываться «краткосрочными государственными обязательствами» (а именно путем печатания денег), остальные 62,1 % следовало привлечь посредством облигаций долгосрочных займов, на которые должна была подписаться германская буржуазия. Девять военных займов в период между 1914 и 1918 годами принесли 98,2 млрд марок. Для сравнения: Великобритания профинансировала по крайней мере около 28 % стоимости Первой мировой войны только за счет текущих налоговых доходов[66].

Низкое соотношение между налоговыми поступлениями и численностью населения Германии в 1914–1918 годах было не просто следствием провала политиков и финансистов, но связано прежде всего с тем, что отдельные федеральные земли все еще обладали налоговым суверенитетом. В рейхе отсутствовало общее финансовое управление. При национальном доходе в 40 млрд марок в 1913 году постоянные доходы составляли лишь 2,3 млрд, 75 % которых съедали военные расходы. По сравнению с сегодняшним днем государственную квоту можно назвать смехотворно низкой. Соответственно, нельзя говорить о централизованно организованном «колоссе кайзеровской власти»[67].

Политическое перемирие, заключенное партиями в рейхстаге в 1914 году, устранило на последующие четыре года любые серьезные дебаты об улучшении налоговой базы. Только социал-демократы безуспешно требовали изъятия военных прибылей. Поэтому оставался лишь один способ долгосрочного долга – в виде военных займов. Именно республика создала известную нам сегодня централизованную государственную налоговую систему путем финансовой реформы Маттиаса Эрцбергера, и именно она с 1919 года увеличивала (непрерывно и с постепенным привыканием) долю государства в валовом национальном продукте. Той основой, благодаря которой гитлеровская Германия смогла взимать налоги во время Второй мировой войны в масштабах, которые в 1914 году «считались бы совершенно невозможными», она обязана именно республике[68].

Помимо предусмотренных в бюджете расходов, обе войны в значительной степени истощили и экономическую базу: были израсходованы прежние запасы, изношено оборудование, здания, промышленные установки, транспортные средства и вся инфраструктура в целом, а леса и поля использованы до почти истощенного состояния.

В 1914–1918 годах уровень жизни немцев упал в среднем почти на 65 %, и большинство населения оказалось за гранью прожиточного минимума. Финансовые стратеги Третьего рейха рассматривали это обстоятельство как «вызывающее крайнюю озабоченность». Так, в 1941 году один молодой ученый-экономист писал: «Как видно из фактов, тем самым предел терпимых ограничений в то время, кажется, и впрямь был превышен. Крах внутреннего фронта стал расплатой за немедленное укрепление внешнего фронта». В Третьем рейхе, напротив, считалось, что такого рода «ухудшения уровня жизни опасаться не следует»[69].

Как читать эту книгу

Проблематика

Далее речь пойдет о простом, но до сих пор остающемся без ответа вопросе: как такое могло случиться? Как могли немцы допускать в своей среде и совершать беспрецедентные массовые преступления, особенно уничтожение европейских евреев? Безусловно, одной из предпосылок была навязанная государством ненависть ко всему «низкосортному»: к «полякам», «большевикам» и «евреям». Но ответа из этого не следует. Десятилетиями, до появления гитлеровского правительства, немцы были не враждебнее остальных европейцев, а их национализм – не более расистским, чем у других народов. Не существовало и особого германского пути, который можно было бы правдоподобно увязать с Освенцимом. Мнение о том, что в Германии рано развились особые, направленные на истребление антисемитизм и ксенофобия, лишено эмпирических оснований. Ошибочно полагать, что для немецкой аномалии развития, имеющей столь тяжелые последствия, необходимо найти особые, имеющие долгую историю причины. НСДАП завоевала и укрепила свою власть благодаря ситуативным констелляциям. Самые важные факторы для этого находятся после 1914 года, а не до этого периода.

В центре внимания настоящего исследования лежат многообразные отношения между народом и руководством национал-социалистического режима. Доказано, что гитлеровское правление было крайне неустойчивым с самого первого дня. Вопрос в том, как оно стабилизировалось – пусть временно, но достаточно для двенадцати блестящих и разрушительных лет. Вот почему я конкретизирую заданный мной в самом начале вопрос «Как такое могло случиться?»: каким образом такой проект, как национал-социализм (который был настолько явно мошенническим, страдающим манией величия и преступным), достиг такого высокого, сегодня вряд ли объяснимого уровня внутреннего консенсуса и политической интеграции?

Чтобы внести свой вклад в создание убедительного ответа, я рассматриваю нацистский режим с точки зрения, определяющей его как «услужливую диктатуру». Соответственно, на такие важные вопросы лучше всего отвечать, рассматривая его в военный период, в который особенно отчетливо проявились и другие черты национал-социализма. Гитлер, гауляйтеры НСДАП, значительная часть министров, статс-секретарей и советников действовали как классические «политики настроений». Почти ежечасно они задавали себе вопрос: как обеспечить и улучшить всеобщее довольство народа. И каждый день они «покупали» общественное одобрение (или по крайней мере безразличие). На основе такого взаимообмена они установили диктатуру одобрения, в любой момент ее существования имевшую на своей стороне большинство голосов народа. Критические точки, в которых должна была оправдать себя их политика народных благодетелей, выявились в результате анализа внутреннего коллапса в конце Первой мировой войны.

Следовательно, во время Второй мировой войны нацистское руководство первым делом попыталось распределить продовольствие таким образом, чтобы простые люди считали это справедливым. Во-вторых, оно сделало все для поддержания стабильности рейхсмарки (по крайней мере внешне). Таким путем должна была быть доказана беспочвенность скептических замечаний об инфляции военного времени с 1914 по 1918 год и крахе германской валюты в 1923 году. В-третьих, речь шла об обеспечении солдатских семей достаточным количеством денег – что явно контрастировало с ситуацией во время Первой мировой войны. Они получали (после удержания всех вычетов) около 85 % прежнего заработка призывника. Для сравнения: британские и американские семьи получали меньше половины. Жены и семьи германских солдат нередко имели в своем распоряжении больше денег, чем в мирное время, и часто радовались увесистым подаркам, привозимым домой отпускниками, и посылкам полевой почтой из оккупированных стран.

Чтобы еще больше укрепить иллюзию надежной власти (которую при определенных условиях следует улучшить еще), Гитлер добился того, чтобы ни крестьяне, ни рабочие, ни мелкие и средние служащие и чиновники не были обременены излишними военными налогами. В этом также состояло существенное отличие от системы военного налогообложения Великобритании и США. Однако, параллельно с защитой подавляющего большинства мелких германских налогоплательщиков, налоговое бремя для лиц с высокими и очень высокими доходами в германском обществе значительно возросло. Ярким примером политики социальной справедливости, проводимой и демонстрируемой Третьим рейхом, является разовый налог в размере 8 млрд рейхсмарок, который германским домовладельцам пришлось заплатить в конце 1942 года. Противоположный пример можно видеть в освобождении от налога надбавок за ночные смены, работу в выходные и праздничные дни, которое было декретировано после победы над Францией и сохранялось Германией как социальное достижение еще до недавнего времени.

Как бы жестко ни вело себя нацистское руководство в отношении евреев, так называемых низкосортных людей или иностранцев с расовой точки зрения, оно сознательно распределяло нагрузку внутри страны в пользу социально более слабых. Часть I книги как раз об этом.

Разумеется, богатые люди (в то время 4 % всех германских налогоплательщиков зарабатывали более 6 тыс. рейхсмарок в год) не могли набрать из своих налогов суммы, необходимой для ведения Второй мировой войны. Но как была оплачена самая дорогая война в мировой истории, если большинству граждан материально следовало ощущать ее как можно меньше? Ответ очевиден: Гитлер пощадил среднестатистического арийца за счет лишения средств к существованию других людей. Для поддержания удовлетворенности своего народа правительство рейха уничтожило европейские валюты путем постоянного увеличения объема контрибуций. Для сохранения достойного национального уровня жизни оно реквизировало многие миллионы тонн продовольствия, предназначенного для снабжения германских солдат, а затем переправило еще остававшееся в пределах досягаемости в Германию. Ведь предполагалось, что германские армии будут находить себе пропитание в оккупированной стране, они должны были оплачивать свои текущие расходы ее же валютой. Это тоже в значительной степени удалось.

Направленные за границу германские солдаты, то есть почти весь вермахт; все услуги, оказанные за границей вермахту; сырье, промышленные товары и продовольствие, купленные за рубежом и предназначенные для Германии или ее вооруженных сил, оплачивались не германской валютой. Ответственные лица действовали строго в соответствии со следующими принципами: если кто-то на этой войне и голодает, то это другие; если инфляции военного времени нельзя избежать, она должна иметь место везде, только не в Германии. Часть II посвящена разработанным для этой цели финансовым технологиям. Германская военная казна также получила миллиардные прибыли от экспроприации собственности европейских евреев. Часть III повествует как раз об этом.

Далее также показано, как евреев лишали собственности сначала в Германии, а затем в союзных с Германией государствах, а в итоге и в тех странах, что были оккупированы вермахтом. Это происходило образцово-показательным, а не классическим образом. Я поступлю тем же образом в главах, описывающих методы, с помощью которых немцы грабили остальных во время Второй мировой войны. Здесь я также сосредоточусь на том, что является специфическим в каждом конкретном случае, или – в качестве примера – на том, что является типичным в другом случае.

На основе масштабной грабительской и расовой войны национал-социализм обеспечил невиданную ранее в Германии степень равенства и растущей социальной мобильности. Это сделало его популярным и одновременно преступным. Достойное материальное обеспечение, непрямая, с удовольствием принимаемая выгода от крупных преступлений государства (без всякой личной ответственности за них) закрепили в сознании большинства немцев мнение о заботливости своего режима. И наоборот – политика истребления черпала из него свою энергию, так как была направлена на благо народа. Отсутствие заметного внутреннего сопротивления и последующего чувства вины можно объяснить одной и той же исторической констелляцией. Часть IV как раз об этом.

Такой ответ на вопрос «Как такое могло случиться?» препятствует национально-педагогическому сведению к простым антифашистским сентенциям. Его трудно поместить в выставочных стенах и почти нельзя отделить от последующей истории национального единства немцев в ГДР, ФРГ и Австрии. Однако представляется необходимым рассматривать нацистский режим как национальный социализм, чтобы по крайней мере помешать вечно возрождающейся проекции вины на отдельных личностей и точно определенные группы: иногда главным виновником становится сумасшедший, даже душевнобольной, якобы харизматичный диктатор и его «паладины». Иногда – это расовые идеологи (в соответствии с недолговечной модой принадлежности к одной и той же возрастной когорте). В других случаях (выборочно или в комбинации) – это банковские менеджеры, главы концернов, генералы или отряды убийц, опьяненные жаждой крови. В ГДР, Австрии и ФРГ применялись самые разнообразные стратегии защиты. Но они всегда имели один и тот же эффект: обеспечивали большинству населения безмятежное настоящее и чистую совесть.

Исторический материал

Существующая литература по затронутым здесь вопросам немногочисленна. Следует упомянуть основополагающий труд Марии-Луизы Реккер «Национал-социалистическая социальная политика во Второй мировой войне» (1985). Полезными оказались эмпирически идеально обоснованные социально-исторические исследования Бирте Кундрус «Женщины-воительницы» (1995) и Кристофа Расса «Человеческий материал» (2003). Есть ряд более ранних исследований о «голодной войне» с Советским Союзом. Поэтому для главы «Рядовой потребитель» не потребовалось особых исследовательских усилий, даже если бы нашлись некоторые новые источники. Она основана на книге «Теоретики истребления» (1991), написанной Сюзанной Хайм и мной, и также на некоторых исследованиях Кристиана Герлаха в книгах «Война, еда, геноцид» (1998) и «Рассчитанные убийства» (2000). Многотомный дневник Геббельса, тщательно отредактированный Эльке Фрёлих, также являлся незаменимым документом из самого сердца национал-социалистического режима по многочисленным отдельным вопросам.

В то время как о бесцеремонном, направленном на благо германского народа управлении распределением продовольствия во время Второй мировой войны кое-что известно, этого нельзя сказать о методах, используемых для стабилизации стоимости денег и ограничения военных прибылей. Гитлер, его советники и сотрудники обоснованно опасались возникновения неприятных повторений 1914–1918 годов. Так, в сентябре 1941 года Геббельс заметил: «Нам будет очень трудно пережить новую инфляцию»[70]. Экспроприация собственности евреев также относится к этому контексту.

Я столкнулся с этой связью между антиинфляционной политикой, ариизацией и благосостоянием германского народа, когда работал с Кристианом Герлахом над исследованием об убийствах венгерских евреев. На более позднем примере Венгрии показывалось, как «мадьяризировалось» имущество местных евреев. В частности, это означало, что мебель из спальни депортированной еврейской семьи покупалась соседями-мадьярами. Доходы от таких сделок, которые проводились сотни тысяч раз в последние месяцы войны, а также банковские вклады, акции и депозиты перекочевывали в государственный бюджет Венгрии, а уже оттуда в бюджет, из которого оплачивались оккупационные расходы вермахта, все поставки в Германию и жалованье каждого германского солдата. Речь шла о случае крупномасштабного государственного отмывания денег, в котором венграм приходилось выполнять грязную работу. Осознание этого стало отправной точкой для настоящего исследования: я хотел знать, практиковался ли обнаруженный мною «венгерский метод» в остальных частях оккупированной Европы. Поэтому для начала необходимо было проверить гражданские финансовые управления и национальные банки Германии, союзных и оккупированных стран. Затем надо было изучить деятельность лиц, ответственных за финансирование войны в вермахте. И наконец, был проведен анализ того, как еврейская собственность превращалась в деньги, как они смешивались с другими денежными потоками и куда они в конечном счете направлялись.

Голландский ученый Я. ван дер Леу уже давно начал думать в этом направлении. Еще в 1950-х годах в его экспертных заключениях для германских судов анализировалась связь между подготовкой к войне, войной и национализацией еврейской собственности. Что касается «небюрократической экстренной помощи» пострадавшим от бомбардировок немцам с помощью содержимого квартир изгнанных и депортированных евреев, недавно был опубликован ряд важных исследований. Следует особо отметить новаторскую работу Вольфганга Дрессена «Об “Операции 3”. Использование немцами соседей-евреев» (1998).

Расследования деятельности германских оккупационных режимов в Сербии (Schlarp, 1986), Италии (Klinkhammer, 1996) или Норвегии (Bohn, 2000) тщательно проработаны, но теряются в обилии местных фактов и предположительной (или реальной) конкуренции между службами. Поскольку военные и административные достижения власти в названных работах анализируются преимущественно с позиций «потерь от преодоления сопротивления», «конкуренции между ведомствами», «неэффективности» и «провалов», читатель в конце озадаченно спрашивает себя: «Как же при всем этом проклятый нацистский режим смог так долго продержаться?» Более специализированные научные исследования, например исследование Герхарда Альдерса о германских грабительских походах в Нидерланды или исследование Жана-Марка Дрейфуса об ограблении французских евреев («Плановые грабежи»), избегают бесполезного научного копания в обычных ведомственных конфликтах.

По главной теме (военно-финансовой политике Германского рейха в 1939–1945 годах) адекватные исследования практически отсутствуют. Более раннюю работу Фрица Федерау можно отложить в сторону, как недостоверную. Автор еще со времен нацизма знал, о чем говорить и что скрывать. Зачастую недавние обширные исследования деятельности отдельных промышленных предприятий, банков и страховых компаний носят в лучшем случае узкоспециализированный характер и мало способствуют исторической контекстуализации. Исследование Манфредом Ортелем великой «Истории германской экономики военного времени» Айххольца дает некоторые важные наблюдения, как и его диссертация в Ростокском университете о Рейхсбанке. Однако, возможный вклад этих двух тематически интересных работ по теме снижается, поскольку Ортель зациклен на вопросе интерпретации фашизма в ГДР и в своих тезисах терпит неудачу в вопросе о том, кому было выгодно финансово-экономическое угнетение Европы.

Для сравнения: исследовательская группа, десятилетиями работавшая в управлении научными исследованиями военной истории бундесвера над многотомным трудом «Германский рейх и Вторая мировая война», финансируемыми миллионами марок и становившимися все более стерильными в своих выводах, категорически отказалась сделать финансирование войны темой одного тома или хотя бы более крупного раздела. Важные инструменты эксплуатации (такие как оккупационные марки) германские военные историки посчитали слишком сложными. Они также позволяют обширному аппарату финансовых офицеров вермахта (интендантов) исчезнуть во мраке германской военной истории. Решение (якобы сложной) загадки оккупационных марок, важной для понимания народного государства Гитлера, находится в части II этой книги, в главах «Индивидуальная оплата» и «Коллективная экспроприация».

Эпизод, который я пережил несколько позже в Федеральном военном архиве во Фрайбурге, хорошо соотносится с моим опытом общения с коллегами из Управления научными исследованиями военной истории. После того как я заказал там аннотацию (крайне неполную) к фонду «Вермахт Рейха 7/Верховное командование вермахта/Интенданты особого назначения», ответственный за поиск архивариус позвонил в читальный зал и сказал мне: «Господин Али, вам, конечно, виднее, но, кажется, вы ошиблись, эти документы обычно никто не заказывает». Интендантами назывались финансовые офицеры вермахта, и большая часть документов об их деятельности исчезла бесследно. Немногое сохранившееся, видимо, не каталогизируется должным образом и не предлагается к использованию. В печатной версии крайне интересные источники, посвященные деятельности фонда, описаны неверно («…преимущественно списки и бухгалтерские записи»), а в электронной версии Федерального архива отсутствуют упоминания об интенданте особого назначения вермахта. Там, где имеются документы по вопросам финансовой и валютной политики, они часто не принимаются во внимание.

Примером этого является сборник документов «Служебный дневник германского генерал-губернатора в Польше 1939–1945 годов», который Вернер Прег и Вольфганг Якобмайер опубликовали в 1975 году по поручению Мюнхенского института современной истории. Подробно задокументированная в источниках деятельность директора Рейхсбанка и главы эмиссионного банка в оккупированной Польше Фрица Перша, которая периодически попадала в нем в краткие реестры («Банковские вопросы и т. д.»). Той же избирательной слепотой по отношению к вопросам финансовой и валютной политики рейха страдает крупный редакционный проект «Европа под свастикой» времен поздней ГДР.

Чрезвычайно полезным оказалось то, что теперь Федеральный архив открыл доступ (пока через картотеку) к обширным личным делам сотрудников Рейхсбанка и множеству других личных документов, которые до 1990 года были спрятаны в архивах министерства государственной безопасности ГДР. К ряду таких достижений в рассекречивании документов относится недавно завершенный двухтомный справочник по фондам «Военные командующие оккупированной Франции» и «Военные командующие оккупированной Бельгии и Северной Франции», созданный совместно Федеральным архивом, Национальным архивом и Германским историческим институтом в Париже. Существенную помощь в подготовке настоящей книги оказал фонд «Архив возмещения ущерба Берлинского окружного суда» (B Rep. 032), который уже несколько лет доступен в Берлинском государственном архиве. Отсортированный по странам, он содержит скопированные источники из архивов многих европейских стран, а также документы, предъявленные судам выжившими жертвами. Хотя в архивах рейхсминистерства финансов сохранились многие десятки тысяч дел, но ни в обширных фондах ФРГ, ни в столь же обширных фондах бывшей ГДР не было создано сколь-нибудь удовлетворительных справочников. Лишь в 2004 году, спустя почти 60 лет после окончания войны, появился первый из десяти томов сохранившихся документов рейхсминистерства финансов.

Тем не менее именно эти документы составляют главную опору моего исследования. С помощью приблизительной ориентации по старым карточным каталогам и благодаря Кароле Вагнер, ответственному сотруднику архива, удалось раскопать многие источники, ранее никогда не цитируемые в научной литературе. При этом выяснилось, что создававшиеся в большом количестве документы о чрезвычайном военном бюджете Германского рейха, в которых некогда педантично фиксировалась бо́льшая часть доходов в оккупированных странах, были уничтожены умышленно. То же относится и к документам, которые могли содержать сведения об использовании вражеского и еврейского имущества или могли быть использованы для расшифровки непомерно растущей статьи бюджета «Общие административные доходы». Внесенные в них миллиардные суммы поступали в основном из источников, которые следовало держать в секрете. Тем не менее в части IV я попытаюсь провести реконструкцию основных структур военных доходов Германского рейха, используя сохранившиеся фрагменты документов. При этом я, с одной стороны, обращаю внимание на распределение тягот войны между социальными классами Германии, а с другой стороны, исследую ту часть военного бюджета, которая постоянно росла вплоть до 1944 года, выжималась из оккупированных (и союзных) стран и собиралась из имущества и труда особо преследуемых групп людей.

Рейхсбанк занимался ограблением оккупированных стран и евреев Европы самыми разнообразными способами. Он не только приходовал золото (зубное), драгоценности, часть акций и иностранную валюту убитых, но и назначал рейхскомиссаров в каждый национальный банк завоеванных государств. Они должны были заботиться о снабжении вермахта деньгами, своевременной выплате контрибуций, а также следить за принятием внутренних мер по стабилизации национальной валюты. Для этой цели систематически использовалось имущество евреев, в том числе обращенное в деньги. Это показано в части III на примере Греции.

Я смог без особых задержек воспользоваться архивами Банка Франции, хотя работа была затруднена из-за отсутствия каталогов. А вот справочники и условия работы в архивах Банка Италии были просто блестящими. Две попытки проникнуть в секреты европейских национальных банков времен Второй мировой войны не увенчались успехом: Венгерский национальный банк категорически мне отказал, а Банк Греции оставил без ответа несколько моих запросов.

Тысячи документов Рейхсбанка, которые все еще имелись в 1945 году, с течением времени были уничтожены, за исключением незначительных остатков. Такое происходило и в ФРГ, и в ГДР. В 1998 году в ответ на международное давление Федеральный архив представил отчет о местонахождении документов Рейхсбанка. Там говорится: «Стороннему наблюдателю покажется непонятным, что документы, столь тесно связанные с преступлениями национал-социалистов, впоследствии были безответственно разделены и в итоге могли быть утеряны». В отчете отмечается, что сегодня уничтожение документов «объяснить трудно». Это показывает еще одну попытку запутать дело, на самом деле причины очевидны. По государственным соображениям как ГДР, так и ФРГ были заинтересованы в исчезновении всех документов, из которых можно было бы легко вывести требования о реституции. Это происходило со стороны двух Германий «на пользу всем немцам».

4 сентября 1947 года в Восточном Берлине банковская комиссия, состоявшая из немецких специалистов и политиков, внесла в реестр в связи с «совещанием о реорганизации Рейхсбанка» «еврейский каталог», содержащий информацию об «отобранных ценных бумагах» евреев. Впоследствии он бесследно исчез. Тем не менее в ГДР (и, можно сказать, благодаря ей) сохранилась основная часть фонда «Главного управления кредитными кассами рейха», имеющая важное значение в вопросах военного финансирования. То же самое относится и к архивам германских частных банков. Современные экспертизы экономического отдела Reichskredit Gesellschaft AG оказались полезными для освещения изложенных в этой книге вопросов.

В 1978 году Ульрих Бенкерт, работавший в комиссии по ликвидации Рейхсбанка во Франкфурте-на-Майне, писал: «За эти годы я отдал распоряжение уничтожить несколько тысяч папок с помощью [Федерального] банка без всякого отчета об их содержимом». Что касается хранившихся в (Западном) Берлине документов Рейхсбанка, он ожидал такого же «одолжения» от колеблющегося чиновника земельного банка. Настойчивость Бенкерта не осталась без внимания. В 1976–1978 годах во Франкфурте он избавился от последних важных деловых документов Рейхсбанка с помощью печи для сжигания банкнот Германского федерального банка. Он сделал это по явной инициативе министерства финансов ФРГ во времена бундесканцлера Гельмута Шмидта и министра финансов Ганса Апеля[71].

Несмотря на преднамеренное уничтожение многих источников, мне представилось возможным проследить грабительские походы по Европе. По различным комплексам вопросов, которые можно было бы лишь затронуть здесь из соображений баланса между отдельными главами и ввиду общей темы «народное государство Гитлера», еще найдется немало материала. Важные документы по военно-экономической, финансовой и денежной политике Третьего рейха во время войны находятся в еще не исследованных мной обширных московских фондах «Рейхсминистерство экономики»[72], а также «Рейхсминистерство финансов» и «Ответственные исполнители четырехлетнего плана».

Более доступны документы о систематическом, преднамеренном разграблении оккупированных стран, о содержимом миллионов мелких посылок с фронта на родину, о контрабанде в мелком и крупном размере. Я не смог оценить их даже приблизительно. В любом случае стоит гораздо тщательнее, чем это было возможно в главе «Довольные грабители Гитлера», изучить документы германского таможенного управления, особенно в отношении ответственных за регионы глав финансовых ведомств. Таможенные документы представляют собой тип источника, которым редко пользуются в историографии, но у меня сложилось впечатление, что их можно использовать в качестве прекрасной основы для прояснения многих социально-исторических вопросов. Уже упомянутые вскользь нацистские законы, многократно усложнившие наложение ареста на имущество неплатежеспособных малообеспеченных немцев или лишение их жилья из-за задолженности по квартирной плате в период с 1933 по 1945 год, заслуживают внимательного изучения, равно как и некоторые другие, лишь слегка затронутые темы.

Источники в сносках в виде документов из материалов Нюрнбергского процесса (NG-, PS-, NOKW-, NID-) приводятся под соответствующими номерами без указания на архив, так как их можно найти во многих местах под различными обозначениями. То же самое относится к документам судебного процесса над Эйхманом (ET) и к фильмам с чтением обширного дневника правительственного чиновника Ганса Франка («Дневники Франка»). Я использовал документы Национального архива под Вашингтоном, Мемориального музея Холокоста в Вашингтоне, США, и Мюнхенского института современной истории.

Орфография в цитатах, как правило, сохранена. Изредка допуская непоследовательность, я воздерживаюсь от заключения в кавычки используемых в то время (нацистских) слов. Я рассматриваю их как исторические технические термины. Мне удается это в случае понятий «фюрер», «ариизация», «сограждане», «национальное единство» или «окончательная победа». Даже такие уродливые выражения, как «еврейское искупление», не обязательно брать в кавычки, ведь из контекста ясно, что речь идет об акте произвола, а не об устоявшемся термине. В случае понятия «окончательное решение» по умолчанию требуемая от меня историографическая холодность и нейтральность в суждениях заходит слишком далеко, то же самое относится и к «деиудизации», хотя «Еврейский лексикон» 1927 года совершенно спокойно использует глагол «деиудизировать». Другие же исследователи могут проводить свои границы где угодно. Не существует «еврейской собственности», «еврейских акций» и «еврейского золота». Все это ракурсы коллективистской эпохи с тенденцией ненависти к большим группам людей. Избежать этих слов можно лишь за счет использования гораздо более громоздких формулировок (типа: «ранее принадлежавшие евреям акции»). Поэтому и в этом случае я буду непоследователен.

Когда я говорю о «немцах», это слово тоже относится к категории коллективистских обобщений. Тем не менее я его довольно часто использую. При всех своих недостатках это слово кажется мне гораздо более подходящим, чем весьма узкий собирательный термин «нацисты». Снова и снова Гитлеру удавалось расширять одобрение своей деятельности далеко за пределы круга непосредственных сторонников партии и избирателей. Разумеется, германские мужчины и женщины тоже оказывали сопротивление, страдали и умирали во время своей борьбы; а германские евреи были немцами и считали себя таковыми, часто не без гордости. Тем не менее именно немцы, включая австрийцев, то есть 95 % населения, выиграли от ариизации. Тот, кто делает вид, что ими были только определяемые нацистами «арийцы», избегает исторической правды.

В последующих главах необходимо привести довольно много цифр: цифры бюджета, доходы от экспроприации собственности, процентное отношение суммы налогов к общему обороту, ежемесячные выплаты контрибуций оккупационным властям, обменные курсы и т. д. Но точные цифры необходимы, поскольку относятся к сути вопроса. В отношении иностранной валюты на с. 257 приведена таблица с официальными германскими обменными курсами. Для пересчета на сегодняшние деньги рекомендуется следующее простое правило: тогдашняя рейхсмарка равна десяти нынешним евро[73]. Для лучшего понимания соотношений валют читателям необходимо периодически вспоминать то, что в 1939 году среднемесячная заработная плата (до всех вычетов) размером 200 рейхсмарок была выше средней, а ежемесячная пенсия в 40 марок – неплохой суммой. Когда осенью 1942 года цена за центнер картофеля поднялась на 75 пфеннигов, это вызвало «частичное недовольство» сограждан[74].

Но по сравнению с общим уровнем жизни расходы на войну достигли головокружительных высот. И периодически стоит вспоминать о том, чего не хватает в миллиардных суммах, о которых пойдет дальше речь. Они всегда использовались только на вооружение, бункеры, транспорт и питание, солдатское жалованье и содержание их семей в Германии. В них нет ни одной марки, выделенной на угнетаемых, на инвалидов войны и погибших, и ни одного пфеннига на восстановление Варшавы, Роттердама, Харькова и десятков тысяч других городов и сел. Точно так же отсутствуют расходы на восстановление разбомбленных или взорванных мостов, промышленных предприятий и железнодорожных путей, на полностью уничтоженные дороги, поля, плотины и леса. В материальном военном балансе не нашлось места и семьям мертвых.

Услужливая диктатура

Мнимый подъем

Шести миллионам безработных в 1933 году Гитлер пообещал «работу, работу и еще раз работу». Он смог достичь своей краткосрочной внутриполитической цели за пять лет, однако управление труда рейха сообщало о более чем 2,5 млн безработных в конце февраля 1936 года, а годом позже – о 1,61 млн[75]. На фоне глубочайшего мирового экономического кризиса зарплаты и пенсии находились в состоянии стагнации. В 1928 году (лучшем году Веймарской республики) совокупность всех трудовых доходов составила 42,6 млрд рейхсмарок, в 1935 году – 31,8 млрд. Лишь спустя три года сумма заработков поднялась до уровня десятилетней давности[76]. Почасовая оплата труда, оклады, обычные пенсии и пенсии чиновников были по-прежнему значительно ниже. До 1945 года доходы сельскохозяйственных производителей, в сравнении с проданным количеством продукции, оставались значительно ниже уровня 1928–1929 годов[77].

Но иллюзорного ощущения восстановления экономики и авторитарной решимости в этом вопросе было достаточно, чтобы подавляющее большинство населения сохраняло лояльность национал-социалистическому государству. В конце 1933 года, после нескольких месяцев ожидания, в широких буржуазных кругах возобладало мнение о «все большей уверенности и вере в то, что при этом правительстве Германия возродится снова». Это слова лейпцигского анатома Фосса, которого я уже цитировал[78]. Нелегально въехавший в страну связной Социалистической рабочей партии Вилли Брандт характеризовал настроение берлинских рабочих летом 1936 года как «если и не восторженное и не подчеркнуто дружелюбное», но «уже и не враждебное режиму»[79].

После свободного и (вопреки всей агитационной кампании антифашистов) абсолютно однозначного референдума в январе 1935 года регион Саар вернулся в состав рейха. Вскоре последовали всеобщая воинская повинность и вход войск в демилитаризованную Рейнскую область. Одновременно началось стремительное вооружение вермахта сверхсовременным оружием. Тем самым правительство рейха нарушило Версальский договор и вышло из Лиги Наций, что сделало его популярным в народе. В глазах подавляющего большинства оно показало фигу тем, кто обвинял Германию в «развязывании войны», «позорном мире», «бесчисленных притеснениях и унижениях слабых». В первые годы Гитлер принес удовлетворение сбитому с толку народу, агрессивному внутри себя и по отношению к другим странам.

Когда он взял на себя управление правительством, экономический спад уже остановился. Его финансовые политики в нужный момент поспособствовали начавшемуся подъему: они увеличили краткосрочный государственный долг для снижения уровня безработицы и создания дополнительной внутренней покупательной способности. Это избавило государство от ненужных социальных расходов и обещало смещенное во времени увеличение государственных доходов.

И действительно, в 1933–1935 годах налоговые поступления увеличились в абсолютных цифрах на 25 %, или почти на 2 млрд рейхсмарок. При этом параллельно на 1,8 млрд сократились расходы на пособия по безработице. С этой точки зрения государственные кредиты в размере 3,8 млрд рейхсмарок в относительно короткий срок сами собой рефинансировались. Казалось, что политика прогнозирования более благоприятного будущего окупается в буквальном смысле. Пропаганда выдумала формулу германского экономического чуда[80], а признанный экономист Гюнтер Шмёльдерс опубликовал свои эссе «Эпохи высокой эффективности финансовой экономики рейха» и «Совершенная ценовая политика»[81].

Но из-за того что правительство почти на 300 % превысило свои дополнительные доходы статьей расходов, за первые два года режима национал-социализма государственный долг вырос на 10,3 млрд рейхсмарок[82]. Единственным важным налогом, который был поднят для покрытия все больше растущего дефицита перед началом войны, был налог на прибыль, введенный Веймарской республикой в 1920 году. Повышение этого налога в два раза (с 20 до 40 %) происходило в четыре этапа в период с августа 1936 года по июль 1939-го и проводилось с целью ударить, в частности, по тем корпорациям, которые зарабатывали деньги на буме производства вооружений. Одновременно государство расширило базу налогообложения компаний, то есть значительно сузило возможности списания основных средств[83]. Если в 1935 году доходы государства от налога на прибыль составляли 600 млн рейхсмарок, то к 1938 году они достигли 2,4 млрд рейхсмарок. В 1935 году их доля в общей сумме налоговых поступлений составляла 7 %, а в 1938 году – уже 14[84]. Германское руководство четко понимало политическую выгоду от таких социально-уравнительных мер. В годовом отчете Главного управления безопасности за 1938 год отмечалось: «Повышение налога на прибыль производит благоприятное впечатление, особенно на рабочий класс». Оно воспринималось как знак того, что расходы на вооружение будут покрыты «за счет справедливого распределения нагрузки» и «высокие прибыли крупных компаний будут использованы соответствующим образом»[85].

Имеющая широкий спектр действия социальная и налоговая политика облегчила жизнь многим семьям, закон о подоходном налоге от октября 1934 года значительно увеличил необлагаемую налогом базовую сумму, дав преимущество малоимущим. Реформа была разработана таким образом, чтобы государственные доходы в целом не сокращались. Поэтому необходимо было компенсировать разницу «соответствующим дополнительным налогообложением одиноких людей, состоящих в бездетном браке пар, а при определенном уровне доходов – и супругов с одним или двумя детьми». Уравнивание бремени семейных расходов, введенное по причинам демографической политики, также включало ссуды для вступающих в первый брак, доплаты на обустройство квартиры, субсидии на получение образования и детские пособия. Хотя в абсолютных цифрах рейх потратил на это до 1941 года относительно небольшую сумму – немногим более 3 млрд рейхсмарок[86].

Страховой сбор на случай безработицы, который наемные работники должны были платить до 1934 года, был немного снижен и в целях уравнивания взимался со всех налогоплательщиков по более высокой налоговой ставке. Пересмотр налогов, который основывался на идее равенства, также включал в себя и их повышение: безработица вскоре снизилась, но страховой сбор на случай безработицы (в так называемый фонд оплаты труда) остался в полном объеме[87].

С 1933 до середины 1939 года Германский рейх потратил на вооружение около 45 млрд рейхсмарок. Сумма по тем временам просто астрономическая: она более чем в три раза превышала весь доход рейха в 1937 бюджетном году. Следовательно, на конец августа 1939 года долг составлял уже 37,4 млрд рейхсмарок[88]. Борьба с безработицей и перевооружение финансировались за счет огромных кредитов. Даже Геббельс, любивший высмеивать финансистов как «мелких буржуа», писал в своем дневнике о «бешеном финансовом дефиците»[89].

Поэтому в январе 1939 года правление Рейхсбанка выразило Гитлеру свой протест: «Неограниченный рост государственных расходов подрывает любую попытку составления регулярного бюджета, ставит государственные финансы на грань краха, несмотря на сильное ужесточение налогового пресса, и разрушает центральный банк и национальную валюту. Не существует ни одного гениального и хитроумного рецепта или системы финансовой и монетарной технологии, никакой организации и никаких мер контроля, которые были бы достаточно эффективны для сдерживания разрушительного воздействия чрезмерных расходов на нашу валюту. Ни один центральный банк не способен поддерживать национальную валюту в условиях инфляционной политики государственных расходов»[90].

Авторы письма слишком долго продвигали долговую политику с помощью всевозможных хитрых финансовых манипуляций, и этот протест привел к отставке части правления и президента Рейхсбанка Ялмара Шахта. Вместо него президентом по совместительству был назначен министр экономики Вальтер Функ, уже когда-то занимавший этот пост. В дальнейшем текущими делами Рейхсбанка в должности исполнительного вице-президента занимался Эмиль Пуль – солидный, политически незаметный эксперт по валютам, которому помогали сотни высококвалифицированных специалистов-чиновников, затем отправленных в финансовые структуры всей оккупированной Европы. Иногда Пуль позволял себе саркастические и откровенные высказывания о возможностях правительства рейха, но до 1945 года действовал в его интересах. По профессиональным причинам его устраивали любые средства защиты германской валюты. Он прятал в бункерах награбленное золото из всех мыслимых источников. Гораздо менее важный пост второго заместителя президента Рейхсбанка занимал Курт Ланге, обязанный взлетом своей карьеры исключительно НСДАП.

В 1939 году финансовые потребности гражданских ведомств составляли 16,3, а потребности вермахта – 20,5 млрд рейхсмарок. При регулярных государственных доходах приблизительно 17–18 млрд марок в год обслуживание долга уже поглощало 3,3 млрд[91]. Карл Фридрих Гёрделер (который впоследствии стал одной из центральных фигур германского Сопротивления) с самого начала характеризовал такое обращение с расходами как «финансовое безумие». В своей заметке от 1 июля 1940 года, написанной в дни мнимого «величайшего военного успеха» (победы над Францией), он сухо констатировал: «Финансы рейха расшатаны». Если бы война продолжилась, то к концу 1941 года «три пятых годового дохода <…> пришлось бы отдать на выплату прошлых долгов». «Таким образом, это означает, что бездонная долговая трясина рейха привела к тому, что обслуживание долга больше не может покрываться текущими доходами, а долги все больше и больше увеличиваются просто за счет своего существования»[92].

Гитлер прикрывал шаткое финансовое положение рейха (о котором знали он и его команда) скачкообразными военными операциями, за счет искалеченных судеб миллионов людей. Как будет показано ниже, экспроприация имущества, депортации и массовые убийства стали важными источниками пополнения государственных финансов Германии. В 1942 году статс-секретарь рейхсминистерства финансов Рейнгардт категорически заявил: «Постоянно требуемые для уплаты процентов и погашения долга рейха суммы должны покрываться за счет доходов, непрерывно получаемых от управления и эксплуатации восточных территорий»[93]. Режиму нужна была каждодневная военная дестабилизация окраин для создания видимости стабильности внутри страны. «Уже готовятся огромные планы по вооружению и строительству», – писал Гёрделер в 1940 году и продолжал: «Всему германскому народу гарантируется пенсия. По мере расширения контролируемых территорий нас ждут еще более масштабные планы строительства и преобразований»[94].

Ариизация ради войны

В конце 1937 года накопление долгов достигло своего первого предела. С тех пор ответственные чиновники рейхсминистерства финансов постоянно действовали на грани допустимого. Им приходилось все время думать о том, как можно рефинансировать уже имеющиеся государственные долги. В этой ситуации их взгляд остановился на имуществе евреев, которое они, недолго думая, прибавили к так называемому «национальному достоянию». Это было весьма идеологизированное и распространенное не только в Германии понятие той эпохи, в котором также определялась возможность экспроприации имущества «чужаков» и «врагов народа».

Еще до 1937 года еврейские чиновники, бизнесмены, врачи и служащие становились жертвами особых законов. Многие потеряли работу, их карьера оборвалась, а недавно процветавшие компании были принудительно проданы. Кроме того, всякая хозяйственная деятельность евреев подвергалась бесчисленным (различавшимся в зависимости от места проживания) особым притеснениям. В целом пострадавшие принуждались к выполнению следующего решения: «Убирайтесь отсюда! Чего бы это вам ни стоило!» Финансовые и валютно-контрольные органы всемерно использовали созданное государственной политикой затруднительное положение евреев. С помощью налога на переселение и все более ужесточающихся правил вывоза иностранной валюты, акций, почтовых марок, ювелирных изделий, золота, драгоценных камней, серебра, произведений искусства и антиквариата германское государство изо всех сил пыталось обогатиться. Но до тех пор ариизация немцами компаний или недвижимости велась именно частными лицами по соглашениям с еврейскими владельцами, иногда – «полудобро-вольно», а иногда – с помощью государственного и социального террора. Но в то время евреи еще могли располагать своими полисами страхования жизни и акциями и выбирать способ распоряжения своим имуществом. До конца 1937 года можно было говорить не о системной экспроприации имущества, а о все более организованной частичной конфискации (и одновременной частной наживе), в которой принимали участие многие десятки тысяч немцев нееврейского происхождения.

Еврейское имущество было почти полностью национализировано лишь в 1938 году, но при этом с большим размахом. Начало положило присоединение Австрии к рейху. 19 марта 1938 года специальный полномочный представитель Гитлера по сложным экономическим вопросам Вильгельм Кепплер был назначен представителем рейха в Австрии. В тот же день Геринг поставил перед ним три задачи. Во-первых, он должен был заботиться об австрийских полезных ископаемых, во-вторых – об уровне заработной платы и цен и, в-третьих, – о принадлежавших евреям компаниях: «Ариизация промышленных предприятий, по-видимому, будет необходима в Австрии даже в большей степени, чем в исконном рейхе». Ее «ускоренное и правильное» внедрение особенно важно для «безукоризненного» выполнения программы перевооружения[95].

Если взглянуть на бюджет рейха в начале 1938 года в целом, то до этого момента вооружение в значительной степени финансировалось векселями на сумму 12 млрд рейхсмарок, которые были выписаны не на государство, а на фиктивную частную организацию под названием MEFO (Металлургическое научно-исследовательское общество)[96]. Этот способ изобрел Ялмар Шахт в свою бытность министром экономики и президентом Рейхсбанка. В 1939 году эти векселя впервые стали подлежать оплате, а значит, для погашения краткосрочных долгов должны были предоставляться бюджетные и заемные средства. Одновременно в бюджете на текущий финансовый год на цели вермахта было заложено целых 11 млрд. Это перегрузило рынок капитала. Министр финансов поспешно занялся выпуском казначейских обязательств для покрытия текущих расходов, которые, в свою очередь, могли быть погашены уже через полгода[97].

В условиях созданной своими же руками критической ситуации 26 апреля 1938 года правительством было издано постановление, обязывающее евреев подробнейшим образом декларировать всю свою собственность в налоговых органах, если ее стоимость превышала 5 тыс. рейхсмарок. Декларацию необходимо было подать в течение шести недель, до 30 июня, хотя срок пришлось продлить до 31 июля из-за медленной доставки бланков. Отныне евреям вменялось в обязанность сообщать об изменении стоимости или состава собственности. Ответственный чиновник рейхсминистерства экономики и комментатор законов Альф Крюгер чуть позже описывал эту технологию как «пионерскую в деле полной и окончательной деиудизации германской экономики»[98]. Крюгер разделил задекларированные ценности на разные категории: собственность иностранных евреев в Германии он считал «неприкосновенной», собственность нееврейских супругов германских евреев и евреев без гражданства – «неоспоримой», но даже «оспоримого» имущества в итоге оставалось на 7,123 млрд рейхсмарок. Крюгер заявил, что летом 1938 года германские и австрийские евреи, «согласно официальным данным, после декларирования собственности располагали утаенным имуществом на сумму около 8 млрд рейхсмарок»[99]. Судя по всему, он добавил сюда «неоспоримое» (или даже не подлежащее декларированию) имущество на сумму менее 5 тыс. рейхсмарок с одного лица. При всем этом в целом следовало быть осторожным в выводах о богатстве германских евреев. В Гамбурге, например, только 16 % платящих налоги евреев обязаны были декларировать свое имущество.

Что касается менее обеспеченных евреев, следует отметить, что, как и многие другие немцы, они платили взносы в пенсионные фонды, а также в фонды страхования жизни и здоровья. Если при ожидаемой продолжительности жизни и уровне пенсий того времени умножить размер годовой пенсии в полторы тысячи рейхсмарок на половину из 700 тыс. когда-то германских и австрийских евреев, получится немногим более полумиллиарда рейхсмарок. В результате вынужденной эмиграции или депортации эта сумма попала в руки теперь уже чисто арийского солидарного общества. Соответственно, за счет этого можно было уменьшить государственные субсидии или увеличить размер социальных пособий.

Только два из многих параграфов «Распоряжения о собственности» не касались процедуры декларирования. В одном из них Геринг был назначен ответственным за выполнение четырехлетнего плана и за «обеспечение использования подлежащей декларированию собственности в соответствии с интересами германской экономики». Второй параграф угрожал евреям наказанием в случае попытки сокрытия своих материальных ценностей. В этом случае собственность могла быть конфискована, а ее владельцу грозило лишение свободы на срок до десяти лет[100]. Согласно новой правовой ситуации отныне о «добровольной» ариизации следовало сообщать сначала в финансовые ведомства. В то же время рейхсминистерство экономики в мае 1938 года разослало следующую директиву: «Развитие законодательства в отношении евреев означает их все большее стремление к эмиграции из Германии»[101]. Как в свое время отмечал ван дер Леу, тем самым «был определен путь, по которому должна была пройти наибольшая возможная часть еврейской собственности по пути в казну рейха»[102].

29 апреля 1938 года, через три дня после объявления об обязанности декларирования имущества, состоялось совещание министров под председательством Геринга. На нем должно было обсуждаться «окончательное исключение евреев из экономической жизни» с целью «превращения еврейской собственности в Германии в ценности, больше не допускавшие никакого экономического влияния евреев». Проще говоря, последнее слегка зашифрованное высказывание означало принудительный обмен всех видов собственности на государственные ценные бумаги. Заинтересованные лица видели в этом внешнеполитическое преимущество, ведь евреи якобы получат компенсацию «предпочтительно путем выдачи облигаций»[103].

С точки зрения финансового управления рейха принудительный обмен еврейской собственности на государственные ценные бумаги имел взвешенное экономическое обоснование. В середине июля 1938 года рейху пришлось скупить собственные облигации на сумму не менее 465 млн рейхсмарок, чтобы не допустить обвала курса. Подобными вынужденными мерами рейхсминистерство финансов пыталось добиться двух целей: с одной стороны, всеми средствами скрыть финансовые затруднения на биржах, а с другой стороны, предотвратить выкуп собственных облигаций, чтобы, по словам министра финансов, будущий выпуск «облигаций рейха не был затруднен или невозможен». В своем экстренном письме от 1 сентября 1938 года Шверин фон Крозиг писал Гитлеру: «К концу сентября казна опустеет». К тому же в данный момент нельзя было разместить новый заем, поскольку состоятельные люди предпочитали материальные ценности, а не бумаги. Далее движимый «непоколебимой преданностью рейху» министр сообщал фюреру, что «мы движемся к тяжелому финансовому кризису, признаки которого уже привели к подробным обсуждениям за границей этого слабого места в нашем экономическом арсенале и к некоторой потере доверия внутри страны»[104].

При рассмотрении этой ситуации становится ясно, почему внешняя политика Германии подталкивала к разделению Чехословакии, а внутренняя – к еврейским погромам. Германской казне нужны были деньги. Правительство любой ценой избегало объявления государства банкротом, любое затишье немедленно выявило бы проблемы. Выходом был непрерывный выпуск акций.

В своих воспоминаниях сразу после ноябрьского погрома Геринг упомянул о «совещании, на котором мы приняли решение ариизировать германскую экономику, убрать из нее евреев, занести их в долговую книгу и посадить на одну пенсию». Он добавлял: «Еврей исключается из экономики и передает свои экономические активы государству. За это ему положена компенсация, которая фиксируется в долговой книге и на которую начисляются определенные проценты, на которые ему придется жить»[105]. Это означало массовый перевод всей собственности германских евреев в государственные облигации, то есть приобретение таким методом суммы в несколько миллиардов рейхсмарок для военной казны. В пояснении к циркуляру рейхсминистерства иностранных дел «Еврейский вопрос как фактор внешней политики в 1938 году», с помощью которого оно настроило германские представительства за границей на одну волну, говорилось: «В отличие от того, что было сделано с церковным имуществом во время французской революции, речь не идет о конфискации без компенсации». Напротив, «лишенный имущества еврей получает за свою собственность облигации рейха, на проценты по которым он имеет право»[106].

В своей речи перед гауляйтерами 6 декабря 1938 года Геринг подчеркнул связь между перевооружением и национализацией имущества германских евреев. Отдельные магазины, содержимое складов, мебель или же произведения искусства должны продаваться на месте, в Германии. Так, например, картину маслом, отобранную у еврея в Штутгарте, предпочтительно нужно предложить купить местному музею. Соответствующим образом следует поступить и с автомобилями, которые, разумеется, должны предлагаться тоже на местном рынке по объявленной цене. Но выгода от продажи магазинов, картин или автомобилей, «в Мюнхене, Нюрнберге, Штутгарте, Карлсруэ, Гамбурге, – продолжал Геринг, – принадлежит не городам, не землям, не гау[107], а целиком и полностью рейху».

В заключение своей речи Геринг объяснил, почему именно он занимается «еврейским вопросом», хотя предпочел бы не иметь к нему никакого отношения: «Иначе я, конечно же, не знал бы, каким образом выполнить четырехлетний план германской экономики». Он строго объявил гауляйтерам, интересующимся всякого рода еврейским имуществом: «Выгода от ариизации целиком и полностью принадлежит исключительно рейху, то есть его управляющему (министру финансов) и больше никому во всем рейхе; потому что только так можно осуществить программу перевооружения, заявленную фюрером». Министр внутренних дел Фрик тоже решительно возражал против потребности в личном и местном обогащении: «Собственность, находящуюся в настоящее время в руках евреев, следует рассматривать как общенародное достояние, следовательно, любое занижение ее стоимости или ее сокращение означает потери для рейха»[108]. Говоря словами из распоряжения Геринга в декабре 1938 года, «выгода от исключения евреев из экономической жизни Германии принадлежит исключительно рейху»[109]. После погромов 9–10 ноября ранее сформулированное намерение могло быть воплощено в жизнь гораздо быстрее. Только теперь стало возможно реализовать концепцию, разработанную специалистами ведомства по выполнению четырехлетнего плана, финансового управления рейха, рейхсминистерства экономики и Рейхсбанка, по превращению значительной части имущества германских евреев в принудительно выданные облигации.

Впоследствии данная технология стала образцом для арии-заторов по всей Европе. Вместо продажи еврейского имущества в Штутгарте и покупательского спроса со стороны его жителей речь скоро пошла о Париже, Амстердаме или Сегеде – и интересах их жителей. Бо́льшая часть имущества (а во многих местах – почти все) была продана местными властями заинтересованным лицам, то есть своим жителям. И немцы по мере возможностей направляли доходы от таких сделок в казну рейха, следуя опробованным с 1938 года методам. За это в рейхсминистерстве финансов отвечал Вальтер Медель, и именно потому, что он в целом следил за тем, как самые разные части собственности – независимо от их владельцев – должны были оцениваться для налогообложения. Он был автором комментария к закону об оценке имущества и взимании с него налогов.

Насколько энергично финансовые эксперты национал-социалистического режима занимались трансформацией еврейского имущества в государственные облигации, стало видно, когда после погромов на евреев было наложено «искупление грехов» в сумме 1 млрд рейхсмарок. Чтобы собрать такие деньги, подвергшиеся дискриминации евреи были вынуждены продавать дома, акции и даже облигации рейха. Против этого на заседании 12 ноября 1938 года возражал представитель Рейхсбанка Карл Блессинг (впоследствии президент Центрального банка ФРГ), опасаясь, «что в ближайшие несколько дней, начиная с понедельника, евреи продадут сотни тысяч облигаций рейха для сбора средств». Но, поскольку курс облигаций постоянно поддерживался «ввиду того, что мы и впредь хотим их выпускать», такая внезапная продажа означала для министра финансов необходимость выкупа облигаций у государства. Как следствие, евреям было запрещено продавать германские государственные ценные бумаги[110].

Помимо максимально долгосрочных кредитов, в 1938 году Герингу срочно понадобилась иностранная валюта для импорта. Это был единственный способ закупить необходимое для производства вооружения сырье и продовольствие (как для текущих нужд, так и для пополнения запасов зерна в связи с планируемой войной). Поэтому 25 июля (то есть за шесть дней до конца приема деклараций) он потребовал «с максимально возможной быстротой» проверить имущественные декларации евреев на наличие иностранных ценных бумаг. А их владельцев следовало проинформировать об обязанности представить соответствующие ценные бумаги Рейхсбанку «в течение недели» и «продавать их по его требованию»[111]. Принудительно продавшие свои ценные бумаги евреи также получили взамен казначейские обязательства рейха. Несколько дней спустя министр Фишбёк, отвечавший за экономические вопросы в бывшей Австрии, потребовал от высокопоставленного чиновника Рейхсбанка взять на себя управление созданным Эйхманом валютным отделом в «Еврейском эмиграционном бюро»[112].

«Еврейское искупление» в 1 млрд рейхсмарок, наложенное правительством рейха 12 ноября 1938 года, одним махом увеличило текущие доходы государства на целых 6 %. Ими должен был быть закрыт сильный дефицит казны. В 1938 году Шверин фон Крозиг действовал главным образом через замораживание бюджетных расходов, запрет на строительство новых общественных зданий. Были сокращены и уже утвержденные статьи бюджета, чтобы не позволить государственным финансам полностью выйти из-под контроля. Он утешал адресатов своих тайных решений о жесткой экономии словами Геринга: «Решение оставшихся задач будет тем вернее осуществляться в дальнейшем, чем быстрее и полнее будет вестись сейчас работа, которая защитит нацию от всех непредвиденных обстоятельств».

Примечательно, что в годовом отчете за 1938 год, составленном Вальтером Байрхоффером, представителем рейхсминистерства финансов в правлении Рейхсбанка, финансовое положение государства именно в середине ноября 1938 года представлялось «катастрофическим»: «В казне не хватало около 2 млрд рейхсмарок, и вероятность банкротства рейха была крайне высока»[113]. Это был момент появления «еврейского искупления». По этой же причине правительство рейха категорически потребовало промежуточного кредита от банков, пытавшихся осуществить «надлежащую реализацию» принадлежащих евреям акций. И именно поэтому Альф Крюгер, ответственный за еврейский вопрос в рейхсминистерстве экономики, особо указал на ликвидную составляющую в своей общей оценке задекларированного еврейского имущества. Под ней он понимал все ценности, не привязанные к домашнему имуществу или собственному капиталу предприятия: итого 4,8 млрд рейхсмарок[114]. К ним можно было получить доступ без всяких проблем. 18 ноября 1938 года представитель рейхсминистерства иностранных дел записал следующие тезисы речи, недавно произнесенной Герингом: «Финансы рейха находятся в весьма критическом положении. Помочь им можно в первую очередь за счет наложенного на евреев искупления в миллиард рейхсмарок и прибыли рейха от ариизации еврейских компаний»[115].

Постановлением от 21 ноября 1938 года министр финансов дополнил «искупление» разовым имущественным сбором в размере 20 %. Пострадали все евреи, которым пришлось сдать декларацию, то есть те, кто владел имуществом на сумму более 5 тыс. рейхсмарок. Им следовало «без особого напоминания» выплатить причитающуюся сумму четырьмя частями в соответствующий налоговый орган – 15 декабря 1938 года, 15 февраля, 15 мая и 15 августа 1939 года[116]. Таким образом казна получила более 1,1 млрд рейхсмарок, записанных в бюджет в статье «прочие доходы». Регулярные доходы рейха в 1938/39 бюджетном году составили около 17 млрд рейхсмарок. К ним следует добавить доходы от налога на переселение и прочие доходы от дискриминации евреев в том же бюджетном году, которые по скромным оценкам составили не менее 500 млн рейхсмарок. Итого, таким образом, не менее 9 % текущих доходов рейха в последнем довоенном бюджете составляли доходы от ариизации. Сюда же относился неофициальный принудительный обмен иностранной валюты и части пакетов акций евреев на государственные ценные бумаги (только налог на переселение принес в 1933–1945 годах почти миллиард, из которых 342 621 млн рейхсмарок пришлись на 1938/39 бюджетный год, самый прибыльный год благодаря террору)[117].

Если на мгновение представить себе, что какой-то министр финансов, городской или партийный казначей в Германии или где-то еще в мире мог бы сегодня внезапно получить в свое распоряжение на 9 % больше поступлений (не обременяя при этом собственный народ), это сразу иллюстрирует, насколько расслабляюще должны были подействовать «еврейское искупление» и выходящая за его рамки экспроприация еврейского имущества на бюджет рейха в то время. Deutsche Steuerzeitung[118] отмечала: «Доходы от еврейского разового имущественного сбора идут исключительно рейху, который использует их для решения общих задач и тем самым на благо всего германского народа»[119]. В своем возможно преувеличенном сводном отчете СД отмечала, что, в отличие от погромов, «законы об искуплении встретили повсеместную поддержку населения»[120].

После войны Шверин фон Крозиг распространялся в своих мемуарах о следующем: «Я также прикрыл своим именем наложение искупления. Но это было уже выше моих сил»[121]. Насколько мало его слова соответствовали действительности, показывает уже второе постановление (вскоре после начала войны) о проведении «искупления евреев», в котором говорилось: «Разовый имущественный сбор для евреев с целью достижения суммы в 1 млрд рейхсмарок увеличен с 20 до 25 % от стоимости имущества». На документе стоит подпись Шверина фон Крозига.

Дополнительный сбор необходимо было оплатить в течение четырех недель, в результате казна рейха собрала в общей сложности 1 126 612 495 рейхсмарок «еврейского искупления», согласно другим источникам, несколько больше, а именно около 1,2 млрд[122].

Тысячи неразрывных личных и духовных нитей, ведущих из времен Третьего рейха в Федеративную Республику Германия, бесспорны; об этом не нужно говорить все время. Если проследить последующую карьеру упомянутых в этой книге чиновников Рейхсбанка и рейхсминистерств, то половину места можно было бы легко заполнить анекдотами о них и невероятными (но реальными) историями. Только ради примера упомяну манеру, в которой чиновник министерства финансов ФРГ, некий доктор Зигерт, летом 1951 года объяснил повышение разового имущественного сбора для евреев с 20 до 25 % в официальном письме в ответ на соответствующий запрос американской стороны: «Изначально приказывалось взимать имущественный сбор для евреев до тех пор, пока сумма не достигнет 1 млрд марок. Следовательно, если какой-то еврей полностью или частично уклонялся от обязанности оплаты сбора путем ложного декларирования своего имущества или не платил вовсе, это происходило не за счет Германского народа, а за счет самих евреев»[123] (курсив, а также написание «Германского народа» с заглавной буквы соответствует оригиналу письма).

В каких финансовых тисках оказалось германское государство в ноябре 1938 года видно и по тому, как «еврейское искупление» промежуточно финансировалось с помощью крупных германских банков. 14 ноября 1938 года кредитный отдел Рейхсминистерства экономики (отдел IV) пригласил председателей правлений пяти крупнейших банков Берлина (Deutsche Bank, Dresdner Bank, Commerzbank, Reichskredit-Gesellschaft и Berliner Handels-Gesellschaft) на утреннее совещание 23 ноября. Согласно протоколу, его участники говорили и о решении Геринга «о передаче всего движимого и недвижимого имущества из собственности евреев в руки государства, а затем, возможно, и частных лиц».

Предполагалось получить еще от 3 до 5 млрд рейхсмарок – в зависимости от возможности реализации собственности, то есть стабилизировать получение дополнительных доходов на ближайшие несколько лет. Германские банки больше не выдавали кредиты евреям, так как в результате политической дискриминации они стали (с точки зрения кредитной истории) «плохим вложением». Поэтому для уплаты принудительного сбора евреям приходилось продавать ценные бумаги, драгоценности и земельные участки. Однако это нервировало банкиров, опасавшихся реальной вероятности «стремительной и неграмотной продажи» акций и, как следствие, «обвала фондового рынка». Ведь по меркам того времени речь шла об «огромной массе ценных бумаг» стоимостью 1,5 млрд рейхсмарок. Банкиры хотели, чтобы пакеты акций продавались «медленно и при соответствующей поддержке рынка», но с оговоркой, что «на банки не должны возлагаться никакие риски в результате колебания курса». Что касается технической стороны вопроса, они намеревались «закрыть полученные ценные бумаги для рейхсминистерства финансов во избежание ненужной работы в депозитариях, где они хранятся в настоящее время, а затем (в зависимости от ситуации на рынке капитала) продуманно и расчетливо реализовать их в пользу финансового управления рейха».

Но Германский рейх был банкротом. В этой ситуации банки предложили «предоставить финансовому управлению рейха приемлемый аванс за сданные в будущем ценные бумаги [евреев], условия которого, вероятно, не составит труда согласовать». В итоге так и поступили[124]. В результате обсуждение этого вопроса с главами германской банковской системы привело к обязательству депонировать все принадлежащие евреям ценные бумаги[125]. Таким образом обеспечивались поддержание и полный контроль рынка облигаций, а также гарантировалось, что никакие долговые обязательства Германского рейха не попадут на биржевые торги.

При этом главы крупнейших германских банков выглядели не грабителями, а помощниками, конструктивными соорганизаторами, обеспечивавшими наиболее эффективную процедуру экспроприации. В дальнейшем они стали реализаторами добытого преступным путем имущества. Они превращали экспроприированную собственность в наличные деньги. Например, Deutsche Bank взимал комиссию в размере 0,5 % за предоставление сведений об активах вкладчика, а также определенный процент со своих еврейских клиентов за переоформление имущества. На «культурном банковском немецком» это звучало так: «За свои услуги в связи с такого рода контрибуционными расчетами путем выпуска ценных бумаг мы хотим удержать с наших клиентов (то есть еврейских владельцев вкладов) 0,5 % комиссии от обнаруженной суммы, но не менее одной рейхсмарки за одну ценную бумагу»[126]. Дальнейшая торговля национализированными в то время ценными бумагами также стимулировала банковский бизнес и открывала банкам возможности привилегированного доступа к активам. Однако дополнительные доходы поступали в основном в германскую казну, тем самым облегчая налоговое бремя народа. То же самое относилось и к полисам страхования жизни, которые в подавляющем большинстве случаев уходили в казну по согласованной в договоре выкупной стоимости.

Банк, управлявший принудительными депозитами от имени государства (и в ущерб бывшим клиентам), продавал ценные бумаги в пользу рейха или передавал их Прусскому государственному банку (Обществу прусской морской торговли). В других случаях они передавались в отдел ценных бумаг Рейхсбанка и уже оттуда продавались. Финансовые институты производили учет по форме «Приход ценных бумаг в качестве оплаты за разовый имущественный сбор евреев» вместе со старшим правительственным советником доктором Буссманом из рейхсминистерства финансов и перечисляли вырученные средства на авансовый счет центральной кассы рейха «Разовый имущественный сбор евреев, раздел ценных бумаг». Это происходило непрерывно, до самого падения нацистского режима[127]. Поскольку цены на акции резко росли до осени 1941 года, доходы по ценным бумагам рейха тоже росли – иногда более чем на 200 % в год[128]. Впоследствии Рейхсбанк часто продавал такие ценные бумаги на фондовых биржах в оккупированных странах (например, в Париже)[129].

Старший правительственный советник Вальтер Буссман был тем самым чиновником, который вместе со своим начальником Вальтером Байрхоффером управлял военными финансами с 1 сентября 1939 года по 1945 год. Последний с 1939 года возглавлял Главное управление по общим вопросам финансирования и кредитов в рейхсминистерстве финансов. 1 февраля 1939 года он также был введен в правление Рейхсбанка в качестве представителя министра финансов. Там он отвечал за общие юридические и экономические вопросы, расчеты наличными деньгами и управление государственными финансами[130].

Налоговые послабления для народа

В конце 1937 года один из сотрудников Геринга предложил на случай войны следующие надбавки к существующим налогам: 50 % к подоходному налогу и налогу на заработную плату, 66 % к налогу на прибыль юридических лиц, 8 % к дополнительным надбавкам в заработной плате, 30–100 % к прочим дополнительным доходам, 200 % к налогу на имущество[131]. К тому моменту те, кто с 1936 года занимался такими вопросами, исходили из тезиса, что «активное привлечение рабочего класса посредством 50 %-ного увеличения налога на увеличенную зарплату представлялось допустимым», тем более что «все слои населения должны нести налоговое бремя в соответствии со своими возможностями»[132].

Весной 1939 года финансово-экономическая подготовка к войне вступила в решающую стадию. Уже 30 мая на обсуждение было вынесено множество предложений по этому вопросу, и рейхсминистерство финансов обещало проработать и сгруппировать свои законопроекты в ближайшие десять дней. Интерес для дальнейшего развития ситуации представляет предложение статс-секретаря Поссе, генерального уполномоченного по экономическим вопросам. В соответствии с ним необходимо было «внести в законопроекты о военных финансах идею финансирования военных расходов путем кредитования в счет будущих доходов рейха после войны». В прилагаемом документе объяснялось, почему нет необходимости покрывать долг рейха в военное время. Рейхсминистерство финансов предложило взимать военный сбор в размере 25 % с доходов всех физических лиц и с прибыли юридических лиц. Это давало бы в год еще 5 млрд рейхсмарок с подоходного налога физических лиц и 1,7 млрд с налога на прибыль юридических лиц. Рейхсбанк согласился на это предложение[133]. Но уже в конце мая 1939 года политическое руководство страны отдало предпочтение пути, которым впоследствии неоднократно пользовалось: «Для покрытия нужд вермахта необходимо привлекать экономическую мощь протектората [Богемии и Моравии] и подлежащих завоеванию территорий»[134].

30 августа 1939 года был создан Совет министров обороны Германии, а 4 сентября в «Вестнике законодательства Германского рейха» было опубликовано принятое по этому поводу Постановление о военной экономике (ПВЭ). В преамбуле и параграфе 1 «хранение наличных денег дома» объявлялось «наносящим вред народу уголовным преступлением», но наказание за это (вплоть до 1942 года) еще не вводилось[135]. Параграф 22 предусматривал неуточненное (и поначалу неэффективное) отчисление в бюджет прибыли организаций и военный сбор в размере 50 % от подоходного налога и налога на заработную плату. Вместе с тем эта конкретная мера применялась только к годовому доходу более 2400 рейхсмарок (крайне высокой планке по тем временам), которая, согласно статистике 1943 года, освобождала не менее 70 % всех получателей доходов в Германии от любого прямого военного налогового бремени, а для остальных 26 % населения, а именно для получателей годового дохода до 6 тыс. рейхсмарок, означала лишь небольшое увеличение налога[136]. Таким образом, ПВЭ обложило лишь 4 % всех налогоплательщиков ощутимым военным сбором в размере 50 % от подоходного налога[137].

Социальная статистика за 1937 год свидетельствует о том же. Согласно ей почти все рабочие в Германском рейхе очутились ниже установленной границы в 2400 марок, а из 3,7 млн служащих – 53 %[138]. Если добавить сюда мелких чиновников, которые в то время еще в большом количестве работали на почте и железных дорогах, то можно смело заявить, что германские рабочие, как и значительная часть служащих и чиновников, не заплатили ни пфеннига прямого военного налога до 8 мая 1945 года.

При сравнении ПВЭ с предложениями на этапе планирования мероприятий по увеличению налогов бросается в глаза, что изначально предусмотренная надбавка (в размере сначала 50, а затем 25 %) к зарплатам, жалованьям и частным источникам доходов всех получателей доходов не была реализована. Общий налог для всех сменил прежний метод, согласно которому в полной мере облагались налогом только самые высокооплачиваемые слои населения и только высокооплачиваемая часть среднего класса. Это соответствовало основной идее, которую, как считается, выразил Гитлер еще в 1935 году. В соответствии с ней «по приказу фюрера» «более высокие доходы должны быть ограничены во время войны», а именно «либо посредством принудительной покупки облигаций, либо путем прогрессивного налога на прибыль»[139].

С помощью ПВЭ нацистское государство пыталось добиться того, чтобы «бремя войны распределялось как можно более справедливо, а покупательная способность разумно ограничивалась»[140]. Германское руководство создало и гарантировало социализм военного времени, нацеленный на лояльность большинства простых людей. По словам экономиста Йенса Йессена, «необходимо избегать того, чтобы отдельные личности зарабатывали деньги, в то время как другим приходится приносить свою жизнь в жертву»[141]. Гитлер выразился аналогичным образом: «Пока солдат сражается на фронте, никто не должен наживаться на войне. А если солдат погибнет на фронте, никто на Родине не должен уклоняться от выполнения своего долга»[142].

Поскольку ПВЭ временно отменило надбавки за сверхурочную работу, а также работу в ночные смены, выходные и праздничные дни, реальные доходы рабочих в начале войны упали[143]. Работодатели не извлекли из этого никакой выгоды: они обязаны были в полном объеме отдать государству невыплаченную часть заработной платы.

В итоге казна собрала за счет германских рабочих малозначительную сумму в размере всего 270 млн рейхсмарок[144]. Объявленные 4 сентября 1939 года 20 %-ная надбавка к отпускной цене табачных изделий и аналогичное повышение цен на пиво, крепкий алкоголь и игристое вино также ударили по значительной части населения, хотя и не обременили слишком сильно[145]. Такие косвенные военные сборы (пожалуй, единственные поднятые налоги на отдельные предметы потребления) снова были увеличены в ноябре 1941 года, но уже на 50 %[146]. Вместе с тем осторожность режима по отношению к народу прослеживается в одной детали: «в потребительской зоне юго-востока Германии» налог на пиво составлял «50 рейхсмарок за 1 гектолитр, в остальной части – 70 рейхсмарок». Это означает, что надбавка за литр обычного пива («элемента создания позитивного настроения» (Геббельс)) составляла в 1940 году в Гамбурге или Дрездене 14 пфеннигов, а в Мюнхене или Вене – всего 10, то есть почти на 30 % меньше. От налога на вино отказались, потому что он «косвенно повлиял бы и на виноделов, чье экономическое положение в целом и так неблагоприятно»[147].

Однако особенно испортила настроение германского рабочего класса потеря надбавок за сверхурочную работу. Поэтому уже 15 ноября 1939 года Совет министров обороны рейха вновь ввел надбавки за работу сверх десяти часов, а также за работу в выходные, праздничные дни и ночные смены[148]. Кроме того, был отменен всеобщий запрет на отпуска. Тем не менее запрет на надбавки за работу в девятый и десятый рабочий час (все еще) оставался в силе[149]. Впрочем, эти надбавки не приплюсовывались к сумме, достаточной для освобождения от военного сбора, но вместе с тем облагались обычным налогом, как это было принято в Германии тех пор.

На том же заседании совета финансовые эксперты предложили опустить взамен границу освобождения от военного сбора с 2400 до 1800 рейхсмарок годового дохода, чтобы снизить покупательную способность народа по причине нарушения баланса бюджета и потребления. Предложение провалилось «по политическим причинам»[150]. Ответственные за денежную политику лица знали, что «единственным действительно успешным средством снижения покупательной способности всегда является лишь усиленное использование национального дохода для политического потребления, то есть повышенное налогообложение». Шверин фон Крозиг писал об этом: «За это нас будут ругать, но в итоге мы найдем понимание»[151]. Геббельс сразу же обрушился на «безмозглых бюрократов» в рейхсминистерстве финансов, нацелившихся на «последние остатки имущества»: они «не творческие государственные деятели», а «сплошная убогость!»[152].

В июне 1940 года среди экспертов по финансам царило мнение о том, что в настоящий момент нет абсолютно «никакой перспективы» «урегулировать должным образом какие-либо налоговые вопросы с генерал-фельдмаршалом [Герингом] и фюрером»[153]. Напротив, в августе 1940 года, вопреки всем соображениям военной экономики, без всякого принуждения, а из чистого популизма руководство рейха также отменило запрет на доплаты за девятый и десятый рабочий час, более того – по предложению министра вооружений Фрица Тодта с декабря 1940 года любой доход, полученный в результате надбавок за сверхурочную работу, работу в выходные, праздничные дни и ночные смены, был полностью освобожден от налогов и социальных взносов[154]. Благодаря этому заработная плата значительно выросла. Как раз к Рождеству было принято решение освободить от военного налога и рождественские премии.

Вопреки обыкновению, в то время даже руководители рейхсминистерства финансов (обычно вполне реалистично настроенные) обманывали себя тем, что могут позволить себе такую щедрость после победоносного окончания французской кампании, «конечно, при условии, что война закончится в 1940 году». В то время статс-секретарь Рейнгардт писал своему министру: «На германскую общественность и другие страны, безусловно, произведет очень сильное впечатление наш действительный отказ от решительных мероприятий в отношении налогов в этой огромной войне»[155].

Германские фермеры также могли рассчитывать на столь же чуткое отношение. По мнению Бернхарда Беннинга, главы экономического отдела Reichskredit Gesellschaft, сельское хозяйство было «особым налоговым оазисом» и единственной отраслью экономики, которая на протяжении всей войны оставалась «как с точки зрения ценовой, так и налоговой политики крайне дотационной». Ее общие налоговые отчисления в годы войны обычно составляли 700–800 млн марок ежегодно, «в то же время государство (то есть вместе взятые налогоплательщики)», согласно Беннингу, «тратило миллиарды на их дотации». Правда, цены производителей молока и картофеля за время войны выросли, но лишь на 25–35 %. В 1943 году германские фермеры имели ликвидные банковские счета на сумму более 10 млрд марок, а также большие суммы наличных денег[156]. Это было желаемым результатом постановления о военной экономике. Еще в конце 1939 года один из ведущих налоговых чиновников жаловался, что привилегии для фермеров «во многих случаях настолько огромны, что это не остается незамеченным среди остального населения, часть которого вынуждена идти на ощутимые материальные жертвы, и вызывает у них, мягко сказать, гнев, если не употреблять более крепкие выражения»[157].

По тем же причинам, которые привели к налоговым послаблениям в сельском хозяйстве, в 1941 году были подняты пенсии. С одной стороны, это компенсировало незначительное повышение прожиточного минимума во время войны, а с другой стороны, скорректировало ограничения времен чрезвычайного постановления 1930–1932 годов (хотя и не компенсируя их полностью). Пенсионеры с маленькой пенсией имели большее преимущество, потому что (как любит требовать каждый радикальный социалист) прибавка была не в процентном соотношении, а фиксированной. Все стали получать на шесть рейхсмарок в месяц больше, пенсии вдовам увеличились на пять рейхсмарок, а сиротам – на четыре рейхсмарки. В среднем пенсия увеличилась на 15 %. Одновременно закон привел к расширению прав на получение пенсии. В частности, была отменена детализация отчислений в пенсионный фонд в период экономической неразберихи после Первой мировой войны. По крайней мере, на мгновение пенсионная реформа вызвала «видимое удовлетворение и огромную радость» среди пожилых граждан Германии. Для начала объявили о доплате сразу за три месяца. Она способствовала появлению доверия к фюреру в тех кругах, в которых до сих пор «частенько говорилось, что национал-социализму нет никакого дела до старых и немощных сограждан и он желает их скорейшей смерти»[158].

Пенсионная реформа 1941 года устранила еще один социально-политический «недостаток, который всегда был связан с обеспечением потребностей пенсионеров»: было введено обязательное медицинское страхование. Ежемесячный обязательный взнос составлял одну рейхсмарку, а вдовы и сироты вообще не должны были платить никаких взносов[159]. До сих пор пенсионеры каждый раз должны были либо обращаться в отдел социального обеспечения, либо оформлять частную страховку (что они делали только в исключительных случаях). Эти законы вступили в силу в августе и ноябре 1941 года.

Следующее повышение пенсий (предложенное рейхсминистерством труда в 1942 году) должно было значительно превысить размеры 1941 года, но оно провалилось из-за сопротивления министра финансов. Точно так же осенью 1944 года в рейхсминистерстве финансов провалилась попытка Геббельса значительно увеличить размер фиксированной пенсии, экономящей административные расходы[160]. Не удалось претворить в жизнь и разработанную Германским трудовым фронтом в самом начале войны радикальную реформу системы пенсионного страхования, так называемую «систему обеспечения старости» германского народа. Проект был призван в одночасье повысить пенсии в два с лишним раза, привязать их к повышению уровня жизни и запретить изменение пенсионного возраста, которое было осуществлено в Федеративной Республике Германия только в 1957 году. Поскольку реформа потребовала бы значительно более крупных взносов, нацистское руководство опасалось слишком сильного покушения на бюджет представителей среднего класса. Германский трудовой фронт хотел таким образом несколько снизить покупательную способность населения во время войны и повысить одобрение общества, пообещав им обеспеченную старость. Это предложение также встретило сопротивление со стороны министра финансов. Он настаивал на жертвах во имя войны, которые не были бы связаны с «обещаниями», о которых «никто не знает, каким образом их можно когда-нибудь сдержать». Помимо того, они «воспринимались бы в народе скорее как “средство для поднятия настроения”, чем как серьезные обязательства»[161].

В этом контексте примечательно, что воля к социальным изменениям была особенно сильна у тех лидеров Третьего рейха, которые в то же время обращали на себя сильное внимание, когда дело касалось проведения политики массовых убийств. Так, осенью 1944 года разгорелся спор о быстром повышении пенсий. С финансовой точки зрения это было полнейшим безумием. Однако сторонники повышения агитировали за эту идею «трудящихся германских сограждан» (разумеется, с желаемой «одобрительной отдачей» народа). Они призывали к быстрому «уравниванию служащих и рабочих» в предвкушении грядущего мирного будущего, в котором была обещана «щедрая реформа социального обеспечения, которая справедливо отвечала бы интересам всего трудящегося населения». Министр финансов отклонил повышение, как и министр экономики, глава рейхсканцелярии и генеральный уполномоченный по использованию рабочей силы. Однако за несостоятельную с точки зрения бюджетной политики реформу проголосовали Борман, Шпеер, Гиммлер и Бакке[162] (Геббельс, Геринг, Гитлер и гауляйтеры не имели возможности принимать участие в этой внутренней дискуссии).

Планируемое на 1943 год третье повышение налога на табачные изделия провалилось уже из-за сопротивления Германского трудового фронта, который в то же время с удовлетворением отметил, что «дальнейшее повышение налога на пиво и новый налог на минеральную воду и уголь уже было отклонено»[163]. Весной 1943 года потерпела неудачу попытка рейхсминистерства финансов обременить группы населения с низкими доходами, которые были хорошо обеспечены благодаря политике распределения, всеобщей надбавкой к налогу на заработную плату в размере 25 %. Геринг принципиально отверг предложение, а Гитлер уклонился от решения, сославшись на свою «загруженность неотложными военными вопросами»[164].

В разговорах с соратниками глава партийной канцелярии Гитлера Мартин Борман 3 марта 1943 года отмечал: «Фюрер подчеркивал: 1. В сущности, было бы лучше, если бы во время войны налоги не повышались! Лучше всего было бы провести изъятие всех военных прибылей после войны, и сделать это сразу! 2. Если кому-то хочется налогов во время войны, то повышать нужно только подоходный налог! Причем только на доходы от 6 тыс. рейхсмарок. 3. Снижение покупательной способности. Фюрер неоднократно подчеркивал, что большие доходы мало влияли на покупательную способность. Вырастут только цены на предметы искусства и тому подобное, что совершенно безболезненно для экономики. Покупательная способность широких масс – вот что важно! Она касается предметов повседневного спроса и попыток достать продукты питания, одежду и т. д.»[165]. Спустя две недели после высказываний Гитлера, 18 марта, Фриц Нонненбрух в передовой статье газеты Völkischer Beobachter выступил против намеченной министром финансов налоговой надбавки, а также в пользу прилично зарабатывающего среднего класса, потому что «как раз с национал-социалистической точки зрения» возникли опасения относительно «дополнительного налогообложения меньших доходов в размере от 5 до 6 тыс. рейхсмарок».

Выстроенная таким образом политика принесла желаемые плоды. Например, председатель Высшего земельного суда Франкфурта-на-Майне так описывал народную идиллию в марте 1943 года: «Экономическое положение населения хорошее. Люди выплачивают свои долги, возвращают и гасят ипотечные кредиты, количество принудительных исполнений судебных решений в целом сократилось. Отделам по административным делам участковых судов все больше и больше приходится заниматься судебными разбирательствами между арендаторами и арендодателями и требованиями о выплате алиментов. Судебным приставам по большей части поручена оценка стоимости домашнего имущества»[166]. Докладчик говорил о предметах домашнего обихода депортированных евреев, реализованных в пользу рейха, а затем проданных преимущественно тем, кто уже получил денежную компенсацию после авианалетов. Необходимо было приблизительно оценить и потери людей, чье домашнее имущество было уничтожено во время авианалетов.

Бернхард Беннинг покорно заявил экспертному сообществу, что, по-видимому, нельзя решиться на «энергичные меры в отношении слоев населения с низкими доходами, которые как раз были бы особенно интересны с точки зрения налогов»[167]. Финансовые эксперты рейха попытались исправить положение дел для снижения огромного профицита покупательной способности, то есть риска инфляции, и хотя бы замедления быстро растущего в результате войны государственного долга. Шверин фон Крозиг саркастически называл свои профессионально обоснованные намерения неизбежным «налоговым большевизмом»[168]. Однако Гитлер и его ближайшее окружение регулярно возражали ему, что «к сожалению, сейчас уже слишком поздно» для повышения налогов. Если бы такие меры были приняты «сразу после начала войны или самое позднее после победы над Францией, все было бы хорошо, но этот благоприятный момент времени теперь безвозвратно упущен», – притворно уверяли они[169].

В мае 1943 года Геббельс с удовлетворением отмечал: «Принятие новых законов о налогах было отложено ad calendas graecas»[170]. Тем не менее чуть позже в качестве меры предосторожности он призвал «фюрера [вместе с главой Германского рабочего фронта Леем] при удобном случае рассматривать психологические аспекты налоговых планов с учетом мнения народа». Ведь «теперь несправедливо требовать от населения нового налогового бремени в это непростое время (Сталинград – Тунис – сокращение потребления продуктов – бомбардировки – эвакуация)». Под таким давлением статс-секретарь Рейнгардт нанес своему министру удар в спину, потребовав прекращения даже самого обсуждения повышения налогов, «так как оно вызывает волнение среди населения!». Ввиду «нынешних упаднических настроений» следует избегать всего, «что могло бы повлиять на них еще больше»[171].

Чуть позже, после перехода Италии на другую сторону, для предотвращения подобного поворота событий в Германии Геббельс потребовал: «Национал-социализм должен пройти период обновления. Необходимо выглядеть перед населением еще большими социалистами, чем прежде. Народ также всегда должен знать, что мы его справедливые и великодушные защитники»[172]. Так и случилось. В конце сентября глава рейхсканцелярии Ламмерс сообщил министру финансов о мнении Гитлера и Геринга, что повышение налогов «ввиду текущей ситуации лучше оставить в покое»[173]. В конце 1943 года Шверин фон Крозиг разочарованно комментировал: «Постоянно есть основания утверждать, что повышение налогов всегда происходит не вовремя: весной или во время побед не следует портить хорошее настроение, вызванное сезоном или радостью победы, а осенью или в случае поражений – усугублять подавленное настроение, вызванное предстоящей зимой или вестями с фронта»[174]. В 1944 году Беннинг в отчаянии воскликнул в кругу финансовых экспертов: «Я хотел бы напомнить, что [годовые] доходы до 3 тыс. рейхсмарок с начала войны вообще не облагались дополнительными налогами!»

Правда, в середине 1944 года министр финансов убедил Гитлера принципиально согласиться хотя бы на увеличение некоторых косвенных налогов, запланированное еще полтора года назад. Предметом обсуждения снова стало повышение цен на табачные изделия и крепкий алкоголь, а также новый налог на билеты в кино и железнодорожный транспорт. Но цены на товары повседневного потребления однозначно должны были остаться неизменными[175]. Ламмерс попросил министра представить законопроект, речь шла о налогах на сумму 3,4 млрд рейхсмарок. После этого Гитлер взял паузу и отложил принятие решения на несколько недель, затем наконец повторно заявил, что ввиду военной ситуации налоги останутся неизменными. Хотя финансовое положение рейха во второй половине 1944 года резко ухудшилось, в ноябре Геббельс все еще вел рискованную игру с рейхсминистерством финансов за значительную надбавку к пенсиям по инвалидности. Министр пропаганды отклонил встречное предложение Шверина фон Крозига о «надбавке солидарности», которую тот хотел обосновать заботой о жертвах войны[176].

В феврале 1945 года, когда практически все доходы от заграничных территорий исчезли, Шверин фон Крозиг предпринял последнюю попытку. Теперь даже Геббельс благосклонно сказал: «В финансовом вопросе нам снова нужно твердо встать на ноги», а потом все-таки решил придерживаться прежнего мнения. В конце марта 1945 года, когда Красная армия уже давно перешла через Одер, а американские войска наступали на Вюрцбург, он официально подтвердил коллективную неспособность нацистского руководства требовать еще чего-либо от германского народа: «Крозиг подготовил проект налоговой реформы на будущее. Но, на мой взгляд, этот закон слишком антисоциален. В основном он основывается на налогах на предметы потребления, при этом подоходные налоги не принимались во внимание. Однако налоги на потребление касаются почти всех слоев населения и потому крайне непопулярны. Они также представляют собой большую несправедливость по отношению к нашему народу, которую мы не можем себе позволить в настоящее время»[177].

Налоговые тиски для буржуазии

Официально с сентября 1939 года германские предприятия должны были выплачивать в казну свою дополнительную прибыль, обусловленную военным временем, что также предусматривалось постановлением о военной экономике. Однако соответствующий пункт оставался фактически недействующим до 1941 года из-за различных возможностей ухода от данного налога. Это видно уже из того, что в то время у организаций не возникало потребности в кредитах для расширения своего военно-хозяйственного производства.

1 января 1941 года в целях повышения эффективности исполнения этого постановления ответственность за изъятие прибыли была передана от комиссариата по вопросам ценообразования рейхсминистерству финансов. Новые ответственные лица резко снизили минимальный и предельный размер подсчета дополнительной прибыли с явной целью достичь «более строгого привлечения так называемого “анонимного капитала” и действительно высоких доходов, резко возросших во время войны». Начиная с 1942 года это стало заметно по растущему спросу на кредиты у организаций.

Экономический отдел Deutsche Bank также направлял свои кредиты на «все более планомерное увеличение военных прибылей». К тому же вермахт меньше авансировал закупку вооружения и свои счета оплачивал неторопливо[178]. В 1941–1942 годах отчисления от прибыли достигли 750 млн рейхсмарок, в 1942–1943 годах – более 1,3 млрд рейхсмарок, в следующем финансовом году они снизились на несколько процентов[179]. Поскольку имело место чрезмерное налогообложение (по крайней мере время от времени), то общую налоговую нагрузку для каждой отдельной организации с 1943 года пришлось ограничить: она не могла превышать 80 % коммерческого дохода[180].

Гораздо ощутимей для организаций стала военная надбавка к налогу на прибыль, впервые введенная в середине 1941 года. Она касалась всех компаний с годовым доходом более 50 тыс. рейхсмарок[181] и (после увеличения этого налога до 40 % перед войной) теперь составляла 50 % от полученной прибыли. С 1 января 1942 года налог на прибыль для компаний с годовым доходом более 500 тыс. рейхсмарок был поднят до 55 %[182]. Это привело к немедленному, а в некоторых случаях к оказывающему обратное влияние «резкому сокращению предпринимательских доходов»[183]. Правда, с помощью этого налога государство дополнительно получило более 4 млрд за три бюджетных года – с 1941/42 по 1943/44 год[184].

Например, владелец среднего по размерам издательства J. F. Lehmanns Verlag, выпускавшего медицинскую, колониальную и расистскую литературу, в 1942 году жаловался: «Высокие доходы тоже имеют две стороны: ведь в конечном счете они означают сокращение активов, так как все превышающее определенную норму прибыли мирного времени, подлежит “изъятию”, а склады полностью опустошаются»[185]. В 1942 году берлинское предприятие Hotel und Weingroßhandlung Lorenz Adlon заплатило около 40 % налогов уже не от прибыли, а от годового оборота в 5,7 млн рейхсмарок[186].

В период с сентября 1939 года по март 1942-го казна получила 12 млрд рейхсмарок доходов от военных налогов всех видов. Если посмотреть на их распределение между социальными классами, то подавляющую часть доходов принесли только дополнительные налоги на табак, крепкий алкоголь и пиво, которые взимались с сентября 1939 года по начало 1942-го. В итоге они пополнили казну в общей сложности на 2,5 млрд рейхсмарок. Временная отмена надбавок принесла 0,25 млрд рейхсмарок, в то время как оставшиеся 9 млрд рейхсмарок (то есть 75 % военного бремени внутри Германии) пришлись на долю предприятий и лиц с высокими доходами. Советник Геринга по финансовой политике Отто Доннер отмечал: «Резкое увеличение подоходного налога вместе с налогом на прибыль [обеспечивает] важный вклад больших сумм для государственных нужд»[187]. В то же самое время любые виды увеличения арендной платы и прочие повышения цен в Германии оставались под строжайшим запретом.

В 1942/43 финансовом году эта тенденция усилилась. Непропорциональное увеличение внутренних налоговых поступлений в Германии в том году произошло в основном из-за возвращения к так называемому налогу на недвижимость, который вновь был введен в этом году (после своей отмены ранее). Этот налог существовал с 1926 года с целью выравнивания налогового бремени для владельцев недвижимости, которых «пощадила» инфляция. Через три года сумма доходов от него выровнялась на уровне 850 млн рейхсмарок в год, покрывая «существенную долю» финансов, необходимых для масштабного городского жилищного строительства в Веймарской республике. По этой причине новым налогом, который в соответствии со своей общественно полезной целью также назывался «налогом на доходы домовладельцев», облагались только уже существовавшие (а не строящиеся) на момент его введения здания[188]. Доход поступал непосредственно в местные органы власти.

Еще по чрезвычайному постановлению от 8 декабря 1931 года для стабилизации государственных финансов домовладельцы были обязаны платить вышеупомянутый налог в начале финансового года. О данном вместе с ним обещании республики отказаться от спецналога в обозримом будущем было «забыто» нацистским правительством в законе от 1 декабря 1936 года[189]. Уплата налога в 1942 году означала не что иное, как его предоплату за следующие десять (!) лет. Из-за жесткого замораживания арендной платы этот закон очень сильно ударил по домовладельцам. Кроме того, казна увеличила один из налогов на землю и добилась разового дохода в размере впечатляющих 8,1 млрд рейхсмарок (что сегодня составляло бы около 80 млрд евро). Журнал Bankwirtschaft был доволен «удовлетворительным результатом – как с точки зрения разумного снижения покупательной способности, так и с точки зрения положительного влияния этой меры на государственный бюджет»[190].

Поскольку владельцы зданий внесли 4,5 млрд наличными, на некоторое время удалось сдержать рост денежного обращения, обусловленного войной[191]. Представители союзов домовладельцев согласились с налогом, так как платеж в счет погашения в дальнейшем обещал отмену налога. Вместе с тем они опасались, что могут быть «разорены» установленной государством арендной платой, принудительными отчислениями или более высокими налогами на землю[192]. И действительно, всего несколько месяцев спустя министр экономики Функ объявил: «Так называемая “реальная ценность” имущественных объектов будет представлять собой особенно прибыльный источник налогов для государства после войны». В начале 1944 года в патриотически настроенных кругах специалистов велись дискуссии в защиту «более широкого использования собственности для покрытия государственных долгов»[193]. Направленные против арендодателей жилья журналистские кампании сохраняли свою популярность среди простого народа. Газета СС Das Schwarze Korps опубликовала соответствующие статьи под заголовками вроде «Разозленная нация» (12 ноября 1942 года). Ссылаясь на них, председатель высшего земельного суда Касселя потребовал: «Необходимо введение правовой защиты для порядочных арендаторов, достойных ограждения от умышленных притеснений со стороны арендодателей, забывших свой долг перед обществом»[194].

Перед введением налога на доходы домовладельцев руководство НСДАП активно обсуждало, что делать с неправомерными доходами от аренды, полученными из-за того, что во время войны домовладельцам не разрешалось ремонтировать свои дома и соответственно тратить на ремонт выделенную на эту цель часть арендной платы. Несколько гауляйтеров предложили потенциально популярное снижение арендной платы и даже обнародовали свою идею в прессе. Но министр финансов отверг такой шаг, аргументируя тем, что это приведет к увеличению покупательной способности широких масс и будет нести с собой риск инфляции. Наконец, возникла идея потребовать от домовладельцев уплаты вышеописанного специального налога[195].

Для ответа на вопрос о социальном характере нацистского государства интересна дискуссия о том, насколько высоким должен был быть специальный налог для домовладельцев. Первоначально, в декабре 1941 года, чиновники рейхсминистерства финансов предложили единовременный сбор в размере пятикратного годового налога, что составило бы около 4 млрд рейхсмарок. На межведомственном совещании представитель рейхсминистерства внутренних дел ратовал за «несколько» бо́льшую сумму: прусское министерство финансов предложило «восьмикратный годовой налог», рейхскомиссар по вопросам ценообразования назвал предложенный рейхсминистерством финансов налог за пять лет вперед «нежелательно большим подарком домовладельцам». Но представители рейхсминистерства труда и высшие чины вермахта предостерегали от чрезмерного налогового бремени. В январе 1942 года ответственные чиновники рейхсминистерства финансов подняли сумму сборов до семикратного годового налога, причем представитель Германского трудового фронта Пауль Флейшман из Bank der Deutschen Arbeit считал оправданным даже девятикратный налог. Впоследствии на одном из совещаний представитель гитлеровской партийной канцелярии предупредил об опасности «преподнесения подарка домовладельцу». В конце марта министр финансов Пруссии Попиц предложил двенадцатикратный налог. И наконец, начальник третьего управления партийной канцелярии Клопфер сообщил, что Борман «удовлетворится десятикратной суммой». В ответ на это Шверин фон Крозиг заявил: «Предложение принято»[196]. Таким образом, в 1942/43 финансовом году домовладельцы заплатили в счет военных налогов добрых 18 % внутреннего дохода.

Описанный процесс принятия решений может служить примером того, что Ганс Моммзен[197] назвал кумулятивной радикализацией в национал-социалистическом государстве. Прежде всего политическая элита заранее определяла нежелательные для нее действия финансистов, заставляла торопиться и требовала немедленных максимальных результатов. Тем самым оставалось лишь несколько возможных вариантов решений. Чиновники давали волю своей административной фантазии, не нуждаясь в прямых приказах и не получая их. Говоря об описанном выше случае: во времена нацистского режима никогда не существовало обсуждений законов, которые привели хотя бы к приблизительно сопоставимому налоговому бремени на рабочий класс. Напротив, дискуссия о налоге на недвижимость четко документирует принцип возложения значительной доли военного бремени на материально более состоятельных людей. В итоге закон последовал за программным предложением Геринга, который еще в ноябре 1938 года предложил оплачивать вооружение за счет состоятельных немцев путем «единовременного налога на имущество»[198].

Аналогичное взаимодействие видно на примере прибылей бирж. С 1 января 1941 года доход от операций с акциями вновь стал облагаться налогом на прибыль от спекулятивных сделок[199], а чуть позже годовые дивиденды (и любые другие виды распределения прибыли) были ограничены 6 % (в первую очередь из-за «пропагандистской важности принимаемой меры в целом»)[200]. Поскольку курс большинства ценных бумаг за первые два года войны вырос в среднем на 50 %, а по некоторым акциям – и гораздо выше, руководители НСДАП, включая фюрера, неоднократно выступали против этой формы «легкого» дохода[201]. 4 декабря 1941 года министр экономики был уполномочен ввести всеобщую обязанность регистрации владения ценными бумагами и выпускать предписания о продаже и размещении держателями акций полученных от них доходов. Говоря простым языком, речь шла о принуждении арийских владельцев ценных бумаг (как и евреев до них) к обмену своих акций на государственные облигации, торговать которыми было запрещено до особого распоряжения. И наконец, необходимо было исключить возможное снижение доверия к государственному и партийному руководству, и сделать это у всех на виду – на биржах.

Уже 2 января 1942 года появилось соответствующее постановление. Обо всех приобретенных с 1 сентября 1939 года акциях, специальных облигациях и колониальных ценных бумагах необходимо было до 30 апреля заявить в местные отделения Рейхсбанка (специальные облигации представляли собой паи в компаниях, добывавших полезные ископаемые, или только желавших получить такие права). Тем же образом следовало заявить о ценных бумагах, которые в предшествующие полгода (то есть во время подготовки и обсуждения постановления) были переданы родственникам, женихам и невестам и новым родственникам после брака, другим предприятиям концерна или их служащим. Обязательность заявления была направлена против «больших денег», не касалась бумаг стоимостью менее 100 тыс. рейхсмарок и имела своей целью «стерилизацию крупных покупателей»[202]. Кроме того, рейхсуправление по надзору за кредитной системой установило (различающиеся от банка к банку) максимальные пределы пакетов акций на счетах германских финансовых институтов.

За обязательностью заявления о ценных бумагах последовало второе постановление от 9 июня 1942 года. Оно запрещало дальнейшую торговлю заявленными бумагами и налагало на владельца обязанность их продажи органу, определенному министром экономики. Речь шла о консорциуме, образованном Германским рейхсбанком и Прусским государственным банком, который за несколько недель получил акции на сумму 150 млн рейхсмарок. Владельцы заявили об акциях на общую стоимость около 1 млрд марок. Так что государство вмешивалось только в отдельных случаях, желая именно дисциплинировать, а не экспроприировать. Ответственные лица хотели сохранить возможность «замедлить новое нежелательное повышение цен новыми требованиями»[203] (к политике замораживания рынка капитала, где только возможно). К этому же методу относилось и предписание, согласно которому муниципалитеты обязаны были перевести 75 % своих денежных резервов в облигации или казначейские обязательства рейха[204].

В течение 1943 года в собственность государства перешли акции на сумму 140 млн рейхсмарок. Поскольку акции должны были передаваться консорциуму по прежнему курсу на 31 декабря 1941 года, стоимость многих ценных бумаг оказалась завышенной, а их покупка – неоправданной. Не теряя времени, эксперты Рейхсбанка, а также рейхсминистерств финансов и экономики изменили предписание таким образом, чтобы в случае необходимости акции можно было купить по их реальной стоимости[205]. Судя по всему, в конце 1943 года таким образом было изъято еще больше акций. Как и в случае с германскими евреями, теперь и нееврейские владельцы акций получили «компенсацию» заблокированными (то есть неторгуемыми) казначейскими обязательствами рейха.

Изначально законодательная мера была ограничена во времени, однако срок ее действия регулярно продлевался. В начале 1943 года рейхсминистерство экономики уменьшило вдвое необлагаемую налогом минимальную стоимость приобретенных с 1939 года акций до 50 тыс. рейхсмарок, вместе с тем закон не имел обратной силы. Мера была призвана запугать крупных акционеров и тех биржевых спекулянтов, которые из разумной осторожности стремились держать в своих портфелях как можно меньше германских военных облигаций. Министр экономики Функ видел в этом нежелательное «возникновение ажиотажа потребления товарно-материальных ценностей», который он считал «психологически опасным». Его цель состояла в «сдерживании курсов акций», «выталкивании денег для инвестиций с фондовой биржи и их переводе в ценные бумаги рейха», то есть в дальнейшее финансирование военных действий. Соответственно, необходимо было предотвратить рост стоимости торгуемых на бирже акций. Принудительно переданные Рейхсбанку акции служили «фондом непредвиденных расходов для поддержания стоимости рейхсмарки» и затем использовались для сдерживания роста курса. В этот же фонд явно входило и еще не реприватизированное «еврейское имущество»; в протекторате Богемии и Моравии оно было конфисковано «в целях регулирования цен на [германской] фондовой бирже» и передано Прусскому государственному банку[206].

Конечно, фирмы пытались добиться исключительных прав продажи принудительно полученных государственных ценных бумаг, и в основном безуспешно[207]. В целом с помощью таких вмешательств государства рост курса акций удавалось краткосрочно замедлить, но не регулировать постоянно: из-за все возрастающего финансирования Германией военной промышленности имело место превышение спроса над предложением, что, разумеется, сказывалось на бирже. Рейхсбанк прекрасно знал, что, хотя у него и оставались возможности чисто косметического вмешательства, «сами причины наступившей ситуации устранить было невозможно»[208].

В начале войны спекуляции на будущей победе Германии, несомненно, подстегнули котировки акций. Но ситуация изменилась самое позднее к осени 1941 года. Внешне ничего не поменялось. Желание купить осталось прежним. Изменился лишь мотив: теперь люди покупали акции, чтобы избежать все более сомнительной альтернативы, а именно вложения денег в казначейские обязательства рейха. Так что из-за скептического отношения к политическому руководству акциями торговали все меньше и меньше (современники говорили о «дефиците на биржах») и в то же время спрос рос с каждым днем. Причина заключалась в том, что, несмотря на рост курса, вряд ли кто-то хотел немедленно реализовать будущую высокую прибыль[209]. В результате (несмотря на все связанные с войной риски) промышленные акции оказались гораздо более надежными инвестициями, чем германские государственные ценные бумаги.

Аналогичная ситуация сложилась и на рынке аренды и строительства зданий. Здесь СД также отметила «бегство в товарно-материальные ценности» под грифом «Неблагоприятная конъюнктура на рынке недвижимости». В 1942 году растущий спрос на застроенные и незастроенные земельные участки не удовлетворялся никаким «достойным упоминания предложением»[210]. Чтобы по возможности предотвратить покупку материальных ценностей и вместо этого направить ликвидные деньги на государственные облигации, в апреле 1942 года Рейнгардт ввел запрет на продажу национализированных у евреев земельных участков[211].

В начале 1943 года было объявлено о всеобщем замораживании курса акций после того, как биржи отреагировали на «неоднократные предупреждения» лишь временными падениями курса[212]. Фондовая биржа оставалась открытой, но утратила свою функцию. Теперь биржевики покупали «за неимением других предложений» в основном ценные бумаги рейха[213].

Из-за упомянутых выше прямых указаний Гитлера в 1943 году министр финансов в первую очередь рассматривал дальнейшее увеличение налогов, которое коснулось бы только 4 % налогоплательщиков (то есть самых обеспеченных). В своих комментариях к данному законопроекту министр экономики возразил, что предлагаемый закон унизит зажиточных людей и приведет к «труднопереносимой напряженности в отношении налогового бремени данных слоев населения по сравнению с остальной его частью»[214]. Экономист Гюнтер Шмёльдерс объяснял такую расстановку акцентов стремлением государства к «налоговой справедливости». Однако в резком сокращении возможностей получения прибыли он видел опасность того, «что предпринимательская вялость будет вознаграждена низкими налогами, а рационализация, экономия расходов и успех предпринимателя – наказаны»[215].

В 1943 году, по оценкам финансистов, от 80 до 90 % прибыли предприятий изымалось в государственную казну[216]. Хотя цифры явно преувеличены, но они точно отражают тенденции налоговой политики нацистского государства. После того как с помощью налога на прибыль, отчислений дополнительной прибыли в казну и деградирующей платежной морали со стороны государства доходы предпринимателей значительно снизились, налоговые органы установили на распределенную прибыль еще один налог в 65 %. Посчитаем последствия: например, фирма (которая согласно уже введенному закону) должна была продать приобретенные ею с 1939 года акции Рейхсбанку в 1941/42 финансовом году и обменять их на неторгуемые военные облигации, получила номинальную прибыль в размере 120 тыс. рейхсмарок. Из этой прибыли казне причиталось следующее: «55 %-ный налог на прибыль плюс 30 % отчислений с прибыли плюс примерно 13 % промышленного налога», то есть итого 98 (!) % прибыли[217]. На 1945 год правительство запланировало резкое увеличение налога на имущество (который также должен был взиматься задним числом) за 1943 и 1944 годы[218].

Изобилие денег для привлекательности военной службы

Во время Первой мировой войны руководство рейха вопиющим образом пренебрегало благополучием солдатских семей. Миллионы женщин и детей рабочего класса, которые жили до нее бедно, но относительно достойно и вполне самостоятельно, после призыва кормильца в армию оказались в материальной нужде. Чиновники Германии времен Вильгельма опустили их до уровня нищих попрошаек. Хотя мужчины на фронте проливали кровь за отечество, их семьям дома не хватало самого необходимого. Государство давало им слишком мало для того, чтобы жить, и слишком много для того, чтобы умереть. Существовавший тогда закон «О содержании семей рядового личного состава» был издан еще в 1888 году и, несмотря на многочисленные поправки, не отвечал потребностям «современной народной войны»[219].

В игнорировании правителями нужд народа прослеживалось отсутствие сочувствия к экономическому положению пролетарских слоев населения. У ответственных лиц кайзеровской Германии отсутствовали не деньги, а минимальное социально-политическое ощущение современности. Им было чуждо любое представление о справедливости распределения благ и социально-психологической необходимости современных массовых войн. Прогнившее классовое господство рухнуло само по себе, проиграв остатки своей легитимности в далеком от народа легкомыслии, хотя и без всякого дурного намерения по отношению к населению. В сентябре 1918 года (когда было уже слишком поздно) даже пресс-секретарю рейхсканцлера вдруг бросилось в глаза, что «дефицит жилья, одежды и, главное, продовольствия не выдерживает никакой критики»[220].

С учетом опыта 1914–1918 годов (который спустя 21 год все еще глубоко сидел в сознании значительной части немцев) 28 августа 1939 года был принят закон о довольствии вермахта и солдатских семей во время военных действий. В параграфе 9 значилось: «При оценке мер поддержки семей военнослужащих вермахта следует учитывать их прежние условия жизни и доходы в мирное время». Цель закона состояла в «сохранении имущественного положения» в «прежней экономической ситуации» и «выполнении взятых на себя обязательств». Сюда же не в последнюю очередь включались субсидии на подписку на существующие газеты и полисы страхования жизни, помощь в выплате кредитов по взятым в рассрочку товарам или уплату процентов и погашение ссуд на строительство и ипотеку[221]. В совокупности такое изобилие государственных субсидий служило «поддержанию боевого духа солдат, их готовности сражаться и достойному обеспечению тыла».

Для подавляющего большинства немцев это означало помощь, ежедневно ощутимую и кардинально противоположную пережитому во время Первой мировой войны. На этот раз родное государство не унижало просителей, а заботилось о них, предоставляя материальные блага. Политическое руководство настоятельно призывало чиновников «действовать в соответствии с их особой ответственностью перед населением, с максимальным пониманием забот и нужд членов семей сражающихся на фронте солдат»[222]. «Долгом и делом чести каждого органа власти является забота о незамедлительном и беспрепятственном выполнении положения о мерах поддержки семей военнослужащих»[223]. В случае каких-либо сомнений решения всегда должны были приниматься в пользу заявительниц. Приказы, быстро появлявшиеся один за другим после первых недель войны, увеличили поток льгот[224]. В октябре 1939 года газеты сообщали о законодательном расширении (по настоянию Геринга) мер поддержки семей военнослужащих: «Национал-социалистическое руководство страны освобождает германских солдат на фронте от любых забот по содержанию своей семьи». Отныне полностью возмещались расходы на аренду жилья и предоставлялись доплаты различного рода[225]. Целью всех этих льгот было завоевание «сердца солдата» благодаря «неусыпной заботе о его семье»[226].

После получения первого опыта на этом поприще и под впечатлением победы над Францией был принят еще один закон о так называемых «мерах поддержки семей военнослужащих»[227]. В нем суммировались предыдущие отдельные меры материального обеспечения и прослеживалась временная параллель с освобождением от налогов за сверхурочную работу, а также в ночные смены, воскресные и праздничные дни. Согласно данному закону меры поддержки явно считались не просто социальным обеспечением, а «возложенной на государство почетной обязанностью единой нации». Речь шла не о социальных пособиях, которые в случае необходимости можно было бы потребовать вернуть: ни имеющееся имущество, ни другие доходы семьи не уменьшали льгот. Для миллионов немцев важным отличием от обычной заработной платы было то, что выплаты на содержание семьи не могли быть арестованы. И это положение обременяло не государство, а частных кредиторов. Пункт 2 первого параграфа закона лаконично гласил: «Меры поддержки семьи не являются услугой социального обеспечения и не подлежат возврату либо аресту».

Дополнительные льготы на квартплату, социальное страхование, уголь и картофель по фиксированной цене и прочие блага щедро предоставлялись без всякой бюрократической возни. Многодетным семьям государство предоставляло помощь по хозяйству; то же самое касалось особых расходов (независимо от того, возникали ли они вследствие зубной боли или высокой стоимости образования ребенка). В повседневной практике ответственные лица пытались осуществить желание «компенсации за особые обстоятельства и индивидуального подхода» у заявителей[228]. Разумеется, получатели льгот не должны были платить с них налоги, а при оформлении медицинской страховки были освобождены от сбора за выдачу больничного листа[229]. Внезапно жены рабочих смогли позволить себе больше не ходить на работу.

Вскоре пришлось установить предел мер поддержки, чтобы выделенные на них средства не превышали чистого дохода, имевшегося у кормильца до ухода на войну[230]. При этом на самого солдата (бывшего кормильца семьи) выделялось лишь 15 % от последней заработной платы после уплаты налогов. Это означает, что женщины нередко имели в своем распоряжении 85 % обычного дохода и часто впервые в жизни могли вести хозяйство вне зависимости от капризов и требований своих мужей. Даже если доход был несколько ниже средней зарплаты, можно было хорошо жить при имеющейся устойчивости цен, полной заморозке повышения арендной платы и запрещении наложения ареста на имущество должника[231]. С учетом жалованья и мер поддержки для призывников немало германских семей во время войны имели более высокие доходы, чем в мирное время[232].

Согласно современным исследованиям, эти меры были направлены «на укрепление настроений народа, прежде всего – отношения широких масс к правительству»[233]. Эффективно выстроенная система обеспечения порождала и свои противоречия, например социальную зависть к соседке, жажду получения дополнительных льгот, стремление к обману общества в силу «эффекта безбилетника» или отрицательные эмоции из-за растущего дефицита некоторых товаров. Тем не менее в целом она выполнила свою задачу: политически безобидным способом нейтрализовать недовольство в стране (в первую очередь среди женщин).

В общей сложности за время Второй мировой войны рейх собрал невероятную по тем временам сумму 27,5 млрд рейхсмарок на меры поддержки семей военнослужащих[234]. Члены их семей получали в среднем 72,8 % от последнего дохода мирного времени. Это почти в два раза больше, чем полагалось американским (36,7 %) и британским (38,1 %) семьям солдат[235].

В то же время в период с 1939 по 1941 год выросли с 250 до 500 млн рейхсмарок статьи бюджета, по которым семьи получали пособия согласно «Мерам демографической политики». В кризисном 1942 году эти семейные льготы быстро увеличились вдвое и к концу войны составили уже почти миллиард рейхсмарок в год. Если посмотреть на кривую роста детских пособий и пособий многодетным семьям (1938 год = 100 %), то в 1939 году они выросли на 25 %, в 1940 году – на 28 %, в 1941-м – на 56 %, в 1942-м – на целых 96 %[236]. В основу внутриполитической сплоченности гитлеровского народного государства лег непрерывный социально-политический подкуп.

В апреле 1943 года в целях пополнения военного бюджета министр экономики Функ предложил: «Следует отменить существовавшее до сих пор освобождение от налогов мер поддержки семей и подобных им социальных компенсационных выплат». Но его инициатива потерпела фиаско из-за единого мнения триумвирата «политиков настроений» – Гитлера, Геринга и Геббельса, которые вместе с гауляйтерами НСДАП рассматривали себя главными хранителями внутригерманского довольства. «Во время войны мы жили не по средствам, – сухо заметил Функ, – и будет трудно выйти из этой ситуации»[237].

Часть II

Покоряй и властвуй

Строгая целесообразность

Контрибуции в пользу немцев

Можно легко описать основную проблему германской политики военного финансирования. В результате бума производства вооружений и полной занятости сотрудников заработная плата и прибыль предприятий начали быстро расти еще до войны. Налоговые поступления рейха выросли до рекордно высокого уровня, но и покупательная способность частных лиц тоже увеличилась. С началом войны прибыли, как и общая покупательная способность, немедленно выросли, несмотря на замораживание заработной платы и цен: из-за сверхурочной работы, роста занятости и множества дополнительных смен. Кроме того, все выплаты по замещению заработной платы солдатам (довольствие и жалованье) и их семьям (меры поддержки) увеличивали денежную массу на руках у населения.

Параллельно с этим сначала умеренно (а затем резко) упало предложение гражданских товаров из-за роста военного производства. Это привело к быстрому увеличению разрыва между покупательной способностью и возможностями потребления, к недовольству населения, черному рынку, «бегству» в материальные ценности и постоянной инфляции. Осенью 1939 года проявились первые симптомы частичной дефицитной экономики. Сначала продажи белья и постельных принадлежностей выросли в магазинах по сравнению с предыдущим годом на 45 %, мебели – на 30 %, посуды и стекла – на 35 %[238]. После того как товары длительного хранения вскоре были распроданы, избыточный спрос в стране больше нельзя было удержать, то есть превратить деньги в товары или услуги.

Поскольку налоги широкого спектра действия не взимались по описанным выше политическим причинам, то в период с 1939 по 1941 год частные доходы выросли на 21 % – в основном из-за более продолжительного рабочего дня. Как следствие, избыточный спрос на товары и услуги увеличился за этот период более чем в два раза – с 14 до 31 млрд рейхсмарок[239]. Оккупация европейских стран стала механизмом уменьшения повышенного спроса внутри страны и в то же время – увеличения доходов рейха. «Если инфляции и быть, то лучше там, чем в Германии», – считали не только политические лидеры, но и чиновники рейхсминистерства финансов и Рейхсбанка[240].

С преступной энергией они делали все, что соответствовало этому девизу. Сотни раз они упрекали глав германских оккупационных властей, заботившихся о минимуме стабильности или отстаивавших определенную степень справедливости в оккупированных районах: «Вам известна наша основная позиция: все расходы вермахта на данной территории должны покрываться за ее счет»[241]. В Сербии один из приближенных Геринга был «особенно признателен за то, что Рейхсбанк предоставил в его распоряжение таких знающих свое дело господ»[242]. Эти господа за первые несколько недель своей деятельности создали Сербский национальный банк, который вскоре выпустил новую валюту – сербский динар[243]. Простым запретом на использование наличных денег удалось также переправить накопленную наличность в банки и зачислить ее там в новой валюте. Таким образом, на начальном этапе немцы смогли замедлить обращение денег и снизить в Германии опасность инфляции военного времени.

Как и везде, в оккупированной Польше постоянно увеличивался так называемый военный сбор (также называемый «сбором на военную защиту генерал-губернаторства»)[244]. Поскольку собранных за 1941 год средств министру финансов было недостаточно, то весной 1942 года он задним числом увеличил принудительный сбор со 150 до 500 млн злотых, а затем установил его на уровне 1,3 млрд злотых на 1942 год. На 1943 год министр финансов потребовал уже 3 млрд[245]. Статс-секретарь Рейнгардт всячески стимулировал своих чиновников, выступавших против «тактики промедления» генерал-губернаторства, комментарием к указу на полях: «Расслабляться нельзя!»[246] Кроме того, вермахт подсчитал оккупационные расходы, оценив при этом численный состав войск в 1942 году в 400 тыс. солдат и около 100 млн злотых в месяц на их содержание, хотя в стране находились лишь 80 тыс.[247] Он использовал пятикратно завышенный доход от использования оккупационных марок «для покрытия своих потребностей в продуктах питания и других товарах», вследствие чего население Польши страдало от острой нехватки зерна, картофеля, мяса и других предметов первой необходимости[248]. Тем не менее до конца 1942 года рейх выставил генерал-губернаторству часть этих и некоторые другие расходы на сумму 3,5 млрд рейхсмарок. О реальной сумме сборов не могло быть и речи, и Рейхсбанк небрежно заметил, что «окончательный спор с генерал-губернаторством можно спокойно отложить до окончания войны»[249].

Во время Второй мировой войны Германия обложила Европу беспрецедентными оккупационными расходами и контрибуциями, а также принудительными кредитами и так называемыми «матрикулярными взносами»[250]. Контрибуции очень быстро превысили последний бюджет мирного времени оккупированной страны, обычно более чем на 100 %, а во второй половине войны они были выше уже почти на 200 %. Так, в январе 1943 года министр финансов потребовал «передать рейху две трети бюджета генерал-губернаторства». Главы германской администрации в оккупированной Польше сразу же пожаловались, что такая дань «сделала бы невозможным любое дальнейшее развитие страны даже в мирное время». Но рейхсминистерство финансов настаивало на рассмотрении такого масштабного вклада в военные расходы как «разумного на данный момент»[251]. Когда весной 1944 года все больше и больше заводов по производству вооружения перемещалось в оккупированную Польшу (из-за усиливающихся бомбардировок германских заводов), все затраты на их строительство и производство продукции должны были покрываться там, так как министр финансов не желал отступать от «ранее защищаемого им принципа», чтобы все понесенные в ГГ (генерал-губернаторстве) расходы, «оплачивались там же»[252]. Германские финансисты говорили о «растущей финансово-экономической доходности» оккупированных стран «в ходе стимулирования местной экономики и применения новых методов налоговой политики»[253].

Так, закупки германских компаний по производству вооружения и импортеров продовольствия составили почти четверть текущих оккупационных расходов во Франции, сюда же относились и личные покупки солдат, которые старший военный интендант Парижа оценил в июне 1943 года еще на одну четверть от общей суммы. К менее бросающимся в глаза, но в целом заметным технологиям угнетения относились и отдельные распоряжения: например, по желанию главного интенданта вермахта установка всех без исключения зубных протезов военнослужащим (в том числе золотых коронок и мостов) подлежала возмещению из бюджетов соответствующих стран[254]. Немцы манипулировали валютой, оплачивая авианалеты на Англию с территории Франции франками, насколько это было возможно, а также строили базы подводных лодок и огромные бункеры на побережье Атлантики на французские деньги. Все это не имело никакого отношения к военному контролю над Францией: около 75 % оккупационных расходов должны были считаться контрибуциями, хотя в итоге они не служили целям по обеспечению оккупированной территории[255]. В конце 1941 года французский переговорщик безуспешно сетовал: «Кстати, выплачиваемые для покрытия оккупационных расходов суммы часто (и в значительной степени) служат для покрытия расходов, не имеющих ничего общего с содержанием войск»[256].

В первой половине 1944 года ежемесячные оккупационные расходы в Дании составили около 86 млн рейхсмарок, более чем в три раза превысив сумму 1941 года[257]. Около четверти суммы было использовано на расходы на персонал, остальное – на «материальные расходы», особенно на «строительные проекты и закупку продовольствия в стране»[258]. Дания служила вермахту продовольственной базой для его войск в Норвегии и отчасти – в Германии. Так, в 1942 году верховному командованию сухопутных войск в Норвегии было поставлено более 22 тыс. голов крупного рогатого скота, 17,5 тыс. свиней, 2870 т масла, почти 500 т варенья, 800 тыс. яиц, около 3000 т фруктов и овощей, и это лишь самые важные позиции. Кроме того, «наряду с обеспечением снабжения германских войск в стране, в Германию вывозилось значительное количество живого скота (крупного рогатого и свиней), масла, сыра, яиц и морской рыбы»[259].

Например, в Дании (и, конечно, в других местах) содержание детей, рожденных от связей между германскими солдатами и датскими женщинами, оплачивалось именно из оккупационного бюджета[260]. В 1940/41 году немцы систематически размещали в Нидерландах заказы по германо-советскому торговому соглашению. Его объем составлял 60 млн рейхсмарок и соответствовал 350 тыс. т зерна, ежегодно поставляемого в Германию из Советского Союза. Поскольку заказы в Голландии должны были оплачиваться из бюджета оккупированной страны, то местный министр финансов распорядился продать зерно для этих нужд. Таким образом он смог добавить 60 млн рейхсмарок в статью «общие административные доходы» военного бюджета и впоследствии покупать на них новые танки, оружие и самолеты[261].

Эмиссионный банк в Польше должен был доставлять все обнаруженное там золото в берлинский Рейхсбанк. Эквивалентная ему стоимость формально зачислялась в счет долга генерал-губернаторства. То же самое происходило и со всей иностранной валютой[262]. Для покрытия имеющихся отчислений в пользу рейха оккупационное правительство в Кракове повысило земельный налог, ввело новый общегражданский налог, резко увеличило подоходные сборы и реализовало имущество, принадлежащее евреям и полякам, объявленным врагами государства. Вместе с тем это никогда не применялось по отношению к немцам, проживающим в оккупированной Польше. Повышение налогов коснулось только поляков, немцы же не платили вообще никаких сборов, если их годовой доход на превышал 8400 злотых[263]. Они жили (с налоговой точки зрения) гораздо лучше, чем в рейхе.

Гаагская конвенция о законах и обычаях сухопутной войны теоретически позволяет навязывать захваченным странам оккупационные расходы и требовать соответствующие контрибуции. Но установленная немцами сумма даже отдаленно не напоминала закрепленный в статье 52 «принцип соответствия». Поэтому они вскоре отказались от надоедливой нормы международного права «как от слишком узкой и устаревшей»[264]. К этой сумме добавлялись субсидии от союзников (так называемые взносы на военные расходы), которые, к примеру, обязаны были платить Болгария, Словакия и Румыния. Ответственные за бюджет чиновники Германского рейха незамедлительно включили эти отчисления в статью оккупационных расходов[265]. В 1943 году (как будет показано в части IV) военные доходы рейха состояли в основном из средств, добытых за границей, отнятых у угнанных в плен иностранных рабочих или конфискованных у тех, кто был объявлен евреями и врагами государства. Это коренным образом улучшило финансирование войны Германией. Как уже говорилось ранее, до лета 1944 года 50 % расходов можно было покрыть за счет текущих доходов, в то время как в Первую мировую войну 87 % военных расходов финансировались за счет кредитов. «Огромное улучшение коэффициентов покрытия» было достигнуто германскими финансовыми экспертами за счет других стран.

Бернхард Беннинг, возглавлявший экономический отдел Reichskredit-Gesellschaft, в 1944 году придавал большое значение «доходам от оккупационных финансовых методов». Он считал их «по сути динамичным фактором» германских военных финансов: «Помимо налоговых поступлений, статьей, значение которой постоянно возрастает, являются так называемые “прочие доходы”», – с удовлетворением отмечал Беннинг. Хотя «текущая информация по этому году отсутствует», но «недостающие цифры можно оценить». «Сенсационной можно назвать последнюю цифру в 26 млрд рейхсмарок!», недавно объявленную статс-секретарем Рейнгардтом.

Вслед за этим Беннинг пояснил, что́ входит в сводную статью «прочие доходы»: «а) так называемый административный доход, оцененный Рейнгардтом в 5 млрд рейхсмарок за 1942 год и состоящий из ряда статей поступлений, включая доходы от железной дороги, почты, Рейхсбанка, выплаты по старым займам, а также доходы фонда занятости (ранее фонда страхования по безработице); б) во вторую очередь следует назвать военный сбор с муниципалитетов, который после своего введения составлял около 1,5 млрд рейхсмарок, но затем дважды повышался и в настоящее время может оцениваться примерно в 2,5–3,0 млрд рейхсмарок. Большая часть оставшихся статей (то есть 18 млрд рейхсмарок) приходится на заграничные доходы: взнос на военную защиту генерал-губернаторства, “матрикулярные взносы” протектората и в особенности оккупационные расходы. Точная разбивка взносов по годам неизвестна, но тем не менее можно сообщить интересную цифру по Франции. В 1943 году она должна была принести около 190 млрд франков, то есть 9,5 млрд в пересчете на рейхсмарки (отсюда видно, что путем оккупации и перемещения заказов нам удалось в максимально возможной степени включить французские предприятия в собственную экономику)»[266]. Хотя в 1943 году военные расходы непомерно возросли, в начале 1944 года журнал Bankwirtschaft с гордостью резюмировал: «Доля кредитного финансирования в общих расходах рейха не увеличилась благодаря резкому росту “прочих” доходов и даже смогла снова опуститься ниже желаемого показателя в 50 %»[267].

Манипулятивно установленные обменные курсы с самого начала играли важную роль. Так, после оккупации Франции франк, курс которого ранее составлял 100 французских франков за 6,6 рейхсмарки, был установлен на уровне 100:5, то есть франк обесценился почти на 25 %. Это автоматически увеличивало реальное жалованье и довольствие германских солдат. Суммы выплачивались во франках, но рассчитывались на основе рейхсмарки (под тяжестью германской оккупации франк неизбежно упал, но даже в конце 1942 года на торгах в Цюрихе он был на 16 % выше принудительно установленного курса). Немцы проделали то же самое после установления протектората в Богемии и Моравии. Чешская крона оставалась законным платежным средством, обесценившись на треть[268]. Похожее произошло в 1939 году в оккупированной Польше, а в 1943 году – в оккупированной Италии. Там немцы понизили обменный курс лиры, составлявший ранее 100:13,10 рейхсмарки, до соотношения 10:1. Однако самой сильной была девальвация рубля СССР – на 470 % в 1941 году[269]. Разумеется, ответственные лица рейха знали, что делали, и между собой говорили, что курс рейхсмарки «слишком завышен по сравнению с европейскими валютами»[270].

Валютные манипуляции были выгодны всем, кто выступал в качестве покупателей в оккупированных странах, то есть всей германской экономике в целом и каждому солдату вермахта в отдельности. В то же время экспорт из Германии в эти страны (ставшие во многом зависимыми в результате войны) дорожал, и соответственно дешевел импорт в Германию. Поскольку в ходе войны за границу перемещалось все больше и больше заказов, а Германия импортировала все больше сырья и готовой продукции, это создавало проблему в торговом балансе, но только теоретическую. Значительная часть товаров, которые оккупированная страна обязана была поставить в Германию, оплачивалась из бюджетов оккупационных расходов явно противоречащим международному праву способом, а другая часть зачислялась на клиринговый счет в Берлине, а точнее, просто не оплачивалась.

В эпоху системы валютного контроля под клирингом понимались централизованные расчеты по импорту и экспорту. Согласно этой системе экспортеры в отдельных странах получали от государственной организации деньги в местной валюте, а получатели также платили в местной валюте в соответствующую кассу своего государства. Таким образом, взаимные расчеты между частными экспортерами и импортерами заносились на клиринговый счет, а разница через определенные промежутки времени покрывалась государством. Во время Второй мировой войны правительство Германии использовало эту хорошо зарекомендовавшую себя систему для принуждения стран-кредиторов к предоставлению беспроцентных кредитов на миллиарды рейхсмарок. Эксперты беспристрастно называли их «односторонними принудительными займами» в пользу Германии[271].

По данным кредитной кассы рейха за 10 июля 1944 года, чистая задолженность в отношении оккупированных, союзных, дружественных или нейтральных государств на 30 июня 1944 года составляла почти 29 млрд рейхсмарок. Только в отношении Франции, Бельгии и Дании накопилось около 14 млрд долгов. Ранее Голландия, генерал-губернаторство, протекторат Богемии и Моравии и даже формально являвшаяся союзником Болгария были вынуждены принять германские военные облигации на сумму почти 13 млрд рейхсмарок. Далее в протоколе говорится: «Суммарный показатель оккупированных территорий в отношении товаров и услуг (как сообщил вице-президент [Рейхсбанка] Пуль на совещании 10 июля 1944 года), согласно оценке исследовательского центра военной экономики, за первые четыре года войны достиг суммы 70–80 млрд рейхсмарок и 90–100 млрд рейхсмарок за пять лет войны. Платежи по клиринговым расчетам составили почти 1/3 суммарного показателя. Отсюда хорошо видно, насколько важна на последней фазе войны готовность оккупированных стран к оказанию услуг рейху» (см. главу «Доходы от войны в 1939–1945 годах»).

К этому моменту уже нельзя было всерьез надеяться на полное разграбление Советского Союза для погашения военных долгов Германии. Этот план, составленный в 1941 году (см. с. 253 и далее), давно провалился. Вместо этого в 1944 году правление Рейхсбанка задумалось о возможности переваливания внешнего долга на кредиторов с помощью нескольких уловок. Так были придуманы «имеющиеся крупные долги», которые (якобы авансом) выплатил рейх в виде компенсации внешних оккупационных расходов и которые будут предъявлены «оккупированным территориям» в случае заключения мирного договора[272]. Рейхсминистерство финансов давно думало о ликвидации германского внешнего долга подобным образом. В соответствии с этим планом выплаченные в Германии части военных расходов, такие как «зарплата на родине, меры поддержки семей военнослужащих, материальные расходы в виде железнодорожных вагонов, транспортных средств, обмундирования, оружия и т. д.», должны были быть «выставлены» в виде счета побежденной Европе после войны[273]. Для поддержания хорошего настроения кредиторов президент Рейхсбанка Функ публично назвал огромные внешние долги рейха «инвестициями со стабильной стоимостью»[274].

Жалованье каждого германского солдата умышленно выплачивалось в валюте той страны, в которой он находился. Для снижения давления инфляции в Германии он был обязан тратить эти деньги за границей. По той же причине солдат поощряли просить семьи передавать или посылать полевой почтой деньги из дома, чтобы они покупали все, что могли, и отправляли большую часть товара домой. Варианты разнились от страны к стране.

Некоторые части войск (особенно на фронтах СССР) могли тратить свои рубли только в ограниченном количестве, поэтому остаток они часто высылали домой. Высшие чины Рейхсбанка видели в этом крайне нежелательный процесс, «поскольку в случае денежных переводов домой не использованная на востоке покупательная способность солдат становилась дополнительной покупательной способностью в рейхе»[275].

Но ответственные за военные финансы лица вскоре изобрели способ противодействия этому. Для отдыха и ротации войск они регулярно перебрасывали солдат с Восточного фронта в Западную Европу (особенно во Францию). Там солдатам предоставлялась возможность «пожить немного побогаче в виде компенсации за перенесенные лишения в СССР»[276], поэтому войсковая казна заботилась о том, чтобы военнослужащие могли обменять излишки рублей на западноевропейские валюты. Так, осенью 1942 года один из старших офицеров медицинской службы (также отвечавший за публичные дома вермахта во Франции) сообщал, что возвращающиеся с востока войска, как и военнослужащие военно-морского флота, «сорили деньгами почти невообразимым образом при общении с девушками из публичных домов и обычными уличными проститутками». В январе 1943 года другой врач вермахта также писал из Франции, что в случае с прибывающими с востока дивизиями «обильные запасы сэкономленных ими средств зачастую приводили к массовой миграции проституток со всей округи и ближайших районов в места дислокации войск»[277]. Такими методами избыточная покупательная способность на востоке переводилась вместо Германии во Францию. Как будет показано ниже, германские военные финансисты совершали обмен рублей на франки таким образом, что в конце концов именно Франции пришлось заплатить за посещение борделей солдатами восточных фронтов, а рубли осели в военной казне рейха.

Индивидуальная оплата оккупации

Как правило, вторгшиеся на чужую территорию германские войска использовали в качестве платежного средства сначала так называемые «банкноты кредитных касс рейха» (или оккупационные марки), а впоследствии соответствующую национальную валюту. Оккупационные марки представляли собой бумажные банкноты номинальной стоимостью от 0,5 до 50 рейхсмарок и были привязаны к основной валюте Германии. Благодаря таким вспомогательным денежным средствам во время вторжения можно было в значительной степени избежать реквизиции и обременительной выдачи расписок в соответствии с Гаагской конвенцией о законах и обычаях сухопутной войны[278]. Это сделало войска более мобильными, удовлетворило стремление местного населения к прибыли и позволило избежать «неблагоприятного воздействия реквизиции на воинскую дисциплину». Хотя оккупационная марка выпускалась в Германии и печаталась рейхстипографией, она не имела права хождения на родине[279]. По сути, она представляла собой не что иное, как стандартную расписку о реквизиции: вице-президент Рейхсбанка Пуль говорил о «реквизиционной расписке, облеченной в денежную форму»[280]. Она была хороша с экономической точки зрения, но не для получателя, и в этом было ее большое преимущество.

Если взять в качестве примера Францию, то местные торговцы и частники беспрепятственно принимали оккупационные марки, поскольку согласно декрету банки и сберегательные кассы были вынуждены незамедлительно обменивать их на французские франки[281]. Потом финансовые учреждения выкупали германские оккупационные деньги за франки в Банке Франции, а затем передавали их в кредитную кассу рейха в Париже – германский финансовый центр, который сразу же был создан в оккупированной Франции. Но взамен Центральный банк Франции не получал никакой эквивалентной стоимости этой квазивалюты. Вместо этого ему приходилось печатать деньги или в сотрудничестве с государственным финансовым управлением приобретать их для покрытия стоимости оккупационных марок, которые он был вынужден скупать. В этот момент в обращении материализовывалось явное денежное ограбление оккупированных стран Европы и начинались проблемы инфляции военного времени, намеренно экспортируемой Германией.

Из Банка Франции оккупационные марки возвращались в финансовые части вермахта и снова могли превращаться в товары исключительно во благо оккупантам. Таким образом, они бесконечно ходили по кругу, не оставляя никаких материальных доказательств экспроприации имущества – еще одно явное отличие от реквизиционной расписки[282].

Преимущество этой процедуры заключалось в легкости ее использования для военных органов, равно как и в том, что французы, лишившись лошадей, продовольствия, топлива и будучи обязанными работать на вермахт, могли использовать короткий и безопасный окольный путь обмена оккупационных марок для получения знакомых денег. Личный ущерб им не причинялся, вместо этого индивидуальная экспроприация имущества (обусловленная войной) вливалась в общий денежный цикл страны.

Таким образом, ответственные за валютные операции стратеги Рейхсбанка едва заметным и изобретательным образом добились того, что бремя реквизиций было «повсеместно распределено посредством включения оккупационных марок в денежное обращение страны»[283]. Навязанное германскими штыками право обмена денежного знака под названием «оккупационная марка» на собственную основную валюту страны привело поначалу к почти неуловимым потерям для всей французской экономики и соответствующему им значимому выигрышу в пользу экономики Германии.

Обычно германские власти захваченных стран прекращали обращение оккупационных марок вскоре после заключения перемирия. С тех пор (и впредь до особых распоряжений) национальная валюта считалась единственным законным платежным средством, например, в Дании (но не во Франции), хотя и у Банка Франции существовало «понятное желание увидеть, как кредитные кассы рейха, которые работали как своего рода второй центральный банк в собственной валютной зоне, исчезнут в не столь отдаленном будущем»[284]. Данную особенность можно объяснить неуемной тягой немцев к покупке любых французских товаров.

Практически все учреждения рейха, в задачи которых входило пополнение запасов продовольствия, оружия, сырья и прочих важных материалов, могли «осуществлять закупки во Франции», не перечисляя на них средства из бюджета оккупационных расходов. Все, что им требовалось сделать, – это запастись оккупационными марками и более или менее тайно ввезти их в страну. В июле 1943 года старший интендант при военном командующем Франции потребовал «положить конец бесконтрольному ввозу оккупационных марок», поскольку он препятствует «упорядоченному управлению и контролю за оккупационными расходами». Интендатура вермахта заявила, что «большая часть всех дислоцированных во Франции военнослужащих вермахта пытается ввезти в нее оккупационные марки всеми мыслимыми способами»[285]. Наконец, в начале декабря 1943 года под давлением как французских, так и германских финансовых экспертов оккупационные марки были в значительной степени изъяты из обращения для вынужденной стабилизации курса франка[286].

В мае 1939 года ученый-финансист Георг Хольцхауэр сформулировал теоретические, вскоре доказавшие свою ценность на практике принципы «в изучаемой им почти неизвестной области»: «Оплата наличными является самым лучшим средством не только для правильного учета и получения имеющихся запасов товаров в стране, но и для уравновешивания и распределения финансового бремени ввиду присутствия оккупационной армии». Если нагрузка распределена равномерно, можно «очень легко получить во много раз больше того, что можно было бы отнять у человека путем случайной экспроприации». Для этого строго необходимо: немедленное использование наличных денег и «строжайшее избегание всех платежей в натуральной форме». Повсюду должна быть обеспечена «возможность получения денежных знаков в любое время за важные для военной экономики услуги». Как следствие, Хольцхауэр рекомендовал использование подходящих платежных средств для «увеличения доходов с оккупированных территорий и тем самым излишков товара в этих странах»[287].

И действительно, использование оккупационных марок в ходе войны постоянно «вызывало ощущение удовлетворения» в захваченных странах. «Сознание полученной компенсации» не давало побежденным «увидеть тот факт, что покупатель, в сущности, являлся его “экономическим врагом”». В своей диссертации, написанной в 1941 году под руководством известного германского экономиста (а затем борца Сопротивления) Йенса Йессена, Гельмут Кастен упомянул дополнительные преимущества: «Благодаря реквизиции, которая всегда воспринимается как грабеж из-за отсутствия осязаемой эквивалентной компенсации, национальная ненависть (вследствие понесенного экономического урона) усиливается еще больше и ведет к явному и скрытому ущербу оккупационным войскам. Контрмеры, принимаемые пострадавшим населением, возмущенным реквизициями, варьируются от уничтожения существующих запасов до актов возмездия посредством саботажа, партизанских войн или открытого восстания».

Во избежание этого отлично работают экономическая заинтересованность и перспектива получения прибыли. Далее в исследовании Кастена, основанном на опыте, полученном во Франции начиная с лета 1940 года, утверждается: «Прежде всего покупка за наличные стимулирует производство и повторное приобретение подобных товаров ввиду перспективы дальнейших продаж и получения прибыли. Последняя частично достигается за счет доставки товаров из отдаленных областей и предоставления запасов для продажи, которые в противном случае остались бы вне пределов досягаемости войск. То же самое относится и к спрятанным запасам, которые в настоящее время обнаруживаются благодаря перспективе реализации, приносящей прибыль»[288].

Коллективная экспроприация

Технология оплаты наличными необходимых войскам в оккупированных странах товаров и услуг уже использовалась федералистами во время Гражданской войны в США, германскими войсками в 1870–1871 годах и русскими войсками в Русско-турецкой кампании 1877–1878 годов[289]. В Первую мировую войну командование германских войск также добилось «с ее помощью впечатляющих финансовых успехов»[290]. Кроме того, этот принцип соответствует статье 52 Гаагской конвенции о законах и обычаях сухопутной войны, которая в основном предусматривает оплату наличными, а реквизицию – лишь в исключительных случаях. Но во время Первой мировой войны этот порядок систематически не соблюдался, вместо этого царила «валютная неразбериха», отсутствовал «всякий единый план» и «организованно управляемый банковский аппарат»[291]. Исключением в то время была оккупированная Бельгия, где германская валютная и контрибуционная политика (в ретроспективе) превратилась в мягкого предшественника тех методов, которые гораздо более системно применялись Германией во Второй мировой войне[292].

Однако главное отличие заключалось в следующем: в 1914–1918 годах кайзеровская регулярная армия вначале использовала германскую валюту и купленную Рейхсбанком иностранную валюту; а оккупационные марки 1939–1945 годов, хотя и были привязаны к рейхсмарке, всегда отражали валюту оккупированной страны по обменному курсу, установленному оккупирующей державой, то есть в собственных интересах. После того как оккупанты укрепляли свои позиции и добивались выплаты оккупационных расходов и контрибуций в соответствующей национальной валюте, теоретически вполне можно было обойтись и без оккупационных марок. Но полевые интенданты видели в них резервную валюту, которую можно было использовать в любое время, имея ее в резерве в качестве средства оказывания финансового давления. В народе кредитные кассы рейха в оккупированных странах попросту назывались «солдатскими банками»[293].

Хотя оккупационные марки уже лежали в хранилищах Рейхсбанка перед началом войны, но совсем с другой целью. Первоначально они предназначались для использования внутри страны, чтобы в случае войны как можно быстрее вывести из обращения серебряные, медные и никелевые монеты, а затем использовать эти металлы для военного производства. Но оккупационные марки сразу же отлично зарекомендовали себя в качестве оккупационных денег – эта функция, судя по всему, была спонтанно возложена на них во время польской кампании. Таким образом, Рейхсбанк создал «из первоначального случайного решения хорошо продуманный, отвечающий всем требованиям инструмент ведения экономической войны»[294].

Понятию «кредитная касса рейха» не хватало более глубокого смысла. Оно возникло только потому, что это слово было напечатано на уже выпущенных оккупационных марках. Поэтому выпускавший такие банкноты институт должен был «обязательно именоваться кредитной кассой»[295]. В сентябре 1939 года кредитные кассы появились в оккупированной Польше[296]. В правление входили представители Рейхсбанка, рейхсминистерств экономики и финансов и верхушка вермахта. Согласно закону они регулировали платежные и кредитные операции на оккупированных территориях, тем самым фактически возложив на себя права и обязанности центральных банков. Директор Рейхсбанка Кретчман неоднократно хвалил использование оккупационных марок в качестве «германской денежной помощи на оккупированных территориях» и средства «восстановления нормальных условий жизни»[297].

С лета 1940 года по июнь 1941-го главное управление кредитных касс рейха во главе с директором Рейхсбанка Эрнстом Шольцем находилось в Брюсселе. Затем оно переехало в Берлин, так как его самая важная задача сместилась на восток[298]. Во главе правления кредитных касс стоял Эмиль Пуль. Вместе с ним делами кредитных касс до 1945 года руководил директор Рейхсбанка Макс Кретчман при полной поддержке штата своих высококвалифицированных чиновников. В то же время Рейхсбанк заботился о том, чтобы его опытные чиновники отправлялись в оккупированные страны для наблюдения за сотрудниками соответствующих национальных или эмиссионных банков, которые затем «могли прекрасно работать вместе» со своими коллегами из кредитных касс[299]. Таким образом, Рейхсбанк двумя способами контролировал валютную политику в оккупированной Европе.

Для бесперебойной работы необходимо было обеспечить «внимательное наблюдение центрального банка за финансовым состоянием оккупированной территории». При этом следовало позаботиться об обеспечении «доверительного сотрудничества» для использования знаний региональных особенностей национальным банком и тем самым предотвратить потенциальные ошибки в экономической и денежной политике «местных банкиров в оккупированной стране». Этот мягкий, но целенаправленный надзор также включал контроль над частью местного банковского сектора[300]. Разумеется, использование соответствующей национальной валюты оказалось еще более выгодным, чем использование оккупационных марок: «Все психологические мотивы отказа приема денег, – говорил Хольцхауэр, – отпадают, потому что средства платежа известны и в большинстве случаев не вызывают недоверия»[301].

Вместе с тем изменившееся использование обычных денег в оккупированных странах коренным образом изменило структуру их финансового рынка. Если до сих пор речь шла о валютах, котирующихся на иностранных биржах и курсы которых можно было защитить с помощью соответствующей политики центральных банков и национальных министерств экономики, теперь они выродились в локальные средства платежа, имевшие лишь ограниченное территориальное хождение. «Любые задачи вне собственной экономики, а именно финансовые связи с другими странами» у них отняли. Введенные рейхскомиссарами регламенты валютных операций прямо запрещали национальным банкам оккупированных стран использовать свои валюты в Германии или в других (оккупированных или союзных рейху) государствах[302].

Со времен войны против Франции, Голландии, Люксембурга и Бельгии кредитные кассы также получили право хранения и распоряжения ценностями и ценными бумагами[303]. Сразу после окончания боевых действий управление по защите иностранной валюты Франции выпустило обязательный циркуляр для всех банков. Он устанавливал обязанность заявления о наличии иностранной валюты, золота, драгоценных камней, зарубежных и отечественных ценных бумаг (привязанных к иностранной валюте). Все это «не разрешалось использовать до особых указаний». Соответственно оккупационные власти ограничили доступ всех клиентов банков к их банковским ячейкам. Вначале их можно было открыть только в присутствии чиновника управления[304], которое обычно состояло из сотрудников германской таможни, следовательно – специалистов из финансового управления рейха.

Ценности в сейфах «врагов рейха» члены управления конфисковывали по собственной инициативе. По данным парижской кредитной кассы, к концу августа 1940 года управление по защите иностранной валюты захватило золото, иностранную валюту, ценные бумаги и непогашенные требования к иностранным кредиторам на сумму около полумиллиарда рейхсмарок, включая почти тонну золота, 389 тыс. швейцарских франков, 850 тыс. долларов и 800 тыс. ценных бумаг различной стоимости. Если почитать опись от 30 июня 1940 года, составленную управлением по защите иностранной валюты округа Бордо, то среди пострадавших значатся в основном еврейские клиенты, например Лихтенштерн, Лейбовиц, Гутверт, Лейбль, Бек или просто «анонимный вкладчик». Ценности доставлялись в кредитную кассу в Париже[305]. Согласно «сводке успехов» управления по защите иностранной валюты во Франции до 30 апреля 1941 года, в реальности награбленное рейхом во много раз превысило вышеназванную сумму. В числе прочего были «сохранены и конфискованы» 2,4 т золота, а также большое количество чеканного золота и бриллиантов. Общая реальная стоимость конфискованного уже оценивалась во внушительные 2,85 млрд рейхсмарок[306]. Среди конфискованного имелись и значительные по стоимости иностранные ценные бумаги с неуточненной ценой. Таким образом, только в Бельгии, Франции и Голландии с помощью управления рейха по защите иностранной валюты было отобрано (тем или иным способом) в общей сложности 53,6 т золота и «переправлено в Берлин различными кредитными кассами»[307].

От случая к случаю кредитные кассы также управляли и экспроприированной еврейской собственностью. Например, в 1942 году рейхскомиссариат восточных территорий издал директиву о «пересылке ценных предметов из некоммерческого движимого имущества евреев, врагов государства и “бесхозного имущества”». Согласно этому распоряжению ценности должны были передаваться в кредитную кассу в Риге и сдаваться там на хранение в пользу финансового отдела рейхскомиссариата восточных территорий[308]. Данные из кредитных касс, внесенные в регистрационный журнал «золотого погреба» Рейхсбанка в Брюсселе, Антверпене и Станиславе[309], говорят о том же. Поэтому Джонатан Стейнберг ошибается, считая, что предположение о поставке кредитными кассами «золота, принадлежавшего жертвам нацистских преследований» нельзя «ни опровергнуть, ни доказать»[310].

Для покупки еды в дороге при депортации евреев из Германии в лагеря смерти начальнику конвоя не выдавали внутреннюю валюту, не оплачивались рейхсмарками и обратные билеты для конвоя. В одной из телеграмм, подтверждающей вывоз 941 еврея из Дюссельдорфа и окрестностей для отправки в восточную Польшу, содержится следующее: «Итого начальнику конвоя выдано 4703 оккупационные марки»[311]. Даже расходы такого рода германский рейх перекладывал на оккупированные страны.

К августу 1941 года рейхстипография поставила оккупационных марок на общую сумму 5,4 млрд внутренних рейхсмарок[312]. Сколько банкнот было допечатано впоследствии, сейчас установить уже невозможно. Поскольку система отлично себя зарекомендовала, в октябре 1941 года Кретчман подробно проинформировал японских союзников о германских финансовых технологиях на оккупированных территориях. Вскоре после этого японские войска также получили собственные солдатские деньги – «военную иену» по образцу оккупационных марок. В Токио появился Банк развития южных территорий, который занимался валютными вопросами в оккупированной части Китая, в Корее и Индокитае, а также на Филиппинах и должен был «инициировать экономическое развитие»[313]. Спустя несколько недель после визита японской делегации в Индию группа местных политиков начала наводить справки по поводу этой валюты, «так как они ожидали от этого мобильного валютного инструмента нечто для подготовки к освобождению Индии и созданию независимой индийской агломерации»[314].

После того как весной 1941 года вице-президент Рейхсбанка Пуль превозносил кредитные кассы «как эффективные войска Германского рейхсбанка»[315], год спустя, воодушевленный «полученным в прошлом году опытом», он издал следующую директиву: «Выпуск оккупационных марок при вступлении войск на чужие территории сам по себе вынуждает финансирование денежных потребностей германских войск на оккупированной территории. Кроме того, кредитные кассы немедленно должны заняться временным финансированием клиринговых расчетов между рейхом и оккупированной страной. Таким образом, центральный банк данной страны зажимается в валютные клещи до тех пор, пока не подчинится и в свою очередь не предоставит германским войскам необходимые им деньги и клиринговые авансы в национальной валюте. При сопротивлении центрального банка или невозможности снова начать его работу создается заменяющий его эмиссионный банк рейха». Там, где чиновники государственных центральных банков бежали, вывезли золотые запасы за границу, уничтожили формы для печати банкнот и отказались сотрудничать, спешно создавались новые эмиссионные банки, как в Польше и Бельгии[316].

Далее в выводах Пуля говорится: «Перемещая вышеупомянутое финансирование германских нужд на оккупированную территорию, кредитные кассы в то же время избегают удовлетворения соответствующих финансовых потребностей за счет использования внутренней германской валюты. “Бесшумные” банковские средства и методы, с помощью которых мы проникаем в оккупированную страну, также открывают ее для нас с точки зрения военной экономики, что на практике оказывается очень эффективным»[317]. После войны Пуль всегда вел себя как чуждый политике специалист и патриот, в свое время предотвративший худшее[318].

В целом оккупационные марки считались средством «экономической оценки степени победы». Руководство Рейхсбанка ценило кредитные кассы как валютный инструмент, «который еще никогда не использовался в войне, и как финансовое решение, ориентированное на строгую целесообразность и неограниченную мобильность»[319]. Таким образом, правлением Рейхсбанка была разработана технология «индивидуальной оплаты в оккупированных странах», которая сделала возможной скрытую коллективную экспроприацию. Рейхсбанк поддерживал стабильность рейхсмарки путем подрыва валют в оккупированной Европе.

Во Франции эксперты очень скоро поняли, к чему приведет германская практика, а именно «к истощению нашего экономического потенциала и уничтожению нашей валюты»[320]. В июле 1940 года Карл Фридрих Гёрделер проанализировал принцип действия оккупационной марки, придя к следующему выводу: «Эта система безудержной эксплуатации путем агрессивных финансовых методов неизбежно порождает лишения и голод сначала в окружающих Германию европейских государствах, а затем и в самой Германии». Он заявлял соотечественникам, что они «однажды горько пожалеют об этом и заплатят за свою легковерность». Год спустя тот же автор сетовал на безжалостное «экономическое высасывание» союзнических и оккупированных стран Европы, в которой уже полностью разорены все экономики («может быть, за исключением Дании»). В качестве довода Гёрделер приводил следующий аргумент: «Жадность к удержанию собственной власти и введение народа в заблуждение постоянным провозглашением возможности выиграть войну абсолютно не позволяла проявиться каким-либо разумным экономическим альтернативам. На этом пути не имелось никакого тормоза, который мог бы быть установлен чувством ответственности и верностью моральным принципам»[321].

Военные прибыли для народа

Довольные грабители Гитлера

3 сентября 1939 года в Кёльне Генрих Бёлль, студент-германист и солдат, с трудом представлял себе, что ему делать со своим «фантастическим жалованьем в 25 марок». В Роттердаме он вскоре смог раздобыть полфунта кофе «за целых 50 пфеннигов» для своих домашних. В то время нашему солдату, к его глубочайшему сожалению, разрешали отправлять посылки весом «всего лишь в полкило», и то только раз в неделю. «Я очень пессимистично отношусь к надеждам матери на кофе, – писал он некоторое время спустя с французского побережья Ла-Манша и продолжал: – Пожалуйста, вышлите мне деньги, которые у вас еще есть; возможно, я смогу использовать их для возобновления поисков кофе. Можете спокойно послать марки, я обменяю их здесь в столовой»[322].

Официально в то время каждый германский солдат раз в месяц мог получать из дома дополнительно 50 рейхсмарок, отправляемых ему полевой почтой, а вскоре сумма перевода была увеличена до 100 рейхсмарок. На Рождество солдату можно было отправить 200 рейхсмарок, «чтобы по крайней мере дать военнослужащим возможность купить рождественские подарки». «Вместе с тем необходимо отметить, – сообщал ответственный за Бельгию интендант вермахта, – что эта возможность значительно поспособствовала “распродаже” страны»[323]. В Нидерландах существовала дополнительная сумма перевода в размере 1000 рейхсмарок в месяц (сегодня 10 тыс. евро), которую можно было послать солдату на покупки. Германский комиссар банков жаловался, что «без сомнения, большая часть» германских денег текла в Нидерланды через военнослужащих вермахта, что должно было привести к «нежелательным последствиям для денежно-кредитной политики рейха»[324]. В Бельгии ответственные за финансы германские чиновники были возмущены тем, что в первый год оккупации около 34 млн рейхсмарок было послано солдатам их семьями (хотя в реальности эта сумма была больше, так как денежные переводы военнослужащим 15-й и 16-й армий не были учтены). Они сокрушались о «неприятных последствиях», возникающих, даже когда такие переводы полевой почтой для сугубо личных целей солдат приходилось оплачивать «в счет оккупационных расходов». Но рейхсминистерство финансов оставалось глухим к этим заявлениям[325].

Таковы были официальные правила. Неофициально каждому солдату разрешалось брать с собой практически любые суммы, въезжая в страну или возвращаясь из своих частых отпусков. Осенью 1940 года правление Рейхсбанка сообщало об условиях работы обменного пункта на вокзале в Герцогенрате (западнее Ахена): касса была «крайне перегружена следовавшими через город военнослужащими вермахта», а чиновники имели «четкое указание обменивать на границе любую требуемую сумму»[326]. С января 1941 года таможенные органы также официально отказались от «проверки наличия иностранной валюты у военнослужащих вермахта». До этого момента они иногда задерживали въезд и тем самым «нежелательно раздражали» солдат[327].

В Бельгии сумма, которую каждый солдат мог обменять при легальном въезде, в 1941 году была поднята до 300 рейхсмарок. Эта сумма была намного больше среднемесячной заработной платы германского рабочего. Вскоре те офицеры, которые обязаны были поддерживать не благополучие, а выгодное для рейха финансовое обеспечение войск, заламывая руки, требовали снизить лимит обмена до 50 рейхсмарок на человека. Делали они это из соображений «защиты валюты» и чтобы «задержать инфляционную экспансию денег»[328]. Генерал-квартирмейстер возражал против этого, «указывая на особую необходимость заботы о войсках с востока», присланных в Бельгию на восстановление[329]. Верховное командование вермахта отказалось делать это «по общим правилам обеспечения войск»[330]. Начальник армейской полевой почты регулярно сообщал о «большом количестве посылок, поступающих полевой почтой в Германию»[331].

Германские солдаты скупали товары стран Европы буквально начисто. Они отправляли домой с фронта миллионы посылок. Адресатами были в основном женщины. Если расспросить пожилых свидетельниц тогдашних событий об этих посылках, у них и по сей день загораются глаза: туфли из Северной Африки, бархат и шелк, ликер и кофе из Франции, табак из Греции, мед и сало из России, всевозможные виды рыбы из Норвегии, не говоря уже о разнообразных подарках из Румынии, Венгрии и Италии[332].

Удача, конечно, улыбалась всем по-разному. «Я помню много красивых вещей, – писала автору в 2003 году свидетельница тех событий, – которые родственники и друзья солдат с гордостью вынимали из посылок и бандеролей “оттуда”». Репутация отправителей зримо росла и невольно сравнивалась с репутацией тех, кто ничего не привез и не прислал. Ценными вещами «хвастались перед теми, кто получал “лишь письма полевой почты”»[333] (что описано в ряде других цитируемых ниже писем). Люди откликнулись на просьбу к пожилым читателям и читательницам еженедельника Die Zeit вспомнить о посылках с фронта. В то время как женщины в подробностях о них рассказывали, все без исключения мужчины отрицали отправку ими (хотя бы единожды) посылок с товарами домой.

После упразднения 1 октября 1940 года таможенной границы между рейхом и протекторатом Богемии и Моравии рейхспротектор жаловался на «безудержное» покупательское безумие немцев. «Багажные сетки скорых поездов в рейх теперь постоянно до потолка завалены тяжелыми чемоданами, коробками и набитыми доверху сумками», – сообщал один германский чиновник. Даже в багаже офицеров и высокопоставленных чиновников находят «удивительные товары – меха, часы, лекарства, обувь – в невообразимом количестве»[334].

Вольф Гётте (тогда молодой артист Немецкого театра в Праге, а позже – успешный актер в ГДР) писал: «Пожалуйста, дорогие мои, напишите мне, что еще мне привезти. Я сделаю все, что в моих силах»; «Вчера мы купили отличный письменный стол. Иногда к нам между делом забегает коллега Визнер, ставший настоящим торговцем антиквариатом. Вчера он купил великолепную гравюру времен Первой империи, а сегодня – икону испанской мадонны в готическом стиле. В конце концов, не так уж плохо вкладывать свои деньги в такие, вполне реальные ценности». Для одного из друзей Гётте сочинил такой стишок: «Принесу, как Дед Мороз, новых книжек тебе воз, этим я сказать обязан, как же я к тебе привязан». И обращаясь уже к своей семье: «Помню все просьбы. Вчера купил вам 4 кг какао (7 рейхсмарок за килограмм)». Ролли получил «посылку духов и одеколона, а также светлые кожаные перчатки для своей девушки». Некоему Юргену Мюллеру Гётте после соответствующих денежных переводов писал, что нашел «примус, а также кастрюлю, сковороду и электрическую плиту», а затем снова возвращался к заказам семьи: «Сколько листов японской бумаги нужно купить? Лист стоит 50 пфеннигов, сойдет? Дошла ли моя посылка с семенами? Сегодня отправил пятую посылку с книгами. Оставшаяся посылка уйдет последним транспортом»[335].

Унтер-офицер Фриц Боас писал из Франции (в запрещенной цензурой статье для Wormser Tageszeitung): «Сначала “берут штурмом” универмаги… Каждый желал купить что-либо для близких на родине.

Как раз в сегодняшнем письме от мамы было написано, что “нужно найти ткань для платья, ткань для костюма (желательно коричневую, в тонкую полоску), красивую пижаму, две-три пары чулок, замшу для протирки оконных стекол. Еще (если получится) несколько кусков туалетного мыла и немного кофе в зернах. На сегодня это все, дорогой. В следующий раз напишу тебе, чего бы я еще хотела. Подожди, чуть не забыла. У вас еще продают миндаль и белую жевательную резинку?”»[336].

«Я хочу как можно скорее упаковать сливочное масло и еще мыло (четыре больших куска), чтобы можно было отправить их днем почтой», – писал типичный немецкий солдат Бёлль. Затем следует (ставшая уже привычной) просьба об официально запрещенных тайных денежных переводах на новые покупки («…желательно в хорошо запакованном пакете с пирожками»), а спустя несколько дней еще один отчет: «Вчера отправил очередной фунт масла, итого идут четыре посылки с маслом и одна с огромным куском мыла весом 400 грамм – это маме на именины. Хотя у меня уже 40 марок долга, и я жду вашу посылку с “сюрпризами”». Судя по всему, «сюрпризы» не заставили себя долго ждать. «Я получил книгу Барбары Надерер с “закладками”. Итого у меня теперь 60 марок (10 от вас, 50 от родителей). <…> Если вы продолжите постоянно присылать деньги так, как сейчас, мне не придется упускать сливки “черного рынка”. Я правда рад, когда могу вам что-то послать»[337].

Бёлль присылал то «прекрасную гравюру из Парижа», то косметику, то три фунта лука для матери, то пару дамских туфель, маникюрные ножницы и уже на следующий день объявлял о «напряженном поиске масла» вместе с надеждой, что Аннемари тоже «что-то перепадет, ну и вам тоже…»[338]. Спустя несколько недель: «После обеда я удалился в свои комнаты и в поте лица паковал и паковал одиннадцать посылок (в самом деле, одиннадцать!): две товарищу, одну сержанту и восемь для семьи – две для вас (одна с маслом, еще одна с большим количеством писчей бумаги), две для семьи брата Алоиса и четыре для родителей. На этой неделе я сложил яйца в одну посылку, потому что на две мне не хватило денег для отправки, возьмешь себе часть из дома родителей». Едва закончив, наш солдат снова оказался на пути к счастью: «В Париже я вообще скоро накуплю еще кучу красивых вещей: туфли тебе, а еще отрез на платье»[339].

В простонародье во Франции таких солдат, которые, подобно Генриху Бёллю, десятками тысяч бродили по стране, называли «прожорками» (или колорадскими жуками). Историк Анри Мишель пишет об этом так: «Груженные тяжелыми пакетами германские солдаты отправлялись домой в отпуск с Восточного вокзала Парижа. Их багаж состоял из женского белья, всевозможных парижских деликатесов и предметов роскоши. Хотя речь шла о множестве мелких покупок, в целом они серьезно вредили французской экономике. Вот почему развивались черный рынок и инфляция, и вот почему простым французам становилось все труднее покупать предметы первой необходимости»[340].

Лизелотта С., чей отец работал санитаром во Франции, в 2003 году сообщила: «Я знаю, что мать каждый месяц отправляла отцу деньги. На них он покупал то, чего нам не хватало дома: кофе, какао, сыр, разные виды шоколада, обувь для мамы, для меня, для наших подмастерьев, кожаные перчатки на подкладке и без нее, а однажды прислал даже мотоциклетные перчатки. <…> Почти каждый день почта приносила домой посылки из Франции. Мать также посылала деньги товарищам отца, чьи жены не могли собрать максимально разрешенные суммы. Он делал их участниками этой “сделки”. Отец приезжал в отпуск, увешанный вещами, которые весили больше, чем он мог унести в одиночку. Однажды там были даже шубы для мамы и для меня, тогда еще двенадцатилетней, до которой мне еще надо было дорасти. Он обходил ограничения по количеству, отправляя посылки из соседних частей вермахта. Будучи водителем старшего полкового врача, он часто пользовался этой возможностью. Так, однажды почтальон принес нам десять посылок, связанных вместе. То, что мы не могли использовать или съесть в нашем домашнем хозяйстве из двух человек, служило прекрасным товаром для обмена или продажи. Излишки присланного обычно получали помощники по дому и уходу за садом»[341].

Помимо Франции, германские солдаты поступали так же и во всех других оккупированных странах (даже если в некоторых местах желаемое было труднее достать). В качестве примера приведены письма, отправленные солдатом из Польши жене и ребенку в первую половину войны, из которых германские таможенники по борьбе с контрабандой внесли в протокол соответствующие отрывки: «Посылки тебе для отца и Фриды ушли позавчера. Так что ждите их прибытия. <…> Туфли уже в пути. <…> Купил Отто ткань на пару брюк». И перед отъездом домой обязательные указания: «Не волнуйся насчет пасхального подарка Ильзе. Я все купил и привезу с собой на Пасху. Очень красивые вещи, таких точно сейчас не купить в Германии. Я обо всем думаю, все для вас нахожу, и в благодарность за это ты мне не пишешь. Ты можешь мне это объяснить? Можете выпить кофе, который я прислал, я привезу еще на Пасху. Можешь пообещать Иде немного какао, которое уже есть дома. Его у меня для вас еще достаточно»[342].

По наблюдениям рейхскомиссара Лозе, в Прибалтику тоже ввозились и обменивались значительные суммы денег. Здесь покупали все, что только можно было купить, а «купленные товары затем вывозились»[343]. Основу для этого создавал чрезвычайно выгодный для германских оккупантов курс рубля, установленный исключительно с грабительскими намерениями и повышавший покупательную способность рейхсмарки более чем на 400 %. Даже больше, чем в оккупированных западноевропейских странах, в оккупированные части Советского Союза можно было ввозить и обменивать наличные деньги без всяких «таможенных проволочек»: оккупационные марки, рубли и рейхсмарки общей стоимостью 1100 рейхсмарок плюс 600 злотых (300 рейхсмарок) «на проезд» через генерал-губернаторство. Во время совещания в рейхсминистерстве экономики, на котором все это решалось, только главный правительственный советник Гофман из Восточного экономического штаба возражал против «такой договоренности, потому что она привела бы к полной распродаже восточных территорий»[344]. Только впоследствии по спешному настоянию оккупационных властей ввоз германской валюты пришлось ограничить[345].

В отчете, опубликованном в 1954 году Отто Бройтигамом (когда-то возглавлявшим один из отделов рейхсминистерства оккупированных восточных территорий), говорится: «Для германских военных и пришедших следом гражданских немцев страны Балтии были настоящим Эльдорадо из-за невероятно низких цен». «Поэтому начался вал покупок». Бройтигам знал, о чем говорил. «Мы сделали некоторые покупки в универмаге вермахта, – записал он в своем дневнике 6 августа 1941 года, в первый день приезда в Ригу. – Правда, многого не было. Но мой водитель нашел 25 кг масла, которое мы честно поделили и отправили домой»[346].

Дочь солдата, 1934 года рождения, сообщает: «Среди приятных вещей были посылки, которые мой отец время от времени присылал с востока. Когда он находился в Риге, это были жестяные банки с чудесным маслом и вкусный черный чай. Особенно мне запомнились синие туфли и ботинки на шнуровке, хотя и немного грубые и поначалу великоватые. Они затем сослужили мне хорошую службу, вплоть до окончания войны. Я с гордостью носила в школу замечательный юфтевый портфель. Отец также “организовывал” (так обычно тогда это называлось) посылки с разной мелкой кожгалантереей. Во время эвакуации в тыл меня сопровождало толстое зеленое шерстяное одеяло и темно-синяя вязаная кофта с бело-голубым воротничком, присланные оттуда»[347].

В октябре 1943 года Генрих Бёлль перед переводом из Франции в Крым снова отправил домой «сливочное масло в качестве последней дани “прекрасной Франции”». Уже в начале декабря во время тяжелейших боев он получил относительно легкое, спасшее ему жизнь ранение в голову. Он очутился в военном госпитале в Одессе («На базаре здесь можно купить все что душе угодно…»), а затем переведен в Станислав в Восточной Галиции на реабилитацию. Оттуда тут же понеслись посылки с шоколадом и еще одна с мылом. А потом, незадолго до отпуска домой: «Я все думаю о том, что хорошего я могу привезти тебе отсюда. Моя мечта о ботильонах, этих действительно красивых и теплых польских женских сапожках, теперь несбыточна, потому что сейчас здесь все очень дорого…»[348]

Даже в крайне суровом январе, феврале и марте 1943 года, по статистике соответствующей полевой почты, солдаты 18-й армии успели отправить домой с Ленинградского фронта более трех миллионов посылок с трофеями – купленным по дешевке или отобранным барахлом – и излишками своего пайка. Вопреки всем ожиданиям и потому, что количество посылок с этого направления всегда было ограниченным, из дома на зимний фронт под Ленинградом отправлялось гораздо меньше денег. Масштабы непомерного самообогащения должны были по возможности оставаться в тайне. По словам полевого почтмейстера Карла Циглера, в его отделе «постоянно проводившаяся работа по статистическому учету посылок полевой почты в конце концов была умышленно уничтожена поджогом»[349].

Норвегия зависела от регулярного импорта продовольствия и других товаров, но германские солдаты по мере возможностей многое скупали и в этой стране. Хотя количество посылок полевой почтой здесь тоже было ограничено, вскоре сотрудникам германского оккупационного аппарата легально разрешили отправлять домой до 2,5 кг в месяц[350]. Посылалась в основном рыба. Кроме того, велась бойкая покупка и отправка шкурок чернобурки[351]. На Рождество 1942 года верховное командование вермахта снова расширило официальную сферу деятельности и открыло под предлогом доставки рыбы «отдел по пересылке сельди» для отправки купленных частным образом бочек с сельдью в опломбированном вагоне для срочных грузов в Гюстров, а оттуда дальше[352].

В связи с потенциальным военным поражением и крайним недовольством норвежского населения рейхскомиссар Йозеф Тербовен попытался в 1944 году ограничить покупку рыбы в Норвегии «официальными» 7–8 кг сельди на солдата в год. В апреле 1944 года как бы в насмешку главный интендант сообщил о своих попытках договориться уже о норме 10–12 кг. К сожалению, это «не привело ни к каким уменьшениям вывоза»[353].

Если учесть, что недельное потребление мяса или рыбы среднестатистическим немцем в то время составляло 350 г, то солдатская невеста или жена увеличила свой рацион по этим продуктам примерно на 50 %. При этом за основу взяты только официально разрешенные количества, а не дополнительные (официально незаконные, неофициально допускаемые) посылки и огромный багаж в поездах отпускников. Летом 1944 года ответственные лица наконец-то начали привлекать к дисциплинарной ответственности некоторых германских солдат за «нелегальный экспорт сельди»[354]. Еще в декабре 1943 года главный интендант в ответ на требование рейхскомиссара о пресечении хотя бы тайного вывоза сельди сухо написал: «…отклонить»[355]. В то же время ответственным лицам германского оккупационного режима начиная с лета 1942 года было ясно, что норвежцы «сплошь и рядом недоедали»[356].

Вскоре ставшее привычным корыстолюбие германских солдат обслуживалось ответственными за благополучие войск офицерами-интендантами даже там, где военное положение казалось безнадежным. Под конец войны это происходило даже «виртуально», что можно увидеть по каталогам германских почтовых марок. В апреле 1943 года отрезанная Кубанская армия[357] выпустила ни много ни мало миллион наклеек на посылки с надписью «1 посылка. Фронт Родине». Аналогичная филателистическая жемчужина «1 посылка. Направление: Родина» была напечатана в январе 1944 года в полностью отрезанном Крыму[358]. Зимой 1944/45 года на острове Родос, окруженном превосходящими британскими силами, комендант раздал своим 6 тыс. солдат 25 тыс. наклеек на посылки домой[359]. Еще в октябре 1944 года верховное командование вермахта разрешало каждому немцу, въезжающему во все еще оккупированную Северную Италию, официально обменять 100 рейхсмарок на оккупационные марки и потратить их в местных магазинах. Рейхсминистерство финансов энергично протестовало из-за нестабильной ситуации с местной валютой и состоянием снабжения и через шесть недель добилось отмены этого разрешения[360].

В июле 1943 года частные покупки, сделанные немецкими солдатами в оккупированной Франции, составили 125 млн рейхсмарок[361]. Это вызвало инфляцию, нарушило политический порядок оккупации и подорвало остатки экономической стабильности страны. Но ограничения данного процесса были просто необходимы, если оккупированную и эксплуатируемую страну затем планировалось привести в экономический порядок. Так, чиновники, отвечавшие за национальную экономику в оккупированных странах, снова и снова пытались ограничить отправку посылок полевой почтой и подвергать выезжающих и прибывающих германских солдат таможенному и валютному досмотру. Пограничники считали такие досмотры «довольно затруднительными»[362]. Они приводили к «неприятным инцидентам», к «сопротивлению и оскорблениям», а конфискация имущества зачастую «вызывала всеобщую озлобленность в войсках»[363].

По этим причинам в октябре 1940 года Геринг полностью отменил (и без того постоянно смягчающиеся) ограничения на покупки[364]. Он считал «высказанные различными сторонами опасения по поводу неминуемой “распродажи” оккупированных территорий не заслуживающими внимания». В то же время он осудил меры, «принятые для контроля ограничений на покупки и пересылку товаров» как «психологически неприемлемые». Вместо этого он распорядился разрешить германским солдатам «покупать во вражеской стране все, что они могут себе позволить, тем же образом (но и с теми же ограничениями), что и местные жители». Существующие «запреты на покупку мехов, драгоценностей, ковров, шелковых тканей и предметов роскоши» в соответствии с волей Геринга подлежали «немедленной» отмене. То же самое относилось к (до сих пор ограниченному) количеству посылок с фронта на родину (на отправку в обратном направлении всегда существовали строгие квоты).

В дальнейшем по этому поводу Геринг издал распоряжение, названное вскоре «приказом о контрабандистах»: «Ограничения на вывоз отпускниками и командированными купленных ими вещей должны быть безоговорочно сняты. Солдату должно быть разрешено провозить все, что он может унести и что предназначено для его личного пользования или пользования его близких». Кроме того, Геринг разрешил неоплачиваемый перевес еще в 200 г к и так уже бесплатной отправке посылок весом до килограмма, причем «без ограничения количества посылок»[365]. 14 июля 1942 года таможенные органы по умолчанию перестали контролировать даже посылки, вес которых значительно превышал допустимую норму[366].

В унисон со своими воодушевленными солдатами Гитлер прославлял вермахт как «самый естественный посреднический аппарат на свете, когда каждый солдат может что-то послать своей жене или детям». Летом 1942 года он настойчиво внушал гросс-адмиралу Редеру: «Если солдат присылает домой что-нибудь с Восточного фронта», то это будет «помощь, которая очень пригодится родине»[367]. Там, где против безудержного разграбления выступали отдельные офицеры и таможенники, он яростно защищал грабительские устремления своих солдат: «Да, я сейчас поступаю варварски. Но что я могу привезти с собой с востока? Сокровища искусства? Их там нет! Остается привезти или прислать лишь немного еды! И нет ничего лучшего для излишков пищи, чем достаться солдатской семье на родине»[368]. В это же время на вечернем заседании Гитлер сказал: «Отпускника надо считать идеальным и простым средством транспортировки и дать ему возможность взять с собой столько еды для его родных, сколько он сможет унести»[369].

Кейтель немедленно воплотил его слова в «приказ фюрера». Согласно ему, «с настоящего момента продукты питания, любые товары пищевой промышленности и табачные изделия, которые военнослужащие и сопровождение вермахта самостоятельно везут с собой в отпуск или в командировки с оккупированных территорий на территорию рейха, освобождаются от любого рода досмотра и конфискации»[370]. На большом заседании в начале августа 1942 года, посвященном ситуации с продовольствием, Геринг вернулся к этой теме. Согласно стенограмме, он вдруг выкрикнул в зал: «Кстати, а министр финансов тут? (Выкрик из зала: “Так точно, Рейнгардт здесь!”) Господин Рейнгардт, откажитесь от своих таможен. Они меня больше не интересуют. <…> Я предпочел бы, чтобы максимально возможное количество вещей и еды ввозилось контрабандой, чем чтобы ввозился “официальный” мизер товара из-за ваших пошлин и досмотров».

На том же заседании Геринг сделал еще более резкие заявления в поддержку роста благосостояния германского народа. Его гнев был направлен на тех оккупационных политиков, которые хотели сохранить достаточно стабильную валюту Франции, чтобы иметь возможность эксплуатировать страну в среднесрочной перспективе. Он противопоставил им принцип самообогащения: «Говорилось и о том, что солдатам ни за что нельзя выдавать жалованье и присланные родными деньги, иначе во Франции наступит инфляция. Я бы и не желал ничего иного. Пусть будет как будет. Франк должен стоить не больше, чем бумага для нужника. Только тогда Франция будет покорена так, как мы того хотим»[371].

В автобиографии одной сотрудницы библиотеки, работавшей в то время в Гамбурге, прослеживаются выгодные последствия такой политики: «У нас не было недостатка в снабжении. <…> Наши продуктовые карточки, талоны на покупку одежды и обуви по-прежнему отоваривались. Приезжавшие в отпуск мужчины все время привозили домой с оккупированных территорий мясо, вино, ткани и табак». Летом 1943 года, когда та же женщина занималась разбомбленным домом родителей в Кёльне, она видела солдат с Восточного фронта, которым дали отпуск из-за разрушения их домов: «После долгой поездки на поезде они появились здесь, груженные рюкзаками, мешками и пакетами». На Рождество 1944 года ее брат, которому в последнюю минуту перед праздником предоставили отпуск, вытащил из чемодана «целого гуся, половину поросенка и большой кусок грудинки». Там же лежали якобы полученные по сухому пайку вермахта «кофе, чай, шнапс, сигареты»[372].

После выхода приказа Кейтеля чиновники таможенной службы по борьбе с контрабандой в Киле весьма убедительно описали последствия приказа, отданного Гитлером, об отказе от всякого контроля (например, на германско-датской границе): «Не может быть никаких сомнений в том, что товары, ввозимые в экономическую зону Германии военнослужащими вермахта под видом “вещей боевых товарищей”, в основном организованно продаются из-под полы по весьма завышенным ценам. Также однозначно установлено, что военнослужащие вермахта (особенно служащие на флоте или в авиации) занимаются этим контрабандным бизнесом в больших масштабах, получая огромную личную выгоду»[373]. Для предотвращения таких жалоб в одном из спорных случаев, произошедшем на восточно-прусской границе, Рейнгардт распорядился: «Воля фюрера состоит в доставке домой с оккупированных восточных территорий как можно большего количества еды и ждет полного содействия этому со стороны таможенных пунктов»[374].

Так Гитлер и Геринг поощряли организованные, приятные для солдат вермахта и очень частые покупки, совершаемые военнослужащими по всей Европе, которые тем самым нарушали наложенные интендантами вермахта ограничения. В начале войны они сдержанно определили, что в Германию разрешен беспошлинный ввоз дефицитных товаров «чистым весом до 5 кг»[375]. По сообщениям всех причастных органов, этот лимит постоянно незаконно превышался, но все-таки имелся. В результате постоянного давления руководства рейха с лета 1940 года верховное командование сухопутных войск вермахта увеличило допустимый вес вдвое[376].

С другой стороны, приказ о контрабандистах Геринга легализовал почти неограниченный вывоз товаров с оккупированных территорий. По сравнению с прежними объемами уже в сентябре 1940 года отправка посылок полевой почтой из Франции в Германию внезапно увеличилась в пять раз и первоначально закрепилась на уровне около 3,1 млн посылок в месяц[377]. Одновременно к 1 ноября 1940 года увеличилось жалованье военнослужащих: в генерал-губернаторстве, Норвегии и Голландии – на 50 %, во Франции и Дании – на 20 %, в Бельгии – на 25 %. Таким образом «военнослужащие вермахта должны были получить возможность в большей степени удовлетворять свои потребности в покупках»[378]. С «приказом о контрабандистах» от имени Генерального штаба согласились генерал-квартирмейстер Вагнер, генерал-фельдмаршал фон Браухич и генерал-лейтенант Райнеке.

Разлагающий эффект новых, значительно расширившихся возможностей для покупок можно увидеть в письмах Бёлля. Еще до вступления в силу «приказа о контрабандистах» он полушутя-полусерьезно отмечал: «Прилавки местных магазинов опустошаются солдатами подчистую… но мне с трудом удается решиться на это: хотя за все платятся деньги, это выглядит почти мародерством; единственное, что привлекает мое внимание, – это кофе». Правда, затем он купил себе рубашку поло за две марки и махровое полотенце за 80 пфеннигов. Но он все еще удерживался от «товарной лихорадки» и заметил, что беготня его товарищей по магазинам в поисках товаров по дешевке «постепенно перерастает в безудержное накопление всевозможного барахла». В другом месте он жаловался на свое непреодолимое желание покупок: «Черт есть черт, он вездесущ!» И Бёлль быстро ему поддался: перед одним из своих визитов домой, в Кёльн, он писал: «У меня есть для вас половина туши свиньи». Впоследствии он с ностальгией вспоминал тот счастливый день: «О, как бы я хотел снова привезти свинью или что-нибудь подобное»[379].

В своем изданном в 1958 году «Письме к молодому католику» Бёлль поделился некоторыми своими воспоминаниями, связанными с Францией. Например, о простой жене школьного учителя, которая, вероятно, снялась на террасе, чтобы показать мужу (теперь уже лейтенанту), какую прелестную блузку ей сшили из (присланного им) французского шелка. Бёлль с отвращением вспоминал, как солдаты из его подразделения растаскивали постельное белье, одеяла и игрушки из оставленных жителями домов, раскладывали ворованное по посылкам и отправляли домой. Сам же он, согласно тексту письма, посещал соборы и спорил с местными жителями о католицизме. Однажды купив в Париже «Книгу ненавистника немцев», он противопоставлял ее содержанию еженощный смертельный страх своей семьи в кёльнском бомбоубежище[380].

Вскоре после «приказа о контрабандистах» Геринга возник спор о том, «сколько может унести с собой солдат». Согласно официальной интерпретации верховного командования вермахта, солдату разрешалось «брать с собой столько багажа, сколько он мог унести обеими руками без использования ремней или иных приспособлений для переноски»[381]. Это вызвало справедливое возмущение ответственных чиновников таможенной службы в рейхсминистерстве финансов. Согласно их рекомендациям для повседневной таможенной практики, «разрешенное к провозу количество товаров должно оцениваться не в соответствии с физической силой въезжающих в страну лиц», а в соответствии с «приблизительной общеприменимой шкалой, вне зависимости от силы отдельных лиц». Когда вопрос «Сколько может унести с собой человек?» наконец попал в «Таможенный вестник рейха», у политического руководства рейха снова закончилось терпение[382].

В августе 1942 года Геринг выступил против «чуши» военного руководства, которое ограничило приказ о контрабанде распоряжением, что солдатам разрешается иметь при себе ровно столько, чтобы они могли в любое время отдать воинское приветствие. Тем самым подрывалась его «неоднократно» озвученная воля: «Солдаты могут покупать сколько хотят, что хотят или столько, сколько смогут унести с собой». В итоге коллега Геринга Фриц Кларе, отвечавший в ведомстве по выполнению четырехлетнего плана за снабжение немцев продовольствием, настаивал: каждый военнослужащий вермахта «должен и впредь иметь возможность брать с собой на родину с оккупированных территорий как можно больше еды и предметов повседневного обихода, то есть ровно столько, сколько он может оплатить и унести. Нет необходимости учитывать какие-либо инфляционные последствия на оккупированных территориях». Кроме того, отменяются «мешающие» германские таможенные правила[383]. Когда вскоре после этого заседания, в августе 1942 года, берлинские таможенные органы провели обыск у полковника люфтваффе и обнаружили значительное количество нерастаможенных дорогих вин и коньяков, Геринг пожаловался фюреру: «Покупка вин, коньяков и подобных напитков (в том числе отпускаемых по талонам) в ограниченных количествах не только разрешена, но и желаема и поощряема, так что это не является уклонением от уплаты таможенных пошлин»[384].

Потребовалось два месяца и приступ гнева Гитлера, прежде чем статс-секретарь рейхсминистерства финансов Фриц Рейнгардт направил таможенным органам рейха предписание, прямо противоречившее существующим правилам: «Военнослужащий вермахта вполне может использовать ремни и приспособления для переноски. При пересечении границы ему не обязательно стоять по стойке “смирно”». С солдатами и солдатскими посылками следует обращаться «как можно великодушнее», в частности «воздержаться от любых конфискаций продуктовых пакетов, которые везут с собой солдаты». «Главы финансовых ведомств, – угрожающе добавил Рейнгардт, – в чьем округе данный запрет нарушается кем-то из их подчиненных, подвергается опасности привлечения трибуналом к прямой ответственности». В качестве обоснования Рейнгардт сослался на параграф 1 закона об упорядочении налогообложения 1934 года, в котором говорилось, что занимающиеся налогообложением финансовые чиновники обязаны «учитывать развитие ситуации и общественное мнение», а также интерпретировать каждый пункт закона «согласно национал-социалистической идеологии»[385].

Когда в конце 1943 года из-за сильной опасности инфляции во Франции оккупационные власти прекратили незаконный (но долгое время такой желанный) ввоз огромных сумм оккупационных марок, Геринг потребовал: «Помимо всего прочего, я просил бы вас позаботиться о том, чтобы вследствие подлежащих принятию мер не уменьшились существующие легальные возможности для покупок переброшенных на запад войск, особенно солдат, прибывающих с Восточного фронта»[386]. Только перед лицом неизбежного поражения даже Геринг почувствовал необходимость отказаться от покровительства охоте за трофеями. 15 мая 1944 года под давлением рейхсминистерств финансов и продовольствия он принял решение о запрете частным лицам «ввоза муки, жира и мяса с оккупированных территорий». Но это распоряжение так и не вступило в силу из-за боязни негативной реакции народа. В октябре рейхсминистерство финансов отметило, что в результате изменившейся военной ситуации «распоряжения об исполнении нового приказа о запрете не вступили в силу»[387].

Любой, кто читает письма Бёлля как исторический источник, чувствует в них противоречие между попытками установить минимальный здравый смысл в оккупационной политике и безжалостным разворовыванием в реальности, которое неоднократно поощряли Гитлер и Геринг. Разумеется, Бёлль тоже пользовался оккупационными марками и в одном из писем просил свою семью: «Если бы вы могли тайком положить мне в письмо несколько оккупационных марок, это бы не повредило, тогда бы я смог оплатить свои долги». В другом письме он просил жену: «Скажи дома, чтобы собирали оккупационные марки, потому что мне нужно обменять много денег, своих и друзей…» Нечасто, но изредка ему не удавалось провезти контрабандой деньги или выгодно поторговаться: «На этот раз мне не повезло с оккупационными марками, иначе я мог бы прислать вам еще немного шоколада и мыла». Однако под «благосклонным покровительством» своих правителей Гитлера и Геринга солдат Бёлль решительно и с энтузиазмом все же купил что хотел и отправил товар в Кёльн. Перед отпуском он снова попросил у родных: «Если получится, пришлите мне еще денег в письмах, чтобы я мог привезти с собой еще кое-что из “сокровищ” этой страны; по моем приезде мы могли бы устроить небольшой праздник, и пусть далее любой божий день будет праздником…»

Неутомимость целых дивизий охотников за дешевизной, заботливых отцов семейств и ненасытных жуликов значительно облегчала им тяготы войны. Она способствовала тесному контакту между фронтом и домом. Просчитанное, сугубо индивидуальное обогащение в ущерб другим народам создавало ощущение маленького счастья на большой войне. «Ах, – писал Бёлль жене, – веришь ли ты, что я счастлив от возможности что-нибудь тебе послать?» Или: «О, мне действительно доставило невыразимое удовольствие обеспечить вас маслом»[388]. Так возникала помноженная на миллионы (а в случае Бёлля – пассивная) лояльность к этой «коммерции на войне». Для своего успешного функционирования диктатура в большем и не нуждалась. Политически далекая от нацизма лютеранская семья Бёлля была довольна. Высланные ими деньги принесли пользу: во Франции они превратились в дорогие вещи, полезные и приятные.

Барахолка рейха

Наряду с частным разграблением товара в чужих странах, процветали формы организованного грабежа, ориентированного прежде всего на быстрое получение больших прибылей. В 1940–1941 годах чиновники железнодорожной почты Нюрнберга регулярно передавали свой почтовый вагон на пограничной станции Мец германским коллегам, которые отвечали за его дальнейшую отправку в Париж. При этом они подсовывали им оккупационные деньги на десятки тысяч рейхсмарок и просили купить на них «дефицитные товары в Париже, например кофе, чай, какао, шоколад, коньяк, шампанское, вино, ликеры, верхнюю одежду, чулки и т. д.», затем тем же путем поезд с грузом возвращался в Мец. Там «нюрнбергские сотрудники железнодорожной почты принимали товары, отвозили их в Нюрнберг в почтовом вагоне и продавали» (большей частью местным почтовым чиновникам»)[389].

Помимо этого, солдаты часто отправляли домой из Румынии, Болгарии или Греции от 600 до 800 сигарет в одной посылке, «явно злоупотребляя правилами полевой почты». Для отправки крупных вещей они «арендовали» вагоны возвращающихся домой поездов вермахта, битком набивая их товаром. Так, например, германские солдаты сопроводили товарный вагон с 13 070 кг апельсинов в Розенхайм и отправили их оттуда транспортной компанией в качестве «даров признательности» своим родственникам. Стоматолог, работавший в концентрационном лагере Освенцим, был задержан в протекторате с увесистым куском зубного золота и отказался (сославшись на обязанность соблюдать врачебную тайну) предоставить информацию о его происхождении.

Глава финансового ведомства Кёльна обреченно рассматривал эпидемию коррупции как следствие войны, с которым невозможно эффективно бороться: «У измученных физически и морально людей по понятным причинам возникает большая тяга к товарам пищевой промышленности, которая, как известно (за исключением табачных изделий), не может быть здесь удовлетворена даже в скромных объемах… особенно сограждане из низших классов платят сегодня любую цену за эти товары». В зоне действия таможенного пункта Франкфурта-на-Майне солдат люфтваффе сбыл трактирщику в Касселе французские спиртные напитки, еще один прислал жене 170 кг продуктов с Украины, ковры и картины маслом (получив за это в наказание три недели строгого домашнего ареста за нелегальную торговлю). В Баден-Бадене французские духи продавались «в больших количествах» и по завышенным ценам. Закупленные для личных целей товары декларировались фирмами как «стратегически важные», а солдатами – как «грузы вермахта». Например, инспектор люфтваффе обманным путем получил 16 тыс. оккупационных марок, чтобы отправиться за покупками во Францию, а в другом случае солдат контрабандой вывез из Франции драгоценности на 155 800 рейхсмарок[390].

Все более масштабные, ориентированные на получение сверхприбылей набеги побудили военную администрацию Бельгии потребовать создания особых судов для борьбы с пандемией коррупции и незаконного вывоза товара. Но это предложение провалилось именно потому, что его создатели показали его Герингу. В заключительном отчете об оккупации Бельгии говорится: «Неоднократные ходатайства военной администрации» о создании особого суда для наказания солдат, пойманных на незаконной торговле, «не имели позитивного решения» до момента оставления Бельгии. Такой особый суд был необходим из-за того, «что трибуналы отдельных родов войск вермахта всегда были склонны оправдывать (или даже одобрять) совершенные сослуживцами преступления. Особенно это касалось люфтваффе»[391]. Геринг же был главнокомандующим этого рода войск.

Ввиду особой выразительности следует подробно процитировать на следующих страницах один документ. Его автор – германская почтовая цензура (а точнее, ее отдел на Украине). Чиновники изучили тысячи написанных немцами писем, курсировавших между родиной и оккупированными территориями. Их анализ дает точное представление о расширяющейся сфере коммерческой деятельности германских мужчин и женщин всевозможных профессий и социальных классов. Документ носит несколько причудливое название: «Доклад “А” о положении на Украине, основанный на проверке Германской служебной почты Украины, то есть частных писем германских компаний и личных писем их служащих с Украины на территорию рейха». Служебная почта перевозила отправления, которые посылали и получали сотрудники и сотрудницы германской гражданской администрации в рейхскомиссариате Украины, а именно почту сотрудников частных компаний, которые работали над «освоением дополнительной экономической зоны Украины». Далее следует недатированная копия документа тех времен. Судя по содержанию не приводимых здесь частей, он, вероятно, был написан после Сталинградской битвы (предположительно, летом 1943 года), поскольку в одном месте говорится «о кризисе в начале года», о «скепсисе и упадке духа среди военнослужащих». Выделенные курсивом в тексте письма отрывки соответствуют подчеркнутым местам в оригинале.

«За последние шесть месяцев цензура проверила тысячи писем от дислоцированных на Украине немцев. С одной стороны, письма показывают, что большая часть немцев на Украине заинтересованно и с желанием участвует в решении важных задач, и отражают их огромную работу в Восточной Европе. Однако они также обнаруживают весьма серьезные и тревожные признаки морального разложения. В письмах могут особенно бросаться в глаза критика и негатив, из-за этого ущерб на Украине может показаться, возможно, преувеличенным. Однако содержание писем не оставляет сомнений в присутствии ущерба, способного нанести серьезный ущерб интересам Рейха и подорвать огромную восстановительную работу, проделанную на этой территории.

Товарообмен и контрабанда занимают первое место среди симптомов деморализации на Украине. Большинство писем оттуда посвящено обмену: бартерные сделки – единственное, что интересует большинство пишущих с Украины. Все возможное и невозможное обменивается на украинские национальные продукты (яйца, масло, сало, ветчину и многое другое). В письмах среди прочего называются в качестве предметов обмена соль, спички, кремни для зажигалок, дрожжи, поношенная одежда, старые предметы домашнего обихода, женское белье, сумки, терки для огурцов, подтяжки, сахарин, крем для кожи, пищевая сода, лак для ногтей, пекарский порошок, губная помада, зубные щетки. Такое впечатление (как излагают многие авторы писем), что Украина стала “основным черным рынком рейха” и что Германия переправляет туда все свое старое барахло. Здесь “сбывается с рук буквально все”, как говорится в одном письме. Украинским крестьянкам продаются самая дешевая бижутерия, медальоны, безвкусные цепочки. Прекрасно продается старая и немодная одежда кричащих цветов. В одном случае кто-то заказал “очень дешевые стеклянные украшения, чтобы заполнить пустые, подлежащие возврату ящики на 2 тыс. яиц”. Все это напоминает (пишет один наблюдатель на Украине), “торговлю” с дикими негритянскими племенами и “обмен стеклянных бус на слоновую кость”.

Таким образом, лейтмотив всех писем домой с Украины звучит так: хватай все, что сможешь найти. “Скупай все, – прямо или косвенно говорится в письмах, – деньги не имеют значения, когда есть бартер”. “Здесь так: не смотри на деньги, выменивай все, что сможешь”. Оставшимся на родине женщинам советуют освободить весь дом от ненужного хлама. Доходит до того, что жене приказывалось ни при каких обстоятельствах не сдавать старую одежду в пункты приема ветоши: “Она нужна мне здесь самому”. Получателей писем просят “разыскать родственников и знакомых” для сбора “старого барахла”: одежды, поношенной обуви, ненужных предметов домашнего обихода и т. д. Помимо обмена, вливаются деньги в необходимые покупки. Формируются целые закупочные сообщества солдат. Группы родственников объединяются для организации массовых бартерных поставок на Украину. Неиспользуемые баллы по вещевым талонам 1942 года копятся знакомыми и родственниками. “Я прекрасно понимаю, что родственники не хотят просто так отдавать тебе баллы, но это и не обязательно, есть и другие решения”. “Деньги на покупки” в значительных количествах предлагаются для закупки бартерных товаров. Постоянно действует обмен дешевых цепочек и колец на продукты. Дедушка должен (так в грубоватой форме написано в письме) отправить свои новые сапоги мне на Украину. За это он получит 8 л подсолнечного масла, а их он сможет обменять на новое пальто. “Возможно, тогда мы сможем снова его здесь продать”. В другом случае автор сначала скупает вышедшие из моды женские туфли у друга-сапожника в обмен на подсолнечное масло, чтобы осуществить с их помощью “крупную” бартерную сделку. Таким образом и был организован обмен между Украиной и рейхом.

Обмен любого товара происходит в любых размерах. Некоторые просят присылать им соль на развес и каждые две недели отправляют обратно своим семьям 5–10 яиц. Другие отправляют домой сразу или друг за другом по 10, 20, 30, 40 посылок. Третьи умудряются доставить на Украину до 10 (!) центнеров соли (центнер соли стоит на Украине 1000 рейхсмарок: за фунт соли можно купить курицу, за 10 фунтов – барана). Нередки посылки от 2 до 3000 яиц семьям в рейхе. Автор одного письма с гордостью сообщает, что отправил жене полтора центнера разнообразных товаров на Рождество. В другом случае упоминается, что служащий компании по торговле с восточными территориями на Украине раздал на взятки больше сливочного масла, чем годовой рацион потребления масла на одного человека в рейхе. Сообщалось о прибытии следующих посылок с Украины: “ящик со спиртными напитками и шкурками каракуля, 2300 яиц” (1 партия), “ящик со спиртными напитками, две бочки меда” (1 партия); две курицы и мед (посылка № 1), курицы (посылки № 3–4), яйца (посылка № 5), лапша (посылка № 6), манная крупа (посылка № 7), горох (посылка № 8), перловая крупа (посылка № 9), сало (посылка № 10), бобы (посылка № 11 и 12), мясо и сало (посылки № 15 и 16), яйца, сало, мука (посылки № 17–19), яйца, сахар, сливочное масло (посылки № 20–22), колбаса и пирожные (посылка № 23) (все эти 23 посылки были отправлены солдатом за два дня!).

Дело не ограничивалось простым товарообменом. В крупных масштабах он возможен только путем взяточничества и грубых нарушений таможенных законов. “Крупные партии” контрабандой перевозятся в служебном транспорте. Целые вагоны отправляются в рейх с помощью транспортных компаний и коррумпированных служащих железной дороги. Связи с конвоем транспорта являются желанными и щедро “подмазываются” (иногда об этом прямым текстом упоминается в письмах). Очень многое перевозится военными самолетами, и их экипажи в доле. Шайки военных спекулянтов организовали собственную почтовую службу. Письма и посылки в значительной степени доставляются военнослужащими-отпускниками. Так, сообщается, что один “золотой фазан”[392] (то есть человек в коричневой униформе) взял с собой в отпуск “целый мешок писем”. Поэтому вполне вероятно, что многие серьезные случаи коррупции даже не попадали в поле зрения местных органов власти. “Бартерные товары” и поставки в рейх довольно часто являются результатом обычной кражи товара со своего же склада. Речь идет, например, о “помощи” знакомого из “конторы по карточкам” [имеются в виду продовольственные карточки], а руководитель мясоперерабатывающего предприятия весьма наивно сообщает, что его оборот еще слишком мал, “чтобы много воровать”. Поставки из рейха для снабжения германской администрации на Украине (мебель, вино и т. д.) возвращаются обратно в рейх и там перепродаются. Происходят необратимые вмешательства в экономическое поле Украины. Так, сообщается о забое племенных каракульских овец и отправке шкур в рейх.

Дело не останавливается на товарообмене лишь для личных нужд семей. Он становится “бизнесом” и в итоге осуществляется на постоянной коммерческой основе, превышающей по объему потребности любой семьи. Людям хочется спекулировать и зарабатывать деньги. Письма уверяют читателя, что деньги на Украине валяются под ногами и здесь можно разбогатеть за очень короткое время: “Ты можешь стать богатой женщиной за одну ночь”. Обычные люди могут писать домой, что уже “заработали” тысячи. Другие хотят использовать свои барыши на Украине для покупки автомобилей и недвижимости дома. В стиле нуворишей женщинам покупают драгоценности и дорогие меха. Авторы писем рассказывают об огромных прибылях такого бизнеса на Украине. Дешевая бижутерия продается с наваром 1000 %. Говорилось и о том, что за спички можно получить “шесть метров” (рейхсмарок) и избавиться от поношенного костюма за 600 с лишним рейхсмарок. В некоторых письмах читаем неприятный жаргон спекулянтов. Один автор уверяет, что умеет “хорошо организовывать”, другой рассказывает, как снова “провернул одно дельце”, и хвалит свой “мозг” при проведении всех своих темных делишек. В одном из писем передано впечатление автора обо всех этих вещах: “Но самая важная задача всех, кажется, состоит в облегчении жизни себе и своей семье, скупке как можно большего количества продовольствия и отправке его домой. Во всяком случае, в этой сфере творятся действительно масштабные вещи. Товарообмен и контрабанда идут полным ходом, и то, что раньше делали евреи, теперь (в значительно более совершенной и организованной форме) практикуется “арийцами””.

Коррупция тоже распространяется с Украины в рейх. Поставки товаров с Украины служат основой новой незаконной торговли на родине. Как сообщается в многочисленных письмах, часто вовсе не используемые семьей посылки с яйцами обмениваются на другую дефицитную пищу и иные товары. Люди отправляются в спекулятивные поездки с украинским подсолнечным маслом по деревням. За товары с Украины нелегально приобретаются отрезы на костюмы. Даже для взяточничества используется товар, а не деньги. При отправке 500 яиц получательница (явно имеющая погоны) предупреждается о необходимости отдать служащему службы занятости 100 из них.

Все это соответствует твердому общему суждению, часто встречаемому в письмах: Украина – рай для спекулянтов. Немцев в экономических ведомствах и гражданской администрации Украины прозвали “восточными гиенами”»[393].

Подробности документа ведут прямо в воображаемый колониально-политический мир вождя всех этих «арийцев». В своих застольных беседах Гитлер не раз упоминал, как надо обращаться с «аборигенами» на востоке: «Мы снабдим украинцев платками, стеклянными бусами и всем тем, что нравится колониальным народам»[394]. Посланнику состоящей в союзе с Германией Хорватии, имеющей переходную экономику, он описал возможности сбыта устаревшего промышленного хлама на советских территориях: у людей там «не было даже самой элементарной посуды, самых простых домашних приборов»[395]. Летом 1942 года Гитлер описал в своем видении будущего то, что его люди (пусть и ради собственной выгоды) уже энергично практиковали: «Во время сбора урожая в каждом крупном районе мы создадим рынки, куда будем свозить старые и бракованные товары. На тех же рынках будут продаваться зерно и фрукты. Тот, кто что-то продал, сможет сразу закупиться… Самый дешевый и яркий ситец там уходит просто чудесно»[396]. После беседы с Гитлером рейхскомиссар Украины гауляйтер Кох поведал о германской торговой политике: «…для местного населения достаточно хороши и самые безвкусные товары»[397]. Такими заявлениями Гитлер, подобно атаману разбойников, воспевал мало скрываемое желание своих разнузданных солдат и оккупационных чиновников обогатиться как можно больше.

Небюрократическая экстренная помощь

В то время как на востоке все еще думали о волшебной стране обмена и покупок, гражданскому населению в северо-западных городах рейха было не до того: с каждым днем все отчетливее ощущалось британское превосходство в воздухе. В течение нескольких недель оперативная помощь жертвам бомбардировок приобрела первостепенное значение во внутренней политике. Вспоминая то время, гауляйтер Гамбурга Карл Кауфман хвастался, что в сентябре 1941 года «после сильного авианалета обращался к фюреру с просьбой о переселении евреев, чтобы можно было предоставить их квартиры какой-то части пострадавших от бомбардировок».

Под прессом таких аргументов осенью 1941 года Гитлер решил депортировать германских евреев еще во время войны, а не после победы, как предполагалось ранее. По словам Кауфмана, «фюрер немедленно пошел навстречу моему предложению и отдал соответствующие приказы о вывозе евреев»[398]. На Ванзейской конференции 20 января 1942 года Рейнхард Гейдрих подробно упомянул о «жилищном вопросе и других социально-политических нуждах» в расчете на немедленную депортацию евреев.

4 ноября 1941 года глава финансового ведомства Кёльна заявил, что «21 октября в его округе начато выселение евреев» именно с «целью освобождения квартир для пострадавших в результате авианалетов в Кёльне и Трире». Мероприятие «постепенно продолжается и расширяется»[399]. И действительно, место жительства было важным критерием для последовательности начавшихся в октябре 1941 года масштабных депортаций германских евреев. Первыми были депортированы те, кто проживал в пострадавших от авианалетов северных и западных городах Германии. Так, в октябре из Берлина, Кёльна, Франкфурта-на-Майне, Гамбурга и Дюссельдорфа в Лодзинское (Лицманштадтское) гетто было вывезено 8 тыс. евреев. Десять дней спустя последовала вторая волна, которая повторно (и преимущественно) захватила евреев из пострадавших от бомбардировок и находившихся под их угрозой городов – было депортировано около 13 тыс. человек из Бремена, Гамбурга, Берлина, Билефельда, Мюнстера, Ганновера, Дюссельдорфа, Кёльна, Касселя и Франкфурта-на-Майне. Их отправили в Ригу, Ковно и Минск[400].

Сразу же после первых депортаций из Кёльна глава финансового ведомства распорядился, чтобы не только жилая площадь, но и «предметы домашнего обихода депортированных евреев <…> приносили пользу пострадавшим от авианалетов»[401]. Глава финансового ведомства Вестфалии, находившийся в подвергаемом сильным бомбардировкам Мюнстере, также потребовал от своих чиновников контроля над тем, чтобы «вещи (особенно текстильные изделия и мебель) попали в нужные руки, то есть пострадавшим от бомбардировок, молодоженам, членам семей погибших и т. д.»[402]. По настоянию Йозефа Геббельса (по совместительству гауляйтера Берлина) склады столицы рейха накапливали имущество депортированных «для предоставления пострадавшим от бомбардировок согражданам и резерва на случай возможного будущего урона»[403].

В начале ноября 1941 года министр финансов распорядился о немедленной как можно более выгодной продаже «еврейской собственности», лишь слегка затронув проблемы авианалетов, в основном упоминая «быстрые дополнительные доходы». Но уже летом 1942 года ситуация изменилась. Отныне повсеместно «при реализации обстановки квартир» депортированных евреев «предпочтение следовало отдавать пострадавшим от налетов». Обер-бургомистров призвали на всякий случай хранить в резерве экспроприированные предметы домашнего обихода. Но перед этим они должны были выплатить их оценочную стоимость в казну[404]. Помимо пострадавших от бомбардировок, получить долю отобранного у евреев пытались самые разные учреждения: городской сиротский приют в Кёльне за 1860,50 рейхсмарок приобрел мебель еврейского детского дома, не остались в стороне и обитель сестер милосердия – больница Святой Марии, музыкальная академия и городская публичная библиотека. Частные лица, принадлежавшие к обеспеченной социальной прослойке, могли купить рукописи стихов Рильке или оригинал партитуры «Реквиема» Моцарта. Люди победнее приобретали конфискованные пару туфель, школьный ранец или постельное белье[405].

В декабре 1941 года партийный идеолог Альфред Розенберг предложил конфисковать предметы домашнего обихода «сбежавших или еще уезжающих евреев» в Париже и «вообще на всех оккупированных западных территориях». Он имел в виду обстановку квартир евреев во Франции, Бельгии, Голландии и Люксембурге. Из-за «ужасных жилищных условий» мебель должна была обеспечить достаточный комфорт германским чиновникам на недавно завоеванных восточных территориях. Розенберг умело использовал свои двойные обязанности для запланированной конфискации мебели. С одной стороны, Гитлер назначил его рейхсминистром оккупированных восточных территорий, с другой – он уже продолжительное время руководил оперативным штабом рейхсляйтера Франции. Его подчиненные постоянно изымали произведения искусства в оккупированной Европе и регулярно осматривали квартиры арестованных или сбежавших евреев на предмет «сохранения еврейской культурной собственности».

Гитлер согласился с предложением через несколько недель, однако указал (предположительно, после консультации с министром финансов), «что конфискованные предметы станут собственностью рейха». Но прежде всего он изменил цель возобновившейся крупномасштабной национализации: поскольку из-за недостатка военного транспорта в настоящее время невозможно перевезти мебель для высшего руководства вермахта в Советском Союзе, то ее нужно использовать «для рейха»[406]. Это было частью «небюрократической экстренной помощи» пострадавшим от бомбардировок немцам. Ведь их потребности вскоре уже нельзя было бы удовлетворить за счет одного только имущества депортированных германских евреев – это казалось очевидным ввиду увеличения интенсивности британских бомбардировок.

14 января 1942 года Розенберг отдал своему оперативному штабу распоряжение по контролю над «всей обстановкой квартир евреев, бежавших или все еще покидающих оккупированные западные территории». Ответственным за это он назначил Курта фон Бера, оберфюрера германского Красного Креста, который ранее активно занимался конфискацией произведений искусства. Впоследствии фон Бер хвастался тем, что фактически был создателем «мебельной кампании рейха»[407], которая затем была представлена Гитлеру Розенбергом и одобрена[408]. Помимо вопроса о том, кому пришла в голову идея сделать мебель беглых и депортированных евреев пригодной для ее дальнейшего использования в рейхе, понятно, кто создал правовую основу для грабежа. Это был не Гитлер и не Розенберг, а главное командование сухопутных войск. Как заявил уполномоченный сотрудник рейхсминистерства финансов, Гитлер «одобрил эту меру», а верховное командование сухопутных войск «распорядилось ее выполнить»[409].

Вскоре Бер начал снабжать германскую торговлю дефицитными товарами: постельным, столовым и нательным бельем, фарфором, кухонной утварью, столовыми приборами и бытовой техникой. Уже на первом этапе предметами домашнего обихода были обеспечены следующие города: Оберхаузен, Боттроп, Реклингхаузен, Мюнстер, Дюссельдорф, Кёльн, Оснабрюк, Гамбург, Любек и Карлсруэ[410]. Кампания «по оказанию помощи» шла прекрасно, поэтому фон Бер вскоре был освобожден от иных своих обязанностей (например, от руководства «рабочей группой Лувра») и теперь выступал исключительно в качестве «главного вора» в оперативном штабе Розенберга. Будучи членом Красного Креста, он хотел целиком посвятить себя «накоплению предметов обстановки квартир евреев для жертв бомбардировок»[411].

Посол Германии в Париже рекомендовал не сообщать предварительно французскому правительству о конфискации предметов домашнего обихода, ведь «формально, с юридической точки зрения правовые основания для такой кампании отсутствовали». Вместо этого следует в случае необходимости сослаться на «историческое обоснование данной меры»[412]. Оно виделось в совместной борьбе Европы под руководством Германии против большевизма. Но по крайней мере некоторые из причастных с самого начала правильно поняли сомнительное намерение якобы «передать мебель в оккупированный Советский Союз» как предлог для маскировки незаконных актов национализации. Однако Геринга мало заботили такие мысли своих подчиненных. Для него было ясно, что «предметы домашнего обихода для тех, кто пострадал от бомбардировок в рейхе, должны быть предоставлены оккупированными территориями»[413]. Режим Виши неоднократно требовал «компенсации» за якобы «вывезенные в Россию предметы домашнего обихода», потому что считал имущество подвергнутых национализации евреев частью «французского общенародного достояния»[414]. Он был озабочен не столько его возвратом, сколько зачислением эквивалентной стоимости на счет оккупационных расходов в пользу Франции.

17 ноября 1943 года Розенберг пришел к Гитлеру с докладом. В отношении М-кампании (сокращенное название мероприятий по вывозу мебели с оккупированных территорий) он тогда отметил следующее: «С разрешения фюрера во Франции до настоящего времени конфисковано 250 тыс. еврейских квартир [имелась в виду их обстановка], из них на данный момент 47 тыс. уже доставлены в рейх и переданы в распоряжение гауляйтеров для пострадавших от бомбардировок. Транспортировка в рейх непрерывно продолжается, а во Франции проводятся дальнейшие конфискации»[415]. Через два месяца добровольные и невольные помощники фон Бера, а точнее, французские экспедиторы и еврейские подневольные рабочие отправили в Германию еще 10 тыс. предметов домашнего обихода. Трудившиеся на принудительных работах евреи получали «низкую ежедневную оплату в 5 франков на человека»[416]. В общей сложности к концу 1943 года было вывезено почти миллион кубических метров мебели, за которой было отправлено более 24 тыс. товарных вагонов. Об объеме мебели, перевезенной морскими и речными судами, можно сказать лишь то, что он тоже был очень значительным.

Насколько хорошо работало снабжение, видно из спора между главой финансового ведомства Кёльна и его подчиненным, начальником финансового ведомства в Трире. Глава финансового ведомства потребовал для Кёльна, который постоянно подвергался бомбардировкам, мебель депортированных евреев из еще нетронутой провинции. Однако местные ответственные в Трире начали бюрократическую возню, нацеленную на собственную выгоду. Через четыре недели глава финансового ведомства сдался из-за «невозможности большой поставки предметов домашнего обихода из этого региона», что, кроме того, сэкономило ему транспортные расходы[417]. В заключительном отчете о последствиях так называемой «бомбардировки Кельна тысячей самолетов» 31 мая 1942 года местный гауляйтер Йозеф Гроэ расплывчато заявил: «По согласованию с военачальниками Бельгии и северной Франции нам удалось отправить в Кёльн большое количество текстильных товаров для раздачи без использования вещевых талонов населения. Приняты соответствующие меры по обеспечению жителей мебелью, предметами домашнего обихода и повседневного спроса»[418].

В Бельгии западный отдел штаба в течение первого года мероприятий по конфискации мебели обчистил 3868 еврейских домов. Определенный процент добычи достался непосредственно местным военным властям, а большая часть – пострадавшим от бомбардировок в Дюссельдорфе, Майнце, Хольцминдене, Оберхаузене, Кёльне, Мюнстере, Ванне-Эйкеле, Кёнигс-Вустерхаузене, Берлине, Реклингхаузене, Гельзенкирхене, Гладбеке, Ботропе, Ахене, Бремене, Гамбурге, Зольтау, Ильцене, Винзене, Целле. Летом 1943 года западный отдел в течение трех недель направил в Ахен 28 товарных вагонов. «Предметы домашнего обихода и белье, ранее принадлежавшие бельгийским евреям» были розданы пострадавшим от бомбардировок семьям и «с благодарностью приняты ими». Среди получателей также были многодетные семьи и инвалиды войны, чьи нужды давно признавались, но оставались неудовлетворенными.

Согласно списку, датированному летом 1944 года, к тому времени было отправлено (если называть только основных получателей): 481 вагон с мебелью обобранных западноевропейских евреев – в Карлсруэ, 508 – в Мангейм, 528 – в Берлин, 488 – в Дюссельдорф, 518 – в Эссен, 693 – в Дуйсбург, 605 – в Оберхаузен, 2699 – в Гамбург, 1269 – в Кёльн, 703 – в Росток, 884 – в Ольденбург, 1269 – в Оснабрюк, 441 – в Вильгельмсхафен, 3260 – в Дельменхорст, 523 – в Мюнстер, 555 – в Бохум и 310 – в Клеве. Одновременно с этим 8191 вагон был направлен на центральные склады, откуда мебель при необходимости могла быть быстро доставлена пострадавшим от бомбежек; 1576 вагонов достались семьям чиновников железной дороги, которые проживали в служебных квартирах, расположенных в особо опасных местах, недалеко от железнодорожных путей; СС потребовала целых 500 вагонов[419].

Обслуживались также отдельные высокопоставленные личности, в каждом случае для них предоставлялся выбор в особо изысканно обставленных вагонах (либо с целью восстановления, либо для создания приличествующей их положению внутренней обстановки). Среди отдельных адресатов значатся: «оберштурмфюрер Тиксен (кавалер Рыцарского Железного креста с дубовыми листьями)… гауптман Ниннеман… гауптман Адами… штурмбаннфюрер Бремер (кавалер Рыцарского креста)… рейхспочта (начальник берлинского центра почтово-чековых расчетов Гийом)». Товарищ по партии фон Инграм также получил «как и все остальные кавалеры Рыцарского креста поставки от М-кампании»[420]. В этот контекст также входит предоставление «некоторым особо заслуженным и достойным участникам войны и товарищам по партии» собственных домов и предприятий «из бывшей еврейской собственности», чтобы «достойно поддержать их работу по созданию нового экономического уровня нации»[421].

Поставщики мебели поддерживали тесную связь со службами по подготовке депортации евреев. При этом сотрудникам охранной полиции периодически приходилось обуздывать нетерпеливых участников вывоза мебели, чтобы заранее не спугнуть намеченных к депортации евреев. В конце 1943 года начальник западного отдела жаловался, что СД в Льеже больше почти не арестовывало евреев (заблаговременно уехавших оттуда), и говорил: «Поскольку требования к моему отделу сильно возросли из-за нанесенного последней бомбардировкой крупного ущерба в рейхе, я просил бы вас рассмотреть возможность скорейшего продолжения еврейской кампании в Льеже для последующего сбора еврейской мебели в пустующих квартирах и дальнейшей ее перевозки в рейх». Когда полгода спустя, 13 июня 1944 года, так ничего и не сдвинулось с места, ответственный за благополучие сограждан начальник службы повторно обратился в охранную полицию. «В интересах пострадавших от бомбардировок немцев» он потребовал скорейшего ареста оставшихся 60 еврейских семей, которые на тот момент все еще проживали в Льеже[422].

М-кампания также включала конфискацию больших контейнеров с имуществом эмигрировавших евреев, так называемых лифтванов, застрявших в портах Антверпена, Роттердама или Марселя из-за начала войны. После сильной бомбардировки Кёльна летом 1942 года рейхсминистерство финансов, рассматривавшее данные грузы как государственную собственность рейха, передало городской администрации тысячу лифтванов из Антверпена[423]. В это время в порт Кёльна прибыли такие же лифтваны из Роттердама. Оттуда подобным образом снабжались Мюнстер, Мангейм и Любек; а там, где они не были нужны немедленно, по согласованию с рейхсминистерством финансов создавался «резерв на случай непредвиденных обстоятельств»[424]. Те лифтваны, которые попали в руки немцев в Триесте и Генуе после перехода Италии на сторону Германии, в основном шли в Берлин[425]. Уже весной 1941 года некоторые скопившиеся в свободном порту Гамбурга лифтваны были проданы с аукциона, большинство из них было куплено социальным управлением, которое хранило запасы на различных складах по всему городу в качестве «хорошего резерва на случай непредвиденных обстоятельств»[426]. Аналогичным образом по всей Германии поступали с конфискованными грузами еврейских эмигрантов, которые все еще хранились у экспедиторов[427].

Официальными получателями всех этих грузов «по оказанию помощи пострадавшим от бомбежек» были ответственные главы финансовых ведомств, и они же отвечали за реприватизацию всего имущества, конфискованного государством. Она всегда проходила по одной и той же схеме: муниципалитеты возмещали ущерб жертвам бомбардировок деньгами и вещевыми талонами на предметы домашнего обихода, одежду и так далее за счет рейха. Кроме того, заявители получали специальное «удостоверение жертв бомбежек», которое предоставляло им льготы при совершении покупок.

Имея такой документ, они могли покупать себе в магазине или на аукционе конфискованное у евреев домашнее имущество. Выручка в таком случае возвращалась в казну. С точки зрения бюджета финансовое управление устроило игру с нулевыми расходами за счет подвергнутых национализации (а зачастую просто убитых) прежних еврейских владельцев. Из объявления, опубликованного в Oldenburger Staatszeitung 24 июля 1943 года в рубрике официальных сообщений, видно, что процедура проходила следующим образом: «Продажа фарфора, эмалированных изделий, кроватей и белья за наличный расчет в трактире Штрангмана в Гаттервюстинге в воскресенье, 25 июля 1943 года. В 16 часов – для пострадавших от бомбардировок, в 16:30 – для многодетных семей и молодоженов, в 17:00 – для всех. Бургомистр Шниткер». В период с 1942 по 1944 год город Ольденбург получил 466 617,39 рейхсмарок от таких продаж. Городской казначей постоянно переводил доходы в казну рейха, где они учитывались как «общие административные доходы»[428].

Поскольку большинство имущества на северо-западе вывозилось из разоренных домов евреев Нидерландов, в Ольденбурге обычно говорили о «голландской мебели». К лету 1944 года германские сотрудники по оказанию помощи при содействии амстердамской экспедиторской компании «A. Puls» перевезли в рейх содержимое 29 тыс. квартир. М-кампания началась в Нидерландах с официального распоряжения созданного СД центрального управления еврейской эмиграции, которое напечатали в Joodsche Weekblad 20 марта 1942 года: «Каждый еврей, проживающий в собственной, арендуемой или иным образом предоставленной в его распоряжение квартире, обязан обратиться за письменным разрешением в Еврейский совет Амстердама в случае вывоза мебели, обстановки квартиры, предметов домашнего обихода или прочего имущества в соответствии с параграфом 3 распоряжения генерального комиссара СД от 15 сентября 1941 года». Ослушавшимся грозило суровое наказание[429].

Летом 1943 года в Рурскую область из Праги прибыли партии мебели, а в Кёльн – «подержанная одежда и белье» оттуда же. В богато проиллюстрированном фотографиями рапорте начальник пражской службы по управлению имуществом хвастался, что под его руководством было тщательно рассортировано, отремонтировано и складировано содержимое квартир тысяч депортированных. Создатель рапорта придумал к нему подпись: «Еврейское имущество становится общенародным достоянием». В конце февраля 1943 года на мебельных складах скопились «плоды ариизации Праги», рассортированные по категориям: 4817 спален, 3907 кухонь, 18 267 шкафов, 25 640 кресел, 1 321 741 штука бытовых и кухонных приборов, 778 195 книг, 34 568 пар обуви, 1 264 999 комплектов белья, тонны одежды и многое другое. В глазах чиновников ведомства эти вещи представляли собой «бесценный резерв нации», особенно во время войны[430].

При депортации германским евреям разрешили взять с собой 50 кг груза на человека. Естественно, сначала они отобрали у них хорошие или теплые вещи. Во многих случаях чемоданы и ящики оставались на местах, их грузили в поезда лишь для вида. Так, багажный вагон поезда, который 24 июня 1942 года отвез кёнигсбергских евреев в лагерь смерти Малый Тростенец под Минском, просто оставили стоять на станции. Нечто подобное произошло 22 апреля 1942 года в Дюссельдорфе, где рассортированный багаж (обогреватели, шерстяные изделия, чулки, пальто, костюмы, обувь) спустя пять дней был передан Национал-социалистической организации народного благосостояния. Вот краткий перечень похищенных там из багажа депортированных евреев вещей: марля и бинты, стиральный порошок, твердое и жидкое мыло, бритвенные лезвия, крем для бритья, шампунь, лосьон для волос, сухой спирт, спички, одеколон, мази, крем для обуви, швейные наборы, зубные щетки, табак и жевательный табак, сигареты, сигары, чай, кофе, какао, сладости, колбаса, апельсины и лимоны, а также другие продукты. Все это получили следующие адресаты: окружное отделение германского Красного Креста, солдатский клуб, резервный военный госпиталь и войсковой пункт отдыха и питания на Центральном вокзале Дюссельдорфа[431].

Особый случай представляет собой сильно пострадавший Гамбург: в феврале 1941 года гестапо по поручению гауляйтера конфисковало в его порту от 3000 до 4000 лифтванов, а их содержимое было немедленно продано с аукциона с помощью ганзейских аукционных домов. Это происходило в соответствии с «критериями необходимости», аналогичными имевшимся в Ольденбурге или Ахене, но особенно хорошо «отоварился» Гамбург. В дополнение к уже упомянутым 2699 товарным вагонам с мебелью, принадлежавшей западноевропейским евреям, 45 кораблей перевезли в город еще 27 227 т «еврейского груза». Эти суда прибыли из Голландии и Бельгии. В общей сложности более 100 тыс. участников торгов из Гамбурга и его окрестностей купили предметы из имущества, украденного в других странах. Точнее, речь шла в основном об участницах торгов, потому что мужчины были на войне. Около 100 тыс. домохозяйств в Гамбурге и окрестностях приобрели мебель, одежду и огромное количество полезных в повседневной жизни мелочей. Ранее они принадлежали примерно 20 тыс. еврейских семей[432].

О том, как проходили аукционы, особенно в рабочих кварталах, сообщала после войны библиотекарь Гертруда Зейдельман: «Простые домохозяйки из Ведделя внезапно надели шубы, торговали кофе и драгоценностями, имели антикварную мебель и ковры из Голландии и Франции. <…> Некоторые из моих читателей говорили и мне запастись коврами, мебелью, украшениями и мехами в порту. Это было награбленное имущество голландских евреев, которых (как мне пришлось узнать уже после войны) к тому моменту уже казнили в газовых камерах. Я не хотела иметь с этим ничего общего. Даже в своем неприятии я должна была быть осторожна с этими ненасытно обогащающимися людьми, особенно с женщинами. Я опасалась открыто выражать свои истинные мысли. Лишь на нескольких, не столь опьяненных потребительской эйфорией женщин (чьи мужья, как мне было известно, были убежденными социал-демократами) я могла осторожно воздействовать, объясняя им, откуда берутся эти корабли, полные наилучших предметов домашнего обихода, и приводя им старую пословицу “Чужое добро впрок не пойдет”. Некоторые прислушивались»[433].

Только из Франции за первый год М-кампании было вывезено (по самым скромным подсчетам) ценностей на сумму более 100 млн рейхсмарок, что сегодня равняется 1 млрд евро. Кража мебели из Голландии достигла аналогичной общей цифры[434]. Но цены для покупателей в Германии были гораздо более низкими, поскольку М-кампания лишь во вторую очередь была направлена на принесение пользы казне. В своем рапорте организаторы хвастались: «Проведенная западным отделом М-кампания целиком и полностью служит обеспечению сильно пострадавших от бомбардировок. Благодаря ей приносится значительная польза германской мебельной торговле. В то же время не следует недооценивать чисто психологическое воздействие на пострадавших сограждан быстрого предоставления жилья. Если всего через несколько часов после крупного налета потерявшие жилье семьи могли быть перемещены в полностью меблированную квартиру (и такие факты случались неоднократно), это можно рассматривать как решающий фактор подъема нашего боевого духа».

Благодарственные письма от получателей мебели «всех профессий» не раз убедительно подтверждали социально-психологическую эффективность подобного рода «экстренной помощи». Если верить особым помощникам, то «западный отдел помощи приобрел большую популярность среди всех слоев населения». Их деятельность вскоре была признана не только «важной для хода войны», но и «важной для победы работой во благо оказавшихся в нужде сограждан». Несмотря на растущие проблемы с транспортом, набитые краденым имуществом товарные поезда и баржи всегда «имели первостепенное значение», когда речь шла о грузовместимости и безостановочном следовании[435].

Помимо М-кампании, политическое руководство пыталось умилостивить жителей пострадавших городов специальными подачками. Вместе с Геббельсом и рейхскомиссаром Украины Эрихом Кохом Розенберг и Геринг организовали «подвоз продовольственных поездов на территорию рейха для особых случаев и особых целей». Поставки осуществлялись с Украины, на которой от этого страдало население. Операция по оказанию помощи официально именовалась «продовольственными дарами с востока»[436].

Параллельно с ней подполковник Хенке, личный друг Геринга, создал филиал западного отдела. Его сотрудники скупали одежду и ткани и отдавали заказы голландским, бельгийским и французским швейным компаниям. В связи с этим осенью 1942 года данный военачальник перечислял ежемесячно около 8 млн рейхсмарок для скупки тканей на французском черном рынке. Оплата производилась из бюджета оккупационных расходов: товары предназначались для помощи «особо нуждающейся части населения Германии, в частности пострадавшим в результате бомбежек»[437]. Доставка готовых, скупленных и украденных из еврейских домов тканей «осуществлялась филиалом вспомогательными поездами (автопоездами) непосредственно в пострадавшие города». По приказу ответственных лиц колонны грузовиков должны были всегда стоять наготове, «чтобы в случае авианалета без промедления оказаться на месте». Помимо одежды, они грузили «укрепляющие средства», такие как вино и коньяк[438].

В то же время Геринг разработал «рождественскую кампанию» (начатую в оккупированной Западной Европе еще летом 1942 года): скупку игрушек и детских товаров в качестве подарков под германскими рождественскими елками. До 20 декабря Геринг приказал скупить во Франции «косметику, игрушки и общепринятые подарки». Размещенная в 2306 товарных вагонах и на нескольких баржах добыча «в первую очередь отправлялась в пострадавшие от бомбежек области». В следующую очередь подарки отправлялись в те города и районы, где настроение народа по поддержке войны грозило снижением: в Вену, Бреслау, Кёнигсберг и промышленные районы Силезии[439]. С той же целью в Голландии Геринг приказал скупить товаров на 176 млн рейхсмарок[440].

Хотя попытки несколько сократить эти, чуждые войне расходы не прекращались, верховное командование вермахта еще в июне 1942 года приказало выплатить германским скупщикам 200 млн рейхсмарок во франках. В августе последовала выплата в размере 100 млн, 9 сентября – 200 млн, а в октябре потребовалось еще 200 млн. Двадцатого ноября верховное командование вермахта приказало предоставить «244 500 тыс. рейхсмарок во франках», чтобы (как требовал Геринг) «не допустить перебоев в закупочной кампании на черном рынке Франции»[441]. Во второй половине 1942 года германские государственные скупщики потратили на «рождественскую кампанию» 18,5 млрд франков, которые им перечислило верховное командование вермахта. Чиновники рейхсминистерства финансов обсудили «кампанию по скупке товаров черного рынка», одобрили ее и с чистой совестью проинформировали об этом счетную палату Германского рейха[442]. По данным Рейхсбанка, в 1942 году во Франции «около 3 млрд рейхсмарок из оккупационных расходов было потрачено» с целью «импорта дефицитных товаров в Германию»[443].

Внутри страны Геринг объявил о «рождественской кампании» очень рано – 6 августа 1942 года. В «зале Германа Геринга» в рейхсминистерстве авиации он потребовал от руководящего персонала, созванного из соответствующих министерств и с оккупированных территорий, «извлечения максимума из завоеванной Европы для улучшения жизни германского народа». Пожаловавшись на то, что мародерство на войне больше не является чем-то само собой разумеющимся, он объяснил собравшимся: «Я намерен получать товары в любом случае, и делать это с размахом, послав скупщиков с чрезвычайными полномочиями сначала в Голландию и Бельгию, а потом во Францию. Они должны до Рождества скупить все, что только там есть, в лучших магазинах и на складах. На праздники мы выложим это в витринах магазинов, и германский народ сможет все купить». По задумке Геринга, его скупщики должны были приобрести «одежду, обувь и многое другое, то есть все, что там есть»[444].

В начале ноября 1942 года отвечавшие за продовольствие ведомства уже выпустили дополнительные продуктовые карточки к Рождеству. Их получатели немедленно оценили сдержанное рейхом обещание. «Особенно приветствовались распределение спиртных напитков и раздача вина занятым на тяжелых и ненормированных работах. <…> В общем и целом именно специальное рождественское распределение товаров заставило многих сограждан позабыть о тягостных будничных заботах»[445].

Как обычно, деньги на покупку «рождественских даров рейха» поступили из бюджетов оккупированных стран. «Поощренные» немцы заплатили повторно, независимо от того, шла ли речь о специальной оплате по карточкам, о «товарных надбавках» для определенных групп лиц или о покупках награбленного «дополнительного ассортимента» в магазинах. Люди совершали покупки с легким сердцем, радуясь превращению имеющихся денег в подарки, вино, шнапс, кофе, сливочное масло и сахар. Это убрало избыточную внутреннюю покупательную способность (следуя целям денежной политики) и принесло казне новые доходы.

В первый день Рождества 1942 года Геббельс написал об оглушительном успехе негласной директивы «жратва превыше всего»: «Специальное распределение продуктов питания продолжало оказывать положительное влияние на народ. Кроме того, мои дополнительные дары старикам и многодетным семьям сотворили настоящие чудеса»[446]. В тот же день Гитлер уже жаждал следующего чуда, поскольку стало очевидно, что намеченные на 30 января торжества по случаю десятой годовщины прихода нацистов к власти совпадут с поражением под Сталинградом (которое к тому времени уже не могло дольше скрываться). Его доверенное лицо Борман отмечал: «Фюрер неоднократно подчеркивал, что наиболее действенной в этот день была бы возможность сообщить германскому народу о повторном увеличении продовольственных пайков и улучшении снабжения другими товарами». Он снова хотел «закормить» народ в буквальном смысле этого слова, но вынужден был с досадой признать, что это (практически сразу же после помпезной «рождественской кампании») «к сожалению, теперь невозможно»[447]. Однако он потребовал хотя бы «сохранения» пайков на «прежнем уровне за счет более полного использования оккупированных территорий»[448].

Предстоящая «рождественская кампания» готовилась уже летом 1943 года. Евреи были лишены собственности, а валюта оккупированных стран практически уничтожена. В этой ситуации Геринг решил прибегнуть к конфискации вражеской финансовой собственности, чтобы иметь достаточно средств «на особые цели», такие как «покупка свободной иностранной валюты и продовольствия на черном рынке во Франции и Бельгии»[449]. До сих пор от такого шага воздерживались, чтобы избежать ответных шагов по экспроприации германских активов за границей. Но теперь, летом 1943 года, внимательное отношение к имевшим состояние за границей согражданам исчезло, так как приоритет отдавался материальной заботе о потребностях народных масс рейха.

Главная опора – Запад

Изысканные рестораны Бельгии

Осенью 1941 года Генрих Бёлль был временно откомандирован из Франции под Кёльн. Там он охранял советских военнопленных. Их вид наводил его на мрачные мысли. Для охранника судьба заключенных отражала беспросветность собственного существования, которое определила сначала трудовая повинность, а затем вермахт. Мечты Бёлля были посвящены Бельгии, с которой он познакомился во время прохода через нее войск в 1940 году: «На данный момент меня беспокоит только одно – попаду ли я в Антверпен или нет; там есть много хороших вещей, которые я должен и хочу взять с собой: кофе, сигары и текстиль. О, только бы это все смогло осуществиться!» И оно осуществилось: вскоре его невеста, Аннемари Чех, получила «короткий свитер без рукавов»[450].

Чтобы обеспечить своих солдат, их жен и подруг такими удовольствиями, весной 1943 года Герман Геринг потребовал «оставить в Бельгии привычный образ розничных магазинов и увеселительных заведений на уровне мирного времени»[451]. Соответственно, «изысканные рестораны, бары и прочие увеселительные заведения» в оккупированной Западной Европе не должны закрываться, «если их посещают или могут посетить германские солдаты для переключения их внимания и отдыха». То же самое можно сказать и о магазинах, «продающих товары второстепенного значения». Они должны были оставаться открытыми, «чтобы германские солдаты могли покупать все желаемое, пока не будут распроданы все запасы. Цены должны поддерживаться на разумном уровне». В Нидерландах подходящие магазины и бары (которые вопреки замыслу Геринга уже были закрыты как «неуместные на войне») следовало «снова незамедлительно открыть»[452]. Там немецкие солдаты кутили на деньги голландцев и бельгийцев.

То, по каким критериям немцы первоначально определяли размер контрибуций в Бельгии, подытожил в конце 1940 года ответственный интендант вермахта: «Поскольку по политическим и экономическим причинам финансовый сектор бельгийского государства должен содержаться в порядке (по крайней мере в максимально возможном в военное время), решено потребовать от бельгийского государства в качестве частичной оплаты оккупационных расходов сумму, которую оно еще могло собрать, жертвуя благополучием собственных граждан»[453]. Кроме того, как Франция, так и Бельгия сверх контрибуции должны были взять на себя стоимость расквартирования германских солдат[454]. Установленная таким образом ежемесячная дань превышала обычные бельгийские налоговые поступления намного больше чем на 100 %[455]. Первоначально она составляла около 80 млн рейхсмарок, а в первом квартале 1941 года – уже 120 млн рейхсмарок в месяц[456]. Вследствие этого немцы для виду сократили свои требования (по соображениям валютной стабильности) до 80 млн рейхсмарок в месяц[457], а по факту вермахт затребовал еще 20–30 млн. Уже к сентябрю 1941 года ежемесячные поборы снова достигли уровня 120 млн.

Бремя пришлось нести стране, которая насчитывала 8,3 млн жителей. В 1938 году бельгийские налоги и сборы составили около 11 млрд бельгийских франков, и страна (все еще ослабленная мировым экономическим кризисом) брала ежегодные кредиты на 3 млрд. А теперь оккупационные власти требовали дополнительно 18 млрд, а вскоре и значительно больше[458]. В анонимной бельгийской листовке за январь 1941 года говорилось: «Если доходы от налогов и пошлин должны быть увеличены с 11 млрд [бельгийских франков] до 16 млрд, как того требует Германия, то еще в 1941 году нам придется занять 25,5 млрд франков (причем у кого бы их занять?), чтобы выполнить требования Германии. Если прибавить к приведенным выше данным то, что немцы забрали из наших запасов сырья и продовольствия (последних у нас было примерно на два года), то получится довольно точная картина проводимой Третьим рейхом в отношении нашей страны политики грабежа и потенциальной голодной смерти для населения. Да, Германия полностью жертвует нашей страной ради своих империалистических целей. Она относится к нам как к народу рабов, которые существуют исключительно для блага рейха»[459]. Летом 1941 года многие германские части получили приказ идти на Восточный фронт, но это совершенно не уменьшило оккупационных расходов, так как военный командующий параллельно строил порты и большие фортификационные сооружения на бельгийском побережье Атлантического океана. Для него было ясно, «что все, что нужно “в этой деревне” для войны против Англии, должно собираться в ней же»[460].

В конце октября 1941 года германский банковский комиссар Ганс фон Беккер указал на нестабильность бельгийской валюты. Главный интендант также требовал «приведения оккупационных расходов в соответствие с платежеспособностью страны», «обремененной необычно высокими военными расходами» и «разграбленной всеми сторонами без оглядки на возможность сохранения ее валюты»[461]. Уже в августе 1942 года (то есть еще до того, как скупщики Геринга, а вскоре и министра вооружений Альберта Шпеера нанесли стране большой ущерб) кредитная касса рейха в Брюсселе с тревогой сообщала, что около трети оккупационных расходов приходится на «частные поставки за пределы Бельгии, обоснованные военно-экономическими причинами»[462].

Согласно сводке военного командующего Бельгии за 1941 год, только за этот год немцы «купили (разумеется, на бельгийские деньги) в нашей стране 18 500 автомашин». Одновременно германская железная дорога закупила здесь 1086 локомотивов и 22 120 товарных вагонов. Сюда же относится огромное количество угля, цемента, стального проката, металлолома, меди, свинца, текстиля и промышленных товаров почти всех видов. В целом с начала оккупации до 28 февраля 1942 года страна принесла рейху 2,6 млрд рейхсмарок. Военная администрация с гордостью отъявленных грабителей сообщала, как эффективно она подтолкнула Бельгию к «исчерпанию последних резервов», и (в перерасчете на количество жителей) работала она гораздо успешнее своих коллег во Франции и Голландии[463].

Но это было только начало. Когда война в 1942 году стала угрожающей и для немцев, разграбление Бельгии приобрело неслыханные размеры. В первой половине 1942 года ежемесячные расходы на расквартирование составляли 8 млн рейхсмарок, оккупационные расходы – 120 млн рейхсмарок и 72 млн рейхсмарок – «аванс» клиринговых расчетов за экспорт в Германию. Это составляло около 2,4 млрд рейхсмарок в год[464]. В 1943 году клиринговые платежи даже обогнали оккупационные расходы[465].

Бельгийским рынком пользовались как частные лица по собственной инициативе, так и уполномоченные германскими компаниями или властями покупатели. За 1942 год военная администрация насчитала одних только нелегальных закупок на 30 % от общей стоимости товаров, купленных немцами за бельгийские деньги. Эти покупки осуществлялись как в незаконной, так и в разрешенной форме. Последнее означало, что так называемый орган надзора при военном командующем Бельгии заранее выдавал определенным заинтересованным лицам разрешения на закупки на черном рынке. Например, существовала «рабочая группа Шмидта», целью деятельности которой была «приобретение товаров всех видов». Здесь же обслуживались рейхсминистерство вооружений, рейхсфюрер СС, автотранспортная служба сухопутных войск (западный отдел) и армейский склад медицинского имущества[466].

Несколько позже ко всему этому добавилась еще и грабительская экспроприация бельгийского золота. В 1941 году сотрудничающая с оккупантами Франция согласилась отправить в Марсель 41 т золота, вывезенного законным бельгийским правительством из Дакара на северо-западе Африки, а затем передать его представителю Рейхсбанка[467]. Теперь встал вопрос о том, как перевести это золото в собственность Германии. После обсуждения со статс-секретарем Геринга Нойманом в феврале 1941 года для Бельгии были придуманы новые «внешние оккупационные расходы», которые Бельгия могла затем этим золотом «оплатить». Обоснованием такого шага было то, «что открытая конфискация лучше тайной»[468]. 3 июля 1941 года правление кредитных касс рейха постановило: «Бельгия должна передать в собственность рейха находящуюся в Берлине часть своего золотого запаса в счет авансового платежа по внешним оккупационным расходам». Но это требование будет выставлено бельгийцам несколько позже[469]. Стоимость 41 т золота составляла более полумиллиарда рейхсмарок. Но его субъективная ценность для германской военной экономики была значительно выше, так как только за него можно было купить определенные дефицитные товары в Испании и Португалии (вольфрам), Швеции (сталь, шарикоподшипники), Швейцарии (оружие, грузовики) или Турции (хром).

Когда год спустя бельгийское золото должно было официально стать собственностью Германии, руководство Рейхсбанка возражало против этого по соображениям внешней валютной политики. Оно хотело сохранить видимость того, что бельгийский франк все еще обеспечен золотом. Но рейхсминистерство иностранных дел настояло на конфискации этого золота[470]. В целом, как и почти в каждой оккупированной стране, предполагалось, что внешние оккупационные расходы (сюда, например, относились производство оружия в Германии и содержание солдатских семей) будут выставлены после окончания победной войны. В случае с Бельгией они должны были быть «списаны» в обмен на золото и германские долги по клиринговым расчетам[471]. Но до длительного варианта ожидания дело так и не дошло. Вместо этого 9 октября 1942 года глава финансового ведомства Берлина – Бранденбурга без промедления конфисковал вывезенное с помощью Франции бельгийское золото в пользу Германского рейха. Мнимым правовым основанием послужил закон о натуральных повинностях от 1 сентября 1939 года, предусматривавший обязательный обмен золота и иностранной валюты на рейхсмарки. В соответствии с ним германский Рейхсбанк выплатил Национальному банку Бельгии полмиллиарда рейхсмарок. Но поместил их на заблокированный для Бельгии счет, к которому могла получить доступ только германская сторона (а не бельгийская, якобы пользующаяся им)[472]. Отдел торговой политики при рейхсминистерстве иностранных дел докладывал статс-секретарю фон Вайцзеккеру и министру иностранных дел Риббентропу: «Усилиями министерства иностранных дел и посланника Геммена золото на сумму 550 млн рейхсмарок наконец-то перешло во владение рейха»[473].

Тем временем Франция практически сохранила весь свой золотой запас. Его части, еще находящиеся в стране, Банк Франции неоднократно переводил в Швейцарию, бывшую вне зоны доступа Германии[474]. Ответственные сотрудники Геринга в Берлине спокойно наблюдали за этим: «В случае крайней необходимости» швейцарские запасы «относительно легко могут быть использованы для целей рейха»[475].

По германским подсчетам, во время оккупации Бельгия потратила на нужды своего населения 83,3 млрд бельгийских франков. В то же самое время оккупанты присвоили себе 133,6 млрд франков, включая так называемые авансы по торговому клирингу. Сюда еще добавились вывоз золота, еврейского имущества и другой конфискованной добычи, количество которой невозможно точно определить. В итоге немцы оставили после себя экономически растерзанную страну[476].

Голландия без границ

В Нидерландах в то время было несколько больше жителей, чем в Бельгии, а именно – 8,8 млн человек. Оккупационные расходы там в 1940, 1941 и 1942 годах составляли 100 млн гульденов в месяц, которые должны были выплачиваться военному командующему Нидерландами. Кроме того, 3 млн гульденов шли рейхскомиссару, который курировал голландскую администрацию с помощью небольшого штата сотрудников[477]. Обменный курс гульдена к марке на тот момент был установлен на уровне 1:1,33. Как и везде, вермахт здесь превысил официально объявленный лимит оккупационных расходов более чем на 20 %[478]. Государственные расходы Нидерландов в 1939 году составляли 1,4 млрд гульденов[479], государственный долг в конце 1941 года равнялся уже 4,46 млрд[480], а год спустя – 8 млрд гульденов[481].

С момента вторжения в мае 1940 года завоеватели преследовали идею экономического союза (полезного исключительно для них). Говоря витиеватым нацистским языком, они намеревались «осуществить экономическое слияние страны с Германией». Уже 1 апреля 1941 года время для этого настало и экономическая граница исчезла. Ответственные лица осуществили безжалостное открытие голландских рынков для их распродажи в Германию, хотя закупки за первые шесть месяцев оккупации уже достигли такого объема, что «для разгрузки» Центрального банка Нидерландов пришлось «выпустить государственные облигации на 500 млн гульденов», что соответствовало 665 млн рейхсмарок[482]. Центробанку Нидерландов пришлось сделать это, так как оккупационные власти заставили его выкупить «крупные суммы оккупационных рейхсмарок» у германских торговцев.

Некоторые чиновники рейха, отвечающие за экономические вопросы, иногда пытались делать так, чтобы не все закупки на черном рынке взваливались на голландское государство под видом «оккупационных расходов». Это не удалось. «Так, известно, – писал германский глава финансового ведомства в Гааге, – что ранее обширные запасы» были скуплены немцами «в большом объеме за оккупационные марки». Товары «затем пересекли границу обычным путем под охраной военных»[483]. Но вместо компенсации разграбления покоренной стране ответственные за военные финансы рейха лица поступили наоборот. Весной 1941 года они зачли сумму на клиринговом счете Нидерландов в фиктивные внешние оккупационные расходы. В результате финансовое управление Нидерландов было принуждено рейхом списать германский долг в размере 400 млн рейхсмарок и отдать Германии золото на сумму 100 млн рейхсмарок[484]. Только в 1944 году границы валютного коридора были снова закрыты, чтобы хотя бы отсрочить крах гульдена[485].

В марте 1944 года рейхсминистерство экономики подытожило, что Нидерланды за все это время передали рейху на оккупационные расходы в общей сложности около 8,3 млрд рейхсмарок[486]. Если также учесть, что до марта предшествующего года германские частные лица, власти и компании потратили 4,5 млрд рейхсмарок на всевозможные закупки[487], из этого следует вывод: около 60 % мнимых оккупационных расходов в Голландии пошли непосредственно на обогащение Германии. Подробности ловкого хода стоимостью в миллиарды рейхсмарок можно подробно и красочно расписать с привлечением достоверных источников. Но мы здесь их опустим.

Предыдущие примеры позволяют мысленно дополнить сухие цифры и представить себе, как вели себя многочисленные Бёлли и Гётте, майоры люфтваффе, представители Геринга и гражданские деловые люди в богатой Голландии (тот, кто захочет узнать об этом подробнее, найдет в отчетах таможенных органов по борьбе с контрабандой в северо-западной Германии следы тысяч вывезенных ковров, антиквариата, головок сыра и многого другого). Поскольку таможенникам приходилось в основном принимать меры против военной коррупции, они продолжали следить за германско-голландской границей еще долгое время после «слияния экономик» и упразднения таможен.

Оккупационные власти все сильнее адаптировали местные налоги предприятий, налоги с оборотного капитала и имущественные налоги к германской системе. Уже в первые дни они ввели налог на военную прибыль в размере 10 %, затем 25 %, а всего через три месяца – уже 35 %[488]. Согласно модельному расчету одной из голландских газет, это привело к тому, что «в худшем случае 83,5 % прибыли голландских предприятий поступали в немецкую казну»[489]. В отличие от Германии налог на зарплату с 1 июля 1942 года в целом был повышен на 10 %. Чтобы рефинансировать специальный взнос Нидерландов на военные расходы, направленные для «антибольшевистской борьбы» (о которой еще будет идти речь), оккупационные власти также планировали увеличить налог на добавленную стоимость. В интересах социального баланса весной 1942 года подумывали и о «значительном разовом имущественном сборе, особенно для крупных состояний (промышленность, “плутократы”)». Последний «несомненно, стал весьма популярным» среди голландских нацистов из движения Мюссерта[490]. После вступления в силу новых налогов голландская ежедневная газета Nieuwe Rotterdamsche Courant подсчитала, что ставка конфискационного налогообложения составила для некоторых компаний 112 %[491].

9 февраля 1942 года Ганс Фишбёк, отвечавший за эксплуатацию Нидерландов, представил министру финансов «план, предусматривающий, в дополнение к предыдущим платежам, постоянный взнос на внешние оккупационные расходы», имеющий обратную силу с 1 июля 1941 года. Речь шла о дополнительных 50 млн рейхсмарок в месяц, из которых 10 млн – золотом. Фишбёк уже давно разговаривал об этом с крайне дружественным нацистам голландским чиновником М. М. Рост ван Тоннингеном, которого оккупационные власти повысили до главы государственного банка. Соответственно Нидерланды должны были заплатить «требуемый взнос под названием “вклад в совместное ведение войны”» против большевизма. План был тут же одобрен министром финансов («существенных возражений нет»). 2 мая 1942 года рейхскомиссар Зейсс-Инкварт попросил ван Тоннингена перевести данную сумму в центральную кассу рейха, а золото – на берлинские счета Рейхсбанка. «Особенно благодарен» оказался Геринг «за облегчение наших потребностей в золоте и иностранной валюте»[492].

Тяжелое бремя Франции

После поражения Франции в июне 1940 года германские оккупационные власти разделили ее на пять зон: Эльзас-Лотарингия была фактически включена в состав рейха (хотя формально и не аннексирована); оба северных департамента[493] подчинялись военному командующему Бельгии и Северной Франции; итальянцы получили небольшую территорию по общей государственной границе. Центральная же часть страны была разделена на оккупированную и неоккупированную зону (последняя также была оккупирована в ноябре 1942 года. До этого в неоккупированной части, в Виши, было сформировано коллаборационистское правительство, в оккупированной части немцы создали (в Париже) штаб управления военного командующего Франции. В его состав входили административный и экономический отделы. Первый до середины 1942 года возглавлял Вернер Бест[494].

С начала и до конца оккупации экономическим отделом, занимавшимся всеми финансовыми вопросами, руководил д-р Эльмар Мишель, чиновник-карьерист из рейхсминистерства экономики[495]. Осенью 1940 года он также получил должности германского комиссара по внешней торговле и германского комиссара по иностранной валюте на территории всей Франции[496]. Изначально в отделе Мишеля за рабочую группу «Валюта, кредиты, страхование» отвечал директор Рейхсбанка Леопольд Шеффлер.

Он контролировал министерство финансов Франции, а также банки и страховые компании[497]. Банк Франции контролировал Карл Шефер, который до 1939 года был президентом банка в Данциге, а затем помогал в создании кредитной кассы рейха в оккупированной Польше.

Помимо аппарата военной администрации, вторым центром власти была «комиссия по перемирию» в Висбадене, которую возглавлял посланник Ганс Рихард Геммен. Она вела переговоры от лица всей Франции с правительством Виши до конца периода оккупации. В Висбадене также работало отделение Рейхсбанка под управлением директора Генриха Гартлиба. Кроме того, продолжало существовать посольство Германии в Париже. Оно символизировало определенную гарантию сохранения французского суверенитета и работало как система «первоначальных контактов»: его официальные лица действовали как переговорщики и посредники Гитлера. Однако в структуре оккупационной власти оно не имело большого значения.

По договору о перемирии победители наложили на побежденных ежедневную дань в 20 млн рейхсмарок, причем рейхсминистерство финансов посчитало эту (огромную по тем временам сумму) слишком низкой и постоянно заставляло ее увеличивать. Финансовая элита рейха оправдывала это в присущем ей элегантном тоне: необходимо избежать того, чтобы последующий мирный договор был «излишне обременен финансовыми и трансфертно-политическими условиями»[498]. В январе и феврале 1943 года ежедневные требования вермахта составили уже 29 млн рейхсмарок. К ним добавлялись закупочные поездки представителей Геринга и Шпеера. Как подсчитало правление кредитных касс рейха, суммарно это привело к «требованиям в размере около 35 млн рейхсмарок в день, или около 1 млрд рейхсмарок в месяц»[499].

Безудержная жадность оккупантов быстро увеличивала количество денег в обращении. Во Франции гражданские государственные расходы с 1941 по 1943 год составили около 130 млрд франков в год. Если оккупационные расходы изначально оставались примерно на одном уровне (то есть имели фиксированный процент от бюджета), то за последние два года они выросли до уровня, сопоставимого со всем бюджетом Франции. Сильный рост оккупационных расходов в 1943 году можно объяснить прямым результатом поражений на востоке и увеличением производства вооружений в рейхе. Этот процесс находит параллели и во всех других оккупированных немцами странах. На совещании в Берхтесгадене 28 апреля 1943 года Геринг сетовал: «Финансовые платежи Франции недостаточны. Отсутствует пригодный для работы налоговый аппарат для сбора прямых налогов. Это следует изменить»[500].

В дополнение к ежедневным оккупационным платежам Франции вскоре пришлось предоставить Германии огромные кредиты на оплату грузовых перевозок (так называемые авансы по клиринговым платежам). В период с 1941 по 1943 год они увеличились с 20 до 45 млрд франков и оценивались в проекте бюджета 1944 года уже почти в 90 млрд франков. Кроме того, Франция оплачивала расквартирование и текущие расходы итальянских оккупационных войск на юго-востоке страны. Но рейху и этого было мало: войска вермахта собирали деньги, налагая коллективные штрафы на отдельные города. За первые девять месяцев оккупации Нанту пришлось заплатить 10 млн франков, Шербуру – 6 млн, Бордо – 2 млн франков[501]. Общая сумма включает в себя и товарную добычу, захваченную вермахтом в ходе быстрой кампании по оккупации Франции.

Хотя французские налоговые поступления между 1941 и 1943 годами значительно выросли под давлением Германии (с 68,2 до 101 млрд франков), тем не менее дефицит бюджета оккупационных войск быстро рос, составив от 160 до 220 млрд франков в год, а в бюджете на 1944 год он прогнозировался уже на уровне 317 млрд. В результате непомерной германской жадности рейха расходы Франции на содержание оккупантов в итоге превысили ее обычные государственные доходы более чем в три раза[502].

Согласно официальному отчету Рейхсбанка весной 1944 года, оккупационные расходы к тому моменту составили 680 млрд франков. К этому добавлялся экспорт товаров и услуг в Германию на сумму 120 млрд франков, из которых около половины – на кредитной основе[503]. Поскольку впереди предстояло еще четыре месяца оккупации, за этот период следует добавить к общей сумме не менее 10 %. После освобождения Франции ее новый министр финансов Эме Леперк заявил, что Германия вывезла из страны в общей сложности 900 млрд франков[504]. За время оккупации государственный долг Франции вырос на 1050 млрд франков[505]. Банк международных расчетов подсчитал, что возложенные на Францию оккупационные расходы составляли в 1944 году 35,25 млрд рейхсмарок (что соответствовало 705 млрд франков) плюс долги по клиринговым расчетам. В это число не включены платежи присоединенной Эльзас-Лотарингии и платежи итальянским оккупационным силам на юго-востоке Франции.

Относительно схожие данные различных источников позволяют утверждать, что непосредственный урон, нанесенный Германией Франции, составил более 800 млрд франков (или 40 млрд рейхсмарок). В целом, согласно беспристрастному суждению директора Рейхсбанка Гартлиба, разграбление привело к «эффективной разгрузке бюджета рейха и в конечном счете также к сокращению использования кредитов центрального банка [в Германии], а с другой стороны, взвалило на бюджет и валюту Франции тяжелое бремя»[506]. В 1959 году Пьер Арно подытожил внешне абсолютно логичную германскую технологию грабежа, хотя и заключавшуюся в оплате всего и вся, но деньгами покоренной страны: «[Немцы] никого не угнали в плен, они просто жадно все покупали и платили за это деньгами, взятыми у нас»[507].

Министру финансов Франции всегда следовало переводить оккупационные расходы на счет кредитной кассы в Париже. Помимо уже описанного частного грабежа, связанного с «рождественскими покупками» Геринга, широко применялся схожий с ним государственный грабеж, поставленный на широкую ногу. Например, с января по октябрь 1942 года военный командующий Франции ежегодно требовал 6,5 млрд рейхсмарок, то есть 21,3 млн франков ежедневно. В рассматриваемый период времени из этой суммы 720 млн рейхсмарок были потрачены властями Германского рейха на закупку «лошадей, продовольствия и изделий пищевой промышленности для войск на востоке», то есть для германских армий в Советском Союзе. Восемьсот сорок миллионов рейхсмарок были израсходованы на «покупки на черном рынке, ценные бумаги и произведения искусства (якобы официальные)»[508].

Такая практика установилась уже в первые несколько недель после вторжения в Париж. В то время как «счет Б» оккупационных расходов Франции использовался для покрытия текущих, значительно завышенных расходов вермахта и его солдат, «счет А» оккупационных расходов Франции был с самого начала создан для германских «непредвиденных расходов». Оттуда уже за первые полгода были «стырены» (как это буквально называется в некоторых отчетах) следующие суммы: 536 млн рейхсмарок у семей «занятых в Германии французских работников» (см. с. 204–205); 250 млн рейхсмарок было выделено рейхсминистерству экономики «на закупку сырья и акций»; рейхсминистерство продовольствия получило 9 млн «на закупку крупного рогатого скота»; на 5 млн рейхсминистерство транспорта приобрело большое количество хранящихся во французских банках акций Брюссельской международной компании по производству спальных вагонов[509]. Налоговый отдел рейхсминистерства финансов умышленно хранил полученные во Франции доходы на «счете А» в качестве средств «для возможных распоряжений министерства финансов»[510].

Кроме того, различным формам грабежа способствовал обменный курс, установленный ниже реального в интересах германских скупщиков: одна рейхсмарка была эквивалентна 20 франкам, что означало 25-процентную девальвацию французской валюты. Но для старых германских долгов сохранялся более выгодный, еще довоенный курс. Как и в оккупированной Польше, рейхсминистерство финансов отнимало имущество каждого изгнанного из Эльзаса или Лотарингии еврея или «неблагонадежного француза» в пользу германской казны, собрав в итоге около 5 млн рейхсмарок. Если средств на «счете А» было недостаточно, они быстро переводились туда со «счета Б». Примером такого финансового жонглирования являются переводы на 600 и 900 млн франков, осуществленные 3 марта и 9 октября 1941 года по распоряжению рейхсминистерства экономики[511].

Только в период с 16 мая по 14 октября 1942 года специализирующейся на закупке сырья компании Roges (Rohstoff-Handelsgesellschaft m.b.H.) было выделено 700 млн для приобретения его во Франции, но не со «счета А», а со «счета Б», который якобы служил исключительно для одномоментных текущих оккупационных расходов[512].

Кроме того, частные и государственные спекулянты приобрели оккупационные марки на общую сумму 2,5 млрд рейхсмарок, 1,3 млрд из которых в 1943 году вообще не были проведены по «счету А»[513]. Оккупационные марки также не падали скупщикам с неба: их надо было предварительно оплатить в рейхсмарках, что приносило дополнительный доход казне рейха.

В сентябре 1943 года министр вооружений Альберт Шпеер начал скупку во Франции станков для германских фабрик через только что основанную компанию Primetex. Бизнес было тайно начат на сумму 300 млн франков, выделенную из бюджета оккупационных расходов[514]. Параллельно работала уже упомянутая выше компания Roges[515]. Она была основана Герингом в декабре 1940 года и полностью принадлежала верхушке рейха. В правлении председательствовал начальник одного из отделов рейхсминистерства финансов, некто Бендер. Контролируемая таким образом компания преследовала цель «приобретения и реализации товара на всех оккупированных территориях, а также закупки, хранения и перепродажи сырья, важного для военных нужд»[516].

Если полистать хранящиеся в парижском Национальном архиве документы, относящиеся к «счету А» оккупационных расходов за 1940–1943 годы, сразу бросается в глаза отличительный признак проведенных трансакций: германские ведомства, а также компании и частные лица, оплачивавшие свои крупномасштабные закупки во Франции национальной валютой, первоначально вносили в рейхсмарках эквивалентную ей стоимость в казну.

Но этот процесс велся скрытно. Посредником было так называемое Allgemeine Warenhandelsgesellschaft в Берлине, адрес которого (по аналогии с почтовыми ящиками компаний Deutsche Verrechnungskasse или берлинского отделения Центрального экономического банка Украины, о которых будет рассказано позже) служил исключительно прикрытием для схемы отмывания денег под руководством рейхсминистерства финансов. Оттуда переводы отдельных германских компаний должны были направляться в центральную кассу и «зачисляться в виде доходов бюджета в раздел XVII, часть XV чрезвычайного бюджета». Уже известный по экспроприации собственности евреев раздел XVII был значимой частью чрезвычайного военного бюджета Германского рейха.

Германский предприниматель, покупавший французское сырье и промышленные изделия или передававший заказы во Францию, получал прибыль, но в обязательном порядке оплачивал приобретенное в рейхсмарках внутри Германии. То же самое относится и к приобретению акций компаний во Франции – в этих случаях французские акции, купленные германскими инвесторами, организациями и банками, оплачивались в рейхсмарках по текущему, а не по оккупационному курсу. Так всякий раз деньги оказывались в казне рейха, в то время как французские продавцы получали свои деньги из средств бюджета оккупационных расходов[517].

9 и 13 ноября 1940 года компания AEG в берлинском районе Обершёневейде закупила франков на сумму 4,3 млн рейхсмарок для приобретения товаров во Франции. В ноябре Deutsche Bank купил франков на 20,25 млн рейхсмарок. 23 октября 1940 года компания Cautio Treuhandgesellschaft в Берлине подала заявку на приобретение франков на сумму 3 млн рейхсмарок, 20 ноября – еще на 1 млн, 5 декабря – на 1,5 млн и 27 декабря – на 2 млн. 11 декабря Dresdner Bank зашел на французский рынок с 2 млн рейхсмарок, а 23 января 1941 года произошел еще один транш в 3 млн. 20 января 1941 года компания Berliner Handelsgesellschaft последовала его примеру, зайдя на рынок акций Франции с 1,3 млн, а 11 февраля добавила к ним еще миллион.

Крупные организации и отдельные торговые компании закупались во Франции ввиду текущего спроса и выгодной быстрой продажи или охотились за пакетами акций, обещавшими в перспективе высокие прибыли. Банки и трастовые компании приобретали ценные бумаги для многих анонимных клиентов. При этом они пользовались услугами секвестрированных банков: Вестминстерского иностранного банка в Париже, Парижско-Нидерландского банка, Crédit Lyonnais и Lloyds & National Provincial Foreign Bank Ltd. Самым предпочтительным из них изначально был Вестминстерский иностранный банк[518]. Прусский государственный банк (морская торговля) потратил значительную сумму на перевод имеющихся во Франции акций Борского медного рудника в собственность Германии[519]. Заявки подавались через представителя рейха в Банке Франции – германскому комиссару Вестминстерского иностранного банка. На такие покупки давали свое согласие как отдел валютной защиты Франции, так и экономический отдел при военном командующем Франции с пометкой, что акции получены «из французских, частично еврейских рук»[520].

Таким же образом «оплачивались» поставки французских фирм в рейх. Например, 11 ноября 1940 года в Дортмунд поступили 720 тыс. рейхсмарок, переведенных за французский лом, переплавленный в доменных печах Рурской области. Скупали ли во Франции товары, сырье или акции компании Carl Zeiss Jena, Allianz, Friedrich Krupp, ювелирные мастерские Kurt Herrmann в Берлине или торговое предприятие Lifestyle-Ausstatter Meisterräume (общество образцовой культуры быта) – везде было одно и то же: получатели платили, рейх прикарманивал, а французы платили дважды от имени государства.

5 декабря 1940 года главное командование сухопутных войск списало со «счета А» оккупационных расходов сумму во франках, эквивалентную 20 млн рейхсмарок, чтобы потратить их на общие нужды вермахта. Незадолго до Рождества 1940 года руководящие чиновники рейхсминистерства пропаганды отправились в турне по Франции с франками на сумму 750 тыс. рейхсмарок, а ювелирные мастерские Курта Херрмана в Берлине на Унтер-ден-Линден в своем вояже запаслись 500 тыс. рейхсмарок[521]. 17 декабря 1940 года покупками также заинтересовались обер-бургомистры Дюссельдорфа, Эссена и Вупперталя. 20 января 1941 года за ними последовал обер-бургомистр Франкфурта, а 21 января – обер-бургомистр Рейнской провинции. 12 февраля 1941 года обер-бургомистр Берлина отправил во Францию своих закупщиков с 701 тыс. рейхсмарок[522]. Оптовые торговцы деликатесами Riensch & Held и Emil Köster AG в Берлине покупали французскую изысканную еду для первоклассной жизни элиты в военное время. 17 октября 1940 года гитлеровский скупщик произведений искусства Карл Габершток взял 1,5 млн франков со «счета А» оккупационных расходов. Рейхсминистерство экономики ранее перечислило соответствующую сумму 75 тыс. рейхсмарок в центральную кассу рейха (она же Allgemeine Warenhandelsgesellschaft Berlin)[523].

Так что неверно, когда в официальной (в целом критически настроенной) военной истории Военно-исторического исследовательского бюро говорится: «Все запутанные сделки оплачивались с помощью кредитов из оккупационных расходов»[524]. Помимо того что из оккупационных расходов предоставлялся не кредит, а безвозвратный платеж, заказчики очень прилежно оплачивали свои счета, а рейхсминистерство финансов лишь предотвращало дельнейшую передачу денег. Такой «порядок расчетов» действовал в течение всего срока действия договора о перемирии и не мог быть прекращен по инициативе оккупированной страны.

Уполномоченный по финансам во Франции при комиссии по перемирию так прокомментировал экономические последствия этого диктата: «В том же объеме, в каком товары вывозились из Франции в Германию, израсходованные на них деньги возвращались в Германскую расчетную кассу, то есть в Рейхсбанк. В условиях постоянного изъятия товаров министерство финансов Франции было вынуждено предоставлять в распоряжение французских кредиторов соответствующие суммы во франках из внутренних правительственных займов [имеются в виду государственные облигации]. Таким образом, позитивные последствия для стоимости рейхсмарки были уравновешены соответственно неблагоприятными последствиями для стоимости французского франка»[525].

Германская расчетная касса имела тот же адрес, номер телефона и бланки, что и Рейхсбанк. Она была просто его подразделением.

Италия: оплаты не будет

После входа германских войск в предавшую союзника Италию в сентябре 1943 года рейхсминистерство иностранных дел письменно разъяснило взаимосвязь между оккупационными расходами и клиринговыми расчетами. Судя по всему, дипломаты сочли свои планы противоречащими международному праву и поэтому решили, что письмо «ни при каких обстоятельствах не должно стать доступно широкой общественности». В нем говорилось: «Военное положение вынуждает нас вывозить готовые товары и сырье из Италии в Германию или перемещать их на хранение к нам в таких больших количествах, что клиринговые расчеты практически невозможны. Поэтому оплата этих товаров преимущественно должна будет покрываться за счет предоставляемых итальянским правительством на постоянной основе взносов на военные расходы. Так что возобновление клиринговых расчетов [в том виде, в каком они существовали во времена “оси”] приобретает характер дополнительной экономической системы компенсации и маскировки, способной противодействовать утверждению о “разграблении” Италии, распространяемому вражеской пропагандой как внутри страны, так и за ее пределами».

Для поддержки возможности поставок основными компаниями Италии сначала нужно было выплатить старые долги, которые все еще оставались непогашенными со времен германо-итальянского союза. При этом речь шла о «значительном сальдо в пользу итальянцев». Для его компенсации, по мнению рейхсминистерства иностранных дел, «необходимо было выделять фиксированную ежемесячную сумму в размере около 100 млн лир» из итальянских оккупационных расходов и по возможности «периодически увеличивать ее». Таким образом, итальянцы, в общем-то, оплатили долги, имеющиеся у германских заказчиков перед отдельными поставщиками в предыдущие годы (что касается частных германских компаний, они оплачивали их в рейхсмарках). Авторы цитируемого здесь документа хотели использовать ту же технологию для получения денег, которые итальянские подневольные рабочие и занимающиеся принудительным трудом военнопленные перечисляли семьям. С самого начала на это «из взноса на военные расходы» страны была предусмотрена «ежемесячная сумма 200–250 млн лир»[526].

Итого немцы вывезли из Италии ценностей в размере не менее 10 млрд рейхсмарок. Изначально стране нужно было платить 7 млрд лир в месяц. Хотя войска антигитлеровской коалиции в последующие полтора года освобождали все больше территорий страны, богатый промышленный север почти до самого конца оставался под контролем Германии. Поскольку страна вскоре снова стала считаться союзником, а Муссолини (освобожденный в результате дерзкой спецоперации) объявил в своем выступлении на озере Гарда об основании Итальянской социальной республики (или Республики Сало), Италия выплачивала не оккупационные расходы, а скорее то, что эвфемистически называлось «взносом на военные расходы»[527].

Как и везде, немцы определяли оккупационные расходы не по фактическим расходам вермахта, а первоначально ориентировались по данным последнего государственного бюджета захваченной страны. В Италии предварительная сумма на 1942/43 год составляла около 81 млрд лир[528]. Прежний прогноз состояния бюджета все еще содержал значительную долю доходов, которые фашистская Италия, в свою очередь, хотела получить с оккупированных ею до августа 1943 года территорий. Кроме того, в эти планы входили доходы регионов страны, которые шаг за шагом отвоевывали страны антигитлеровской коалиции. Тем не менее немцы объявили бюджет 1942/43 года (равный бюджету всей Италии) отправной точкой для определения размера взноса на военные расходы.

В марте 1944 года ответственный за финансы один из сотрудников главного финансового управляющего в Италии более подробно проанализировал экономическую ситуацию. По его словам, годовой национальный доход в размере 130 млрд лир покрывал выплачиваемый Германии взнос на военные расходы в размере 84 млрд. Оставалось еще 46 млрд для частного потребления и пополнения бюджета. Но такова была лишь чисто математическая картина. Реальное финансовое положение было гораздо более удручающим. «При этом необходимо принять во внимание, – продолжал он, – что, помимо взноса на военные расходы, Италия также авансом оплачивает расквартирование войск, реквизиции, ущерб вермахта и военный ущерб немцев, а также должна вносить аванс по взаиморасчетам. Кроме того, следует учитывать собственное военное бремя Италии (военный ущерб, пенсии и т. д.)»[529].

В целом ничто не мешало непрерывному росту всех этих «взносов» после вступления в силу договора от 23 октября 1943 года. Решающий отрывок из него гласил: Италия обязана предоставить в распоряжение Великого Германского рейха «взнос на военные расходы, соответствующий экономическим потребностям германских организаций». Если в 1940 году во Франции еще утруждали себя созданием «счетов A и Б» для отдельного проведения не связанных с оккупацией расходов, то теперь рейхсминистерство финансов заявило: то, как поступает германская сторона с денежными средствами, – это ее «личное дело». «Поскольку лира использовалась для покупок на нужды [рейха] и за пределами Италии», то добавляется еще и «взнос Италии во внешние оккупационные расходы в сумме, возмещающей стоимость потраченных рейхсмарок»[530]. Как и следовало ожидать, рейхсминистерство продовольствия, Геринг, компания Roges, а также генеральный уполномоченный из рейхсминистерства вооружений Шпеера предоставляли большие суммы в лирах для закупок в Северной Италии. Треть контрибуций шла на вооружение, остальное – на заработную плату солдатам и высшим чинам вермахта и иные закупки. Помимо этого, значительные суммы выделялись на строительство укреплений[531].

Такая политика подпитывала инфляцию, приводила к дефициту товаров и ухудшала материальное положение простых итальянцев. В сочетании с военными успехами антигитлеровской коалиции это спровоцировало приток людей в отряды партизан и рост гражданского протеста. Когда забастовки устроили 70 тыс. рабочих в Милане и 50 тыс. в Турине, посланник рейхсминистерства финансов д-р Хуберт Шмидт в июне 1944 года размышлял: «Решение этого вопроса, вероятно, будет возможно только таким образом: необходимо, чтобы всех забастовщиков отправляли в германские концлагеря». Тому же самому налоговому чиновнику, с легкостью державшему наготове такие решения, ничего не приходило в голову насчет развала в собственной зоне ответственности. «Долг итальянского государства неудержимо растет, – резюмировал он в августе 1944 года, – регулярные доходы в 1943/44 финансовом году упали примерно на 30 % по сравнению с предыдущим годом и теперь составляют чуть менее 14 % от довоенных значений»[532].

Дополнительные восточные территории

Рабский труд на рейх

Начиная с 1940 года рейхсминистерство финансов постоянно использовало любую возможность для изъятия в пользу казны значительной части заработной платы занятых в Германии иностранных рабочих. Так, часть заработной платы, переведенной германскими компаниями примерно для 250 тыс. бельгийских рабочих и предназначавшейся для их семей, ушла на «накопительный счет» германского государства. Оттуда рейхсмарки шли в центральную кассу рейха, а родственники рабочих получали свои деньги в бельгийских франках из бюджета оккупационных расходов. Это означает, что германские предприниматели выплачивали заработную плату своим рабочим полностью, но затем казна (в дополнение к налогам на заработную плату) забирала ту часть, которую рабочие переводили на содержание своих семей, и передавала деньги в бельгийской валюте семьям рабочих. Как и везде, это происходило за счет исключительно бельгийской экономики[533].

Государственное хищение заработной платы иностранных рабочих практиковалось в Голландии, Франции, Хорватии, Сербии, Богемии, Моравии и Словакии, а позднее и в Италии. Не имело значения, как трудился конкретный рабочий в Германии – добровольно или подневольно. В итоге все заработанное им в рейхсмарках шло в пользу казны. Для германского финансового управления такие и, как уже было показано ранее, многие подобные транзакции означали огромную прибавку к доходам рейха. Поступления денежных средств проводились по статье общих административных доходов, которая вскоре стала во многих отношениях незаконной. Еще в 1944 году Рафаэль Лемкин метко заметил: «Таким образом, оккупированные страны не только финансируют экспорт в Германию, но и оплачивают труд своих соотечественников, работающих там»[534]. Для Франции также сразу же была внедрена описанная форма грабежа страны. За первые шесть месяцев более полумиллиарда рейхсмарок для семей «занятых в Германии французских рабочих» было изъято и выплачено получателям во франках[535]. Однако количество французских (подневольных) рабочих впоследствии значительно сократилось. В случае с Бельгией (как и в случае с союзными странами) часть предназначенной для содержания семей заработной платы хотя и зачислялась на клиринговый счет, но разницы по факту не было. Погашение такой задолженности рейхом никогда всерьез не рассматривалось[536].

Когда в сентябре 1943 года Италия (ранее союзная) была окончательно оккупирована, немцы вывезли в рейх более полумиллиона итальянских рабочих на принудительный труд. Разумеется, деньги, причитающиеся им, снова остались в Германии. Поскольку тем временем установилась система государственного мошенничества с заработной платой, то, как уже упоминалось, для членов семей итальянцев с самого начала была предусмотрена сумма, оплачиваемая «из итальянского взноса на военные расходы». Компании, нанимавшие итальянских рабочих, должны были переводить деньги на счет Deutsche Bank. Оттуда (как и в случае с другими иностранными работниками) средства поступали на «сберегательный счет заработной платы» Германской расчетной кассы. Но в данном случае полученные средства не переводились в Италию, вместо этого министр экономики Германии распорядился: «Они [деньги] остаются здесь, в Берлине, в распоряжении итальянского правительства. Впоследствии необходимо будет принять решение об использовании накопленных сумм в рейхсмарках». Попросту говоря, это означало постоянное преобразование суммы на счете в казначейские обязательства рейха. В случае победы они использовались бы якобы для компенсации внешних оккупационных расходов. Документы о переводах денег итальянских рабочих на «накопительный счет» Deutsche Bank служили для итальянского Банка труда основанием для выплат их семьям. Для этого министру финансов Италии пришлось «открыть соответствующий кредит» в банке[537].

Процедура для польских и советских подневольных рабочих была намного жестче. Если германские захватчики угоняли в Германию рабочего или молодую женщину, например с Украины, то в 1942 году (по крайней мере по соответствующему распоряжению) со скромным имуществом угнанных следовало поступать следующим образом: «оставшееся имущество и деньги» должны были передаваться в надежные руки сельского старосты для дальнейшей реализации. «Скотину (лошадей, коров, свиней, овец, кур, гусей и т. д.), зерновые, сено, солому» следовало «незамедлительно предложить купить» местной хозяйственной части вермахта. Выручку от продажи и наличные деньги сельскому старосте следовало перевести на блокированный счет в кредитной кассе рейха. Впоследствии она якобы должна была вернуть эти деньги рабочему «по возвращении на родину», чтобы он мог в дальнейшем использовать их «для покупки скота и семян». Что бы ни произошло с советским подневольным рабочим в дальнейшем, все его имущество сначала обращалось в деньги, которые направлялись прямиком в военную казну рейха[538].

После прибытия в Германию подневольные рабочие распределялись по отдельным предприятиям, которые также должны были оплачивать труд угнанных из Восточной Европы рабочих согласно тарифам (в основном использовались расценки для низкооплачиваемых групп работников неквалифицированного труда). 5 августа 1940 года Совет обороны рейха выпустил постановление, согласно которому работающие в Германии поляки «должны были платить социальный уравнительный сбор в дополнение к подоходному налогу» (проекты этого постановления появились еще в 1936 году, когда рейхсминистерство финансов продумывало вопрос о введении особого налога на трудовой доход германских евреев). Он носил изобретательное название: «налог на выравнивание производительности труда»[539]. Доходы от созданного социального уравнительного сбора поступали исключительно в казну рейха, впервые этот налог был применен в 1940 году в оккупированной Польше. В то же время министр финансов получил право распространения подобных предписаний на другие группы подневольных рабочих (подвергавшихся особой дискриминации). Дополнительный сбор вскоре пришлось платить также уцелевшим евреям и цыганам[540].

Согласно Первому постановлению, особый налог обязаны были платить все поляки, находящиеся в рейхе, включая добровольно работавших в Германии и проживавших на аннексированных Германией территориях. Исключение составляли занятые в сельском хозяйстве польские (подневольные) рабочие, для которых была создана особенно невыгодная тарификация оплаты труда по сравнению с обычной заработной платой в Германии. Рабочие получали питание и жилье, а также карманные деньги от 8,50 до 26,50 рейхсмарки в месяц[541]. Это означало некоторый отказ рейха от взимания налогов и косвенное субсидирование фермеров, крупных сельхозпроизводителей, и удержание цен на продукты питания на приемлемом уровне.

Социальный уравнительный сбор составлял 15 % от общей суммы заработной платы до всех вычетов и обосновывался тем, что польские рабочие не проходили военную или альтернативную службу, а также не отчисляли взносы в Германский трудовой фронт (или не делали принудительных пожертвований в фонд Зимней помощи)[542]. Кроме того, в отношении всех без исключения подневольных рабочих (а также добровольно работавших поляков) устанавливался налог на заработную плату по невыгодным налоговым группам I или II. Выгодные группы III и IV, введенные по соображениям поддержания немецких семей, «с самого начала не рассматривались для польских налогоплательщиков». Точно так же до этого, с 17 февраля 1939 года, в отношении налога на заработную плату дискриминации подверглись евреи. Они также были отнесены в наихудшую налоговую группу I, после того как годом ранее рейхсминистр финансов отменил для них налоговые льготы для многодетных[543]. Впоследствии ведомства несколько раз незначительно изменяли процедуру налогообложения для советских рабочих (впрочем, без существенных финансовых изменений для работодателей или подневольных работников).

В 1942 году еврей, имеющий жену и ребенка и зарабатывающий, будучи подневольным рабочим, 234 рейхсмарки в месяц на заводе «Даймлер-Бенц» (включая все надбавки за дополнительные смены), должен был заплатить 108 рейхсмарок налогов и (де-факто без любых возражений) отчисления на социальное страхование. Его коллега-ариец мог получать такую же заработную плату, но ему приходилось платить лишь 9,62 рейхсмарки налогов и 20,59 рейхсмарки отчислений на социальное страхование. Евреи, цыгане и подневольные рабочие из Восточной Европы платили в три с лишним раза больше налогов и отчислений на социальное страхование[544]. Именно по этой причине (и исключительно за счет занятых в германской промышленности подневольных рабочих и свободных польских рабочих на аннексированных территориях) поступления от налогов на заработную плату во второй половине войны удвоились. Остававшуюся после уплаты налогов часть зарплаты поляки обязаны были передавать генерал-губернаторству на содержание своих семей. Поэтому работодатели должны были сразу переводить соответствующую часть заработной платы на «накопительный счет» рейха, где она учитывалась как дополнительные государственные доходы. Таким образом (как, впрочем, и везде), содержание семей рабочих должно было производиться правительством генерал-губернаторства за счет Польши.

Эта форма мошенничества с зарплатой во многом была связана с инициативой рейхсминистра финансов. Вот почему те, кто из собственных интересов хотел обеспечить себе достаточно сносные условия в генерал-губернаторстве, жаловались на это еще осенью 1940 года. Генерал-губернатор Ганс Франк резко критиковал то, что польским рабочим в рейхе «занижали заработную плату» и если действительно возникали излишки, то финансовая касса рейха требовала отдать их ей в виде «социальных отчислений». Как следствие, генерал-губернаторству пришлось «взять из государственных средств деньги на поддержку семей, кормильцы которых работают в рейхе».

Якобы даже Гитлер был «очень удивлен таким положением дел» и сказал: «Оказывается, органы финансового управления не выплачивают заработанные у нас польскими рабочими суммы генерал-губернаторству, а вместо этого сами используют их в рейхе на других счетах. Это абсолютно неправильно»[545]. Отдельные фирмы и гауляйтунг Восточной Пруссии также протестовали против чрезмерного финансового ущемления польских рабочих. Ведь в конечном счете так можно было потерять любой интерес к тяжелой и добросовестной работе[546]. В 1943 году главное управление безопасности рейха потребовало «избегать в настоящее время любой дискриминации рабочих Польши» из-за «протестных настроений и усиления движения Сопротивления»[547].

После всех налоговых вычетов у рабочих из Польши и Советского Союза ежедневно вычиталось из заработной платы по 1,50 рейхсмарки за проживание в трудовом лагере. Согласно современному модельному расчету, результат вычетов выглядел так: при еженедельной заработной плате в 40 рейхсмарок у русских или польских подневольных рабочих после уплаты повышенного налога на заработную плату, особого налога (социального уравнительного сбора), взносов на социальное страхование и вычетов за проживание и питание оставалось около 10 марок. Однако их нельзя было полностью потратить «ввиду скудного обеспечения потребительскими товарами в рейхе»[548].

Вот тут-то и появились «сбережения остарбайтеров» с помощью «максимально простой системы сберегательных марок», разработанной рейхсминистерством экономики. Бухгалтерия каждой компании получила так называемые «сберегательные книжки для рабочих с востока» и вклеивала в них специально разработанные сберегательные марки «с рельефным сухим тиснением и указанием номинала арабскими цифрами». Их стоимость фирмы выплачивали непосредственно в центральную кассу рейха. Якобы рабочий с востока должен был получить всю накопленную им сумму по возвращении домой, да еще и 2 % сверху. В «Вестнике законодательства Германского рейха» туманно говорилось: «Накопленная сумма [должна быть предоставлена] вкладчику или членам его семьи в соответствии с подробными инструкциями министра по делам оккупированных восточных территорий или верховного командования вермахта»[549].

Предположительно сберегательные книжки для всех советских подневольных рабочих выпускал Центральный экономический банк Украины. Средства должны были целиком направляться компаниями в фиктивный, так называемый берлинский офис этого банка. Как уже говорилось ранее, индивидуальные вклады не фиксировались в нем по отдельности. Предполагаемая в будущем выплата должна была когда-то осуществиться в «соответствующей национальной валюте вкладчика». В Германии не разрешалось снимать средства со счета, и самым ранним сроком для возможности вывести деньги считалось возвращение подневольного работника на родину.

Теперь понятно, что понималось под «берлинским офисом» Центрального экономического банка Украины – это был один из многочисленных псевдонимов центральной кассы Германского рейха[550]. Если учесть, как немцы планировали поступить с так называемыми «аборигенами» после победоносной войны, становится ясно, что угнанных восточноевропейских рабочих и работниц, по возможности бездетных и которые трудились не разгибая спины, словно рабы, необходимо было «утилизировать». И это означало, что официальная липовая возня вокруг сбережений остарбайтеров была не чем иным, как еще одним способом прикарманивания чужого имущества. «Вследствие этого все налоги, сборы и “сбережения” от принудительного труда польских и советских рабочих в Германии представляли собой специфическую форму дани» в военную казну Германского рейха[551]. То же самое относится и к переводу части заработной платы западноевропейских и итальянских рабочих на родину.

Вышеизложенное объясняет финансово-экономическую выгоду от использования подневольных рабочих. Она позволила полностью переводить их заработную плату в пользу государственной казны. Это стабилизировало военные финансы, щадило германских налогоплательщиков и (как весьма приятный побочный эффект) избавляло скудный рынок потребительских товаров от натиска дополнительных покупателей. Если бы вместо подневольных рабочих трудилось больше германских женщин и мужчин, то рабочее время (требовавшее оплаты) для немецких сотрудников увеличилось бы. Из-за этого в денежное обращение было бы выпущено несколько миллиардов рейхсмарок, на которые женщины не смогли бы купить никаких товаров и которые были бы неспособны удовлетворить потребности рабочих в еде и одежде. Это дестабилизировало бы рейхсмарку и могло серьезно повлиять на настроения в обществе.

Если посмотреть на внутренние поступления от налога на заработную плату в период с 1941 по 1945 год, то можно заметить, что значительная их часть поступала из заграничных источников. Прибыль, полученная заводами «Даймлер-Бенц» или «Крупп» от каждого подневольного рабочего, была немалой – ведь они платили польским и советским рабочим на 15–40 % меньше, чем германским. Прибыль же, которую германское общество в лице своего государства получало от каждого восточноевропейского подневольного рабочего, была еще выше: государство присваивало себе от 60 до 70 % выплачиваемой компаниями заработной платы.

Согласно приблизительному расчету (см. ниже), при этом речь шла о поступлениях от налога на заработную плату в сумме 6,5 млрд рейхсмарок. Как уже упоминалось, в случае с сельским хозяйством заработная плата восточных батраков была очень низкой, чем косвенно субсидировалось фермерство, а именно – производство продуктов питания. Здесь можно предположить сумму «субсидий» минимум 3,5 млрд рейхсмарок. Если предположить доход от присвоения государством переводов рабочих в адрес членов своих семей в среднем в полмиллиарда в год, то добавляются еще 2,5 млрд, учтенные рейхом как «общие административные доходы»[552]. Если исходить из того, что так называемые «сбережения остарбайтеров» принесли не менее полумиллиарда, то финансовая выгода, которую германское государство извлекло из принудительного труда, составила не менее 13 млрд рейхсмарок, что сегодня соответствует примерно 130 млрд евро. В рамках размеров этой суммы стоит говорить о государственной и социальной, а не о частнокапиталистической эксплуатации и наживе. Миллиардные доходы от принудительного труда значительно снизили бремя войны для каждого отдельного немца, но они составляли лишь часть тех преимуществ, которые каждый немец извлек из экономически популярной в народе грабительской войны рейха.

В германском федеральном архиве имеется лишь несколько документов о грабеже рейха по отношению к заработной плате и социальным льготам подневольных рабочих или о выгодах, которые постоянно извлекало из этого германское общество. Представляются интересными субсидии рейха в кассы социального страхования, (особенно перегруженные в военное время). Вырисовывается следующая картина, рассчитанная Альбертом Мюллером (Вена).

Особенно примечателен спад роста субсидий в 1942 финансовом году, который легко объяснить введением экономики принудительного труда, что значительно снизило потребность рейха в финансовой поддержке учреждений социального страхования. Здесь видно, что начиная с 1938 года всего за три бюджетных года субсидии учреждениям социального страхования увеличились более чем в два раза (коэффициент 2,17). Если бы этот рост продолжался линейно, то через три следующих отчетных года ежегодные расходы составили бы примерно 2,14 млрд рейхсмарок (на 1944 год). К концу апреля 1945 года они должны были вырасти примерно до 2,35 млрд рейхсмарок.

Утверждение о наличии (среднего) линейного роста основывается на ежегодном увеличении примерно на 37,5 пункта (таким образом, 250 пунктов были бы достигнуты в 1942 году, 287,5 – в 1943 году, 325 – в 1944 году и 362,5 – в 1945-м). Если принять во внимание эмпирическое падение до 150 пунктов в 1942 году, а затем продолжить тот же рост, то в 1943 году достигается 187,5 пункта, в 1944-м – 225 пунктов, в 1945-м – 262,5 пункта. Если сравнить две гипотетические линейные кривые и «перевести» разницу в деньги, то можно говорить о примерной «экономии» в 2,2 млрд рейхсмарок с 1942-го по май 1945 года, что отсылает к урезанию зарплат и социальных пособий для подневольных рабочих и к массовым убийствам еврейских клиентов страховых компаний.

Как и следовало ожидать, начиная с 1942 года массовое использование принудительного труда также нашло отражение в поступлениях от налога на заработную плату в рейх.

Во-первых, данные показывают, что доходы от налога на заработную плату увеличились почти в два с половиной раза между 1938 и 1943 годами. Темпы роста показывают два заметных скачка: с 1938 по 1939 год на 26 % и с 1940 по 1941 год на 42 %. Первый скачок отражает присоединение Австрии и Судетской области и удлинение рабочего дня (особенно после начала войны), а второй – массовое использование подневольных рабочих в промышленности рейха. Здесь гипотетически предполагается, что без скачка с 1940 по 1941 год темпы прироста начиная с 1940 года, скорее всего, выровнялись бы, приблизившись к среднегодовому приросту не более чем на 5 %. В денежном выражении это означает предполагаемые налоговые поступления в размере 17,3 млрд рейхсмарок в период с 1940 года по первый квартал 1945 года. На основании фактических данных мы предполагаем дальнейший рост на 10 % в 1944 и 1945 годах, поскольку объем принудительного труда в этот период еще больше увеличился. На основе этого можно рассчитать гипотетический доход от налога на заработную плату в размере 23,8 млрд рейхсмарок в период с 1940 года по первый квартал 1945 года. В соответствии с этим 6,5 млрд рейхсмарок (более четверти всех поступлений от налога на заработную плату) и будет предполагаемой минимальной прибылью, которую получило общество германских налогоплательщиков от налога на заработную плату подневольных рабочих в промышленности[553].

Эмиссионный банк в Москве

Кроме недель хаотичного отступления немецких войск на самом последнем этапе войны, в Северной, Западной и Южной Европе вермахт практически за все «платил» в соответствии с описанным методом с помощью оккупационных марок или в местной валюте. Следовательно, совершенное там ограбление в крупном масштабе ориентировочно можно измерить суммами потраченных денег. К оккупированным территориям Советского Союза это не относится. Немцы пользовались там деньгами лишь частично, значительную часть грабежей они осуществляли посредством сомнительных «квитанций» или просто забирали товар совершенно открыто. Согласно приказам интендантов вермахта, «все гражданское и частное имущество стоимостью ниже 1000 рейхсмарок подлежало оплате наличными». За более дорогие покупки, а также за продовольствие и фураж, за которые «ни при каких обстоятельствах нельзя было платить наличными», напротив, необходимо было выдавать предварительно напечатанные расписки[554]. Было ли что-то «частным» в колхозах и на советских государственных предприятиях? В отличие от других оккупированных стран в случае с Советским Союзом масштабы грабежа даже приблизительно не отражены в сумме потраченных в этой стране денег[555]. Это будет рассмотрено в следующем разделе.

9 июня 1941 года директор Рейхсбанка Макс Кретчман в условиях полной секретности проинформировал правление кредитных касс рейха о предстоящих задачах. Отдельные сотрудники Рейхсбанка уже подготовили шесть моторизованных кредитных касс для неотложных нужд войск[556]. 12 июня 1941 года вышло распоряжение об увеличении уже готового заказа рейхстипографии на печать рейхсмарок «для запланированных военных операций на востоке» «с 1 млрд до 1,5 млрд рейхсмарок», причем это нужно было сделать «как можно быстрее»[557]. Спустя десять дней началась операция «Барбаросса». Когда в конце июля наступление замедлилось, рейхстипография на всякий случай напечатала фальшивые рублевые банкноты на 10 млрд рублей, которые, впрочем, не были использованы[558]. Как только боевые части вермахта заходили на очередную территорию, сотрудники касс рейха отбирали у населения все монеты «в рамках европейских потребностей в металле»[559].

Уже на заседании 9 июня правление Рейхсбанка рассматривало вопрос о том, как за три месяца можно прирастить к советскому банковскому аппарату «новый эмиссионный банк рейха – в Москве». В случае если бы в намеченном месте не было захвачено советских купюр или по крайней мере печатных клише, предполагалось очень быстро напечатать новые рубли, для начала – с использованием процесса высокой печати. Более того, еще до нападения на СССР Кретчман подумывал о введении там в ближайшем будущем разных валют: «Если оккупированную территорию России придется разделить на разные государственно-правовые области, то следует запланировать создание нескольких эмиссионных банков»[560].

Днем позже, 10 июня 1941 года, в рейхсминистерстве финансов состоялось столь же строго секретное совещание. Оно было посвящено «предстоящему открытию Восточного фронта». Собравшиеся обсуждали предоставление кредитов германским компаниям, что позволяло немедленно возобновить работу важных (с точки зрения рейха) производственных объектов и сельскохозяйственных предприятий, конечно же нуждающихся для этого в деньгах. В обсуждении этого вопроса за 12 дней до вторжения участники предполагали, что средства производства «попадут в руки немцев в значительной степени разрушенными». Это заставило их задаться вопросом: каким образом может быть предоставлено «обычно необходимое» обеспечение по кредитам, если, во-первых, объекты разрушены или демонтированы, а во-вторых, их фонды не могут быть переданы в залог, поскольку «нефть, различные продукты горнодобывающей промышленности и сельского хозяйства подлежат немедленной транспортировке в Германию в соответствии с приказом». Поэтому уже назначенным руководителям будущих кредитных касс рейха в Советском Союзе было поручено предоставлять прямые необеспеченные кредиты. Ведь только таким способом можно было «выжать из этой ситуации как можно больше»[561]. Местные кассы выдавали тогда такие ссуды на многие десятки миллионов рейхсмарок.

Поздней осенью 1941 года правление кредитных касс рейха высказалось «за введение восточной кроны в соотношении 2 кроны = 1 рейхсмарка». Для создания нового центрального банка уже был избран директор Рейхсбанка Максимилиан Бернхубер. Но проект провалился. Сначала против него выступили главы германской гражданской администрации в Прибалтике, не желавшие вызывать лишние волнения среди населения. В дальнейшем приоритеты определило приближение фронта[562].

С другой стороны, по одному из проектов, начатому в то же время, удалось создать отдельную валюту в СССР (карбованцы на Украине). Закон об учреждении Центрального банка Украины (ЦБУ) вступил в силу 1 июня 1942 года. С юридически-финансовой точки зрения его структура в значительной степени основывалась на структуре эмиссионного банка генерал-губернаторства. Влияние оккупационных властей на денежную политику Украины «обеспечивалось тем, что обе главы центрального банка были назначены Рейхсбанком»[563]. Как и во всех остальных случаях региональных денежных реформ, министр финансов потребовал, чтобы советские рубли, обменянные на новые денежные знаки на Украине, были «безоговорочно переданы главному управлению кредитных касс». Аналогичным образом рейхсминистерство финансов конфисковало французские франки в Эльзас-Лотарингии, а в 1941 году – те рубли, «которые должны были быть обменяны на злотые после присоединения Восточной Галиции к генерал-губернаторству»[564]. В последнем случае речь шла о 340 млн рублей, которые эмиссионный банк в Польше передал «на реализацию» Рейхсбанку[565]. После доклада директора Рейхсбанка Кретчмана об обмене 660 млн злотых на рейхсмарки, состоявшемся в 1940 году на аннексированных, прежде польских территориях, германские банкиры действовали по той же схеме. Деньги «были в полном объеме изъяты у населения, с помощью кредитных касс в Польше и эмиссионного банка в Кракове». Представитель Рейхсбанка не без гордости добавил: «Таким образом, для Германии было собрано более 300 млн рейхсмарок, потраченных рейхом на окончательный выкуп польских денежных знаков в присоединенных восточных гау, которые в качестве своего рода вклада в военные расходы на востоке могли быть переведены в остальную часть Польши»[566]. Когда в апреле 1940 года в оккупированной Польше кредитные кассы передавали свои дела вновь основанному эмиссионному банку, то забрали с собой 306 млн злотых (= 153 млн рейхсмарок = 1,5 млрд евро), которые не были потрачены. Шверин фон Крозиг в своей манере прокомментировал процесс, ставший типичным в практике последующих лет: «Я уже не говорю о том, что желаемая мной реализация активов в злотых представляет собой практически незаметную контрибуцию за счет польского народного хозяйства, значение которой может быть оценено только знакомыми с предметом специалистами»[567].

Затем доверенные лица германского рейха использовали конфискованные таким образом деньги для покупки товаров во все еще существующих зонах франка, злотого или рубля, но эти покупки никогда не учитывались в счете оккупационных расходов.

Новая валюта на Украине увеличила местные платежные средства на оккупированной части Советского Союза без необходимости использования фальшивых денег. Кроме того, она мгновенно обесценила имеющиеся на Украине рубли. Данная мера якобы должна была привести к «здоровой ценовой и валютной политике»[568]. Но Украина страдала не от припрятанных денег, а от жадности оккупантов, чьи шансы на грабеж значительно улучшились с появлением новых денежных знаков, и, следовательно, увеличились проблемы, с которыми сталкивалось местное население. Если украинцы хотели обменять крупные суммы в рублях на карбованцы, отделения Центробанка не выплачивали их наличными. Вместо этого они зачисляли деньги в карбованцах на «личный счет», который, разумеется, оставался заблокированным для своего владельца.

Заявленная цель состояла в «снятии избыточной покупательной способности местного населения»[569]. В действительности собранные суммы текли через кредитные кассы и интендантов вермахта в карманы германских солдат и спекулянтов в рублевой зоне советских оккупированных территорий. Одновременно немцы скупали огромное количество продовольствия, лишь часть которого в 1942 и 1943 годах направлялась в Германию. Львиная доля переправлялась в неукраинские районы боевых действий вермахта для снабжения армии. Обращение рейхсминистерства оккупированных восточных территорий к рейхсминистерству финансов с просьбой оплатить поставленное осталось без внимания[570].

Деньги приходилось постоянно допечатывать. Новая валюта существовала всего семь месяцев, когда в феврале 1943 года финансовый отдел рейхскомиссариата Украины заявил о «крайне критической ситуации», поскольку за несколько месяцев обращение банкнот увеличилось на 80 %, причем большая часть вскоре обесценившихся денег, «особенно из карманов военнослужащих вермахта», перекочевала в руки «местного населения»[571]. В 1942 году «оккупационные расходы на 90 % приходилось покрывать за счет выпуска казначейских обязательств в ЦБУ [Центральном банке Украины]», то есть с помощью печатного станка[572].

Рядовой потребитель

Ни в Первую, ни во Вторую мировую войну немцы не могли в достаточной мере обеспечить себя продовольствием из собственного сельского хозяйства. Даже приложив максимум усилий, нацистскому руководству удалось обеспечить производство необходимых продуктов питания только на 83 %. В любом случае импорт (особенно растительного жира и дешевого фуражного зерна) оставался необходимым для обеспечения населения достаточным количеством продовольствия. Сложившаяся ситуация характеризовала продовольственный баланс большинства стран Западной и Центральной Европы. Так, британскому флоту вновь удалось постоянно угрожать Германии морской блокадой, тем более что последствия войны уменьшили доходы рейха и, таким образом, основу для самообеспечения. Отправка сырья для производства вооружений привела к дефициту искусственных удобрений, для производства которых использовался тот же азот, что и для производства пороха; кроме того, вскоре стало не хватать рабочего персонала, лошадей, тракторов, новых машин и горючего; своевременная заготовка семян, быстрый сбор урожая в нужный момент были затруднены. Поэтому после начала войны нацистское руководство тут же решило использовать труд польских рабочих, особенно в сельском хозяйстве.

Кроме того, рейхсминистерство продовольствия заблаговременно подготовилось к предсказуемым проблемам. С 1936 года ответственные лица заботились о накоплении запасов зерна в рейхе и повсеместно (с помощью субсидий и налоговых льгот) строили хранилища для силоса и склады зерна[573]. Геринг считал эти здания «относящимися к косвенному вооружению». Для ускорения процесса летом 1938 года он назначил Герберта Бакке, энергичного статс-секретаря рейхсминистерства продовольствия, «специальным полномочным представителем по строительству зернохранилищ»[574]. Запасы на 30 июня 1939 года составили 5,5 млн т, годом позже – почти столько же. Тем не менее 30 июня 1941 года запасы опустились до 2 млн т, а 30 июня 1942 года – до едва ли 670 тыс. На напряженной встрече у Геринга в августе 1942 года было принято решение отныне еще более интенсивно, чем ранее, вывозить продовольствие из оккупированных стран. В результате к лету 1943 года Бакке удалось вновь увеличить запас зерна рейха до 1,2 млн т и даже до 1,7 млн т к 30 июня 1944 года[575].

В отличие от 1914 года еще на этапе мобилизации в конце августа 1939 года рейхсминистерство продовольствия ввело в действие дифференцированную карточную систему и выдало населению продуктовые карточки за несколько дней до вторжения в Польшу. Отчаянно желая мира, впечатленная анализом ситуации Сартром Симона де Бовуар писала 28 августа 1939 года о подготовке Германии к войне: «Войну не начинают с хлебных карточек»[576]. Таким образом, 1 сентября началась замысловатая, заранее подготовленная политика распределения, действовавшая почти до последнего дня войны.

В 1939 году сотрудники и консультанты Бакке сократили производство мяса и яиц до минимума, считавшегося слишком затратным для продовольственной промышленности, но необходимого для поддержания настроений народа и физиологии человека. Так как для производства одного килограмма мяса требуется фураж, эквивалентный примерно 5 кг зерна, аграрную базу можно было бы использовать гораздо эффективнее. В значительной степени стабильные цены и драконовские штрафы установленные для торговцев черного рынка и подпольных продавцов мяса поначалу позволяли поддерживать довольно приличный продовольственный рацион. Карточная система воспринималась справедливой, тем более что она с самого начала различалась для отдельных категорий получателей карточек: рабочих, занятых на тяжелых и особо тяжелых работах, беременных и кормящих матерей, детей, больных и просто рядовых потребителей. Разумеется, учитывались и региональные особенности питания.

Хотя еда была должным образом нормирована, а пищевые привычки адаптированы к войне, нехватка сохранялась. Но в отличие от Первой мировой войны на этот раз германское руководство переложило покрытие объективно существующего дефицита на народы оккупированных стран, преследуемые меньшинства и советских военнопленных. Это означало голод в Польше, в Греции и особенно – в Советском Союзе, а также голодные смерти в психиатрических больницах, гетто, концентрационных лагерях и лагерях для военнопленных. В русле такой политики Геринг не раз заявлял: «Когда речь идет о голоде, то пусть голодают не немцы, а другие»[577].

Из этого основного соображения следовала одна из главных директив господства над Советским Союзом: «Поэтому ни при каких обстоятельствах речь не идет о сохранении прежнего уклада этой страны, а наоборот – о сознательном отходе от него и включении пищевой промышленности России в рамки Европы. Это неизбежно приведет к исчезновению как промышленности, так и значительной части населения». В другом месте того же документа сказано: «Многие десятки миллионов людей станут лишними в этих [русских] районах и вымрут либо переселятся в Сибирь». Планировалось, что они пойдут туда пешком[578].

Хотя генерал-квартирмейстер сухопутных войск Эдуард Вагнер еще 13 ноября 1941 года говорил: «Не работающие в лагерях военнопленные должны сдохнуть от голода», но в декабре политика изменилась. Отныне следовало «сделать снова пригодными для работы как можно больше военнопленных и сохранять их». Изменение было вызвано поражением Германии под Москвой и перестройкой германской стратегии и военной экономики на более длительную и весьма неопределенную войну. Теперь по возможности всех подходящих заключенных следовало использовать в качестве подневольных рабочих. Но это решение было принято слишком поздно для многих из полностью истощенных людей и очень медленно претворялось в жизнь.

Это не означало прекращения политики голода в целом, особенно в отношении жителей советских городов. Вагнер запретил «любую передачу продовольствия, предназначенного для войск, населению оккупированных территорий». Для улучшения рациона трехмиллионной армии следовало искать себе пропитание «в сельской местности», от офицеров службы снабжения требовали безжалостной реквизиции. Эта практика сочеталась с намеренным прекращением поставок продовольствия с аграрного юга Советского Союза в северные районы и городские центры. По пути наступления после прохода армии оставались целые районы, в которых германские солдаты и руководители сельским хозяйством забрали все съестное. В декабре 1942 года руководители германского аграрного управления югом России говорили о «зоне саранчи протяженностью 800–1000 км», из которой должно быть вывезено все[579].

«По экономическим причинам, – как заранее решило германское руководство, – захват больших городов нежелателен. Гораздо выгоднее их блокада». 10 сентября 1941 года эксперт по вопросам питания верховного командования вермахта профессор Вильгельм Цигельмайер записал в своем дневнике: «Мы и впредь не будем обременять себя требованиями капитуляции Ленинграда. Он должен быть уничтожен научно обоснованным методом». 27 ноября обер-бургомистр Гамбурга Карл Винсент Крогман записал в своем журнале после сообщения сотрудника своей администрации о его отправке на фронт под Ленинградом: «Предполагается, что большая часть населения Ленинграда (около 5,5 млн) умрет с голоду». Министр оккупированных восточных территорий говорил о «жесткой необходимости, стоящей превыше всяких чувств»[580]. В то же время Геринг предсказывал «самую высокую смертность среди мирного населения со времен Тридцатилетней войны».

Эдуард Вагнер заявил, что «именно Ленинград должен сдохнуть с голода». Двумя месяцами ранее он писал жене: «Для начала нужно извести Петербург». Ведь нельзя «кормить за наш счет» несколько миллионов человек. «Здесь не до сантиментов»[581]. За два с половиной года германской блокады в Ленинграде (Санкт-Петербурге) умерли с голода не менее миллиона человек.

Комендант Харькова издал следующую директиву: «Германский вермахт совершенно не заинтересован в содержании населения Харькова». Город был занят 6-й армией, главнокомандующий которой генерал-фельдмаршал фон Рейхенау видел «поведение войск в восточном регионе» следующим: «Снабжение местных жителей продовольствием… является столь же неправильно понимаемой гуманностью, как и раздача им сигарет и хлеба». Из оккупированной Керчи в Крыму сообщалось: «Ликвидация евреев ускоряется из-за угрожающей продовольственной ситуации в городе»[582].

Забота о хорошем питании на родине отражена в приказе верховного командования вермахта. В мае 1942 года дислоцированным на Восточном фронте солдатам разрешалось отправлять домой (в дополнение к обычным полевым почтовым посылкам) посылку с продовольствием весом 20 кг. На официальном языке это называлось «освобождением войск от лишнего багажа», но главное командование сухопутных войск придавало большое значение «недопущению последующих проверок получателей этих посылок таможенной службой по борьбе с контрабандой»[583]. Если же такую «посылку с нижним бельем» вдруг проверяли, ее содержимое «состояло исключительно из копченой свинины»[584]. В декабре 1942 года по согласованию с Герингом вермахт организовал дополнительные кампании «по отправке посылок для отпускников» для всех солдат, дислоцированных в Африке, служащих на подводных лодках и на Восточном фронте[585]. Специально для этой цели рейхскомиссариатом Украины было закуплено продовольствия на сумму 37 млн рейхсмарок[586].

На совещании 6 августа 1942 года Геринг потребовал от собравшихся рейхскомиссаров и военных командующих резко увеличить отчисления рейху с оккупированных территорий. «Причем мне плевать, – набросился он на колеблющихся, – на рассказы о том, что местные люди там пухнут с голода. Пусть дохнут, но ни один немец от голода не умрет»[587]. На маленькую Сербию, лишенную самых плодородных земель, была наложена дополнительная дань в 100 тыс. т пшеницы и кукурузы[588]. То же самое произошло, например, во Франции и Бельгии со ссылкой на «антибольшевистскую войну», в которой Германия проливает кровь за Европу. Так, импорт продовольствия из Франции в период с 1942 по конец 1943 года увеличился на 50 %[589]. Также в августе 1942 года Эрих Кох, рейхскомиссар Украины, после разговора с Гитлером разъяснил директивы продовольственной политики. Согласно итоговому протоколу, он сказал: «Украина должна поставлять то, чего не хватает Германии. Эта задача должна быть выполнена невзирая ни на что. <…> Увеличение хлебного пайка нашим людям является политической необходимостью для победоносного продолжения войны. Недостающее количество зерна должно поставляться с Украины. Ввиду этой задачи прокорм местного гражданского населения нас совершенно не волнует»[590].

Как показал Кристиан Герлах, трудности с качественным питанием немцев ускорили убийство европейских евреев. Когда летом 1942 года Бакке установил высокие квоты на сдачу зерна и мяса голодающему генерал-губернаторству (первоначально еще получавшему немного продовольствия из Германии), руководитель местного главного отдела по питанию Карл Науман энергично запротестовал. Он указал на плохое питание поляков, на что Бакке многозначительно ответил: «В генерал-губернаторстве проживает еще 3,5 млн евреев. Еще в этом году в Польше должна быть проведена зачистка»[591]. Цифра сильно преувеличена или неправильно напечатана, но посыл понятен. 24 августа 1942 года все тот же Нау-ман заявил на правительственном заседании генерал-губернаторства перед собравшейся административной элитой: «Обеспечение продовольствием населения, ранее насчитывающего 1,5 млн евреев, сокращено до предположительно 300 тыс. человек, все еще работающих на Германию в качестве ремесленников или иным образом. <…> Остальные евреи (всего 1,2 млн) больше не должны обеспечиваться едой»[592]. И действительно, к 31 декабря 1942 года более миллиона польских евреев были умерщвлены в газовых камерах генерал-губернаторства[593].

При аналогичном раскладе, как выяснил и Кристиан Герлах, девятью месяцами ранее (а именно в сентябре 1941 года) германское руководство усилило «политику голода» в отношении советских военнопленных. К этому моменту ответственным лицам стало ясно, что победить Россию до наступления зимы уже не удастся. 4 сентября Бакке отклонил требования вермахта о 2,1 млн т зерна и 652 тыс. т мяса и потребовал кормить солдат средствами оккупированных советских территорий. С прямой ссылкой на голодные бунты в Германии в 1918 году и невозможность снижения германских пайков 16 сентября 1941 года Геринг издал следующий приказ: «Продовольствием на оккупированных территориях принципиально должны быть обеспечены только и исключительно те, кто работает на нас». В интересах снабжения Германии продовольствием Геринг приказал ввести «безжалостные меры экономии». Чуть позже, после разговора с Бакке, Геббельс сделал пометку о положении в лагерях военнопленных красноармейцев: «Там происходят голодные катастрофы, не поддающиеся никакому описанию». В рижском казино офицеры вермахта открыто обсуждали приказ «дать русским военнопленным умереть с голоду или замерзнуть»[594].

К 1 февраля 1942 года из 3,3 млн пленных красноармейцев в германских лагерях и во время транспортировки уже погибло 2 млн, то есть 60 %. Если вычесть первые три недели войны, когда пленные еще могли использовать резервы своего организма, это соответствовало средней смертности 10 тыс. человек в день. Хотя в годы Первой мировой войны Германия страдала от голода, тогда из 1,4 млн русских военнопленных умерло 5,4 %. Если учесть, что некоторые мужчины были ранены или попали в плен уже истощенными, то такая низкая смертность доказывает, насколько скрупулезно руководство рейха придерживалось в то время Гаагской конвенции о законах и обычаях сухопутной войны.

После осуществления жесткой «политики голода» в отношении советских военнопленных, евреев и населения советских городов, 4 октября 1942 года, в воскресенье, в берлинском дворце спорта Геринг произнес речь в «благодарность за урожай». Прежде всего он говорил об урожае не германских фермеров. Он заявил, что «мы кормим все наши войска благодаря оккупированным территориям». «Несколько бестактное заявление» – так посчитал Геббельс. В целом Геринг объявил об увеличении еще в конце этого месяца продовольственных пайков, особенно в районах с повышенной угрозой бомбардировок. На Рождество он пообещал «специальную раздачу». О завоеванных восточных территориях он сказал буквально следующее: «С сегодняшнего дня дела будут идти все лучше и лучше, поскольку мы владеем территориями с самой плодородной почвой. Там такое изобилие яиц, масла и муки, какое вы и представить себе не можете». За несколько дней до этого Гитлер выступил на открытии организации «Зимняя помощь». С повторной речью он выступил по радио и также вселил надежду миллионам слушателей, что объявленное им «освоение восточных территорий» вскоре снова приведет к «миру». И да, оно позволяет «без особых ограничений пройти войну до победоносного конца».

Озвученные фюрером перспективы вылились в конкретные заявления Геринга, сделанные через несколько дней, и они действительно вселили в народ уверенность. СД сообщала о реакции населения типа: «Геринг обратился к сердцу и желудку нации» или «Подробное описание постоянно улучшающейся продовольственной ситуации в рейхе в целом укрепило мысль о том, что мы преодолели критическую отметку наших продовольственных трудностей» (тем более что рабочие увидели в этом «нечто осязаемое»). Кроме того, в широких кругах перестали так оживленно обсуждать военное положение (например, продолжительность боев за Сталинград). В отчете СД от 12 октября 1942 года констатировался «значительный рост настроения женщин, для которых обещание постоянного улучшения питания и снабжения, естественно, играет наибольшую роль». Геббельс отмечал «большой всплеск настроения германского народа»[595].

По данным управления статистики рейха, за два военных продовольственных года, 1941/42 и 1942/43, оккупационные власти вывезли из завоеванных частей Советского Союза следующие основные сельскохозяйственные товары (продовольственный год длится от урожая до урожая; в таблице фуражное и продовольственное зерно объединены в зерно; семена масличных культур, намазываемые жиры, пищевые масла названы пищевыми маслами и жирами)[596].

По мнению современных статистиков, эти цифры должны были быть дополнены «непосредственно добытыми или захваченными войсками продуктами, которые составляют хотя и меньший, но все же весьма значительный объем: только неучтенного зерна было вывезено несколько сот тысяч тонн. И наконец, следует упомянуть снабжение дислоцированного на востоке аппарата Германского рейха (чиновников, рабочих и служащих восточных компаний), которое не учитывалось статистикой рейха». Сюда же добавляются частные закупки многих миллионов германских солдат в течение двух лет, также не отраженные в статистике. Тем не менее исследователи тех событий пришли к выводу, что неучтенная часть «изъятых продуктов» была «хотя и меньше» учтенной, «но все же довольно значительна». Поэтому далее я добавляю к потреблению вермахта 15 %, минимальный показатель (который, конечно же, отстает от реальных цифр).

Если подвести общий итог в соотношении к германскому производству зерна, то грабеж советских территорий дал плюс 10 %, добавка по растительному маслу – более 60 %, а по мясу – около 12 %[597].

Если теперь соотнести все добытое с едва достаточным для выживания годовым прожиточным минимумом в перерасчете на каждого жителя страны, равнявшимся тогда 2,5 зерновой единицы (ЗЕ), становится понятно, почему на оккупированных советских территориях должен был царить голод. Перерасчет различных продуктов питания производится с использованием кода ЗЕ, разработанного в 1940-х годах и употребляемого рейхсминистерством продовольствия. Зерновая единица соответствует центнеру зерна. Другие сельскохозяйственные продукты оценивались научными консультантами Бакке, известными агрономами Эмилем Вёрманом и Георгом Бломом, на основе пищевых злаков, пересчитанных в «энергию содержания питательных веществ», выраженную в зерновых единицах. Этим они обеспечили научную основу нормирования продуктов питания во время войны; сегодня такие расчеты полезны для эффективного планирования рациона помощи в случае голода. В соответствии с ними картофель пересчитывается с коэффициентом энергии 0,2, бобовые – 1, живой вес коровы – 5,7, свиньи – 4,2, яйца – 4,2, жир – 3,4 (в дальнейшем мясу присваивается общий коэффициент 5, находящийся между свининой и говядиной).

Для вывода о катастрофических последствиях вывоза продовольствия необходим следующий расчет: с помощью указанных соотношений можно привести к общему знаменателю в зерновых единицах продовольствие, награбленное немцами за два года в Советском Союзе. Выбрав наиболее важные продукты питания, мы получим следующий результат (на основе данных управления статистики рейха).

Как уже говорилось, для элементарного выживания человеку необходимо в среднем 2,5 зерновой единицы в год. В соответствии с этой нормой необходимо поделить на пять пересчитанный теперь в зерновые единицы минимальный объем продовольствия, награбленного «на востоке» германским вермахтом, и добавить к нему объем для снабжения германского гражданского населения в течение двух лет, чтобы узнать, какое количество людей в СССР тем самым было лишено своих основных пищевых потребностей. То, что речь на самом деле шла о самом минимуме, видно из германских данных о «продовольственной зоне Европы». В соответствии с ними показатель самообеспеченности Советского Союза в мирное время составлял 101 %. Таким образом, во время войны он должен был упасть ниже минимума в 100 % (просто из-за разрухи и хаоса) даже без германского вывоза продуктов питания[598]. Помимо этого, германский продовольственный грабеж вызвал голодную катастрофу среди десятков миллионов жителей СССР, или (в чисто арифметическом выражении) полное лишение элементарной пищи более 21,2 млн человек.

Столкнувшись с таким мысленно предвосхищенным и, вероятно, еще более радикально изложенным сценарием, 21 мая 1941 года конференция статс-секретарей постановила: «Война должна быть продолжена только в том случае, если на третьем году войны весь вермахт будет питаться за счет России. При этом несомненно, что в случае получения нами всего необходимого десятки миллионов местных жителей будут обречены на голод»[599].

В письме, написанном летом 1942 года германским служащим, работавшим в Кировограде (Украина), содержится информация о практике разграбления продовольствия. Этот человек работал на монополистическую компанию рейха на оккупированных территориях СССР, и в его задачи входили «учет и обеспечение работы всех производств как в сельском хозяйстве, так и во всей промышленности, и в первую очередь снабжение нашего Юго-Восточного фронта всеми мыслимыми продуктами питания». После того как автор письма вскользь заметил про «смерть евреям», он назвал главной целью своей работы «максимальную помощь родине продовольствием». Однако оставались кое-какие позиции, которые «вермахт не мог перевезти в настоящий момент», но впоследствии отправит в Германию: «В рейх с востока поступают огромные количества пшеницы, семян подсолнечника, подсолнечного масла и яиц. Так что, если, как пишет мне жена, в ближайшую продовольственную декаду в рейхе будет раздаваться подсолнечное масло, я смогу с некоторой гордостью заявить, что я тоже приложил к этому руку»[600].

Продовольствие из оккупированных стран в первую очередь приносило пользу германским солдатам. Немалую его часть они отправили домой. Другая часть (резко увеличившаяся в 1942 году) была вывезена для занятых тяжелым трудом германских рабочих, беременных женщин, арийских стариков и младенцев и, наконец, что не менее важно – для достойного обеспечения пресловутого рядового потребителя. Под ним имелся в виду обладатель обычной продуктовой карточки, не дававшей ему права на какие-либо добавки.

Размер продовольственного пайка и относительно справедливое распределение продуктов среди немцев с каждым днем укрепляли доверие народа к своему руководству. В феврале 1945 года берлинские матери жаловались, что впервые «не могут получить нормальное цельное молоко»[601]. Десятилетия спустя после 1945 года германские женщины с обвинительным подтекстом вспоминали одно и то же: «В войну мы не голодали, все работало! Только после нее нам стало плохо».

Сюда же относятся и встречные воспоминания из блокадного Ленинграда. В январе 1942 года здесь ежедневно умирало от 3500 до 4000 человек: «Найти гроб было почти невозможно. Сотни завернутых лишь в ткань трупов просто оставляли лежать на кладбищах или вокруг них. Власти хоронили брошенные тела в братских могилах, вырытых силами гражданской обороны с применением взрывчатки. У людей не было сил копать обычные могилы в промерзшей земле»[602].

Часть III

Экспроприация имущества евреев

Принцип государственного грабежа

Инфляция и ариизация

Обычно представление о выигравших от процесса ариизации быстро ассоциируется с руководством концернов и директорами банков. Состоящие из специалистов-историков комиссии по расследованию преступлений нацистской эпохи, созданные во многих европейских странах и крупных компаниях в конце 1990-х годов, только усилили общее ложное впечатление. В несколько более дифференцированной специальной литературе как мелкие, так и более крупные нацистские функционеры часто причисляются к выгодоприобретателям ариизации. Уже несколько лет назад в поле зрения попали и обычные германские жители, а также польские, чешские или венгерские выгодоприобретатели – люди, которые часто получали в награду за свою грязную службу оккупационной власти «деиудизированную» собственность. Но любая концепция, фокусирующая свое внимание исключительно на частных выгодоприобретателях, вводит в заблуждение. Она уводит от сути при ответе на вопрос о том, куда делась собственность лишенных имущества и убитых евреев Европы.

Желая это узнать, для начала нужно понять, каким образом немцы финансировали Вторую мировую войну. Почти везде в Европе, где происходила ариизация, соответствующий государственный или оккупационный аппарат занимался конфискацией еврейского имущества. Разумеется, как и при всяком переделе при социальной революции в отношении собственности, процветали все мыслимые разновидности коррупции, мошенничества и личного обогащения. Разумеется, ариизация в Берлине протекала по более прусскому сценарию, чем «румынизация» еврейской собственности в Бухаресте. Но и здесь и там частные покупатели на разогретых войной рынках платили обычным образом за акции, дома или за мебель и одежду евреев (пусть и ниже рыночных цен). Везде до приватизации имущество национализировалось, «отходило» государству, как любили говаривать германские финансовые служащие.

Даже если что-то продавалось по дешевке, немалая выручка от этого поступала в казну европейских, союзных рейху государств. В 1938 году экспроприация и реализация еврейской собственности стала «чрезвычайной финансовой мерой» в фискальной политике не только в Германии – эта процедура использовалась как модель, а затем экспортировалась в страны и регионы завоеванной Европы. Это единственный способ адекватно классифицировать ариизацию. Предстоит описать широкомасштабный общеевропейский процесс отмывания денег в пользу Германии, который несколько различался в каждой стране. Ниже будут представлены некоторые способы экспроприации собственности и денег и их (всегда одинаковый) получатель: германская военная казна. Таким образом покрывались некоторые пиковые нагрузки на нее. Точные цифры назвать трудно, потому что немцы во многих местах сочетали национализацию еврейской собственности с широкомасштабными актами экспроприации имущества в отношении других групп населения.

Общую технологию экспроприации собственности можно проиллюстрировать на примере той части Польши, которую немцы называли генерал-губернаторством. Там проживало около 2 млн евреев. Вскоре после оккупации страны немцы заблокировали все счета, сейфовые ячейки и банковские хранилища евреев. Было издано постановление, обязывавшее еврейских владельцев перевести все свои банковские счета и содержимое сейфов в один банк. Наличные денежные суммы в размере более 2 тыс. злотых должны были вноситься на счета, и каждую неделю оттуда можно было снимать 250 злотых для покрытия расходов на собственное содержание. При наличии доверительных управляющих счетами других лиц те должны были поступать таким же образом[603]. В ноябре 1939 года была основана служба доверительных управляющих при правительстве генерал-губернаторства. Она должна была обеспечивать сохранность бывшего государственного имущества, изымать ставшие бесхозными в результате войны активы и конфисковывать имущество евреев и врагов государства[604]. Доходы непрерывным потоком текли (как того неустанно требовал и добивался финансовый отдел в Кракове) «в центральную кассу генерал-губернаторства»[605].

В генерал-губернаторстве доверительные управляющие взяли на себя управление примерно 3600 предприятиями, большинство из которых принадлежало евреям. Из них более тысячи считались «известными». Недвижимость в Варшаве состояла из 50 тыс. объектов стоимостью не менее 2 млрд злотых. Недвижимое имущество должно было быть продано «при малейшей возможности». Руководитель службы доверительных управляющих Плодек создал Treuhand-Verwertungs-GmbH для реализации огромного количества движимого имущества. Общество продавало предметы домашнего обихода и одежду евреев из гетто, а также бежавших (или объявленных врагами государства) поляков-христиан. Плодек смог завершить работу этой частной компании в течение 1942 года с результатом выручки 50 млн злотых[606].

Даже если исключения подтверждали правило, всякая алчность на местах считалась однозначно недопустимой. Как правило, излишки якобы находящихся в доверительном управлении земельных участков, капитала и предприятий поступали в центральную кассу генерал-губернаторства. Первоначально бывшим владельцам такого рода имущества все еще можно было выплачивать (весьма ограниченные) пособия, и администрация службы доверительных управляющих объявила: «Само право собственности пока остается неприкосновенным». Только после депортации и убийств евреев их уже управляемые в интересах государства и де-факто давно экспроприированные ценности стали де-юре «собственностью генерал-губернаторства» (читай: рейха) как «найденные бесхозные объекты собственности»[607].

Как заявило рейхсминистерство финансов в октябре 1941 года, оккупационные расходы составляли 125 % обычных государственных доходов в Бельгии, 131 % в Нидерландах и 100 % в Сербии[608]. Согласно методичному и несколько сдвинутому во времени исследованию Рейхсбанка в первый год оккупации эти расходы составили 211 % от обычных государственных доходов для Франции, 200 % для Бельгии и около 180 % для Нидерландов, включая внешние оккупационные расходы. Для Норвегии в то время они составляли 242 %[609], в конце 1942 года «поборы вермахта приблизились к 240 млн норвежских крон, или 339 % налоговых поступлений и 95 % национального дохода»[610].

Теперь оккупационные власти и коллаборационистские правительства могли примириться хоть и с неконтролируемой, но не галопирующей инфляцией. Немцы хотели ее избежать, поскольку такого рода инфляция в том виде, как она стремительно развилась в оккупированной Греции, мгновенно затруднила бы, если не сделала невозможной основательную эксплуатацию и (по возможности) «сотрудническое» управление оккупацией. Существующие национальные валюты обязательно должны были хотя бы формально сохранить свою функцию платежного средства. На этом этапе военной финансовой политики в игру (в обстановке строжайшей секретности) вступила собственность европейских евреев.

Ее конфискация была одной из нескольких мер по сдерживанию инфляции во время войны в оккупированной и союзной Европе. Другими словами, немцы направляли доходы от продажи еврейской собственности в национальную казну этих стран. Оттуда они текли – перемешавшись с потоком денег, в основном исходившим из печатного станка, – в бюджет оккупационных расходов. Эта система преобразования еврейской собственности в государственную, устроенная несколько по-разному в каждой стране в зависимости от исходной политической ситуации, будет объяснена в следующих разделах на отдельных примерах.

Основная сложность исторической реконструкции заключается в чрезвычайно высоком уровне секретности документов о тех событиях. Это видно на примере бельгийских евреев, собственность которых в порядке исключения пришлось экспроприировать германскому военному командующему из-за нежелания сотрудничества со стороны правительства страны. По-видимому, решения об этом были приняты 16 мая 1941 года ответственными офицерами оккупационных властей совместно со статс-секретарем Геринга Нойманом и высокопоставленными чиновниками рейхсминистерства финансов в Брюсселе. Согласно повестке дня обсуждались только «вопросы оккупационных расходов». Эти расходы пришлось сократить «по соображениям валютной стабильности»[611]. Поэтому через две недели военный командующий приказал евреям зарегистрировать свою собственность. На встрече 16 мая один из присланных в Брюссель чиновников рейхсминистерства финансов призывал к созданию «особого органа по экспроприации». В протоколе было зафиксировано следующее: «Кроме того, просим назначить специального полномочного представителя (статс-секретарь Нойман прерывает: “Никаких дискуссий по этому поводу”)»[612]. После того как итальянская сторона создала рейху финансовые трудности в оккупированной Северной Италии, германский комиссар Банка Италии в ноябре 1944 года писал, что отныне в Венеции и Фриули «указания об изъятии арестованных банковских вкладов у отдельных евреев будут направляться непосредственно ответственному банку». Комиссар германского банка Максимилиан Бернхубер использовал для рейдов по экспроприации собственности начальника охранной полиции и сотрудников СД[613].

Конфискация собственности иностранных граждан в пользу военной казны рейха ни в коем случае не должна была документироваться и обсуждалась лишь в узких кругах. По-видимому, германские чиновники пытались, как могли, замаскировать незаконную экспроприацию имущества евреев в отдельных странах под инициативу соответствующего государства, то есть под «внутренние дела» оккупированной страны. Герхард Альдерс установил такую процедуру и для Нидерландов. Оккупационные власти «переносили», «переводили» отнятое на накопительные счета, достигнув высокой степени совершенства в «сокрытии настоящих мотивов»[614].

Финансовая помощь Сербии

Мне удалось с достаточной степенью достоверности восстановить по документам процесс принятия решений только для военной администрации Сербии. Там немцы убивали евреев необыкновенно быстро.

В середине апреля 1942 года, всего через год после нападения на страну, глава военной администрации подвел итог: «Уже несколько месяцев назад я расстрелял всех находившихся в пределах досягаемости евреев в этой стране и собрал всех еврейских женщин и детей в одном лагере. Одновременно с помощью СД мной был закуплен дезинсекционный фургон, который примерно за две-четыре недели окончательно очистит лагерь» (под дезинсекционным фургоном глава военной администрации подразумевал газовый фургон, в котором с помощью поступающего туда выхлопного газа умерщвлялись еврейские женщины, дети и старики). Несколько недель спустя большая часть из примерно 22 тыс. сербских евреев была мертва. 23 мая ответственный чиновник по делам евреев в министерстве иностранных дел заявил: «Еврейский вопрос в Сербии больше не актуален. Сейчас речь идет лишь о регулировании имущественных вопросов»[615].

Отдел 17 (позже 12) главного уполномоченного по экономике Сербии отвечал за конфискацию имущества. Его возглавлял чиновник Рейхсбанка Ганс Гурски, ранее работавший в Бухаресте в штабе Германа Нойбахера, также игравшего важную роль в указанных ниже событиях. Не успели весной 1942 года части вермахта и СС уничтожить сербских евреев, как специалисты оккупационных властей и ведомств по выполнению четырехлетнего плана обсудили окончательное использование оставшегося материального имущества[616]. Еще 23 мая 1942 года министерство иностранных дел исходило из того, что как только притязания этнических и проживающих в рейхе немцев будут удовлетворены, имущество будет «управляться рейхом через своего рода фонд»[617]. Также в комиссариатском управлении еврейским домашним имуществом и недвижимостью учитывалась «возможность последующей передачи движимого еврейского имущества в Сербии в пользу рейха»[618]. Большинство чиновников рассматривало потенциальные доходы от ариизации как аванс для последующей «компенсации военных расходов» Сербией Германии, о которой будет подробно рассказано позже.

21 марта 1942 года ведомство по выполнению четырехлетнего плана также активно выступило за «реализацию имущества на благо рейха»[619]. Рейхсминистерство финансов было против. Его представитель Кристиан Брейхан в мае 1942 года предложил, чтобы вырученные средства «ради порядка проводились через сербский бюджет». После чего военный командующий Сербии вполне мог «определять их дальнейшее использование и соответствующим образом давать указания сербской администрации»[620].

Через месяц состоялось еще одно совещание по этому же вопросу. Представитель министерства иностранных дел сообщал: «19 июня во время обсуждения ликвидации имущества сербских евреев в ведомстве по выполнению четырехлетнего плана на основании различных предварительных обсуждений было принято следующее решение: “Собственность сербских евреев подлежит изъятию в пользу Сербии. <…> Изъятие должно осуществляться преимущественно в пользу Сербии, потому что конфискация в пользу рейха противоречила бы Гаагской конвенции о законах и обычаях сухопутной войны. Однако и такие доходы косвенно приносят нам [немцам] пользу”»[621]. В статье 46 Гаагской конвенции предельно ясно записано: «Частная собственность не подлежит изъятию». Но это правило распространяется только на оккупационные власти, а не на национальную администрацию оккупированной страны.

Через несколько дней после встречи в Берлине Геринг согласился с возражениями финансовых экспертов и постановил: отныне «изымать собственность сербских евреев… в пользу Сербии», чтобы тем самым, как пояснил он, «обеспечить финансовую помощь сербскому государственному бюджету, который и без того уже сильно перегружен бременем оккупационных расходов»[622]. Отныне главный уполномоченный по экономике обязан «ускорить передачу управляемой им еврейской собственности к югу от Дуная, чтобы Сербия могла как можно быстрее приступить к его реализации» (к северу от Дуная жившие в Бачке немцы использовали совершенно иные, безжалостные методы). Кроме того, было решено следующее: «Сербское правительство должно издать постановление о конфискации находящейся в Сербии собственности евреев, бывших на 15 апреля 1941 года гражданами Югославии, в пользу сербского государства»[623]. Совет министров Сербии издал это постановление 26 августа 1942 года. Помимо уже упомянутых основных мотивов решения (укрепления динара и создания впечатления о якобы уважении к Гаагской конвенции), оккупационные власти также были заинтересованы в «стабилизации репутации сербского правительства Недича… путем передачи еврейской собственности в пользу Сербии»[624].

В действительности во второй половине 1941 года «военные расходы почти вдвое превышали еще непокрытые обычные расходы сербского государственного бюджета», что (и с германской точки зрения тоже) сразу же привело к «чрезвычайно серьезной угрозе национальной валюте Сербии»[625]. До сих пор оккупационные расходы составляли около 500 млн динаров в месяц. В декабре 1941 года общее состояние сербских евреев оценивалось в 3–4 млрд динаров[626]. К моменту принятия решения в Берлине этого было достаточно для покрытия всех оккупационных расходов в течение целых шести месяцев или же для снижения инфляционного давления на сербскую валюту в течение более длительного периода[627]. Поэтому в сентябре 1942 года представитель министерства иностранных дел сообщил по регулярно освещаемому в ежемесячных отчетах пункту «ограничения оккупационных расходов»: «В настоящий момент данная тема не подлежит обсуждению»[628].

Подобные задокументированные в отношении Сербии решения относятся к широко используемому секретному методу экспроприации, с помощью которого немцы захватили еврейскую собственность по всей управляемой ими Европе. Только в других местах они сами (а позже и сотрудничавшие с ними финансовые администрации и национальные банки покоренных стран) тщательно заметали свои следы. Германские оккупанты превратили национальные институты (по возможности на основании специально принятых их правительствами законов) в скупщиков краденого, направили деньги на сборные счета национального бюджета, чтобы присвоить их там в уже очищенном от следов их происхождения виде.

Требования в Венгрии

Отношения между венгерским регентом Миклошем фон Хорти и Гитлером всегда оставались напряженными, но тем не менее эти два государства заключили союз, ставший еще прочнее в 1938–1941 годах. Германия нуждалась в Венгрии из-за своих геостратегических интересов на юго-востоке Европы, а Венгрия в Германии – для помощи в пересмотре некоторых территориальных последствий Трианонского мирного договора. И помощь не замедлила себя ждать: в 1938 году по решению Первого Венского арбитража ей вернули части Словакии, через несколько месяцев – Карпатскую Украину, в 1940 году по решению Второго Венского арбитража – Северную Трансильванию, в 1941 году – Бачку, Баранью и граничащее со Штирией Прекмурье. Как и союзные Германии Словакия и Румыния, Венгрия вступила в войну против Советского Союза летом 1941 года.

С 1943 года правительство Венгрии пыталось вывести окруженную Германией страну из войны и заключить сепаратный мир с западной антигитлеровской коалицией. Поэтому 19 марта 1944 года туда вошли войска вермахта, назначили уполномоченного рейха и новое венгерское правительство (с некоторой свободой действий). К этому времени Красная армия почти подошла к восточной границе страны и был предсказуем момент превращения Карпат в зону боевых действий. Хотя немцы и оккупировали Венгрию, с ее реакционно-консервативным руководством была достигнута договоренность о совместной обороне страны от «натиска орды». На фоне возможности оказаться под советской властью нацистская Германия рассматривалась гораздо меньшим злом[629].

С 1938 года венгерское правительство принимало законы, дискриминировавшие евреев и позволявшие экспроприировать их собственность. Для финансирования войны Венгрией был особенно важен закон от июля 1942 года, аннулировавший возврат денег по военным займам времен Первой мировой войны в случае принадлежности этих облигаций евреям. Это дало государству возможность для новых кредитов, финансирующих войну (потенциально затяжную) против России. Для стороннего наблюдателя конфискация производилась в пользу «фонда еврейской эмиграции»[630]. Однако в действительности речь шла о привычной для рейха и ее союзников форме финансирования войны, такой же, как та, что использовалась в протекторате Богемии и Моравии, в Словакии, а также в Германии.

В 1943/44 году Германский рейх, в свою очередь, погасил небольшую часть своих долгов по клирингу за счет настойчиво требуемой Венгрией «репатриации» ценных бумаг венгерских компаний на сумму более 100 млн рейхсмарок[631]. Необходимые для этого акции (по крайней мере их большая часть) также поступали из банковских хранилищ лишенных собственности евреев. Например, в сентябре 1941 года государством были присвоены ценные бумаги брновского еврея Юлиуса Цвиккера. Среди них находились венгерские обеспеченные облигации под 7 % годовых, и, поскольку они были выпущены в долларовом эквиваленте, их стоимость составляла 96 тыс. долларов. В феврале 1944 года казна Германского рейха заплатила 182 898,75 рейхсмарки за ценные бумаги «Пражскому эмиграционному фонду», якобы способствовавшему эмиграции евреев. Затем платеж был вложен в долгосрочные военные облигации рейха. Поскольку владелец уже был убит или бежал за границу, казна рейха рассчитывала, что эти ссуды никогда не придется возвращать (см. с. 250 и далее, с. 266 и далее). Так что это был всего лишь перевод со счета на счет внутри германской военной казны. На самом деле Германский рейх использовал пакет облигаций Цвиккера для погашения накопившихся долгов перед Венгрией, которая уже давно поставила нефть и продукты питания на эквивалентную стоимость[632] (в то время Венгрия была вторым по величине производителем нефти после Румынии в германской сфере влияния).

20 марта 1944 года, через день после входа в Венгрию, в гарнизонном городке Ютербог, южнее Берлина, руководство вермахта заключило с представителями венгерского генералитета весьма любезное соглашение. Согласно ему оккупационные расходы в Венгрии должна была нести Германия[633]. Мотив немцев был очевиден: из-за сложной военной ситуации они старались свести расходы на людей и материалы во вновь оккупированной стране к минимуму для достижения высокой степени согласия с генералитетом и правыми националистическими силами Венгрии. И действительно, всего через несколько дней они предоставили Венгрии частичный суверенитет и снова стали считать новое государственное руководство и армию союзниками.

Но Шверин фон Крозиг немедленно выступил против Ютербогского соглашения. В конце концов, его обязанностью было «следить за тем, чтобы долг рейха не увеличивался без необходимости и рейх впоследствии не столкнулся с невыполнимыми требованиями». Кроме того, это также вопрос равномерного распределения бремени и жертв «в большой европейской борьбе». А еще (как пояснил сам министр) «принятие Венгрией на себя расходов является самым надежным средством обеспечения того, что она покроет вызванные вторжением войск расходы за счет собственных дополнительных мер финансовой политики и, таким образом, уже во время войны будет энергично противостоять риску неизбежно связанной с расходами инфляции – в интересах самой Венгрии и рейха»[634]. Эти меры в первую очередь включали в себя конфискацию еврейской собственности. Вместо соблюдения первоначально согласованных финансовых соображений посланный в Венгрию представитель рейхсминистерства финансов возложил на страну обычные, заметно ощутимые оккупационные расходы.

В апреле и мае 1944 года новое венгерское правительство конфисковало собственность евреев. Их депортацию организовал Адольф Эйхман с помощью венгерской жандармерии. Одним из германских чиновников, прибывших в Будапешт сразу после 19 марта, был Леопольд Шеффлер из Германского рейхсбанка. Он руководил финансовым управлением в Париже, а затем, после стажировки в оккупированной Польше, стал соучредителем Центрального банка Украины. Теперь он приступил к службе в Будапеште. Первым делом 23 апреля он отправил в отставку действующего президента Национального банка и поставил на его место готового к сотрудничеству Иштвана Белатину («Он всегда хорошо с нами ладил»). 26 апреля новый президент организовал передачу в Национальный банк всех находившихся в банковских сейфах ценностей и ценных бумаг, принадлежавших евреям. 28 апреля Шеффлер стал проявлять интерес к состоянию золотовалютных резервов Венгрии, а также затребовал отчеты и экспертные заключения – особенно из экономического отдела[635] (в январе 2004 года старший сотрудник Венгерского государственного архива вспоминал: «Как только я приступил к работе, я сразу же запретил просмотр дел Венгерского национального банка»).

На основании других источников можно приблизительно набросать картину того, как развивалась ситуация дальше. 23 мая 1944 года чиновники рейхсминистерства экономики на совещании по Венгрии с удовлетворением заявили: «За это время было доработано венгерское законодательство в отношении евреев. Венгерское правительство ожидает, что большие финансовые усилия, которые потребуются в рамках совместных военных действий, могут быть в значительной степени покрыты за счет экспроприации собственности евреев. Она должна составить не менее одной трети всей национальной собственности. Существует значительная вероятность ее конфискации»[636]. Ответственный за Венгрию референт и протоколист этого совещания заявил в июне: «Радикальное решение еврейского вопроса [значительно продвинулось вперед]». Покинув территорию Венгрии, «евреи потеряли венгерское гражданство, и их имущество по закону отходит венгерскому государству». Таким образом, «возросшие финансовые требования к венгерскому государству до сих пор можно было удовлетворять за счет конфискованных еврейских денег», поэтому обращение банкнот «не нужно значительно увеличивать», а инфляции пока удается избежать. Но ситуация находится под угрозой «из-за обширных, оплачиваемых определенным образом закупок германского вермахта в Венгрии»[637].

Экспроприация собственности евреев в Венгрии была проведена тем же правительственным чиновником, который в то время руководил комитетом по монополии на спиртные напитки. Комитет по монополии был создан в 1941 году, и налог на ликеро-водочную продукцию постоянно увеличивался, чтобы собрать средства для венгерских войск, сражавшихся вместе с немцами против Советского Союза. Двойная функция, которую выполнял глава комитета по монополии в 1944 году, и «мадьяризация» еврейской собственности в финансировании войны в Венгрии ощущались и в кадровой политике нового правительства страны.

Незадолго до окончания войны успех в конфискации имущества евреев оказался меньше ожидаемого. В начале октября 1944 года финансовый советник Геринга Отто Доннер оценил ситуацию в Будапеште. В среднесрочной перспективе он предсказал значительные шансы получения пользы от использования еврейской собственности для венгерского военного бюджета. Однако поскольку для краткосрочного покрытия дефицита бюджета «могут приниматься во внимание лишь ее легко реализуемые части», то быстрая выгода «будет гораздо меньше»[638]. И тем не менее к концу германской оккупации она составляла несколько сотен миллионов пенгё. Использовавшееся для этого «еврейское имущество» было «продано» Венгрией в Венгрию. Эта «выручка» потекла из венгерской государственной казны прямо в бюджет германских оккупационных расходов, а оттуда – каждому германскому солдату. Кроме того, этими деньгами частично оплачивался обширный экспорт продовольствия, нефти и боксита в Германию.

Эмиль и Хенни Ульман

В 1938/39 году путем так называемого «еврейского искупления» нацистское государство экспроприировало около четверти все еще доступной собственности германских и австрийских евреев. Остальное оставалось (для стороннего наблюдателя) поначалу якобы нетронутым. Так как оно находилось под доверительным управлением, ценности нередко продавались и – чисто формально – превращались в казначейские обязательства рейха в пользу старого владельца. Преобразование собственности в государственные ценные бумаги Германии заметно разгрузило военную финансовую экономику. Никаких документов о точном объеме таких принудительных покупок облигаций найти не удалось, но 28 августа 1941 года пресс-секретарь рейха прямо указал на то, что «об обмене принадлежащих евреям акций на 3,5 % казначейских облигаций рейха упоминать не следует»[639]. Такая технология (используемая в различных оккупированных странах, например в Голландии и Франции) по превращению земельных участков, акций, золота, серебра и другого капитала умеющими хранить тайну доверительными управляющими в наличные деньги, которые расходуются государством (а затем снова переводятся в форму военных облигаций), была не чем иным, как тотальной экспроприацией собственности без формального юридического акта. Экспроприация либо проводилась позже, либо собственность утрачивалась через государственный дефолт. Поэтому чиновникам, занятым финансированием войны, было неважно – определяли ли они только способ «размещения собственности» в облигациях или просто конфисковывали ее.

Последний способ они осуществили в Германии с помощью постановления № 11 к закону о гражданстве рейха от 25 ноября 1941 года. В проекте, который эксперты обсуждали 15 марта 1941 года, совершенно нейтрально говорилось, что прямая конфискация собственности «служит содействию еврейской эмиграции». Однако в пояснении отмечалось, что формулировка обязана своим появлением вмешательству министерства иностранных дел и призвана «избежать впечатления, что при конфискации собственности речь идет только о способе финансирования войны»[640]. Теперь целиком или частично преобразованная в государственные ценные бумаги собственность германских евреев могла быть передана управлению долгами рейха как окончательно экспроприированная, а соответствующая запись в реестре долгов сразу помечалась как уплаченная. При этом ответственные чиновники должны оставлять в документах как можно меньше следов по этому поводу. Поэтому им пришлось убрать графу «указание фамилии еврея, отдавшего бумаги в уплату долга»[641].

В то время германское финансовое поведение основывалось на весьма выгодной для военного времени формулировке, согласно которой не более 50 % необходимых для войны средств должно приобретаться на кредитной основе. Поэтому списание старых долгов без компенсации создало новую кредитную свободу для войны. Результат этой формы грабежа в одной только Германии можно оценить не менее чем в 2 млрд рейхсмарок.

В особых случаях Германский рейх не оприходовал превращенное в деньги наследство преследуемых и убитых, а обобществлял определенное недвижимое имущество в его первоначальной материальной форме. Согласно указу Гитлера от мая 1941 года, для этой цели особенно подходило такое «имущество и части имущества», которые «по своему характеру служат выполнению задач региональных органов самоуправления». Как видно из соответствующих инструкций, имелись в виду земельные участки, пригодные для расширения или плановой пробивки улиц, «площадей, скверов и спортивных сооружений» или для подобных благотворительных целей. Подходящие дома можно было использовать «например, для размещения муниципальных учреждений, школ, домов гитлерюгенда, детских домов, домов престарелых, учреждений Красного Креста», а впоследствии пустующие земельные участки также использовались «для возведения временного жилья для пострадавших от воздушных бомбардировок». Например, в богемском городке Хаммер-ам-Зее «владения еврейки Гинзкей» должны были превратиться в дом отдыха для инвалидов войны. Предметы обстановки и другие вещи, которые могут быть полезны «для ведомств, государственных и социальных учреждений, больниц и т. д.», должны быть изъяты из движимого имущества[642].

16 сентября 1942 года Вальтер Байрхоффер обратился к финансовым ведомствам оккупированных стран с просьбой «немедленно направить в центральную кассу рейха в Берлине» все ценные бумаги или выручку от их продажи. То же самое было проделано и с деньгами от проданной недвижимости. В мае 1942 года рейхсминистерство финансов заявило, что на основании параграфа 3 постановления № 11 «рейху отошло большое количество еврейского недвижимого имущества»[643]. Поступления были учтены в статье XVII чрезвычайного бюджета, созданного для «особых военных доходов и расходов». Поступления от реализации собственности германских евреев были внесены в нем в главу 7, раздел 1. Он касался принадлежащих евреям ценных бумаг. Если ценные бумаги были «конфискованы в пользу рейха по какой-то иной причине», должен был использоваться раздел 2 той же главы. Раздел 3 в общей форме был посвящен «доходам от управления и реализации»[644]. В начале января 1944 года Шверин фон Крозиг приказал «реализовать имеющиеся в центральной кассе трофеи» для пополнения бюджета рейха[645].

В 1942 году президент Рейхсбанка Функ и рейхсфюрер СС Гиммлер достигли соглашения, согласно которому золото, драгоценности и наличные деньги, принадлежащие убитым в лагерях европейским евреям, должны были быть переданы Рейхсбанку. Рейхсбанк перечислил эквивалентную стоимость золота, золотых монет и иностранной валюты на специальный счет в центральной кассе рейха, которому налоговики присвоили кодовое имя «Макс Хайлигер» с уничижительным оттенком[646]. Таким образом также было национализировано оставшееся имущество евреев, убитых в лагерях смерти Белжец, Собибор, Треблинка, Майданек и Освенцим. Оно включало в себя и выбитые из челюстей трупов золотые зубы. В циркуляре от 22 сентября 1942 года «О реализации имущества в связи с выселением и принудительным переселением евреев» указывалось: все наличные суммы должны перечисляться на счет управления концентрационными лагерями СС в отделении Рейхсбанка в Берлине (Шёнеберг). Обязательному сбору подлежали иностранная валюта, драгоценные металлы, украшения, драгоценные камни, жемчуг, золотые зубы и золотой лом. Управление концентрационными лагерями в Берлине «отвечало за немедленную передачу [этих ценностей] в Рейхсбанк». Часы, перочинные ножи, перьевые ручки, кошельки и прочее должны были продаваться маркитантами солдатам на фронте по фиксированным ценам. В конце стояла приписка: «Вся выручка направляется в рейх». Этнические немцы-переселенцы могли купить себе хорошую одежду и обувь из конфискованных вещей, но и тут указывалось: «В каждом случае выручка подлежит отправке в рейх»[647].

В отношении непосредственной сдачи золота, ювелирных изделий, стоматологического золота и ценных бумаг сотрудник Рейхсбанка Альберт Томс дал в 1946 году официальные показания (на Нюрнбергском процессе) о том, что был проинформирован летом 1942 года о предстоящих поставках СС исполнительным вице-президентом Рейхсбанка Пулом. До конца 1944 года их обычно ящиками привозил в Рейхсбанк эсэсовец Бруно Мельмер, а Томс расписывался в их получении. Затем он распределял полученные ценности по «соответствующим отделам Рейхсбанка». «Акции, ценные бумаги и облигации передавались в отдел ценных бумаг. Монеты и золото хранились в отделе драгоценных металлов». Драгоценности отправлялись в берлинский муниципальный ломбард с просьбой «о максимально выгодной реализации». Доходы от всех этих сделок в рейхсмарках поступали на засекреченный счет «Макс Хайлигер». Оттуда суммы «время от времени» переводились в уже упомянутую статью XVII военного бюджета[648].

По той же схеме поступали с ценностями, доставляемыми главной службой доверительных управляющих восточных территорий. Они были отняты у всех евреев аннексированной части Польши, а также у сотен тысяч поляков, объявленных врагами государства или принужденных к переселению[649]. Эта процедура работала как часы. В этом смысле заявление Гиммлера 4 октября 1943 года в Познани, что «богатства» евреев «разумеется, без остатка отошли рейху», соответствуют действительности.

Исключения для бесконтрольного самообогащения верхушки аппарата убийства только подтверждают это правило. Например, через некоторое время после уничтожения Варшавского гетто рейхсминистерство финансов захотело знать, куда делись обнаруженные там ценности. Хотя эсэсовцы утверждали, что в соответствии с инструкцией все отправлено в центральную кассу рейха, никаких «ценностей с пометкой “Варшава”» в ней обнаружить не удалось[650]. В случае с массовым убийством симферопольских евреев ситуация была иной. В феврале 1942 года начальник охранной полиции доложил ответственному штабу армии: «Конфискованные во время еврейской операции часы… в соответствии с инструкциями доставлены в центральную кассу в Берлине»[651].

Технология реализации еврейской собственности всех видов указанным выше образом вышла из «Постановления об обязанности в отношении еврейской собственности» от января 1939 года. В нем Геринг обязал германских евреев «предлагать» государству для выкупа золото, драгоценные камни, платину и жемчуг. По этой причине рейхсминистерство экономики создало центральную службу купли-продажи драгоценностей и предметов из драгоценных металлов. Берлин предоставил необходимый административный аппарат в виде служащих третьего отдела муниципального ломбарда, которые теперь действовали под видом доверительных управляющих имуществом по поручению рейха под контролем рейхсминистерства экономики. В качестве компенсации за административные расходы муниципалитет Берлина получил 10 % (от сильно заниженной цены) в рейхсмарках на конфискованные драгоценности, украшения и драгоценные металлы, причем эту комиссию должны были заплатить принужденные продавцы. Целью центральной службы был «учет принадлежащих евреям драгоценностей и предметов из золота, платины и серебра и содействие (путем их реализации) приобретению золотовалютных резервов, необходимых для решения государственно-политических и военных задач».

В то время как, например, золотые часы преимущественно продавались внутри страны, не представляющие художественного интереса украшения из драгоценных металлов отправлялись на переплавку, а особо ценные украшения, драгоценные камни и жемчуг предназначались для продажи за границу с целью получения иностранной валюты для военных нужд. Когда для более успешной продажи драгоценные камни нужно было извлечь из оправы и заново огранить, привлекалось предприятие Diamanten-Kontor GmbH в Берлине и Идар-Оберштайне. Рейхсминистерство финансов обосновывало свои действия в 1941 году дополнительным аргументом: «Такая обработка необходима и важна в том числе и потому, что позволяет мастерским по огранке драгоценных камней обеспечить определенную занятость для своих квалифицированных рабочих». После повторной огранки Diamanten-Kontor GmbH превращала рассортированные по размеру и цене камни в готовые к продаже «лоты» с указанием стоимости в валюте.

Предложения поступали большей частью в Швейцарию. Однако из-за явного нежелания потенциальных покупателей приобретать драгоценные камни сомнительного происхождения «лишь малая часть доставленных в центральную службу бриллиантов и жемчуга могла быть продана за границу за иностранную валюту». В период с начала 1939 по конец 1941 года принужденным к продаже имущества евреям возместили в среднем 10 % от цены на внутреннем рынке, еще и удерживая из этой суммы 10 % на административные расходы[652]. Распоряжение Геринга летом 1943 года показывает, насколько важным был этот метод приобретения ликвидных платежных средств. Оно было направлено на конфискацию коллекций почтовых марок «врагов» и евреев, чтобы «с помощью их продажи ввезти как можно больше иностранной валюты». В преамбуле к распоряжению обосновывается причина: «Ситуация с иностранной валютой требует использования всех возможностей для ее приобретения, даже если вырученные суммы в отдельных случаях не слишком велики»[653]. В марте 1941 года после разговора с Герингом Шверин фон Крозиг взял два ящика золота и драгоценностей, принадлежавших семье Ротшильдов в Париже. Министр сделал это неохотно и пытался уклониться от этого поручения, тем более что он должен был продать ценности в пользу «особого фонда». Но Геринг заверил его, что в отношении «выгодной продажи» рейхсминистерство финансов имеет опыт «наиболее целесообразного вида реализации еврейских драгоценностей»[654].

Поскольку наряду с главным ответственным (берлинским городским ломбардом) сбытом принадлежащих евреям драгоценностей занимались и мелкие местные ломбарды, имеется отчет руководителя муниципального ломбарда Дортмунда от августа 1941 года: «Никакие возражения евреев по поводу покупной цены не принимались. Им пришлось довольствоваться полученным». Относительно своего будущего места в германской национальной истории чиновник со всей скромностью пояснил: «Если когда-нибудь в будущем исследователь, знающий о евреях лишь понаслышке, заглянет в документы городского архива Дортмунда, то обнаружит, что и германские муниципальные ломбарды также внесли свою небольшую лепту в решение еврейского вопроса»[655]. Дортмундский ломбард в то время был центральным пунктом скупки драгоценностей вестфальских евреев.

В случае Мюнстера историки Гизела Мёлленхофф и Рита Шлаутман-Овермейер убедительно проиллюстрировали, каким образом национализировалась еврейская собственность. На примере состоятельной семейной пары Эмиля и Хенни Ульман они показали совместную работу налога на переселение, имущественного сбора на еврейское имущество и полного разглашения данных об имущественном положении на благо государственной казны: «Стоимость их акций и банковских счетов составляла 12 500 рейхсмарок, а домовладение оценивалось в 34 700 рейхсмарок. После вычета “налога на переселение” и “выплаты в счет искупления” из 47 200 рейхсмарок осталось 21 350, из которых им было позволено взять с собой только разрешенные 10 марок во время бегства в Люксембург. Остальное ушло в казну рейха. Поскольку уполномоченный государством управляющий имуществом забирал доходы от сдачи внаем их собственности в Мюнстере, они зависели от поддержки брата. Согласно отметке в земельном кадастре 18 февраля 1941 года, их дом был передан Германскому рейху. Государство конфисковывало последнюю оставшуюся собственность либо путем лишения эмигрантов гражданства, либо депортацией оставшихся [родственников] на основании постановления № 11 к “Закону о гражданстве Рейха” от 25 ноября 1941 года»[656].

Таким образом, германское общество в данном случае сэкономило на налогах 47 180 рейхсмарок. С помощью такого рода сумм тогда можно было избежать совершенно необходимого по финансово-экономическим причинам 50-процентного увеличения ежегодного налога на заработную плату для 800 рабочих (с двумя детьми). Одновременно тем самым можно было убрать часть избыточной покупательной способности в разгар войны и продать отдельные предметы из имущества Ульманов по самой высокой цене за рубеж или же по фиксированным ценам в Германии.

В апреле 1940 года Ульманы бежали в Люксембург, где через несколько недель их поймали германские солдаты. 16 октября 1941 года Хенни и Эмиль Ульман были депортированы из Люксембурга, который тем временем был оккупирован и предназначался для германизации, в Лодзинское гетто. 7 сентября 1942 года Эмиль Ульман скончался там от истощения, а 17 сентября 1942 года Хенни Ульман отправилась в лагерь смерти Хелмно. В тот же день ее умертвили в газовом фургоне[657].

Отмывание денег для вермахта

Квислинг здесь, конституция там

Хотя в Норвегии проживало лишь немногим более 2 тыс. евреев, даже там они потеряли все свое имущество в пользу вермахта. В октябре 1942 года, через несколько дней после принятия кабинетом министров Норвегии решения об ариизации, премьер-министр Видкун Квислинг издал следующее постановление (тут же объявленное государственной тайной): «1. В соответствии с законом от 26 октября 1942 года изъятые при конфискации еврейского имущества карманные и наручные часы передаются вермахту для военных целей и доставляются непосредственно германской охранной полицией. 2. Конфискованные золотые, серебряные и драгоценные изделия должны быть использованы для покрытия военных расходов и предоставлены в распоряжение германского правительства непосредственно германской охранной полицией»[658]. На основании постановления появилась инструкция № 2 ведомства по ликвидации конфискованного еврейского имущества. В общей сложности ведомство Квислинга реализовало собственность 2173 еврейских граждан, общая стоимость которой оценивается в 23 млн норвежских крон. Ценные бумаги и тому подобное были конфискованы ведомством в пользу норвежской казны[659].

Каким бы незначительным ни был общий результат, вырученные средства перекочевали в норвежский государственный бюджет, затем на счет оккупационных расходов, а оттуда прямо в карманы германских солдат, бюджеты для закупок офицеров снабжения или на жалованье строивших оборонительные сооружения норвежских рабочих. Все это оплачивалось (хотя и в незначительных объемах) за счет лишенных имущества людей[660].

В ноябре 1943 года ревизоры счетной палаты рейха проверили «склад золотых и серебряных товаров», принадлежавший германской гражданской администрации в Осло. В основном это были ценности, переданные ведомством по ликвидации имущества. Уже к Рождеству 1942 года 337 золотых и других часов были безвозмездно переданы оттуда командующим дислоцированными в Норвегии частями вермахта генералам (Виндиш-Гретцу, Дитлю и Шёрнеру). Особо отличившиеся военнослужащие обнаружили их 24 декабря под елкой в качестве небольшого подарка от начальства[661]. Согласно изданному позже распоряжению для развлечения германских войск должны были быть направлены «игры всякого рода», а также «рояли и пианино»[662]. Кроме того, для отсылки на родину были скуплены все текстильные товары и оплачены ведомству по ликвидации имущества (норвежскими кронами)[663].

Совсем по-другому дела выглядели в Бельгии. Там антиеврейская политика находилась исключительно в руках германской военной администрации. Она, а не бельгийская администрация издавала все дискриминационные постановления. Спустя несколько месяцев после оккупации страны, 28 октября 1940 года, военный командующий Бельгии ввел против евреев «такие меры, которые он считал абсолютно необходимыми с точки зрения охранной полиции». Они включали создание реестра евреев и каталога предприятий, находящихся в их собственности. Кроме того, вермахт ввел обязанность получения разрешения на распоряжение еврейскими компаниями и земельными участками и вынудил евреев «уйти в отставку с государственных постов и должностей».

Спустя три недели военные предприняли следующий шаг. В своем приказе от 16 ноября 1940 года главнокомандующий армией генерал-фельдмаршал фон Браухич заявил, что «и в Бельгии следует придавать самое большое значение скорейшему полному исключению евреев из экономической жизни. Имеющиеся запасы товаров в еврейских магазинах следует использовать на благо войск рейха». Но попытка «урегулировать экономическую “деиудизацию” с помощью национального законодательства по примеру Франции» ни к чему не привела. Бельгийские руководители отдельных министерств, сформировавшие административный кабинет вместо сбежавшего правительства, «уклонялись от сотрудничества, ссылаясь на конституционные трудности»[664]. Их отношение явно отличалось от привычного коллаборационизма почти во всех европейских странах.

Сравнение с Бельгией делает особенно очевидным несколько скрытый интерес военных к «деиудизации» в Норвегии. Оно также показывает, как снижались успехи германской экспроприационной политики там, где антисемитские настроения местных государственных чиновников и банковских служащих не находили поддержки. В то время как в Осло в этом отношении все шло гладко и по плану, немецкие генералы в Брюсселе постоянно жаловались на крайне мешающие им «круги бельгийских чиновников». Так, королевский прокурор открыто запретил нотариусам страны заверять договоры, по которым должна была продаваться принадлежащая евреям недвижимость. Оккупационные власти (а именно офицеры вермахта, а не СС) вынудили его уйти в отставку. «Однако его распоряжение оставалось в силе», так как в бельгийской судебной системе никто не осмелился его аннулировать.

Таким образом, 21 декабря 1943 года военный командующий Бельгии был вынужден издать распоряжение, объявляющее заверение бельгийских договоров германскими нотариусами имеющим равную юридическую силу. Но в 1944 году клиентов у немецких юридических контор не нашлось – то ли из солидарности с преследуемыми евреями, то ли ввиду военных неудач немцев. Похожая обструкция была нередка и в регистрационных судах страны. Они до конца упорно отказывались вычеркнуть из торгового реестра 6057 еврейских предприятий, которые ликвидировали немцы. В результате министерству юстиции Бельгии было приказано провести их удаление из реестра собственноручно (что, впрочем, также не удалось)[665].

31 мая 1941 года военная администрация издала «распоряжение об экономических мерах в отношении евреев». В нем говорилось об обязательности регистрации земельных участков, необходимости принудительного депонирования ценных бумаг и перевода наличных денег на банковские счета. В общей сложности бельгийские евреи предоставили 28 100 деклараций об имуществе. Среди них были 7700 компаний, 3 тыс. коммерческих объектов и 17 400 объектов частного недвижимого имущества[666]. В феврале 1941 года военный командующий Бельгии констатировал по поводу «еврейской собственности»: «Учтено»[667]. Но многие бельгийские евреи смогли избежать раскрытия своих ликвидных средств, сейфов, банковских счетов и портфелей акций, поскольку директора и сотрудники бельгийских банков не удосужились идентифицировать своих вкладчиков-евреев. Даже узнаваемые с первого взгляда счета евреев остались нетронутыми. В целом учтены были только те счета, владельцы которых «неосторожно заявили о себе» в соответствии с германским военным приказом[668].

2 апреля 1942 года вышло распоряжение военного командующего Бельгии «об отходе еврейской собственности в пользу Германского рейха». Оно узаконило то, чем занималось Брюссельское общество доверительных управляющих (БОУ) с момента своего основания в октябре 1940 года. Оно управляло товарными потоками и занималось продажей еврейской, а также конфискованной «вражеской» собственности. Запись БОУ в торговый реестр осуществляли два члена военной администрации, которые, в свою очередь, выполняли функции доверительных управляющих при главе военной администрации (ВА). Один из двух партнеров общества одновременно являлся его негласным управляющим. Эта тесная связь обеспечила выполнение специальной задачи ВА, в соответствии с которой в полной мере проявилось БОУ. Созданный впоследствии наблюдательный совет БОУ также состоял в основном из членов ВА, включая председателя – начальника экономического отдела.

ВА также распоряжалась «наличными деньгами, бриллиантами, драгоценностями и т. д.», которые германская охранная полиция отобрала у предназначенных для депортации евреев в транзитном лагере Мехелен. Для надлежащего контроля БОУ (находящееся в стопроцентном владении вермахта) постоянно откомандировывало своего сотрудника на склад. Пакеты акций и депозитарные счета, а также выручка от продажи конфискованного имущества в основном переводились во «Французскую банковскую и депозитную компанию» под принудительным управлением ВА[669].

Германские военные чиновники написали окончательный отчет о своем валютном и финансовом управлении зимой 1944/45 года, после того как они покинули Бельгию перед лицом неминуемого поражения. Это, разумеется, привело к упущениям в представленной информации. Одно из них особенно важно в обсуждаемом здесь контексте. Согласно отчету, в дополнение к официально оформленным расходам «оккупационные власти получили дополнительные бельгийские франки в качестве дохода за административное управление». Это были, в частности, «деньги за “еврейское искупление”… административные штрафы, выручка от продажи конфискованных контрабандных и дефицитных товаров и т. д.». Однако документы об этом сохранились только за период с 1 октября 1943 года по 31 марта 1944 года, пояснил автор отчета. За это время накопилось несколько миллионов рейхсмарок, по поводу которых отмечалось, что «в результате они сокращали реальные оккупационные расходы»[670].

Но статья административных доходов (о которой в значительной степени умалчивалось в итоговом отчете военной администрации) содержит экспроприированную собственность бельгийских евреев. Сейчас уже невозможно сказать, о какой сумме шла речь. В любом случае она была не так уж велика с учетом относительно небольшой совокупной собственности бельгийских евреев. Согласно сохранившимся документам, периодически поступали ценности в пределах 3, 12 или 10 млн рейхсмарок[671]. Осенью 1944 года чиновник рейхсминистерства финансов сделал пометки в сопроводительной карточке к «Прочим задачам рейхскомиссара Бельгии»: «общество доверительных управляющих (еврейской собственностью)», «вражеская и еврейская собственность (пересланные ценные бумаги)», «требования рейха к министерству оккупированных восточных территорий из-за вывоза еврейского движимого имущества», «произведения искусства, вывезенные оперативным штабом Розенберга»[672]. Чиновник вмешался в дело, поскольку речь шла о средствах, которые должны были быть зарезервированы для нужд военного бюджета или еще не были собраны. Результаты остальных задач не озвучены.

Экспроприация без экспроприации

В Голландии немцы создали небольшое «гражданское надзорное управление». В отличие от Бельгии или Норвегии здесь никогда не существовало местного или германского закона о лишении евреев собственности. И тем не менее добыча здесь была особенно обильна. Прежде всего 22 октября 1940 года рейхскомиссар приказал зарегистрировать определенные предприятия, а 12 марта 1941 года конкретизировал процедуру в «распоряжении об обращении с подлежащими регистрации предприятиями». Каким бы нейтральным ни звучало это название, последний абзац был ясен: «Настоящее распоряжение вступает в силу в день его обнародования и понимается как “Распоряжение об экономической деиудизации”».

10 января 1941 года на евреев также было наложено «искупление», экономический прием, характерный для немцев почти повсеместно. 26 марта последовала проверка операций с иностранной валютой и золотом, 27 мая вышло распоряжение об обязательном декларировании евреями своих сельскохозяйственных угодий, 8 августа настала очередь основных средств производства, а через три дня и всей еврейской недвижимости.

Однако в решающем распоряжении от 8 августа речь шла не об экспроприации или об «отходе подлежащей сдаче» собственности евреев германской или голландской казне, а (в более общем смысле) о «правилах обращения с еврейской собственностью». Как отмечала СД, речь шла «об изъятии и накоплении всего еврейского имущества», которым якобы должна была быть оплачена последующая эмиграция. Как в Германии, так и в Словакии, Венгрии или протекторате Богемии и Моравии, непосредственная выгода для военной казны должна была исчезнуть за псевдоформулировкой «создания фонда эмиграции»[673].

В результате все наличные деньги и чеки следовало переводить на счет преобразованного в центр по ариизации банка Lippmann, Rosenthal & Co. Ценные бумаги должны были депонироваться или регистрироваться в нем депозитарным банком. Туда же должны были доставляться «коллекции всех видов, произведения искусства, предметы из золота, платины или серебра, а также обработанные или необработанные драгоценные и полудрагоценные камни, жемчуг»[674]. 21 мая 1942 года евреев также заставили заявить о всех частных задолженностях и требованиях[675]. «Еврейское» название банка скрывало за собой германских финансовых боссов, ликвидировавших еврейское имущество[676].

На управляемой голландцами Амстердамской фондовой бирже удалось продать около 80 % бывших еврейских акций. Аналогичным образом были проданы и другие части имущества. При этом возник диспут о том, соответствовали ли сделки с недвижимостью запрету Гаагской конвенции на экспроприацию собственности. На первый взгляд все казалось правильным, ведь формально речь шла не об экспроприации, а о перераспределении имущества. Выручку от ликвидационных продаж можно было сначала инвестировать в форме государственных и промышленных облигаций, а также в обеспеченные облигации, а спустя очень короткое время – только в голландские государственные облигации. Одной из особенностей Нидерландов было то, что значительная часть изъятых из еврейской собственности денег моментально превращалась в казначейские обязательства Германского рейха. Однако, поскольку голландские государственные облигации были выпущены исключительно для удовлетворения потребностей оккупационных властей в деньгах, все происходило именно таким образом. Голландская казна или Германский рейх регулярно выплачивали проценты банку Lippmann, Rosenthal & Co., которые затем тут же снова превращались в государственные облигации, то есть перетекали обратно в государственный бюджет или в бюджет оккупационных расходов. Сделки проводились через «собирательный счет». В результате собственность отдельных частных лиц могла (в лучшем случае) составлять менее десятой доли процента от общего объема экспроприированных ценностей.

Применяемая здесь система не требовала формального акта экспроприации. Его можно было провести через пять, десять или двадцать лет. Соответственно, рейхскомиссар Нидерландов преобразовывал превращенное в государственные ценные бумаги еврейское имущество в «специальную собственность», которую затем передавал в специально созданное для этой цели в Гааге учреждение «по делам собственности и пенсионного обеспечения». На этом все могло бы закончиться (что в итоге и произошло). Потому что в том случае, если бы к сроку погашения облигаций никто не явился за начисленными процентами, то долги не пришлось бы возвращать и все требования были бы потихоньку забыты (если посмотреть на германскую экспроприационную политику, направленную в первую очередь против евреев, то неверно просто взять количество проданных «ценных бумаг» для измерения степени «ариизации». Прежде всего необходимо провести различие между принудительно и ранее добровольно купленными государственными облигациями, с одной стороны, и акциями частных компаний – с другой. В то время как акции должны были быть проданы для принесения пользы государственной финансовой политике, в случае с государственными облигациями не требовалось никаких дополнительных действий, поскольку государство уже получило свои деньги. Для успеха подобной финансовой политики также не имело значения, была ли конвертированная в государственные облигации собственность по-прежнему на имя владельцев (имущество которых находилось под принудительным управлением), или же она была частью анонимных фондов)[677].

Например, собственность объявленных «врагами» иностранцев или бежавших из Нидерландов голландцев была передана под принудительное управление в соответствии с процедурами, которые в целом не противоречили международному праву. Так было принято даже в Великобритании или в США. Но в случае собственности евреев в 1942/43 году германское управление вражеским имуществом сразу же продало ее и перечислило вырученные деньги на счет, специально открытый для этой цели компанией Deutsche Revisions und Treuhand AG в Амстердаме. Эти деньги (в данном случае на имя уже не существующего еврейского владельца или «вражеского гражданина») также превращались там в голландские государственные облигации и, таким образом, стопроцентно шли на финансирование немецких военных расходов[678].

Только после завершения перехода собственности начальник СС и полиции в Гааге заявил: «Пятнадцатого октября [1942 года] еврейство в Голландии объявлено вне закона, таким образом, начинается крупная полицейская акция, в которую вовлечены не только германские и голландские полицейские органы, но и отделы НСДАП, местные подразделения партии, Национал-социалистический блок… вермахт и т. д. <…> Одновременно я заявляю, что арийцев, укрывавших евреев, переправлявших их через границу или подделывавших удостоверяющие личность документы, ждет такая же конфискация имущества, а исполнителей – отправка в концлагерь. Все это делается для того, чтобы остановить бегство евреев, начавшееся в больших масштабах»[679].

Конфискованная у евреев ликвидная собственность, согласно осторожным официальным оценкам, составила 150 млн гульденов. Сюда же добавилось «намного больше 200 млн» от переданных в собственность арийцев еврейских предприятий и около 150 млн – от еврейского домашнего имущества и недвижимости. Это все (согласно мнению современных голландских исследователей) складывалось в «круглую сумму в более чем полмиллиарда гульденов», то есть в «сумму, которая должна была все же повлиять на голландскую экономическую жизнь»[680]. В конце 1943 года чиновники германского грабительского ведомства оценили общую сумму изъятого в 600–700 млн гульденов. Причем 10 % от общей суммы должны были переводиться рейхсминистру финансов в качестве единовременной компенсации за имущество германских евреев в Нидерландах[681].

Это современные оценки. Согласно послевоенным нидерландским данным, у голландских евреев было украдено от 1,1 до 1,5 млрд гульденов. Следует также иметь в виду, что германские ведомства не учли сокращение еврейской собственности в результате прямой коррупции, а также конвертацию некоторой ее части в голландские государственные облигации в качестве «вражеской собственности» (то есть не обязательно еврейской). По самым скромным современным подсчетам, оккупационные власти в сотрудничестве с Государственным банком Нидерландов перевели в государственные облигации страны еврейскую собственность на сумму не менее 1,5 млрд рейхсмарок. Поскольку во время войны немцы лишили 8 млн голландцев товаров и услуг на сумму около 14,5 млрд рейхсмарок, то приходящуюся на 140 тыс. евреев долю можно оценить не менее чем в 10 % от этой суммы[682].

Грабительские объединения во Франции

Чтобы лучше понять сильно завуалированную систему ариизации во Франции, в которой проданные части еврейской собственности были превращены в казначейские обязательства французского государства, а затем – в наличные деньги для германского бюджета оккупационных расходов, целесообразно сначала взглянуть на более прозрачное обращение с вражеской собственностью. Статья 46 Гаагской конвенции о законах и обычаях сухопутной войны в общих чертах регулирует то, что должно происходить с компаниями, домами и акциями, которые принадлежали врагам. Имеется в виду та собственность, которая во время Второй мировой войны (будь то в Германии или в странах-противниках) находилась под управлением оккупационных властей. Помимо имущества граждан так называемых вражеских государств, немцы включали сюда движимое имущество французских беженцев, а также граждан нейтральных государств, живших во вражеских странах. Их называли «врагами по месту нахождения», имея в виду, например, гражданина Швейцарии, который владел фабрикой во Франции, а жил в Англии.

Согласно финансовым установкам того времени, «запасы и доходы граждан воюющей Германии должны были храниться в доверительном управлении для законного владельца»[683]. Для вида ответственный за это германский комиссар якобы неукоснительно придерживался этого правового принципа, но на самом деле переводил значительную часть материальных ценностей в фонд финансирования войны. Разгадку можно найти в «генеральной доверенности» отдельных доверительных управляющих «на осуществление определенных управленческих мероприятий для обеспечения безопасности и сохранности».

В общей сложности во Франции речь шла о ценностях стоимостью около 2,5 млрд рейхсмарок[684]. «Управленческие мероприятия» варьировались от прямого указания правительства рейха о необходимости конфискации спорных ценностей до «временного принуждения к «сохранению» товарных ценностей»[685]. Кроме того, собственность противника подпадала под действие всех предписаний, имевших отношение к валютному праву. Так, золото, валюту и иностранные ценные бумаги следовало неукоснительно сдавать. Затем они «продавались» кредитной кассе рейха в Париже. После приобретения касса переводила эквивалентную стоимость (во французских франках со счета оккупационных расходов) в службу доверительных управляющих. То же самое касалось и принудительной продажи (конфискации) автомобилей[686]. За все эти ценности управляющие «вражеской» собственностью получали номинально соразмерную компенсацию, а именно казначейские обязательства французского государства. Это делало сделку вдвойне выгодной для немцев: во-первых, они получали возможность использовать золото, иностранную валюту и акции для своих покупок в нейтральных странах, а во-вторых, могли сразу же блокировать эти казначейские обязательства, выданные в обмен управляющим «вражеской» собственностью. Это способствовало сохранению относительной стабильности французского франка. Те же трансформации происходили и с ликвидными средствами «вражеских» предприятий. Они «передавались в доверительное управление» и «инвестировались» там в казначейские обязательства. Дивиденды и прочие доходы от капитала или прибыль этих «вражеских» предприятий в исключительных случаях использовались доверительными управляющими на месте[687].

Из-за спровоцированной оккупационными властями инфляции германский комиссар при Банке Франции с самого начала принял меры по подавлению денежного обращения и покупательной способности, что было характерно и для других оккупированных стран. К этим мерам относились безналичные расчеты между главным управлением кредитных касс рейха и Банком Франции (они были согласованы в ноябре 1940 года). С этого момента французские предприниматели, как правило, получали свои деньги (за поставки товара и услуги оккупационным властям) банковским переводом, осуществляемым Банком Франции по поручению парижской кредитной кассы[688]. Немцы также способствовали подобным чековым операциям, сократив обращение крупных банкнот. Затем ими были выпущены коммерческие векселя с девятимесячным сроком действия. В принудительном порядке государственные субсидии выплачивались казначейскими обязательствами со сроком погашения лишь спустя четыре года. Таким образом предполагалось обуздать раздутый объем денег, вызванный огромными оккупационными расходами[689]. В то же время местные финансовые руководители продолжали политику низких процентных ставок, начатую Францией и Германией осенью 1939 года для снятия нагрузки с их государственной казны. Как и во многих европейских странах, в набор таких мер денежной политики обязательно входил захват еврейской собственности.

В ноябре 1941 года управление по защите валюты во Франции постановило, что облигации, выпущенные французским правительством в предыдущие годы и срок погашения которых истекает, должны выплачиваться только после запроса их владельца. В случае принудительного управления государственными ценными бумагами (а сюда относились все финансовые активы евреев) бумаги оставались заблокированными, равно как и акции, которые были отнесены к «вражескому» имуществу[690]. Эта мера сразу же ослабила давление на печатный станок.

Вероятно, описанный метод финансирования войны осуществляли все германские комиссары при центральных банках оккупированных стран. В Германии, Венгрии и Румынии государственные облигации, которые евреи купили в прежние годы (или впоследствии обязаны были купить), были официально аннулированы в 1941–1942 годах, то есть конфискованы без компенсации. Но правовые акты здесь играли лишь второстепенную роль. С экспроприацией или без нее блокировка подлежащих уплате облигаций немедленно расширяла свободу действий ведущих войну держав в отношении долгов.

В Тунисе вермахт использовал другую технологию быстрого получения денег. Когда западная антигитлеровская коалиция в начале ноября 1942 года высадилась в Марокко и Алжире, Германия и Италия ответили вторжением в вишистскую Францию и французскую колонию Тунис. Спустя несколько недель немцы затребовали у французов 3 млрд франков в месяц «на защиту Туниса»[691]. Но денег во французской казне на это уже не хватало.

Сразу после высадки немцы арестовали нескольких известных евреев (в том числе главу еврейской общины Туниса Мойшу Бор-геля). После того как пленных вскоре освободили, руководство еврейской общины превратилось в своеобразный «еврейский совет». Он был обязан поставлять дармовых рабочих для принудительного строительства баз люфтваффе. Общине пришлось немедленно собрать более 31 млн франков на их содержание. По данным Михаэля Ласкьера, в Тунисе быстро сложилась следующая, довольно типичная ситуация: «Для удовлетворения различных требований Германии еврейское руководство было вынуждено закладывать недвижимость и использовать имущество состоятельных евреев в качестве гарантии банковских кредитов. Таким образом, организованный против евреев террор имел существенную финансовую выгоду»[692].

Упомянутая в цитате практика принуждения евреев к закладыванию своих домов, регистрации их у доверительных управляющих или использования другого имущества в качестве банковских гарантий для военных кредитов была часто применявшимся инструментом грабежа, используемым германскими армейскими интендантами. В данной книге нет возможности более подробно остановиться на том, что получилось из этой практики. Но, во всяком случае, главный интендант оккупированной Бельгии высказывал схожие идеи в разговоре с ответственным за еврейский вопрос чиновником рейхсминистерства финансов. После того как продажа еврейских земельных участков в Бельгии провалилась из-за сопротивления администрации, а также из-за «нежелания местных жителей приобретать бывшее еврейское имущество у военного командующего Бельгии» один из офицеров вермахта предложил попытаться «заставить платить еврейских владельцев ипотечные кредиты по максимальным ставкам, чтобы все-таки выудить деньги». Ведь в конце концов существует немало кредиторов, а «собранные средства можно потом конфисковать». Таким образом, рейх смог бы быстро получить часть стоимости собственности «без необходимости продавать сам земельный участок по заниженной цене»[693]. В Германии также обсуждалась передача в залог недвижимости евреев «в интересах финансирования войны»[694].

Как и почти везде в оккупированной Европе, экспроприация собственности евреев во Франции осуществлялась в виде череды отдельных мероприятий, направленных на выявление ценностей, ограничение владельца возможности пользования ими и назначение временных управляющих, которые затем обязаны были осуществить максимально быструю продажу конфискованного. Поэтому 16 октября 1940 года состоялась встреча тогдашнего главнокомандующего вермахтом фон Браухича, начальника экономического отдела при военном командующем Франции Михеля, начальника административного отдела Вернера Беста и бывшего австрийского министра Гвидо Шмидта. Встреча состоялась в парижском отеле «Ритц». Согласно протоколу, участники договорились о нижеследующем: «Начальник отдела Михель докладывает о состоянии запланированных с нашей стороны мероприятий против еврейского бизнеса на оккупированной территории Франции на основании уже составленного проекта распоряжения». Фон Браухич приветствовал выдвинутые предложения «по всем фронтам», но просил «ускорить мероприятия, так как неизвестно, будем ли мы, немцы, через несколько месяцев еще в состоянии реализовать в полном объеме меры, считаемые нами целесообразными, против французских евреев». Он также потребовал «незамедлительно назначить доверительных управляющих даже для неоткрытых (пока) еврейских магазинов». Отвечая на промежуточный вопрос, «он явно согласился с тем, что доверительными управляющими должны назначаться преимущественно французы».

После такой активности со стороны генералов вермахта и ведущего специалиста по экономике при военной администрации высокопоставленный офицер СС Вернер Бест, по-видимому, счел излишним также просто высказать свое мнение по еврейскому вопросу. Он дал для протокола несколько указаний относительно французского автотранспорта[695]. Вместе с этим у Беста уже заранее были выработаны соответствующие «предложения» в беседе с послом Германии в Париже, в том числе «по проверке возможности полной конфискации еврейского имущества на оккупированных территориях»[696].

Через 11 дней после встречи в отеле «Ритц», 27 октября 1940 года, военный командующий Франции издал распоряжение об обязательной регистрации и особой маркировке принадлежащих евреям предприятий. Составленное Михелем распоряжение, о котором было объявлено в беседе с фон Браухичем, предусматривало регистрацию всех еврейских магазинов, банков, торговых и промышленных предприятий (включая любые еврейские доли участия). Затем зарегистрированные компании должны как можно быстрее передаваться во временное управление представителей рейха. Немецкие военные командующие хотели «очистить Францию от еврейского влияния» и предоставить «имеющиеся в магазинах товары в распоряжение родины, вермахта и (в последнюю очередь) французского населения». Под понятием «родина» Мишель имел в виду вывоз награбленных товаров в Германию.

Со стороны могло показаться, что в этот момент речь шла только об «обязанности регистрации». Однако ответственные лица понимали под ней «инвентаризацию» и видели в назначенных управляющих достаточно податливую основу для «быстрого осуществления ариизации»[697]. Согласно немецким планам «окончательная экспроприация» еврейской собственности предполагала использование французских законов и исполнительных органов. Поначалу это оказалось проблематичным. Только «мало-помалу» (и, несомненно, не без различных форм давления) французское правительство можно было «подтолкнуть к принятию собственных государственных законов, устраивающих рейх»[698]. Расправы над французскими евреями проводились германскими офицерами и подчиненными вермахту советниками военной администрации в интересах собственного как можно более полного приобретения платежных средств. Время от времени военный командующий Франции просил охранную полицию арестовать конкретных евреев для получения полного доступа к принадлежавшим им предприятиям. В то время постоянным представителем ответственного за Париж сотрудника Эйхмана Теодора Даннекера с июня 1942 года был советник военной администрации рейха Гейнц Рётке. Военный командующий Франции назначил его начальником охранной полиции и СД во Франции. После того как Даннекер в августе 1942 года вновь покинул Париж, его преемником стал чиновник военной администрации Рётке[699].

В октябре 1940 года Михель сообщал: «На оккупированной территории решен вопрос об исключении евреев из французской экономики. <…> “Лишние” еврейские предприятия будут ликвидированы, а их акции переданы другим компаниям. Экономически необходимые рейху предприятия будут ариизированы временными управляющими». Мероприятия были рассчитаны таким образом, что «в них прежде всего должны были быть заинтересованы сами французы», и поэтому ожидалось, что французское правительство вскоре примет соответствующие меры также и на неоккупированных территориях Франции[700]. Немецкие управляющие привлекались к этому только в исключительных случаях, а именно при необходимости обеспечения жесткого влияния на такую компанию[701]. Геринг также приказал «уделять приоритетное внимание привлечению французских граждан к покупке ариизированных предприятий»[702].

Участие французов относилось к идеологической концепции рейха. По словам посла Германии в Париже, тем самым должно было быть достигнуто «отделение Франции от еврейского мира»: под этим подразумевались связи с либерализмом и западными демократиями[703]. С самого начала доходы от ариизации еврейских предприятий также должны были «поступать во французскую казну», что вызвало «недоумение отдельных германских оккупационных чиновников»[704]. Вдобавок, пока процесс экспроприации происходил среди французов, Гаагская конвенция о законах и обычаях сухопутной войны могла по крайней мере казаться соблюденной. Наконец в августе 1940 года отдел юстиции при военном командующем Франции напомнил, что планируемые к ариизации предприятия «должны оформляться по формам гражданско-правовой передачи собственности»[705]. Два примера могут проиллюстрировать объединение интересов Германии и Франции в случае «деиудизации». 6 марта 1941 года к весьма уважаемому господину Герстнеру в германском посольстве в Париже обратился некто А. Лаббе, бывший представитель трансатлантической компании «Гамбург – Америка» в Шербуре. Он поблагодарил его за активное участие «в моей работе в качестве временного управляющего или на аналогичных должностях». Его беспокоило требование посольства к военному командующему Франции «взять на себя доверительное управление еврейским или вражеским имуществом». После нескольких напоминаний это сработало: в сентябре 1941 года благодаря участию Герстнера Лаббе был назначен временным управляющим отеля Ayoun Mireille в Булони-на-Сене.

9 августа 1941 года тот же Карл-Гейнц Герстнер осведомился у военного командующего Франции, нельзя ли назначить француза Люсьена Леонтара «управляющим еврейской компанией» ввиду его хороших знаний экономики, свободного владения языками и приверженности идеям рейха. Коллаборационист тут же получил запись в личном деле: «рекомендован посольством Германии»[706].

Другой пример заинтересованности некоторой части французов в краже еврейской собственности можно увидеть в парижском варианте «еврейского искупления». 14 декабря 1941 года немецкий военный командующий Франции наложил на парижских евреев коллективный штраф в один миллиард франков[707]. Обязанный собрать эти деньги французский государственный аппарат тут же прибегнул к акционерному капиталу бежавших в Америку чрезвычайно богатых еврейских семей Гинцбург и Яваль[708]. Таким образом, предложение рейхсминистерства финансов «прислать специалистов для выполнения постановления в случае отказа в оплате» оказалось лишним.

Для улучшения французско-германских отношений военный командующий Франции хотел отдать 25 % обязательного платежа в фонд национальной безопасности и в другие французские благотворительные организации, но рейхсминистерство финансов настаивало на передаче всей суммы в пользу рейха. В итоге сошлись на 10 % для Франции. Таким образом, 100 млн франков из суммы «еврейского искупления» достались французам, пострадавшим от налетов британской авиации на Париж. Средства были распределены специально созданным «комитетом по обеспечению безопасности»[709].

Подобным образом действовали германские оккупационные власти в течение короткого периода военных действий в Африке, а именно во французской колонии Тунис. В декабре 1942 года посол по особым поручениям министерства иностранных дел Рудольф Ран описывал хаос, происходивший в Тунисе. Город и порт подверглись сильным британским бомбардировкам. Ран сообщал о создании тунисских государственных полицейских подразделений и гражданских комитетов для решения проблемы неотложной продовольственной нужды населения и организации первой помощи пострадавшим от бомбардировок. В своей следующей телеграмме он продолжил: «Поскольку международное еврейство несет ответственность за британско-американское нападение на Северную Африку, силы быстрого реагирования охранной полиции и СД конфисковали еврейское имущество в общей сложности на 20 млн франков и передали его смешанному арабско-итальянско-французскому комитету для оказания немедленной помощи пострадавшим в результате бомбардировки. Если вражеские бомбардировки гражданского населения не прекратятся, конфискации будут продолжены»[710]. Спустя почти три месяца Ран телеграфировал, что созданный по его инициативе комитет помощи «к настоящему моменту выплатил 50 млн франков из отобранного у тунисских евреев имущества пострадавшим от бомбардировок семьям, в основном мусульманским»[711]. В последние месяцы войны немцы таким же образом использовали еврейскую собственность для оказания экстренной помощи пострадавшим от бомбардировок в Италии и Венгрии[712]. В украинском городе Кривой Рог местный комендант распределял квартиры убитых евреев по социально-политическим соображениям. Согласно его рапорту, городская администрация «изымала оставленные евреями квартиры и продавала их нуждающимся жителям, сотрудничавшим с нами»[713].

Хотя военный командующий Франции в 1940 году всего лишь запретил евреям выходить на улицу ночью и приказал носить желтую звезду, уже к июню 1941 года он достиг своей важнейшей цели в отношении еврейской политики: правительство Виши взяло на себя издание ряда антиеврейских законов. Оно издало «статут о евреях» и создало еврейский комиссариат, ответственный за проведение антиеврейских мероприятий (Генеральный комиссариат по делам евреев). 29 ноября 1941 года последовал основанный на германской модели 1938–1939 годов закон об основании «Всеобщего союза израильтян», в который должны были вступить все евреи. В то же самое время Франция распустила все другие еврейские объединения[714].

Это дало возможность немцам контролировать непрекращающийся грабеж евреев небольшим количеством сотрудников. В состав ответственного за конфискацию экономического отдела (Wi I/1) при военном командующем Франции входили пять советников военной администрации, главный инспектор, секретарь и три помощницы штаба. Из них трое советников, главный инспектор, одна помощница штаба и трое машинисток работали в специально созданном подотделе «уполномоченного военным командующим Франции при [французском] Генеральном комиссариате по делам евреев»[715]. Эти несколько человек (и горстка занятых не только ариизацией ревизоров) руководили всей «деиудизацией» во Франции.

Исполнительным органом был Генеральный комиссариат, содержавший отдел IX – Генеральное управление по экономической ариизации, занимавшееся экспроприацией собственности. Конфискованные акции управлялись министерством финансов Франции с помощью созданной в мае 1941 года «Центральной кассы по хранению и передаче ценных бумаг». Там акции по мере возможности продавались, а затем превращались во французские казначейские обязательства и облигации. Касса служила для «заправки» наличными деньгами немецкой машины войны.

С точки зрения большинства преследуемых евреев, ответственность за повседневную ариизацию несли французы и французские специальные ведомства. Исключение, однако, составляла собственность еврейских эмигрантов из Германии и Австрии. А с осени 1942 года также уехавших, но еще не получивших права гражданства евреев из Польши, Богемии и Моравии, а также евреев, бывших подданными враждебных государств или находившихся в них[716]. Их число составляло не менее 50 тыс. из всего 330 тыс. евреев, проживающих во Франции. Для них для всех экономический отдел I/2 при военном командующем Франции назначил Фердинанда Нидермейера временным генеральным управляющим. Он ликвидировал или продавал компании и следил за тем, чтобы выручка «изымалась в пользу рейха»[717]. Нидермейер вступил в должность в августе 1941 года «с одной стороны, в качестве генерального комиссара, а с другой – в качестве специального полномочного представителя НСДАП с целью привлечения капитала немцев в жизнеспособные [еврейские] предприятия»[718].

Ведомство работало на бланках с шапкой «Военный командующий Франции, финансовый отдел, подразделение “германские евреи”»[719]. Рейхсминистерство финансов традиционно распорядилось о «направлении всей выручки ведомства в центральную кассу рейха»[720]. Даже после освобождения Франции Нидермейер умудрился отправить в центральную кассу рейха конфискованные ценные бумаги, драгоценности и почтовые марки на сумму более 60 млн рейхсмарок[721].

Еще в декабре 1940 года военная администрация создала «Комиссию по доверительному управлению и ревизиям при военном командующем Франции» для использования «вражеской» собственности (в том числе крупных еврейских активов). Развитием быстрорастущей комиссии занялся лейтенант Кадельбах, который в феврале 1941 года предложил передать весь комплекс «вражеской» и еврейской собственности в управление аудиторской компании Treuverkehr Deutsche Treuhand AG в Берлине. Кадельбах был членом правления этой компании, которая, помимо того, имела непосредственное отношение к Deutsche Bank[722]. Поручение такой компании взять на себя задачи органов власти было одним из многих случаев частнокапиталистического аутсорсинга, характерного для нацистского государства.

Вместе со своим персоналом данная компания также представляла собой точно не определенную (и никогда официально не создававшуюся) службу доверительных управляющих. Причастные к ней лица рассматривали ее как «фискальное учреждение», службу по сбору денег, «носившую временный характер» и не имевшую «никакой установленной правовой формы»[723]. На самом деле она была не чем иным, как еще одной подставной компанией для отмывания денег. В сферу влияния частной службы доверительных управляющих, действующих по поручению властей, входил «еврейский сектор». В связи с этим и в соответствии с указанием Михеля от мая 1942 года она взяла на себя следующие задачи:

«а) ведение картотеки, в которую вносятся и постоянно обновляются данные о еврейских компаниях и их временных управляющих, а также иные подробности о предприятиях; б) сбор установленных моим представителем по “деиудизации” экономики при Генеральном комиссаре по делам евреев установленных выплат с евреев, непрерывная отчетность об их поступлении и постоянное согласование норм сборов с моим полномочным представителем при Генеральном комиссаре по делам евреев; в) участие в процессе согласования представленных процессов ариизации путем направления краткого экспертного заключения (так называемой “проверки документов”) в уполномоченные мной организации»[724].

Компания Treuverkehr Deutsche Treuhand AG была «важна для войны» оккупационной администрации, потому что управляла «еврейской и “вражеской” собственностью на несколько миллиардов франков»[725]. Хотя Генеральным комиссариатом по делам евреев формально заправляли французские представители, рейх создал в нем должность «главного полномочного представителя военного командующего» по «деиудизации» экономики, завуалированно именуемого полномочным представителем при службе контроля (за временными управляющими). Этот представитель военного командующего назначался из сотрудников Treuverkehr Deutsche Treuhand AG. Впоследствии он фигурирует в заключительных отчетах как якобы «представитель французской службы контроля»[726]. По указанию Михеля Treuverkehr Deutsche Treuhand AG вела подробную картотеку ариизации французской экономики. Она размещалась в номерах 649 и 649а отеля Majestic в Париже и была постоянно «занята джентльменом и двумя или тремя дамами». Согласно отчету компании, было создано и постоянно обновлялось более 10 тыс. учетных карточек на предприятия, а также более полутора тысяч карточек на управляющих (всего, по оценке Генерального комиссариата, «количество еврейских фирм в оккупированной Франции составляет около 22 тыс.»).

Разделение труда между экономическим отделом при военном командующем, Treuverkehr Deutsche Treuhand AG и Генеральным комиссариатом следовало четким правилам: французская сторона представляла проекты ариизации на утверждение германскому полномочному представителю по «деиудизации» (службе контроля), назначенному Treuverkehr Deutsche Treuhand AG, который официально направлял их аудитору этой же компании, а затем утверждал продажу (при необходимости под подписку о невыезде)[727]. При этом военная администрация следила, «чтобы французские ведомства при выполнении германских распоряжений работали в рамках предоставленных им полномочий самостоятельно и под свою ответственность». Поэтому немецкие инспекторы подтверждали ариизацию штампом «предоставлено в распоряжение», а не «утверждено»[728].

21 июня 1941 года вышел приказ о разрешении евреям открывать свои банковские ячейки только с согласия службы контроля, то есть германских оккупационных властей. Директор Рейхсбанка Шеффлер, отвечающий в военной администрации за надзор за французской финансово-кредитной системой, пригрозил: «В случае обнаружения любых нарушений данного приказа я привлеку к личной ответственности управляющих банком»[729]. В отличие от своих бельгийских коллег, директора французских банков «в своем подавляющем большинстве боязливо придерживались немецких предписаний»[730].

Месяц спустя, 22 июля 1941 года, правительство Виши приняло закон № 3086 «О предприятиях, имуществе и ценных бумагах, принадлежащих евреям»[731], вступивший в силу 26 августа. По сути, он следовал немецкой практике экспроприации собственности 1938–1941 годов. Это означало, что вся принадлежащая евреям собственность передавалась доверительному (временному) управляющему, а затем продавалась и переводилась в наличные деньги или государственные ценные бумаги. Таким образом, формальной экспроприации собственности евреев Франции не происходило. Официально, согласно пункту 1 статьи 1 закона, речь шла об «искоренении любого влияния евреев на экономику Франции». Таким путем удалось использовать почти всю собственность французских евреев для германской военной казны. После того как евреи в вишистской Франции и во французских колониях в Северной Африке тоже потеряли свою перешедшую государству собственность, и эти деньги (поскольку речь шла о единой валюте, поддерживаемой с помощью ариизации) в конечном итоге оказались в карманах немцев.

Уже в статье 1 закон исключил из доверительного управления все французские государственные займы, облигации французских муниципалитетов или государственных предприятий. Это было логично, поскольку соответствующий немецкому предписанию закон был направлен на превращение как можно большей части еврейской собственности в государственные облигации. Для достижения данной, не упоминаемой в законе цели назначенные доверительные управляющие имели полное право в соответствии со статьей 12 продавать доверенные им объекты. Это распространялось даже на ценности, находящиеся в залоге у третьей стороны. Статья 18 показывает, что главной целью была ликвидация собственности: если доверительный управляющий не спешил с продажей, то председатель ответственного коммерческого суда мог назначить «ликвидатора» для обеспечения предписываемой по закону продажи.

Бескомпромиссная ясность законодательного замысла на первый взгляд странно контрастирует с изложенным в статье 7 принципом, согласно которому «доверительные управляющие должны управлять вверенным им имуществом по принципам хорошего семьянина». «Временный управляющий обязан вести себя как хороший отец», – говорится в ней дословно. Однако в реальности «отцовская забота» основывалась не на благополучии евреев, а исключительно на интересах французского и немецкого министров финансов.

Решающим было то, что происходило с выручкой от массовой ликвидации собственности. Это, в свою очередь, регулировала статья 24 закона. Согласно ей «все доходы от продажи должны были выплачиваться на имя еврея, собственность которого принудительно находилась в якобы доверительном управлении, в государственную депозитную кассу». Там суммы немедленно превращались во французские государственные ценные бумаги и, таким образом, в часть германских военных финансов.

Занявшись прояснением финансовых взаимосвязей, можно найти возможную причину, по которой комиссариат по делам евреев располагался на площади Пети-Пэр, 1: он находился в 50 м от главного входа в Банк Франции. Поскольку согласно статье 17 покупатели должны были по возможности оплачивать покупки наличными деньгами (что соответствовало практике ариизации в Германии, а затем и в Венгрии), деньги можно было быстро отнести в Банк Франции и там (казалось бы, безупречно с позиций имущественного права) превратить их в государственные ценные бумаги[732].

Ликвидация еврейской собственности во Франции достигла своего пика в 1942 году и сократилась менее чем наполовину уже в 1943 году[733]. Treuverkehr Deutsche Treuhand AG взимала ощутимые сборы за свою аудиторскую работу, а также собирала прибыль с предприятий в доверительном управлении, определяла размер выручки от продаж и т. д. Примечательно, что она также конвертировала их во французские казначейские обязательства. Германское управление «вражеской» собственностью впоследствии сформулировало это следующим образом: «Она вносила суммы (в соответствии с указаниями военной администрации) на счета в отделениях крупных вражеских банков, находящихся под управлением Германии, на среднесрочный период и регулярно переводила их во французские ценные бумаги при накоплении больших сумм». То же самое происходило с требованиями «вражеских» кредиторов. Они также превращались в казначейские обязательства[734]. Способ вложений, несомненно, имеет отношение к настойчивости немецкого комиссара в Банке Франции, который таким образом поддерживал доверительные отношения с управляющим банка.

Поскольку доходы от реализации еврейской собственности поступали на счета Treuverkehr, во Франции они оставались лишь на бумаге. Германские ответственные лица выбрали такие формы вложений, которые снижали инфляционное давление во Франции и облегчали выплату огромных оккупационных расходов (так, в 1943 году непосредственно в центральную кассу рейха в Берлине была переведена сравнительно небольшая сумма 22,5 млн рейхсмарок из поступлений от доверительного управления)[735].

Субсидии союзников

Словацкая справедливость

В Словакии проживало 2,65 млн человек, и своей независимостью она обязана гитлеровской Германии, которая добилась отделения страны от Чехословакии в 1938–1939 годах. Антисемитскую пропаганду задававшей тон Словацкой народной партии можно продемонстрировать в проникнутом духом классовой борьбы выступлении Александра Маха. Будущий министр внутренних дел (который ранее всегда поддерживал контакт с коммунистическими функционерами) заявил на этапе основания нового государства: «С евреями, владеющими золотом, драгоценностями и богатствами, повсюду покончено, и в случае необходимости мы повторим то же самое. Сила Словакии в трудолюбивом народе, и кто здесь не работает – тот не ест. У любого, кто украл здесь богатство, его отнимут! Вот и все решение еврейского вопроса!»[736] Газета Slovenska Politika в июле 1940 года рассуждала аналогичным образом: «У нас сейчас во главе угла прежде всего поставлен еврейский вопрос. Без его радикального решения наши социальные условия коренным образом не улучшатся»[737].

Постановление правительства от 18 апреля 1939 года определяло, кого следует считать евреем, но при этом (в отличие от Германии) допускались существенные исключения. В целом оно отказывало «идентифицированным» евреям в праве занимать государственные должности и частично или полностью ограничивало их доступ к некоторым профессиям[738]. Поскольку словацкое правительство намеревалось улучшить бедственное положение сельских жителей и пролетариата, оно еще в 1939 году обязало евреев регистрировать свои сельскохозяйственные и лесные угодья. Несколько месяцев спустя последовал закон, предусматривавший национализацию таких угодий и предписывавший, каким образом они должны быть разделены и распределены «социально справедливым образом». Фактически связанная с этим экспроприация собственности затронула почти 101 423 га принадлежащей евреям земли (площадь может показаться небольшой, но чисто теоретически ее было достаточно для закладки 20 тыс. ферм площадью 5 га для безземельных семей). Вместе с детьми численность евреев могла составлять 120 тыс. человек (или почти 5 % населения Словакии). 25 апреля 1940 года вышел закон о «словакизации» еврейских предприятий, направленный на создание «сильного словацкого среднего класса»[739].

После принятия законов об экспроприации собственности еврейских землевладельцев, торговцев и ремесленников летом 1940 года появился план депортации словацких евреев на Мадагаскар. Правительство в Братиславе было единственным среди союзников Германии, сразу же присоединившимся к этому проекту. Это, безусловно, связано с деятельностью Дитера Вислицени, которого Эйхман отправил в Братиславу в августе 1940 года в качестве советника по делам евреев. Его первоочередной задачей было полное исключение евреев из словацкой экономики, поэтому Вислицени иногда называли и «советником по вопросам арииза-ции». Прибыв в Братиславу, он немедленно приступил к повышению эффективности законов об экспроприации собственности по германской модели. Таким образом, по примеру созданных в Вене и Праге грабительских и депортационных агентств в Братиславе также возник специальный орган «словакизации» – Центральное экономическое управление и связанный с ним фонд, с помощью которого якобы должна была поощряться «эмиграция» евреев. Этот эвфемизм (который так любили использовать германские бюрократы) скрывал за собой счет, на который перечислялись доходы от массовой продажи еврейской собственности. Название фонда отвечало требованиям секретности, а его работой руководил исключительно министр финансов Словакии. 2 сентября 1940 года он издал постановление об обязанности евреев «регистрировать свое имущество для учета».

К началу 1942 года правительство Словакии ликвидировало 9987 из почти 12 тыс. зарегистрированных на евреев предприятий и ариизировало 1910[740]. Разумеется, заинтересованному словацкому среднему классу была выгодна не только прямая передача собственности еврейских промышленников. Исчезновение конкурирующих компаний и связанный с этим процесс концентрации капитала на словацких предприятиях также были преимуществом для отдельных национальных словацких предпринимателей[741].

Подведением итогов конфискации имущества евреев в Словакии занимались как статистическое управление, так и «Еврейский центр» (так называлось принудительное объединение словацких евреев). По данным словацкого антисемита Антона Вашека, возглавлявшего отдел по делам евреев в министерстве внутренних дел, еврейская собственность составляла 4,5 млрд крон. Согласно данным статистического управления и «Еврейского центра», ее реальная стоимость была значительно ниже, составляя от 2,5 до 3 млрд крон[742]. Однако более взвешенная оценка показывала сумму, желанную для министра финансов в Братиславе. Следует иметь в виду, что обычный государственный бюджет Словакии на год составил чуть менее 3 млрд крон (около 250 млн рейхсмарок), а содержавшийся в нем оборонный бюджет – почти полмиллиарда[743].

Когда в конце июня 1941 года Словакия вместе с Германией вступила в войну против Советского Союза, это сразу же привело к значительной финансовой нагрузке на страну. Каким образом с ней справились, можно прочитать у Ладислава Липшера: «На одном из совещаний, созванных председателем правительства 25 августа, в присутствии высших ответственных государственных чиновников были высказаны серьезные опасения по поводу финансового положения государства, которое стало быстро ухудшаться с началом войны против СССР». Министр финансов заявил, что дефицит проекта бюджета к концу 1941 года составит почти 600 млн крон. Для предотвращения инфляции было решено получить большую часть недостающих средств (около 500 млн крон) путем 15-про-центного сбора на еврейскую собственность.

Через несколько дней, 9 сентября 1941 года, правительство приняло соответствующий закон. Он увеличил обязательный сбор до 20 % от стоимости имущества и, как и в Германии в 1938–1939 годах, касался всех евреев страны. Официальная причина введения этого сбора заключалась в том, что взимание с «нееврейского населения» 500 млн крон было бы «вопиющей несправедливостью», потому что «они не были виновны в этой войне». Из предположения о том, что 500 млн словацких крон соответствуют 15 % еврейской собственности, напрашивается вывод, что министерство финансов исходило пока что из ее оценки в размере около 3,3 млрд крон. Липшер считал, что имущественный сбор фактически провалился, потому что у евреев больше не было необходимых ресурсов. На деле же сбор легко мог быть направлен в государственную казну с уже заблокированных (но еще не конфискованных) акций, сберегательных и депозитарных счетов[744].

В своем отчете за 1942 год управляющий Национальным банком Словакии туманно отметил: «Денежная наличная масса печальным образом увеличилась из-за требований Германии. Однако рост был бы еще более значительным, если бы Национальный банк Словакии не принял нейтрализующих мер»[745]. В первую очередь к ним относилась конфискация собственности евреев, которая приносила деньги в казну за счет продажи их имущества, тем самым позволяя на определенное время не допустить еще большего раздувания обращения банкнот.

Из-за нехватки квартир зимой 1941/42 года 11 518 евреев Братиславы получили приказ о необходимости немедленно очистить жилье. К марту 1942 года 6720 человек должны были покинуть город и расквартироваться в заранее определенных для них местах. Сразу после этого, 26 марта, начались депортации еврейского населения в Освенцим и Люблин-Майданек. В течение 13 недель словацкое правительство депортировало 53 тыс. из 89 тыс. евреев. На этом этапе, 25 мая 1942 года, оно обнародовало закон, предусматривавший депортацию евреев и национализацию их собственности. Однако после вмешательства католической церкви правительство Словакии отказалось от продолжения депортации.

За каждого депортированного еврея Словакия должна была заплатить рейху пошлину в размере 500 рейхсмарок (итого 26,1 млн). Сумма была урегулирована через германско-словацкие клиринговые расчеты, что сразу же увеличило возможности для покупок и кредитов для заинтересованных сторон из Германии. Рейхсминистерство финансов привычным образом «предоставило в распоряжение рейхсфюрера СС» эквивалентную стоимость в рейхсмарках[746].

По словацким оценкам, за время Второй мировой войны немцы получили у своего союзника Словакии товаров и услуг на сумму не менее 7 млрд крон[747]. Около 40 % этой суммы удалось компенсировать за счет доходов от ариизации. Для торможения инфляции, вызванной войной против Советского Союза и требованиями Германии, Национальный банк Словакии поначалу смог стабилизировать крону благодаря конфискации еврейской собственности в пользу государства. Но этого было явно недостаточно[748]. Уже в 1942 году рейх передал Национальному банку экспроприированные в Словакии золото и иностранную валюту на сумму 1 млн рейхсмарок, а в 1944 году еще на 10 млн рейхсмарок. Наконец, правительство рейха «с целью получения дополнительной прибыли» также снабжало союзников в Братиславе «драгоценными камнями и бриллиантами для продажи», которые ранее принадлежали голландским евреям[749].

Похожим образом поступило правительство образованного в 1941 году независимого государства Хорватия. 10 апреля 1941 года вермахт оккупировал Загреб, и в тот же день при массовой поддержке немцев усташи провозгласили новое государство, включавшее Боснию и Герцеговину. Четыре дня спустя хорватское правительство заблокировало все счета и депозиты у примерно 30 тыс. местных евреев. Еще 16 дней спустя специальный закон обязал еврейское меньшинство страны «задекларировать свою собственность и представить ее подробные списки». Сразу после их получения из хорватских евреев был выбит дополнительный «еврейский сбор на нужды государства»[750].

Затем большинство евреев были отправлены в хорватские лагеря и там умерщвлены. Небольшое их количество ушло в подполье. Летом 1942 года некоторые из них были депортированы в Освенцим. К 30 октября 1942 года государство усташей конфисковало последнее еврейское имущество[751]. Государственный бюджет на 1943 год предусматривал непокрытые расходы в размере 1,25 млрд кун. Согласно сообщению Frankfurter Zeitung, бо́льшая их часть должна была быть покрыта «долговыми обязательствами и доходами от национализированного еврейского имущества примерно на 1,25 млрд»[752]. Однако даже эта сравнительно небольшая сумма была перечислена рейху. Немцы потребовали от Хорватии зачисления на клиринговый счет по 30 рейхсмарок на каждого из 4927 человек, депортированных в Освенцим в 1942 году[753].

Военный бюджет Болгарии

Немецкие специалисты активно консультировали болгарское правительство еще до Балканской кампании. С 23 января по 1 февраля 1941 года в Софии в обстановке строжайшей секретности находилась комиссия экспертов для подготовки финансовой стороны предстоящей войны против Греции. Делегацию гражданских и военных экспертов по экономическим и финансовым вопросам возглавлял полномочный представитель Гитлера Нойбахер[754]. В последний день переговоров Германия и Болгария заключили соглашение, которое предусматривало выделение германскому вермахту транша на военные расходы в сумме 500 млн левов наличными деньгами[755]. Одновременно вооружалась и Болгария.

Уже 3 марта Рейхсбанк прогнозировал: «Нам кажется необходимым увеличение кредита до 900 млн левов»[756], что и произошло 25 марта. В апреле, во время войны против Югославии и Греции, кредитная касса рейха в Софии выбила у союзной страны еще 500 млн левов – итого 1,4 млрд[757]. Следующее увеличение транша на 500 млн левов последовало через два месяца, и так продолжалось до августа 1944 года[758]. После того как вермахт в апреле и мае 1941 года захватил Югославию и Грецию, Болгария с помощью союзных держав «оси» аннексировала части Фракии и Македонии. Взамен страна должна была взять на себя все военные расходы, которые понесли и будут продолжать нести немцы на всей территории Болгарии.

Государственный бюджет страны в 1940 году составил 8,4 млрд левов (эта сумма была на 10 % больше, чем в предыдущем году). Дополнительные расходы были профинансированы за счет общего повышения налогов, единовременного «сбора на безопасность» и, в частности, «за счет гораздо более высокого налогообложения повышенных доходов, а также большого капитала и оборотов». Смета расходов на 1941 год составляла уже 10,1 млрд левов, что уже на 20 % превышало бюджет предыдущего года. Во время парламентских дебатов по этому вопросу министр финансов Божилов объяснил сильный рост расходов войной в Европе и пообещал, что необходимое увеличение государственных доходов «не должно затронуть беднейшую часть граждан страны»[759].

В результате присоединения бывших югославских и греческих территорий к Болгарии де-факто государственные расходы выросли в 1941 году на 17 млрд левов. По сравнению с 1940 годом они удвоились, но экономика росла гораздо медленнее. Поэтому в 1942 году болгарские государственные расходы должны были быть значительно сокращены. Это не удалось, тем более что вскоре потребовался дополнительный бюджет для выполнения многих требований Германии. Сюда относились «оплата реквизиций, произведенных сражающимися немецкими войсками» на только что аннексированных («освобожденных») территориях; строительство автомобильных и железных дорог для транзита вермахта из Греции и в Грецию и оттуда на фронт в Северной Африке; безвозмездный экспорт сырья в военно-административную зону Сербии и т. д. Немцы использовали систему, которая уже зарекомендовала себя в других (правда, оккупированных) странах, и договорились с болгарским правительством, что Национальный банк в Софии будет «безвозмездно доставлять выпущенные вермахтом в оборот оккупационные марки в кредитную кассу рейха в Софии». Ответственные лица в Берлине занесли в протокол: «Методика хорошо отлажена и доказала свою эффективность»[760].

Кроме того, в рейх шли значительные объемы экспорта продуктов питания и табака. В отличие от других стран Германия «оплачивала» часть товаров, но способом, отличавшимся от привычного финансового обмана лишь формой. С 1941 года долги рейха по клиринговым расчетам обменивались на германские военные облигации (потерявшие всю свою стоимость к 1945 году). Президент Софийской ассоциации народных банков назвал эту изощренную форму воровства «включением рейхсмарки в основу обеспечения болгарской валюты». «Тем самым, – с гордостью заявил он, – мы первая европейская страна, внесшая важный вклад в создание единой европейской валютной системы». Всего к лету 1944 года Национальный банк в Софии принял германские военные облигации на сумму 710 млн рейхсмарок[761]. Это соответствовало 22,4 млрд левов, которые Германия выманила только таким путем у крошечного, крайне слабого в экономическом отношении союзника.

Карьера министра финансов Добри Божилова иллюстрирует то, насколько болгарская политика подстраивалась под указания рейха. Он стал премьер-министром в сентябре 1942 года и оставался им до мая 1944 года. Во время государственного визита в ставку фюрера «Волчье логово» осенью 1943 года Гитлер объяснил ему, что еще должна будет поставить Болгария Германии в кредит – «в интересах общей борьбы» и без каких-либо перспектив на «экономическую компенсацию». Все это (как и в случае с Финляндией, Румынией и Венгрией) Гитлер сулил Болгарии после победы. Тогда он «даст друзьям все, что они просили»[762]. На самом деле немцы только брали, и брали до последней крошки.

Соответствующее германо-болгарское соглашение запрещало закупку товаров проезжающим по стране транзитом военнослужащим вермахта. Однако на практике оно было бессмысленно ввиду невозможности контроля за этим. Лишь оказавшись в отчаянном военном положении, 6 января 1944 года немецкое руководство подписало соглашение, позволявшее болгарской таможне досматривать багаж и посылки полевой почты. До этого болгарские ведомства регулярно жаловались на «массовые закупки», вызывавшие в пострадавших районах «дефицит товаров, рост цен и, как следствие, усиление озлобленности болгарского населения по отношению к германским солдатам»[763].

Это объясняет, почему в проект бюджета на 1942 год впервые был включен «специальный налог» на еврейскую собственность. Он должен был принести 1,5 млрд левов для поддержки национальной валюты, в то время как прочие повышения прямых налогов составили лишь 628 млн левов[764]. Уже 21 января 1941 года был обнародован антисемитский «Закон о защите нации». За некоторыми исключениями евреи отныне считались иностранцами, и им больше не разрешалось заниматься некоторыми профессиями, а все их имущество согласно статье 26 подлежало регистрации в Национальном банке Болгарии. Вскоре, 14 июля 1941 года, правительство постановило ввести единовременный имущественный сбор с «лиц еврейского происхождения» в болгарскую государственную казну. Он составлял 20 % для имущества стоимостью свыше 200 тыс. левов (что соответствовало 6 тыс. рейхсмарок) и 25 % – для имущества стоимостью свыше 3 млн левов. Согласно опубликованным данным, от этого сбора ожидался результат «не менее 1,8 млрд левов»[765].

Сюда же добавились и другие экономические меры произвола в отношении евреев. Так, летом 1941 года болгарское правительство ввело лев в качестве единственного законного платежного средства в аннексированных македонской и фракийской частях страны. При этом обменный курс для граждан-евреев, которые обменивали греческие драхмы и югославские динары, был на 30–50 % ниже, чем для «всех остальных»[766]. Параллельно с антиеврейским законодательством в Болгарии были приняты законы о конфискации собственности греков на оккупированных территориях Фракии и Македонии[767].

Де-факто государственные доходы от специального налога для болгарских евреев в 1942 году составили менее половины ожидаемой суммы, а именно 709 млн левов. В 1943 году таким же образом должно было быть получено еще 400 млн левов, а «от продажи недвижимого имущества и других ценных предметов» – более 1,5 млрд левов. В своем регулярном финансовом отчете немецкий посланник отметил, что «речь идет о продаже конфискованной недвижимости и ценных бумаг, ранее принадлежавших евреям». Эти активы были собственностью депортированных весной 1943 года евреев Македонии и Фракии[768]. Что касается эмиграции или депортации болгарских евреев, то еще 2 марта 1942 года правительство в Софии постановило, что собственность всех эмигрировавших евреев должна перейти государству[769]. Как и в Германии, доходы от государственного грабежа классифицировались как «прочие доходы».

29 августа 1942 года был принят закон под названием «Все мероприятия по урегулированию еврейского вопроса и связанных с ним положений». Он обобщил уже изданные распоряжения в 59 статьях и создал основу для Еврейского комиссариата. С финансово-экономической стороны показательно, что в правление комиссариата входили как представитель министерства финансов, так и представитель Национального банка. Статья 43 предусматривала «конфискацию акций и других ценных бумаг» в пользу болгарского государства. Статья 45 обязывала всех евреев сдать на хранение в Национальный банк все прочее ликвидное имущество и остальные финансовые права требования, а именно страховые полисы, завещания, долговые расписки, ценные бумаги и т. д. Статья 47 предписывала продажу еврейской собственности «путем публичных торгов». Болгарские официальные лица формально зачисляли выручку от продажи собственности их еврейским владельцам, но только в размере установленной властями стоимости, как правило очень заниженной. Однако если удавалось добиться более высокой продажной цены (а это происходило регулярно из-за быстрой инфляции военного времени), то «излишки средств перечислялись государству»[770].

В начале 1943 года болгарский комиссар по делам евреев Александр Белев обратился к немцам с просьбой о депортации «состоятельных болгарских евреев»[771]. Хотя болгарское правительство остановило депортацию из внешнеполитического расчета и спасло многих болгарских евреев от отправки в немецкие газовые камеры, но это отнюдь не означало прекращения финансового давления на евреев и экспроприации их имущества[772]. Немецкий консультант по военной экономике в Софии сообщал в июне 1943 года, что «большинство софийских евреев было депортировано в провинцию»[773]. В целом болгарский комиссар по делам евреев конфисковал еврейскую собственность на сумму более 4,5 млрд левов[774]. Немалая часть этих денег попала в руки немцев в виде «субсидий», которые постоянно выжимались из Болгарии.

22 февраля 1943 года Белев и представитель Эйхмана Теодор Даннекер пришли к окончательной договоренности о депортации евреев «из новых провинций Фракии и Македонии на восточногерманские территории», уже утвержденной болгарским правительством[775]. Местом депортации была Треблинка, где сразу же и без всяких исключений были убиты 11 343 депортированных. Для «болгаризации» страны в пустующие квартиры евреев теперь переехали жители сельских районов Болгарии. Почти одновременно многим изгнанным из этих областей грекам пришлось бежать в греческую часть Македонии, там для них уже были готовы квартиры евреев, только что депортированных из Салоников и его окрестностей. Так была «эллинизирована» сегодняшняя северная часть Греции, за которую велась долгая борьба, а части Македонии и Фракии должны были быть «болгаризированы».

Румынская золотовалютная политика

Герман Нойбахер был отправлен в Румынию в декабре 1940 года якобы по просьбе Бухареста. В качестве специального полномочного представителя министерства иностранных дел он должен был обеспечить «предоставление Германским рейхом румынскому правительству технических консультантов». В их число входили директор Рейхсбанка Вольф, отвечавший за внешнюю торговлю и валютный контроль, и прикомандированные к нему правительственные советники Кребс и Гурски. Как уже упоминалось выше, последний вскоре был переведен в Сербию и возглавил там «деиудизацию»[776]. Что на самом деле означало вступление Нойбахера в должность, видно из протокола совещания от октября 1940 года: «Прежде всего мы хотим получить контроль над нефтяной промышленностью Румынии. Рейхсмаршал [Геринг] дал понять, что излишки минерального масла в размере 3 млн т (стоимостью 300 млн рейхсмарок) должны достаться Германскому рейху. Компенсация встречными поставками товара в настоящее время невозможна. Национальный банк Румынии должен предоставить ссуду. Это может привести к инфляционным явлениям. Для противодействия им румынское правительство необходимо поддержать группой германских консультантов». Помимо Нойбахера, в этом совещании приняли участие первые лица министерства экономики и финансов, в конце они коротко и ясно заявили: «Однажды и еврейский вопрос (ариизация) решится здесь так же, как и у нас»[777].

Летом 1940 года Румыния уступила Советскому Союзу Северную Буковину и часть Бессарабии в соответствии с германо-советскими соглашениями от августа 1939 года. Чуть позже под давлением Германии и Италии ей пришлось уступить Венгрии Северную Трансильванию, а Болгарии – Южную Добруджу. Территориальные потери спровоцировали поток беженцев, около 260 тыс. человек нуждались в продовольственной помощи. Для смягчения ситуации правительство рейха переселило часть этнических немцев с оставшейся румынской территории, а именно так называемых «разделенных немцев» и население компактно проживающих немецких меньшинств в Южной Буковине и Северной Добрудже – всего около 77 тыс. человек. В то же самое время (с октября 1940 года по июнь 1942-го) Румыния приняла ряд законов об экспроприации собственности еврейского меньшинства страны. Первоначально законы были приняты для материальной помощи беженцам, а впоследствии (когда Румыния активно стала участвовать в войне против СССР) преимущественно для финансирования военных расходов.

4 октября 1940 года вся еврейская земельная собственность в сельской местности была экспроприирована, а 10 октября были изъяты ликвидные облигации, принадлежавшие евреям. Вскоре были конфискованы здания еврейских больниц и социальных учреждений. Эти меры привели к заметному (но краткосрочному) снижению государственного долга. Поскольку государство должно было помочь беженцам кредитами для обеспечения их существования, оно сделало это за средства, полученные от конфискации имущества евреев, не ставя под угрозу баланс государственного бюджета и попутно финансируя поставки нефтепродуктов в Германию, как того требовал Берлин. К этому времени учреждения еврейских общин и социальные учреждения уже были национализированы для превращения в лагеря беженцев.

12 ноября 1940 года румынское правительство без всякой компенсации отобрало у исповедующих иудаизм граждан их лесные угодья, а также перерабатывающие предприятия, связанные с сельским и лесным хозяйством. 27 марта 1941 года за ними последовала городская недвижимость, а 2 мая было создано «Центральное управление по румынизации». «Материальным обеспечением» для размещения изгнанных с родины румын были, как было тогда сказано, «пока что 260 тыс. га сельхозугодий, которые перешли в собственность государства в результате переселения этнических немцев и экспроприации собственности евреев». В этом же контексте действовали законы, лишавшие евреев их общественного положения и работы, таким образом создававшие рабочие места для «чистокровных» румынских беженцев[778].

Разумеется, правительство рейха отдавало новым владельцам недвижимость и коммерческую собственность, оставленные румынскими немцами, не бесплатно. Как и любое другое государство, за этнических немцев, «которые отправились домой в рейх», Румыния выплатила единовременную компенсацию в казну Германии. Ее размер определялся совместными оценочными комиссиями, составив в итоге 7,7 млрд леев, что соответствовало 130 млн рейхсмарок. Сумма должна была выплачиваться частями. Начиная с лета 1942 года бо́льшая часть этих средств поступала в кассу интенданта вермахта в Румынии[779]. Оттуда деньги шли обычным путем: закупка продовольствия для войск, жалованье солдатам, частные закупки на рынках страны.

На самом же деле эти деньги принадлежали переселенным этническим немцам, которые должны были использовать их для обустройства в Германии. Но вместо этого они получили эквивалент в натуральной форме из ранее экспроприированной польской собственности. Чтобы освободить необходимые для переселенцев фермы, через некоторое время люди Эйхмана с применением грубой силы выгнали 62 тыс. поляков из Вартегау. Изгнанные должны были расквартироваться к западу от Варшавы в генерал-губернаторстве, в бывших еврейских квартирах. А евреям (всего 72 тыс. человек, то есть на 10 тыс. больше, чем переселившихся поляков) пришлось зимой 1940/41 года отправиться пешком и без всякого имущества в переполненное и уже охваченное голодом Варшавское гетто.

В конце 1942 года комиссары Гиммлера с гордостью сообщали о переселении в Германию около 500 тыс. немцев из-за рубежа: «Размещение переселенцев в основном финансировалось за счет реализации без всякой компенсации иностранной собственности, то есть без использования средств рейха». Это было некоторым преувеличением, все же рейхсминистерство финансов потратило в 1941 году более 300 млн рейхсмарок на цели переселения[780]. Тем не менее единовременные «компенсации», выплаченные Румынией (или Советским Союзом, Италией и Хорватией) за бывшую германскую собственность, увеличивали статью общих административных доходов в бюджете рейха и давали возможность для закупки товаров в государствах, из которых приехали переселенцы. Сразу после переправки румынских немцев через Дунай в Германский рейх доверенное лицо Гиммлера в Рейхсбанке Герман Вальдхекер дал понять, что некоторые долги Румынии могут быть погашены «за счет переселения»[781].

Построенный таким образом процесс получил название «реституции в натуральной форме». В конце цепочки переселения счет оплачивали евреи, в то время как германские солдаты в Румынии несколько недель или месяцев проматывали собственность немцев, возвращенных домой в рейх. Но поскольку они получили компенсацию польской собственностью, а изгнанные поляки – еврейской собственностью, то в результате вермахт в Румынии поглотил средства к существованию тех евреев, которыми было забито Варшавское гетто. Многие из них умерли там от голода и холода. Те же, кто дожил до лета 1942 года, затем нашли свою смерть в газовых камерах Треблинки[782].

После того как летом 1941 года Румыния вместе с Германией вступила в войну против Советского Союза, бухарестские законы о более широком доступе к еврейскому имуществу получили новые акценты.

В конце июля 1941 года румынский министр финансов заставил еврейскую общину Бухареста подписаться на военные облигации на сумму 10 млрд леев. В сентябре армия потребовала от евреев железные кровати, матрацы и постельные принадлежности для оснащения военных госпиталей. В октябре закон объявил все залоговые требования еврейских кредиторов недействительными. Государство постоянно вмешивалось в имущественные права евреев, чтобы таким образом увеличить свои доходы. Одновременно румынские евреи должны были сдать золото, серебро, драгоценности и прочие ликвидные активы в государственную казну, уплатить различные денежные штрафы и выплачивать «специальный сбор», который в четыре раза превышал налоги обычных граждан. 3 января 1942 года был издан декрет об изъятии у евреев одежды и белья, 16 мая того же года – об уплате коллективной военной контрибуции в размере 4 млрд леев, а в июне 1942 года право собственности на землю, на которой находились еврейские кладбища, было передано соответствующим муниципалитетам. Экспроприация собственности евреев принесла доход румынскому государству и снизила финансовое бремя войны для большинства румын. Евреи страны также были принуждены подписаться на 25–33 % румынских военных облигаций[783].

Как уже говорилось, немцы начали грабить страну со вступлением Германа Нойбахера в должность в Бухаресте. В это же время туда вошли германские войска. Однако, как заметил чиновник рейхсминистерства финансов, «говорить об оккупации было нельзя», вместо этого говорилось о «военных учениях»[784]. Как бы ни назывались германские полки, им нужны были деньги и продовольствие. Поэтому 31 декабря 1940 года директор Рейхсбанка Рудольф Заттлер вылетел в Бухарест «по настоятельной просьбе министерства иностранных дел» для поддержки «посланника Нойбахера в переговорах с румынским правительством о поставках денег и товаров немецким войскам». Заттлер до этого находился в Осло, откуда руководил национальными банками Норвегии и Дании и регулировал постоянный приток оккупационных средств. Теперь он должен был «использовать полученный в Осло и Копенгагене опыт в Румынии»[785]. Очевидно, этот опыт помог, так как несколько месяцев спустя глава румынского государства Антонеску жаловался: «Как вы думаете, сколько времени я еще смогу оставаться главой государства, если каждые десять дней для содержания немецких войск рейх требует один миллиард леев?»[786]

Еще до этого Карл Фридрих Гёрделер отмечал, что, как только в стране разместились военнослужащие германского вермахта, «государственные финансы начали приходить в полный упадок, потому что на Румынию возложили непосильные для нее оккупационные расходы»[787]. Ответственный за экономические переговоры посланник Карл Клодиус спрогнозировал «угрозу валюте», поскольку требования вермахта о 7–8 млрд леев в год (что было слишком мало по сравнению с более поздними запросами) привели к тому, что государственный бюджет «упал до уровня в 30 млрд леев»[788].

В конце сентября 1941 года Карл Блессинг проверил состояние румынской валюты по поручению Нойбахера. Согласно его экспертному заключению, количество денег в обращении и цены выросли с 1937 года почти втрое. Причина этого заключалась «исключительно в предоставлении кредитов на государственные цели, в частности на вооружение и экономические реформы». Вступление Румынии в войну против Советского Союза сделало «необходимым усиленное обращение к Национальному банку». Кроме того, «находившиеся в Румынии союзные германские войска нуждались для своих служебных и личных целей в леях, которые и были предоставлены в их распоряжение Национальным банком в обмен на соответствующую запись на клиринговом счете в Берлине». На 13 сентября 1941 года этот счет Румынии в Берлине достиг уже 15,5 млрд леев. Блессинг оценил произошедшую за счет требований Германии долю увеличения государственного долга Румынии в 41,4 % от общего бюджета страны за первые девять месяцев 1941 года. Прочие требования вермахта составили «к февралю 1942 года более 16 млрд леев». Поскольку в то время все доходы от «румынизации» еврейской собственности направлялись в местный военный бюджет для замедления роста государственного долга, можно сделать вывод, что указанные выше 41,4 % этих доходов оказались в карманах Германии. Когда румынское государство весной 1942 года обложило евреев новой контрибуцией в размере 4 млрд леев, это позволило в течение месяца исполнять пожелания вермахта, не печатая для этого деньги.

В своем заключении Блессинг жаловался на различные изъяны румынского государственного аппарата, а в отношении быстро растущих цен прямо называл виновными «евреев». Он предупредил: если деньги продолжат «почти беспрепятственно» обесцениваться, возникнет опасность, к которой нужно отнестись очень серьезно, «потому что это может привести не только к социальной напряженности, но и к спаду производства в Румынии». И наконец, эксперт прямо призвал к повышению всех налогов, стимулированию открытия банковских счетов и сокращению всех невоенных расходов Румынии[789].

Румынское правительство, напротив, хотело снизить требования Германии. Интендантам вермахта приходилось каждые десять дней торговаться с румынскими финансовыми ведомствами, чтобы получить как можно больше денег. Отдельные подразделения вермахта не могли оплачивать свои счета просто потому, что поддерживаемая Нойбахером румынская сторона утверждала следующее: «чрезмерное потребление денег поставит под угрозу национальную валюту и даже приведет к инфляции». По справедливому признанию германского военного атташе, правительство Антонеску хотело «путем отказа выдачи леев вызвать уменьшение количества немецких войск в Румынии». С точки зрения Гитлера, это противоречило тому (как он писал Антонеску), что Румыния не только вернула себе Северную Буковину и Бессарабию в войне против Советского Союза, но и получила право на управление и разграбление Приднестровья. В Бессарабии и Северной Буковине планировалась немедленная экспроприация собственности евреев. В соглашении между германским вермахтом и румынскими войсками на этот счет говорится: «Вывоз евреев из Приднестровья через Буг в настоящее время невозможен. Поэтому необходимо собрать их в концлагеря и использовать для работ до тех пор, пока по окончании военных действий не станет возможен их вывоз на восток»[790].

Численность немецкого военного контингента в Румынии летом 1941 года составляла в среднем от 50 до 60 тыс. человек. Кроме того, немцы неоднократно предпринимали запрещенные по отношению к союзнику попытки вывоза контрабандой за границу «имеющиеся в Румынии излишки» на кораблях и в товарных поездах под видом «имущества вермахта». Транспорт с товаром должен был идти на фронт в Россию либо в Германию. Однако это не всегда получалось. «Румыны задерживали на дни и даже недели отдельные посылки и целые поезда с продовольствием, которое по приказу верховного командования должно было вернуться на родину. Все попытки беспрепятственного пропуска транспорта с имуществом вермахта привели к тому, что после нескольких недель ожидания выпускали лишь отдельные составы». Причины этого были очевидны. Даже германский интендант отмечал «большой дефицит отдельных продуктов» в Румынии[791].

В этой ситуации национал-социалистическое руководство склонилось к решению о стабилизации румынской валюты, которая находилась в то время под серьезной угрозой в результате его собственной политики вывоза товаров и финансовых активов из Румынии. С июля 1941 года, румынское правительство все настойчивее требовало от Берлина оплаты хотя бы части товаров золотом, чтобы Национальный банк мог «документально доказать улучшение золотого покрытия своих банкнот». Некоторые из советников Гитлера признали это дерзкое требование оправданным, поскольку видели опасность в том, что «если валютные трудности не удастся сдержать, то в итоге Германии придется войти в Румынию с собственной валютой»[792]. Поэтому Нойбахер также поддержал румынские требования. И это возымело действие, в начале 1942 года (как и прежде, в июне 1940 года) в Национальный банк Румынии были доставлены большие объемы золота для стабилизации леев. Оба «золотых транша» вместе составили 18 т[793].

Обладая некоторой самоуверенностью, Антонеску не всегда выполнял требования вермахта, напротив, румынские переговорщики спорили с ответственным интендантом вермахта за каждый лей. Так, 1 января 1943 года немецкий генерал из верховного командования румынских войск был вынужден прокомментировать продолжающуюся «нехватку леев»: «Наша цель должна состоять в избавлении немецкого солдата в Румынии от возможного сокращения жалованья, урезания служебных расходов и прекращение падения румынской валюты»[794].

В то же время неблагоприятный ход войны вынудил германскую сторону перебросить в Румынию дополнительные войска и содержать там военные госпитали и базы снабжения. В этой ситуации Риббентроп и министр иностранных дел Румынии Михай Антонеску заключили 11 января 1943 года в ставке «Волчье логово» секретное соглашение о поставке Румынии 30 т золота (на сумму около 84 млн рейхсмарок). Министр экономики и президент Рейхсбанка Функ также присутствовали на этом мероприятии. Кроме того, правительство рейха обязалось выплатить Румынии 43 млн швейцарских франков в течение шести месяцев. Целью сделки было «избежать продажи важных для Германии румынских экспортных товаров в Швейцарию». На эти средства румынское правительство смогло хотя бы на короткое время стабилизировать валютную ситуацию и закупить у Швейцарии на франки оружие и сырье для собственной армии, понесшей большие потери на Восточном фронте и нуждавшейся в перегруппировке[795].

Антонеску с многочисленной свитой ехал поездом в ставку Гитлера в болотистом лесу недалеко от Растенбурга. Поезд еще находился в пути, когда немецкий офицер сообщил по телефону главе германской военной миссии в Бухаресте, сопровождавшему румынскую делегацию, о «трудностях с получением леев». Руководство вермахта в лице генерала Рейнеке объясняло «ситуацию с леями» «слишком большим вовлечением румынской армии в совместную войну». Когда румынская государственная делегация после успешных переговоров отправилась домой, немецкий офицер сопровождения сообщал, что они уехали с «ощущеним полной удовлетворенности»[796].

Однако в Бухаресте «удовлетворенность» исчезла быстро. 2 февраля Антонеску снова отклонил платежи вермахту в виде «постоянного румынского аванса» и потребовал: «Только после того, как немецкие финансовые органы дадут обязывающее согласие в отношении графика [и] поставки выделенного золота и когда мы получим от Германии первые переводы, может начаться (как и было обещано) перевод румынской стороной денег немецким войскам». Поэтому немецкие власти в Бухаресте потребовали «как можно скорее отправить хотя бы часть золота». Таким образом, первый эшелон покинул золотое хранилище Рейхсбанка 15 февраля 1943 года и направился в Бухарест. Как показывает пометка в протоколе, эта партия в последний момент была урезана до эквивалента в 19 998 820,57 рейхсмарки (то есть около четверти обещанной суммы). В результате через месяц румынский министр финансов снова отказался производить выплаты германскому вермахту в нужном размере. Только после этого (15, 18 апреля и 2 мая) Рейхсбанк отправил оставшуюся часть[797].

Вице-президент Рейхсбанка Пуль уже пытался до переговоров помешать румынским претензиям (которые недавно «вылились в требование платежей золотом»). Впоследствии он с негодованием отметил, что Антонеску «удалось добиться больших уступок с германской стороны». Геббельс отмечал, что в связи с военными поражениями Румыния «усердно пыталась обеспечить себе определенный золотой запас на будущее»[798].

Национальный банк Румынии использовал это золото для стабилизации своей изрядно потрепанной валюты. По этой же причине, а также из-за «румынизации» значительной части собственности евреев в мае 1943 года румынский министр финансов смог заявить, что государство «не прибегало к помощи Национального банка с 1 октября 1942 года», то есть не печатало деньги[799]. В обмен на золото и швейцарские франки рейх получал нефть и продовольствие, а министр финансов Румынии предоставлял леи, которыми платили дислоцированным в Румынии немецким солдатам. Целью сделки с золотом, как отмечается в протоколе контракта, была стабилизация румынской валюты «ради дополнительного выпуска банкнот в интересах Германии». Взамен (по требованию Германии) в 1943 году румынский экспорт минерального масла в Германию и Италию должен был быть увеличен до 4 млн т. Помимо этого, необходимо было поставить «для обеспечения германских женщин подсолнечным маслом не менее 15 тыс. т масличного жмыха, а также 90 тыс. т масличных семян» и ежемесячно выплачивать для повышения жалованья германских солдат с 1 октября 1942 года по 525 млн леев на нужды германского вермахта в Румынии[800].

9 февраля 1944 года по инициативе Гитлера («У фюрера должны были быть свои политические мотивы») немцы пообещали, что и впредь будут «оплачивать поставки зерна золотом». В хранилище Национального банка Румынии, расположенное в здании Национального банка Швейцарии, должны были быть доставлены 10,3 т золота. Незадолго до перехода Румынии на сторону СССР в августе 1944 года ответственные лица в Бухаресте потребовали «деньги или золото на ту же сумму» в случае запроса немцами новых выплат своим (теперь весьма многочисленным) солдатам, находившимся в стране. Немецкий переговорщик хотел воспрепятствовать этому, но в итоге выказал готовность «передать в Румынию еще один транш размером 20 млн швейцарских франков золотом», если взамен страна поставит немецкому населению зерно и бобовые[801].

Хотя транши золота в Румынию держались в строжайшем секрете, правитель соседней Венгрии Миклош Хорти знал о них. Когда 19 марта 1944 года немцы оккупировали Венгрию, он в тот же день жаловался в Коронном совете: «…они у нас вывезут все и заплатят за это не золотом, как румынам, а своими никчемными бумажками»[802]. В итоге в Венгрии все почти так и произошло, а «почти» потому, что немцы заплатили не марками, а местными пенгё. Кроме того, как уже говорилось, они помогли венгерскому финансовому управлению рефинансировать часть оккупационных расходов за счет собственности евреев. Миклош Хорти этому не перечил.

Золотой след

Инфляция в Греции

Попытка депортировать примерно 8 тыс. евреев (в значительной степени ассимилированных) из Афин в Освенцим в начале 1944 года потерпела неудачу. Предоставленные сами себе немногочисленные немецкие подразделения смогли арестовать чуть более 1200 человек. Депортация гораздо большего числа евреев из Салоник в начале 1943 года, напротив, была почти завершена. Здесь греческие городские власти сотрудничали с германскими оккупантами.

Салоники на протяжении веков были турецко-болгарско-греко-еврейским городом. Еще в первое десятилетие ХХ века язык ладино все еще использовался сефардскими евреями в качестве местного наречия. В 1912–1941 годах еврейская община уже потеряла несколько десятков тысяч своих членов, решивших эмигрировать из-за роста национализма и экономических трудностей. В «Еврейском лексиконе» 1927 года говорится: «Когда Салоники вошли в состав Греции, в них началось движение за вытеснение евреев с их постов. <…> Обмен беженцами с Турцией также привел к эмиграции многочисленных евреев, которым пришлось уступить место греческим беженцам из Турции». Евреям, издавна проживавшим тут, казалось, что «пришлые принесли с собой антисемитизм». Еще в 1912 году новая греческая городская администрация попыталась экспроприировать землю еврейских кладбищ в центре города. Тогда попытка провалилась, удавшись только в 1942/43 году, во время германской оккупации. Сегодня на этом месте стоит университет Салоник.

Насколько избирательна память официальных лиц Греции по сей день, показывает сборник псевдодокументации на нескольких сотнях страниц о судьбе соотечественников-евреев, опубликованный на английском языке министерством иностранных дел Греции в 1998 году. Во вступительном слове в нем восхваляется «дружелюбие правительства Венизелоса к евреям», так как в 1917 году оно было первым европейским правительством, которое настаивало на создании отдельного еврейского государства. В 1927 году цитируемый здесь «Еврейский лексикон» коротко и ясно назвал причины для этого требования. Именно Венизелос был тем премьер-министром Греции, который стремился «деиудизировать» и «эллинизировать» Салоники[803].

Эта сторона германо-греческого сотрудничества по депортации евреев из Салоник далее обсуждаться не будет. Она достаточно хорошо известна. Но второй момент до сих пор упускается из виду как в популярной, так и в научной литературе о холокосте: совместная конфискация и реализация имущества депортированных. При этом речь снова идет о связи между огромными оккупационными расходами, наложенными немцами на побежденную Грецию, и попыткой стабилизировать сильно обесценившуюся драхму с помощью ариизации еврейского имущества. На эти цели было экспроприировано золото евреев Салоник общим весом 12 т. После войны участники с немецкой и греческой сторон по взаимному согласию хранили железное молчание о тех событиях, ведь они успели замести следы. Поэтому в дальнейшем необходимы подробная историко-криминалистическая работа и соответствующие исследования.

В 1941 году население Греции составляло около 7 млн человек. В 1930–1940 годах стоимость жизни регулярно росла, но в приемлемых пределах – до 5 % в год[804]. До немецкого вторжения совокупный национальный доход составлял 60 млрд драхм, что соответствовало примерно 1 млрд рейхсмарок. Страна была достаточно бедна и все еще сильно страдала от последствий греко-турецкой войны и связанных с ней изгнаний и массовых переселений греков. 27 апреля 1941 года, после короткой военной кампании, немцы оккупировали Афины. Вместе со своими итальянскими и болгарскими союзниками они разделили страну на три оккупационные зоны: самая большая находилась под влиянием Италии, некоторые северные районы были оккупированы болгарскими войсками, а меньшие (но важные) части были заняты немцами – северный регион вокруг Салоник, Аттика и Крит. В итальянской зоне проживало около 13 тыс. евреев, а в германской зоне – 55 тыс., причем большинство из них – в Салониках. Только когда в сентябре 1943 года Италия заключила перемирие со странами антигитлеровской коалиции и сама была оккупирована вермахтом, немцы (за исключением болгарской зоны) стали господствовать во всей Греции[805].

До ноября 1943 года полномочным представителем рейха в Греции был дипломат Гюнтер Альтенбург. 5 октября 1942 года специальному полномочному представителю Гитлера по Юго-Востоку Герману Нойбахеру параллельно с Альтенбургом были предоставлены дополнительные, в частности экономические и финансовые, полномочия. В этом качестве он носил звание специального полномочного представителя фюрера в Греции. В конце концов оба ведомства объединились, и их возглавил дипломат Ганс Гревениц, сменивший Альтенбурга осенью 1943 года, хотя его деятельность на этом посту находилась под особым контролем Нойбахера.

Важность Греции заключалась в ее геостратегическом положении. Отсюда можно было нанести мощный удар по эскадрам Королевского флота Великобритании, расположенным в Средиземном море. После взятия Крита в последних числах мая 1941 года немецкими воздушно-десантными войсками казался возможным и захват Кипра, благодаря которому британские военно-морские и воздушные силы лишились бы своей базы в восточном Средиземноморье. Хотя это и не удалось, вермахт долгое время смог удерживать Крит. После поворота в войне, с 1942 года, он сосредоточился на чрезвычайно затратном превращении далекого острова в крепость, строительство которой было оплачено греческими драхмами.

С экономической точки зрения важной частью снабжения войск Германии стал качественный греческий табак. К весне 1942 года в Германию уже было отправлено 270 тыс. т этого товара. Еще 600 тыс. т зарезервировали закупщики табака министерства иностранных дел. Такой объем явно превышал годовую норму потребления табака германскими курильщиками и сулил налоговые поступления почти в 2,5 млрд рейхсмарок от табачной продукции в казну рейха[806]. Кроме того, в Германию везли всю греческую руду, особенно хром, а еще оливковое масло, изюм и шелк для производства парашютов. Доставка товара была организована экспедиционным агентством Schenker, транспортным монополистом в Греции, чей представитель в Салониках Пфанн практично подрабатывал осведомителем СД[807].

Даже в мирное время Греции приходилось ввозить продукты питания, война же отрезала ее от любых поставок. Поскольку немцы забрали особо плодородные территории на севере Болгарии и «кормили вермахт с этой земли», это сразу сказалось на рынке. Всего через несколько месяцев курс национальной валюты начал заметно падать[808]. В середине 1942 года рейхсминистерство финансов забило тревогу.

В письме на десяти страницах, адресованном активно участвовавшим в военной экономике коллегам-министрам, на тему «Более целесообразное устройство финансовых отношений с внегерманскими территориями для обеспечения оптимальной военной экономики» министр финансов Шверин фон Крозиг рассуждал об экономических опасностях на примере Греции. Он описывал угрожающие последствия финансовой и оккупационной политики, которая слишком долго полагалась на успех блицкрига: «Инфляция – это полная дезинтеграция национальной экономики. Она приводит к сильнейшему спаду в экономике и проявляется в максимально возможном сдерживании производства всех материальных ценностей и товаров (как с зерном у румынских фермеров). И наконец, она больше не позволяет никакого экономического планирования на перспективу в затронутой ею стране»[809].

В июле Муссолини выразил Гитлеру обеспокоенность тем, что Греция находится «на грани финансовой, а значит, экономической и политической катастрофы»[810]. В сентябре рейхсминистерство финансов снова указало на надвигающийся крах национальной валюты. Если бы эту ситуацию пустили на самотек, «не только греческая экономика лежала бы в руинах», но и оккупационные власти были бы лишены всякой «нормальной возможности покупать товары или пользоваться услугами» и, таким образом, «выполнение связанных с войной местных задач значительно усложнилось бы»[811]. И наконец, крупные забастовки греческих рабочих, государственных чиновников и служащих в Риме и Берлине привели к окончательному осознанию того, что нужно что-то делать. В первой половине сентября из-за «значительных последствий падения покупательной способности» в Греции Гитлер приказал «немедленно устранить ее основные причины»[812]. Но ничем не подкрепленный приказ фюрера не стимулировал ничего, кроме воображения его подчиненных.

Причины особенно сильной греческой инфляции заключались также в общей экономической слабости страны, отсутствии профессионального финансового управления, а главное, в том, что в результате войны рухнул важнейший источник дохода Греции – торговое мореплавание. Одной из основных причин также являлся непомерный и мало контролируемый неоплачиваемый вывоз товара немецкими и (в меньшей степени) итальянскими оккупационными войсками. Согласно информации военно-экономического штаба Греции, в 1941 году вермахт претендовал на «40 % реального дохода Греции», а год спустя «оккупационные и государственные расходы составили уже 90 % реального национального дохода»[813].

По мере прогрессирующей девальвации национальной валюты сельскохозяйственная продукция практически исчезла из обычной торговли по регулируемым ценам, чтобы вновь появиться на черных рынках. Это привело к спаду сельскохозяйственного производства: уже зимой 1941/42 года среди беднейших слоев населения греческих городов начался голод. Геринг прокомментировал это так: «Мы не можем особо заботиться о голодающих греках. Это несчастье, которое коснется и многих других народов»[814]. Причиной такого демонстративного равнодушия были газетные сообщения вроде этого: «Дети умирали тысячами, их могилой стали городские канавы. Дети обыскивали уличные помойки в поисках остатков еды, родители скрывали смерть своих чад от властей, а матери ночью тайком перебрасывали мертвых детей через кладбищенскую ограду, только бы продолжать получать их продуктовые карточки ради выживших»[815].

Германские политики могли игнорировать эту сторону своей войны, но тут им пришлось столкнуться и с «бедственным положением» собственных войск. Их выплачиваемое в драхмах жалованье вскоре «не имело никакой покупательной способности». Солдаты ворчали, и многие начали торговать военным снаряжением, чтобы купить хоть что-нибудь на черных рынках[816]. В январе 1942 года проверка солдатской почты показала, что авторы почти «60 % всех писем» были озабочены тем, как добыть еду и денежные средства для покупки на черном рынке товаров по цене, во много раз превышающей их реальную стоимость[817].

В начале октября 1942 года из-за угрожающей экономической ситуации для оккупантов Гитлер назначил Германа Нойбахера специальным полномочным представителем рейха в Греции. Характерно, что германское руководство считало оккупацию не имеющей большого стратегического значения, «поскольку на 1943 год ожидалась новая военно-политическая обстановка в Средиземноморском регионе», то есть гораздо более выгодная[818]. На оккупированной итальянцами части Муссолини назначил специального полномочного представителя, посланника д’Агостино, директора банка и специалиста высокого уровня по реструктуризации. После предварительной встречи в Риме он и Нойбахер вместе прибыли в Афины 24 октября 1942 года. В последующие дни они гарантировали «ограничения на закупки товаров войсками “оси” на греческом рынке», «временную приостановку всего экспорта продовольствия из Греции» и «возможность поставок продовольствия в Грецию». Они объявили также о «скорейшем улучшении снабжения населения растительным маслом» и о (впоследствии важном для греческой экономики) временном замораживании выплат оккупационным войскам[819].

Нойбахер обещал снабжать «население предметами первой необходимости по доступным для всех слоев ценам»[820]. В духе дефляционной политики последовали кредитные ограничения и отмена неэффективного регулирования цен, чтобы в какой-то степени привести в равновесие цены на свободном рынке. Кроме того, греческий закон предписывал акционерным обществам принудительное «наращивание капитала» на 20 % – собранные таким образом деньги состоятельных граждан полностью перекочевали в государственную казну. К этому добавлялась всеобщая трудовая повинность как фактор увеличения производства[821].

Для выполнения своих обещаний Нойбахер предпринял самые разнообразные, иногда совершенно необычные меры. Он приказал доставлять продукты из оккупированной Сербии, ему также удалось наладить поставки из Болгарии и Румынии. Новому специальному полномочному представителю удалось осуществить важный прием, стабилизировавший германское правление, убедив Международный Красный Крест направить гуманитарную помощь в Грецию (с согласия Великобритании и при поддержке Швеции и Швейцарии). Вскоре шведские корабли с канадской пшеницей стали регулярно заходить в греческие порты[822]. Даже в Германии Нойбахер закупил для Греции сахар и картофель на 8 млн рейхсмарок, доходы от полученных драхм он перевел вермахту. Чуть позже рейхсминистерство финансов увеличило сумму еще на 3,2 млн рейхсмарок[823]. Кроме того, Шверин фон Крозиг утвердил платеж в 4,3 млн рейхсмарок на строительство в Греции экономически и стратегически важных дорог, которые, таким образом, больше не должны были финансироваться страной[824]. Хотя Нойбахер оставил жалованье немецких солдат прежним, им больше не разрешалось просить присылать из дома деньги. Вскоре после этого половина жалованья была выплачена им в драхмах, а другая половина – в так называемых талонах на питание (то есть не в настоящих деньгах), которые принимали только в немецких маркитантских лавках[825].

Поскольку вмешательство Нойбахера в экономику Греции включало условие перемещения потребностей войск «как можно дальше от Германии, Италии или третьих стран», в отношении вскоре начавшейся депортации евреев из Салоник важно отметить следующее: в то время груженые товарные поезда следовали в Грецию и, если не считать отдельных поставок хромовой руды и табака, возвращались пустыми. Таким образом, транспортная ситуация способствовала беспрепятственной депортации греческих евреев[826].

Евреи Салоников

В итоге действия Нойбахера привели к относительной стабилизации драхмы. В этот пакет мер также входили создание гетто, экспроприация собственности и депортация евреев, начавшаяся с появлением специального полномочного представителя в Греции. Сохранившиеся документы немецкой оккупационной администрации в Греции сейчас огромная редкость[827], но связь между депортацией евреев и борьбой с инфляцией достаточно хорошо задокументирована. Первое указание на нее можно найти в отчете по командировочным расходам советника посольства Эберхарда фон Таддена, занимавшегося «еврейским вопросом» в министерстве иностранных дел. После получения Нойбахером «особого поручения фюрера в отношении стабилизации экономических условий в Греции» фон Тадден на несколько недель отправился в Афины. Министерство иностранных дел информировало Рейхсбанк в довольно загадочных выражениях, «что советник посольства будет сопровождать посланника Нойбахера»[828]. Это был чиновник, ответственный исключительно за «еврейские вопросы».

В последующие месяцы фон Тадден несколько раз совершал перелеты между Афинами, Бухарестом, Римом, Веной и Берлином. «В упомянутых местах, – говорится в его отчете по командировочным расходам, – велись переговоры в интересах миссии специального полномочного представителя рейха в Греции, к которому я был прикомандирован»[829]. Связь между деятельностью специального представителя и чиновника по делам евреев концептуальна с самого первого дня.

Даты поездок Таддена особенно показательны. С 19 по 21 октября 1942 года Нойбахер находился в Риме на переговорах с министром иностранных дел Италии, 23 октября прибыл в Афины, 24 октября сделал там свое первое публичное заявление. Фон Тадден начал свою деятельность в Берлине 18 октября, вылетел в Рим и прилетел в Афины 23 октября. Затем он до 30 ноября оставался в Греции, прервавшись на короткий визит в Рим. 11 декабря фон Тадден вылетел из Берлина в Бухарест (обычное местонахождение Нойбахера), оттуда снова в Афины и 22 декабря вернулся в Берлин. С 4 по 8 февраля 1943 года он ездил в «ставку» в спальном вагоне. Имелось в виду «Волчье логово» Гитлера.

Достигнутые там результаты переговоров внесены Феликсом Хартлаубом в военный журнал верховного командования вермахта. Повестка этой встречи вращалась вокруг потребности вермахта в деньгах в Греции и возникающих вследствие этого проблем между генералитетом, с одной стороны, и Нойбахером и Альтенбургом – с другой: «для прояснения этих вопросов в заградительном районе 1 (где проживал Гитлер) 5 февраля состоялась встреча представителей министерства иностранных дел и вермахта. Было установлено, что ежемесячно можно предоставлять 20,3 млрд драхм и покрывать долги вермахта в 18 млрд и что на эти деньги можно осуществлять военные строительные проекты»[830].

Поэтому Нойбахер, принимавший участие во встрече (как и фон Тадден), согласился оплатить в драхмах несколько сокращенные им расходы вермахта[831]. Всего за несколько недель до этого он заверил греческое правительство, что «заморозит оккупационные расходы». Очевидное противоречие между двумя обещаниями Нойбахера можно разрешить, поняв, зачем в важных обсуждениях принимал участие чиновник по делам евреев из министерства иностранных дел.

В то время 20 млрд драхм, обещанных вермахту в месяц, соответствовали примерно 140 тыс. английских золотых фунтов. Всего, как сейчас достоверно установлено, у евреев Салоник было конфисковано золота на сумму около 1,7 млн фунтов стерлингов. С начала управленческой деятельности Нойбахера в Греции в октябре 1942 года немцы ускорили массовую экспроприацию собственности евреев Салоник. 3 января 1943 года заместитель Эйхмана Рольф Гюнтер вылетел в Салоники, в то же время помощник статс-секретаря Лютер писал из министерства иностранных дел Альтенбургу в Афины, «что Гюнтер, разумеется, мог бы с ним еще поработать». 26 января 1943 года Альтенбург официально проинформировал премьер-министра Греции Константиноса Логофетопулоса о планах по депортации евреев. По словам опытного дипломата, тот отреагировал на это фразой «В этом плане трудностей ожидать не приходится»[832].

В начале января 1943 года Эйхман проинформировал своего сотрудника Дитера Вислицени о предстоящей задаче «решения еврейского вопроса в Салониках совместно с немецкой военной администрацией в Македонии». Месяц спустя Вислицени и Алоиз Бруннер прибыли в Салоники в качестве посланников Эйхмана. 6 февраля 1943 года офицер вермахта Макс Мертен, ответственный за местную военную администрацию, издал приказ об обязательном ношении евреями на одежде «звезды Давида», приказал организовать гетто, а затем ввел для них комендантский час и другие ограничения передвижения[833]. Депортация евреев из Салоник началась 15 марта 1943 года, «вся акция должна была быть завершена примерно за шесть недель, что почти удалось»[834]. В то время из Салоник было депортировано в общей сложности 43 850 евреев, еще 2134 – из оккупированных немцами окрестностей, несколько тысяч смогли бежать в итальянскую зону[835]. 16 марта по просьбе Альтенбурга Вислицени дал греческому премьер-министру Логофетопулосу «распоряжение об антиеврейских мерах». Согласно немецкой версии беседы, он «полностью убедил его и развеял все сомнения»[836]. В это решающее время фон Тадден также находился в Греции, со 2 марта по 4 апреля[837].

1 марта от всех еврейских семей потребовали задекларировать имущество якобы для статистических целей. Для этого им следовало заполнить бланки на немецком и греческом языках и наряду со всеми другими материальными ценностями указать в «разделе Е» золото, драгоценные металлы, иностранную валюту, ювелирные ценности». 8 марта правительство Греции учредило «службу по управлению еврейской собственностью», которую возглавил юрист Элиас Доурос. Первоначально служба подчинялась германской военной администрации, а затем греческому министерству финансов. Там ею руководил начальник экономического отдела министерства Мавраганис[838]. Стоимость покупки еврейской собственности должна была оплачиваться новыми греческими владельцами на счет № 707 в филиале Государственного банка Греции в Салониках. С немецкой стороны инспектор Эберхард Кун контролировал процесс и следил за тем, чтобы «предпочтение при продаже отдавалось грекам, которые дружественно настроены к немцам или оказывали им различные услуги»[839].

Служба передала часть квартир и домашнего имущества грекам, которые бежали или были изгнаны из оккупированной болгарами части северной Греции[840]. Общая экспроприация собственности евреев, зданий их объединений и религиозных учреждений также включала снос древнего еврейского кладбища, расположенного в центре Салоник. Участок площадью 357 796 кв. м за короткое время превратили в участок под застройку, размежевали и продали. Гранитные надгробия тоже пошли с молотка[841].

Как и в других оккупированных и союзных гитлеровской Германии странах, насильственная конфискация собственности вермахтом служила только одной цели: зачисление выручки от продажи на главный счет в центральном банке. Этим удавалось поддержать национальную валюту, сильно ослабленную из-за немецкой жадности. «Особые доходы» уменьшали необходимость печатать новые деньги. Продажа еврейской собственности убрала часть избыточной покупательной способности, выросшей из-за нехватки товаров. Но в краткосрочной перспективе такая форма перераспределения собственности мало чем помогла покупателям и государственной казне. Для этого процесс был слишком медленным. Нойбахеру нужен был быстрый успех, и он его получил, а это было возможно только с помощью конфискованного золота. В этот момент становится ясно видна связь между вмешательством Нойбахера для стабилизации греческих финансов и депортацией 46 тыс. человек в Освенцим.

В 2000 году Хайнц Кунио, президент Еврейского собрания Салоник, сообщил об офицере вермахта Максе Мертене, который когда-то отвечал за судьбу города, следующее: «Мертен был самым влиятельным человеком в городе. Он сказал нам: “Ваша плата за жизнь – золотые слитки”». За несколько дней до отправки в Освенцим евреев согнали во временный лагерь. «Они должны были сдать там драгоценности и все золотые предметы. С этого момента украшения стали собственностью рейха. Сотрудники Мертена собирали их в мешки»[842]. Председатель еврейской общины в Салониках Андреас Сефихас также в 2000 году рассказывал нечто подобное: «Только мне одному пришлось заплатить тысячу английских золотых фунтов в надежде освободить отца из трудового лагеря вермахта»[843].

Уже 17 октября 1942 года Мертен потребовал от еврейской религиозной общины в общей сложности 10 тыс. фунтов золота за освобождение еврейских мужчин от принудительных работ[844]. Это произошло за несколько дней до прибытия Нойбахера в Грецию. 21 октября в Риме, когда греческий министр финансов стал настаивать на снижении оккупационных расходов, Нойбахер заявил, «что уже предпринял определенные меры». И действительно, ранее (15 октября 1942 года) вышел инициированный им приказ, предписывавший резкое сокращение расходов вермахта[845]. Двумя днями ранее Нойбахер разговаривал с верховным командованием вермахта[846].

Только в июле несколько тысяч еврейских подневольных рабочих были собраны Мертеном и использованы для строительства дорог и аэродромов, функционирования военно-полевых железных дорог и добычи руды. Работы возглавляла «Организация Тодта», и ей нужны были подневольные евреи, поскольку из-за инфляции она не могла платить деньги обычным греческим рабочим. Из-за отсутствия жилья мужчинам приходилось «по большей части спать на открытом воздухе», питание было крайне скудным, поэтому «большой их процент заболел пневмонией и умер». Из-за полной их неэффективности Мертен отменил принудительные работы 17 октября 1942 года. Вместо этого он собрал выкуп в виде золота. Он мог хранить его независимо от инфляции и в нужный момент продавать на бирже по текущему курсу, когда должен был рассчитаться со своими наемными рабочими[847].

После того как ему уже один раз удалось конфисковать золото, в начале ноября Мертен в ультимативной форме потребовал от главы еврейской общины 3,5 млрд драхм, которые должны были быть выплачены непосредственно германскому вермахту. Затем он снизил требуемую сумму до 2,5 млрд; но запросил ее в золотом эквиваленте. Согласно навязанному Мертеном договору, подписанному с еврейской общиной, она могла отдаваться частями по 5 тыс. английских золотых фунтов сроком до 15 декабря 1942 года.

Всего в ноябре и декабре 1942 года для своих срочных платежных обязательств вермахт получил путем вымогательства у евреев Салоник 25 тыс. золотых фунтов стерлингов. По данным германского комиссара Национального банка Греции Пауля Хана, они соответствовали уже упомянутым 500 тыс. рейхсмарок[848]. Золото, как уже говорилось ранее, продавалось на бирже, то есть конвертировалось в бумажные деньги, а затем выплачивалось в качестве жалованья германским солдатам или заработной платы греческим сотрудникам, работавшим на вермахт. В отчете «Организации Тодта» о строительстве от 11 января 1943 года говорится: «Как я уже сообщал, военный командующий в Салониках и на Эгейском море обещал своим людям полмиллиарда драхм, если эта сумма будет собрана еврейской общиной, однако без точного указания срока»[849]. По собственным словам Мертена, он также использовал выручку от продажи земли еврейского кладбища в Салониках для оплаты труда рабочих, находящихся на службе Германии[850]. Как отмечало рейхсминистерство экономики в 1943 году, в конце 1942 года деньги на заработную плату для строительства дорог вокруг северных греческих рудников хромовой руды «были взяты из “неизвестного источника”. Как позже стало известно, эти деньги были собраны греческими евреями»[851].

Если вспомнить, что 24 октября (сразу после своего приезда) Нойбахер пообещал греческому правительству резкое сокращение контрибуций, становится понятно, зачем Мертен забирал золото у евреев в Салониках. Таким образом можно было достичь обеих целей сразу: греческое государство заплатило лишь часть оккупационных расходов, а вермахт получил необходимые деньги от евреев. Принудительный сбор соответствовал еврейским контрибуциям в Германии (1938 год), Франции (1941 год) или Румынии (1942 год), сбору на еврейское имущество в Словакии (1941 год), Болгарии (1942 год) или скрытому «специальному налогу» в еще союзной Германии Венгрии, где в 1942 году все подлежащие выплате евреям займы времен Первой мировой войны были аннулированы одним росчерком пера. Из-за особой ситуации с местной валютой в Греции контрибуцию пришлось выплачивать золотом.

После первой волны конфискации еврейского имущества новый масштабный виток грабежа начался в гетто в марте 1943 года. С помощью доносчиков и систематических пыток сотрудники Эйхмана (Бруннер, Вислицени и их служащие) заставили беззащитных жертв назвать местонахождение своих тайников с драгоценностями и золотом. Таким образом «хранилище на улице Велиссариу наполнялось всеми сокровищами Али-Бабы». В отчете Михаэля Молхо говорилось: «На столах кучами лежали рассортированные кольца с бриллиантами и драгоценными камнями всех оттенков и размеров, броши, медальоны, браслеты, золотые цепочки, обручальные кольца, золотые часы любых фирм, разобранные по гербам и годам монеты, американские и канадские доллары, фунты стерлингов, швейцарские франки и т. д. На полу лежали груды ваз, китайских фарфоровых сервизов, антикварных редкостей и огромные стопки ковров. В этом помещении было настолько тесно от обилия богатств, что даже буйная фантазия Александра Дюма не могла отобразить это в образе его Монте-Кристо»[852].

В 1950-х годах еврейская община Салоник подсчитала, что таким образом у евреев города было изъято золота и драгоценностей на сумму не менее 130 млн марок. Это эквивалентно примерно 46 т золота. Согласно более осторожному и тщательному подсчету, сделанному Иосифом Нехамой 2 апреля 1946 года, немцы отобрали у греческих евреев в общей сложности «впечатляющее количество чистого золота – свыше 12 т»[853]. Это в точности соответствует данным Всемирного еврейского конгресса 1948 года, который взвешенно («по самым скромным расчетам») оценил стоимость украденного золота в 1,7 млн английских золотых фунтов[854].

Поскольку «сокровищница на улице Велиссариу» содержала не только золото, но и другие ценности, общая сумма явно более значительна. К тому же некоторая часть этих ценностей была продана грекам (исключительно за золото и иностранную валюту). Однако я буду придерживаться возможно заниженной оценки в 12 т. Как будет показано позже, в пользу этой цифры говорят и германские расчеты. Согласно перечню Национального банка Греции за 1944 год, оккупационные расходы в июне 1942 года составили 250 тыс. фунтов в золотом эквиваленте. Если взять эту сумму за средние потребности вермахта на следующие 12 месяцев, то за этот период Греция должна была бы выплатить оккупационные расходы ровно на 3 млн золотых фунтов. Но в действительности, по данным Национального банка Греции, немцам были переданы только драхмы, на значительно меньшую сумму – 1,26 млн золотых фунтов. Это означает, что 1,74 млн фунтов для оплаты текущих расходов вермахта в Греции остались неоплаченными, что практически совпадает с цифрами, предоставленными Всемирным еврейским конгрессом в 1948 году[855].

15 июня 1943 года, всего через несколько недель после массовых депортаций, Мертен издал приказ, согласно которому «право собственности на все еврейское имущество, находившееся или все еще находящееся на подчиненной территории Салоники – Эгейское море, передавалось греческому государству»[856]. Однако, по свидетельству Мертена в 1964 году, на самом деле золото осталось в руках немцев. Соответственно, полномочный представитель рейха Альтенбург приказал перевезти его в Афины, в дипломатическую миссию Германии[857]. Обычно очень точные заявления Вислицени также указывают на Афины. В соответствии с ними Мертен «складировал деньги, драгоценности и ценные вещи в Банке Греции». По свидетельству Вислицени, наличные деньги (около 280 млн драхм) также сначала отправились «на накопительный счет в Банке Греции», а оттуда – военному командующему[858]. Свидетельство того времени, принадлежащее сотруднику Эйхмана Хунче, вписывается в эти заявления. В споре, возникшем после депортации 46 тыс. человек из Салоник в Освенцим, по поводу возмещения транспортных расходов в размере 1 938 488 рейхсмарок Хунче настаивал на том, что «конфискованное имущество евреев» должно находиться в распоряжении не СС, а «военного командующего на Эгейском море [военной администрации] в Салониках»[859].

Представляется возможным, что чиновники Германии вывезли некоторую часть награбленных драгоценных металлов в Вену. Возможно, это была платина, остро необходимая для промышленных целей. Может, это было и серебро, постоянно требующееся процветающей германской киноиндустрии. Мне не удалось найти подтверждающих это германских документов, но Жак Струмс, которому вместе с семьей пришлось отправиться в Освенцим 30 апреля 1943 года, сообщает в автобиографии: «Во время остановки на пути следования», «вероятно, на небольшой железнодорожной станции в окрестностях Вены двери неожиданно распахнулись». Алоис Бруннер жестом приказал Струмсу и его брату выйти. «Когда мы пришли в его купе в обычном вагоне, он приказал нам отнести к главному входу станции тяжелый деревянный ящик, а затем второй ящик, такой же тяжелый, как и первый»[860].

Остается объяснить, почему основная часть золота была перевезена из Салоник в Афины. Это произошло, по моей теории, чтобы (по согласованию с греческим министерством финансов и Национальным банком) до августа 1943 года стабилизировать ослабленную из-за инфляции драхму. В пользу теории говорит участие в этом трех личностей: в начале вмешательства в валютную политику германский комиссар при Банке Франции Карл Шефер был командирован в Афины – с октября 1942 года по февраль 1943-го, а Хан был отодвинут в сторону[861]. Шефер располагал соответствующим, накопленным во Франции опытом сдерживания инфляции. В январе президент Национального банка Греции был вынужден уйти в отставку. Его заменили более склонные к сотрудничеству люди, среди которых был, в частности, вице-президент Хаджикириакос[862]. Нойбахер также выбрал министра финансов и «суперминистра» (по его мнению) – Гектора Цироникоса, чье «расположение к Германии не вызывало никаких сомнений». Вскоре он также передал ему в руководство министерства социальной политики, здравоохранения, экономики, труда и сельского хозяйства. Этот человек «пользовался полным доверием специального полномочного представителя»[863].

Кроме того, я утверждаю, что с согласия Цироникоса и Хаджикириакоса греческие брокеры продавали украденное у евреев Салоник золото на афинской фондовой бирже. Там они скупали большое количество бумажных драхм, которые вермахт затем использовал для оплаты своих расходов. Таким образом, инфляцию удалось остановить на несколько месяцев (или по крайней мере замедлить ее) и сохранить приемлемый уровень цен[864]. Благодаря этой трансакции золото убитых евреев Салоник по большей части оказалось в руках греческих торговцев и биржевых спекулянтов, тогда как немцы за купленные на него по текущему курсу драхмы расплачивались за греческие товары и услуги. Из этих же сумм выплачивалось жалованье немецким солдатам. Для обоснования этой теории требуется представление цепочки доказательств. Она начинается с дискуссий и решений, приведших во второй половине 1943 года к использованию золота, которое Рейхсбанк доставил обратно в Грецию.

Золото на афинской бирже

В середине июня 1943 года представитель Геринга, начальник отдела министерства Грамш, заявил на «межведомственном совещании по Греции», что «в настоящее время не считает целесообразным использование золота и валюты для получения услуг в Греции». Однако присутствовавший на совещании Нойбахер оставил за собой право «вернуться к этому вопросу в случае необходимости в ходе дальнейшего, еще не определившегося на сегодня течения событий»[865]. В сентябре 1943 года ситуация с валютой, которая с декабря прошлого года была достаточно стабильной, резко ухудшилась, и 5 октября Гревениц телеграфировал Нойбахеру, прямо упоминая о золоте: «Для эффективного вмешательства целесообразно временно предоставить дополнительные средства»[866]. Дополнительные средства, заметьте, в то время, когда, согласно более поздним заявлениям, золото для этих целей вообще не использовалось. В качестве предварительной меры поддержки стабильности драхмы «военный командующий по согласованию со специальным полномочным представителем министерства иностранных дел по Юго-Востоку» конфисковал все имущество 8 тыс. афинских евреев и «передал его в управление греческому государству»[867].

Но поначалу Берлин не отправлял золото Греции, и инфляция продолжала ускоряться. Лучшим ее показателем стало настроение германских солдат, чьего жалованья уже не хватало на желаемые покупки. 13 ноября 1943 года командование люфтваффе на Юго-Востоке телеграфировало адъютанту Геринга: «Немецкий солдат видит, как растут цены на продовольствие, которое он не может купить или на которое ему не дают необходимых денег». Незначительные повышения жалованья (например, 11 ноября) видятся ему совершенно бессмысленными. Он хотел бы постоянно посылать купленные продукты семье, которая страдает на родине из-за войны больше, чем греческое население, или послать домой достойный продуктовый подарок хотя бы на Рождество. Далее говорится: «поскольку он неплатежеспособен, то неизбежным последствием может стать рост недовольства среди наших солдат». Ответственный генерал потребовал «решительных мер», чтобы его люди могли «отправить домой хотя бы рождественские подарки»[868].

За несколько дней до того, как жалобы солдат дошли до Геринга, 8 ноября 1943 года эти события уже обсуждались на высшем уровне во время межведомственного совещания по Греции при участии Нойбахера. Присутствовали рейхсминистр экономики, рейхсминистр финансов, исполняющий обязанности президента Рейхсбанка и доверенное лицо Геринга Грамш. Снова были предприняты многочисленные маневры по стабилизации греческой валюты. К ним относилось (практикуемое в Румынии уже с января 1943 года) «использование золота рейха». И действительно, с этого момента Германский рейхсбанк начал регулярно доставлять курьерским самолетом золото через свой венский филиал в Афины (в общей сложности более 8 т). С помощью целенаправленной продажи золота ответственные лица поддержали ослабленную инфляцией драхму и смогли на некоторое время ее стабилизировать[869].

Это началось через десять дней после совещания 8 ноября. Ранее объявленное повышение цен было отменено, а интендантам вермахта дано указание «временно отложить закупки, которые не были абсолютно необходимыми»[870]. В декабре часть сэкономленных средств была направлена на значительное повышение жалованья недовольным солдатам[871]. Таким образом, инфляция хоть и не остановилась, но заметно замедлилась. Нойбахер лицемерно пообещал, что «хотя Греции и придется авансировать определенные излишние суммы, но в итоге они будут зачислены на счет оккупируемой державы». В действительности чуть позже он хвастался, что его обещания были «настолько общими (без указания даты погашения, без процентов)», что у рейха нет причин опасаться «чрезмерных обязательств»[872]. В конце немецкого правления индекс потребительских цен составил 550 млн процентов по сравнению с довоенным[873].

Несмотря на гиперинфляцию, которая привела к краху драхмы летом 1944 года, комиссар по надзору за греческим центральным банком директор Рейхсбанка Пауль Хан заявил в своем заключительном отчете, что «ему удалось, насколько это было возможно, сохранить платежеспособность драхмы», что «соответствовало жизненно важным интересам германского вермахта»[874].

После 1945 года ответственные лица без всякого стеснения хвастались своей «золотой кампанией» и выставляли себя настоящими благодетелями человечества. «В середине ноября [1943 года], – писал Нойбахер, – я начал золотую кампанию на афинской фондовой бирже. <…> Удивление греков было огромно, никто и подумать не мог, что Германия выбросит на рынок такое количество золота»[875]. Хан хвалил сам себя аналогичным образом: греки увидели в «потоке золота из сокровищ германской оккупационной державы» политический акт, который выгодно контрастировал «с формой предыдущих мер финансовой помощи из-за рубежа», (имелась в виду Великобритания). Это «нашло признание в греческих экономических и финансовых кругах».

Эти «финансовые круги» тоже делали деньги. Они выступали посредниками и скупали золотые транши на фондовых биржах в Афинах и Салониках, а также небольшую часть в Патрах. По словам Хана, золото размещалось через определенных доверенных греческих брокеров, а все расчеты по сделкам проводились «через Банк Греции»[876].

Зимой 1944/45 года Пауль Хан написал заключительный отчет о трех годах своей работы надзорным комиссаром при Банке Греции. В 1957 году он опубликовал его, правда, в несколько измененном виде. В отчете содержится раздел, посвященный золотой кампании. Если посмотреть на представленную ниже таблицу Хана о поступлениях золота, заметно, что поступления начинаются не 18 ноября 1943 года (как утверждал Хан в пояснительном тексте, а также ссылающаяся на него группа апологетов), а 4 февраля 1943 года. В своем отчете Хан также разделил поступления золота на две колонки цифр. Во вторую входят платежи, которые по большей части были произведены с ноября. Это явно было золото, «переведенное» из Рейхсбанка в Афины (к тому моменту Рейхсбанк за рубежом работал почти исключительно с награбленным у евреев золотом).

Как показывает первая колонка цифр в таблице Хана, систематические покупки с целью поддержания курса валюты с использованием золота начались 4 февраля 1943 года и продолжались до 21 сентября того же года, при этом ежемесячные суммы уменьшались с мая. Про эту первую колонку Хан туманно пояснил, что она полностью соответствует «списку задач» в Берлине и Вене, для решения которых в Афины и прибыли составы с золотом. Таким образом, здесь не сказано (как во второй колонке), что партии отправлялись «из Центрального банка рейха в Берлине <…> в Афины». Следовательно, вопрос «Откуда золото?» остается без ответа. В первой версии опубликованного отчета Хана корректор заметил явное несоответствие. Он обвел столбец чисел с февраля по сентябрь 1943 года и поставил на полях вопрос «1944?»[877].

Но Хан стоял на своем и в своих более поздних версиях отчета. Его неверные данные и всеобщее молчание о продаже золота до 18 ноября приводят к предположению, что золото в первом списке Хана было собственностью евреев Салоник. В то время как поставки золота Рейхсбанком с ноября 1943 года составили 324 тыс. золотых фунтов и 5 112 570 золотых франков, количество использованного ранее золота было значительно выше. Согласно приведенному списку, речь шла о 455 тыс. золотых фунтов и 9 340 290 золотых франков, которые Хан провел по отчетности с февраля по сентябрь 1943 года[878]. Согласно его заключительному отчету, Рейхсбанк поставил золота «в общей сложности около [на] 24 млн» рейхсмарок[879]. При цене золота 2,8 млн рейхсмарок за тонну это составляет около 8,6 т. Если преобразовать эти данные в количество золота, использованного в период с февраля по сентябрь 1943 года, то германские финансовые эксперты использовали на поддержку драхмы более 12 т золота, которое они захватили в Салониках. Количество весьма близко к приведенной выше оценке Нехамы. Кроме того, Рейхсбанк отметил, что с ноября 1943 года от 66 до 75 % оккупационных расходов оплачивалось золотом. Это золото поступало из Германии (плюс к этому большое количество золота было доставлено из Салоник в первые шесть месяцев 1943 года)[880].

Вмешательство Нойбахера и Хана, предоставивших золото, конфискованное у евреев, оказало прямое стабилизирующее влияние на греческую валюту. Экономисты Рейхсбанка с удовлетворением отмечали: «Тенденцию к повышению цен удалось подавить». 19 мая 1943 года золотой фунт стоил только 249 тыс. драхм, а в конце смягчающих интервенций – 380 тыс. драхм. Если не считать короткого промежуточного пика, лишь в конце августа 1943 года курс драхмы снова кратковременно превысил прежнее пиковое значение, достигнутое им в октябре 1942 года[881]. Интендант вермахта смог сообщить, что за эти месяцы экономическая ситуация «в значительной степени стабилизировалась» и уже к концу 1943 года произойдет значительное падение цен. Параллельно с этим Нойбахер снизил примерно на треть требования денег вермахтом. Однако когда 21 сентября 1943 года последнее экспроприированное у евреев Салоник золото было израсходовано, продано грекам на бирже и в буквальном смысле проедено вермахтом, цена на золото между 21 сентября и 17 ноября 1943 года снова взлетела с 474 тыс. до 1900 тыс. драхм за фунт. Затем, после первой поставки золота из Рейхсбанка, 24 ноября, цену смогли ненадолго снизить до 900 тыс. драхм[882].

В то время как Хан оформил регулярные золотые интервенции в период с февраля по сентябрь 1943 года в виде таблицы и умолчал о них в общем отчете, Нойбахер полностью отобразил их в своих мемуарах. «Золотые интервенции» проводились в обстановке крайней секретности. Это подтверждается срочной депешей о «финансировании вермахта Грецией», написанной в конце апреля 1943 года Фрицем Бергером, ответственным (но явно неосведомленным в этих делах) начальником отдела рейхсминистерства финансов. Он с негодованием жаловался, что Нойбахер по непонятной причине с 1 декабря 1942 года сократил греческие контрибуции более чем на 80 %. Это должно «завести ситуацию в тупик» и в итоге переложить расходы на рейх. Еще интереснее письма был ответ, который вовлеченный в конфликт главный интендант получил через три недели по телефону от главнокомандующего по Юго-Востоку. После чего он сделал следующую пометку в своих записях: «Содержание срочной депеши опередили телефонные переговоры между специальным полномочным представителем и ответственными органами в Берлине»[883].

Выдержка из заключительного отчета Пауля Хана за четыре года работы германским комиссаром при Банке Греции от 12 апреля 1945 года (PA-Auswärtiges Amt R 27320)

Очевидно, тем временем рейхсминистерство финансов было проинформировано о скрытых причинах временного внимательного отношения Нойбахера к греческой государственной казне и о его (строго секретной и, вероятно, сообщаемой только лично верхушке рейха) технологии финансирования вермахта с помощью золота евреев Салоник. В любом случае 15 июля 1943 года Бергер прямо признал, «что все важные потребности [вермахта] до сих пор удовлетворялись посланником Нойбахером и озвученные в этом отношении жалобы были несправедливы и основаны на незнании ситуации и неверных предположениях»[884].

Именно эти потребности удовлетворил Нойбахер, продав золото на афинской фондовой бирже. В июле 1943 года офицеры экономического управления в Афинах отмечали следующее: «К концу июня курс [золотого] фунта поднялся до 540 тыс. драхм в результате спекуляций. Сам факт того, что посланник Нойбахер ненадолго прибыл в Афины, привел к его падению до 400 тыс. драхм. Затем цена была дополнительно снижена до 340 тыс. драхм из-за продажи на бирже золота»[885]. Одна только формулировка о падении курсов из-за прибытия специального полномочного представителя Гитлера показывает, насколько фондовая биржа в июле 1943 года была готова к таким интервенциям. На самом деле к тому времени уже было проведено девять золотых интервенций. Нойбахер тоже рассказывает эту историю в своих мемуарах, только он просто переносит ее на время официальной «золотой кампании»[886].

Германско-греческое молчание

На основании этих косвенных доказательств можно предположить следующую схему: с октября 1942 года по сентябрь 1943-го немцы тайно укрепляли драхму (с помощью министра финансов Греции, центрального банка и некоторых «доверенных маклеров») посредством золота, украденного ими у евреев Салоник. Тем самым они напрямую профинансировали германский вермахт[887]. «Цель золотой кампании заключалась в следующем, – вспоминал Нойбахер, – купленные банкноты использовались для покрытия оккупационных расходов, что снижало нагрузку на печатный станок». Так ему удалось сохранить греческую валюту как средство платежа, несмотря на большую инфляцию[888]. Это частично освободило греческий государственный бюджет от оккупационных расходов[889].

Экспроприация собственности евреев в Салониках преследовала непосредственные финансовые интересы вермахта. Как констатировал германский банковский комиссар Хан, «главной целью золотой кампании» была «добыча необходимых для финансирования вермахта наличных денег». Поскольку это финансирование (которое немецкие и греческие лидеры до сих пор держат в секрете) состояло не менее чем на 60 % из золота греческих евреев, то здесь происходила прямая конфискация собственности граждан Греции в пользу оккупантов, замаскированная под обычные биржевые операции.

Оправдание своих действий, написанное Ханом в 1957 году, подтверждает вопиющее нарушение финансового права. В заключительном примечании говорится: «Вся золотая интервенция находилась в руках банковского комиссара, который распоряжался золотыми запасами по своему усмотрению», в том числе и золотом евреев Салоник[890]. По сведениям немецких военных, во время официальной «золотой кампании» оккупационные расходы смогли покрыть «приблизительно на 70 % за счет доходов от продажи еврейского золота»[891]. Во время неофициальной первой части золотой кампании все выглядело таким же образом, только речь шла непосредственно о вложенных в золото сбережениях 46 тыс. евреев из северной Греции (затем почти все они были убиты в Освенциме).

Впоследствии участникам немецкой и греческой сторон никогда не приходилось лгать о своих взаимовыгодных сделках в то время, поскольку они оставались настолько секретными, что после войны о них никто не знал. Вместо этого мировая общественность еще несколько десятилетий верила в историю о грабителях, которую Макс Мертен (недолгое время пребывая в заключении в афинской тюрьме) придумал вместе с сокамерником в 1957 году. Мертен и позже неоднократно разглагольствовал о «кладе нибелунгов», принадлежавшем евреям Салоник и найденном на дне моря. По-видимому, он также смог поймать Симона Визенталя на свою уловку, следовавшую стратегии защиты Нойбахера, Хана и Альтенбурга. В 1971 году в суде Вены Визенталь потребовал комиссию в размере 100 тыс. германских марок «за свою помощь в поиске клада золота и платины, похищенных немцами из Греции во время Второй мировой войны». Подсудимые представители греческого государства (которые, вероятно, были лучше осведомлены в этом вопросе) возразили на это, что «информация Визенталя по этому вопросу не представляет собой никакой ценности»[892]. Даже в 2000 году ложный след Мертена многими воспринимался всерьез. В то время профессиональные дайверы искали у юго-западной оконечности Пелопоннеса якобы специально затопленную Мертеном рыбацкую лодку, на борту которой находились «еврейские сокровища Салоник». Даже разгорелся спор о том, кому будут принадлежать богатства, если их найдут в национальных или нейтральных водах. Как и сама вымышленная история, оценки сокровища в августе 2000 года были взяты из воздуха. «Их стоимость – более 2 млрд долларов», – подхватили эту утку BBC и CNN[893].

Еще долгое время после войны афинские финансовые круги должны были прекрасно помнить, куда подевалось золото греческих евреев в 1942 и 1943 годах. Его не потопили и не увезли в Германию. По большей части оно оставалось в стране и меняло владельцев. В 1998 году министерство иностранных дел Греции опубликовало уже упомянутый источник под названием «Документы по истории греческих евреев». Документы взяты из архивов министерства иностранных дел и датируются не ранее чем 1944 годом.

А что случилось бы, если бы после войны были опубликованы бумаги из архивов министерства финансов, Национального банка и кабинетов главных коллаборационистов? Что было бы, если бы ключевые решения об экспроприации собственности евреев между 1942–1943 годами были подтверждены документами, включая все соглашения, заключенные членами греческого правительства и высокопоставленными чиновниками (Ханом, Шефером, Нойбахером и Альтенбургом) для стабилизации драхмы?

По случаю смерти Германа Нойбахера газета Frankfurter Allgemeine Zeitung опубликовала письмо историка Перси Эрнста Шрамма от 18 июля 1960 года. В нем под заголовком «Воспоминания о докторе Нойбахере» говорилось, «что сегодня мир обеднел, потому что нас покинул человек, хотя и связавшийся с “нацистами”, но не отказавшийся от своей личности, сумевший сохранить ее даже в самых ужасных обстоятельствах и в итоге нашедший возможность доказать, что он действительно был мастером своего дела».

От Родоса до Освенцима

За несколько недель до того, как бо́льшая часть германских войск была выведена из Греции, 1673 еврея с Родоса и 94 с соседнего острова Кос были насильственно вывезены и депортированы через Пирей. Их страшное путешествие началось 24 июля 1944 года и закончилось 16 августа в Аушвице-Биркенау. Всякий, кто читает про этот путь страданий в многочисленных трудах о холокосте, регулярно встречает там (но только не у Рауля Хильберга) одно и то же общее замечание: именно это деяние доказывает слепую ярость расового безумия, которое саморазрушительно выходило за рамки собственного неприкрытого интереса к безопасности немецкого народа.

«К тому моменту, – пишет, например, Хаген Флейшер в сборнике “Измерение геноцида” под редакцией Вольфганга Бенца, – когда Красная армия готовится сокрушить юго-восточных сателлитов “оси” одного за другим, как костяшки домино; когда группа армий “Е” уже проводит первые приготовления к эвакуации, а самое ценное армейское имущество неизбежно остается на [греческом] полуострове, эта нецелесообразная трата скуднейшего транспортного сообщения на единственном (и без того перегруженном) пути отступления превращает в насмешку любые стратегические соображения»[894]. Леа Рош и Эберхард Якель предполагают, что в этой точке германской сферы влияния в июле 1944 года стало очевидным «полное безумие нацистов»[895].

Представленные суждения можно считать преобладающим мнением аналитиков тех событий. И в них не находится оправдания произошедшему в разрезе военной необходимости для немцев. Депортация более 1750 человек, занявшая сначала несколько небольших грузовых судов, а затем целый товарный поезд, не конкурировала с другими транспортными потребностями вермахта. Скорее всего, к этой депортации был расовый интерес. Это будет объяснено на следующих страницах.

Родос относился к еще принадлежавшей Италии группе островов Додеканес, насчитывал 45 тыс. жителей и был оккупирован немцами только в сентябре 1943 года после перехода Италии на сторону врага. Местная итальянская администрация осталась на своих местах, а местное отделение Банка Италии должно было организовать снабжение германских войск деньгами[896]. 10 мая 1944 года командир (уже достаточно изолированной штурмовой дивизии «Родос») получил от начальника штаба верховного командования вермахта Вильгельма Кейтеля должность коменданта по Востоку и на Эгейском море. В составленной служебной инструкции того времени о роли интенданта острова говорилось следующее: «Он отвечает за военное управление, в особенности – за контроль в использовании страны для нужд трех родов войск вермахта, включая требование и распределение денежных средств. Интендант технически является интендантом вермахта и подчиняется военному командующему Греции»[897].

В начале июня комендант Крита сообщил Гитлеру, что остров-крепость «имеет запасы продовольствия на четыре месяца» и требует ежемесячного пополнения всего лишь на 1500 т. Поскольку Гитлеру нужны были запасы на шесть месяцев, то из Пирея на Крит должны были доставляться не менее 6 тыс. т продовольствия в месяц[898]. Аналогичным образом развивалась ситуация и на Родосе. Этот остров также был выбран в качестве «укрепленного пункта». Одновременно большая часть других немецких соединений была выведена из района Эгейского моря («временно», как убеждало само себя германское руководство).

Уже во второй половине июня стало ясно, что войска на Крите и Родосе (всего около 70 тыс. человек) вскоре будут отрезаны от всякого подвоза снабжения. Их боевая задача состояла в «оказании максимально возможного сопротивления противнику, даже после блокады, чтобы выиграть время и ценой собственной жизни сковать силы противника»[899]. Разумеется, еще несколько недель производились попытки доставки кораблями продовольствия, бронетехники, оружия и боеприпасов. Пока это удавалось, корабли возвращались обратно в Пирей почти пустыми вплоть до 28 августа. Однако из-за нехватки топлива, превосходства британских бомбардировщиков и подводных лодок, а также массированных авианалетов на порты Пирей и Салоники количество перевозок все больше снижалось. Короткие (часто лунные) ночи не облегчали задачу[900]. Около 300 евреев с Крита были депортированы в Пирей 8 июня и утонули вместе с почти 200 другими заключенными, когда их корабль был потоплен вражеским огнем[901].

В первые недели июля начальник морского транспорта на Эгейском море распорядился снять корабли с рейсов на западе Греции «для срочного подвоза грузов» на Додеканес[902]. С середины июня по 10 июля все же удалось перевезти кораблями 4 тыс. т на Крит и 5 тыс. т на Родос. После этого корабли еще некоторое время подходили к форпостам[903]. В период с 16 по 31 июля, в течение которого евреев с Родоса и Коса переправили в Пирей, начальник главной службы морского транспорта Портолаго (на соседнем острове Лерос) в своем донесении под кодовым словом «общий оборот» сообщал: «1) поставки с материка: 1599 т различных товаров, 4 грузовика, 47-миллиметровая противотанковая пушка, 2 солдата; 2) на материк: 216 т, 1750 евреев»[904] (данные о точном количестве депортированных здесь и в следующих документах постоянно имеют небольшие расхождения, объясняемые смертями при транспортировке и неточностями подсчетов).

31 июля главный интендант Греции Вернер Керстен потребовал в рамках плана действий в угрожаемом положении ремонта «необходимых для снабжения острова судов»[905]. В августе на Додеканес[906] и в основном на Родос прибыло 3626 т грузов; 6 сентября 1944 года вышедший из Пирея «Пеликан» также прибыл в порт Родоса с припасами[907]. Все эти корабли вернулись на материк почти пустыми.

Всего через несколько дней после того, как Румыния и Болгария перешли на сторону врага, в конце августа 1944 года (и более чем через месяц после депортации евреев с Родоса), Гитлер приказал отступить войскам, оккупировавшим материковую Грецию. Они должны были уйти с юга и удерживать линию Корфу – Янина – Калабака – Олимп[908]. Как утверждает Хаген Флейшер, до тех пор не существовало проблемы вывоза большого количества оружия и материалов из Греции. Зато теперь из-за нарушенного железнодорожного и автомобильного сообщения с севера на юг (которое к тому же постоянно прерывалось из-за нападений партизан и взрывов в особо уязвимых точках) возникла сильная проблема со снабжением с севера на юг по материку. Только после приказа Гитлера под грифом «совершенно секретно» и его передачи различным подразделениям вермахта в Греции 27 августа началось полное отступление. И лишь тогда, более чем через месяц после депортации евреев с Родоса, в нем говорилось: «Использовать порожние поезда на север для грузов первого этапа эвакуации личного состава». В заключительном отчете специального полномочного представителя по Греции говорится о «транспорте в сторону Германии»: из-за его относительно небольшого количества «с регулярностью отправки никогда не возникало никаких проблем»[909]. Нехватки транспорта, о которой позже заявляли многие историки, не существовало.

В отношении Родоса и Крита 28 августа адмирал на Эгейском море четко приказал: «Текущее снабжение островов будет продолжено». Однако, как видно из документов, этот приказ остался лишь на бумаге. Прошло еще несколько дней, прежде чем Гитлер разрешил в начале сентября частичное отступление гарнизонов крепостей Родоса и Крита. Из соображений безопасности оно велось в основном с помощью авиации и продолжалось до первых чисел октября. Прибывая на острова, самолеты доставляли припасы для оставшихся 12 тыс. человек на Крите и 6300 на Родосе[910]. Их задачей, по-военному отрывисто переданной по телеграфу, оставалась «помощь операциям на материке и защита Родины»[911].

После оккупации Родоса в сентябре 1943 года немцы не предприняли на этом острове никаких конкретных антиеврейских мер. Только 13 июля 1944 года генерал-лейтенант Ульрих Клеман, дислоцированный на Родосе комендант по Востоку и на Эгейском море, приказал задержать всех евреев острова. Арест должен был быть завершен в течение четырех дней[912]. 13 июля из Портолаго, расположенного в ночи пути от острова Лерос, вышли еще три корабля, на которых задержанных евреев должны были перевезти в материковые гетто. Однако им пришлось задержаться «из-за усложнившейся обстановки», пока в ночь с 20 на 21 июля им все же не удалось совершить рейс вместе с подвозом снабжения[913]. После приказа от 13 июля среди немецких солдат начались попытки протестов против этого мероприятия. Неизвестно, как именно было сформулировано пояснение к приказу Клемана, но 16 июля он счел необходимым издать его, чтобы «рассеять сомнения». С его помощью он пытался убедить свои войска в необходимости «радикального решения еврейского вопроса», который «должен был понять даже самый ограниченный солдат»[914]. И действительно, за несколько дней почти все евреи острова были задержаны. Их депортация началась 24 июля.

Об их отправке доложила главная служба морского транспорта Портолаго, выполнявшая функции перевалочного пункта и организовывавшая конвой судов. 24 июля с близлежащего острова Кос прибыли 96 евреев, а на следующую ночь – евреи Родоса. В журнале боевых действий имеется запись: «25.07: ветер СЗ, силой 6 баллов, волнение моря 4–5 баллов». Уровень погодной тревоги второго уровня преобладал до тех пор, пока наконец в 04:00 не прибыл еврейский транспорт с Родоса: суда «Штёртебеккер», «Хорст», «Меркурий». Далее сказано: «Произведена немедленная погрузка необходимого продовольствия и воды для предстоящей перевозки 1750 евреев». Только после этого караван, усиленный двумя транспортными судами и обеспеченный военным конвоем, отправился в плавание: «В 20:30 суда “Хорст”, “Штёртебеккер”, “Меркурий”, “Зееадлер”, “Зеештерн” отправились в Пирей. Загружено: 51 т металлолома, порожняя тара и 1700 евреев»[915]. На острове Самос была промежуточная остановка.

У Михаэля Молхо те же самые события изложены с точки зрения депортированных: «24 июля их битком набивают в три транспортные баржи, которые буксирует галиот. После путешествия, напоминающего ад Данте, они прибывают в Пирей, где с ними обращаются самым жестоким образом. Любой, кто, по мнению охранников, недостаточно быстро покидает корабль, подвергается зверскому обращению. Старуху расстреливают из пистолета, ее разлетевшийся по сторонам мозг забрызгивает прохожих. Семь заключенных умерли во время перевозки, еще двенадцать умирают сейчас, остальные невероятно страдают от голода и жажды, у них нет сил, и они крайне истощены. В Пирее у них отобрали последнее. С них срывают ремни и отрывают подошвы обуви, утаенное имущество конфискуется тут же. Молодчики доходят даже до того, что самым позорным образом обыскивают беспомощных пожилых женщин. Искусственные протезы, мосты и коронки тут же безжалостно вырываются изо ртов. Вся эта добыча сваливается в четыре ящика, которые обычно используются для перевозки канистр для керосина. Эти ящики, вдруг ставшие “сундуками с драгоценностями”, до краев наполнены украшениями, золотыми зубами, монетами и другими ценностями»[916].

Начальник главной службы транспорта в Пирее сообщил в своем двухнедельном отчете о прибытии 14 дизельных судов со следующим грузом: «8 т изюма, 37 т боеприпасов, 82 т угля, 37 т военной техники, 14 т военного снаряжения, 298 т порожней тары и металлолома, 33 солдата и 1733 еврея». 1 августа еще одна еврейка отправлена на корабле «Пеликан»[917]. Чуть позже депортированных отправили на поезде в Освенцим. Согласно показаниям выживших, в общей сложности были депортированы 1673 еврея с Родоса и 94 с Коса. Двадцать один человек погиб во время транспортировки, 1145 – в Освенциме, 437 – в трудовых лагерях. Из всех депортированных выжил 151 человек с Родоса и 12 с Коса. На Родосе депортации избежали 54 еврея, на Косе – 6[918]. В 1947 году на Родосе еще проживало 60 иудеев, на Косе – один[919].

Когда евреи с Родоса прибыли в Пирей, вермахт уже лишился возможности совершать какие-либо значительные покупки за действующую на Родосе итальянскую лиру. То же самое относилось и к соседней греческой драхме. Этим объясняется жадность к золоту, побудившая немцев вырывать золотые зубы изо рта еще живых людей. К тому времени золото, наряду с обмениваемыми товарами, было единственным платежным средством как в Греции, так и на Родосе. В начале июля командующий адмирал на Эгейском море потребовал «возмещения разницы [в оккупационных расходах] золотом», поскольку в противном случае следует опасаться «катастрофических финансовых последствий для сил обороны»[920]. В октябре 1944 года управление кредитными кассами рейха подытожило: «В последнее время перед своим отступлением [из Греции] подразделения вермахта с большим успехом осуществляли платежи непосредственно золотом»[921].

Те ценности, которые германские оккупационные власти насильно присвоили в Пирее 31 июля, составляли лишь небольшой остаток собственности евреев Родоса. Подавляющая ее часть осталась на острове. Этот остров удерживался немцами (а точнее сказать, игнорировался британскими войсками) до 8 мая 1945 года.

В начале создания гетто греческий еврей Реканати, агент СД из Салоник, убедил евреев «взять с собой много еды и все ценные вещи для дальнейшего обмена: драгоценности, золото, ценные бумаги». Вслед за этим вермахт конфисковал все еврейские строения и земельные владения. «В сопровождении опытных осведомителей полиция обыскала все брошенные дома в поисках спрятанных сокровищ. Все, что можно было увезти (продукты, белье, мебель, стекло, книги), было тщательно упаковано»[922]. Сразу же после вывоза евреев Клеман создал «комиссию по учету оставленного еврейского имущества»[923]. В пересылочном лагере на территории аэродрома Родоса, куда были доставлены евреи, утром 20 июля немецкий офицер в белой рубашке отобрал у них остатки ценностей. По словам Виолетты Финц, с ним был переводчик, говоривший на ладино сефардских евреев (вероятно, Реканати). Таким образом немцы наполнили конфискованным четыре мешка[924]. Целью этого мероприятия было якобы «обеспечение питания еврейского населения»[925]. (Грабеж золота на Родосе аналогичен произошедшему на Джербе в Тунисе, где около 4500 евреев проживали в двух гетто. Местный комендант вермахта, крайне стесненный в средствах на нужды своих солдат, потребовал у местного главного раввина 50 кг золота. Он угрожал расстрелять еврейский жилой квартал из пушек и в конце концов сумел добиться передачи ему 47 кг золота[926].)

Решение об экспроприации собственности евреев острова не было спонтанным. Наоборот, отвечающие за военные финансы офицеры некоторое время тому уже говорили о такой возможности. После того как награбленное оказалось в руках германских оккупантов острова, 31 июля 1944 года главный интендант Греции Керстен подвел итоги. В его секретном донесении о нуждах вермахта в Греции говорится: «В конце июня 1944 года верховное командование военно-морскими силами доложило, что подвоз снабжения на Крит и Эгейские острова серьезно затруднен, и потребовало в интересах защиты островов использования конфискованного золота и иностранной валюты, а также коренной реорганизации денежного довольствия»[927]. Хотя евреи здесь напрямую не упоминаются, из контекста явно видно, что имелось в виду их имущество. В 1942–1943 годах вермахт уже конфисковал золото евреев в Салониках для выполнения своих текущих платежных обязательств. Летом 1944 года интенданты острова вновь прибегли к этой возможности, хорошо зарекомендовавшей себя ранее.

Ввиду растущей инфляции командующий вермахтом в Греции (который также отвечал и за Родос) предложил использовать для снабжения вермахта «предметы для обмена из конфискованных в стране запасов (еврейской собственности и т. д.)»[928]. На момент поступления данного предложения можно было использовать для этих целей только имущество евреев Корфу, Янины, Крита и Родоса. На это указывает уже упомянутый выше секретный приказ Клемана от 16 июля, в котором он прямо оправдывает перед своими солдатами депортацию евреев Родоса «политическими и экономическими соображениями руководства»[929].

Недвижимое имущество было передано итальянской администрации острова[930] с целью (путем его продажи) получения бумажных денег для солдат вермахта. Но вся движимая часть награбленного осталась в руках немцев. По свидетельству солдата Эрвина Ленца (служившего в штрафном батальоне на Родосе), осенью 1944 года на острове начался голод. Он коснулся и «все еще остававшихся здесь немецких войск». В это время Ленц увидел в комнате офицера-ординарца и входившего в национал-социалистическую партию командира своей части обер-лейтенанта Прунша (Йена) секретное послание от вновь назначенного коменданта острова генерал-майора Вагнера. «В этом письме Вагнер среди прочего сообщал, что приказал капитан-лейтенанту Гюнтеру использовать имущество, арестованное и изъятое у депортированных евреев, для обмена на продукты питания у местных торговцев». Однако это необходимо было проделать «полностью скрытно», потому что в противном случае следует опасаться осложнений со стороны Международного Красного Креста, который ранее отправил жителям острова продовольственную помощь. «Кроме того, – подытожил Ленц в своем свидетельстве, – [Вагнер обязал] всех участников хранить происхождение обмениваемых предметов в строжайшей тайне. Несмотря на это, из многочисленных рассказов германских солдат я узнал о сделках такого рода»[931].

Только на первый взгляд можно считать депортацию евреев Родоса преступлением, совершенным исключительно из «разыгравшейся мании истребления». Если обратиться к источникам, становится ясно, что вермахт организовал депортацию, потому что она соответствовала их военным намерениям и давала финансовую выгоду. Если задаться вопросом, куда делось имущество депортированных и убитых, ответ таков: их драгоценности, часы, золото и ценные бумаги, одежда, домашнее имущество, содержимое мастерских и лавок оказались в руках нееврейского коренного населения Родоса путем обмена, а выменянные на них продукты – в желудках германских солдат.

Часть IV

Преступления во благо народа

Плоды зла

Убийство евреев с целью грабежа

На первый взгляд кажется, что не произошло ничего необычного, когда в отчете немецкой службы доверительных управляющих в Сербии было отмечено, что «продажа еврейской собственности эффективно использовалась в качестве регулятора цен»[932]. Однако по своей сути это заявление является крайне гнусным. Путем продажи предметов домашнего обихода евреев и конфискованных товаров у еврейских торговцев по всей Европе пробелы в поставках продовольствия (вызванные войной и грабительской алчностью немцев) хотя и не могли быть ликвидированы, но заметно сокращались на короткие периоды времени в определенных регионах. В итоге цены несколько падали (или оставались относительно стабильными) на некоторое время. Это отражает простой базовый механизм рыночной экономики, который немцы регулярно превращали в пропагандистскую фразу о том, что «геттоизация и депортация подавили контрабандный промысел евреев на черном рынке».

С одной стороны, последствия конфискаций собственности жертв привели к положительным сдвигам в снабжении. Экспроприация «предоставила рынку» в большом объеме остро необходимые товары народного потребления, особенно одежду, обувь, мебель и кухонную утварь. Внезапное увеличение предложения (а не якобы подавленный черный рынок) стабилизировало цены. Сюда же добавился и второй, столь же простой экономический механизм: удаление часто значительной (еврейской) части жителей города сокращало круг покупателей, поэтому параллельно с увеличением предложения происходил спад спроса.

На самом деле черным рынком и контрабандной торговлей занимались не евреи, а немецкие солдаты и уполномоченные закупщики германских военных и гражданских служб. Именно они разрушали структуру цен по всей Европе и проявляли сильный корыстный интерес к перекладыванию своей вины на других.

В предыдущих разделах постоянно упоминались офицеры и чиновники германских военных администраций. Во многих местах они организовывали грабежи сами (например, в Бельгии, Салониках, Тунисе или на Родосе). В других оккупированных регионах они подбивали местные власти к экспроприации имущества евреев в пользу вермахта. Так было в Сербии, Франции и Италии. Появление генерала Клемана, советника военной администрации Мертена или главнокомандующего сухопутными войсками генерал-фельдмаршала фон Браухича (который в 1940 году придавал «большое значение полному истреблению евреев») рассеивало всякие сомнения насчет дальнейшего хода событий. Эти люди везде действовали в соответствии с антисемитским лозунгом «Хотите жить – давайте золото».

На дальнейшую депортацию ограбленных евреев из оккупированных стран должны были давать формальное согласие военные и, как правило, предоставлять для этого транспортные средства. И они делали это без возражений. Но не только потому, что ненавидели евреев или потеряли последние остатки совести из-за якобы привычного «слепого послушания немцев». Скорее всего, у них появился свой корыстный интерес к депортации.

Что касается того, в какой степени вермахт был вовлечен в холокост, и спор о том, насколько много солдат принимало участие в отдельных массовых убийствах (или знали о них), может прояснить дело лишь частично. Разумнее рассмотреть структурные моменты, которые, помимо общенационального расового мышления, усилили стремление вермахта к исчезновению евреев. Доказано, что политика «этнического разъединения» и грабежа продовольствия ускорила «окончательное решение еврейского вопроса». Кроме того, постоянно пропагандируемая и раздуваемая мысль о том, что евреи по своей сути всегда являются пятой колонной врага, также способствовала пассивности основной части населения в отношении массовых убийств. Теперь к трем уже описанным в специальной литературе мотивам истребления можно добавить четвертый: заинтересованность военных интендантов в максимально высоких контрибуциях. Она возникла не из личной жадности, а из (профессионально оправданного) намерения военных умов вести войну так, чтобы финансовые затруднения как можно реже сказывались на стратегических планах и состоянии боевого духа войск.

На первый взгляд может показаться, что доля полученных от «деиудизации» дополнительных материальных ресурсов невелика. По сравнению с общим доходом, поступившим в германскую военную казну с 1939 по 1945 год, она, вероятно, не превышала 5 %. Но такая количественная оценка легко приводит к недооценке реальной пользы, принесенной доходами от ариизации. Во-первых, любые дебаты относительно бюджета – будь то в демократическом обществе или между власть имущими при диктатуре – всегда вращаются вокруг максимальных финансовых нагрузок. Это всегда вопрос о том, до какого крайнего предела можно дойти в экономическом плане. Поскольку немецкие эксперты по военным финансам планировали оплатить около 50 % текущих военных расходов за счет кредитов, то каждый доход от конфискации также уменьшал кредитные рамки на сумму стоимости экспроприированного. Так что эффект удваивался (кредиты плюс конфискованное). Исходя из этого несколько «лишних» процентов играли здесь большую роль. Они значительно уменьшили перманентный финансовый кризис и повлияли, например, на то, что налог на алкоголь в Германии не нужно было увеличивать, а выплаты солдатского денежного довольствия – сокращать.

Но важнее вторая точка зрения. Основные денежные потоки от конфискованной еврейской собственности подпитывали германскую военную машину в кризисные 1942–1943 годы: то есть на этапе между началом летнего наступления 1942 года и битвой на Курской дуге летом 1943 года. Наступление в 1942 году должно было привести вермахт через Кавказ в Ирак и отрезать Англию от Суэцкого канала. В 1943 году предстояло нанести решающий удар по Советскому Союзу и таким образом изменить к лучшему уже пошатнувшуюся военную ситуацию. Для этого необходимо было мобилизовать все финансовые резервы. В Сербии, Греции, Франции, Голландии, Бельгии, Польше и, разумеется, в Германии значительные суммы полученных от продажи еврейской собственности денег могли быть использованы для дальнейшего финансирования войны Германией. В Греции таким образом удалось на несколько месяцев покрыть почти 70 % оккупационных расходов. Нечто подобное произошло в 1941–1942 годах в союзнических государствах Словакии, Хорватии, Болгарии и Румынии. Если посмотреть на ариизацию с этой точки зрения, ее можно классифицировать как часть огромной финансовой мобилизации.

В военный бюджет 1942/43 года немецкие домовладельцы заплатили повышенный налог, как упоминалось ранее, покрывший 18 % внутренних поступлений средств, такой же процент можно отнести на долю доходов от оккупированных стран, которые были получены за счет прибыли от «деиудизации». Такие дополнительные источники финансирования позволили пощадить подавляющее большинство германских налогоплательщиков, а также частично уменьшить эксплуатацию оккупированных стран (например, Греции), по-прежнему хорошо платить немецким солдатам, финансировать военное строительство и производство вооружений. В заключительный период войны экспроприация собственности европейских евреев принесла в немецкую казну значительные средства, с помощью которых можно было избежать пиковых нагрузок на экономику. Это способствовало внутренней стабильности в Германии и дальнейшему финансовому «сотрудничеству» с оккупированными странами. Таким образом удалось значительно уменьшить последствия экономического кризиса, связанного с войной.

В той мере, в какой немецкие и прочие финансовые эксперты конвертировали имущество евреев в военные облигации, они формально не нарушали запреты на экспроприацию собственности оккупированных стран, содержащиеся во французской конституции или Гаагской конвенции о законах и обычаях сухопутной войны. Они просто подменили основные ценности и сделали евреев «кредиторами» воюющих и оккупированных государств. Но немцы уничтожали этих «кредиторов» в своих газовых камерах. Как бы ни представляли себе финансовые эксперты депортацию евреев «на работы на восточные территории», они в любом случае рассчитывали, что люди, которых они насильно заставили стать «кредиторами», просто исчезнут, растворясь в небытии. Это сделало их заинтересованными сторонами и выгодополучателями от массовых убийств евреев. Однако если рассматривать конкретную политику «деиудизации» в отдельных регионах Европы, то, как показывают примеры Франции, Румынии и Болгарии, последовательная экспроприация имущества не всегда шла рука об руку с массовыми убийствами. Политические соображения, ход войны и готовность национальных или местных сообществ (или даже отдельных лиц) помогать преследуемым относительно легко ломали этот отлаженный процесс истребления.

Технология финансирования войны, использовавшаяся в Германии еще в 1938 году посредством преобразования государством частной собственности в государственные облигации, «не замечалась» теми, кто наблюдал за ариизацией с правовой, моральной или историографической точки зрения. Это соответствовало воле германского руководства, которое хотело обойти молчанием материальную выгоду от грабежа. Сообщать о принудительном превращении еврейской собственности в военные облигации запрещалось, конкретные цифры доходов оставались тайной. Вместо этого преследование евреев следовало пропагандировать как чисто идеологический вопрос. Беззащитные жертвы жестоких массовых убийств с целью грабежа должны были выглядеть в глазах немецкого народа подлыми врагами. В 1943 году в составленном верховным командованием вермахта перечне девятнадцати политических и военных проблем, вызывавших вопросы среди солдат и на которые офицеры должны были дать максимально единообразные ответы, значилось следующее: «Не зашли ли мы с еврейским вопросом слишком далеко?» Ответ звучал так: «Вопрос поставлен неверно! Национал-социалистический и идеологический принцип гласит: никаких дискуссий по этому поводу!»[933] Поэтому нет причин смешивать помогающую нацистским пропагандистам аргументацию с историческими фактами. Как можно было увидеть, значительная часть награбленного имущества продавалась на местах. Только затем его стоимость (превращенная в наличные деньги) текла в германскую военную казну короткими или длинными окольными путями. В этом отношении одновременно верно и неверно, когда по документам германских реституционных организаций проходит следующая красная нить аргументации: собственность евреев экспроприировали не германские оккупационные власти, а соответствующие правительства или администрации захваченных или союзных стран. На основании этого (самого по себе почти всегда верного факта) регулярно и в десятках тысяч случаев выносилось следующее постановление суда: «В исках о выплатах отказано. Решение принято без возмещения судебных издержек и расходов. Внесудебные траты не возмещаются».

Поскольку еврейская собственность продавалась, эта процедура удовлетворяла две разные потребности: во-первых, на денежном рынке, рынках недвижимости, барахолках и в розничной торговле могли появиться дополнительные товары. Как следствие, удовлетворялась быстро растущая потребность в товарах повседневного спроса и ценных вещах. Полученные таким образом доходы улучшали финансовое состояние оккупированных и зависимых стран. Затем различными окольными путями денежные средства полностью или частично перетекали в военный бюджет Германии. Трансформация собственности была выгодна многим: товары часто продавались по заниженным ценам, но даже если они переходили из рук в руки по рыночным ценам, покупатель знал, насколько важно для его материального будущего благосостояния в нестабильные времена превратить как можно больше съедаемых инфляцией денег в полезные вещи повседневного пользования и в долговечные материальные ценности.

В оккупированных странах любая выручка от продаж, перетекавшая в государственную казну, полностью доставалась немцам. Это можно утверждать без всяких оговорок, поскольку все дополнительные доходы этих государств шли в бюджет оккупационных расходов. В странах-союзницах, которые сами принимали участие в войне, это был лишь процент, который определялся навязанным немцами взносом на военные расходы в бюджетах этих стран. В Румынии, согласно результатам приведенного здесь заключения Блессинга, в сентябре 1941 года он составлял примерно 41 % (см. с. 308). Эта часть экспроприированной в Румынии еврейской собственности ушла в немецкую казну и в карманы финансовых сотрудников рейха на местах.

Вместе с тем эта процедура была привлекательна и для политиков оккупированных стран – например, в Греции, Франции и, наконец, в Венгрии. Немцы постоянно требовали оплаты непосильных и в конечном счете разорительных оккупационных расходов. Для облегчения бремени взамен они предлагали совместно ограбить и заставить исчезнуть третью сторону, а именно евреев. Эта связь регулярно упускается из виду даже в более поздней литературе по ариизации, а также отсутствует в очень подробных отчетах национальных комиссий историков об экспроприации собственности евреев. Но она была хорошо известна своим современникам. 3 августа 1944 года Neue Zürcher Zeitung так проанализировала ситуацию: «При ариизации еврейских компаний [в Венгрии] установленная властями покупная цена должна быть немедленно выплачена наличными деньгами, тем самым показывая, что данная кампания (как в свое время в Германии), имеет определенное государственное значение (а именно облегчение финансирования войны)»[934].

На вопрос о том, насколько велика была в целом прибыль Германии от ликвидации еврейской собственности во время Второй мировой войны, в настоящий момент можно дать лишь приблизительный ответ. Целесообразно продолжить более точные расчеты позже, основываясь на методологических принципах, разработанных Хелен Б. Юнц («Куда ушли все деньги? Донацистская эпоха богатства европейского еврейства»). Расчеты, начатые ею в отношении ариизации некоторых европейских стран, должны были быть сопоставлены с результатами настоящего исследования и соответствующим образом расширены. Пока можно сказать лишь то, что вместе с доходами от ариизации, полученными Германским рейхом после 1 сентября 1939 года, это должны быть от 15 до 20 млрд рейхсмарок, которые поступили от продажи имущества евреев Европы, а затем в денежной форме были направлены в немецкую военную казну.

Поскольку в жалованье германских солдат повсюду в оккупированных странах включались иногда небольшие (а иногда и более крупные) потоки денег от реализованной еврейской собственности, то отправляемые в Кёльн масло или свитер без рукавов из Антверпена (как и каждая сигарета) в большей или меньшей степени оплачивались имуществом лишенных собственности и убитых евреев. То же самое касается поставок продовольствия из оккупированных и зависимых стран.

Они тоже оплачивались пропорционально сумме денег, полученной от продажи еврейской собственности в стране их происхождения – Франции, Голландии, Румынии, Сербии или Польше. Если масло для немецких семей поступало из Швейцарии, часть его также оплачивалась золотом и иностранной валютой, награбленными в гетто и лагерях смерти. Если посмотреть на эксплуатацию еврейских подневольных рабочих, то с 1940 года около 50 % их заработной платы попадало в государственную казну рейха и уже оттуда (в виде небольшой части) – на выплату пособий немецким женщинам и детям. Ну и конечно же, львиная доля этих сумм шла на производство оружия. Эта система была разработана для пользы каждого члена германского общества. В итоге каждый человек «высшей расы» (а это были не только какие-то нацистские функционеры, а 95 % простых немцев) имел свою долю награбленного в виде денег в своих карманах или в виде еды на своей тарелке, оплаченной в оккупированных странах деньгами и золотом, конфискованными у евреев. Жертвы бомбежек носили одежду убитых и умиленно вздыхали в своих кроватях с благодарностью за спасение, а также за то, что государство и партия так быстро им помогли.

Холокост останется непонятым до тех пор, пока он не будет проанализирован как самое последовательное массовое убийство в современной истории.

Доходы от войны в 1939–1945 годах

В предыдущих главах необходимо было представить многие данные по бюджетам, а также суммы, обозначающие отдельные этапы конфискации, балансовые отчеты, проценты, налоговые ставки и т. п., но нам прежде всего интересен общий результат. Поэтому на следующих страницах будет предпринята попытка обрисовать структуру военных доходов Германии и ответить на два вопроса. 1. Как соотносилась доля собранных с немцев текущих военных доходов с долей, взятой из оккупированной и союзной Европы? 2. Каким образом распределялась оставшаяся финансовая нагрузка на немцев между отдельными категориями налогоплательщиков?

Приведенный ниже приблизительный общий подсчет военных контрибуций, навязанных немцами другим европейским странам, в основном базируется на четырех относительно поздних документах, составленных чиновниками Рейхсбанка и рейхсминистерства финансов. Они служат основой для важнейших данных, которые затем дополняются из других источников или за счет правдоподобных оценок. В конце приводится общий расчет полученных извне военных доходов, который в значительной степени совпадает с рассчитанными Вилли Бёльке базовыми данными.

Поскольку германская сторона намеревалась не возвращать клиринговые авансы оккупированным (и союзным) странам, а засчитывать их в счет фиктивных внешних оккупационных расходов, советники Геринга без долгих раздумий сразу внесли эту часть военных долгов в доходы. Это соответствовало реальности, поскольку Германский рейх уже получил товары и услуги от данных стран в размере клиринговых «авансов». Кроме того, составители бюджета рейха вообще не делали различий между контрибуциями оккупированных стран и военными взносами союзных стран, а обычно заносили их в общий доход от оккупационных расходов. Этот принцип также принят в следующей таблице[935].

Во избежание преувеличений данных отдельные статьи оцениваются таким образом, что приоритет отдается соответствующей минимальной сумме. При чтении следующей таблицы всегда нужно помнить, что цифры «финансовой добычи» рейха содержат лишь часть военного ущерба, нанесенного Германией оккупированной и зависимой Европе.

Доходы от оккупированных и зависимых стран, 1939–1945 годы

Необходимо пояснить понятие «фактор Доннера» в предпоследней строке таблицы. Если посмотреть на список, то с первого взгляда видно, что статьи «Советский Союз» и «Добыча» расположены в самом низу таблицы. В 1944 году Отто Доннер, советник Геринга по финансовой политике, видел ситуацию именно так. Поэтому он предложил ввести фактор «статистически неизмеримых услуг», который он оценил в 9–18 % от общей суммы. Ввиду изложенного в предыдущих главах я установил неучтенные поставки и услуги контролируемой Германией Европы на уровне 15 % от подсчитанной общей суммы. Они происходили в 1944 году, пусть и в его первой трети. Вот почему я говорю о факторе Доннера, который сам считаю заниженным.

Рассчитанная таким образом общая сумма в девять раз (как минимум) превышает обычные налоговые поступления Германского рейха за последний год перед войной. Однако она составляет лишь часть, хотя и бо́льшую, внешнего дохода, полученного путем грабежа других стран в период с 1939 по 1945 год. Сюда же относятся прямые выплаты налога на заработную плату подневольными рабочими, а также их отчисления на социальное страхование и «субсидирование» сельского хозяйства с помощью принудительного труда. Общие административные доходы, полученные от сбережений остарбайтеров и фиктивных переводов заработной платы членам их семей, как и многочисленные подобные им отчисления[936], также должны быть добавлены к бюджетным средствам, приобретенным за счет иностранных государств.

Мне не удалось найти достаточно точное содержание статьи бюджета об общих административных доходах. Но приблизительные сведения можно получить на основании балансового отчета, составленного статистическим бюро рейхсминистерства финансов в 1944 году. Из его исходных данных сначала следует вычесть внесенные туда контрибуции генерал-губернаторства и протектората Богемии и Моравии, поскольку я уже привел их в предыдущей таблице (но нацистские статистики рассматривали польские и чешские территории как внутренние финансовые источники дохода). Во-вторых, прибыли почты, железной дороги и Рейхсбанка, которые выплачивались рейху и значительно увеличились во время войны, полностью учтены как внутренние доходы[937]. В дополнительные военные доходы не внесены взносы на военные расходы германских земель и муниципалитетов в казну рейха. В целом это составляло немногим более 10 млрд рейхсмарок, которые были переведены в казну, поскольку во время войны было невозможно инвестировать в муниципальные здания. В качестве дополнительного, повлиявшего на общественные настроения военного бремени эта сумма была относительно незначительна.

Если вычесть упомянутые статьи из общих административных доходов, в результате получится сумма, которую статистики министерства финансов расплывчато назвали «прочими доходами». Теперь вопрос состоит в том, какую их часть можно считать честно полученной (хотя бы в некоторой степени). Так как у меня нет об этом сведений, я исхожу из «прочих доходов» в обычных бюджетах 1938 и 1939 годов. В результате ариизации, «еврейского искупления» и вторжений в Австрию, Богемию и Моравию и, наконец, в Польшу связанный с систематическим грабежом дополнительный доход в эти оба года был относительно высоким. В лучшем случае 1,5 млрд рейхсмарок в год поступали из источников, которые можно классифицировать как честные. Если досчитать сумму за пять с половиной военных лет, можно предположить, что в статье бюджета «Общие административные доходы/прочие доходы» около 8,25 млрд рейхсмарок поступило от обычных внутренних германских доходов, а остальные суммы – от внешних, то есть награбленных за рубежом. Оценка на 1944/45 год, включенная в следующую таблицу, занижена из-за потерь территорий, но, вероятно, специально слишком занижена.

Таким образом, округлив сумму, можно обнаружить приток около 24,5 млрд рейхсмарок, полученных извне в результате грабежа других государств и впоследствии включенных министром финансов в общие административные доходы. Сюда входят записи о переводах зарплат иностранных подневольных рабочих их семьям, затем примерно 4 млрд рейхсмарок, конфискованных у немецких евреев после 1939 года, а также суммы, которые военный командующий Бельгии перевел из доходов от ариизации, оплаченные рейхсмарками закупки германских компаний в контролируемых Германией странах и многое другое.

Общие административные доходы/прочие доходы

Если добавить доходы от принудительного труда и общих административных сборов к прибыли от прямых контрибуций, «авансам» по клиринговым расчетам и взносам союзников на военные расходы, получается следующая общая картина.

Внешние военные доходы

Для нескольких миллиардов рейхсмарок «грабительский баланс» содержит двойные записи, возвращающие к расчетам бюджета того времени. Они возникли потому, что результаты тщательно организованного государственного грабежа в определенных случаях оплачивались дважды: закупка товаров финансировалась из бюджетов оккупационных расходов, к тому же они должны были соответственно увеличиваться за счет того, что в казну текли (например) французские франки. Продажа «купленной» таким образом продукции снова приносила доход, поскольку германские потребители и покупатели на Рождество снова за них платили. То же самое относится и к предпринимателям, приобретавшим иностранное сырье, оборудование и детали для производства пушек, самолетов или грузовиков. Поскольку германские покупатели никак не страдали, а относились к выгодоприобретателям от таких мошеннических сделок, то вся прибыль бюджета включалась во «внешние доходы».

С другой стороны, рассчитанная здесь сумма внешних военных доходов не включает некоторые статьи. Например, из-за отсутствия статистической базы немецких налогов на предприятия и отдельных предпринимателей не были вычтены части, основанные на таком факторе производства, как принудительный труд, разграбленные фабрики и сырье. Об этом и о возражениях против некоторых из приведенных выше цифр и оценок можно дискутировать, но общей картины это не меняет.

Не вызывает сомнений то, что, по самым консервативным подсчетам, Германский рейх из иностранных источников получил военных доходов на сумму не менее 170 млрд рейхсмарок. Это в десять раз превышало доходы рейха в 1938 году и сегодня составило бы сумму 1,7 трлн евро. Такая политика грабежа заложила основу относительного благополучия Германии в период войны, и прежде всего – материально обоснованной политической лояльности простых немецких граждан. Так что единство народа и руководства рейха получило роковую стабильность не вследствие изощренной идеологической пропаганды, а скорее путем грабежа и социально-политически «справедливого» перераспределения добычи между германскими согражданами.

При определении соотношения внутренних и внешних военных трат основная нагрузка обычных гражданских расходов, разумеется, должна оставаться неучтенной. Она никоим образом не относится к бремени войны, о котором здесь идет речь, и оценивается в 20 млрд рейхсмарок для Германского рейха. Она также включает в себя расходы на обычное функционирование государства, основные социально-политические финансовые нагрузки и содержание армии для своей защиты. Таким образом, получается на удивление небольшая сумма в размере около 77 млрд рейхсмарок. Эти деньги казна считала внутренними военными доходами, которые текли в нее за счет прямых и косвенных налогов в ходе Второй мировой войны. Из этой суммы следует вычесть уже упомянутые суммы: доход от налога на заработную плату от принудительного труда, контрибуции генерал-губернаторств и протектората Богемии и Моравии, а также полученную путем грабежа евреев часть бюджетной статьи «общие административные доходы». Это приводит к следующему результату.

Общие военные доходы рейха[938]

В приведенном выше списке всегда предполагался минимум для захваченных и присвоенных за границей ценностей и максимум для чисто германской части военных налоговых поступлений. Следовательно, можно констатировать, что немецкая доля подлежащих оплате текущих военных расходов составляла не более одной трети этой суммы, а заграничная – не менее двух третей.

Из внутренних налоговых поступлений лица с низкой и средней заработной платой (две трети получающих доход) платили ту часть, которая шла на военную надбавку за табак, пиво и игристое вино: итого – около 12 млрд рейхсмарок, то есть 16 % внутренних поступлений от военных налогов. Сюда же можно добавить доход, возникший в результате экстенсивности наемного труда и отразившийся в увеличении доходов бюджета (не ставших результатом принудительного труда) от налогов на заработную плату. С другой стороны, бремя налога на зарплату для отдельных получателей жалованья снизилось, поскольку с осени 1940 года надбавки за сверхурочную работу (например, на работу в ночное время и в праздничные дни) не облагались налогом. Зато поступления от подоходного налога, налога на прибыль и налога на военную прибыль резко возросли. В 1939 году государственные доходы от налога на заработную плату составляли не менее 2,6 млрд рейхсмарок и 4,4 млрд от начисленного подоходного налога для самозанятых. Если, исходя из последней цифры, предположить, что в случае полностью мирного года поступления подоходного налога в 1939 году составили бы около 4 млрд, то результат будет таким: в период с сентября 1939 года по начало 1945 года германская военная казна получила бы не менее 16 млрд рейхсмарок за счет дополнительного налога на личный доход самозанятых. Военные надбавки к налогу на прибыль можно оценить еще в 12 млрд рейхсмарок. К этому следует добавить доход от налогов на военные прибыли (это составляло по крайней мере 4 млрд рейхсмарок) и поступления от налога на доходы домовладельцев в размере 8 млрд рейхсмарок (см. с. 91–92). В общей сложности речь идет о сумме не менее 40 млрд, которую во время Второй мировой войны должны были заплатить состоятельные немцы[939].

Лица с низкой и средней заработной платой (а это около 60 млн человек, включая их семьи) собрали не более 10 % от текущих военных доходов рейха. Немцы с более высокими заработками отдали около 20 %, в то время как иностранцы, подневольные рабочие и евреи принесли рейху около 70 % доходов бюджета, который война со стороны Германии пожирала каждый день. Благодаря такому двойному, сознательно организованному расовому и классовому преимуществу немецкие народные массы оставались в хорошем настроении почти до самого конца войны. Это постоянно вытесняло из сознания немецкого народа преступную изнанку его подслащенной комфортной жизни, питаемой за счет горя других народов.

В конце концов остаются два ясных вывода. Первый: по крайней мере две трети военных доходов Германии были получены за счет иностранных и «инорасовых» ресурсов. Второй: оставшаяся треть доходов Германии распределялась между социальными слоями совершенно по-разному – треть налогоплательщиков выплатила более двух третей текущих военных доходов, принесенных немецкими гражданами, в то время как их подавляющее большинство разделило между собой небольшой остаток.

Если сравнить военное налоговое бремя, ложившееся на классических наемных рабочих, с одной стороны, и на предпринимателей – с другой, эта «разница финансирования» войны была бы еще более очевидной. Как показано в предыдущих главах, средней германской рабочей семье не нужно было платить никаких прямых налогов до самого мая 1945 года. Косвенные потребительские налоги, взимаемые с пива и табачных изделий, с лихвой компенсировались за счет необычно больших выплат на содержание солдатских семей и жалованье самих солдат. В целом подавляющее большинство немцев, которые в то время были еще относительно бедны, во время войны имели денег больше, чем за последние предвоенные годы.

В предыдущем разделе обсуждались текущие военные доходы. К августу 1944 года они покрыли около половины фактических военных расходов. Остальное в основном финансировалось за счет кредитов. В следующей главе объясняется, каким образом были получены эти кредиты на немецком рынке капитала и как их погашение должно было перелечь на плечи покоренных народов после «победного мира».

Спекулятивная политика

Бесшумность и иллюзорность

Даже если соотношение между доходами и возможностью получения кредитов во время Второй мировой войны было гораздо более благоприятным, чем во время Первой мировой, министру финансов все равно приходилось брать значительные внутренние военные займы. Это происходило способом, который эксперты назвали «бесшумным», а иногда и «невидимым» финансированием. В отличие от 1914–1918 годов оно означало отказ от пропаганды долгосрочных военных займов среди населения. Вместо этого краткосрочные займы выдавались непосредственно кредитными институтами, а именно без всяких специальных правовых актов или одобрений – за спиной вкладчиков.

Сберегательные кассы, ипотечные кредитные центры, кооперативные банки, страховые общества и коммерческие банки были тайно (с 1936 года) преобразованы в государственные финансовые предприятия, аккумулирующие свободные денежные средства. То же самое относилось и к учреждениям пенсионного страхования, которые в то время еще имели значительные денежные резервы. Без всякого видимого сопротивления банкиры позволили разместить долговые обязательства рейха в своих портфелях. Таким образом они де-факто превратили вклады своих клиентов (в основном краткосрочные) в долгосрочные. Успех технологии «бесшумного» финансирования зависел от видимости добровольности. Поэтому уже в январе 1940 года прессе запретили обсуждать возможность принудительных и длительных военных банковских вкладов[940]. Такие законодательные меры рассматривались «совершенно неверными и политически недопустимыми», поскольку необходимо было оставить «у рабочего человека по крайней мере впечатление, что он неограничен в правах на распоряжение своей заработной платой» и что государство не собирается «отбирать у него средства каким-либо образом»[941]. Советник Геринга по финансовой политике Отто Доннер назвал эту систему «замкнутым кругооборотом капитала» (своего рода «пирамидой»). Этот метод был основан на том, что «вкладчики приносят в банк некоторые суммы своих доходов, а кредитные институты передают эти деньги министру финансов в обмен на казначейские обязательства, которыми покрываются выплаты процентов вкладчикам»[942].

С помощью «бесшумной» конвертации примерно 40 млн сберегательных счетов и многих миллионов других видов сбережений немцев в долговые обязательства рейха средства непрерывно перетекали в центральную кассу рейха и в буквальном смысле растворялись[943]. Выше уже описывалось, как наличные деньги, прежде всего принадлежащие солдатам вермахта, обменивались на товары и имущество на оккупированных территориях. Таким образом, нарушенный в Германии баланс между предложением товаров и ликвидными деньгами мог быть частично уравновешен. Тем не менее у населения оставался еще значительный остаток, который следовало расходовать разумно. Для поддержания стремления к экономии требовался строгий контроль за заработной платой и ценами. Кроме того, необходимо было постоянно и максимально эффективно бороться с внутренним черным рынком.

Впрочем, эта процедура коснулась не только немецких мелких и крупных вкладчиков. Везде, где только было возможно, банковские комиссары рейха принуждали кредитные аппараты отдельных оккупированных стран к покупке германских государственных облигаций, служивших для дальнейшего финансирования войны. Так, в итоге чешские финансовые институты тайно вложили более 70 % денежных вкладов своих клиентов в германские военные займы[944]. Как уже упоминалось, во Франции банковские вклады, считавшиеся собственностью врагов, были конвертированы в казначейские обязательства, которые должно было разместить французское государство для покрытия оккупационных расходов[945]. Поскольку огромные контрибуции оккупированных стран должны были оплачиваться в основном в форме местных государственных ценных бумаг, центральные банки и финансовые управления были вынуждены в значительной степени использовать для финансирования войны Германии национальную валюту. Организация этого процесса была одной из важнейших задач немецкого комиссара при соответствующем национальном банке.

Появление такого типа финансовых махинаций началось 12 сентября 1939 года с официального постановления о дополнительном бюджете на 1939 финансовый год. Оно уполномочило министра финансов «взять кредит на сумму до 15 млрд рейхсмарок» на ведение войны[946]. В 1945 году рейх был должен немецким банкам 110 млрд рейхсмарок, сберегательным кассам – 54 млрд рейхсмарок и частным страховым компаниям – 25 млрд рейхсмарок[947]. Кроме того, по бухгалтерии проходило 33 млрд обязательств, замаскированных под долги по клиринговым расчетам. На самом деле это были давно «потерянные» коммерческие кредиты, которые в случае победы Германии должны были перевалиться на плечи оккупированных и союзных государств, а в случае ее поражения все равно бы считались неактуальными. Оставшийся долг рейха существовал (стремительно увеличиваясь к концу войны) в виде непокрытого долга перед Рейхсбанком, именно так можно с профессиональной точки зрения охарактеризовать безостановочное печатание денег.

Система действительно работала бесшумно и незаметно, что было ее преимуществом. Но она приводила государственные финансы в шаткое состояние, поскольку доля «плавающего», не обеспеченного долгосрочными займами государственного долга постоянно росла. В конце концов, как предостерегающе писал один финансовый эксперт в 1944 году, «широкие слои населения» располагали «миллиардными суммами с ежедневно становящимися подлежащими к уплате процентными вкладами или даже банкнотами, которые они могли выбросить на рынок в любой момент»[948].

Великобритания и Соединенные Штаты, напротив, финансировали войну в основном за счет официальных долгосрочных военных займов. Делалось это популярными «грубыми пропагандистскими методами», например неделями «Крыльев Победы» в Великобритании, блестящими плакатными кампаниями «Только все вместе» основных военных займов в США. Они обращались к каждому гражданину, пропагандировали борьбу за свободу, требовали материальной поддержки солдат. Знаменитый концерт в поддержку военных облигаций, который дали Артуро Тосканини, Владимир Горовиц и симфонический оркестр NBC 25 апреля 1943 года в переполненном до отказа нью-йоркском Карнеги-холле, собрал 11 млн долларов всего за два часа. Прозвучал Концерт для фортепиано с оркестром № 1 Чайковского.

В конце 1942 года в Великобритании мелкие вкладчики имели счета на впечатляющие 1,7 млрд фунтов стерлингов из 4,6 млрд фунтов, которые были собраны в ходе кампаний в пользу займов[949]. В пересчете на численность населения немецкие малообеспеченные слои населения должны были бы подписаться на военные займы на сумму 23,5 млрд рейхсмарок, а нацистские финансовые руководители – разместить долгосрочные облигации на сумму 61 млрд рейхсмарок на германском рынке ценных бумаг. О таком (материализовавшемся) массовом одобрении Гитлер и мечтать не мог. Но нельзя себе представить, чтобы Вильгельм Фуртвенглер, Эдвин Фишер и Берлинский филармонический оркестр исполнили Концерт для фортепиано с оркестром № 5 Бетховена в апреле 1943 года, чтобы таким образом получить военный заем рейха на ночные истребители, штурмовые винтовки и тяжелую артиллерию.

В Великобритании и США уверенность в победе опиралась на широкое, сознательно активизированное общественное сознание. В Германии было не так. В начале 1943 года ученый-экономист Бернхард Беннинг растерянно спросил сам себя: «Почему в Германии, где нам, как утверждает пропаганда, не нужно поступаться своими интересами, мы стали жадными?»[950] То же самое можно сказать и об имеющих широкий спектр действия налогах, которые росли в Великобритании быстро и значительно, в сочетании с контролируемой, но создающей финансовые проблемы инфляцией военного времени. В то время как в Великобритании поступления от налогов и сборов во время Второй мировой войны выросли на 336 %, в Германии – на 196 %.

Если учесть, что некоторое экономическое улучшение в рейхе происходило в значительной степени за счет аннексированных территорий, эксплуатации принудительного труда и общих административных доходов, полученных на основе экспроприации собственности, мошеннических финансовых махинаций и геноцида, то можно легко подсчитать, что налоговая нагрузка в Великобритании увеличилась по сравнению с Германией более чем в два раза. Сюда же относится (в резком контрасте с Германией) тот факт, что 85 % доходов от налогов и сборов в Великобритании поступали от тех, кто зарабатывал 500 фунтов стерлингов в год и меньше[951].

В октябре 1942 года высокопоставленный чиновник Рейхсбанка, опасаясь «безнадежной девальвации» рейхсмарки, пожаловался на бездействие правительства Германии. Он не без уважения упомянул о налоговых методах англичан, которые «со значительным успехом справились с опасностями инфляции путем постепенного, но последовательного затягивания налоговых гаек без ущерба для экономики или возникновения других проблем»[952].

Немецкая финансовая технология соответствовала стратегии блицкрига. Она мгновенно стала успешной и так же быстро сдулась, так как предполагаемый «забег на короткую дистанцию» превратился в марафон. По сравнению с Первой мировой войной, рассуждал вице-президент Рейхсбанка Пуль в конце 1942 года, нынешний процесс привел к очень серьезной «опасной точке», поскольку было обещано «перемещение денежной проблемы снижения покупательной способности на окончание войны»[953]. К моменту этого заявления в Сталинграде замаячило поражение. Такое событие должно было поколебать метод «бесшумного» финансирования войны. Нацистское правительство при активном содействии всего государственного и частного кредитного менеджмента создало его как мошеннический проект, который останется незамеченным только в том случае, если будет вовремя прикрыт прибыльной победой. Победа должна была привести к результату, который удовлетворил бы возросшие потребительские запросы дома и погасил бы военные долги. Чем дольше длилась война, чем больше денег она съедала, тем больше должна была быть добыча и (согласно этой логике) тем бесчеловечнее нужно было обращаться с побежденными.

С внутриполитической точки зрения технология «бесшумного» финансирования войны обнаруживает характерную черту силовой тактики. Лидеры национал-социалистов избегали открытого голосования по поводу методов финансирования войны, так как никакой другой повод не означал бы выпуска долгосрочных военных облигаций и, возможно, нерешительной (или даже неохотной) подписки на них. «Поскольку Гитлер не хотел, – писал позже один активно участвовавший в событиях экономист, – чтобы финансирование рейха обсуждалось публично, он запретил открытое размещение займов как в предвоенный период перевооружения, так и во время войны». Ему не хватало (как в 1944 году хотя и осторожно, но недвусмысленно сказал Людвиг Эрхард) смелости, заставляющей людей «осознать серьезность требуемой жертвы», и «мужества взять на себя ответственность за будущее страны». Гитлер был склонен к «игре в прятки» и «напусканию тумана»[954]. Его страх перед серьезным материальным вызовом немцам соответствовал поведению его союзника Муссолини. Дуче тоже, по мнению именно германских оккупантов, «никогда не решался испытать доверие населения займом»[955].

Нацистское правительство уклонялось от риска рассказать немцам о реальных затратах на войну. Оно рано связало это со ставшей привычной в Германии готовностью «ведомых» жить в красивой видимости финансовой защиты. В отличие от Черчилля Гитлер никогда не смог бы рискнуть произнести речь о «крови, поте и слезах», всегда сопровождающих войну. Прославленный, казалось бы, всемогущий диктатор никогда не был в состоянии открыто потребовать от своего народа доверить ему свои сбережения в кредит на пять, десять или даже двадцать лет ради якобы светлого будущего. С этой точки зрения единство народа и руководства представляет собой действенную иллюзию, лишенную реальной политической основы и практического испытания на выносливость. Поэтому придуманное мною понятие «диктатуры одобрения», способной в любое время получить большинство голосов, должно быть сформулировано более конкретно: одобрение в большинстве своем не проистекало из каких-либо идеологических убеждений, скорее, его постоянно подкупали путем систематических «взяток» народу социальными выплатами. В основном это происходило за счет так называемых чужеземцев, но в конечном итоге и за счет подкупленных.

Сбережение и доверие

Как и в случае вопроса с продовольствием, налоговая и денежная политика заключалась в поддержании доверия немцев (далеко не постоянного) к своему руководству. Сегодня бы говорили о его переменчивости. Расположение народа нужно было завоевывать заново каждый день, что можно видеть в дневниках Геббельса и во многих моментах внутренних политических решений Гитлера. Обычно при описании социального климата Третьего рейха историки опираются на отчеты шпионов СД (особенно касающихся общего положения в рейхе), документы экономистов, замечания функционеров национал-социализма, отдельные дневники и аналогичные источники.

Это настроение можно было бы измерять взлетами и падениями, например резким или постепенным ростом нормы сбережений. Такой социально-финансовый показатель ранее не использовался в качестве параметра для понимания этого вопроса. Сбор данных для него не будет особенно сложным, и можно легко получить дифференцированные по времени и региону результаты. Заманчивой кажется и возможность реконструировать картину изменений в общественной морали в нацистскую эпоху в соответствии с социальными классами. Ее можно получить благодаря различному поведению вкладчиков в почтово-сберегательных кассах, банках Raiffeisen, крупных частных банках и страховых компаниях. Отсюда возникает политическая картина мнений, исторически связанная с речами Гитлера, политическими и военными событиями и достаточно сложная и хорошо обоснованная методологически. Например, доля сбережений (которая уже в целом падала) значительно выросла на несколько дней после 20 июля 1944 года[956], но уже 1 августа экономическое чудо «Волчьего логова» закончилось.

Точно так же, как нацистское руководство использовало статистику посещений прихожанами церквей как хороший показатель растущего, стагнирующего или ограниченного одобрения политики правительства, так и взгляд на сберегательные вклады также предоставлял ему достаточно точную демоскопическую картину. В декабре 1943 года СД организовала по этому поводу специальное исследование (хотя и основанное на опросах общественного мнения, а не на достоверных данных о фактическом размещении сбережений)[957]. Более детальный подсчет реальной «сберегательной активности» во время Второй мировой войны выходит за рамки данной книги. Однако можно сделать некоторые общие выводы и обозначить момент времени, когда общественная поддержка гитлеровского правительства прекратилась.

В целом «норма сбережений» в Германии в 1940 и 1941 годах составляла около 1 млрд в месяц, а в 1942 году – немногим более 1,5 млрд рейхсмарок[958]. Это можно объяснить ограничением потребления во время войны, а также результатом базового доверия к руководству Гитлера. За несколько лет «сэкономленная» немцами сумма возросла более чем в три раза. Вклады в государственных сберегательных кассах увеличились в 1942 году на 15,2 млрд рейхсмарок и составили 51,2 млрд рейхсмарок. Это был «безусловно, самый большой прирост вкладов, когда-либо наблюдаемый в истории германских сберегательных касс»[959]. Если также взять новые договоры страхования жизни за показатель уверенности в будущем более высокооплачиваемых лиц, то можно найти параллель: ежегодные выплаты увеличились с 1,7 (1939 год) до 4,2 (1941 год) млрд рейхсмарок[960].

Добровольные вклады, которыми оплачивалась значительная часть ежедневного бремени войны, должны были (по крайней мере с точки зрения некоторых нацистских стратегов) после победы служить «более сбалансированной структуре имущества в будущем» и содействовать «реализации подлинно социалистического правового режима имущества»[961]. Этим также подтверждается стремление нацистского государства к относительному социальному равновесию в немецком обществе. Вдобавок, безусловно, имелся мотив – несомненно, главный для многих экономистов – способствовать накоплению имущества наемных работников после войны, чтобы эти инвестиции впоследствии увеличили покупательную способность населения «страны-победителя». Разумеется, люди при этом вкладывали свои деньги для собственных целей, будь то накопительные договоры на строительство и покупку жилья, на дополнительные пенсии или покупку машины. Многие люди пытались таким образом скопить достаточно денег, чтобы позволить себе осуществление своих материальных желаний после войны.

Помимо всех прогнозов на будущее, сберегательная норма показывает, в какой степени получатели низких доходов тоже имели в своем распоряжении ликвидные деньги и доверили их (по крайней мере наполовину сознательно) нацистскому государству. В 1942 году Фриц Рейнгардт с удовлетворением отметил: «Не может быть более однозначного доказательства доверия сограждан к национал-социалистическому правительству и надежности валюты, чем теперешний значительный рост размещения сбережений в банках»[962]. Представители сберегательной системы диагностировали волю миллионов «еще больше копить во время войны, копить на победу»[963]. Германские банки выпустили лозунг: «Бороться, работать и – экономить!»[964] Значительный успех рекламы кампаний по добровольным вкладам заслуживает еще большего внимания с учетом того, что процентные ставки постоянно снижались в интересах обслуживания долга[965]. Те, кто вложил свои деньги таким образом, должны были (по крайней мере смутно) надеяться на победу, даже не понимая до конца бесшумной конвертации их вкладов в пушки.

И все же недоверие возникло. Во втором квартале 1943 года прирост сберегательных вкладов впервые снизился по сравнению с аналогичным периодом предыдущего года. Рейхсминистерство финансов объяснило спад доверия результатом войны в воздухе, так как сберегательная норма в северо-западных городах Германии резко упала из-за бомбежек, но осталась на прежнем уровне в восточных частях страны[966]. В целом ситуация стала выглядеть тревожно. Вместо падения размещения вкладов ожидался его рост, причем больший, чем в предыдущем году, поскольку возможности получения денег в результате военных неудач ухудшились.

В то время как в декабре 1943 года на основании текущей статистики рейхсминистерство финансов выяснило нарушение доверия, СД (возможно, по просьбе министра финансов) занималась той же темой под девизом «Доверие населения и бегство в материальные ценности». СД нашла недоверие «по-прежнему» и «в первую очередь» именно в «материально обеспеченных слоях населения». Агенты заметили, что многие зажиточные сограждане «беззастенчиво озвучивают свои западнокапиталистические настроения». Поскольку такое поведение внимательно отслеживалось в менее обеспеченных кругах, «капиталист стал плохим примером для широких масс в вопросе доверия к ценности денег». В заключение СД сделала следующий отрезвляющий вывод: «Падение доверия к ценности денег рейха, несомненно, произошло в отдельных слоях и повсюду давало о себе знать, как в высказываниях, так и в делах. Тем не менее желание делать сбережения как выражение доверия к будущей ценности денег в целом еще может считаться существующим; однако размер сберегательных вкладов, открытых за последние месяцы, отнюдь не пропорционален возросшим и все еще растущим доходам в целом и в частности – у отдельных слоев населения»[967].

В марте 1944 года министру экономики Функу пришлось успокаивать мелких германских вкладчиков и публично заверять их, что «рейх никогда не будет использовать сбережения для выплаты военных долгов»[968]. Несмотря на уже начавшуюся нервозность, прирост сумм сберегательных вкладов в первой половине 1944 года оставался значительным, различаясь в зависимости от типа банка и региона. Однако после этого «к концу года темп прироста значительно замедлился». Начиная с августа 1944 года среднеоплачиваемые работники в Германии начали «копить наличные деньги дома». Богатые отреагировали немного раньше: количество новых договоров страхования жизни резко упало еще в марте 1944 года.

15 сентября 1944 года Рейхсбанк пожаловался на «большое снятие наличных денег населением»[969]. Отто Олендорф, тогда еще статс-секретарь рейхсминистерства экономики, в январе 1945 года по этому поводу заметил, что «количество наличных денег у населения» «очень сильно выросло» и рейху приходится «все больше прибегать к печатному станку». Только с сентября по декабрь 1944 года количество банкнот в обращении увеличилось с 38,6 до 48,5 млрд рейхсмарок. По сравнению со средним показателем за предыдущие 12 месяцев денежная масса на руках населения внезапно выросла более чем втрое[970]. Один финансовый эксперт по-профессиональному сухо отметил, что «в связи с обострением военно-политической ситуации» существует «всеобщая потребность в ликвидных средствах»[971].

Поведение клиентов напрямую влияло на торговую политику банков. Министр финансов замечал: «Готовность кредитных институтов принимать долгосрочные казначейские обязательства рейха, вопреки ожиданиям, заметно снизилась». Поэтому с августа 1944 года приходилось обращаться к Рейхсбанку все чаще и чаще и «тратить значительные суммы и вливать напечатанные деньги на поддержание курса облигаций рейха»[972]. И действительно, например, 3 августа 1944 года до сих пор лояльный правительству административный комитет Зальцбургской сберегательной кассы решил временно «воздержаться от покупки облигаций рейха» «в интересах увеличения ликвидных средств»[973]. Как сразу отметил Рейхсбанк, это соответствовало общей осторожности по отношению к долговым обязательствам германского государства[974]. Тем самым банки отреагировали на клиентов, которые, сейчас (только сейчас) стоя у окошек касс и выводя свои деньги, были против войны и лишали кредита государственное руководство.

В августе 1944 года (после высадки союзников в Нормандии) Красная армия разгромила группу армий «Центр» на Восточном фронте, а после неудавшейся попытки государственного переворота 20 июля уверенность во власти и рейхсмарке рассыпалась в течение нескольких дней. Если рассмотреть сберегательную норму в качестве индикатора, то с весны 1943 года она постепенно снижалась. Этот процесс шел быстрее среди зажиточных слоев населения, чем среди менее обеспеченных. Что касается всеобщего скепсиса по отношению к политическому руководству и возможной общей реакции, то попытка переворота против Гитлера 20 июля 1944 года, вероятно, не была столь безнадежной, как иногда это преподносится.

Как было показано выше, всеобщее одобрение основывалось на взаимных иллюзиях, но политическому классу нацистского государства неоднократно удавалось возрождать веру в собственное искусство управлять страной. Исторически беспрецедентным образом он разработал для нее средства, характерные для современного социального государства. Отсюда нельзя отделить, но нельзя и переоценить показательный террор, направленный против отдельных своих граждан, резко усилившийся во второй половине войны. Из 16 тыс. смертных приговоров германским гражданским лицам 15 тыс. были вынесены после зимнего кризиса 1941/42 года. Нечто подобное можно увидеть и в статистических данных военного трибунала. Например, в отношении солдат 253-й стрелковой дивизии за годы войны было приведено в исполнение 18 смертных приговоров: ни одного в 1939–1942 годах, восемь в 1943 году, шесть в 1944 году и четыре в 1945 году. Всего за время войны в отношении немецких солдат было приведено в исполнение около 20 тыс. смертных приговоров[975].

Живя в сочетании всеобщей заботы и показательного насилия над так называемыми «врагами народа», большинство немцев превратились не в радующихся победам нацистов, а скорее в приспособленцев, наслаждавшихся ежедневными возможностями сытой жизни, предоставляемыми им системой. Однако долгое время этой пассивной лояльности было достаточно, чтобы нацистское государство могло свободно руководить страной до лета 1944 года.

Виртуальные военные долги

Чисто спекулятивная технология финансирования войны вылилась в принуждение оккупированных стран к заключению «победного мира». Правительство Гитлера редко прибегало к компромиссам, но тут оно должно было исключить любое сопротивление. По этой причине оно с самого первого дня войны опиралось на «огромные возможности», которые Германия могла дополнительно использовать на оккупированных ею территориях, то есть не прибегая к собственным национальным богатствам. После победы над Францией она была еще более уверена в себе: «владевшая территориями от Нордкапа до Бискайского залива», но погрязшая в долгах Германия теперь имела в своем распоряжении «богатства почти всей Европы»[976].

Таким образом, простые немцы сохраняли спокойствие и даже хорошее настроение с помощью щедрого государственного обеспечения. Осенью 1940 года с целью подъема общественных настроений германским рабочим были повышены пенсии и предоставлены налоговые льготы, а осенью 1941 года правительство отказалось от любых масштабных прямых военных налогов на последующие годы. После вторжения в Советский Союз возобладала интерпретация, согласно которой внутренние германские долги за вооружение и ведение войны существовали лишь виртуально. В 1942 году статс-секретарь Фриц Рейнгардт успокаивал общественность в своей брошюре «Что происходит с нашими деньгами?», написанной для широкой публики. Он говорил о «переустройстве на востоке» и будущих щедрых плодах окончательной победы. Военные долги (как он лживо уверял общественность) «будут компенсированы за счет ценностей и источников дохода, многократно превышающих увеличившийся долг рейха»[977].

Так же смотрели на дело и ведущие германские экономисты. В своем заключительном слове на рабочем совещании по финансированию войны осенью 1941 года Рудольф Штуккен задал следующие риторические вопросы: «Действительно ли долги останутся проблемой после войны? Поддержат ли нас некоторые враги, которые действительно могут оказать нам помощь в существенных экономических вопросах путем репараций?»[978] (конечно, после 1945 года Штуккен вел себя так, словно постоянно выступал против финансовой политики национал-социализма). Ученый-финансист Геро Мёллер указывал на «продажу новоприобретенных освободившихся земель и иного безвозмездно полученного нового государственного имущества», что может «принести значительное облегчение»[979].

Летом 1942 года его коллега Бернхард Беннинг также высказался за «реприватизацию собственности рейха на присоединенных восточных территориях» и привлечение «текущих доходов рейха от дополнительной прибыли за счет ввоза более дешевых товаров с оккупированных восточных территорий» в качестве «дополнительных источников погашения долгов»[980]. В докладе, лежавшем в основе цитируемого здесь сочинения, он еще определеннее высказался по вопросу «обращения к иностранной экономике»: «Кроме того, существует значительное количество материальных ценностей, перешедшее в собственность рейха путем оккупации враждебных стран – особенно в бывшей Польше и России»[981].

Под «дополнительной прибылью» понималась разница между закупочной ценой (например, российского зерна) и розничной ценой в Германии. «Если внутренняя розничная цена тонны ржи в России, – объяснял Рейнгардт главным разбойникам-технократам рейха, – составляет в настоящее время 80 рейхсмарок, то разница на тонну ржи между 180 рейхсмарками розничной цены в Германии и 80 рейхсмарками той же цены в России (включая расходы на транспортировку и хранение) отправится в виде дополнительной прибыли в казну рейха». Согласно протоколу, слушатели Рейнгардта из руководства вермахта, рейхсминистерств продовольствия, экономики и оккупированных восточных территорий «единодушно придерживались мнения, что так и следует поступать впредь»[982].

Вопреки желанию Генриха Гиммлера (как комиссара рейха по делам поселений) статс-секретарь в рейхсминистерстве внутренних дел успешно настоял на передаче захваченного вражеского имущества в казну, не оставив ничего для поселений этнических немцев. Ведь упомянутые «территории были завоеваны всем народом с оружием в руках в кампаниях этой войны… [так что] исходя из этого плоды побед должны приносить пользу всему немецкому народу»[983]. Министерство финансов охотно согласилось с этим заявлением. По мнению работающих там чиновников, «рейх изначально приобрел право собственности на это имущество, оккупировав вражеские территории»[984]. Теми же аргументами они вместе со своими коллегами из ведомства по выполнению четырехлетнего плана свели на нет притязания местных функционеров-коллаборационистов в оккупированной Польше. Для составителей бюджета в Берлине было ясно, «что эквивалентная стоимость завоеванной польской собственности принадлежала только Германскому рейху»[985].

Исходя из экономического реализма и факторов внешнего имиджа, чиновники министерства всегда подчеркивали, что рейх не имеет права на получение самих захваченных материальных благ, а претендует только на их эквивалентную стоимость. Таким образом, с самого начала речь шла о (ре)приватизации завоеванного. Такой человек, как Рейнгардт, уже подумывал о продаже «народных акций», чтобы быстро заморозить сбережения среднестатистических немцев после окончательной победы и впоследствии защитить потребительский рынок от неконтролируемого ажиотажа покупок. С этой точки зрения расходы на вооружение не кажутся непродуктивными, а, скорее, должны оправдываться «огромной массой материальных ценностей, завоеванной германским мечом». Поэтому «часть новой собственности рейха должна была быть предоставлена в распоряжение вкладчиков, например доли в промышленных предприятиях или шахтах на оккупированных восточных территориях»[986].

«Общие принципы экономической политики на недавно приобретенных восточных территориях», принятые 8 ноября 1941 года под председательством Геринга и (предположительно) разработанные ученым-экономистом Отто Доннером, свели общую концепцию к цели исполнительной власти: «С помощью дешевой [сельскохозяйственной] продукции при сохранении низкого уровня жизни местного населения необходимо достигнуть максимально возможных ее излишков для снабжения рейха и других европейских стран-союзников. Таким образом, в дополнение к максимально возможному покрытию европейских потребностей в продовольствии и сырье, для рейха должен быть открыт источник дохода, который позволит покрыть основную часть долгов, взятых на ведение войны, при этом максимально щадя германского налогоплательщика»[987].

Несколько недель спустя статс-секретарь Геринга Пауль Кёрнер заявил: «Вновь завоеванные территории на востоке должны внести свой вклад в покрытие военных долгов. По этой причине заработная плата и цены в восточных регионах должны оставаться как можно более низкими». По-видимому, попутно оратор выказал своего рода гордость за свою находчивость – по крайней мере рейхсминистерство финансов холодно заметило по этому поводу: Кёрнер выдал за программу Геринга то, за что «всегда ратовал» статс-секретарь Рейнгардт[988].

И действительно, министр финансов Шверин фон Крозиг ранее доходчиво рассказал Герингу, как он представляет себе финансовую сторону расширения на восток. В начале сентября 1941 года он объяснил своим занимающимся Россией сотрудникам, что «бывшая русская государственная собственность» («благодаря» коммунизму вся) должна «перейти в распоряжение рейха». В 1942 году он настаивал на том, что «разница в ценах между рейхом и востоком должна покрыть значительную часть военного бремени, в частности выплату процентов и погашение долов рейха»[989]. Некоторое время спустя его поддержал статс-секретарь Рейнгардт: «Долг рейха возник в результате перевооружения и прочих военных расходов. Если мы хотим сохранить имеющийся уровень жизни, то выплату процентов и погашение этого долга нельзя взваливать на население Германии. <…> Горе тому, кто поставит под угрозу соответствующую политику заработной платы и цен на восточных территориях». Общую выручку, которую можно было бы впоследствии получить в пользу казны от продажи завоеванных земель, полезных ископаемых и предприятий в Советском Союзе, он оценил в «несколько сотен миллиардов рейхсмарок»[990].

В январе 1942 года, после нескольких месяцев путешествия по оккупированной Украине, советник по сельскому хозяйству Ганс Детьен заявил перед избранной аудиторией «Клуба германских джентльменов» в Берлине: «Согласно планам высшего руководства, Украина должна “оплатить войну”. На достижение этой цели должна быть направлена местная демографическая политика. Украина должна обеспечить рейх дешевой рабочей силой, а также сельскохозяйственными и сырьевыми ресурсами. <…> В стране необходимо поддерживать низкий уровень жизни; ибо только при таких обстоятельствах она может поставлять необходимые Европе излишки»[991].

В своей речи перед гауляйтерами 12 декабря 1941 года Гитлер говорил не только об «окончательном решении»[992], но и о военных долгах и социальном вопросе. Он объявил, что после победы «решительно приступит к осуществлению весьма широкомасштабной и всесторонней социальной программы, включающей в себя как немецкого рабочего, так и крестьянина». «Исполнителями» этой программы он назначил миллионы рабов-славян. Только так можно было достичь целей социальной политики и погасить взятые на войну кредиты. При отказе от «таких новых путей» «инфляция, а с ней и экономическая катастрофа неизбежно повторятся».

В марте 1942 года Гитлер упомянул об «огромном количестве нашего вооружения», которое «поглотило до сих пор абсолютно не покрытые суммы нашего долга». Для уменьшения этого бремени он видел две противоположные возможности: «Либо эти налоговые недоимки будут со временем все же вычтены с сограждан рейха, либо они будут оплачены из возможных прибылей оккупированных восточных территорий. Разумеется, мы выбираем последнее»[993]. В августе 1942 года, непосредственно после своего визита в ставку Гитлера, рейхскомиссар Украины гауляйтер Кох внушал своим сотрудникам: «Если этот народ [украинцы] работает по десять часов в день, то восемь из них он должен работать на нас. Следует избегать всех сентиментальных порывов по отношению к ним»[994]. Чиновники рейхсминистерства финансов, которые заранее задумали такую империалистическую форму погашения долга для социальной выгоды каждого немца, теперь говорили (повторяя слова высших официальных лиц рейха) о «дальней финансово-политической цели фюрера» и считали Украину «в этом смысле значимым объектом эксплуатации»[995].

В цитируемых высказываниях ведущих немецких ученых и политиков постоянно просматривается один-единственный лейтмотив: особо бесчеловечный оккупационный режим на занятых территориях Советского Союза, направленный на голод, нищету, принудительный труд и смерть, был обусловлен заботой о будущем уровне жизни немцев. Связанное с этим практическое воплощение оказалось (в долгосрочной перспективе) непригодным. Прибыль не оправдала ожиданий. Сопротивление подвергшихся нападению народов крепло с каждым днем. Оно стало неконтролируемым. В январе 1943 года Геббельс с тревогой отмечал, что «до широкой русской общественности дошли немецкие лозунги о неполноценности славянских народов и необходимости их истребления». Это послужило опорой для Сталина, когда он провозгласил: «Лучше умереть стоя, чем жить на коленях!»[996]

Германские планы неограниченной и основательной эксплуатации Восточной Европы рухнули перед лицом сопротивления советских солдат и партизан. В среднесрочной перспективе война должна была быть рефинансирована за счет иностранных ресурсов, а уровень жизни всех немцев расти как на дрожжах. В краткосрочной перспективе ставилась задача максимально покрыть потребности в продовольствии в военное время. Воплотить удалось лишь последнюю «подцель», да и то лишь в ограниченной степени. Но это не меняет результата нашего исторического анализа: забота о благополучии немцев составляла решающую движущую силу политики запугивания, порабощения и истребления.

Национал-социализм

Компетентность и политика

Задолго до 1 сентября 1939 года правительство рейха превратило государственные финансы в вексель, который можно было покрыть исключительно за счет трофеев грабительской империалистической войны, которую только еще предстояло начать. Значительная часть профессиональных чиновников Рейхсбанка и министерства финансов поддержала этот курс. Своими идеями они безостановочно «смазывали» германскую хищническую машину. Еще в конце 1935 года национал-консервативный министр финансов считал себя с политической точки зрения человеком, служившим «верой и правдой» и не позволявшим омрачить свое «восприятие огромных масштабов нашего времени» мелкими неудобствами повседневной жизни[997]. Можно спокойно забыть о проводившемся в более ранней литературе различии между «идеологами партии», которые безудержно набросились бы на евреев и их имущество, и дворянином Шверином фон Крозигом вместе с его чиновниками, якобы заботившимися о «защите евреев»[998].

Описанная в предыдущих главах практика экспроприации собственности, безусловно, раскрыта не полностью, а в некоторых случаях реконструирована лишь набросками. Но общая картина дает достаточное представление о технологиях организованного Германией крупномасштабного грабежа и связанных с ним политических выгодах. Рейхсминистерство финансов имело множество счетов и механизмов для постоянного перевода денег и смешивания их с другими деньгами для максимального сокрытия их происхождения. Постоянный сбор и отмывание денег противоречащими международному праву методами в интересах преступного государственного руководства – это меньшее, в чем виновны граф Шверин фон Крозиг и его высокопоставленные чиновники. То же самое относится к руководству и чиновникам Рейхсбанка, кредитных касс рейха и интендантур вермахта.

В Германии правительство ввело строгий (и воспринимавшийся народом справедливым) режим распределения, включавший замораживание цен. Но за границей немецкие солдаты должны были (и хотели) обогатиться. С точки зрения министра финансов, лучше всего им было бы превратить там часть избыточного внутреннего превышения спроса над предложением в иностранную валюту и в буквальном смысле промотать ее. «Пожалуйста, пришлите мне деньги, которые у вас еще остались», – писал Генрих Бёлль родителям в начале войны. Таким образом количество бесполезно копимых денег (которые нельзя было превратить в товары в немецкой экономике распределения) могло во многих семьях реально сократиться, а иногда даже полностью израсходоваться. Данная процедура открыла возможность занимающимся военными финансами политикам изымать «лишь относительно небольшое количество особенно “коварных” (то есть способных вызвать недовольство) миллиардов с помощью предлагаемых за границей товаров»[999]. Отсюда национал-социалистическое правительство извлекло выгоду из товарной удовлетворенности граждан рейха, независимо от того, были ли они по своим настроениям ближе к режиму или (как в случаях с Генрихом Бёллем и Вольфом Гётте) далеки от него.

Отношения между профессиональными экспертами и политическими лидерами проявились на практике германского финансирования войны. Они состояли в напряженном взаимодействии радикализированной, убедительной внутренней компетентности, с одной стороны, и политическим установлением границ – с другой. Иногда участники единодушно работали над одним и тем же проектом, например над экспроприацией собственности евреев в Салониках, в Бельгии, Франции или еще где-либо. Интенданты вермахта и чиновники рейхсминистерства финансов радовались дополнительным доходам, поступавшим к ним таким образом: напрямую (как в Бельгии) или в значительной степени опосредованно, через бюджет оккупационных расходов (как во Франции). Вместе с директорами Рейхсбанка они пообещали, что в краткосрочной перспективе обуздают вызванную ими же инфляцию в оккупированных странах и тем самым стабилизируют рейхсмарку.

Точно так же между экспертами и политическими лидерами царил четкий консенсус в отношении того, что на покоренные народы следует взвалить значительную часть текущих военных расходов Германии. Они были едины в своем намерении впоследствии погасить необходимые дополнительные военные кредиты за счет побежденных. Выражаясь внушительно звучащей терминологией немецких гарантов обеспечения стабильности национальной валюты: «Для поддержания германской валюты Рейхсбанк неукоснительно придерживался принципа… удовлетворения денежных потребностей немецких служб на оккупированных территориях, по возможности с использованием платежных средств соответствующих стран…»[1000]

В то время как в дебатах о военных надбавках к налогу на заработную плату и всеобщим налогам на предметы потребления с осени 1941 года каждое предложение о повышении потерпело неудачу из-за запретов политического руководства рейха, это не относилось к налогообложению зажиточных граждан. В случае с налогом на доходы домовладельцев близкий партии рейхскомиссар по ценообразованию работал совместно с нацистской массовой организацией «Германский трудовой фронт», партийной канцелярией Гитлера и возглавляемым консерваторами министерством финансов Пруссии над удвоением первоначально запланированного и без того высокого налогового бремени домовладельцев. Это было сделано нацистскими функционерами с расчетом сохранения лояльности народных масс. Несколько экспертов согласились с этим, чтобы сдержать рост военных долгов хотя бы таким (по крайней мере осуществимым) способом.

В других случаях инициатива однозначно принадлежала экспертам, и с психологической точки зрения это приводило к постоянно меняющемуся балансу между планами нацистских политиков и тем, что экономические специалисты считали желательным. Так, чиновники рейхсминистерства финансов и Рейхсбанка создали полностью автономную систему оккупационных марок. В соответствии со словами Брехта «Что такое ограбление банка по сравнению с его основанием?» кредитные кассы рейха составили основу удивительно элегантно организованного грабежа Европы. Их чиновники, почти полностью набранные из сотрудников Рейхсбанка, принципиально осуществляли миллиардные сделки на «ненемецкие» деньги. Ограбление происходило в скрытых формах валютной политики (за исключением оккупированных частей Советского Союза, где деньги играли немаловажную, но второстепенную роль по сравнению с методами принуждения и террора).

Точно так же министр финансов не нуждался в каких-либо политических указаниях, чтобы задерживать денежные переводы подневольных работников их семьям в рейхсмарках за границу и отправлять адресатам соответствующую сумму деньгами оккупированной страны. Никому не надо было приказывать ему применять ту же процедуру к финансовым учреждениям и организациям, покупавшим акции или товары за границей. Выплаченная за них в рейхсмарках рыночная стоимость также исчезала в Германской расчетной кассе и уже оттуда перетекала в бюджет рейха на благо всего германского общества – в то время как населению оккупированных стран приходилось оплачивать своими деньгами грязные дела рейха. Гитлер никогда сам не давал конкретные инструкции такого рода. Все, что ему нужно было делать, – это дать свободу компетенции в сочетании с планом: все, что полезно для немцев, – это хорошо; а о методах он никого спрашивать не собирался. Недаром Рейхсбанк украсил часть своих бланков неброским тисненым штампом со свастикой и почетным званием «Образцовая национал-социалистическая компания»[1001].

Время от времени возникали разногласия относительно того, как быстро и каким образом следует «обчистить» Европу. Эксперты больше ориентировались на среднесрочную максимальную прибыль от эксплуатации подневольного труда. В своих мыслях они придерживались определенной «возобновляемости»: они хотели еще некоторое время доить корову и дать ей родить телят, прежде чем отправить ее на бойню. В этом смысле Шверин фон Крозиг призывал к тому, что он называл «оптимальной военной экономикой». Он хотел «предотвратить преждевременное ослабление стран, чей экономический потенциал мы используем»[1002]. Но в отличие от дальновидных моментов своей идеологии нацистские лидеры мыслили исключительно категориями политического выживания. Они приняли решение «блицкрига» – любой ценой закончить свои дела в течение следующих нескольких недель, а может быть, нескольких месяцев.

Разделы о довольных грабителях Гитлера и о крупномасштабной коррупции немецких гражданских лиц на Украине ясно показывают такие контрасты между профессиональными и насущными политическими приоритетами. Подобным образом выглядел и постоянный конфликт по поводу налогообложения доходов широких масс в Германии. В обоих случаях сюиминутный экономический оппортунизм постоянно преобладал над профессиональной проницательностью.

Но с точки зрения поставленного в начале вопроса «Каким образом нацистскому режиму удавалось так долго сохранять стабильность внутри страны?» полезной оказалась напряженная коалиция между высокоразвитой компетенцией и зацикленной на благополучии народа «политикой настроений». В результате нацистские вожди раздавали свои милости немцам, регулярно их подкармливая. В дополнение к этому специалисты по финансовому ноу-хау сглаживали, как могли, негативные последствия этой «кормежки». В Германии они все больше облагали налогом богатых не потому, что считали это правильным, а потому, что такие дополнительные налоги можно было собрать. Они продвигали безналичные расчеты в оккупированных странах для замедления роста денежной массы и вводили новые налоги. Они также способствовали экспроприации собственности евреев в Европе по профессиональным причинам – для обуздания тенденции к инфляции.

Подобные дополнительные факторы принятия решений определили политику нормирования продуктов питания. В покоренных странах вроде Норвегии, Греции и даже в Голландии вдруг стало не хватать продовольствия, к тому же туда ничего нельзя было ввезти из-за границы. Для обеспечения пищей воюющей армии требуется гораздо больше еды, чем для того же количества гражданских лиц. Еще «внезапно» пришлось кормить миллионы подневольных рабочих, в то время как доходы в большей части Европы упали из-за войны, а вскоре и инфляции во многих странах.

В Германии специалисты нормировали продукты питания и меняли состав «среднего рациона немца». Они также решали, какие группы людей должны получать незначительную помощь или даже не получать ее вовсе. Основными жертвами такого разделения были евреи, пленные советские солдаты и психически нездоровые люди, а также население некоторых больших городов, взятых в блокаду. Они прагматически ориентировались на то, что можно было реально осуществить с политической и военной точек зрения.

Общий механизм можно проиллюстрировать на одном примере (хотя и незначительном по своим последствиям). В 1940 году чиновники рейхсминистерства пищевой промышленности, ответственные за снабжение продовольствием гражданского населения, хотели ради экономии зерна и мяса запретить содержание домашних животных по всей Германии, если только они не были абсолютно необходимы (как кошки на зерновой ферме или собаки на службе вермахта). Тем самым легко появлялся резерв для удовлетворения продовольственных потребностей нескольких сотен тысяч человек.

План провалился из-за Гитлера, не желавшего подвергать немцев таким эмоциональным потрясениям. Но этот запрет был широко применен по отношению к живности евреев. Так, появилось известное постановление, запрещавшее им держать собак, кошек и птиц.

Чиновники рейхсминистерства продовольствия препятствовали обеспечению молоком еврейских детей, вводили специальные продовольственные карточки (гораздо худшего наполнения) для евреев и, в свою очередь, следили за тем, чтобы этнические немцы получали максимально высокие пайки. В массовых убийствах евреев они видели возможность увеличить экономию продовольствия в оккупированной Польше. В 1942 году действующий министр продовольствия Бакке отказался снабжать немецкие войска в России некоторыми дополнительными продуктами питания ради немецкого гражданского населения и «его настроения». Он разрешил конфликт интересов по поводу запасов продовольствия между Восточным фронтом и тылом на родине в пользу гражданского населения рейха – с немедленным следствием в виде проработки Герингом германских аграрных комиссаров, работавших на оккупированных советских территориях: «Война кормит войну! Это сейчас первостепенно»[1003].

Герберт Бакке и его сотрудники вели себя без всякого стеснения, пропагандируя массовые убийства евреев как в своих выступлениях, так и письменно. Неизвестно, придерживался ли Шверин фон Крозиг тех же взглядов. Иногда он кое-что говорил против. В современном, основанном на разделении труда государстве специалисту такого ранга не нужно заниматься подобными вопросами. Однако нет сомнений в том, что министр финансов лично и с большой тщательностью позаботился о национализации всего отобранного у убитых – от золотых зубов до последней рубашки. К тому же он организовывал продажу больших богатств точно так же, как и самых скромных еврейских пожитков, годных лишь для сдачи на тряпки. Затем он вносил всю выручку в графу «Общие административные доходы» бюджета рейха.

Что бы сам Шверин фон Крозиг ни думал о евреях, он рассчитывал на безвозвратное исчезновение обездоленных. Более того, задолго до принятия решений об убийстве европейских евреев Шверин фон Крозиг, Фриц Рейнгардт и высшие чиновники рейхсминистерства финансов продолжали изобретать все новые способы конфискации собственности евреев до тех пор, пока они наконец не станут «нищим бременем для государства». Именно специалисты рейхсминистерств финансов и экономики сделали невозможным бегство для многих евреев своими постоянно ужесточавшимися валютными предписаниями и технологиями экспроприации. Они запретили (вопреки пожеланиям СС) депортированным в генерал-губернаторство евреям брать с собой хоть какую-то значительную сумму наличными, чтобы обустроиться на новом месте.

Специалисты постоянно приводили в равновесие шаткий нацистский режим в главных точках его неустойчивости. В каждом случае лишь по мере необходимости и импровизированно, но всегда достаточно для почти 12 лет вооружения, разрушения и истребления. Их деятельность приносила пользу вечно шаткому равновесию между народом и руководством, даже когда они открыто выступали против некоторых политических директив (например, в случае приказа о контрабандистах). В этом отношении национал-социализм черпал свою силу не только в так называемом «приобщении народа к господствующей идеологии».

Образ авторитарного государства фюрера обычно интерпретируется неверно. Внутри насильно установленных границ нацистская система сохраняла удивительно живучую разницу во взглядах, политических и профессиональных предложениях. Это создавало напряжение и (в прямом смысле слова) присутствие духа. Без постоянных поправок со стороны финансовых экспертов политики сразу бы скатились в денежный и долговой хаос. Однако если бы руководители рейха не одергивали специалистов и не навязывали приоритет политики «настроения народа», лояльность масс быстро бы исчезла.

Только противоречивое взаимодействие обеих сил обеспечивало постоянно подвергавшееся опасности равновесие. Компетенция экспертов, подталкивающая к рационалистичному самовыражению и политически не окрашенная, сочеталась с национально-социалистической идеологией «облагодетельствования маленьких людей». Национал-социализм получил свой разрушительный потенциал от синергического сочетания этих двух элементов, которые сами по себе были лишь умеренно опасны.

Жизнь как в кино

Внутри страны нацистское правительство покупало свою политическую поддержку сначала сомнительными, а вскоре и вовсе преступными методами бюджетной политики. Еще в 1935 году Гитлер запретил публикацию государственного бюджета именно потому, что его политика постоянно и начиная с 1936 года все больше жила ожиданием «светлого будущего». Отсюда возникало имманентное принуждение к войне и грабежу. Постоянные разговоры о «большом народе без земли», о колониях и мировом значении Германии, об экспансии на восток, о территориях будущего экономического влияния и о так называемой, «деиудизации» всегда сводились в итоге к одному: к перспективе невозможности без этого достигнуть роста общего благосостояния Германии (желательно за короткий промежуток времени).

В своей пропаганде нацистские лидеры хвастались, что закладывают фундамент «тысячелетнего рейха», но в повседневной жизни не знали, как оплатить счета на следующее утро. Прочитав меморандум рейхсминистерства финансов, в январе 1938 года Геббельс мальчишеским тоном заявил: «После него все выглядит хуже, чем я думал. Но ни одна нация никогда не погибала из-за долгов, зато из-за нехватки оружия – бывало». Через два месяца он сделал пометку о проекте бюджета рейха: «У нас значительный дефицит. Зато у нас есть Австрия»[1004]. В декабре 1939 года главная стратегическая установка Гитлера была передана устами очевидца следующим образом: «Фюрер видит, что война не может продолжаться бесконечно долго. <…> Необходимо все поставить на одну карту блицкрига»[1005].

Но после каждой из побед (которые поначалу одерживались быстро и с небольшими потерями) возникали старые проблемы в плане финансов и обеспечения продовольствием. Какими бы большими ни были завоеванные трофеи и территории, результаты не оправдывали ожиданий. Вот почему нацистское государство не могло себе позволить ограничиться «заботой о новых землях» и внутренним использованием их богатств[1006]. Политика непокрытых чеков, краткосрочных казначейских обязательств и «неоплаченных долгов» рейха (то есть экономики, функционировавшей как мошенническая система снежного кома) сделала немецких политиков неспособными искать понимания возникающих экономических проблем. Нацистские лидеры должны были стимулировать экспансию. Любое промедление означало бы немедленный конец их режима. Они не могли позволить себе стоять на месте даже после победоносного мира 1940 года, по которому «земля немецкого народа» от Меца до Лодзи, включая все спорные периферийные районы, угольные месторождения и житницы на западе Польши, отходили рейху.

Даже такая победа означала бы лишь то, что сплоченная таким образом государством немецкая нация должна сама нести ответственность за кредиты, потраченные на создание рабочих мест и перевооружение, показное строительство и финансирование дальнейшей территориальной экспансии. Путем конфискации собственности евреев, продажи «вражеского имущества» и, наконец, убийства нескольких сотен тысяч «бесполезных едоков» удалось преодолеть некоторые финансовые трудности в такой культурно и национально насыщенной (но все же территориально ограниченной) «Великой Германии». Но это никак не помогло погасить огромные долги страны. Согласно прогнозу, сделанному Карлом Фридрихом Гёрделером летом 1940 года после триумфальной победы над Францией, даже при таких благоприятных обстоятельствах рейх должен был подчиниться суровым естественным законам бюджетной консолидации. Но этого не произойдет, прогнозировал Гёрделер, так как ответственные лица в Германии во главе с Гитлером, политиком настроений, «продолжали идти по удобному пути самообмана»[1007].

При данных политических обстоятельствах война была не только удобным путем, но и единственным направлением, в котором еще могло двигаться германское правительство летом 1940 года. После того как осенью 1940 года Черчилль заблокировал проект немецкого колониального рейха в Центральной Африке, единственным оставшимся вариантом крупного территориального приобретения было нападение на Советский Союз. За несколько дней до начала этого варварского похода Геббельс сделал пометку о связи между народом, преступлениями и руководством: «Фюрер говорит: “Правы мы или нет, мы должны победить”. Это единственный путь. И он, безусловно, правильный, высокоморальный и крайне необходимый нам сейчас. И если мы победим, кто тогда спросит нас о методах? В любом случае у нас столько долгов, что мы должны победить, потому что иначе наш народ с нами во главе и всем, что нам дорого, будет попросту уничтожен. Так что за работу!»[1008] С зимы 1941/42 года политическому руководству удалось донести до большинства сограждан «ощущение сожженных мостов». Как бы равнодушно верхушка рейха ни относилась к отдельным мерам, она все чаще обнаруживала неспособность изменить однажды заданное направление. В 1944/45 году это привело к тому, что многие в Германии предпочитали добровольную капитуляцию.

Несомненно, в Германии было много скептиков насчет перспектив рейха. Большинство связавшихся с национал-социализмом сделали это из-за одного из «размытых» пунктов его программы. Некоторые последовали за НСДАП, потому что она была против их вечного врага – Франции, другие потому, что молодежь в массовом порядке порывала с традиционными моральными представлениями; католическое духовенство благословляло оружие для крестового похода против «безбожного большевизма», но выступало против конфискации монастырей и преступной эвтаназии. С другой стороны, «социалистически» воспитанные сограждане с энтузиазмом относились к антиклерикальным и антиэлитарным чертам национал-социализма. Имеющее тяжелые последствия, выборочно обоснованное стадное поведение миллионов немцев в поддержку рейха могло быть впоследствии легко переделано в «сопротивление» именно потому, что было основано на стремлении «стада» к благам.

Актер Вольф Гётте (цитируемый в главе о довольных грабителях Гитлера) был так же далек от нацистской идеологии, как и Генрих Бёлль. Смотреть на немецкую политику Гётте всегда было «тошно», он испытывал «чувство ужасного стыда», встречая носящих «желтые еврейские метки». В отличие от Бёлля Гётте считал фильм «Я обвиняю» (в котором пропагандировалась эвтаназия) прежде всего свидетельством «чистого и порядочного отношения к неполноценным», шокирующим произведением искусства, в котором «необходимость» эвтаназии «в определенных случаях неизлечимого недуга… великолепно продемонстрирована на экране». Впоследствии у него возникли некоторые сомнения, «не провозглашало ли эту идею государство произвола и беззакония». Но как бы Гётте ни относился к отдельным политическим поступкам, в любом случае он всегда ценил профессиональные и потребительские возможности, созданные для него немецкой диктатурой в «райском городе Праге». Он был занят небольшими личными делами и, таким образом, политически нейтрализован[1009].

К тому же постоянно неустойчивую смесь самых различных интересов и политических взглядов Гитлер удерживал только темпом своей деятельности. В этом состояла «политическая алхимия» его правления. Он предотвращал распад за счет быстрой смены решений и реакции на события. Он культивировал НСДАП как «всенемецкое» движение. Он поддерживал своих старых приверженцев, гауляйтеров и рейхсляйтеров, гораздо энергичнее, чем министров. После 1933 года его организаторские успехи в плане создания новой власти проявились в том, что он не дал своей партии стать придатком государства. Напротив, ему удалось (в отличие от попыток возникшей позже СЕПГ) беспрецедентным образом мобилизовать государственный аппарат, дать ему возможность стать созидательным звеном для целей «национального подъема» и довести оппозиционные силы страны до коллапса. Большинство немцев сначала пережило восторг, потом опьянение от высокой исторической скорости развития Германии, а позже (после Сталинграда, поддержанного ковровыми бомбардировками Британии, и уже заметным террором внутри страны) столь же дурманящую дрожь. Авианалеты вызывали скорее безразличие, чем страх, что привело к «определенному фаталистическому пофигизму»: постоянная массовая гибель немецких солдат на Восточном фронте привела смысл жизни оставшихся дома к повседневным заботам и желанию получить очередную весточку от сына, мужа или возлюбленного[1010].

Двенадцать коротких лет между 1933 и 1945 годами стали для немцев постоянным пребыванием в напряженной ситуации. В карусели событий они потеряли равновесие и способность трезво оценивать ситуацию. «Мне кажется, что я живу в каком-то кино», – заметил герой дневников Виктора Клемперера торговец Фогель в разгар Судетского кризиса в 1938 году[1011]. Год спустя, через девять дней после начала похода против Польши, Геринг заверил рабочих концерна Rheinmetall-Borsigwerke в Берлине, что «они могут всецело положиться на руководство, которое, хотелось бы заметить, кипит энергией»[1012]. Весной 1941 года в своем дневнике Геббельс подтверждал: «Все дни проходят в невероятном темпе», «И снова начинается бурная жизнь нашего наступления» или (находясь в эйфории первых дней побед) «Целый день у меня лихорадочное ощущение счастья»[1013].

Гитлер часто намекал ближайшему окружению на «возможность своей неминуемой гибели», чтобы тем самым поддержать необходимый для политического баланса завышенный темп своего правления. Он вел себя как канатоходец-дилетант, который в состоянии удержать равновесие только с помощью все новых, все ускоряющихся и, наконец, суетливых и бесцельных попыток соблюсти баланс, но в конце концов все равно падает. Таким образом, политические и военные решения Гитлера правильнее всего проанализировать, если (несмотря на всю оглушительную пропаганду «светлого будущего Германии») рассмотреть и классифицировать их с точки зрения исключительно краткосрочных мотивов и рассчитанных на ближайшее будущее последствий.

Расовое и классовое сознание

Помимо мимоходом упомянутого во введении радикального пересмотра диктата Версальского мира, вторую важную опору успеха НСДАП составило доселе невиданное, по-юношески бездумное ускорение политических решений и действий. Война только усилила оба момента. Она завершила территориальные изменения и на мгновение сделала их якобы необратимыми. Так, например, в 1941 году немецкие историки уже подумывали о «возвращении графства Бургундия» и «Нижних земель», когда-то «выскользнувших из состава рейха». Заданный однажды темп также постоянно повышался почти за два года «европейского блицкрига», за каждой крупномасштабной военной операцией шла следующая: за Варшавой последовали Нарвик и Роттердам, за Францией – Крит, Кавказ и Тунис.

Третьим важным моментом надежной поддержки Гитлера было обещание немецкой нации равенства. В провозглашенном 1 сентября 1939 года военном социализме многие немцы видели убедительную форму более справедливого общественного порядка. Война ускорила стирание классового неравенства в Германии. Нацистскому руководству было важно обеспечение «каждого гражданина товарами первой необходимости, независимо от его положения и дохода, во времена нынешнего дефицита». Исключения допускались только в случае особо напряженной работы или особых потребностей. В начале 1940 года наблюдатель от Социал-демократической партии в Берлине сообщал: «Рабочий класс приветствует тот факт, что “избранные” практически перестают быть таковыми»[1014]. Нормирование материальных благ только усилило симпатию к режиму[1015].

Снова и снова Гитлер пропагандировал то, чем в свое время воспользовался сам, – социальное продвижение способного человека, в какой бы бедной и необразованной среде он ни родился. Его кредо были слова: «Нужно предотвращать любые помехи на пути постоянного движения человека вверх». Он создал национал-политические учебные заведения и «школы Адольфа Гитлера», призванные компенсировать социальный дефицит в материальном и образовательном плане, «чтобы даже самый бедный мальчик при наличии способностей мог дорасти до любой должности»[1016]. Довольно много руководителей впоследствии Федеративной Республики являлись выпускниками таких учебных заведений, которые (что необычно для того времени) были бесплатными. Ссылаясь на знаменитую «ленинскую кухарку»[1017], Гитлер в 1938 году написал: «Отныне в этой новой Германии каждый рабоче-крестьянский ребенок, если он благословлен и одарен Всевышним, а также благодаря помощи наших организаций и сознательному отбору лидеров, может подняться по социальной лестнице вплоть до руководства всей нацией»[1018]. После того как массовая гибель немецких солдат на Восточном фронте в октябре 1942 года убедила и руководство вермахта открыть офицерскую карьеру для молодых людей (вне зависимости от полученного образования), немцы отреагировали на это «с энтузиазмом». Они видели в этом «реализацию важного пункта партийной программы»[1019]. В соответствии с той же программой вскоре после 1933 года так называемому «арийцу» стало запрещено иметь отношения с еврейкой, зато впервые в истории Германии офицер мог взять замуж девушку из рабочей семьи при условии, что оба партнера подходили для брака в соответствии с критериями наследственности и расового отбора.

Когда 16 января 1945 года Третий рейх был совершенно обескровлен войсками антигитлеровской коалиции, а его города превратились в руины, Фриц Рейнгардт в последний раз попытался заглянуть в практически утраченное будущее рейха. «В настоящее время правительство тратит более миллиарда рейхсмарок в год на детские пособия и стипендии», – заявлял он своей аудитории. Сумма была необычно большой по понятиям того времени. «Следующим шагом на пути к выравниванию нагрузки на семью, – продолжал он, – вскоре после окончания войны будет отмена платы за школы, получение профессии и учебные пособия для всех типов школ и всех детей, в том числе для посещающих училища и высшие учебные заведения». Таким образом, «сильная, политически, экономически и финансово здоровая великая Германия станет первым в мире государством всеобщего благоденствия на земле»[1020].

Различная по методам (за счет других народов) растущая социальная мобилизация масс является одним из стержневых содержаний политических идей ХХ века. Национал-социализм НСДАП принадлежит к этому направлению. Мы вполне можем назвать извращенной расистски сформулированную их идею равенства. Но, во-первых, пренебрежение свободой личности и игнорирование ее неприкосновенности были характерны для многих форм эгалитаризма. Во-вторых, национал-социалистическое движение представляло эффективную не только в Германии концепцию соединения социальной гомогенизации с национальной. Этим объясняется та внутренняя и общественно-политическая констелляция, из которой «народное государство» Гитлера черпало свою преступную энергию.

Именно потому, что немцы не хотели идти на войну второй раз только из чистого патриотизма и были скептически настроены осенью 1939 года, с политической точки зрения было важно немедленно задействовать их в процессе получения экономической выгоды в различных грабительских походах. Единство социальной и расовой политики, беспрецедентное по тем меркам социально-финансовое «умиротворение» постоянно укрепляли доверие масс. Вот почему политический театр спекуляций Третьего рейха мог существовать так долго, но его актеры смогли лишь разрушить жизнь и спокойное существование миллионов людей.

Описанные на предыдущих страницах разнообразные формы «общественной жадности» и стремления к обогащению позволили по крайней мере успокоить народные массы смесью мягкой налоговой политики, хорошего продовольственного обеспечения и избирательного террора на задворках общества. Хорошее настроение немцев было тем политическим оптимумом поддержки, к которому стремились нацистские лидеры. Геббельс любил говорить о нем, что это «часть войны, которая при известных обстоятельствах может быть не только важной, но и решающей»[1021]. Материальное стимулирование «повышенного настроения германских масс» за счет других было значимой (но всегда краткосрочно понимаемой) целью правления.

С этой точки зрения национал-социалистическое руководство не превратило большинство немцев ни в фанатиков, ни в убежденных «сверхлюдей». Скорее, ему удалось сделать их обычными стяжателями и выгодоприобретателями. У многих началось ощущение золотой лихорадки – эфемерного недалекого будущего, в котором деньги будут валяться на улице. По мере трансформации государства в целом в эффективную грабительскую машину простые люди превращались в активных потребителей и пассивных получателей «взяток» от государства. Солдаты же стали «вооруженными перевозчиками масла и яиц»[1022].

Обычные люди получили в свое распоряжение вещи, о существовании которых они едва ли догадывались еще пару лет назад. Они участвовали в грандиозной борьбе якобы за «райское германское будущее». Само по себе оно не было убедительным мотивом. Но война давала предвкушение того, какой богатой будет жизнь потом и какие удовольствия она принесет. Многие считали своим девизом «Как повоюем сегодня – так и будем жить завтра». И тут возникала тень сомнений и смутное ощущение того, что можно не только победить, но и погибнуть. В конце 1943 года СД обобщила комментарии немцев (которые, как и миллионы других) все еще регулярно относили свои деньги в сберегательные кассы: «Если мы выиграем войну, то сможем найти хорошее применение деньгам… Если мы проиграем войну, то будет все равно: копили ли мы деньги, накупили ли на них товаров и недвижимости – все будет потеряно»[1023].

В апреле 1945 года британский офицер Юлиус Позенер возвращался на родину через Германию. Его путь пролегал с низовьев Рейна в разрушенный Кёльн. До этого он побывал на итальянском фронте, «где суровой зимой 1944/45 года сотни неаполитанцев умерли от голода и холода на улицах», а люди, вплоть «до высших слоев общества, выглядели такими потрепанными, бледными и потерявшими надежду». Во Франции война была не такой уж опустошительной. «Но разве можно было сравнить это с компаниями одетых в белое милых пухленьких девушек» в Германии, «прогуливавшихся вечерами по развалинам города».

Позенер, бывший до войны инженером-строителем, ожидал увидеть масштабное разрушение городов, и в некоторой степени он не ошибся. Но вид самих горожан удивил его: «Люди не соответствовали имевшимся разрушениям. Они хорошо выглядели, были румяны, бодры, ухожены и вполне прилично одеты. Экономическая система рейха, которая до самого конца поддерживалась миллионами чужих рук и ограблением целого континента, показала здесь свои достижения»[1024].

Но тот, кто хочет говорить о значимых преимуществах политики рейха для миллионов простых немцев, не должен молчать и о холокосте.

Послесловие к предыдущему изданию

Ответ на критику[1025]

Позабытая нормальность

Книга «Народное государство Гитлера», впервые опубликованная в марте 2005 года, получила неожиданно сильный отклик в обществе. Причина этого кроется в перенесении акцента с ответственности элиты на народ-выгодоприобретатель. Только так можно было привлечь внимание к недостающему звену, с помощью которого лучше, чем в прежних интерпретациях, объясняется всегда сомнительный, но явно высокий уровень удовлетворенности немцев своим правительством во время войны. Именно потому, что так много немцев извлекало выгоду из грабительских походов национал-социалистической Германии, сопротивление политике рейха внутри страны было крайне незначительным. Рассматривая это политическое противоречие, становится понятно, почему преступлениям национал-социализма почти не было противодействия изнутри. Такой взгляд на политические методы нацистского государства, очевидно, позволил бы многим германским читателям совместить частные упоминания о войне (кажущиеся безобидными и известные им по семейным рассказам и из дневников) с политикой геноцида Германии.

В период с 1933 по 1935 год нацистское руководство укрепило свою внутреннюю основу власти благодаря внешне эффективной борьбе с безработицей – это удалось за счет безответственного роста государственного долга. Затем для отсрочки банкротства государства верхушке рейха понадобилась война (тогда не особо популярная в народе). На третьем этапе Гитлер смог стабилизировать общественную мораль путем превращения этой войны в беспрецедентную серию различных, дополняющих друг друга захватнических походов с целью истребления других народов и их грабежа. За счет экономик всех оккупированных и зависимых стран, рабочей силы миллионов подневольных рабочих, ариизированного имущества убитых евреев и голодной смерти миллионов людей (особенно в Советском Союзе) нацистское руководство создало основу для непосредственного участия немецкого народа в разделе материальных плодов своих военных походов. Это сделало их получателей заинтересованными и послушными соучастниками безотносительно всякой идеологической пропаганды.

Хотя преступления нацистов беспрецедентны, они не оправдываются предположением о том, что это было совершено в «экстремальных условиях выживания Германии». Зато они соответствуют понятному стремлению последующих поколений и их историков заклеймить такой режим как «абсолютно ненормальный». Мои выводы подрывают редукционизм в отношении вины, который был популярен в историографии национал-социализма, а также использовался в различных формах критиками моих работ. В результате теряется оптимистическая иллюзия о том, что большинство живущих сегодня людей находятся в лучшем (более или менее безопасном) положении. В своей рецензии Густав Зайбт описывает вызывающие эмоциональный дискомфорт ощущения от «Народного государства»: «Мы прекрасно знаем немцев Али: они почти идентичны нам. Они ищут достатка, материальной обеспеченности для своих детей и в старости, хотят дом за городом, собственную машину, поездки в отпуск. Стоимость всего этого для соседей и потомков их мало волнует».

Я понимаю «Народное государство Гитлера» не как общее объяснение эпохи национал-социализма. Скорее, я умышленно рассматриваю его «с позиции услужливой диктатуры» (см. с. 19). Поэтому речь в книге идет не об опровержении старых интерпретаций, ставящих в центр исторической аргументации якобы «чудесную политическую силу харизматичного фюрера» и особый немецкий антисемитизм или террор диктатуры (всегда преувеличиваемый для оправдания народа). Такие уже неоднократно озвученные факторы необходимо учитывать, но они теряют свой вес благодаря полученному пониманию «Народного государства».

Выше были приведены технологии, с помощью которых национал-социалистическое руководство постоянно «стабилизировало» свою внутреннюю власть. Так, осенью 1940 года по всей Германии возникло странное напряжение. Как метко заметил тогда Карл Фридрих Гёрделер, даже после победы над Францией нацистские правители не смогли заключить в Европе мир и начать контролировать свои финансы. Вместо этого они продолжили абсолютно необходимую для поддержания устойчивости рейха военную экспансию. Они не полагались на пропаганду, а одарили германских рабочих значительным повышением заработной платы в виде освобождения надбавок за работу в праздничные дни и ночное время от налогов и социальных сборов, они также начали баловать своих солдат и их семьи «приказом о контрабандистах». Когда осенью 1941 года немецкие войска потерпели свое первое поражение под Москвой, пожилые люди в Германии мрачно заговорили о прошлой мировой войне. Гитлер тут же приказал повысить пенсии, чтобы заставить этих скептиков замолчать. Наконец, ближе к Рождеству 1942 года, стало ясно, что празднование десятой годовщины так называемого захвата власти совпадет с сокрушительным поражением под Сталинградом. Перед лицом этой неблагоприятной ситуации Гитлер никоим образом не помышлял об идеологически грандиозной речи, а растерянно сказал Борману: «Самой эффективной была бы возможность в этот день снова сообщить немецкому народу об увеличении продовольственных пайков и прочих подачек». Показательна также реакция Геббельса на переход Италии на сторону врага летом 1943 года: «Сейчас мы должны предоставить народу еще больше социальных благ, чем раньше».

Полученные данные свидетельствуют о высоком (и успешном с тактической точки зрения) уровне самообладания вождей национал-социализма. Эта информация не предполагает перекладывания ответственности с одного социального класса на другой. И речь совсем не идет о тезисе коллективной вины (как опасаются некоторые рецензенты)[1026] или о замалчивании разной степени ответственности отдельных лиц. На непосредственном организаторе и исполнителе преступления лежит бо́льшая доля вины за преступления, чем на тех, кто извлекал из них выгоду менее отслеживаемым путем (опосредованно, через государственный бюджет и круговорот денежной массы) и кому тогда настоятельно советовали не задумываться о происхождении их небольших выгод. Однако для понимания генезиса массовых преступлений в Германии необходимо учитывать в значительной степени пассивное соучастие в этом миллионов немцев.

Еще в 1933 году Гитлер запретил публикацию государственного бюджета на 1934 год. С того времени так и повелось. До тех пор пока тоталитарная политика оперировала средством «секретные дела рейха», она постоянно стремилась избежать огласки. Хитрость напускной таинственности диктатуры состояла в простом, но действенном предложении германскому большинству: то, что вам, дорогие сограждане, знать не положено, вам знать не обязательно! Таким образом, многие выгодополучатели национал-социалистического народного государства смогли уйти от личной ответственности за множество мелких выгод, извлеченных ими из варварской политики рейха, и стать пассивными соучастниками преступлений непосредственных убийц. Вот так просто удалось отключить совесть, желание знать, а затем и память многих немцев.

Поскольку книга «Народное государство Гитлера» ставит под сомнение некоторые привычные взгляды на национал-социализм, реакция критиков была достаточно жесткой. В октябре 2005 года журнал Sozial Geschichte предоставил форум для дебатов, кроме того, критику моего труда можно было найти и на интернет-форумах sehepunkte и hsozkult[1027]. Здесь также следует принять во внимание те дальнейшие научные рецензии, которые были присланы мне или стали известны к моменту завершения этой главы в феврале 2006 года. Рассмотренные рецензии или эссе, а также мои ответы на отдельные замечания можно найти в сноске ниже в алфавитном порядке[1028]. Поскольку они не слишком длинные, ссылка на источник в тексте указывается в виде имени автора. Некоторые контраргументы неизбежно повторяются, поэтому я отвечал выборочно и не называя каждого рецензента в отдельности.

Меня интересует конструктивная критика именно фактов, изложенных в моей книге (например, критика Вольфганга Зайбеля). Поскольку его фактические и в целом незначительные возражения кажутся мне обоснованными, они учтены в последующих изданиях «Народного государства» вместе с другими обнаруженными мною неточностями (они подробно описаны в моем ответе Зайбелю). В данном издании в разделе «Военный бюджет Болгарии» пришлось изменить одно число, в котором, как обнаружил Томас Кучински, отсутствовали три нуля. Он также достоин благодарности за ссылку на источник, утерянный во время редакторской работы. Приведенные мной данные за август 1943 года о частных покупках, совершенных немецкими солдатами во Франции, также могут быть переведены в сегодняшние евро более точным способом, предложенным Кристофом Бухгаймом. Благодаря вмешательству того же критика я убрал одно предложение, вводящее в заблуждение в главе об оккупационных марках. Никаких других исправлений, вытекающих из полученной критики, сделано не было.

Возражения «полиции нравов», выдумывающие «подтекст» моему тексту или приписывающие «Народному государству» отсутствующие в нем понятия, не поддаются системной дискуссии. То же относится и к претензиям к оригинальности книги и относительно скучному стилю письма, называющим его «излишне обвиняющим» или «шероховатым». Когда Михаэль Вильдт рассматривает книгу как «продукт о прежней медиатизации Германии», «выстроенный больше в расчете на коммерческий успех, чем на научных аргументах», это многое говорит о потерявшем живость мысли критике, но мало о критикуемой работе.

Можно также смириться с обвинением того же рецензента в том, что я недостаточно осветил «исследовательское сообщество» «сетей» в сносках, однако оно переросло в странный упрек, что «…он (автор) избегает научного диспута». Правда лишь в том, что я охотно отказываюсь от прогулок по проторенным дорогам. Многое можно сказать о современных историках в онлайн-сетях Германии (которым часто за это платят), только не о радости от свежести их мыслей. Захваченные ритуалами собственного дискурса, они путают мало вдохновляющее кружение вокруг своей персоны с ответами на исторически значимые вопросы, не замечая того, что это есть «научное несчастье», которому никому не нужно добровольно себя подвергать[1029].

Исходя из той же позиции, историки в онлайн-сетях сопротивляются формулированию четких концепций и тезисов для полемики. Подобные обвинения уже давно сопровождают мои работы: будь то первые восемь томов «Вклада в национал-социалистическую политику здравоохранения и социальную политику» (1985), написанная вместе с Сюзанной Хайм книга «Теоретики истребления» (1991), книга «Окончательное решение вопроса. Переселение народов и убийство европейских евреев» (1995) или эссе о нацистском прошлом историков Вернера Конце и Теодора Шидера (1993). Но через некоторое время эти труды всегда ожидал успех, иногда больший, иногда меньший. Иногда они вообще не цитировались неутомимыми «сетевыми историками». На этот раз все будет так же.

Сопротивление моим тезисам связано с тем, что я раскрываю базовую закономерность в структуре национал-социалистической налоговой и социальной политики, которая в дальнейшем сформировала социал-демократическую и христианско-социальную политику. В отличие от программ социал-демократических партий национал-социалистическое государство черпало свои ресурсы для внутренней политики перераспределения в систематической экспроприации собственности, порабощении и убийстве миллионов людей. Тем временем даже Томас Кучински (которого можно считать левым флангом в строю критиков «Народного государства») говорит «о «большой массе послушного населения, купленного на иностранную дань». «Народное государство» призвано поощрить историков на дальнейшие исследования по этой теме методами, намеченными в нем лишь эскизно.

Ангелика Эббингхаус указывает на уничижительное использование мной термина «социал-революционный» и считает, что вожди национал-социализма раздавали социальные льготы не по своей воле, а в результате Ноябрьской революции 1918 года из «страха» перед собственным населением. Ну и что? Людей подкупают и разлагают, если это кажется необходимым и сулит успех. Дальше остается выяснить, связано ли это со страхом, претензиями на социальный креатив «материального умиротворения населения» или со смесью обоих мотивов.

Отправной точкой Ноябрьской революции 1918 года стала неспособность тогдашних немецких бюрократов встретиться лицом к лицу с социальными потребностями тыла в современной массовой войне. Однако к их чести следует заметить, что, несмотря на массовый голод в Германии, они не собирались «во благо народа» обрекать на голодную смерть 1,4 млн русских военнопленных времен Первой мировой войны. Во время Второй мировой войны умышленная голодная смерть более 2 млн советских военнопленных и гражданского населения Европы основывалась на сознательно принятом решении обеспечить своих солдат и население германских городов продовольствием в объемах, достаточных для поддержания их удовлетворения правительством рейха.

Вследствие Первой мировой войны, Версальского мирного договора, мирового экономического кризиса и политики перевооружения Гитлера к 1939 году уровень жизни немцев, несомненно, был значительно ниже, чем у их западноевропейских соседей и Великобритании. Об этом свидетельствуют все статистические показатели того времени. Это значительно облегчило «экономический подкуп» немецкого народа во время Второй мировой войны. Но из этого нельзя вывести аргумент в защиту «Народного государства Гитлера», как это пытается сделать Кристоф Бухгайм со ссылкой на работы Ричарда Дж. Овери.

То, как национал-социализм служил материальному эгоизму немцев и их обычному стремлению к «маленькому счастью», отразилось в мыслях и поступках даже таких исключительных личностей, как Софи Шолль и ее друг офицер Фриц Хартнагель. «Опять же достаточно короткое, но искреннее спасибо, – писала она ему в Бельгию в декабре 1940 года, – за столько хороших вещей, которыми ты всегда одариваешь меня и других. Даже внешне коробки с шоколадными конфетами просто чудесны! И тебе известно, как пригодятся нам мыло, чулки и какао. Мы чувствуем себя богачами». Днем позже Хартнагель, который, по собственному признанию, не был частым отправителем посылок, прислал сообщение: «На прошлой неделе у меня была возможность купить в Женеве обувь для тебя и твоей матери». Софи Шолль была этому «несказанно рада». Деньги не играли роли, поскольку Хартнагель зарабатывал «именно сейчас, во время войны, более чем достаточно»[1030].

Критики считают такие источники то «нетипичными», то «импрессионистскими» или «депрессивными». Например, Бухгайм противопоставляет используемому Софи Шолль определению себя «богачами» оторванные от жизни чисто статистические «умозаключения», не имеющие под собой никакой почвы. Кроме того, богатство всегда относительно.

Среди множества положительных откликов (особенно от читательниц старшего возраста), полученных мной в первый год после публикации «Народного государства», следующие слова могут претендовать на общее мнение. «Я родилась в 1930 году, – писала жительница Берлина, – была воспитана родителями против нацистов и благодаря чтению “Народного государства Гитлера” задумалась о том, что в подростковом возрасте мне подарили “украденный свитер”, а в 1942 году продавались южные фрукты вроде хурмы, которые мы никогда раньше не видели». После лекции во Франкфурте-на-Одере один пенсионер сказал мне: «Нас было семеро детей в нищей семье. И свою самую первую игрушку мы получили лишь в 1940 году, когда отец вернулся из Франции на Рождество»[1031].

Типичное солдатское письмо из Парижа завершается так: «Хочу закончить письмо пожеланием того, чтобы у вас все было хорошо и чтобы в следующем вашем письме снова были деньги!» Почти в каждом письме озвучивается, что получатель сделал с деньгами: «Сегодня я наконец-то отправил посылку. Я уже писал вам, что в ней. Сегодня же я упаковал посылку с 3,50 м ткани по 8,20 за метр, то есть на 28,70 рейхсмарки. Туда же я положил перьевую ручку с золотым пером для Карла за 14,40 рейхсмарки, галстук за 1,25 рейхсмарки, резиновую тесьму за 75 [пфеннигов], гребень и зубную пасту, все вместе за 80 пфеннигов, итого – 45,90 рейхсмарки. Еще я купил вам пару перчаток за 14,00 рейхсмарки. Они кожаные, на шерстяной подкладке»[1032].

Молодой солдат сообщает, что потратил за день 59,90 рейхсмарки. Среднемесячная заработная плата германского рабочего в то время составляла чуть менее 200 рейхсмарок после всех вычетов. Так что солдат за границей за день превратил связанную с войной месячную избыточную покупательную способность своих родителей в иностранные товары и отправил их домой. Поскольку отправленные семьями суммы в рейхсмарках поступали в бюджет рейха после обмена в полевых кассах, государство получало значительные дополнительные доходы, пока солдаты, обеспеченные соответствующей национальной валютой, отправлялись за покупками.

Научные сети

От ученых нередко ожидается четкое разделение «исторического добра» и «исторического зла». С точки зрения сегодняшнего понимания ценностей представляется желательным наметить четкие линии развития. Концентрационные лагеря и лагеря смерти, антисемитизм и агрессивные войны Германии были злом. Однако пример национал-социализма (а также коммунизма) столь же ясно показывает, в какой мере государственные и общественные цели (справедливо рассматриваемые как исторический прогресс) имеют преступные последствия в определенных исторических констелляциях. Это становится особенно очевидным в разрезе «социально уравнивающей справедливости» того времени.

Следует привести здесь проясняющий эту взаимосвязь отрывок из речи, произнесенной Герингом 4 октября 1942 года, в День благодарения, в берлинском Дворце спорта перед многими десятками миллионов немецких радиослушателей по всей Европе. Она кажется мне подходящим источником в том числе и потому, что моя мать, родившаяся в 1923 году, слышала тогда эту речь и на вопрос, о чем она была, в 2004 году она без колебаний ответила: «О том, что мы получим больше еды, а пайки на Рождество увеличат». Так и случилось. Согласно хранящейся в архиве Немецкого радио аудиозаписи, Геринг потратил почти час на распространение следующей новости среди своих сограждан.

«Немецкий народ нуждается в первую очередь и прежде всего в утолении голода и пропитании. [Аплодисменты.] Я очень хочу, чтобы взятые под наше крыло страны и завоеванные территории не голодали. Но если же трудности с продовольствием из-за предпринятых неприятелем мер все же возникнут, каждый должен знать: если где-то и голодают, то точно не в Германии. [Аплодисменты.] Отныне необходимо твердо уяснить и запомнить, что лучше всех едят германские рабочие и те, кто работает в Германии. Теперь, когда у меня есть более четкое представление о будущем урожае, я попросил статс-секретаря Бакке в дальнейшем позаботиться о том, чтобы количество мяса в областях, подвергшихся воздушным бомбардировкам, было увеличено еще на 50 г для каждого жителя. [Аплодисменты.] Мы сейчас не покладая рук работаем над тем, чтобы на Рождество выделить немецкому народу особую норму мяса, муки и других нужных продуктов. [Аплодисменты.]

Есть еще один небольшой подарок нашему народу. Пусть он и небольшой, но все же сможет помочь некоторым семьям. Отныне каждый отправляющийся в отпуск германский солдат, от простого рядового до фельдмаршала, по поручению фюрера при пересечении границы рейха будет получать продовольственный набор с килограммом муки, килограммом гороха или бобов, килограммом сахара, фунтом сливочного масла и большой палкой колбасы. [Бурные аплодисменты.] <…> Куда бы он ни направлялся, он получит эту посылку. Не для себя, потому что ему она не нужна. В этом можете не сомневаться, дорогие сограждане. Наши бойцы на переднем крае едят досыта. [Бурные аплодисменты.] И надежду парализовать натиск и боевую мощь Германии, заморив голодом германского солдата, как в 1918 году, наш противник может оставить. [Аплодисменты.] Назначение этого продуктового набора состоит в том, что, когда он приедет в отпуск и наступит счастливый день, она позволит радости пройти и через желудки его близких. [Аплодисменты.] <…> Отныне дела пойдут в гору, потому что у нас есть новые территории, у нас есть плодородная почва. <…> И я надеюсь, что в следующем году для нашего народа последует еще более весомый рост снабжения продуктами и вы получите значительно больше продуктов. И все это благодаря нашим немецким солдатам! [Аплодисменты]».[1033]

Ганс-Ульрих Велер называет оценку таких источников «твердолобым материализмом» и упрекает «Народное государство» в пренебрежении «радикальным антисемитизмом». Но антисемитизм как таковой не является темой этой книги. В ней рассматривается проблема того, почему немцы вновь и вновь продолжали следовать в фарватере нацистской политики, хотя подавляющее большинство из них не были активными антисемитами. Это же, впрочем, также обнаруживает Велер в своей «Истории общества Германии» наряду с Яном Кершоу и его «Мифом о Гитлере». Отсутствие ярко выраженного массового антисемитизма в подборке писем полевой почты Штутгартской библиотеки современной истории или в архиве дневников Вальтера Кемповски также легко проверить[1034].

Если подчеркивать активный антисемитизм меньше, чем пассивный, картина меняется. Я называю пассивным антисемитизмом незаметную пропитку общества в разрезе безразличия к судьбе евреев, широко распространенного тогда в немецком обществе. Он предполагал наличие многовековой дистанции между евреями и христианами, но не личную ненависть к евреям, которая якобы была исключительно немецкой.

Итак, если интегративная сила национал-социализма не создавалась преимущественно на радикализированной антисемитской идеологии, то на каких же (хотя бы вторичных) факторах она тогда основывалась? Любой заинтересованный в ответе на данный вопрос должен обратиться к политическим императивам в анализе национал-социалистической еврейской политики, которые Велер игнорирует на тех 300 страницах своей «Истории общества», которая посвящена эпохе национал-социализма. Вопреки всем социально-историческим возможностям познания, которые в иных случаях он с успехом использовал, а в случае национал-социализма отложил в сторону, он объявляет «харизматичное правление» Гитлера важнейшим интеграционным фактором. Возможно, это сохранилось в памяти бывшего члена гитлерюгенда Велера, так как его анализ имеет мало общего с реальностью.

Как почти все историки холокоста до сих пор, он ничего не желает знать о том, что дополнительные доходы государства от ариизации в 1938/39 бюджетном году составили почти 10 % от текущих доходов рейха. Поскольку, следуя моде, он предпочитает настаивать на безусловно заслуживающих критики преимуществах ариизации для Deutsche Bank, он не замечает, насколько немецкий финансовый рынок в 1938 году упорно не желал вбирать в себя постоянно растущий поток государственных военных облигаций. Именно по этой причине значительная часть собственности, которую немецкие евреи должны были зарегистрировать в налоговых органах летом 1938 года, начиная с 1939 года была принудительно конвертирована в военные облигации[1035].

Ничего этого (даже если об этом заявляют некоторые критики) нет ни у Авраама Баркая, ни у Франка Байора. Поэтому нет необходимости цитировать их работы, равно как и краткий раздел Карла-Христиана Фюрера о налоге на доходы домовладельцев, бесполезный для заданных в «Народном государстве» вопросов и, на мой взгляд, неудовлетворительный. То же относится к нескольким предложениям, которые Марк Спёрер посвящает налогу на прибыль, или к балансовым отчетам военной экономики Ричарда Дж. Овери, которые я считаю неточными[1036]. «Догматические», связанные с негативным цитированием сноски мне кажутся пустой тратой сил. Только за редким исключением действительно необходимы примечания, начинающиеся с таких формулировок, как «N. упускает из виду, ошибается, излагает крайне упрощенно…». Вместо этого я все чаще называю только тех авторов, к которым отношусь позитивно. Сюда относится, например, ученый из Нидерландов Я. Й. ван дер Леу, который раньше, чем я, начал думать в том же направлении.

Байору следовало бы прочитать его, вместо того чтобы утверждать в своей критике, что ариизация «обозначает в современном понимании историками передачу собственности от “евреев” к “арийцам”». Это в корне неверно, поскольку Геринг неоднократно определял акт экспроприации в 1938 году следующим образом: «Еврей исключается из экономики и уступает свои активы государству». Если сегодняшние историки (не в последнюю очередь под влиянием Байора и Велера) используют этот термин вне привязки к той эпохе и сводят его к прямым выгодам частных лиц, им следует переосмыслить это с учетом выводов «Народного государства».

Ариизация собственности и домашнего имущества европейских евреев принадлежит к многовековой цепи «имущественных революций» подобного рода. Присмотревшись, можно увидеть внутреннее родство таких терминов, как «ариизация», «полонизация», «мадьяризация», «общая национализация» (или даже «социализация собственности»). Легкомысленно приписывать экспроприацию имущества евреев (будь то в Германии, а затем и во многих других европейских странах) только антисемитской предрасположенности причастных к ней лиц. Пищу для размышлений должна предоставить историческая параллель, датированная 15 августа 1968 года, в «Годовщинах» Уве Йонсона с нетипичными для ГДР событиями: «Теперь мне оставалось только смотреть, как в Гнизе продавали с торгов мебель из спальни Элизы Бок. Мебель стала народной собственностью с тех пор, как Элиза перебралась в Западный Берлин. Люди столпились в узком грязном дворе перед ее открытыми окнами. В них появился мужчина в поношенном костюме со значком СЕПГ на лацкане, демонстрируя собравшимся картины, кресло и лампы. Участники торгов во главе с Альфредом Фретвурстом выкрикивали резкие юмористические замечания, словно подростки или подвыпившие. Я собрался уходить»[1037].

Здесь осуществлялись акты экспроприации собственности, не вписывающиеся в кодекс антисемитизма и все же до мелочей напоминающие приподнятое настроение народа рейха во время ариизации. Говоря в общем, какая-то часть общества берет на себя право национализации чужой собственности, обосновывая свои действия тем, что эта однородная, многочисленная и до сих пор мало привилегированная часть «народа» и есть сам «народ». В этом проявляется существующий нарратив жестоких событий прошлого столетия. Но Ангелика Эббингхауз закрывает глаза на историю, считая, что социально-революционный переворот в отношениях собственности в прошлом не всегда сопровождался «всеми мыслимыми разновидностями конфискации и сопровождающей ее коррупции».

Что касается Байора, то он уже мог видеть в книге Кристиана Герлаха (написанной в соавторстве со мной) «Последняя глава. Реальная политика, идеология и убийство венгерских евреев 1944/1945 годов» (2002), насколько тесно понятие ариизации было связано с обобществлением награбленного имущества. Между прочим, в этой книге также описывается, как «мадьяризация» еврейской собственности затем плавно перешла в «мадьяризацию» имущества немецких венгров. Указывая, что «Народное государство» не упоминает «десятки тысяч ликвидаций еврейских компаний» и связанное с этим снижение «конкурентного давления на “арийский” средний класс предпринимателей», Байор прав. Однако основные идеи по этому поводу были прекрасно сформулированы в книге «Теоретики истребления», написанной Сюзанной Хайм и мной еще задолго до того, как Байор написал об этом хотя бы одно предложение.

В «Народном государстве» показывается, в какой степени собственность европейских евреев была национализирована в пользу большинства немецкого населения. Велер отмахивается от очевидных массовых убийств с целью ограбления, считая их «вторичными последствиями», «жуткими историями» и отвергая эмпирически плодотворные исследования как «гиперреализм» и «анахроничный вульгарный материализм» для сохранения своей упрощенно-одномерной парадигмы «харизмы фюрера». Вильдт уклоняется от прогресса в познании, поочередно вынося книге вердикты «негативистская» и «слишком материалистическая».

К слову, Велер поясняет в своей критике, что я обнаружил вещи, на которые «до сих пор не отваживался и с которыми никогда не справлялся ни один историк»; что же касается источников, то я обладаю по отношению к ним «прикосновением Мидаса»[1038]. Но почему же до сих пор так мало людей «отважились» заняться исследованием системного ограбления Европы и материальными аспектами преследования евреев? Именно потому, что такие влиятельные люди, как Велер, объявили подобные рабочие планы неактуальными, Байор сократил терминологию, а Вильдт, вслед за Эберхардом Якелем, представил именно современное мировоззрение как важнейший аспект познания. Другие историки работают над чрезвычайно узкими вопросами создания в то время организаций и институтов, которые вторичны по отношению к пониманию политической и социальной динамики национал-социалистической Германии. Третьи упорствуют в подаваемых то резко, то мягко объяснениях, которые в конечном счете восходят к тезису о государственно-монополистически-капиталистическом характере национал-социализма, постоянно подрываемом «Народным государством Гитлера». Запутавшись таким образом в собственных сетях, никому и в голову не пришло заглянуть в самое сердце любого современного государства, а именно – в бюджет, и сравнить его с методами построения экономического плана рейха при национал-социализме.

Только так можно будет осознать, что собственность не только германских, но и европейских евреев была экспроприирована для непосредственной выгоды казны рейха. Разумеется, для этого требовалась постоянная пропаганда, изображавшая евреев тунеядцами, предателями и недочеловеками и изолировавшая их от всех остальных как отбросы общества. Кроме того, каждый средневековый европейский еврейский погром основывался не только на религиозной неприязни, но и на хищническом имущественном варварстве. Об этом каждый интересующийся вопросом может прочитать на многочисленных страницах «Истории евреев» Греца. Например, там говорится о погромах конца XIV века следующее: «В Нёрдлингене была перебита вся община вместе с женщинами и детьми (1384 год). Евреев пытали по всей Швабии, а в Аугсбурге держали в тюрьме, пока они не заплатили 20 тыс. гульденов». В то время император Священной Римской империи Вацлав IV постановил: «Все долговые требования евреев к христианам аннулируются, им надлежит возвратить не только проценты, но и капитал и все заложенное ими имущество. <…> Со всех церковных кафедр провозглашался указ императора (от сентября 1390 года) о прощении всех долгов». Он «фактически объявил имущество евреев своим и запретил им его наследовать или продавать». Сопутствующая идеология грабежей и убийств с их жестокими целями следовала христианско-антиеврейским образцам того времени: евреи заслужили эту участь, «поскольку они никоим образом не празднуют пасхальное воскресенье»[1039].

После выразительного обращения Геринга к «сердцам и желудкам» немцев 4 октября 1942 года он коротко и информативно рассказал о евреях. Он превратил начавшиеся скрытно и до сих пор смутно известные массовые убийства в опасность в случае поражения: «Тогда наши женщины станут добычей сладострастных евреев, полных ненависти к нам. Немецкий народ, ты должен знать: если война будет проиграна, тебя уничтожат. За этой идеей истребления стоит еврей со своей бесконечной злобой»[1040]. В этих фразах неявно содержалась идея, впоследствии более ясно сформулированная Гиммлером за закрытыми дверями: после того как государство (не в последнюю очередь ради выгоды немцев) начало убийства евреев, пути назад уже не было: работа по истреблению должна быть доведена до конца хотя бы для того, чтобы исключить возможность мести[1041].

Антисемитизм является частью картины эпохи нацизма. Однако историографию этого периода нельзя рассматривать так, словно бы речь шла об освещении музея восковых фигур. Все участники постоянно действовали и непрерывно реагировали на события по разным, сложным и часто меняющимся мотивам. Поэтому для внутренней стабильности 1942 года малоинтересно, что выбирали немцы десятью годами ранее. Постоянная, исключительно идеологически обоснованная «добровольная лояльность» (о которой заявлял Велер) в источниках того времени не обнаруживается, и ее обратной стороной не является подчинение под принуждением террористов. Скорее, нацистскому руководству экономическими методами приходилось продолжать стремиться к завоеванию расположения большинства немецкого общества, постоянно косясь на внутриполитический барометр[1042].

Иллюзорный мир статистики

В той мере, в какой изменилось положение немцев после их военного поражения, вводит в заблуждение и точка зрения, которую британский историк экономики Дж. Адам Туз культивирует в своей критике «Народного государства» и которую так любят цитировать другие рецензенты. Туз следует точке зрения, суть которой находится не в братских могилах убитых, а (как он пишет в своей первой критической рецензии) в «кровавом жертвенном пути немецкого народа». Здесь нет необходимости спорить о вопросах вкуса, так как его возражения были в основном сосредоточены на военных долгах Германии. Я утверждаю, что две трети текущих доходов (прошу заметить: доходов) чрезвычайного военного бюджета рейха были оплачены контрибуциями завоеванных стран, конфискованной заработной платой подневольных рабочих и имуществом европейских евреев. В противоположность этому Туз настаивает на фактических военных расходах (заметьте: расходах), которые примерно на 50 % финансировались за счет кредитов. При таком раскладе доля немцев значительно возрастает.

Если говорить о цифрах, между нами нет существенной разницы. Правда, Туз по умолчанию отвергает старое, отсылающее к послевоенным интересам Германии утверждение Овери о том, что иностранная доля в германском военном бюджете составляла не более 12 %. Впрочем, последующие исследования подтвердят мои расчеты и покажут, что доля военных доходов Германии, основанная на внешней эксплуатации, скорее выше, чем ниже этой цифры[1043]. Но если кто-то хочет объяснить успехи «политика настроений» Гитлера, не желая заниматься безразличной к политике бухгалтерией, то неправильно включать сюда долг рейха в 1948 году, подлежащий выплате в результате поражения Германии. Как и Бухгайм, Туз – один из тех историков, которые смотрят на немецкую экономику военного времени и оценивают ее, исходя из конечного результата. Их ряды чисел математически верны, но историографически малозначительны, поскольку неадекватно отражают политические процессы того времени.

В ответ я спрашиваю, как и какими средствами Гитлеру, его министрам, гауляйтерам и советникам удавалось в 1940–1943 годах сохранять внутреннюю финансовую стабильность, которая подвергалась угрозам со всех сторон. Тогда, как и сейчас, обычных людей очень мало интересовал государственный долг. Они протестуют, как только им повышают налоги, урезают или отнимают социальные пособия и привилегии, и, наоборот, ощущают свое благополучие, когда государство проявляет щедрость (особенно в трудные времена). Вот что для меня важно. Мой анализ касается спекулятивного взаимодействия народа и руководства, а не возникших после поражения военных издержек[1044].

Впрочем, Велер – хороший аргумент против Туза. В своей «Истории общества» он говорит: с 1939 года немецкая политика была «зациклена на появившейся без всяких расчетов навязчивой идее» о «возможности впоследствии переложить бремя долгов на завоеванные государства»[1045]. Именно поэтому я говорю о долгах рейха в главе «Виртуальные военные долги», ведь руководство рейха неоднократно разъясняло своему народу, что военные кредиты покрываются «огромными материальными ценностями», завоеванными в Восточной Европе.

После моих возражений на критику Туза в ответ тот заявил (опираясь на слова гитлеровского министра финансов графа Шверина фон Крозига), что во время войны нельзя было «облегчить» бремя заемщиков с помощью государственных кредитов. На первый взгляд это кажется правдоподобным. В отличие от частного заемщика, который, например, покупает автомобиль в кредит под низкие проценты и, таким образом, может поддерживать привычный уровень потребления практически без всяких ограничений, воюющее государство должно ограничивать гражданское потребление ради военного, к тому же финансируемого за счет долга. Однако тяготы войны можно было значительно облегчить за счет имущества лишенных собственности и убитых евреев, депортированных поляков и французов. Приказ Геринга о посылках, перевозимых самими солдатами и отправляемых полевой почтой, от октября 1940 года работал в том же направлении: по мере того как немецкие солдаты превращали излишки покупательной способности на родине в товары в оккупированных странах и переправляли их в Германию, реальный уровень жизни германских семей явно возрос.

Недаром современник Зигфрид Ленц писал в своем эссе 1966 года «Например – я. Признаки поколения»: «У каждого из нас был на фронте отец, брат, шурин. Из Парижа приходили посылки с восхитительно пахнущим мылом, из Польши – консервы с топленым жиром, из Норвегии – темно-красная оленья ветчина, из Греции – изюм. Война была далеко, шла хорошо и, по всей видимости, приносила большую прибыль. Сначала мы пробовали “войну на вкус”, из посылок»[1046]. Туз, зацикленный исключительно на внутренней экономике Германии, осознает все это так же мало, как и Овери. Оба трактуют данные об экономике Германии во время Второй мировой войны так, словно бы речь шла о более или менее нормальной экономике мирного времени, а не основанной на коллективном грабеже.

Германская карточка на покупку одежды состояла из 100 баллов в год, на которые можно было купить пару туфель и платье. Это было немного и уж точно меньше, чем в Великобритании. Тем не менее описанные в «Народном государстве» солдаты часто отправляли своим близким домой намного больше, чем годовой лимит покупок на родине. Поэтому Овери вводит читателя в заблуждение, основывая свои наблюдения об уровне жизни в Германии исключительно на номинальном распределении одежды (к этому же апеллирует и Бухгайм). Использовав статистику розничной торговли, Овери подсчитал, что индекс реального потребления на душу населения с 1938 по 1944 год упал в Германии на 30 пунктов (и только на 12 пунктов в Великобритании). Может быть, эти цифры и верны, но один только отпуск домой доверху нагруженного едой и одеждой солдата вермахта, череда посылок полевой почтой с фронта на родину, распродажа по дешевке государством ариизированного имущества компенсировали эту разницу на долгое время вперед и даже обеспечивали германских солдат и их семьи лучше, чем в мирное время. Такие факторы нельзя вывести из официальной статистики.

Важно отметить в высшей степени грабительский механизм, а именно клептократический характер, национал-социалистической экономики. Это единственный способ получить исторический ключ к объяснению того, как (на основе массовых убийств, организованного государством грабежа и террора) могли одновременно стабилизироваться государственные доходы, внутригерманское потребление и улучшиться общественное мнение.

Приведенные Овери данные о потреблении не соответствуют повседневной реальности нацистского грабительского сообщества[1047]. Все основанные на этой работе возражения беспредметны. Поскольку Овери, Туз, Бухгайм, а также Шпёрер приводят сухие цифры, а не сведения о реальном уровне и методах снабжения немецкого общества, их статистика погружает исследование условий жизни немцев во время войны в туман вместо их освещения.

Возражение Бухгайма показывает, как мало некоторых историков беспокоит методика нацистского государства в отношении политических настроений немецкого народа. Он пишет, что очень удивлен, когда в перепечатанной из «Народного государства» «таблице доходов от оккупированных и зависимых стран всплыла Швейцария». В ответ он приводит аргумент, что в 1952 году Швейцария была единственной страной, которая «смогла добиться значительного возврата денег от Германии». Безусловно, но только потому, что рейх проиграл войну. С точки зрения периода с 1939 по 1944 год клиринговые кредиты Швейцарии представляли собой определенный доход. Они реально сняли нагрузку с немецкого населения во время войны и помогли стабилизировать народные настроения. Поэтому составители германского военного бюджета внесли швейцарские кредиты в графу «заграничные поступления рейха».

Критик Йоханнес Бер опубликовал исследование о торговле золотом Dresdner Bank. Как и в случае с Deutsche Bank, речь шла о нескольких тоннах конфискованного немцами золота, которое банк отправил в нейтральную Турцию, чтобы там (по поручению рейха и после предварительного перевода эквивалентной стоимости золота в бюджет рейха) купить на него важные для войны товары и сырье. Бер ничего не хочет знать о приблизительно 60 т награбленного золота и многих миллионах (также украденных) швейцарских франков, которые Германский рейх должен был предоставить своему союзнику Румынии во время войны. То же самое относится и к научному консультанту проекта Кристофу Бухгайму. Оба также игнорируют те 12 т золота, экспроприированного у обеспеченных евреев Салоник, чтобы приобрести на него важные для местного вермахта наличные драхмы. Тем самым настолько успешно удалось замедлить инфляцию в Греции, что Рейхсбанк позже доставил со своего склада в Афины еще 8 т золота, награбленного уже в другом месте.

В общей сложности речь идет о не менее 80 т, которые были использованы в оккупированной Греции и союзной Румынии на благо немецкой нации – будь то закупка продовольствия, сырья, оборудование для лазаретов, жалованье германских солдат или другие военные цели.

В то время как Deutsche Bank и Dresdner Bank вместе заработали около 2,5 млн рейхсмарок на турецких операциях, обычные германские налогоплательщики получили в виде товаров и дополнительных выплат более четверти миллиарда рейхсмарок от поставок награбленного золота в Румынию, Грецию и Турцию[1048]. По сравнению с прибылью двух банков выгода, которую все немцы извлекли из этих сделок с золотом, была стократной. Последнее банковских историков обычно не интересует. Сами по себе результаты старательных исследователей банков не являются ошибочными. Но они остаются второстепенными в вопросе о том, кто на самом деле был главным выгодоприобретателем от таких сделок с золотом. Исследования данного вопроса должны быть беспристрастными, не поддаваться согревающему душу потоку средств из бюджетов различных организаций, боящихся имиджевых потерь из-за своего нацистского прошлого. Бер и другие старательно упираются в банальную вещь, что банки всего лишь брали деньги за свои услуги и в случае удачной сделки получали прибыль, никак не связанную с нацизмом.

В «Народном государстве» речь идет о масштабах содеянного рейхом. Впервые приводится около 40 страниц сведений о тех сделках с золотом, которые по воле диктатора были использованы для материальной выгоды большинства немцев в отношении налогового бремени, а также для «оплаты поставок продовольствия золотом евреев».

Когда дело доходит до их собственных трудов, то Бер и Бухгайм уклоняются от этих вопросов. Вместо этого они сосредотачиваются на общих местах, и Бер утверждает: «Модель Али основывается и терпит крах в вопросе, значительно ли улучшился уровень жизни германских “обычных потребителей” в результате правления национал-социалистов». В качестве ориентира критики обычно используют лучший экономический год Веймарской республики (1928/29). Хахтман фантазирует, что, в соответствии с «Народным государством», о благосостоянии германских рабочих можно судить по превышению «общего трудового дохода» в 1938 году уровня 1929 года. Вместо этого у меня написано: «На фоне глубочайшего мирового экономического кризиса зарплаты и пенсии находились в состоянии стагнации. В 1928 году, лучшем году Веймарской республики, совокупность всех трудовых доходов составила 42,6 млрд рейхсмарок, в 1935 году – 31,8 млрд. Лишь спустя три года сумма заработков поднялась до уровня десятилетней давности. Почасовая оплата труда, оклады, обычные пенсии и пенсии чиновников были по-прежнему значительно ниже. До 1945 года доходы сельскохозяйственных производителей, в сравнении с проданным количеством продукции, оставались значительно ниже уровня 1928–1929 годов». Затем следует тезис: «Но иллюзорного ощущения восстановления экономики и авторитарной решимости рейха было достаточно, чтобы подавляющее большинство населения сохраняло лояльность национал-социалистическому государству» (см. с. 53).

Для политики, желающей удерживать настроение масс (всегда шаткое) в позитивном ключе, до сих пор безразлично, означает ли увеличение социальных пособий или заработной платы абсолютный или только относительный плюс в долгосрочной перспективе. Если бы, например, пенсии в Германии можно было поднять на 5 % перед следующими выборами в бундестаг в 2009 году (как это было при Гитлере благодаря миллионам подневольных рабочих), а налоговое бремя немецких рабочих и служащих не нужно было бы увеличивать, то такой поступок значительно бы увеличил электоральные шансы баллотирующихся партий. Фактически верное возражение о том, что такая пенсионная надбавка не компенсирует реальную потерю покупательной способности пенсионеров в Германии в период с 1995 по 2008 год, ни в малейшей степени не уменьшило бы политического эффекта.

Поэтому далеко от действительности желание Винфрида Зюсса опровергнуть раздел «Народного государства», посвященный демонстративному повышению пенсий в ноябре 1941 года, с помощью указания на бесспорный факт, что повышение пенсий в 1941 году спасло «только часть прежних урезаний» и было целесообразно для режима также из-за «обусловленного войной роста стоимости жизни». И здесь исторически незначимая статистика заменяет анализ политических процессов. Зюсс извратил саму идею таких подачек, тогда как в «Народном государстве» о повышении пенсий на 15 % в ноябре 1941 года написано: «С одной стороны, это привело к незначительному повышению прожиточного минимума во время войны, а с другой стороны, якобы компенсировало затягивание поясов времен чрезвычайного постановления 1930/32 годов» (см. с. 81).

Интересны темы, о которых критик не говорит ни слова: более щедрый расчет пенсий и введение государственного медицинского страхования пенсионеров в 1941 году. Причина такого замалчивания быстро обнаруживается, так как в недавно опубликованной статье «Социальная политика» Зюсс упоминает, что «от социальной политики Третьего рейха выиграли лишь несколько избранных групп населения…». Такие понятия, как детские пособия, распределение совместного дохода между супругами, налоговые классы и финансовые сборы, в целом остаются чуждыми не только ему, но и всему сонму моих критиков[1049].

Если взять проведенное Рюдигером Хахтманом исследование «Работа промышленности в Третьем рейхе»[1050] (часто цитируемое другими оппонентами), то первым делом бросается в глаза то, как подробно Хахтман говорит о тяготах, которые приходилось в то время выносить немецким рабочим. Он ни словом не обмолвился о том, что с декабря 1940 года любой доход, полученный от надбавок за сверхурочные часы, работу в воскресные, праздничные дни и ночные смены, освобождался от налогов и социальных отчислений. В результате заработная плата значительно выросла, тем более что в противном случае ее части, уходящие на налоги и социальные отчисления, рассчитывались бы по прогрессивной шкале.

В своей критике Хахтман абсолютно не замечает белого пятна, характерного для стандартной работы о политике заработной платы национал-социализма. Ему не хватает независимости, чтобы признать прирост новых фактов, говоря об «интересных результатах работы Али». Более того, статистические цифры Хахтмана об изменении заработной платы во время войны (как видно из небольшой сноски) малоинформативны. Его данные об уровне средней заработной платы включают и «иностранных гражданских рабочих» с 1940 года. Даже если появившиеся позднее остарбайтеры явно не были туда включены, зато есть многие миллионы насильственно депортированных (и завербованных на добровольной основе) рабочих из Польши, Западной Европы и протектората Богемии и Моравии. Поскольку им платили значительно меньше, чем германским коллегам, их включение в статистику сильно искажает общую статистику заработной платы. Кроме того, с декабря 1940 года статистическое управление рейха добавило в столь некритически рассмотренную Хахтманом официальную статистику заработной платы так называемые «присоединенные восточные области» и вместе с ними около 2 млн проживающих там польских рабочих. Поскольку эти рабочие также получали значительно более низкую заработную плату, возникает искаженная картина реальных заработков рабочих в рейхе. Следует также принять во внимание, в какой степени заметно более низкий уровень заработной платы в аннексированных частях Австрии[1051], Судетской области, Верхней Силезии и западной Польше снизил в статистике среднюю заработную плату тех немецких рабочих, которые жили в границах рейха 1937 года[1052].

До какой степени Хахтман становится жертвой своих предубеждений, показывает скрупулезность, с которой он критически исследует в источниках установленное статистическим управлением рейха снижение общей стоимости жизни в период национал-социализма. Согласно использованной им статистике, официально оно составляло целых 18 %. Затем он исправляет его (безусловно, правильно) на 9 %. В соответствии с уровнем заработной платы тех лет остается все еще значительное косвенное ее повышение. Но то, чего Хахтман, с одной стороны, достигает с помощью критики источников в отношении стоимости жизни, он не видит в повышении заработной платы, с другой стороны. В отличие от падающей стоимости жизни кривая валовой заработной платы (сильно сглаженная в результате использования принудительного труда иностранной рабочей силы и присоединения огромных территорий) вполне вписывается в его идеологическую концепцию.

Тем не менее его статистика валовой оплаты почасовой работы в некоторых отраслях металлообрабатывающей промышленности в период с 1936 по 1941 год показывает повсеместную тенденцию к росту. И здесь обращение к уровню заработной платы 1928 года ничего не дает в вопросе об относительной удовлетворенности рабочих. Ведь даже по данным Хахтмана (которые должны быть скорректированы в сторону увеличения в отношении среднестатистического германского рабочего) недельный заработок рабочего вырос на 30 % с 1934 по 1944 год. Если добавить сюда снижение стоимости жизни, получается около 40 % прибавки[1053].

Кроме того, Хахтман отказывается от изучения последствий выгодной для семей налоговой реформы 1934 года. Наряду с несомненно существовавшими мотивами германского руководства способствовать рождаемости и «сделать существование в качестве матерей и домохозяек желаемым для части женской рабочей силы», следует прежде всего определить, насколько выиграл в зарплате семейный человек в результате этой налоговой реформы. Это не критическое замечание, ведь брак, в котором много детей, был доминирующей формой семьи в Германии того времени. Хахтману следовало бы говорить о чистой заработной плате, которую так называемый статистиками «семейный рабочий» с двумя-тремя детьми получал в границах рейха 1937 года в период с 1934 по 1945 год. Ведь после финансовой реформы 1934 года налоговый вычет для неженатого и бездетного рабочего, занятого в металлургической промышленности, с ежемесячным доходом 230 рейхсмарок стал в два раза выше, чем для женатого рабочего с одним ребенком.

К этому следовало бы добавить социальные льготы, которые такая семья получала во время войны. Как видно из бюджета рейха, такие выплаты увеличились в 1939–1942 годах с 250 млн до 1 млрд рейхсмарок. Поскольку они были прекращены в 1945 году, саксонский сельский пастор с восемью детьми, например, больше не мог позволить себе учить младших детей в средней школе[1054].

Идеологическая абракадабра критики

По мнению Томаса Кучински, разграбление завоеванных стран было обычным явлением со времен Тридцатилетней войны и разница между ведением войны нацистами и прежними войнами была «не так уж велика». Вильдт в своем «эпистемологическом любопытстве» приводит аналогичный аргумент, говоря, что солдаты всегда «воровали, грабили, захватывали и отнимали добычу». Хотя от идеологически железной абракадабры данных критиков это могло ускользнуть, но если бы в 1945 году армии антигитлеровской коалиции хотя бы отдаленно вели себя так же, как немцы до них, от побежденных мало что осталось бы (как бывший гражданин ГДР, Кучински наверняка помнит недовольство, которое вызывали совершенно безобидные походы по магазинам советских офицеров и их жен).

Второй критический комментарий Кучински направлен против упомянутого мной эмпирического правила для конвертации сумм в рейхсмарках того времени в сегодняшние евро по курсу 1:10. Вместо этого он предлагает курс 1:5. Но в своей критике он не упоминает о том, что сам написал в более раннем исследовании о требованиях компенсации со стороны бывших подневольных рабочих. Там он подсчитал, что заработная плата в Германии в 1999 году была в 11 раз выше, чем в 1940–1944 годах (в пересчете на евро)[1055]. То же самое относится и к государственным бюджетам. Однако это вовсе не означает, что уровень жизни стал в 11 раз выше. С этой азбучной истиной легко согласиться, поэтому Кучински выбрал в цитируемой работе меньший множитель.

Но в «Народном государстве» речь идет не о реституции как о таковой, а об иллюстрации финансовых различий и масштабов: в то время средний германский рабочий зарабатывал не более 200 рейхсмарок (без учета вычетов и налогов) в месяц, доходы рейха в 1938/39 бюджетном году составили 17 млрд рейхсмарок. Таким образом, зарегистрированная в 1938 году, а затем конфискованная собственность евреев в размере около 8 млрд рейхсмарок составляла почти половину годового дохода последнего немецкого бюджета мирного времени. Сегодня годовой доход федерального бюджета составляет более 200 млрд евро. Для примерного пересчета таких различий в теперешние деньги предпочтительно эмпирическое правило, согласно которому сегодня одна рейхсмарка соответствует примерно десяти евро.

Предположение Кучински о том, что «подневольные рабочие фактически платили такие же налоги на заработную плату, что и немецкие рабочие», взято из воздуха. Как показано в «Народном государстве» на примере подневольного рабочего Эрнста Самуэля, работающего на Daimler-Benz, он зарабатывал внушительную сумму 234 рейхсмарки в месяц. Но из этой суммы ему приходилось отчислять 108 рейхсмарок на налоги и социальное страхование, то есть в три с лишним раза больше, чем должен был заплатить женатый коллега-ариец с одним ребенком. Его ставка налога на заработную плату была изначально в два с лишним раза выше, чем у обычного немецкого рабочего. Дополнительный 15-процентный «социальный уравнительный сбор», который уплачивался вместе с налогами и социальными отчислениями как подневольными, так и обычными рабочими в аннексированной части Польши, по-видимому, отправлялся в фонды социального обеспечения Германии. Это единственный способ объяснить, почему субсидии рейха на социальное обеспечение выросли на 42 % в 1941 году и упали на 31 % в 1942 году. Произошел значительный рост социальных выплат, несмотря на предыдущее увеличение пенсий на 15 % в конце 1941 года, включение пенсионеров в систему государственного бесплатного медицинского страхования (хотя взносы немцев на социальное обеспечение не увеличились, а война создавала дополнительную нагрузку на социальные фонды).

В этом случае также есть причина, по которой Кучински так сильно противится осуществленному мной смещению косвенной вины с элиты на народ. Ее можно найти в книге Кучински «Крохи с барского стола», основанной на его заключении о компенсации подневольным рабочим, сделанном в 1999 году по заказу Бременского фонда социальной истории ХХ и ХХI веков.

В ней он исходит из изначально заниженной предположительной оценки того, что с подневольных рабочих «вычиталось в среднем лишь 25 % завышенных налогов и сборов». Это были (как он подсчитал на примере годовой зарплаты рабочего с Daimler-Benz) 474,96 рейхсмарки, уходившие в государственный бюджет и фонды социального обеспечения. Оставшаяся после вычетов годовая зарплата в среднем составляла 1424,88 рейхсмарки. По правдоподобному подсчету Кучински, средняя годовая заработная плата подневольного рабочего была на 942,36 рейхсмарки меньше того, что платили арийским рабочим. Соответственно, согласно Кучински, две трети дохода от эксплуатации принудительного труда якобы поступали в карманы владельцев предприятий, а одна треть (474,96 рейхсмарки) – в государственную казну, таким образом облегчая налоговое бремя «арийских» рабочих[1056].

Хотя методика расчета сама по себе правильна, но итоговый результат неверен, потому что Кучински следует вымыслу, согласно которому его «образцовый подневольный рабочий» мог свободно распоряжаться своей чистой заработной платой (за вычетом стоимости питания и проживания). Но в действительности как нанятые добровольно, так и подневольные иностранные рабочие обязаны были переводить как можно бо́льшую часть своей заработной платы семьям за границу. Пользуясь возможностью, отдел Рейхсбанка под названием «Германская расчетная касса» собирал переведенные суммы и конвертировал миллиарды в военные облигации германского рейха или переводил их (что фактически было тем же самым) непосредственно в казну. В итоге семьи иностранных рабочих либо вообще не получали деньги своего кормильца, либо получали их в местной валюте из бюджетов оккупационных расходов соответствующих стран[1057].

С помощью такого трюка рейх гарантировал себе львиную долю доходов от принудительного труда. Если в свете этого факта еще раз подсчитать, кто был выгодоприобретателем принудительного труда, то германское государство (даже если принять в некоторых отношениях смягченные тезисы Кучински) получило гораздо больше, чем частный капитал.

Это означает, что общие данные Кучински об эксплуатации иностранных рабочих явно занижены. Он принижает и преуменьшает эксплуатацию иностранных (подневольных) рабочих, потому что смотрит на это «одним глазом». Следовательно, его разбивка на проценты прибыли государства и частного капитала также неверна. Полученные в «Народном государстве» сведения об «общественно полезном» государственном грабеже подневольных рабочих лишили заключение Кучински последней опоры.

Бухгайм касается открытого исследовательского вопроса замечанием, что мое «прибавление значительной части общих административных доходов» в бюджете рейха к доходам от оккупированных стран Европы приводит «к значительному двойному учету средств». Присвоенные рейхом переводы заработной платы иностранных рабочих за границу также включались в статью «Общие административные доходы». Но поскольку они затем выплачивались из бюджетов оккупационных расходов, то учитывались еще раз уже в виде доходов. Однако я не замолчал эту проблему, как предполагает Бухгайм, а явно ее озвучил в книге: «…балансовые отчеты грабежей содержат двойные бухгалтерские записи на несколько миллиардов рейхсмарок, ведущие свое начало от статистических отчетов о выполнении бюджета тех времен».

Но этим слишком часто подсчитываемым миллиардам противостоят суммы, которые, как мною было упомянуто, «ввиду отсутствия статистической базы» не включены в расчет внешних доходов. Сюда относится та часть налоговых поступлений, которую немецкие предприятия и отдельные предприниматели должны были отчислять государству за принудительный труд как фактор производства, равно как и за использование разграбленных еврейских фабрик, их сырье и полуфабрикаты. Я предполагаю (но все же пока не могу доказать), что тем самым эти незначительные двойные записи по крайней мере уравновешиваются, и говорю: «Об этом моменте и некоторых возражениях против отдельных цифр и предположений выше можно продолжать вести дискуссию».

Детальная реконструкция военного бюджета Германского рейха еще далеко не завершена, но дальнейшие исследования еще больше прояснят, а не затуманят полученную мной картину. Для стабильности своего правления власть имущим не нужны были десятки миллионов людей, восторженно кричащих «Хайль, Гитлер!». Им было достаточно просто покорного народа, большинство которого оставалось в известной степени довольным, занятым своими делами и потому не мешающим.

Меня порадовал комментарий Велера по поводу моих книг: «Конечно, интерпретация Али массовых убийств достаточно шатка». Со своей стороны, Велер утверждает, что имеет иную, «реальную интерпретацию». Везет ему. Не будучи таким уверенным в своих выводах, я люблю сидеть в архивах, позволять источникам удивлять меня и (в зависимости от предмета исследований) иногда менять свою точку зрения. Я сосредотачиваюсь то на теоретиках истребления, то на судьбе убитой еврейской девочки, то снова на политике этнической чистки, депортации венгерских евреев или даже на «услужливой диктатуре», то на двойной экспроприации имущества еврейского предпринимателя Юлиуса Фромма.

Так что в результате общая картина многогранна. Неизбежно последуют дальнейшие изменения точки зрения, потому что это единственный способ приблизиться к реальному пониманию случившегося.

Приложение

Курсы пересчета валют

Установленные Германией в 1939–1945 годах курсы обмена валют[1058]

1 В начале оккупации 100 датских крон соответствовали 50 рейхсмаркам, потом какое-то время – 49,00 и наконец 52,30; о дискуссиях об этом см.: Bundesarchiv (Berlin) R 2/60244.

2 Временно 12,50.

3 Изначально 60 рейхсмарок, потом 56,90.

Официальный курс золота во время Второй мировой войны[1059]

2 Goldtransaktionen im Zweiten Weltkrieg.

Список литературы

Aalders, Gerhard: Geraubt! Die Enteignung jüdischen Besitzes im Zweiten Weltkrieg, Köln, 2000.

Abelshauser, Werner: Kriegswirtschaft und Wirtschaftswunder. Deutschlands wirtschaftliche Mobilisierung für den Zweiten Weltkrieg und die Folgen für die Nachkriegszeit, in: Vierteljahrshefte für Zeitgeschichte, 47 (1999).

Abschöpfungsprobleme auch in der Slowakei, in: Bank-Archiv, 1943.

Adler, H. G.: Der verwaltete Mensch. Studien zur Deportation der Juden aus Deutschland, Tübingen, 1974.

Albrecht, G.: Bericht über die deutsche Kriegsfinanzierung, in: Finanzarchiv NEUE FOLGE, 7 (1940).

Albrecht, G.: Die Unterstützung der Familien Einberufener. Entwicklung und gesetzliche Grundlagen, in: Jahrbücher der Nationalökonomie und Statistik, 151 (1940).

Aly, Götz (Hg.): Das Posener Tagebuch des Hermann Voss, in: Biedermann und Schreibtischtäter (= Beiträge zur nationalsozialistischen Gesundheits- und Sozialpolitik, Bd. 4), Berlin, 1987.

Aly, Götz/Heim, Susanne: Vordenker der Vernichtung. Auschwitz und die deutschen Pläne für eine neue europäische Ordnung, Hamburg, 1991.

Aly, Götz: «Endlösung». Völkerverschiebung und der Mord an den europäischen Juden, Frankfurt a. M., 1995.

Aly, Götz: Macht, Geist, Wahn. Kontinuitäten deutschen Denkens, Berlin 1997.

Aly, Götz: Rasse und Klasse. Nachforschungen zum deutschen Wesen, Frankfurt a. M., 2003.

Aly, Götz: Im Tunnel. Das kurze Leben der Marion Samuel 1931–1943, Frankfurt a. M., 2004.

Ancel, Jean: Seizure of Jewish Property in Romania, in: Confiscation of Jewish Property in Europe, 1933–1945. New Sources and Perspectives (United States Holocaust Memorial Museum, Symposium Proceedings), Washington, DC, 2003.

Angel, Marc D.: The Jews of Rhodes. The History of a Sephardic Community, New York, 1980.

Apostolou, Andrew: «The Exception of Saloniki»: Bystanders and Collaborators in Northern Greece, in: Holocaust and Genocide Studies, 14 (2000).

Arnoult, Pierre u. a.: La France sous l’occupation, Paris, 1959.

Arnoult, Pierre: Les fnances de la France sous l’occupation, in: Arnoult u. a., La France.

Assa, Aaron: Macedonia and the Jewish People, Skopje, 1994.

Azzolini, Vicenzo: Die Technik der Finanzierung der italienischen Kriegswirtschaft, in: Bankarchiv, Jg. 1942.

Bajohr, Frank: «Arisierung» in Hamburg. Die Verdrängung der jüdischen Unternehmer 1933–1945, Hamburg, 1997.

Bajohr, Frank: «…dann bitte keine Gefühlsduseleien». Die Hamburger und die Deportationen, in: Die Deportation der Hamburger Juden 1941–1945, Hamburg, 2002.

Banken, Ralf: Die deutsche Goldreserven- und Devisenpolitik 1933–1939, in: Jahrbuch für Wirtschaftsgeschichte, 2003/1.

Bankier, David: Die öffentliche Meinung im Hitler-Staat. Die «Endlösung» und die Deutschen. Eine Berichterstattung, Berlin, 1995.

Bark, Harry: Quellen und Methoden der Deutschen Kriegsfinanzierung im Weltkriege und heute, Wirtschaftswiss. Diss., Göttingen, 1941.

Bayrhoffer, Walther: Die alte und die neue Reichsbank, in: Deutsche Geldpolitik (= Schriften der Akademie für Deutsches Recht. Gruppe Wirtschaftswissenschaft, Nr. 4), hg. vom Präsidenten der Akademie für Deutsches Recht, Reichsminister Dr. Hans Frank, Berlin, 1941.

Beer, Wilfried: Kriegsalltag an der Heimatfront. Alliierter Luftkrieg und deutsche Gegenmaßnahmen zur Abwehr und Schadensbegrenzung, dargestellt für den Raum Münster, Bremen 1990.

Benning, Bernhard: Der Anstieg von Besteuerung und öffentlicher Verschuldung im Ausland und in Deutschland, in: Bank-Archiv, Jg. 1940.

Benning, Bernhard: Abschöpfung durch Anleihebegebung, in: Bankwirtschaft, Jg. 1943.

Benning, Bernhard: Expansion und Kontraktion der Geldmenge, in: Weltwirtschaftliches Archiv, 58 (1943,2).

Benz, Wolfgang (Hg.): Die Juden in Deutschland 1933–1945. Leben unter nationalsozialistischer Herrschaft, München, 1989.

Bisky, Jens: Wenn Jungen Weltgeschichte spielen, haben Mädchen stumme Rollen, Süddeutsche Zeitung, 24.09.2003.

Bissinger, Edgar (Hg., Zentralbüro der DEUTSCHE ARBEITSFRONT): Das musst du wissen! Arbeitsrecht, Sozialversicherung, Familienunterhalt usw. im Kriege (2., vollst. umgearb. Aufl.), Berlin, 1941.

Blank, Ralf: Ersatzbeschaffung durch «Beutemachen». Die «M-Aktion» – ein Beispiel nationalsozialistischer Ausplünderungspolitik, in: Kenkmann, Alfons/Rusinek, Bernd-A. (Hg.): Verfolgung und Verwaltung. Die wirtschaftliche Ausplünderung der Juden und die westfälischen Finanzbehörden, Münster, 1999.

Blümich, Walter: Körperschaftsteuer-Gesetz vom 16. Oktober 1934 in der Fassung der Änderungsgesetze von 1936 und 1938, mit Durchführungsverordnungen und Verwaltungsanweisungen, Berlin, 1939.

Blümich, Walter: Einkommensteuergesetz. Mit Durchführungsverordnungen und Verwaltungsanweisungen, 5. Aufl., Berlin, 1943.

Boberach, Heinz (Hg.): Meldungen aus dem Reich 1938–1945. Die geheimen Lageberichte des Sicherheitsdienstes der SS, Herrsching, 1984.

Böhler, Jochen: Auftakt zum Vernichtungskrieg. Die Wehrmacht in Polen 1939, Phil. Diss., Köln, 2004 (Fischer Taschenbuch Verlag, 2005).

Boelcke, Willi A. (Hg.): Wollt Ihr den totalen Krieg? Die geheimen Goebbels- Konferenzen 1939–1943, Stuttgart, 1967, hier: Herrsching, 1989.

Boelcke, Willi A.: Kriegsfinanzierung im internationalen Vergleich. Globale Wesenszüge der Kriegsfinanzierung unter theoretischen Aspekten, in: Forstmeier, Friedrich/Volkmann, Hans-Erich (Hg.): Kriegswirtschaft und Rüstung 1939–1945, Düsseldorf1977.

Boelcke, Willi A.: Die Kosten von Hitlers Krieg. Kriegsfinanzierung und finanzielles Kriegserbe in Deutschland 1933–1948, Paderborn, 1985.

Boelcke, Willi A.: Die Finanzpolitik des Dritten Reiches. Eine Darstellung in Grundzügen, in: Bracher u. a. (Hg.), Deutschland, Düsseldorf 1992.

Boelcke, Willi A.: Veränderungen im Aktivgeschäft der Sparkassen während der Zeit des Nationalsozialismus, in: Zeitschrift für bayerische Sparkassengeschichte, 13 (1999).

Böll, Heinrich, Werke, Bd. 7: Essayistische Schriften und Reden 1, 1952–1963, hg. von Bernd Balzer, Köln, 1978.

Böll, Heinrich: Briefe aus dem Krieg 1939–1945, 2 Bde., hg. und kommentiert von Jochen Schubert, mit einem Vorwort von Annemarie Böll und einem Nachwort von James H. Reid, Köln, 2001.

Bohn, Robert: Reichskommissariat Norwegen. «Nationalsozialistische Neuordnung» und Kriegswirtschaft, München, 2000.

Bongs, Rolf: Harte herrliche Straße nach Westen, Berlin 1942.

Bracher, Karl Dietrich/Funke, Manfred/Jacobsen, Hans-Adolf (Hg.): Deutschland 1933–1945. Neue Studien zur nationalsozialistischen Herrschaft, Düsseldorf, 1992.

Bräutigam, Otto: Überblick über die besetzten Ostgebiete während des Zweiten Weltkrieges, Tübingen, 1954.

Buchheim, Christoph: Die besetzten Länder im Dienste der deutschen Kriegswirtschaft während des Zweiten Weltkriegs, in: Vierteljahrshefte für Zeitgeschichte, 34 (1986).

Bundesarchiv: Der Verbleib der Unterlagen der Deutschen Reichsbank. Ein Recherchebericht, Manuskript (Berlin), August 1998.

Burkert, Hans-Norbert (Hg.): 900 Tage Blockade Leningrad. Leiden und Widerstand der Zivilbevölkerung im Krieg, Teil II, Text, Quellen, Dokumente, Berlin, 1991.

Burkheiser, Karl: Quellen und Methoden der Kriegsfinanzierung, in: Finanzarchiv NEUE FOLGE, 8 (1941).

Busch, Alfred: Finanzaufgaben der Banken im Kriege, in: Bankwirtschaft, Jg. 1944.

Carpi, Daniel: Between Mussolini and Hitler. The Jews and the Italian Authorities in France and Tunesia, Hanover, NH 1994.

Chary, Frederick B.: The Bulgarian Jews and the Final Solution, 1940–1944, Pittsburgh, 1972.

Chemnitz, Walter: Frauenarbeit im Kriege, Berlin, 1926.

Ciano, Count Galeazzo: The Ciano Diaries 1939–1943, hg. von Hugh Gibson, New York, 1946.

Clausen: Deutsches Vollstreckungswesen im Dritten Reich, in: Deutsche Gerichtsvollzieher-Zeitung, 54 (1934).

Correspondentie van M.M. Rost van Tonningen, deel I: 1921-mei 1942 (= Rijksinstituut voor Oorlogsdocumentatie. Bronnenpublicaties Documenten; Nr.1), ingeleid en uitg. door E. Fraenkel-Verkade in samenwerking met A. J. van der Leeuw, ’s-Gravenhage, 1967.

Correspondentie van M.M. Rost van Tonningen, deel II: Mei 1942-mei 1945 (= Rijksinstituut voor Oorlogsdocumentatie. Bronnenpublicaties Documenten; Nr. 1), ingeleid en uitg. door E. Fraenkel-Verkade in samenwerking met A. J. van der Leeuw, ’s-Gravenhage, 1993.

Dennler, Wilhelm: Die böhmische Passion, Freiburg i. Br. 1953.

Deutschlandberichte der Sozialdemokratischen Partei Deutschlands (Sopade), Bd. 7 (1940), Frankfurt a. M., 1980.

Deutsches Geld- und Bankwesen in Zahlen 1976–1975, hg. von der Deutschen Bundesbank, Frankfurt a. M., 1976.

Dietrich, Hugo: Zur Verordnung über den Aktienbesitz und ihre Durchführungsverordnungen, in: Soziale Praxis, Jg., 1942.

Documents on the History of the Greek Jews. Records from the Historical Archives of the Ministry of Foreign Affairs. Hg.: Ministry of Foreign Affairs of Greece, Univ. of Athens, Dep. of Political Science and Public Administration, researched & edited by Photini Constantopoulou & Thanos Veremis, Athens, 1998.

Dörner, Bernward: «Heimtücke». Das Gesetz als Waffe. Kontrolle, Abschreckung und Verfolgung in Deutschland 1933–1945, Paderborn, 1998.

Donner, Otto: Grenzen der Staatsverschuldung, in: Weltwirtschaftliches Archiv, 56 (1942).

Donner, Otto: Staatsform und Staatsverschuldung, in: Bankwirtschaft, Jg., 1943, DURCHFÜHRUNGSVERORDNUNG 1 (01.04.1943).

Donner, Otto: Valutapolitik im Kriege. Ein Beitrag zur außenwirtschaftlichen Problematik fester Wechselkurse bei unstabilen Kaufkraftparitäten, in: Weltwirtschaftliches Archiv, 58 (1943).

Donner, Otto: Die deutsche Kriegswirtschaft, in: Nauticus, Jahrbuch für Deutschlands Seeinteressen, 27 (1944).

Doorslaer, Rudi van: Raub und Rückerstattung jüdischen Eigentums in Belgien, in: Goschler/Ther (Hg.): Raub und Restitution, Frankfurt a. M., 2003.

Dreßen, Wolfgang (Hg.): Betrifft: «Aktion 3». Deutsche verwerten jüdische Nachbarn. Dokumente zur Arisierung, Berlin, 1998.

Dreyfus, Jean-Marc: Pillages sur ordonnances. Aryanisation et restitution des banques en France 1940–1943, Paris, 2003.

Dreyfus, Jean-Marc: Die Enteignung der Juden in Westeuropa, in: Goschler/ Ther (Hg.), Raub und Restitution, Frankfurt a. M., 2003.

Dreyfus, Jean-Marc/Gensburger, Sarah: Des camps dans Paris. Austerlitz, Leviatan, Bassano, juillet 1943-aoüt 1944, Paris, 2003.

Drißner, Ulrike: Die Deportation der Thessaloniker Juden während der Zeit der deutschen Besatzung von April 1941 bis August 1943, Geschichtswiss. Magisterarbeit (Manuskript), Universität Stuttgart, 1990.

Ebbinghaus, Angelika/Kaupen-Haas, Heidrun/Roth, Karl Heinz (Hg.): Heilen und Vernichten im Mustergau Hamburg. Bevölkerungs- und Gesundheitspolitik im Dritten Reich, Hamburg, 1984.

Eckert, Rainer: Die wirtschaftliche Ausplünderung Griechenlands durch seine deutschen Okkupanten vom Beginn der Besetzung im April 1941 bis zur Kriegswende im Winter 1942/43, in: Jahrbuch für Wirtschaftsgeschichte, Bd. 36 (1988).

Eckert, Rainer: Vom «Fall Marita» zur «wirtschaftlichen Sonderaktion». Die deutsche Besatzungspolitik in Griechenland vom 6. April 1941 bis zur Kriegswende im Februar/März 1943, Frankfurt a. M. 1992.

Eggenkämper, Barbara/Rappel, Marian/Reichel, Anna: Der Bestand Reichswirtschaftsministerium im «Zentrum für die Aufbewahrung historisch-dokumentarischer Sammlungen» («Sonderarchiv») in Moskau, in: Zeitschrift für Unternehmensgeschichte, 43 (1998).

Eheberg, Karl: Finanzen im Weltkrieg, in: Handwörterbuch der Staatswissenschaften, 4. Aufl., Bd. 4.

Eichholtz, Dietrich (Hg.): Die Richtlinien Görings für die Wirtschaftspolitik auf dem besetzten sowjetischen Territorium vom 8. November 1941, in: Bulletin des Arbeitskreises «Zweiter Weltkrieg», Nr. 1–2/1977.

Eichholtz, Dietrich: Geschichte der deutschen Kriegswirtschaft 1939–1945, Bd. 1, Berlin, 1984.

Eichholtz, Dietrich: Geschichte der deutschen Kriegswirtschaft 1939–1945, Bd. 2, Berlin, 1985.

Eichholtz, Dietrich: Geschichte der deutschen Kriegswirtschaft 1939–1945, Bd. 3, München, 1999.

Epmeier, Ernst: Das finanzielle Kriegspotential Deutschlands und Englands. Ein Vergleich und seine Problematik, Diss., Innsbruck, 1942.

Erhard, Ludwig: Kriegsfinanzierung und Schuldenkonsolidierung; Faksimiledruck der Denkschrift von 1943/44, Frankfurt a. M., 1977.

Etmektsoglou-Koehn, Gabriella: Axis Exploitation of Wartime Greece, 1941–1943, Ann Arbor, Mich., 1995.

Der «Fall Köppen» und seine Lehren, in: Deutsche Gerichtsvollzieher- Zeitung, 54 (1934).

Familienunterhalt, hg. vom Oberbürgermeister der Stadt der Reichsparteitage Nürnberg, Abteilung für Familienunterhalt, Mai 1940.

Das Familienunterhaltswesen und seine praktische Handhabung. Systematische, erläuternde Darstellung, hg. vom Deutschen Verein für öffentliche und private Fürsorge, Leipzig, Berlin, 1943.

Fasse, Norbert u. a.: Nationalsozialistische Herrschaft und Besatzungszeit. Historische Erfahrung und Verarbeitung aus niederländischer und deutscher Sicht, Münster, 2000.

Faulstich, Heinz: Hungersterben in der Psychiatrie 1914–1949. Mit einer Topographie der NS-Psychiatrie, Freiburg i. Br., 1998.

Federau, Fritz: Kriegsfinanzierung aus dem Geldmarkt, in: Der Deutsche Volkswirt, 14 (1939/40).

Federau, Fritz: Die deutsche Geldwirtschaft in der Jahreswende 1940/41, in: Deutsche Sparkassen-Zeitung, Jg., 1941 (20.2).

Federau, Fritz: Die deutsche Geldwirtschaft, Berlin, 1949.

Federau, Fritz: Der Zweite Weltkrieg. Seine Finanzierung in Deutschland, Tübingen, 1962.

Fleischer, Adolf: Kriegsfinanzierung unter Einschluss des totalen Krieges, Berlin, 1939.

Fleischer, Hagen: Im Kreuzschatten der Mächte. Griechenland 1941–1944 (Okkupation, Résistance, Kollaboration), Frankfurt a. M., 1986.

Fleischer, Hagen: Griechenland, in: Benz, Wolfgang (Hg.): Dimension des Völkermords. Die Zahl der jüdischen Opfer des Nationalsozialismus, München, 1991.

Franco, Hizkia M.: The Jewish Martyrs of Rhodes and Cos, Harare, 1994.

Friedenberger, Martin/Gössel, Klaus-Dieter/Schönknecht Eberhard (Hg.): Die Reichsfinanzverwaltung im Nationalsozialismus. Darstellung und Dokumente, Bremen, 2002.

Friedrich, Jörg: Der Brand. Deutschland im Bombenkrieg 1940–1945, München, 2002.

Gedanken zur Neugestaltung des Vollstreckungsrechts, in: Deutsche Gerichtsvollzieher-Zeitung, 54 (1934).

Ein offenes Geheimnis. «Arisierung» in Alltag und Wirtschaft in Oldenburg zwischen 1933 und 1945, hg. von Werkstattfilm e.V., Oldenburg, 2001.

Genschel, Helmut: Die Verdrängung der Juden aus der Wirtschaft im Dritten Reich, Göttingen, 1966.

Gericke, Bodo: Die deutsche Feldpost im Zweiten Weltkrieg. Eine Dokumentation über Einrichtung, Aufbau, Einsatz und Dienste (= Archiv für deutsche Postgeschichte, Heft 1, 1971).

Gerlach, Christian: Krieg, Ernährung, Völkermord. Forschungen zur deutschen Vernichtungspolitik im Zweiten Weltkrieg, Hamburg 1998.

Gerlach, Christian: Kalkulierte Morde. Die deutsche Wirtschafts- und Vernichtungspolitik in Weißrussland 1941 bis 1944, Hamburg, 1999.

Gerlach, Christian/Aly, Götz: Das letzte Kapitel. Ideologie, Realpolitik und der Mord an den ungarischen Juden 1944–1945, Stuttgart, 2002.

Gilbert, Martin: The Holocaust. A History of the Jews of Europe during the Second World War, New York, 1987.

Gillingham, John: The «Deproletarianization» of German Society: Vocational Training in the Third Reich, in: Journal of Social Histoy, 19.03 (1986).

Goebbels-Tagebuch = Goebbels, Joseph: Die Tagebücher, hg. von Fröhlich, Elke, Teil I und II, München, 1996 ff.

Goerdeler, Carl Friedrich: Politische Schriften und Briefe, 2 Bde., hg. von Gillmann, Sabine/Mommsen, Hans, München, 2003.

Göttel, Heinrich: Steuerrecht, Leipzig, 1939.

Goldtransaktionen im Zweiten Weltkrieg: Kommentierte statistische Übersicht. Ein Beitrag zur Goldkonferenz in London, 2–4. Dezember 1997, ausgearbeitet von der unabhängigen Expertenkommission Schweiz – Zweiter Weltkrieg, Bern, Dezember, 1997.

Goschler, Constantin/Ther, Philipp (Hg.): Raub und Restitution. «Arisierung» und Rückerstattung des jüdischen Eigentums in Europa, Frankfurt a. M., 2003.

Grimm, Jacob/Grimm, Wilhelm: Deutsches Wörterbuch. Erster Band, Leipzig, 1854.

Grosa, Karl: Die wirtschaftspolitischen Zielsetzungen der deutschen Steuergesetzgebung unter besonderer Berücksichtigung ihrer betriebswirtschaftlichen Auswirkungen, Wien, 1942.

Guillebaud, Claude W.: The Social Policy of Nazi Germany. Cambridge 1941, New York, 1971.

Handbuch über die Beamten der Deutschen Reichsbank 1941, abgeschlossen mit den Personalveränderungen vom 12. Juni 1941, Berlin, 1941.

Hachmeister, Lutz: Schleyer. Eine deutsche Geschichte, München, 2004.

Hahn, Paul: Die griechische Währung und währungspolitische Maßnahmen unter der Besetzung 1941–1944 (= Studien des Instituts für Besatzungsfragen in Tübingen zu den deutschen Besetzungen im 2. Weltkrieg, Nr. 10), Tübingen 1957.

Halder, Franz: Kriegstagebuch. Tägliche Aufzeichnungen des Chefs des Generalstabes des Heeres 1939–1942, bearb. von Jacobsen, Hans-Adolf, 3 Bde., Stuttgart, 1962–1964.

Hamann, Brigitte: Hitlers Wien. Lehrjahre eines Diktators, München, 1996.

Hansen: Nationalsozialistische Rechtsgestaltung in der Zwangsvollstreckung, in: Deutsche Gerichtsvollzieher-Zeitung, 55 (1935).

Hansmeyer, Heinrich-Karl/Caesar, Rolf: Kriegswirtschaft und Inflation (1936 bis 1948), in: Währung und Wirtschaft in Deutschland 1976–1975, hg. von der Deutschen Bundesbank, Frankfurt a. M., 1976.

Hartlaub, Felix: In den eigenen Umriss gebannt. Kriegsaufzeichnungen, literarische Fragmente und Briefe aus den Jahren 1939 bis 1945, 2 Bde., hg. von Gabriele Liselotte Ewenz, Frankfurt a. M., 2002.

Hassell, Ulrich von: The Von Hassell Diaries 1938–1944, Garden City, NY, 1947.

Hauser, Josef: Einsatz-Familienunterhaltsgesetz vom 26. Juni 1940, München, 1942.

Heiber, Beatrice/Heiber, Helmut (Hg.): Die Rückseite des Hakenkreuzes. Absonderliches aus den Akten des Dritten Reiches, München, 1993.

Heilmann, H. D. (Hg.): Aus dem Kriegstagebuch des Diplomaten Otto Bräutigam, in: Biedermann und Schreibtischtäter. Materialien zur deutschen Täter-Biographie (= Beiträge zur nationalsozialistischen Gesundheits- und Sozialpolitik, Bd. 4), Berlin, 1987.

Heim, Susanne: «Deutschland muss ihnen ein Land ohne Zukunft sein». Die Zwangsmigration der Juden 1933 bis 1938, in: Arbeitsmigration und Flucht. Vertreibung und Arbeitskräfteregulierung im Zwischenkriegseuropa (= Beiträge zur nationalsozialistischen Gesundheits- und Sozialpolitik, Bd. 11), Berlin, 1993.

Heim, Susanne/Aly, Götz (Hg.): Bevölkerungsstruktur und Massenmord. Neue Dokumente zur deutschen Politik der Jahre 1938–1945 (= Beiträge zur nationalsozialistischen Gesundheits- und Sozialpolitik, Bd. 9), Berlin, 1991.

Heim, Susanne/Aly, Götz: Staatliche Ordnung und «organische Lösung». Die Rede Hermann Görings «Über die Judenfrage» vom 6. Dezember 1938, in: Jahrbuch für Antisemitismusforschung, Bd. 2, Frankfurt a. M., 1993.

Henning, Friedrich Wilhelm: Die nationalsozialistische Steuerpolitik. Programm, Ziele und Wirklichkeit, in: Schremmer (Hg.), Steuern, 1994.

Herbert, Ulrich: Fremdarbeiter. Politik und Praxis des «Ausländer- Einsatzes» in der Kriegswirtschaft des Dritten Reiches, Berlin, 1985.

Herbert, Ulrich: Best. Biographische Studien über Radikalismus, Weltanschauung und Vernunft, 1903–1989, Bonn, 1996.

Hillgruber, Andreas: Hitlers Strategie. Politik und Kriegsführung 1940–1941, Frankfurt a. M., 1965.

Hillgruber, Andreas (Hg.): Staatsmänner und Diplomaten bei Hitler. Vertrauliche Aufzeichnungen über Unterredungen mit Vertretern des Auslandes 1942–1944, Frankfurt a. M., 1970.

Hillgruber, Andreas/Hümmelchen, Gerhard: Chronik des Zweiten Weltkriegs. Kalendarium militärischer und politischer Ereignisse 1939–1945, Bindlach, 1989.

Hirschfeld, Gerhard/Krumeich, Gerd/Renz, Irina (Hg.): Enzyklopädie Erster Weltkrieg, Paderborn, 2003.

Hitler, Adolf: Mein Kampf, München, 1934.

Hitler, Adolf: Rede am 10. Dezember 1940 in Berlin vor Rüstungsarbeitern, in: Ders.: Der großdeutsche Freiheitskampf. Reden Adolf Hitlers, Bd. 2, vom März 1940 bis 16. März 1941, hg. von Bouhler, Philipp, München, 1941.

Hitlers Tischgespräche im Führerhauptquartier 1941–1942, aufgez. von Henry Picker, hg. v. Ritter, Gerhard, Bonn, 1951.

Hitler, Adolf: Monologe im Führerhauptquartier 1941–1944. Die Aufzeichnungen Heinrich Heims, hrsg. v. Jochmann, Werner, Hamburg, 1980.

Höffinghoff, Hellmuth: Die griechische Wirtschaft im Kriege, in: Deutsch-Griechische Wirtschaftsnachrichten. Mitteilungen der Deutschen Handelskammer in Griechenland, 1 (1943), DURCHFÜHRUNGSVERORDNUNG 1 (Juni).

Hoffmann, Walter: Probleme der englischen Kriegsfinanzierung, in Weltwirtschaftliches Archiv, 51 (1940), 570–594.

Hohrmann, Johannes/Lenski, Edgar: Die Körperschaftsteuer (= Bücherei des Steuerrechts, Bd. 24), 2. Aufl., Berlin, 1941.

Holzhauer, Georg: Barzahlung und Zahlungsmittelversorgung in militärisch besetzten Gebieten, mit einer Einf. von H. Rittershausen, Jena, 1939.

INTERNATIONALER MILITÄRGERICHTSHOF, NÜRNBERG = Der Prozess gegen die Hauptkriegsverbrecher vor dem Internationalen Militärgerichtshof. Nürnberg 14. November 1945–1. Oktober 1946, 42 Bde., Nürnberg, 1948.

Ioanid, Radu: The Holocaust in Romania. The Destruction of Jews and Gypsies under the Antonescu Regime, 1940–1944, Chicago, 2000.

Janssen, Hauke: Nationalökonomie und Nationalsozialismus. Die deutsche Volkswirtschaftslehre in den dreißiger Jahren, Marburg, 1998.

Jecht, Horst: Kriegsfinanzen, Jena, 1938.

Jecht, Horst: Stand und Probleme der deutschen Kriegsfinanzierung, in: Weltwirtschaftliches Archiv, 51 (1940).

Jecht, Horst: Über einige grundsätzliche Fragen der deutschen Kriegswirtschaft und Kriegsfinanzierung, in: Ananele economice si statistice, Bukaresti, 25 (1942).

Jessen, Jens: Kriegsfinanzen, in: Wörterbuch der Volkswirtschaft, 4. Aufl., Jena, 1932.

Jessen, Jens: Deutsche Finanzwirtschaft, Hamburg, 1938.

Jessen, Jens: Die Kriegswirtschaftsverordnung vom 4. September 1939. Erläuterungen, Berlin, 1939.

Jüdisches Lexikon, 4 Bde., Berlin, 1927 (Reprint, Frankfurt a. M., 1987).

Junz, Helen B.: Where did all the money go? Pre-Nazi Era Wealth of European Jewry, Berne (Bern), 2002.

Kaemmel, Ernst/Bacciocco, Eduard: Einkommensteuergesetz vom 16. Oktober 1934 unter Berücksichtigung aller einschlägigen Vorschriften, Veranlagungsrichtlinien und Verwaltungserlasse, München, Berlin, 1936.

Kaiser, Johann: Die Politik des Dritten Reiches gegenüber der Slowakei 1939–1945. Ein Beitrag zur Erforschung der nationalsozialistischen Satellitenpolitik in Südosteuropa, Phil. Diss., Bochum 1969.

Kaiser, Johann: Die Eingliederung der Slowakei in die deutsche Kriegswirtschaft, in: Das Jahr 1945 in der Tschechoslowakei, hg. von Bosl, Carl, München, 1971.

Kasten, Helmut: Die Neuordnung der Währung in den besetzten Gebieten und die Tätigkeit der Reichskreditkassen während des Krieges 1939/40, Rechts- und staatswiss. Diss., Berlin, 1941.

Keiser, Günter: Spareinlagen der Banken, in: Bankwirtschaft, 1943.

Keiser, Günter: Das fünfte Kriegsjahr der Banken, in: Bankwirtschaft, 1945.

Keller, Robert v.: Von der Kriegswirtschaft zur Friedenswirtschaft, Stuttgart, 1940.

Klein, Thomas (Hg.): Die Lageberichte der Justiz aus Hessen 1940–1945, Darmstadt 1999.

Klemperer, Victor: Ich will Zeugnis ablegen bis zum letzten. Tagebücher 1933–1941, Berlin 1995.

Klingemann, Hellmuth: Die Biersteuer (= Bücherei des Steuerrechts, Bd. 46), 2. Aufl., Berlin 1943.

Klinkhammer, Lutz: Zwischen Bündnis und Besatzung. Das nationalsozialistische Deutschland und die Republik von Salo 1943–1945, Tübingen 1993.

Kolonomos, Zhamila/Veskovich-Vangeli, Vera: The Jews in Macedonia during the Second World War (1941–1945). Collection ofDocuments, 2 Bde., Skopje 1986.

Kretzschmann, Max: Reichskreditkassenscheine als Truppengeld, in: Die Bank, 33 (1940).

Kretzschmann, Max: Deutsche Währungshilfe in den besetzten Gebieten, in: BankArchiv, 1941.

Kretzschmann, Max: Die Reichskreditkassen, in: Deutsche Geldpolitik (= Schriften der Akademie für Deutsches Recht. Gruppe Wirtschaftswissenschaft, Nr. 4), hg. vom Präsidenten der Akademie für Deutsches Recht, Reichsminister Dr. Hans Frank, Berlin, 1941.

Kriegstagebuch d e s Oberkommandos d e r Wehrmacht (Wehrmachtführungsstab) 1940–1945, geführt von Helmuth Greiner und Percy Ernst Schramm, hg. von Schramm, Percy Ernst, Frankfurt a. M., 1961–1965.

Krüger, Alf: Die Lösung der Judenfrage in der deutschen Wirtschaft. Kommentar zur Judengesetzgebung, Berlin, 1940.

Krug von Nidda, Carl Ludwig: Familienunterhalt der Angehörigen der Einberufenen, Berlin, 1941.

Krumme, F.: Der Spareinlagenzuwachs im Kriege, in: Deutsche Sparkassen- Zeitung, Jg., 1940, (12.09).

KTB, siehe Kriegstagebuch.

Kundrus, Birthe: Kriegerfrauen. Familienpolitik und Geschlechterverhältnis im Ersten und Zweiten Weltkrieg, Hamburg, 1995.

Kwiet, Konrad: Nach dem Pogrom: Stufen der Ausgrenzung, in: Benz (Hg.), Juden, München, 1989.

Lanter, Max: Die Finanzierung des Krieges. Quellen, Methoden und Lösungen seit dem Mittelalter bis Ende des Zweiten Weltkrieges 1939 bis 1945, Luzern, 1950.

Laskier, Michael M.: North African Jewry in the Twentieth Century. The Jews of Marocco, Tunisia, and Algeria, New York, 1995.

Latzel, Klaus: Deutsche Soldaten – nationalsozialistischer Krieg. Kriegserlebnis – Kriegserfahrung 1939–1945, Paderborn, 1998.

Leeuw, A. J. van der: Der Griff des Reiches nach dem Judenvermögen, in: Paape (Hg.), Studys, ’s-Gravenhage, 1972.

Leeuw, A. J. van der: Reichskommissariat und Judenvermögen in den Niederlanden, in: Paape (Hg.), Studys, ’s-Gravenhage, 1972.

Lemkin, Raphael: Axis Rule in Occupied Europe. Laws of Occupation. Analysis of Government. Proposals for Redress, Washington, DC, 1944.

Lindner, Stephan H.: Das Reichskommissariat für die Behandlung feindlichen Vermögens im Zweiten Weltkrieg, Eine Studie zur Verwaltungs-, Rechts- und Wirtschaftsgeschichte des nationalsozialistischen Deutschlands, Stuttgart, 1991.

Lipscher, Ladislav: Die Juden im slowakischen Staat 1939–1945, München, 1980.

Longerich, Peter: Politik der Vernichtung. Eine Gesamtdarstellung der nationalsozialistischen Judenverfolgung, München, 1998.

Lütge, Friedrich: Die deutsche Kriegsfinanzierung im ersten und zweiten Weltkrieg, in: Voigt, Fritz (Hg.): Beiträge zur Finanzwissenschaft und Geldtheorie. Festschrift für RolfStucken, Göttingen, 1953.

Maedel, Walter: Das Reichsbewertungsgesetz, 3. Aufl., Berlin, 1941.

Margairaz, Michel (Hg.): Banques, Banque de France et seconde guerre mondiale, Paris, 2002.

Mason, Timothy W. (Hg.): Arbeiterklasse und Volksgemeinschaft. Dokumente und Materialien zur deutschen Arbeiterpolitik 1936–1939, Opladen, 1975.

Matkowski, Alexandar: The History of the Jews in Macedonia, Skopje, 1982.

Mazower, Mark: Inside Hitler’s Greece. The Experience of Occupation, 1941–1944, New Haven, 2001.

Meimberg, Rudolf: Kaufkraftüberhang und Kriegsfinanzpolitik, in: Weltwirtschaftliches Archiv, 58 (1943).

Meimberg, Rudolf: Die Gewinnabführung in Deutschland als Kriegsgewinnsteuer, in: Weltwirtschaftliches Archiv, 60 (1944).

Meinen, Insa: Wehrmacht und Prostitution während des Zweiten Weltkriegs im besetzten Frankreich, Bremen, 2002.

Meyer, Fritz: Die finanzielle Neuordnung in Serbien, in: Bank-Archiv, Jg., 1942.

Michel, Henri: Paris Allemand, Paris, 1981.

Milward, Allan S.: Der Zweite Weltkrieg. Krieg, Wirtschaft und Gesellschaft 1939–1945, München, 1977.

Mischaikov, D.: Bulgariens Wirtschafts-, Finanz- und Kreditsystem unter dem Einfluss des Krieges, in: Bank-Archiv, Jg., 1942.

Moellenhoff, Gisela/Schlautmann-Overmeyer, Rita: Jüdische Familien in Münster 1918–1945, T. 1: Biographisches Lexikon, Münster, 1995.

Moellenhoff, Gisela/Schlautmann-Overmeyer, Rita: Jüdische Familien in Münster 1918–1945, T. 2,2: Abhandlungen und Dokumente 1935–1945, Münster, 2001.

Moeller, Hero: Aktuelle Grenzprobleme kreditärer Mittelaufbringung in der Staatswirtschaft, in: Finanzarchiv, NEUE FOLGE 9 (1943).

Molho, Michael (Hg.): In Memoriam. Hommage aux victimes juives des nazis en Grèce, Tessalonique, 1948.

Molho, Michael (Hg.): In Memoriam, gewidmet dem Andenken an die jüdischen Opfer der Naziherrschaft in Griechenland, Essen, 1981.

Moll, Martin (Hg.): «Führer-Erlasse» 1939–1945. Edition sämtlicher überlieferter, nicht im Reichsgesetzblatt abgedruckter, von Hitler während des Zweiten Weltkrieges schriftlich erteilter Direktiven aus den Bereichen Staat, Partei, Wirtschaft, Besatzungspolitik und Militärverwaltung, Stuttgart, 1997.

Neubacher, Hermann: Sonderauftrag Südost 1940–1945. Bericht eines fliegenden Diplomaten, 2. Aufl., Göttingen, 1957.

Oberleitner, Gerhard: Geschichte der Deutschen Feldpost 1937–1945, Innsbruck, 1993.

Oermann, Josef/Meuschel, Hans: Die Kriegssteuern (= Bücherei des Steuerrechts, Bd. 22), 2. Aufl., Berlin, 1939.

Oermann, Josef: Die arbeitsrechtliche und steuerrechtliche Behandlung der Ostarbeiter mit den ab 1. April 1944 gültigen Lohnsteuertabellen, Berlin, 1944.

Oermann, Josef: Die Sozialausgleichsabgabe (= Bücherei des Steuerrechts, Bd. 47), 2. Aufl., Berlin, 1944.

Oertel, Manfred: Über die Deutsche Reichsbank im zweiten Weltkrieg (Manuskript), Gesellschaftswiss. Diss., Rostock, 1979.

Oertel, Manfred: Besteuerung von Zwangsarbeitern als Mittel der Kriegsfinanzierung, in: Fremdarbeiterpolitik des Imperialismus, Heft 19, 1988.

Oertel, Manfred: Die Kriegsfinanzierung, in: Eichholtz, Geschichte, Bd. III, München, 1999.

Ostermann, Josef/Meuschel, Hans: Die Kriegssteuern (= Bücherei des Steuerrechts, Bd. 22), 2. erg. Aufl., Berlin, Wien, 1939.

Paape, Abraham H. (Hg.): Studies over Nederland in oorlogstijd, deel 1, ’s-Gravenhage, 1972.

Pätzold, Kurt/Schwarz, Erika: «Auschwitz war für mich nur ein Bahnhof». Franz Novak – der Transportoffizier AdolfEichmanns, Berlin, 1994.

Palairet, Michael R.: The four ends of Greek hyperinflation of 1941–1946, Copenhagen, 2000.

Pantlen, Hermann: Krieg und Finanzen, Hamburg, 1936.

Petrick, Fritz (Hg.): Die Okkupationspolitik des deutschen Faschismus in Dänemark und Norwegen (1940–1945) (= Europa unterm Hakenkreuz, Bd. 7), Berlin, 1992.

Petrov, Vladimir: Money and Conquest. Allied Occupation Currencies in World War II, Baltimore, 1967.

Petzina, Dietmar: Soziale Lage der deutschen Arbeiter und Probleme des Arbeitseinsatzes während des Zweiten Weltkrieges, in: Dlugoborski, Waclaw (Hg.): Zweiter Weltkrieg und sozialer Wandel. Achsenmächte und besetzte Länder, Göttingen, 1981.

Pichler, Walter: Zur Rolle der Sparkassen, Sitzungsprotokolle des Verwaltungsausschusses der Sparkasse Salzburg 1941–1944.

Pfleiderer, Otto: Reichskreditkassen und Wehrmachtsbedarfsgeld, in: Bank- Archiv, Jg., 1942.

Posener, Julius: In Deutschland 1945 bis 1946, Berlin, 2001.

Präg, Werner/Jacobmeyer, Wolfgang (Hg.): Das Diensttagebuch des deutschen Generalgouverneurs in Polen. 1939–1945, Stuttgart, 1975.

Prion, Willi: Das deutsche Finanzwunder. Die Geldbeschaffung für den deutschen Wirtschaftsaufschwung, Berlin-Wilmersdorf, 1938.

Probleme der Kriegsfinanzierung. Vorträge, gehalten auf der ersten Arbeitstagung des Vereines deutscher Wirtschaftswissenschaftler, Jena, 1940.

Puhl, Emil: Reichsbankarbeit im Kriege, in: Die Staatsbank, 10 (1941).

Puhl, Emil: Währungsaufbau in Serbien, in: Der Vierjahresplan, 58 (1941).

Ranetsberger: Der Gerichtsvollzieher im Dritten Reich, in: Deutsche Gerichtsvollzieher-Zeitung, 54 (1934).

Rass, Christoph: «Menschenmaterial»: Deutsche Soldaten an der Ostfront. Innenansichten einer Infanteriedivision 1939–1945, Paderborn, 2003.

Rath, Klaus: Schöpferische Kriegsfinanzierung, in: Wirtschaftsdienst, 25 (1940).

Rath, Klaus: Sozialistische Kriegsfinanzierung, in: National-Zeitung, Ausg. A (GroßEssen), Nr. 47, 16.02.1940.

Ray, Roland: Annäherung an Frankreich im Dienste Hitlers. Otto Abetz und die deutsche Frankreichpolitik 1930–1942, München, 2000.

Die Rechtsstellung der Juden in Frankreich, in: Deutsch-Französische Wirtschaftszeitschrift (La revue économique Franco-Allemande) 1 (1942), Nr. 2 (Juni).

Recker, Marie-Luise: Nationalsozialistische Sozialpolitik im Zweiten Weltkrieg, München 1985.

Reinhardt, Fritz: Grundsätze nationalsozialistischer Steuerpolitik, in: Reichssteuerblatt, 1934.

Reinhardt, Fritz: Die neuen Steuergesetze. Einführung in die neuen Steuergesetze, Übersichten über die wesentlichen Änderungen gegenüber dem bisherigen Recht, Wortlaut der neuen Gesetze, Berlin, 1934.

Reinhardt, Fritz: Gemeinschaftsbedarf und seine Finanzierung nach nationalsozialistischen Grundsätzen, in: Die Deutsche Volkswirtschaft, 10 (1941).

Reinhardt, Fritz: Passauer Vorträge, Teil II: Körperschaftsteuer, Berlin, 1941.

Reinhardt, Fritz: Passauer Vorträge 1942, Teil I: Einkommensteuer (= Bücherei des Steuerrechts, Bd. 49), Berlin 1942.

Reinhardt, Fritz: Was geschieht mit unserem Geld? Finanzen, Kaufkraft, Währung, Nürnberg, 1942.

Reisel, Berit/Bruland, Bjarte: The Reisel/Bruland Report on the Confiscation of Jewish Property in Norway during World War II. Part of Official Norwegian Report, 1997: 22, (Oslo), June 1997. (Minderheitenbericht der am 29.3.1996 vom norwegischen Justizministerium eingesetzten Kommission.)

République Française: La spoliation financière, vol. II (Ouvrages de Mission d’çtude sur la spoliation des juifs de France), Paris, 2000.

Ritter, Harry R.: Hermann Neubacher and the German Occupation of the Balcans, 1940–1945, (Manuskript) Ph. D., Univ. of Virginia, 1969.

Roediger, Conrad: Die internationale Hilfsaktion für die Bevölkerung Griechenlands im zweiten Weltkrieg, in: Vierteljahrshefte für Zeitgeschichte, 11 (1963).

Roesle: Die Geburts- und Sterblichkeitsverhältnisse, in: Bumm, Franz (Hg.): Deutschlands Gesundheitsverhältnisse unter dem Einfluss des Weltkrieges, 2 Bde., Stuttgart, 1928, Bd. 1.

Rondholz, Eberhard: Eine längst vergessene Geschichte. Warum Johannes Rau um die Jüdische Gemeinde von Thessaloniki einen so großen Bogen gemacht hat, in: konkret, DURCHFÜHRUNGSVERORDNUNG 8/2000.

Rosh, Lea/Jäckel, Eberhard: «Der Tod ist ein Meister aus Deutschland». Deportation und Ermordung der Juden, Kollaboration und Verweigerung in Europa, Hamburg, 1990.

Royal Institute of International Affairs: Occupied Europe. German Exploitation and its Post-War Consequences, London, 1944.

Rüther, Martin: Köln, 31. Mai 1942: Der 1000-Bomber-Angriff (Kapitel «Reaktionen und Folgen»), Köln, 1992.

Rummel, Walter/Rath, Jochen: «Dem Reich verfallen» – «den Berechtigten zurückerstattet». Enteignung und Rückerstattung jüdischen Vermögens im Gebiet des heutigen Rheinland-Pfalz 1938–1953, Koblenz, 2001.

Safrian, Hans: Die Eichmann-Männer, Wien, 1993.

Schachtschnabel, Hans G.: Frankreichs Finanzwirtschaft, in: Bankwirtschaft, 1 (1943).

Schielin, Irma: Der Familienunterhalt. Anwendung und Bewährung, in: Jahrbücher für Nationalökonomie und Statistik, 157 (1943).

Schlarp, Karl-Heinz: Wirtschaft und Besatzung in Serbien 1941–1944. Ein Beitrag zur nationalsozialistischen Wirtschaftspolitik in Südosteuropa, Stuttgart, 1986.

Schmid, Heinz: Kriegsgewinne und Wirtschaft. Die Aufgabe einer deutschen Kriegswirtschaftspolitik im Hinblick auf den Kriegsgewinn, Oldenburg i. O., 1934.

Schmidt, E.W.: Bilanz der Hauszinssteuerablösung, in: Bankwirtschaft, 1 (1943).

Schmitt, Bruno/Gericke, Bodo: Die deutsche Feldpost im Osten und der Luftpostdienst Osten im Zweiten Weltkrieg (= Archiv für deutsche Postgeschichte, Heft 1, 1969).

Schmitt-Degenhardt, Hubert: Die Vermögensteuer (= Bücherei des Steuerrechts, Bd. 26), 2. Aufl., Berlin, 1941.

Schmölders, Günter: Probleme der Kriegsfinanzierung (Literaturbericht), in: Finanzarchiv NEUE FOLGE 8(1941).

Schöllgen, Gregor: Willy Brandt. Die Biographie, Berlin, 2001.

Schönknecht, Eberhard: Die Ausbildung in der Reichsfinanzverwaltung 1933 bis 1945, in: Friedenberger u.a. (Hg.): Die Reichsfinanzverwaltung, Bremen 2002.

Schöpf, Andreas: Fritz Reinhardt, in: Friedenberger u. a. (Hg.): Reichsfinanzverwaltung, Bremen, 2002.

Schremmer, Eckart (Hg.): Geld und Währung vom 16. Jahrhundert bis zur Gegenwart. Referate der 14. Arbeitstagung der Gesellschaft für Sozial- und Wirtschaftsgeschichte vom 9. bis 13. April 1991 in Dortmund, Stuttgart, 1993.

Schremmer, Eckart (Hg.): Steuern, Abgaben und Dienste vom Mittelalter bis zur Gegenwart. Referate der 15. Arbeitstagung der Gesellschaft für Sozial- und Wirtschaftsgeschichte vom 14. bis 17. April 1993 in Dortmund, Stuttgart 1994.

Schwerin von Krosigk, Lutz: Nationalsozialistische Finanzpolitik (= Kieler Vorträge, gehalten im Inst. für Weltwirtschaft an der Univ. Kiel, Bd. 41), Jena, 1936.

Schwerin von Krosigk, Lutz: Wie wurde der Zweite Weltkrieg finanziert? in: Bilanz des Zweiten Weltkrieges. Erkenntnisse und Verpflichtungen für die Zukunft, Oldenburg 1953.

Schwerin von Krosigk, Lutz: Staatsbankrott. Die Geschichte der Finanzpolitik des Deutschen Reiches von 1920 bis 1945, geschrieben vom letzten Reichsfinanzminister, Göttingen, 1974.

Sebode, Dr. (AMTSGERICHTSRAT): Einheitliche Regelung des Pfändungsschutzes für Arbeitseinkommen ab 01.12.1940 auf Grund der Lohnpfändungsverordnung vom 30.10.1940 (Reichsgesetzblatt I), in: Deutsche Gerichtsvollzieher-Zeitung, Jg., 1940.

Seckendorf, Martin (Hg.): Die Okkupationspolitik des deutschen Faschismus in Jugoslawien, Griechenland, Albanien, Italien und Ungarn (1941–1945) (= Europa unterm Hakenkreuz, Bd. 6), Berlin, 1992.

Seydelmann, Gertrud: Gefährdete Balance. Ein Leben in Hamburg 1936–1945, Hamburg, 1995.

Statistisches Handbuch von Deutschland 1928–1944, hg. vom Länderrat des Amerikanischen Besatzungsgebiets, München, 1949.

Steinberg, Jonathan: Die Deutsche Bank und ihre Goldtransaktionen während des Zweiten Weltkrieges, München, 1999.

Steur, Claudia: Theodor Dannecker. Ein Funktionär der «Endlösung», Essen 1997.

Stöber, Rudolf: Die erfolgverführte Nation. Deutschlands öffentliche Stimmung 1866 bis 1945, Stuttgart, 1998.

Stroumsa, Jaques: Geiger in Auschwitz. Ein jüdisches Überlebensschicksal aus Saloniki 1941–1967, hg. von Wiehn, Erhard Roy, Konstanz, 1993.

Stucken, Rudolf: Deutsche Geld- und Kreditpolitik 1914 bis 1963, Tübingen 1964 (2. Aufl.; die 1. Aufl. erschien unter dem Titel «Deutsche Geld- und Kreditpolitik» 1937 in Hamburg).

Terhalle, Fritz: Geschichte der deutschen Finanzwissenschaft vom Beginn des 19. Jahrhunderts bis zum Schlusse des Zweiten Weltkrieges, in: Handbuch der Finanzwissenschaft, hg. von Gerloff, Wilhelm/Neumark, Fritz, 2. Aufl., Bd. 1, Tübingen, 1952.

Tönsmeyer, Tatjana: Das Dritte Reich und die Slowakei 1939–1945. Politischer Alltag zwischen Kooperation und Eigensinn, Paderborn, 2003.

Tönsmeyer, Tatjana: Der Raub des jüdischen Eigentums in Ungarn, Rumänien und der Slowakei, in: Goschler/Ther (Hg.): Raub, Frankfurt a. M., 2003.

Umbreit, Hans: Der Militärbefehlshaber in Frankreich 1940–1944 (= Militärgeschichtliche Studien, Bd. 7), Boppard, 1968.

Umbreit, Hans: Auf dem Weg zur Kontinentalherrschaft, in: Kroener, Bernhard R./Müller, Rolf-Dieter/Umbreit, Hans: Organisation und Mobilisierung des deutschen Machtbereichs, Erster Halbband: Kriegsverwaltung, Wirtschaft und personelle Ressourcen 1939–41 [= Militärgeschichtliches Forschungsamt (Hg.): Das Deutsche Reich und der Zweite Weltkrieg, Bd. 5,1], Stuttgart, 1988.

UNITED RESTITUTION ORGANIZATION[United Restitution Organization] (Hg.): M-Aktion. Frankreich, Belgien, Holland und Luxemburg 1940–1944, Manuskript (Kurt May), 2. erg. Aufl., 30.10.1958.

Varon, Laura: The Juderia. A Holocaust Survivor’s Tribute to the Jewish Community ofRhodes, Westport, London, 1999.

Verwaltungsbericht der Deutschen Reichsbank für das Jahr 1942, Berlin, 1943.

Völkl, Ekkehard: Der Westbanat 1941–1944. Die deutsche, die ungarische und andere Volksgruppen, München, 1991.

Voß, Reimer: Steuern im Dritten Reich. Vom Recht zum Unrecht unter der Herrschaft des Nationalsozialismus, München, 1995.

Wandel, Eckhard: Die Rolle der Banken bei der Finanzierung der Aufrüstung und des Krieges 1933 bis 1945, in: Schremmer (Hg.), Geld, Stuttgart, 1993.

Wappler, Anke: Grundzüge der Okkupationspolitik des faschistischen deutschen Imperialismus gegenüber Griechenland vom März 1943 bis zum Oktober 1944, Phil. Diss., Akademie der Wissenschaften der DDR, Berlin, 1986.

Wehrmacht. Dimensionen des Vernichtungskrieges 1941–1944. Ausstellungskatalog, Hamburg, 2002.

Wette, Wolfram/Bremer, Ricarda/Vogel, Detlev (Hg.): Das letzte halbe Jahr. Stimmungsberichte der Wehrmachtpropaganda 1944/45, Essen, 2001.

Wiel, Paul: Krieg und Wirtschaft, Berlin, 1938.

Peter Witte: «…zusammen 1 274 166». Der Funkspruch des SS-Sturmbannführers Hermann Höfle liefert ein Schlüsseldokument des Holocaust, in: Die Zeit Nr. 3 vom 10. Januar 2002.

Woitkowski, Hans-Peter: Graf Schwerin von Krosigk, in: Friedenberger u. a. (Hg.), Reichsfinanzverwaltung, Bremen, 2002.

Xydis, Stephen G.: The Economy and Finances of Greece under Axis Occupation in 1941–1942, Pittsburgh, 1943.

Xydis, Stephen G.: The Economy and Finances of Greece under Occupation, New York, 1945.

Yahil, Leni: Die Shoa. Überlebenskampf und Vernichtung der europäischen Juden, München, 1998.

Zeidler, Manfred: Die deutsche Kriegsfinanzierung 1914 bis 1918 und ihre Folgen, in: Michalka, Wolfgang (Hg.): Der Erste Weltkrieg, München, 1994.

Ziegler, Karl: Erinnerungen an die Feldpost im Kriege 1939–1945, Manuskript, Bonn, 1950 (Bundesarchiv-Militärarchiv, Freiburg, Bibliothek, NII c/4).

Ziehe, R.: Das neue Zwangsvollstreckungsrecht seit Kriegsbeginn, in: Deutsche Gerichtsvollzieher-Zeitung, 60 (1940).

Zimmermann, Michael: Die Deportation der Juden aus Essen und dem Regierungsbezirk Düsseldorf, in: Borsdorf, Ulrich/Jamin, Mathilde (Hg.): Über Leben im Krieg. Kriegserfahrungen in einer Industrieregion 1939–1945, Reinbek bei Hamburg, 1989.

Zitelmann, Rainer: Hitler. Selbstverständnis eines Revolutionärs, Hamburg, 1987.

Zuckmayer, Carl: Geheimreport, Göttingen, 2002.

Zülow, Kurt/Gaus, Hermann/Henze, Max: Die Mehreinkommensteuer (Bücherei des Steuerrechts, Bd. 17), Berlin, 1939.

Zumach, Ernst-Günther: Die wirtschaftlichen Kriegsmaßnahmen Deutschlands im II. Weltkrieg in völkerrechtlicher Betrachtung, Jur. Diss., Erlangen, 1955.

Zumpe, Lotte: Wirtschaft und Staat in Deutschland 1933 bis 1945, Vaduz, 1980.

Примечания

1

Последствия фашистской оккупации на территории Ленинградской области // Иванченко Н. Ю. https://www.dissercat.com/content/posledstviya-fashistskoi-okkupatsii-na-territorii-leningradskoi-oblasti

2

Rede Hitlers vor den Arbeitern der Rheinmetall-Borsig-Werke in Berlin, 10.12.1940, Volksbeobachter, 11.10.1940; Hitler, Rede am 10.12.1940; Boelcke (Herausgeber), Krieg; Goebbels-Tagebuch, I/9.

3

Goebbels-Tagebuch, II/8 (19.04.1943).

4

Гостевая книга гостиницы Али «Черный лес», записи Эрнста Али (род. 1912) и Германа Али (род. 1910).

5

Bongs, Straße.

6

Рейхсгау Вартеланд. – Примеч. пер.

7

Ilse Prüßmann, Hochschule für Lehrer Hamburg, Bericht über den Lehrereinsatz Sommer 1940, Bundesarchiv (Berlin) R 49/Anhang I/20.

8

Hachmeister, Schleyer.

9

Из письма Шустера Гельмуту Беккеру 28.01.1942 и 23.03.1943, Nl Becker, priv. Teil, Nicolas Becker, Berlin; о диссертации Шустера см. Aly, Rasse.

10

Взято из пропагандистской песни Гитлерюгенда Ein junges Volk steht auf. – Примеч. пер.

11

Aly, Macht; из разговора Харальда Хансена (Ридерау) с Г. Али, август 1983 года.

12

Goebbels-Tagebuch, I/9 (06 u. 17.06.1941).

13

Aly, Rasse.

14

Hillers, Skizze meines Lebens (1935), Bundesarchiv (Berlin) R 55/20176.

15

Лояльный Гитлеру австрийский драматург. – Примеч. пер.

16

Слова из «Песни солидарности» Б. Брехта. – Примеч. пер.

17

О быстрой смене взглядов социалистически подготовленной интеллигенции: Bisky, Jungen; Zuckmayer, Geheimreport.

18

Woitkowski, Graf Schwerin von Krosigk.

19

Reinhardt aus Bad Mergentheim an Schwerin von Krosigk, 18.06.1940, National Archives T 178/15, Aufn. 041.

20

Hitler zu den Oberbefehlshabern der Wehrmacht, 23.11.1939, PS-789 (National Archives Rg 238/case XI/F. 33).

21

Отсылка к произведению Томмазо Кампанеллы «Город Солнца». – Примеч. пер.

22

О Белграде (см. сноску 1 на с. 242); отчеты о ревизии лагерей Вестерборк и Вухт (Херцогенбуш) см.: Bundesarchiv (Berlin) R 2/30666.

23

Aly/Heim, Vordenker.

24

Grimm, Wörterbuch, Bd. 1.

25

Deutsche Arbeitsfront/NS-Gemeinschaft «Kraft durch Freude», Gau Berlin: Dein Urlaub 1938, Berlin (1938); Hitler, Rede vom 10.12.1940.

26

Deutsche Arbeitsfront/Arbeitswissenschaftliches Institut der Deutschen Arbeitsfront, Kriegsfinanzierung über die Altersversorgung? (Nov. 1939), National Archives T 178/15, Aufn. 650–673.

27

Hansen, Rechtsgestaltung.

28

Gedanken zur Neugestaltung.

29

Ranetsberger, Gerichtsvollzieher.

30

Fall Köppen.

31

Deutsches Vollstreckungswesen; Kundrus, Kriegerfrauen.

32

Ziehe, Zwangsvollstreckungsrecht.

33

Bissinger (Hg.), Du; Dt. Gerichtsvollzieher-Zeitung, 60 (1940); Sebode, Regelung.

34

Вопреки закону (лат.). – Примеч. пер.

35

Reichsfinanzministerium, Ideensammlung zur steuerlichen Behandlung von Nichtariern, 21.08.1935, Bundesarchiv (Berlin) R 2/56009, H. 1.

36

Reichsfinanzministerium (Zülow, Kühne), 25.04.1938, Friedenberger u. a. (Hg.), Reichsfinanzverwaltung.

37

Goebbels-Tagebuch, II/9 (10.08.1943); II/11 (30.03.1944).

38

Reichsfinanzministerium (Ludwig), 18.03.1939, Bundesarchiv (Berlin) R 2/9398.

39

Woitkowski, Schwerin von Krosigk.

40

Reichsfinanzministerium (Zschimmer) an Parteikanzlei Hitlers, 11.09.1941, Bundesarchiv (Berlin) R 2/31093.

41

Schöpf, Reinhardt; Schönknecht, Ausbildung.

42

Goebbels-Tagebuch, II/3 (15.02.1942).

43

Имеется в виду начало революции 1848–1849 годов в Германии. – Примеч. пер.

44

Еврейская улица. – Примеч. пер.

45

Адольф Гитлер – уроженец Австро-Венгрии. – Примеч. пер.

46

Hamann, Wien; Sturm des Jubels und der Freude. Die alte Kaiserstadt huldigt dem Gründer des neuen Reiches, Völkischer Beobachter, 02.04.1938; Zitelmann, Hitler.

47

Имеется в виду Ноябрьская революция 1918 года. – Примеч. пер.

48

Hitler, Kampf.

49

Hitler zu den Oberbfh. der Wehrmacht, 23.11.1939, PS-789.

50

Aly, Voss.

51

Позднее участники заговора против режима Гитлера 1944 года. – Примеч. пер.

52

1937/38: Abelshauser, Kriegswirtschaft.

53

Служба госбезопасности ГДР. – Примеч. пер.

54

Тоталитарная демократия (ит.). – Примеч. пер.

55

Wolfgang Aly: Das Leben eines deutschen Professors 1881–19?? (1962). Erinnerungen und Erfahrungen (Manuskript, Freiburg, 1961).

56

Notat Köppens, 18.09.1941, Bundesarchiv (Berlin) R 6/34a.

57

Aly/Heim, Vordenker.

58

Böll, Briefe.

59

Haupt an Institut Für Deutsche Ostarbeit, Krakau (Coblitz), 27.06.1944, Mau, Exposee «Vom neuen Land im Osten», 13.01.1944, National Anthropological Archives, Smithsonian Institution, Washington, DC, Institut für Dt. Ostarbeit, Box 1.

60

Rösle, Sterblichkeitsverhältnisse.

61

Benning, Expansion und Kontraktion der Geldmenge (Manuskript, 25.03.1943), Bundesarchiv (Berlin) R 8136/3810; Bayrhoffer, Reichsbank; Hirschfeld u. a. (Hg.), Enzyklopädie.

62

Krüger, Lösung.

63

Reichsfinanzministerium (Hedding) an Reinhardt, 16.06.1937, Bundesarchiv (Berlin) R 2/31097 (04.12.1939 проект закона был списан в архив с пометкой «опережен разовым сбором на еврейское имущество»).

64

Kampf dem Weltjudentum, Deutscher Wochendienst, 21.05.1943.

65

Banken, Goldreserven.

66

Reichskredit Gesellschaft AG, Die deutsche Inflation (Manuskript, 28.07.1937), Bundesarchiv (Berlin) R 8136/3803; Bayrhoffer, Reichsbank; Hoffmann, Probleme; Bark, Kriegsfinanzierung.

67

Lütge, Kriegsfinanzierung; Terhalle, Geschichte.

68

Epmeier, Kriegspotential; Jecht, Kriegsfinanzen.

69

Bark, Kriegsfinanzierung.

70

Goebbels-Tagebuch, II/1 (23.09.1941).

71

Федеральный архив, сохранившееся.

72

Хороший обзор у Eggenkämper и т. д., фонды.

73

Steinberg, Bank.

74

Boberach (Hg.), Meldungen.

75

Reichskredit Gesellschaft AG, Volkswirtschaftliche. Abteilung, Die dt. Wirtschaft im ersten Quartal 1937 (Manuskript), Bundesarchiv (Berlin) R 8136/3802.

76

Benning (Reichskredit Gesellschaft AG), Die öffentliche Finanzlage (Manuskript, 02.04.1936), Bundesarchiv (Berlin) R 8136/3804; Reichskredit Gesellschaft AG, Deutschlands wirtschaftliche Lage (Manuskript, Juli 1939); Deutsche Arbeitsfront / Arbeitswissenschaftliches Institut der Deutschen Arbeitsfront, Die lohnpolitische Lage (Okt. 1939), Mason (Hg.), Arbeiterklasse.

77

Finanz- und wirtschaftsstatistische Zahlen. Stand 31.05.1944, Bundesarchiv (Berlin) R 2/24250; Christoph Buchheim, Der Keim des Zusammenbruchs, Frankfurter Allgemeine Zeitung, 08.02.2003.

78

Aly, Voss.

79

Schöllgen, Brandt.

80

Prion, Finanzwunder.

81

Bankarchiv, 1939; Europäische Revue, 1940; Шмёльдерс вступил в НСДАП еще в 1933 году и руководил обучением в СС с 1933 по 1937 год, Bundesarchiv (Berlin) PK/965, Aufn. 1628 ff.

82

Benning, Die öffentliche Finanzlage (Manuskript, 02.40.1936), Bundesarchiv (Berlin) R 8136/3804.

83

Reinhardt, Geld; Stucken, Geld- und Kreditpolitik; Reichsgesetzblatt I/1936 u. I/1938. Первоначально предполагалось, что повышение налога на прибыль в 1938 году продлится только до 1940 года. Voß, Steuern; Blümich, Körperschaftsteuer-Gesetz.

84

Hohrmann/Lenski, Körperschaftssteuer.

85

Boberach (Hg.), Meldungen, Bd. 2.

86

Reinhardt, Gemeinschaftsbedarf.

87

Reinhardt, Steuergesetze.

88

В 1942 году Рейнгардт называл тот же довоенный уровень долга, Goebbels-Tagebuch, II/3 (25.02.1942); часто встречаются преувеличенные данные о том, что к началу войны на вооружение было потрачено 60 млрд рейхсмарок, Benning (Reichskredit Gesellschaft AG), Reichsschuld (Manuskript, 24.10.1940), Bundesarchiv (Berlin) R 8136/3795; о стоимости вооружения: Oertel, Kriegsfinanzierung; Abelshauser, Kriegswirtschaft.

89

Goebbels-Tagebuch, I/5 (24.12.1937), I/6 (02.03.1939).

90

Reichsbank (Direktorium), 07.01.1939, Hansmeyer/Caesar, Kriegswirtschaft.

91

Reichsfinanzministerium, 07.07.1939, NG-4062; Goerdeler, Denkschrift vom 10.9.1938, Goerdeler, Schriften.

92

Там же.

93

Vierjahresplan, Reinhardt zu Backe, Riecke, Schlotterer, Meyer und Hanneken (1942), Bundesarchiv (Berlin) R 2/30675 (Hervorh. i. Orig.).

94

Goerdeler, Schriften.

95

Ernennungsurkunde (Frick, Göring), 19.03.1938; Göring an Keppler, 19.03.1938, NG-2503.

96

Zu den Einzelheiten Stucken, Geldpolitik.

97

Reichsfinanzministerium (Schwerin v. K.), Richtlinien für die künftige Rüstungsfinanzierung, 10.03.1938, NG-5553.

98

Krüger, Lösung.

99

Reichswirtschaftsministerium an Auswärtiges Amt, 21.11.1938, Politisches Archiv des Auswärtigen Amts, Berlin Inland IIA/B 26, Leeuw, Griff; Krüger, Lösung.

100

Verordnung über die Anmeldung des Vermögens von Juden, 26.04.1938, Reichsgesetzblatt I; Verordnung aufgrund der Verordnung über die Anmeldung des Vermögens von Juden, 26.04.1938, Reichsgesetzblatt I. Правовая ситуация, созданная в Германии в 1938 году, соответствовала распоряжению рейхспротектора в Богемии и Моравии о еврейской собственности от 21 июня 1939 года, Völkischer Beobachter lRProt 1939; подобные распоряжения появились почти во всех оккупированных странах.

101

Erlass des Reichswirtschaftsministeriums, 14.05.1938.

102

Leeuw, Griff.

103

Reichsminister des Inneren (Frick), 14.06.1938, NG-3937; Reichswirtschaftsministerium (Brinkmann), 27.12.1938, Bundesarchiv (Berlin) R 2/3847.

104

Schwerin v. K. an Hitler, 01.09.1938, Internationaler Militärgerichtshof, Nürnberg, Bd. 36.

105

Besprechung über die Judenfrage (Vorsitz: Göring), 12.11.1938, Internationaler Militärgerichtshof, Nürnberg, Bd. 28; Besprechung im Reichsministerium des Inneren, 16.12.1938, о еврейском вопросе: Heim/Aly (Hg.), Bevölkerungsstruktur.

106

Auswärtiges Amt (Schumburg), 25.01.1939, PS-3358.

107

Название партийных округов НДСАП. – Примеч. пер.

108

Heim/Aly, Ordnung; Heim/Aly (Hg.), Bevölkerungsstruktur.

109

Erlass Görings, 10.12.1938, Leeuw, Griff.

110

Besprechung über die Judenfrage (Vorsitz: Göring), 12.11.1938, Internationaler Militärgerichtshof, Nürnberg, Bd. 28.

111

Reichswirtschaftsministerium (III Jd. 29/38), 25.07.1938, Politisches Archiv des Auswärtigen Amts, Berlin Inland II A/B 26.

112

Personalakte Richard Buzzi, Bundesarchiv, Dahlwitz-Hoppegarten ZA ZE 6175.

113

Reichsfinanzministerium, Rundschreiben (Schwerin v. K.), 05.07, 01.09, 08.12.1938; Reichsbankdirektorium, 29.12.1938 an Reichsfinanzministerium (Bayrhoffer), Bundesarchiv (Berlin) R 2/3847.

114

Reichswirtschaftsministerium, Statistik und Begleitbericht (Ende 1938), Bundesarchiv (Berlin) R 7/4740.

115

Auswärtiges Amt (Woermann), 18.11.1938, über die Rede Görings vom Vortag, Internationaler Militärgerichtshof, Nürnberg, Bd. 32.

116

Verordnung über die Sühneleistung der dt. Juden, 12.11.1938, Reichsgesetzblatt I; Durchführungsverordnung, 21.11.1938.

117

Friedenberger u. a. (Hg.), Reichsfinanzverwaltung.

118

«Германская налоговая газета». – Примеч. пер.

119

Regierungsrat W. Donandt, Berlin, Reichsfinanzministerium: Die Judenvermögensabgabe, 28.01.1939.

120

Gestapo Bielefeld an Gestapo Berlin, 26.11.1938, Stöber, Nation.

121

Schwerin v. K., Staatsbankrott.

122

Reichsgesetzblatt, I/1939; Friedenberger u. a. (Hg.): Reichsfinanzverwaltung; Nachprüfung der gegen die jüdische Bevölkerung ergriffenen Maßnahmen auf wirtschaftlichem und finanziellem Gebiet auf Wunsch von Mr. Kagan durch das Archiv des Bundesministers der Finanzen (Siegert), 14.08.1951, Bundesarchiv (Berlin) R 2/Anhang/52.

123

Там же.

124

Слова об антиеврейском сотрудничестве между частными банками и правительством рейха можно найти в документах Reichskredit Gesellschaft AG, Bundesarchiv (Berlin) R 8136/3692.

125

Verordnung, 03.12.1938, Reichsgesetzblatt I, § 11, 12; Schwerin v. K. an die Finanzämter des Reiches, 10.12.1938, NG-4902.

126

Rundschreiben der Dt. Bank an ihre Filialen, 13.12.1938, Bundesarchiv (Berlin) R 8119/10563.

127

Reichsfinanzministerium, 13.12.1941, NG-5067; Reichsfinanzministerium, 01.09.1942, NG-5040, Reichsfinanzministerium, 14.09.1942, NG-5000; Krüger, Lösung; Даже за 1944 год имеются обширные отчеты Прусского государственного банка о «приходе ценных бумаг в счет имущественного собра евреев», Bundesarchiv (Berlin) R 2/31802, für 1938/39: 14 695, 14 696, 14 697 (bis dahin Formulare, Vermerke, Rundschreiben zum Verfahren usw.), 14 698; für 1940: 14 700; für 1941: 14 710, 14 711; für 1942: 31 801; перепутано по времени и содержанию: 14 701, 14 702, 14 699. Много информации в газетной статье «Ein >circulus<» в Berliner Börsen-Zeitung, 09.02.1939.

128

Preußische Staatsbank an Reichsfinanzministerium (Bußmann), 06.03.1942, Bundesarchiv (Berlin) R 2/31800; R 2/31800.

129

Reichsbank, Wertpapierabrechnungen 272.1941, 10.04.1942, National Archives AJ 40/1125B.

130

Erklärung Bayrhoffer, 05.02.1948, NID-14444.

131

Generalbev. für die Kriegswirtschaft (Wohlthat), wirtschaftliche Mobilmachung, Dez. 1937, National Archives Rg 238/case XI/F 32.

132

Reichsarbeitsministerium (Rettig) an Reichsbank, 29.08.1936, Mason (Hg.), Arbeiterklasse.

133

Generalbev. für die Kriegswirtschaft (Posse, Reinhardt, Kretzschmann, Michel, Tischbein, Neumann, Kadgien u. a.), Kriegsfinanzen, 30.05.1939, PS-3562.

134

Boelcke, Kriegsfinanzierung.

135

Zu dieser Unklarheit das Urteil des Reichsgerichts, 22.09.1941 (5 D 355/41), Deutsches Recht, 1941; Verordnung zur Ergänzung der Kriegswirtschaftsverordnung, 25.03.1942, Reichsgesetzblatt I.

136

Reichsgesetzblatt 1939/I; Recker, Sozialpolitik. Dort Verweis auf Mason (Hg.), Arbeiterklasse. В литературе содержится немного различающаяся информация о границе освобождения от надбавки. Реккер говорит о 2500, другие авторы – о 3000 рейхсмарок. Разницу можно объяснить крайне низким налогообложением ежемесячных доходов от 220 до 245 рейхсмарок и тем, что некоторые надбавки к зарплате не облагались налогом. Oermann/Meuschel, Kriegssteuern, Steuertabelle.

137

Begründung zur Verordnung über Kriegszuschläge (1943), NAT 178/15, Aufn. 098.

138

Volkswirtschaftliche. Abteilung der Reichskredit Gesellschaft AG, Probleme der Kriegsfinanzierung (Manuskript, 03.10.1939), Bundesarchiv (Berlin) R 8136/3809. В 1936 году 90 % всех получателей дохода зарабатывали менее 3000 рейхсмарок в год, Donner, Grenzen.

139

Reichsverteidigungsrat, Arbeitsausschuss, 26.06.1935, National Archives RG 238/case XI/F28; Boelcke, Kosten.

140

Bayrhoffer, Reichsbank.

141

Jessen, Kriegswirtschaftsverordnung.

142

Bark, Kriegsfinanzierung; Hitler, Rede vom 10.12.1940.

143

Recker, Sozialpolitik.

144

Reichsfinanzministerium, Haushaltsabteilung, 08.12.1943, Bundesarchiv (Berlin) R 2/56205.

145

Grosa, Zielsetzungen; Recker, Sozialpolitik.

146

Verordnung zur Lenkung der Kaufkraft, Reichsgesetzblatt 1941/I. По словам Грозы, для второго повышения решающую роль сыграли не потребности казны, а структурно-политические соображения. Соответственно, возникла «необходимость в обуздании чрезмерного спроса на эти возбуждающие средства».

147

Oermann/Meuschel, Kriegssteuern.

148

Reichsgesetzblatt I/1939; Ressortbesprechung, 10.11.1939, Mason (Hg.), Arbeiterklasse.

149

Reichsgesetzblatt I/1939, VO, 12.12.1939, wirksam 01.01.1940.

150

Recker, Sozialpolitik.

151

Schwerin v. K., Staatsbankrott; Originalzitat, NAT 178/15, Aufn. 898.

152

Goebbels-Tagebuch, I/7 (15.03.1940).

153

Recker, Sozialpolitik.

154

Bissinger (Hg.), Du; Reichsfinanzministerium, Schwerin v. K. an Reichskanzlei (Lammers), 28.06.1943, Bundesarchiv (Berlin) R 2/32096; о не облагаемом налогом на заработную плату верхнем пределе надбавок за сверхурочную работу и об умеренном ухудшении положения некоторых рабочих в последние месяцы войны: Recker, Sozialpolitik.

155

Reinhardt an Schwerin v. K., 18.06.1940, NAT 178/15, Aufn. 041–044.

156

Benning, Expansion und Kontraktion der Geldmenge, Vortrag (Manuskript, 25.03.1943), Bundesarchiv (Berlin) R 8136/3810.

157

Finanzamt Grevenbroich, Vorsteher («Träger des goldenen Parteiabzeichens und Staatsrat»), an Oberfinanzpräsidenten Düsseldorf, 01.12.1939, Bundesarchiv (Berlin) R 2/56917.

158

Gauleitg. Magdeburg-Anhalt an Parteikanzlei Hitlers, 15.08.1941, Bundesarchiv (Berlin) R 2/31093.

159

Wirtschaftspressekonferenz, geh. Mitteilung, 29.07.1941, Bundesarchiv (Berlin) R 8136/3990. Закону от 24 июля 1941 года (Reichsgesetzblatt I) предшествовал закон от 21 декабря 1937 года (Reichsgesetzblatt I) об улучшении услуг в системе пенсионного страхования, несколько облегчивший бедственное положение социальных пенсионеров.

160

Recker, Sozialpolitik.

161

Schwerin v. K. an Göring, 20.01.1940, NAT 178/15, Aufn. 896–902. Об обсуждении проекта, представленных в нем аргументов о финансировании войны и о «германском социализме в действии»: DAF (Ley) an Reichsfinanzministerium, Reichswirtschaftsministerium usw., 19.01.1940, Ley an Hitler, 28.12.1939, NAT 178/15, Aufn. 735ff.; Recker, Sozialpolitik. На более низком уровне такой проект был начат в находящейся под германской оккупацией Венгрии еще в 1944 году: Gerlach/Aly.

162

Recker, Sozialpolitik.

163

Hupfauer (Deutsche Arbeitsfront) nach einem Treffen mit Ley an Gündel (Reichsfinanzministerium), 15.04.1943, Bundesarchiv (Berlin) R 2/31092.

164

Schwerin v. K., Staatsbankrott; Recker, Sozialpolitik.

165

Parteikanzlei Hitlers (Bormann), 03.03.1943, Bundesarchiv (Berlin) R 2/20405a (Hervorh. im Orig.).

166

Klein (Hg.) Lageberichte.

167

Benning, Expansion und Kontraktion der Geldmenge, Vortrag (Manuskript, 25.03.1943), Bundesarchiv (Berlin) R 8136/3810. Manuskript.

168

Schwerin v. K. an Göring, 06.05.1943, Bundesarchiv (Berlin) R 2/20405a.

169

Benning, Expansion und Kontraktion.

170

На неопределенно долгий срок. Goebbels-Tagebuch, II/8 (07.05.1943).

171

Goebbels an Bormann, 14.07.1943; Gesprächsnotiz, 30.06.1943; NSDAP (Gündel) an Bormann, 25.06.1943, hier: handschr. Notiz Reinhardts; Parteikanzlei Hitlers (Bormann), 03 u. 07.07.1943, Bundesarchiv (Berlin) R 2/20405a.

172

Goebbels-Tagebuch, II/9 (07.07 u. 10.09.1943).

173

Lammers an Schwerin v. K., 29.09.1944, Bundesarchiv (Berlin) R 2/14553.

174

Schwerin v. K. an Lammers, 22.12.1943, NAT 178/15, Aufn. 078 ff.

175

Recker, Sozialpolitik.

176

Goebbels-Tagebuch, II/14 (05.11.1944).

177

Goebbels-Tagebuch, II/15 (03 u. 28.03.1945); о роли Геббельса в поддержке нижних и средних слоев населения см.: Federau, Weltkrieg.

178

E. W. Schmidt (Volkswirtschaftliche Abteilung der Dt. Bank), Die Entwicklung des dt. Bankwesens im Kriege (Manuskript, 1944); ders., Gewinnabführung und Preissenkung (Manuskript, 1941), Bundesarchiv (Berlin) R 8119/10883/10935; Oertel, Kriegsfinanzierung.

179

Gewinnabführungsdurchführungsverordnung, 31.03.1942, Reichsgesetzblatt I; Zweite Verordnung zur Durchführung der Gewinnabführungsverordnung, 24.08.1942, Reichsgesetzblatt I.; Reichsfinanzministerium, Verordnung über die Gewinnabführung 1943 (Entwurf), Begründung, Bundesarchiv (Berlin) R 2/32104; Meimberg, Gewinnabführung.

180

Gewinnabführungserklärung 1943, Reichssteuerblatt, 27.09.1944.

181

Reichsgesetzblatt I/1941 (Steueränderungsverordnung).

182

Hohrmann/Lenski, Körperschaftsteuer, Nachtr. v. 1942; Reichsgesetzblatt I/1941, I/1942.

183

Benning, Expansion.

184

Oertel, Kriegsfinanzen.

185

Die Verlagsleiter des J. F. Lehmanns Verlags, München an die Mitarbeiter im Felde («Heil unserer Wehrmacht, Heil unserem Führer»), 02.04.1942, ZgS G. Aly, Nl W. Lehmann.

186

Louis Adlon/Reichsfinanzministerium/Oberfinanzpräsident Berlin-Brandenburg, Bundesarchiv (Berlin) R 2/56903; zum allgemeinen Verhältnis von Ertrag und Risiko Erhard, Kriegsfinanzierung.

187

Donner, Staatsform.

188

Benning, Der Versuch des Wiederaufbaus der deutschen Volkswirtschaft und sein Scheitern 1929/31 (Manuskript, 30.01.1945), Bundesarchiv (Berlin) R 8136/3797; E.W. Schmidt, Bilanz.

189

Reichsgesetzblatt I/1931, I/1936.

190

Der mögliche Erfolg einer Ablösung der Industrieumlage, in: Bankwirtschaft, 1943; Das Ergebnis der Hauszinssteuerablösung, in: Bank-Archiv, 1943; Reichsfinanzministerium, Beseitigung der Hauszinssteuer, 28.11.1941, Bundesarchiv (Berlin) R 2/57964; проект соответствующего постановления.

191

Begründung zur Verordnung über Kriegszuschläge (Frühjahr 1943), National Archives T 178/15, Aufn. 96.

192

Tribius (Reichsbund der Haus- und Grundbesitzer) im Gespräch mit Uhlich (Reichsfinanzministerium), 07.03.1942, Bundesarchiv (Berlin) R 2/57964.

193

Benning, Kriegsfinanzierung (Manuskript, 1944), Bundesarchiv (Berlin) R 8136/3809; Erhard, Kriegsfinanzierung.

194

Klein (Hg.), Lageberichte (подобные статьи можно найти 19 и 26 ноября 1942 года в Das Schwarze Korps).

195

Preiskommissar (Fischböck) an die Gauleiter, Entwurf einer Mietsenkungsverordnung, Frühjahr 1942, Schwerin v. K. an Fischböck (Mai 1942), Bundesarchiv (Berlin) R 2/31681. Zur Agitation der NSDAP «Bevorzugung des Hausbesitzes», Völkischer Beobachter, 15.05.1942, Berliner Börsenzeitung, 14.05.1942. Das Reichsfinanzministerium schlug die Kampagne mit Goebbels’ Hilfe nieder, Klopfer an Bormann, 22.05.1942.

196

Bespr., 11.12.1941; Reichsfinanzministerium (Uhlich), 31.01.1942; Popitz an Schwerin v. K., 26.03.1942; Chefbespr., 17.04.1942; Bespr., 11.02.1942; ferner R 2/14017.

197

Немецкий историк, специалист по истории Веймарской республики, нацистской Германии и холокоста. – Примеч. пер.

198

Göring im Reichsverteidigungsrat, 18.11.1938, Aufzeichnung Woermann (Auswärtiges Amt), Internationaler Militärgerichtshof, Nürnberg, Bd. 32 (PS-3575).

199

Wieder Spekulationssteuer für Aktiengewinne, in: Sparkasse, 61(1941).

200

Schwerin v. K. an Funk, 25.02.1941, Bundesarchiv (Berlin) R 2/14007.

201

Börsenfragen, Besprechung bei Reichsbank Vizepräsident Lange, 22.07.1941, Bundesarchiv (Berlin) R 2/14685.

202

Die andere Seite der Aktienkäufe, Rheinisch-Westfälische Zeitung, 21.09.1942.

203

Reichsfinanzministerium, Bespr. (Reichswirtschaftsministerium), 29.09.1942, Bundesarchiv (Berlin) R 2/14686.

204

Oertel, Reichsbank.

205

Reichswirtschaftsministerium (Martini) an Reichsbank, Reichsfinanzministerium, 28.01.1943, Bundesarchiv (Berlin) R 2/14688.

206

Reichsfinanzministerium, 13.08.1941, Bundesarchiv (Berlin) R 2/14685; Reichswirtschaftsministerium (Martini) an Reichsprotektor, 16.11.1942, Landesarchiv Berlin B Rep. 039–01/313.

207

Dietrich, Verordnung; Börsenwesen; Steuerung der Aktienkurse, Wirtschaftsblatt der Berliner Börsenzeitung, 31.12.1942; Bundesarchiv (Berlin) R 2/14688; Reichsfinanzministerium, Schriftwechsel zu der genannten Verordnung, Bundesarchiv (Berlin) R 2/14689, R 2/14687.

208

Reichsbank (Lange), Börse, 16.9.1941, Bundesarchiv (Berlin) R 2/14685.

209

Stucken, Geldpolitik; похожие тенденции наблюдались и в оккупированных странах, о Варшаве см.: Bankaufsichtsstelle des Generalgouvernements an Reichswirtschaftsministerium (Martini), 23.01.1943, Archiwum Akt Nowych, Warschau Reg. Generalgouvernement/1297.

210

Boberach (Hg.), Meldungen (07.12.1942).

211

Friedenberger u. a. (Hg.), Reichsfinanzverwaltung; verschärfter Erlass, 16.02.1943, Bundesarchiv (Berlin) R 1501/1838.

212

Kursstopp und Dividendenzuwachs, in: Bankwirtschaft, Jg. 1943; Reichsbank, Verwaltungsbericht 1941, Berlin 1942.

213

Reichsbankausweis, 31.05.1944, Bundesarchiv (Berlin) R 2/13480; Funk, Wirtschaftspolitik der stabilen Währung, Berliner Börsen Zeitung, 13.02.1943.

214

Funk an Schwerin v. K., 16.04.1943, NAT 178/15, Aufn. 116.

215

Finanzarchiv, Jg. 1943; Reichskredit Gesellschaft AG, Schmölders zum «Steuerumbau als Aufgabe für heute», Bundesarchiv (Berlin) R 8136/3804; ähnliche Befürchtungen Boberach (Hg.), Meldungen.

216

Die Gewinnabführung 1943, in Bankwirtschaft, 1944; Steuerung der Überfülle, in: Sparkasse 62(1942); Gewinnabführungsverordnung, 31.03.1942, und Erste Durchführungsverordnung vom selben Tag, Reichsgesetzblatt I/1942; Dritte Verordnung zur Durchführung der Gewinnabführungsverordnung, 28.03.1943, Reichsgesetzblatt I/1943; Die verschärfte Gewinnabführung 1942, in: Bankwirtschaft, 1943.

217

Wicküler-Küpper-Brauerei AG, Wuppertal an Reichsfinanzministerium, Reduktion der Gewinnsteuer, 14.05.1943, Bundesarchiv (Berlin) R 2/14689, Bl. 24ff.

218

Franz Schultz (früherer Bürgermeister von Altona) an Reichsfinanzministerium, 07.02.1945, Bundesarchiv (Berlin) R 2/14690.

219

Albrecht, Unterstützung.

220

Pressechef RK an Preußisches Ministerium des Innern, 13.09.1918, Stöber, Nation; Kundrus, Kriegerfrauen.

221

Reichsgesetzblatt I/1939; Familienunterhaltswesen.

222

Familienunterhaltswesen.

223

Familienunterhalt, Vorwort.

224

Familienunterhaltswesen.

225

Presseausschnitte «Sicherung des Familienunterhalts», «Vorbildliche Für-sorge», 20/21.10.1939, Bundesarchiv (Berlin) R 2/29986.

226

Rass, «Menschenmaterial».

227

Reichsgesetzblatt I/1940.

228

Familienunterhaltswesen.

229

Bissinger (Hg.), Das musst Du wissen!

230

Hauser, Einsatz-Familienunterhalt.

231

Familienunterhaltswesen.

232

Kundrus, Kriegerfrauen; Rass, «Menschenmaterial».

233

Schielin, Familienunterhalt; Eichholtz interpretiert den FU doktrinär abwehrend, als «Zugeständnis der herrschenden Kreise an die Bevölkerung», Kriegswirtschaft, Bd. 1.

234

Oertel, Kriegsfinanzierung.

235

Kundrus, Kriegerfrauen.

236

Reichsfinanzministerium, Statistisches Büro, Haushaltsausgaben 1938–1943, Nov. 1944, Bundesarchiv (Berlin) R 2/24250.

237

Funk an Lammers, 16.04.1943, Bundesarchiv (Berlin) R 2/20405a; Funk über Kriegssteuerzuschläge, 02.07.1943, National Archives T 175/15, Aufn. 083 f.

238

Recker, Sozialpolitik.

239

Donner, Grenzen.

240

Reichsfinanzministerium (Berger), Debatte um den Kurs der dän. Krone mit Vertretern von Reichsbank, Vierjahresplan, Auswärtiges Amt und Reichswirtschaftsministerium, 22.11.1941, Bundesarchiv (Berlin) R 2/60244.

241

Reichsfinanzministerium (Rottky) an Reichskommissariat Ukraine, Finanzabteilung (Arlt), 22.05.1944, Bundesarchiv (Berlin) R 2/14592.

242

Reichsbank, Dienstreise (Lange, Kretzschmann) nach Athen, Saloniki, Sofia, Bukarest, Belgrad und Budapest, 24–30.05.1941, Bundesarchiv (Berlin) R 29/1; Schlarp, Wirtschaft.

243

Там же; Bundesarchiv (Berlin) R 2/14138/14570.

244

Spindler zu Frank, 28.02.1940, Frank-Tagebuch; Frank an Reinecke (Wehrmachtverwaltungsamt), 15.07.1942, Bundesarchiv-Militärarchiv, Freiburg RW 7/1710/a, Bl 69 f.; Paersch zu Frank, 23.03.1942, Frank-Tagebuch.

245

Senkowsky zu Frank, 17 u. 25.03.1942, Frank-Tagebuch; Reichsfinanzministerium (Bußmann), Erhöhung des Kriegsbeitrags im Generalgouvernement, 22.03.1943, Bundesarchiv (Berlin) R 2/14580; Reichsfinanzministerium (Schwerin v. K.) an Frank, 23.07.1943; generell «General Gouvernement Polen, Wehrbeitrag», Bundesarchiv (Berlin) 2/5085.

246

Reichsfinanzministerium, Matrikularbeitrag des Generalgouvernements, 11.10.1941, Bundesarchiv (Berlin) R 2/30511.

247

Paersch zu Frank, 10.03.1942, Frank-Tagebuch.

248

Emissionsbank in Polen. Geschäftsbericht und Jahresabschluss für 1942, Bundesarchiv (Berlin) R 2/14552.

249

Reichsfinanzministerium (Bußmann), Kriegsbeitrag des Generalgouvernements, 22.03.1943, Bundesarchiv (Berlin) R 2/14580; Reichsfinanzministerium (Burmeister), 03.10.1941, Bundesarchiv (Berlin) R 2/5085.

250

Взносы отдельных земель на покрытие общеимперских расходов Второго рейха. – Примеч. пер.

251

Frank, Senkowsky, Bühler, 19.01.1943, Haushaltsbesprechung, Generalgouvernement, 26.01.1943, Frank-Tagebuch.

252

Besprechung im Reichswirtschaftsministerium, Rüstungsfinanzierung im Generalgouvernement, 04.03.1944, Archiwum Akt Nowych, Warschau Reg. des Generalgouvernements/1351.

253

Der Kriegshaushalt des Reiches, in: Bankwirtschaft, 1944.

254

Devisen für Zahnersatz, 1943, Bundesarchiv-Militärarchiv, Freiburg RW 7/1710b.

255

Lemkin, Axis.

256

Boisanger an Hemmen, 04.11.1941, PS-1741.

257

Reichsfinanzministerium, Steuerung der Geldmittel und Waren, Bewirtschaftung der Dt. Wehrmacht in Dänemark (Litter), 02.10.1944, Politisches Archiv des Auswärtigen Amts, Berlin, R 105210.

258

Zu den sächlichen Ausgaben gehörten Wehrsold, Verpflegungsgeld, Bekleidungsentschädigung, Transfer- und Reisekosten. Int. B. Bfh. der dt. Truppen in Dänemark, Tätigkeitsbericht Nr. 2 (01.07–31.12.1941, Intendanturrat Dr. Filitz), Bundesarchiv-Militärarchiv, Freiburg RW 38/146; Tätigkeitsbericht Nr. 3 u. 4 (1942).

259

Tätigkeitsbericht Nr. 3 und 4.

260

Reichsbevollmächtigter in Dänemark, Verbindungsstelle der Hauptverwaltung der Reichskreditkasse (Kopenhagen), 01.10.1944, Politisches Archiv des Auswärtigen Amts, Berlin R 105211.

261

Auswärtiges Amt, Besprechung bei Schnurre, 14.05.1941, Politisches Archiv des Auswärtigen Amts, Berlin R 105298.

262

Reichsbank an Emissionsbank, 19.07.1940 ff., разнообразные подобные операции, Archives Nationales, Emissionsbank/154.

263

Senkowsky gegenüber Frank, 09.03 u. 21.04.1942, Frank-Tagebuch.

264

Reichskommissar f. d. besetzt. niederl. Gebiete (Rinkefeil) an Reichsfinanzministerium (Breyhan), Besatzungskosten, 21.11.1940, Bundesarchiv (Berlin) R 2/1143; Reichsfinanzministerium (Breyhan), Finanzpolitik des Reiches, Juni 1944, Bundesarchiv (Berlin) R 2/267; также: R 2/30602.

265

Handakte Bayrhoffer, Bundesarchiv (Berlin) R 2/24250.

266

Benning, Kriegsfinanzierung; zur «goldenen Deckungsregel» Boelcke, Kriegsfinanzierung; Jecht, Kriegsfinanzen; Wiel, Krieg.

267

Der Kriegshaushalt des Reiches, in: Bankwirtschaft 1944/1.

268

Chmelda-Bericht, NID-14615; Der Druck auf die französische Währung, in: Bank-Archiv, Jg. 1942; Rass, «Menschenmaterial».

269

Benning, Die sogen. «Stabilität» der Währungsrelationen in Europa (Manuskript, 12.02.1944), Bundesarchiv (Berlin) R 8136/3773.

270

Reichsbank-Vizepräsident Puhl, 22.11.1941, Bundesarchiv (Berlin) R 2/60244.

271

Platow-Rundbrief, 25.02.1943, Bundesarchiv (Berlin) R 2/30703.

272

Hauptverwaltung der Reichskreditkasse über die dt. Clearingverschuldung, 11.09.1944, Bundesarchiv (Berlin) R 2/14553.

273

Reichsfinanzministerium (Litter), Vorbereitung für die Friedensverträge, 02.10.1942, Bundesarchiv (Berlin) R 2/12158.

274

Mahnung an die Clearingpartner, in: Die Bank 36 (1943).

275

Verwaltungsrat der Reichskreditkasse, 13.11.1941; Oberkommando des Heeres Generalstab (IntendandurR Kössler) an Generalquartiermeister (Waldhecker), 05.02.1942, Bundesarchiv (Berlin) R 29/111.

276

Vierjahresplan (Roethe) in der Besprechung mit Oberkommando der Wehrmacht (Kersten), 08.09.1943, Bundesarchiv (Berlin) R 2/14553.

277

Meinen, Wehrmacht; zum Bordellwesen auch Böll, Werke, Bd. 7 (Brief an einen jungen Katholiken).

278

Kasten, Reichskreditkassen.

279

Pfleiderer, Reichskreditkassen.

280

Verwaltungsrat der Reichskreditkasse, 10.08.1942, Bundesarchiv (Berlin) R 29/4.

281

Verordnung des Oberbefehlshabers des Heeres, 18.05.1940, Verordnungsblatt des Militärbefehlshabers in Frankreich 1 (1940); der Präsident der Dt. Zentralgenossenschaftskassen an Reichsfinanzministerium (Bayrhoffer), 18.09.1939, Bundesarchiv (Berlin) R 2/30915.

282

Arnoult, La France.

283

Der Reichskreditkassenschein, in: Dt. Reichsanzeiger, 15.01.1944, Bundesarchiv (Berlin) R 2/56045.

284

Kretzschmann, Reichskreditkassen; Kasten, Reichskreditkassen.

285

Oberkommando der Wehrmacht, Zurückziehung der Reichskreditkasse-Scheine in Frankreich, 08.09.1943, Bundesarchiv (Berlin) R 2/14553; ähnlich Lt. Int. beim Militärbefehlshaber in Frankreich (Lenz) an Oberkommando der Wehrmacht usw., 27.07.1943, Bundesarchiv (Berlin) R 2/267.

286

Reichskreditkassenscheine in Frankreich aus dem Verkehr gezogen, National-Zeitung, 01.12.1943, Bundesarchiv (Berlin) R 2/56059; Militärbefehlshaber in Frankreich (Michel) an die Association professionelle des banques, 25.11.1943, Archive de la Banque de France, Paris 1067199401/15. Однако в то время в обращении находились только оккупационные марки на сумму 5 млрд французских франков (Échanges des billets des Reichskreditkassen pendant la periode du 1er au 20 décembre 1943); Margairaz, Banques.

287

Holzhauer, Barzahlung.

288

Kasten, Reichskreditkassen.

289

Petrov, Money.

290

Holzhauer, Barzahlung.

291

Kasten, Reichskreditkassen. Кастен ссылается на два исследования: Georg Süß, Das Geldwesen im besetzten Frankreich, München, 1920; Walter Wiese, Geld und Notenbankpolitik im Generalgouvernement Warschau während der deutschen Besetzung, Rechts- und staatswiss. Diss., Breslau, 1922.

292

Holzhauer, Barzahlung.

293

Dt. Waffenstillstandskommission, Paris an Auswärtiges Amt, 04.08.1942, Bundesarchiv (Berlin) R 29/4; Materialsammlung für eine Chronik der Reichskreditkasse, Bundesarchiv (Berlin) R 29/113.

294

Oertel, Reichsbank; Kasten, Reichskreditkassen; Kretzschmann, Reichskreditkassen. Германские монеты из меди и алюминиевой бронзы (1, 2, 5, 10 пфеннигов) были изъяты из обращения в 1941 году и заменены цинковыми монетами, Reichsfinanzministerium (Bayrhoffer), 07.05.1941, Bundesarchiv (Berlin) R 29/2.

295

Reichsbank (Kretzschmann, Bayrhoffer) an Reichsfinanzministerium, 02.12.1939, Bundesarchiv (Berlin) R 2/13499.

296

Zur Gründung und zu anfänglichen Unsicherheiten Reichsfinanzministerium (Bayrhoffer) an Reichswirtschaftsministerium (Holtz), 19.09.1939, NAT 1139/53, NG-5326.

297

Kasten, Reichskreditkassen; Kretzschmann, Währungshilfe; о кредитах на восстановление, которые главное управление кредитными кассами выдало в интересах Германии в завоеванных частях Советского Союза, см.: Bundesarchiv (Berlin) R 2/14631; крайне ошибочно и в безапелляционной форме у Петрова (Petrov, Money), однако с правильным выводом, что «официальные лица рейха не всегда были такими сумасшедшими, какими их изображала пропаганда военного времени».

298

Verwaltungsrat der Reichskreditkasse, 10.06.1941, Bundesarchiv (Berlin) R 29/1.

299

Kretzschmann, Reichskreditkassen.

300

Kasten, Reichskreditkassen.

301

Holzhauer, Barzahlung.

302

Kasten, Reichskreditkassen.

303

Kasten, Reichskreditkassen.

304

Rundschreiben, 14.06.1940, Archive de la Banque de France, Paris, 1065199801/46; allgemeine Beschlagnahme-Verordnung, 20.05.1940, spezielle Devisenverordnung, 01.08.1942, Verordnungsblatt des Militärbefehlshabers in Frankreich, Nr. 73/1942, 10.08.1942. Управление по защите иностранной валюты во Франции возглавлял старший советник таможенной службы Гартман.

305

Belege zum Verwahrungsbruch, Archives Nationales, Paris AJ 40/1027.

306

Devisenschutzkommando Frankreich, Erfolgsübersicht (15.06.1940–30.04.1941), Archives Nationales, Paris AJ 40/1027 (Mappe «Entwürfe»).

307

Goldaufkommen bei der Reichsbank aus ehemals einverleibten und vorübergehend von deutschen Truppen besetzten Gebieten, o. D., Historisches Archiv der Deutschen Bundesbank, Frankfurt a. M. B 331-BAY/678.

308

Mitteilungsblatt des Reichskommissars für das Ostland, Ausg. B, 2 (1942), 20. 1 1. 1942.

309

Ивано-Франковск. – Примеч. пер.

310

Steinberg, Bank.

311

Deportation vom 22.04.1942, Pätzold/Schwarz, Auschwitz.

312

Verwaltungsrat der Reichskreditkasse, 13.08.1941, Bundesarchiv (Berlin) R 29/2.

313

Verwaltungsrat der Reichskreditkasse, 19.01.1942, Bundesarchiv (Berlin) R 29/3; Verwaltungsrat der Reichskreditkasse, 16.02.1942, Bundesarchiv (Berlin) R 2/13502.

314

Verwaltungsrat der Reichskreditkasse (Puhl), 27.04.1942, Bundesarchiv (Berlin) R 2/13502.

315

Puhl, Der Arbeitseinsatz für die Reichskreditkassen, 28.02.1941, Oertel, Reichsbank.

316

Kasten, Reichskreditkassen.

317

Verwaltungsrat der Reichskreditkasse, 11.04.1942, Bundesarchiv (Berlin) R 29/3.

318

Apologetisch Bohn, Reichskommissariat.

319

Kretzschmann, Reichskreditkassenscheine; Kretzschmann, Reichskreditkassen.

320

Der Staatssekretär des franz. Finanzministeriums an den Präsidenten der franz. Delegation bei der Waffenstillstandskommission, 01.02.1941, Le Service des archives économiques et financières, B 0060937.

321

Konzept eines neuen Staatsaufbaus, Herbst, 1941, Goerdeler, Schriften. Kriegsgewinne für das Volk.

322

Böll, Briefe. Следующие цитаты взяты из имевшегося там списка из более 300 соответствующих отрывков. Редактор Аннемари Бёлль сократила и пометила их. При чтении создается впечатление, что ею также были сокращены отрывки, посвященные другим посылкам с фронта домой.

323

Feldpostamt 405, Bundesarchiv-Militärarchiv, Freiburg RH 24/5/181; Tätigkeitsbericht Nr. 1 des Int. beim Militärbefehlshaber in Belgien und Nordfrankreich (01.07–31.12.1940, Fritsch), Bundesarchiv-Militärarchiv, Freiburg RW 36/118.

324

Dt. Kommissar b. d. Niederl. Staatsbank (Wohlthat), Material für den Januarbericht an Hitler, 10.02.1941, Bundesarchiv (Berlin) R 2/30701.

325

Reichsfinanzministerium (Breyhan) an Militärbefehlshaber in Belgien und Nordfrankreich (Wetter), 09.08.1941, Bundesarchiv (Berlin) R 2/274.

326

Reichsbank-Direktorium an Reichsfinanzministerium, 21.11.1940, Bundesarchiv (Berlin) R 2/56061.

327

Reichsbankstelle Rostock über die Devisenkontrolle in Warnemünde-Fährbhf. an Reichsbank-Direktorium, 16.05.1941, Bundesarchiv (Berlin) R 2/56058.

328

Militärbefehlshaber in Belgien und Nordfrankreich an Oberkommando des Heeres, Währungslage in Belgien, 01.12.1941, Bundesarchiv (Berlin) R 29/3.

329

Verwaltungsrat der Reichskreditkasse, 21.07.1942, Bundesarchiv (Berlin) R 29/4.

330

Lt. Int. beim Militärverwaltung Belgien und Nordfrankreich, Tätigkeitsbericht Nr. 6 (01.07–31.12.1942), Bundesarchiv-Militärarchiv, Freiburg RW 36/127; Abschlussbericht der Militärverwaltung Belgien und Nordfrankreich, 13. Teil, Währung und Finanzen, Winter 1944/45, 18, Bundesarchiv-Militärarchiv, Freiburg RW 36/225 (далее: Währung und Finanzen).

331

Armeefeldpostmeister Belgien und Nordfrankreich, Tätigkeitsbericht, 06.07.1942, Bundesarchiv-Militärarchiv, Freiburg RW 36/95.

332

Опрос автора среди пожилых женщин из широкого круга друзей и знакомых.

333

Адельгейд Б. в письме Г. Али 20.05.2003.

334

Dennler, Passion (Oktober 1940); Chmela-Bericht, NID-14615.

335

Wolf Goette (1909–1995) an seine Familie und an A., 06.07, 20.12.1940, 13.06, 05.10, 31.10, 17.11.1941, 28.04.1942, Stiftung Archiv der Akademie der Künste, Berlin, Wolf-Goette-Archiv, Prag 1939/42, WOGOs Briefe/I; WOGOs Briefe/II; WOGOs Briefe/III; 2/Familienbriefe Prag, Bd. 4.

336

Umbreit, Kontinentalherrschaft; Latzel, Soldaten.

337

Böll, Briefe.

338

Там же.

339

Там же.

340

Michel, Paris.

341

Лизелотта С. в письме Г. Али 25.05.2003.

342

Zollfahndung, beschlagnahmte Briefe des Soldaten Schwabe (02.12.1939 bis 16.06.1940), Bundesarchiv (Berlin) R 2/56100. О массовых грабежах германских солдат в 1939 году в Польше см.: Böhler, Auftakt.

343

Verwaltungsrat der Reichskreditkasse, 16.12.1941, Bundesarchiv (Berlin) R 29/3.

344

Reichswirtschaftsministerium, Besprechung über Devisenvorschriften für die besetzten sowjetischen Gebiete, 08.09.1941, Bundesarchiv (Berlin) R 2/56060. Постановление вышло 16 сентября 1941 года.

345

Reichsbankdirektorium an Reichsfinanzministerium, 17.08.1942

346

Bräutigam, Überblick; Oertel, Reichsbank; Heilmann (Hg.), Kriegstagebuch.

347

Marlene F. an G. Aly, 14.11.2003; о подобных вещах в Белоруссии см.: Gerlach, Morde.

348

Böll, Briefe.

349

Schmitt/Gericke, Feldpost; Ziegler, Erinnerungen; о прекрасном снабжении во вторую и третью зиму на Восточном фронте см.: Rass, Menschenmaterial.

350

Zollbestimmungen für Wehrmachtang. in Norwegen, Bundesarchiv (Berlin) R 2/58094.

351

Wehrmachtbefehlshaber Norwegen, Versand und Mitnahme von Waren, 14.07.1941, Bundesarchiv (Berlin) R 2/58094.

352

Причиной такой меры стало вмешательство шведской таможни, так как поезда с отпускниками шли через Швецию, Wehrmachtführungsstab, 09.01.1943, Bundesarchiv (Berlin) R 2/58094.

353

Tätigkeitsbericht des Chefint. Norwegen (01.01–31.03.1944), Bundesarchiv-Militärarchiv, Freiburg RW 7/1711b.

354

Dass. (01.04–30.06.1944), 1944.

355

Dass. (01.10–31.12.1943).

356

Verwaltungsrat der Reichskreditkasse, 01.07.1942, Bundesarchiv R 29/3; SS-Bundesarchiv, SS-Hauptamt (Klumm) an Reichsführer SS (Brandt), 09.11.1944, Petrik (Hg.): Okkupationspolitik.

357

17-я армия вермахта. – Примеч. пер.

358

Schmitt/Gericke, Feldpost.

359

Oberleitner, Feldpost.

360

Reichsfinanzministerium (Schwerin v. K.) an Chef des Oberkommandos der Wehrmacht, 24.10.1944, Bundesarchiv (Berlin) R 2/14554; R 2/323; В начале германской оккупации Италии Роммель издал приказ на ограничение «провоза товаров» в Германию, 21.09.1943, Bundesarchiv (Berlin) R 2/30601.

361

Militärbefehlshaber in Frankreich, Lt. Int. an Oberkommando des Heeres, 27.08.1943, Bundesarchiv (Berlin) R 2/14553.

362

Reichsfinanzministerium an Oberfinanzpräsident Würzburg, 12.06.1940, Bundesarchiv (Berlin) R 2/56059.

363

Reichsfinanzministerium, Zolldirektion (Siegert), Kontrolle der Wehrmachtangehörigen (durch die Hand des Herrn Staatssekretärs dem Herrn Minister), 13.6.1942, Bundesarchiv (Berlin) R 2/56061.

364

Feldpostamt 406, Juli 1940, Bundesarchiv-Militärarchiv, Freiburg RH 24/6/319; Gericke, Feldpost.

365

Oberkommando der Wehrmacht, 10.10.1940; Besprechung unter Vorsitz Görings zur wirtschaftlichen Ausnutzung der besetzten Gebiete, 07.10.1940, Landesarchiv Berlin A Rep. 92/105; застенчивый намек у Umbreit, Kontinentalherrschaft.

366

Oberkommando der Wehrmacht (Reinecke), Über den Versand und die Beschlagnahme von Feldpostpäckchen, 14.07.1942, Landesarchiv Berlin A Rep. 92/105.

367

Hitler Monologe (25/26.08.1942).

368

Там же (16.08.1942).

369

Hitlers Tischgespräche (17.07.1942).

370

Keitel, 16.08.1942, Landesarchiv Berlin A Rep. 92/105; 17.09.1942 рейхсминистерство финансов постановило, что приказ фюрера распространяется также на въезд из союзных и дружественных государств.

371

Göring vor den Staatssekretär, Reichskanzler und Militärbefehlshaber, 06.08.1942, Internationaler Militärgerichtshof, Nürnberg, Bd. 39.

372

Seydelmann, Balance.

373

Zollfahndungsstelle Kiel, TB, 01.08 1942–31.01.1943, Bundesarchiv (Berlin) R 2/56104.

374

Reinhardt an die für die ostdt. Grenzen zuständigen Oberfinanzpräsident, 28.01.1942, erweitert für die nord-, west- und süddt. Außengrenzen, 07.10.1942, Bundesarchiv (Berlin) R 2/31099.

375

Auswärtiges Amt (Wiehl) an Reichsfinanzministerium, Hamsterkäufe in Dänemark, 27.04.1940, Bundesarchiv (Berlin) R 2/56058.

376

Hauptverwaltung der Reichskreditkasse an Reichsbankdirektorium, 05.10.1940, Bundesarchiv (Berlin) R 2/56045.

377

Militärbefehlshaber in Frankreich, Tätigkeitsbericht, Armeefeldpostmeister (01.07–31.12.1940 u. 01.01–30.06.1941), Bundesarchiv-Militärarchiv, Freiburg RW 35/1390, там же, 1391.

378

H. V. Bl., 04.11.1940; Frank an Keitel, 25.11.1940, Bundesarchiv-Militärarchiv, Freiburg RW 7/1710a; Verwaltungsrat der Reichskreditkasse, 16.02.1942, Bundesarchiv (Berlin) R 29/2.

379

Böll, Briefe.

380

Böll, Werke, Bd. 7.

381

Oberkommando der Wehrmacht, 21.01.1942, Bundesarchiv-Militärarchiv, Freiburg RW 36/126; wortgleicher Entwurf des Oberkommandos der Wehrmacht /Allgemeines Wehrmachtamt, 06.10.1941, Bundesarchiv (Berlin) R 2/58094.

382

Reichsfinanzministerium (Wucher), 25.07.1942, Landesarchiv Berlin A Rep. 092/105; Reichszollblatt, Ausgabe B, 37(1942.

383

Göring vor den Staatssekretär, Reichskanzler und Militärbefehlshaber, Zusammenfassung der Ergebnisse (Klare), 6.8.1942, Internationaler Militärgerichtshof, Nürnberg, Bd. 39.

384

Göring an Schwerin v. K., 24.08.1942, Bundesarchiv (Berlin) R 2/58091.

385

Reichsfinanzministerium (Reinhardt) an die Oberfinanzpräsident, 07.10.1942, Bundesarchiv (Berlin) R 2/31099; Reichsfinanzministerium (Reinhardt), 28.09.1942, R 2/58094; Oberfinanzpräsident Hamburg an die Hauptzollämter, 08.10.1942, Bundesarchiv (Berlin) R 2/58088.

386

Göring an Militärbefehlshaber in Frankreich, 03.11.1943, Bundesarchiv (Berlin) R 2/14553.

387

Reichsfinanzministerium (Litter), Geldmittel in Dänemark, 02.10.1944, Politisches Archiv des Auswärtigen Amts, Berlin R 105210.

388

Böll, Briefe.

389

Zollfahndungsstelle Nürnberg an Reichsfinanzministerium (Galleiske), 03.09.1943, Tätigkeitsbericht der Zollfahndungsstelle (1943/44), Bundesarchiv (Berlin) R 2/56045/56105.

390

Упомянутые и многие сотни других примеров можно найти в отчетах таможенных органов главам финансовых ведомств, Bundesarchiv (Berlin) R 2/56103–6.

391

Abschlussbericht der Militärverwaltung Belgien, Bundesarchiv-Militärarchiv, Freiburg RW 36/257.

392

Кличка членов НСДАП. – Примеч. пер.

393

National Archives Rg 242 T 454/92, Aufn. 973–978 (Bundesarchiv (Berlin) R 6/81), Hervorh. i. Orig.; Gerlach, Morde.

394

Hitler, Monologe (17/18.09.1941).

395

Hillgruber (Hg.), Staatsmänner, Bd. 2 (Gespräch mit dem kroatischen Botschafter Budak, 14.02.1942).

396

Hitler, Monologe (6.8.1942).

397

Vermerk, Tagung in Rowno (Lt. v. Engelbrechten), 26–28.08.1942, Bundesarchiv (Berlin) R 6/243.

398

Kaufmann rückblickend an Göring, 04.09.1942, Bajohr, «Gefühlsduseleien».

399

Oberfinanzpräsident Köln (Kühne) an Oberlandesgericht-Präsident Köln, 04.11.1941, Rummel/Rath, Reich.

400

Longerich, Politik.

401

Oberfinanzpräsident Köln and Oberlandesgericht-Präsident, 04.11.1941, Rummel/Rath, Reich.

402

Oberfinanzpräsident Westfalen an Finanzämter über die beginnende Abschiebung der Juden, 08.12.1941, Dreßen, Betrifft; Beer, Kriegsalltag.

403

Schwerin v. K. an Rosenberg, 14.03.1942, Woitkowski, Schwerin v. K. (Landesarchiv Berlin A Rep. 093–03/54611).

404

Reichsfinanzministerium (Maaß) an die Oberfinanzpräsidenten, 14.08.1942, Rummel/Rath, Reich.

405

Dreßen, Betrifft.

406

Fernschreiben (Rosenberg) an Militärbefehlshaber in Frankreich, 29.01.1942, Bundesarchiv R 2/14567.

407

Нацистская организация, разграбившая более 70 тыс. домов французских, бельгийских и датских евреев. – Примеч. пер.

408

Bericht über die M-Aktion, 07.08.1944, Landesarchiv Berlin, B Rep. 039–01/358.

409

Reichsfinanzministerium (Litter), Maßnahmen gegen Juden in Frankreich, 13.02.1942, Bundesarchiv (Berlin) R 2/14867.

410

Rosenberg an Hitler, 18.12.1941; Lammers an Keitel, 31.12.1941; Rosenberg an Utikal, 14.01.1942; Einsatzstab an Militärbefehlshaber in Frankreich, 04.02.1942; Dienststelle Westen, Zwischenbericht (Herbst 1942), NG 3058; Dt. Botschaft Paris (Schleier) an Auswärtiges Amt, 30.01.1942, NG-5018.

411

Utikal an Adjutant Görings (Major v. Brauchitsch), 21.04.1943, National Archives Rg 238/case XI/45, Aufn. 1017.

412

Dt. Botschaft Paris (Abetz) an Auswärtiges Amt (Rademacher), 31.01.1942, NG-5018.

413

Göring-Besprechung (Berchtesgaden), 28.04.1943, National Archives RG 238/case XI/F. 28 (NG 3392).

414

Wehrmachtbefehlshaber der Waffenstillstandskommission, Besatzungskosten, 18.04.1943, PAAAR 107415.

415

Rosenberg zu Hitler, 17.11.1943, National Archives Rg 238/case XI/45, Aufn. 964–67.

416

Geschäftsprüfung der DW, Paris («…in ordnungsgemäßen Bahnen»), 15.09.1943, Dreßen, Betrifft; Dreyfus/Gensburger, Camps.

417

Rummel/Rath, Reich.

418

Abschlussbericht über den Großangriff auf Köln 30/31.05.1942 (Grohe), Rüther, Köln.

419

DW, Gesamtbericht, 08.06.1944, Dreßen, Betrifft.

420

DW, 07.08.1944, Landesarchiv Berlin B Rep. 039–01/358; Reichsministerium für die besetzten Ostgebiete, Koeppen an Zölffel, 16.07.1943, Dreßen, Betrifft; zum Ruhrgebiet Blank, Ersatzbeschaffung.

421

Kanzlei des Führers an Oberfinanzpräsident, Wien, Veräußerung des dem Dt. Reich zugefallenen jüdischen Vermögens, 21.08.1942, Bundesarchiv (Berlin) R 2/31096.

422

United Restitution Organization (Hg.), M-Aktion.

423

Parteikanzlei Hitlers der NSDAP, 05.06.1942; Oberfinanzpräsident Köln (Kühne) an Reichsfinanzministerium (Gündel), 09.06.1942, Bundesarchiv (Berlin) R 2/31096.

424

Rüther, Köln.

425

A. J. van der Leeuw, Die Behandlung des in den Niederlanden lagernden Umzugsgutes ausgewanderter Juden, 20.07.1959, Landesarchiv Berlin B Rep. 039–01/321; United Restitution Organization (Hg.), M-Aktion.

426

Ebbinghaus u. a. (Hg.), Heilen.

427

Rummel/Rath, Reich.

428

Offenes Geheimnis.

429

Aalders, Geraubt.

430

Tätigkeitsbericht der Treuhandstelle Prag (ca. März 1943), Landesarchiv Berlin B Rep. 039–01/314; Eidesstattliche Erklärung v. Ludvik Engel, Praha d. 04.10.1963, Landesarchiv Berlin B Rep. 039–01/313; zum Ruhrgebiet Blank, Ersatzbeschaffung; zu Köln Dreßen, Betrifft; Adler, Mensch.

431

Zu Königsberg Aly, Tunnel; zu Düsseldorf Pätzold/Schwarz, Auschwitz; Zimmermann, Deportation.

432

Bajohr, Arisierung.

433

Seydelmann, Balance, Bajohr, Arisierung.

434

Aalders, Geraubt.

435

Erläuterungen zum Leistungsbericht der DW für 1943, 08.01.1944, United Restitution Organisation (Hg.), M-Aktion.

436

Reichsministerium für die besetzten Ostgebiete (Meyer) an Reichskommissariat Ukraine, 09.11.1942; Reichsfinanzministerium (Eckhardt), 01.12.1942, Bundesarchiv (Berlin) R 2/30585.

437

Auswärtiges Amt (Maltzan), Schwarzkäufe in Frankreich, 26.11.1941, PAAAR 107060; Militärbefehlshaber in Frankreich, 22.04.1943, Bundesarchiv (Berlin) R 2/14552.

438

A. W. (Morett), 15.06.1946, Centre des Archives Économiques et Financières (Savigny-Le-Temple) B 5701,5.

439

Vierjahresplan (Veltjens), 2. Erfahrungsbericht des Bev. für Sonderaufgaben (01.07 bis 30.11.1942), PS-1765.

440

Aalders, Geraubt.

441

Militärbefehlshaber in Frankreich, Int. (Lenz) an Oberkommando des Heeres, 22.07.1942, Bundesarchiv (Berlin) R 29/4; ders. an Reichskreditkasse Paris, 22.08–27.10.1942; Oberkommando der Wehrmacht, Geh. Kdosache (Biehler), 20.11.1942, Bundesarchiv (Berlin) R 2/14552.

442

Reichsfinanzministerium (v. Manteuffel) an Vierjahresplan (Legler), 22.02.1943, National Archives Rg 238/case XI/44, Aufn. 435.

443

Tätigkeitsbericht des Delegierten der Reichsregierung für Wirtschafts- und Finanzfragen bei der Französischen Regierung (Hartlieb), Feb. 1945, Historisches Archiv der Deutschen Bundesbank, Frankfurt a. M. B 330/4600. Поскольку товары якобы были куплены по ценам черного рынка, причем по завышенным в пять раз, Хартлиб усмотрел в этом «растрату» 80 % от общей суммы, поскольку «данные суммы были отражены как военные прибыли во французской экономике».

444

Göring, 06.08.1942, Internationaler Militärgerichtshof, Nürnberg, Bd. 39.

445

Boberach (Hg.), Meldungen, 05, 08, 12.10, 09.11.1942.

446

Goebbels-Tagebuch, II/6.

447

Führerhauptquartier (Bormann), 25.12.1942, Bundesarchiv (Berlin) R 2/31093.

448

Göring-Sitzung in Berchtesgaden zur» Durchführung des Führererlasses vom 13.01.1943 über den umfassenden Einsatz von Männern und Frauen für Aufgaben der Reichsverteidigung in den besetzten Gebieten«, 28.04.1943, NG-3392.

449

Vierjahresplan (Gramsch) an Reichsfinanzministerium (Breyhan), 28.08.1943, Bundesarchiv (Berlin) R 2/67; Reichsfinanzministerium (Bußmann), 08.10.1943, Bundesarchiv (Berlin) R 2/14552; в значительной степени в восхваляющем тоне об управлении вражеским имуществом см.: Lindner, Reichskommissariat.

450

Böll, Briefe.

451

Abschlussbericht Wirtschaftslenkung in Belgien (Militärverwaltung Amtschef Lampe), Bundesarchiv-Militärarchiv, Freiburg RW 36/257.

452

Göring-Besprechung (Berchtesgaden), 28.04.1943, National Archives RG 238/case XI/F. 28 (NG-3392).

453

Tätigkeitsbericht Nr. 1 des Int. beim Militärbefehlshaber in Belgien und Nordfrankreich (01.07–31.12.1940), Bundesarchiv-Militärarchiv, Freiburg RW 36/118.

454

Rundschreiben der Militärverwaltung Belgien und Nordfrankreich, Der Int. (gez. von Falkenhausen), 02.10.1941, Bundesarchiv-Militärarchiv, Freiburg RW 36/123. Александр фон Фалькенхаузен (1878), генерал от инфантерии, с мая 1940 года по 18 июля 1944 года военный командующий в Бельгии, 29 июля арестован в связи с событиями 20 июля 1944 года.

455

Reichsbank, Volkswirtschaftliche Abteilung zum Tätigkeitsbericht der Militärverwaltung Belgien und Nordfrankreich (01.06–01.09.1942), 24.10.1942, Bundesarchiv (Berlin) R 2/14552; Elastische Staatsfinanzierung in Belgien, in: Bank-Archiv, 1942.

456

Tätigkeitsbericht Nr. 2 des Int. beim Militärbefehlshaber in Belgien und Nordfrankreich (01.01–31.03.1941), Bundesarchiv-Militärarchiv, Freiburg RW 36/119; Auswärtiges Amt (Maltzan), Besatzungskosten Belgien (März 1942), Politisches Archiv des Auswärtigen Amts, Berlin R 105284.

457

Verwaltungsrat der Reichskreditkasse, 03.07.1941, Bundesarchiv (Berlin) R 29/1.

458

Währung und Finanzen.

459

Листовка обнаружена 06.02.1941 в Брюсселе, Bundesarchiv (Berlin) R 2/274.

460

Reichsfinanzministerium (Eckardt), Besatzungskosten in Belgien, 16.05.1941, Bundesarchiv (Berlin) R 2/274.

461

Konferenz der Befh. aller drei Waffengattungen und der Wirtschaftsfachleute in Belgien, 29/30.10.1941, Tätigkeitsbericht Nr.4 des Int. beim Militärbefehlshaber in Belgien und Nordfrankreich (01.07–31.12.1941), Bundesarchiv-Militärarchiv, Freiburg RW 36/123.

462

Verwaltungsrat der Reichskreditkasse, 13.08.1941, Bundesarchiv (Berlin) R 29/2; Reichskreditkasse Brüssel (Schulte), 03.11.1941; Militärbefehlshaber in Belgien und Nordfrankreich an Oberkommando des Heeres, Währungslage in Belgien, 01.12.1941, Bundesarchiv (Berlin) R 29/3; Militärverwaltung Belgien und Nordfrankreich, belg. Besatzungskosten (Juni 1941 – Sept. 1942), Anl. 03, 28.10.1942, Bundesarchiv (Berlin) R 29/4.

463

Militärbefehlshaber in Belgien und Nordfrankreich (Chef der Militärverwaltung), Belgiens Leistungen für die deutsche Kriegswirtschaft, 01.03.1942, Bundesarchiv-Militärarchiv, Freiburg RW 36/250.

464

Lt. Int. beim Militärverwaltung Belgien und Nordfrankreich, Tätigkeitsbericht Nr. 5 (01.01.1942–30.06.1942), Bundesarchiv-Militärarchiv, Freiburg RW 36/125, Anl. 5.

465

Währung und Finanzen.

466

Wirtschaftslenkung und Wirtschaftskontrolle in Belgien (MVA Chef Dr. Lange), Bundesarchiv-Militärarchiv, Freiburg RW 36/257; Tätigkeitsbericht Nr. 6 u. 7 des Lt. Int. beim Militärbefehlshaber in Belgien und Nordfrankreich (01.07.1942–30.06.1943), Bundesarchiv-Militärarchiv, Freiburg RW 36/127 u. 129.

467

Verwaltungsrat der Reichskreditkasse, 03.03.1941, Bundesarchiv (Berlin) R 29/1; das Abkommen über den Transport.

468

Bespr. Staatssekretär Neumann/Kriegsverwaltungsvizechef v. Craushaar in Brüssel, 16.02.1941, Bundesarchiv (Berlin) R 29/1.

469

Verwaltungsrat der Reichskreditkasse, 03.07.1941, Bundesarchiv (Berlin) R 29/1.

470

Verwaltungsrat der Reichskreditkasse an Hauptverwaltung der Reichskreditkasse, 1. und 12.06.1942, Bundesarchiv (Berlin) R 29/3; Vierjahresplan (Neumann) an Oberkommando der Wehrmacht (Tischbein, Thomas), Anl., 08.07.1942, National Archives Rg 328/case XI/44, Aufn. 546–50.

471

Währung und Finanzen; Militärbefehlshaber in Belgien und Nordfrankreich (v. Falkenhausen) an Vierjahresplan (Neumann), 14.05.1942, Bundesarchiv (Berlin) R 2/14552.

472

Reichsfinanzministerium an den Dt. Kommissar bei der Nationalbank v. Belgien (v. Becker), 09.10.1942, Bundesarchiv (Berlin) R 2/14552.

473

Wiehl (Auswärtiges Amt) an Minister und Staatssekretär, NG-2181.

474

Например, 21,6 т золота, 27.05.1943, Kommandostelle des Zollgrenzschutzes Frankreich (Mangold) an den Dt. Devisenkommissar in Frankreich (Michel), Archives Nationales, Paris AJ 40/1012, Bd. 2.

475

Vierjahresplan (Gramsch) an den Dt. Devisenkommissar in Frankreich (Michel), 15.09.1942, Archives Nationales, Paris AJ 40/1012, Bd. 1.

476

Währung und Finanzen.

477

Reichsfinanzministerium (Breyhan), Besatzungskosten, 13.10.1942, Bundesarchiv (Berlin) R 2/14552.

478

Tätigkeitsbericht Chefint. Niederl. (01.10–31.12.1943), Bundesarchiv-Militärarchiv, Freiburg RW 7/1710.

479

Einkommensteuer erhöht, Wirtschaftlicher Pressespiegel, 23–29.11.1942, Politisches Archiv des Auswärtigen Amts, Berlin R 107904.

480

Die niederl. Staatsschuld, Wirtschaftliche Tageschronik, 15.05.1942, Politisches Archiv des Auswärtigen Amts, Berlin R 107903.

481

Die niederl. Staatsschulden, Wirtschaftlicher Pressespiegel, 28.09–03.10.1942, 25.-31.1.1943, Politisches Archiv des Auswärtigen Amts, Berlin R 107904, 106869.

482

Verwaltungsrat der Reichskreditkasse, 15.01.1941, Bundesarchiv (Berlin) R 29/1.

483

Rinkefeil an Reichsfinanzministerium (Breyhan), 21.05.1942, Bundesarchiv (Berlin) R 2/30666.

484

Reichsbank, Volkswirtschaftliche Abteilung (Kretzschmann), Besatzungskosten in den nord- u. westeurop. Ländern, 26.08.1941, Bundesarchiv (Berlin) R 29/2.

485

Reichswirtschaftsministerium, monatl. LB über die allgemeine und wirtschaftliche Lage im Ausland (März 1944), NAT 71/59, Aufn. 785–799.

486

Reichswirtschaftsministerium, monatl. LB für die Niederl. (Hoffmann), 10.03 1944, National Archives T 71/59, Aufn. 761 f.

487

Reichsfinanzministerium (Litter), Gefährdung der Guldenwährung, 06.04.1944, Bundesarchiv (Berlin) R 2/56059.

488

Wirtschaftsprüfstelle, Tägl. Wirtschaftsbeobachtung, 19.9.1940, Politisches Archiv des Auswärtigen Amts, Berlin R 107901.

489

Steuerdruck auf das Wirtschaftsleben, Wirtschaftliche Tageschronik, 06.05.1942, Politisches Archiv des Auswärtigen Amts, Berlin R 107903.

490

Correspondentie, Bd. I.

491

Die neuen Wirtschaftssteuern, Nieuwe Rotterdamsche Courant, 08 u. 1 1.05. 1942.

492

Reichsfinanzministerium (Breyhan), Besprechung bei Schwerin v. K., 06.02.1942, Bundesarchiv (Berlin) R 2/14552, Рейхскомиссариат, 09.02.1942, теперь Нидерланды будут задним числом выплачивать «взнос на ведение войны против большевизма» с 1 июля 1941 года, сообщал Геринг Шверину фон Крозигу, 20.04.1942 Рейхсбанк оприходовал золотые слитки из Нидерландов и перевел соответствующую сумму по цене 2784 рейхсмарки за килограмм в центральную кассу рейха, 16.05.1942 правление Рейхсбанка со всем почтением проинформировало министра финансов рейха, «что из Nederlandsche Bank N. V. (Амстердам) благодаря взносу правительства Нидердландов в восточную кампанию в центральную кассу Германского рейхсбанка поступило 767 золотых слитков весом 9420 кг в качестве первой партии золота», за которые в казну Германского рейха было направлено без малого 26 млн рейхсмарок. В подшивке содержатся документы по дальнейшим транзакциям.

493

Нор и Па-де-Кале. – Примеч. пер.

494

Herbert, Best.

495

Об участии Мишеля в законе о скидках 1933 года см.: Aly, Rasse; в 1938 году Мишель в сотрудничестве с гестапо и НСДАП организовал назначение руководителей военной экономикой, Reichswirtschaftsministerium (Michel) an die Ober- und Regierungspräsidenten, 07.12.1938, NI-12513 (National Archives Rg 238/case XI/F.32)

496

Reichswirtschaftsministerium (Funk) an Auswärtiges Amt, 10.10.1940, Archives Nationales, Paris AJ 40/1019 (германский комиссар по иностранной валюте во Франции).

497

О биографии Шеффлера см.: Gerlach/Aly.

498

Reichsfinanzministerium (Berger) an Auswärtiges Amt, 09.09.1940, National Archives Rg 338/case XI/F44, Aufn. 884 f.

499

Verwaltungsrat der Reichskreditkasse, 27.02.1943, Bundesarchiv (Berlin) R 2/13502.

500

Besprechung (Vorsitz Göring), 28.04.1943, National Archives 238/case XI/F.28 (NG-3392); среди участников был Мишель.

501

Franz. Note über das dt.-französische Verhältnis (April 1941), Politisches Archiv des Auswärtigen Amts, Berlin Bundesarchiv (Berlin) 61136; Dt. Botschaft Paris (Gerstner) an Auswärtiges Amt HaPol, 03.07.1941, Archives Nationales, Paris AJ 40/1021.

502

Schachtschnabel, Finanzwirtschaft; Der französische Staatshaushalt, in: Bank-Archiv, Jg. 1943; Reichswirtschaftsministerium, monatl. Lagebericht für Frankreich, 10.02.1944, National Archives T 71/59. Согласно германским отчетам, в 1942 году в общей сложности 157,5 млрд французских франков было выплачено из бюджета Франции на оккупационные расходы и авансы по клиринговым платежам. Это было больше, чем общая сумма «расходов на саму Францию» (153,9 млрд французских франков). В 1943 году эти расходы сократились до 143,4 млрд, в то время как оккупационные расходы и авансы по клиринговым платежам выросли до 281,6 млрд французских франков, составив почти 200 % от французских государственных расходов. Tätigkeitsbericht (Schaefer), 05.04.1944, Politisches Archiv des Auswärtigen Amts, Berlin R 106959; Aide-Memoire (Hartlieb/Hemmen), Franz. Finanzlage und Vorschläge zur Deckung der Ausgaben, 07.05.1943, Archive de la Banque de France, Paris 1397199501/12.

503

Там же; Tätigkeitsbericht (Hartlieb), Feb. 1945, Historisches Archiv der Deutschen Bundesbank, Frankfurt a. M. B 330/4600.

504

Franz. Finanzlage (Dt. Botschaft Madrid), 21.01.1945, Politisches Archiv des Auswärtigen Amts, Berlin R 106959.

505

Tätigkeitsbericht (Hartlieb), Feb. 1945, Historisches Archiv der Deutschen Bundesbank, Frankfurt a. M. B 330/4600.

506

Там же; Évolution de la trésorerie et des dépenses publiques 1938–1945, SAEFB 0060911/1.

507

Arnoult, Finances.

508

Auswärtiges Amt HaPol (Vermerk Reinel), 07.11.1942, Bundesarchiv (Berlin) R 2/14552; Oberkommando der Wehrmacht (Kersten) an Auswärtiges Amt, 06.11.1942, PS-1741.

509

Reichsfinanzministerium (Berger) an Vierjahresplan (Gramsch), 15.01.1941, Bundesarchiv (Berlin) R 29/1; о реальном использовании денег см.: Hauptverwaltung der Reichskreditkasse an Reichsfinanzministerium, 21.02.1941; Umbuchungen 1941, Bundesarchiv (Berlin) R 29/2; Reichsfinanzministerium (Bayrhoffer) an Reichsverkehrsministerium, 10.12.1940, Archives Nationales, Paris AJ 40/1124 (Besatzungskosten A IV); Feindvermögen, Archives Nationales, Paris AJ 40/589.

510

Reichsfinanzministerium (Mayer), Rechnungsergebnis 1941, 06.08.1942, R 2/24250.

511

Konto AVI der Reichskreditkasse Paris, 1941, Archives Nationales, Paris AJ 40/1124; Waffenstillstandskommission, 24.05.1941, NG-3630.

512

Reichsfinanzministerium, 14.10.1942, geh.RS., Bundesarchiv (Berlin) R 2/14552; Militärbefehlshaber in Frankreich, Ltr. Int. an Oberkommando der Wehrmacht, 18.01.1943.

513

Tätigkeitsbericht (Hartlieb), Feb. 1945, Historisches Archiv der Deutschen Bundesbank, Frankfurt a. M. B 330/4600.

514

Reichsfinanzministerium, Primetex, 30.11.1942, Bundesarchiv (Berlin) R 2/14553.

515

Papiers >Monange<, Nachkriegsuntersuchungen, SAEF B 57045.

516

Aufbau, Aufgaben und bisherige Tätigkeit der Roges (Feb. 1942), Bundesarchiv (Berlin) R 2/30536.

517

Reichsfinanzministerium (Bußmann) an Reichshauptkasse, 24.10.1940, Archives Nationales, Paris AJ 40/1124 (в подшивках документов имеются сотни примеров). Heinz Schmid-Lossberg, Rüstungskontor GmbH usw., 08.06.1945, SAEF B 57045.

518

Devisenschutzkommando Frankreich an sämtliche Bankprüfer, Ankauf von ausländischen Wertpapieren durch deutsche Interessengruppen, 18.10.1941, Archives Nationales, Paris AJ 40/1027 (Devisenschutzkommando 2.5); Reichswirtschaftsministerium (Schlotterer) an die Bank der Deutschen Arbeitu. a. Banken, 24.10.1940, там же (Oberzollinspektor Kambartel).

519

Devisenschutzkommando Frankreich, Aktien der Compagnie Française des Mines de Bor, 21.02.1941, Archives Nationales, Paris AJ 40/1027 (Oberzollinspektor Kambartel).

520

Devisenschutzkommando Frankreich (Hartmann) an die Banque de Paris et des Pays Bas, 01.12.1941, Archives Nationales, Paris AJ 40/1027 (Devisenschutzkommando 2.5).

521

Reichsfinanzministerium an Reichshauptkasse, 06 u. 09.12.1940, Archives Nationales, Paris AJ 40/1124.

522

Besatzungskosten-Konto Frankreich A I. Benachrichtigungen des Reichsfinanzministeriums (15.10.1940–05.04.1943), Archives Nationales, Paris AJ 40/1 124.

523

Reichsfinanzministerium an Reichshauptkasse, 17.10.1940, Archives Nationales, Paris AJ 40/1124.

524

Umbreit, Kontinentalherrschaft.

525

Tätigkeitsbericht (Hartlieb), Feb. 1945, Historisches Archiv der Deutschen Bundesbank, Frankfurt a. M. B 330/4600.

526

Auswärtiges Amt (Dienststelle Rahn), Vorschläge zum dt.-ital. Clearingverkehr, 01.11.1943, Bundesarchiv (Berlin) R 2/30601.

527

О прочих взаимосвязях см.: Klinkhammer, Bündnis; Das neofaschistische Sozialisierungsprogramm, Neue Zürcher Zeitung, 31.10.1944, Bundesarchiv (Berlin) R 8119F/10883.

528

Bev. General der Dt. Wehrmacht in Italien, Gruppe Finanzen, Kriegslasten Italiens, 27.01.1944, Bundesarchiv (Berlin) R 2/30597.

529

Reichsfinanzministerium, dt.-ital. Finanzfragen, Bundesarchiv (Berlin) R 2/30597.

530

Reichsfinanzministerium, Wirtschaftsbeziehungen zu Italien, 20.11.1943, Bundesarchiv (Berlin) R 2/30601.

531

Bernhuber/Orgera, Archivio Storico Banca D’italia, Rom BdI Arch. Azzolini, Ufficio speziale di coordinamento, 00520010155 ff.; BdI, Conto № 5019 intestato al ministero Dr. Rodolfo Rahn, 02.11.1943–04.06.1946, Archivio Storico Banca D’italia, Rom BdI Segreteria particolare 493/5.

532

Dt. Botschaft in Italien, Finanzabteilung (Schmidt) an Reichsfinanzministerium (Berger), 29.06.1944; Bev. General d. Dt. Wehrmacht in Italien, Lagebericht (16.07–15.08.1944), Bundesarchiv (Berlin) R 2/30598.

533

Monatsbericht des dt. Kommissars bei der Nationalbank v. Belgien, 09.03.1943, Bundesarchiv-Militärarchiv, Freiburg RW 36/363.

534

Lemkin, Axis; Militärbefehlshaber in Frankreich an Oberkommando des Heeres Generalquartiermeister, 07.12.1940, Bundesarchiv (Berlin) R 2/14601; Reichsfinanzministerium (Breyhan), Lohntransfer der in Deutschland beschäftigten ausländischen Arbeiter, Mai 1944, Bundesarchiv (Berlin) R 2/30909.

535

Tätigkeitsbericht des Delegierten der Reichsregierung für Wirtschafts- und Finanzfragen bei der französischen Regierung (Hartlieb), Feb. 1945, Historisches Archiv der Deutschen Bundesbank, Frankfurt a. M. B 330/4600.

536

Reichsfinanzministerium (Breyhan), Lohntransfer ausländischer Arbeiter, Mai 1944, Bundesarchiv (Berlin) R 2/30909.

537

Auswärtiges Amt (Dienststelle Rahn), Vorschläge Zum Dt.-Italienischen Clearingverkehr, 01.11.1943; Reichswirtschaftsministerium (Süßkind-Schwendi), Stellungnahme, 10.11.1943, Bundesarchiv (Berlin) R 2/30601.

538

Armeeoberkommando 16, Oberquartiermeister an die Ortskommandantur, 21.01.1942, Bundesarchiv (Berlin) R 29/111.

539

Bundesarchiv (Berlin) R 2/31097.

540

Verordnung zur Sozialausgleichsabgabe, Reichsgesetzblatt I/1940.

541

Reichstarifordnung für poln. Landwirt. Arbeiter, 8.01.1940, Oertel, Kriegsfinanzierung; с неточностями у Herbert, Fremdarbeiter.

542

Diskussion der VO, Geheimes Preußisches Staatsarchiv, Berlin Rep. 77/307/4, 14 1.

543

Gesetze zur Änderung des Einkommensteuergesetzes, Reichsgesetzblatt I/1938, Reichsgesetzblatt I/1939.

544

Aly, Tunnel; Kaemmel/Bacciocco, Einkommensteuergesetz.

545

Frank-Tagebuch (Präg/Jacobmeyer; Abteilung Finanzen des Generalgouvernements (v. Streit), Besprechung beim Generalgouverneur, 04.10.1940, Archiwum Akt Nowych, Warschau Reg. Generalgouvernement/796.

546

Parteikanzlei Hitlers der NSDAP an Reinhardt, 26.05.1942, Bundesarchiv (Berlin) R 2/56926.

547

Reichsfinanzministerium, Einkommensteuerliche Sonderbehandlung der Juden, Polen und Zigeuner, 11.06.1943, Diskussionsbeitrag Hunsche (Reichssicherheitshauptamt), Bundesarchiv (Berlin) R 2/56926.

548

Согласно постановлению о налогообложении и обращении с рабочими с востока (Reichsgesetzblatt I/1942, Reichssteuerblatt 1942), от недельной заработной платы могло максимально оставаться на руках 17 рейхсмарок. Но практически ни один рабочий с востока не зарабатывал необходимой для этого недельной зарплаты в 70 рейхсмарок. Abzügetabelle für Ostarbeiter (Reichsarbeitsministerium), Juni 1942, NG-1952.

549

§ 8, 13 der Verordnung über die Einsatzbedingungen der Ostarbeiter, 30.06. 1942.

550

Das Sparsystem für Ostarbeiter, in: Bank-Archiv, Jg. 1942; Hautverwaltung der Reichskreditkasse, Ostarbeiter-Sparen, 21.06.1942, Bundesarchiv (Berlin) R 29/112 (автору вспоминаются так называемые школьные копилки в ФРГ в 50-х годах с такими же марками); Oertel, Kriegsfinanzierung.

551

Oertel, Kriegsfinanzierung; Eichholtz, Geschichte, Bd. 2.

552

Reichsfinanzministerium (Breyhan), Gehalts- und Lohntransfer der in Deutschland beschäftigten ausländischen Angestellten und Arbeiter (1941–1943), Mai 1944, Bundesarchiv (Berlin) R 2/30909. Поскольку здесь содержится информация лишь о части иностранных и подневольных рабочих, в таблице показаны не какие-либо результаты, а лишь тенденция к росту.

553

Статистические обзоры счетов бюджета рейха за 1938–1943 годы, приложения 1 и 2, составленные статистическим бюро рейхсминистерства финансов, ноябрь 1944 года, Bundesarchiv (Berlin) R 2/24250.

554

Wirtschaftliches Merkblatt (zur Unterrichtung der Truppe) (20.05.1942), Bundesarchiv-Militärarchiv, Freiburg RW 7/1711a.

555

Buchheim, Länder; Gerlach, Morde.

556

Verwaltungsrat der Reichskreditkasse, 10.06.1941, Bundesarchiv (Berlin) R 29/1.

557

Verwaltungsrat der Reichskreditkasse an Reichsfinanzministerium (Bayrhoffer), Bundesarchiv (Berlin) R 29/1.

558

Verwaltungsrat der Reichskreditkasse an Reichsfinanzministerium, 20.08 u. 29.08.1941, Bundesarchiv (Berlin) R 29/2; Oertel, Reichsbank.

559

Reichswirtschaftsministerium, Wirtschaftsstab Ost, 28.08.1941, Bundesarchiv (Berlin) R 29/2.

560

Verwaltungsrat der Reichskreditkasse, 10.06.1941, Bundesarchiv (Berlin) R 29/1.

561

Reichsfinanzministerium (Bußmann), 16.06.1941, über die Besprechung, 10.06 u. den Vermerk (Reichsbankdirektor Winter), 09.06., über ein Gespräch mit Schlotterer, Bundesarchiv (Berlin) R 2/14588.

562

Verwaltungsrat der Reichskreditkasse, 16.12.1941, Bundesarchiv (Berlin) R 29/3; Reichsbank, Bernhuber an Wilhelm, 20.10.1941, Bundesarchiv, Dahlwitz-Hoppegarten ZA Z-E 10237, Bd. 1; Schwerin v. K., Ostland-Währung, 17.02.1942, Bundesarchiv (Berlin) R 2/30915.

563

Verwaltungsrat der Reichskreditkasse, 14.05.1942, Bundesarchiv (Berlin) R 29/3.

564

Verwaltungsrat der Reichskreditkasse, 15.08.1942, Bundesarchiv (Berlin) R 29/4.

565

Frank an Schwerin v. K. und umgekehrt, Juli 1942, Bundesarchiv (Berlin) R 2/14588; Oertel, Reichsbank.

566

Verwaltungsrat der Reichskreditkasse, 03.03.1941, Bundesarchiv (Berlin) R 29/1.

567

Schwerin v. K. an Frank, 16.04.1940, Frank zustimmend an Schwerin v. K., 31.05.1940, Reichsfinanzministerium (Bußmann) an Emissionsbank, Krakau, 25.07.1940, Bundesarchiv (Berlin) R 2/5102.

568

Eine Notenbank für die Ukraine, Bank-Archiv, Jg. 1942.

569

Reichsfinanzministerium (Eckhardt), Umtausch von Rubeln in Karbowane, 30.04.1942, Bundesarchiv (Berlin) R 2/14591 (в документах в целом говорится о создании и функционировании Центрального банка Украины).

570

Wehrmachtkosten in der Ukraine, R 2/30586; Verwaltungsrat der Reichskreditkasse, 27.02.1943, Bundesarchiv (Berlin) R 2/13502.

571

Reichskommissariat Ukraine, Hauptabteilung Finanzen, 16.02.1943, Bundesarchiv (Berlin) R 2/30585.

572

Verwaltungsbericht der Zentralnotenbank Ukraine für 1942.

573

Göring an Backe, 29.10.1938, NG-235.

574

Reichsministerium für Ernährung und Landwirtschaft (Moritz), Getreidelagerräume, 28.10.1938, Bundesarchiv (Berlin) R 2/18157.

575

Eidesstattliche Erklärung von Kurt Kozuszek, 25.02.1947, National Archives Rg 238/case XI/F34, Aufn. 211–214 (NID-14478).

576

Beauvoir an J.-L. Bost, 28.08.1939, Frankfurter Allgemeine Zeitung, 03.07.2004.

577

Göring, 06.08.1942, Internationaler Militärgerichtshof, Nürnberg, Bd. 39.

578

Wirtschaftspol. Reichskredit Gesellschaft AG f.d. Wirtschaftsorganisation Ost, Gr. Landwirt., 23.05.1941, Internationaler Militärgerichtshof, Nürnberg, Bd. 36.

579

Gerlach, Morde.

580

Все цитаты из Aly/Heim, Vordenker.

581

Wehrmacht, Dimensionen.

582

Там же, цит. по: Aly, Rasse.

583

Oberkommando der Wehrmacht, Rücksendung eigener Winterbekleidung durch die im Osten eingesetzten Truppen, 30.04.1942, Landesarchiv Berlin A Rep. 92/105.

584

Oberfinanzpräsident Hamburg an Reichsfinanzministerium, 05.06.1942, Bundesarchiv (Berlin) R 2/58094.

585

Reichsministerium für die besetzten Ostgebiete an Oberkommando der Wehrmacht, 09.12.1942, Bundesarchiv (Berlin) R 2/30585.

586

Reichsfinanzministerium, Haushalt der Ukraine für 1942, Bundesarchiv (Berlin) R 2/30585; zu den Schwierigkeiten der Paket-Aktion Goebbels-Tagebuch (Okt. 1942).

587

Göring, 06.08.1942, Internationaler Militärgerichtshof, Nürnberg, Bd. 39.

588

Benzler (Belgrad) an Auswärtiges Amt, 13.09.1942, NAT 120/1174, Aufn. 70 ff.

589

Verhandlungen Backe/Bonnafous, 01.03.1943, Statistiken über die dt. Forderungen, 1943/44, Le Service des archives économiques et financières, B 49478/1; Militärbefehlshaber in Frankreich, 19.07.1944 о товарообороте между Германией и Францией там же, 57046 (Rapports allemands).

590

Tagung in Rowno (Lt. v. Engelbrechten), 26–28.08.1942, National Archives 242/24 (Dienststelle Westen files, Foreign Office).

591

Besprechung (Backe), 23.06.1942, Gerlach, Krieg.

592

Besprechung (Backe), 23.06.1942, Gerlach, Krieg.

593

Witte, Funkspruch.

594

Gerlach, Morde.

595

Goebbels-Tagebuch, II/6 (5. und 15.10.1942); Boberach (Hg.), Meldungen; Boelcke (Hg.), Krieg.

596

Reichsfinanzministerium, Bedeutung der besetzten Ostgebiete nach der dt. Ein- und Ausfuhrstatistik (Ostbilanz), 30.07.1943, Bundesarchiv (Berlin) R 2/30675.

597

Statistisches Handbuch.

598

Finanz- und Wirtschaftsstatistische Zahlen (Geheim), 31.05.1944. Bundesarchiv (Berlin) R 2/24250.

599

Aly/Heim, Vordenker.

600

Brief eines Angestellten des IG-Farben-Werks Premnitz an seinen Direktor, 14.06.1942, Kundrus, Kriegerfrauen.

601

Wette u. a. (Hg.), Jahr.

602

Burkert, Tage.

603

Für Juden nur ein Konto. Maßnahmen zur Sicherung des jüdischen Vermögens, Krakauer Zeitung, 26/27.11.1939.

604

Tätigkeit der Treuhandstelle für das Generalgouvernement, in: Die Ostwirtschaft, Jg. 1941, Nr. 1, Bundesarchiv (Berlin) R 2/5100.

605

Generalgouvernement, Abteilung Finanzen (Spindler) an Abteilung Innere Verwaltung, 15.01.1941, Bundesarchiv (Berlin) R 2/5100.

606

Plodeck gegenüber Frank, 19.01.1942, Frank-Tagebuch.

607

Hauptabteilung Finanzen des Generalgouvernement (Spindler) an die Leiter der anderen Abteilungen des Generalgouvernement, 24.04.1941, Archiwum Akt Nowych, Warschau Reg. Generalgouvernement/574; Hauptabteilung Finanzen des Generalgouvernements, Rundschreiben (Spindler), 15.01.1941, Archiwum Akt Nowych, Warschau, Reg. Generalgouvernement/1257; treuhänderisch verwaltete Vermögensobjekte (Plodeck), 03.08.1940; Treuhandstelle Generalgouvernement, Runderlass Nr. 11 (Plodeck), 08.11.1940, там же; Einzelfälle, там же, 1255.

608

Reichsfinanzministerium (Litter) an Auswärtiges Amt, 07.10.1942, Politisches Archiv des Auswärtigen Amts, Berlin R 111208.

609

Reichsbank Volkswirtschaftliche Abteilung, Besatzungskosten in den nordund westeuropäischen Gebieten, 26.08.1941, Bundesarchiv (Berlin) R 29/2.

610

Verwaltungsrat der Reichskreditkasse, 16.10.1941, Bundesarchiv (Berlin) R 29/2.

611

Tätigkeitsbericht Nr.3 des Int. beim WBB/NF (01.04–30.06.1941), Bundesarchiv-Militärarchiv, Freiburg RW 36/121.

612

Reichsfinanzministerium (Eckardt), Besatzungskosten in Belgien, 16.05.1941, Bundesarchiv (Berlin) R 2/274.

613

Bernhuber an Orgera, 23.11.1944, Archivio Storico Banca D’italia, Rom, Archivo Azzolini, Ufficio speziale di coordinamento, corr. Bernhuber e Nehlsen, 520010263; Archivio Storico Banca D’italia, Rom Vigilanza sulle aziende di credito 669/1/1.

614

Aalders, Raub.

615

Übersicht über Maßnahmen gegen Juden in den besetzten Gebieten (Rademacher), 23.5.1942, Politisches Archiv des Auswärtigen Amts, Berlin R 103285. Из приложения от 17 сентября 1942 года, которое было подготовлено к аудиторскому отчету счетной палаты, следует, что создание гетто и убийство сербских евреев стоило в общей сложности 33 500 000 динаров, Bundesarchiv (Berlin) R 26/VI/602; Bericht über die Verwaltung des Judenvermögens in Serbien (Gurski), 01.12.1944, (im Folgenden: Gurski-Bericht) Bundesarchiv (Berlin) R 26/VI/470.

616

Там же und RH (Müller) an GBW, Verwaltung des Judenvermögens, 03.06.1942, Bundesarchiv (Berlin) R 26/VI/602.

617

Vermerk Rademachers, Politisches Archiv des Auswärtigen Amts, Berlin Pol. Abteilung Judenfragen 36/1 (Serbien).

618

Schlussbericht der Kommissarischen Verwaltung des jüdischen Haus- und Grundbesitzes, 22.06.1943, Bundesarchiv (Berlin) R 26/VI/359.

619

Generalbev. für die Wirtschaft (Gurski) an Rechnungshof des Deutschen Reichs, 08.09.1942, Bundesarchiv (Berlin) R 26/VI/602.

620

Reichsfinanzministerium (Breyhan), 22.05.1942, Bundesarchiv (Berlin) R 2/30132.

621

Auswärtiges Amt, Handelspolitische Abteilung (Pamperrien), 20.06.1942, Politisches Archiv des Auswärtigen Amts, Berlin R 111255; die Besprechung betraf auch das bewegl. Judenvermögen, Reichsfinanzministerium (Breyhan), 01.07.1942, Bundesarchiv (Berlin) R 2/330.

622

Treuhandverwaltung und Judenvermögen, 23.03.1945, Bundesarchiv (Berlin) F 627 P.

623

Vierjahresplan (Gramsch) an Auswärtiges Amt, 20.06.1942.

624

Gurski-Bericht.

625

Der Bev. des Auswärtiges Amt beim Militärbefehlshaber in Serbien an Auswärtiges Amt, 13.09.1941, как и 5.11.1942, PAAAR 111208.

626

Gurski, 16.10.1944, Bundesarchiv (Berlin) R 26/VI/470; Gurski an Gramsch (Vierjahresplan), 30.04.1943, там же, Bd. 364; Schlarp, Wirtschaft. Реальный доход будет ниже, о развитии оккупационных издержек и инфляции в Сербии говорится в докладе Готтхарда (рейхсминистерство экономики), 15.01.1944, Bundesarchiv (Berlin) R 2/14553; рейхсминистерство финансов (Брейхан) оценивало еврейскую собственность в Сербии в 150 млн рейхсмарок (3 млрд динаров) на 22.05.1942, Bundesarchiv (Berlin) R 2/30132.

627

Schlarp, Wirtschaft.

628

Woermann (Auswärtiges Amt) an v. Rintelen (Auswärtiges Amt), Lage in Serbien, 24.09.1942, auf der Basis des Telegramms von Benzler (Belgrad), 19.09.1942, NAT 120/1174, Aufn. 093 ff.

629

О подробностях см. Gerlach/Aly, Kapitel.

630

Institut für Zeitgeschichte, München-Gutachten (Fauck), 28.11.1960, Landesarchiv Berlin B Rep. 039–01.

631

Gerlach/Aly, Kapitel; Reichsfinanzministerium (Patzer) an den Reichsprotektor, Prag, 08.07.1942, Landesarchiv Berlin B Rep. 039–01/313.

632

Dt. Bundesbank an LG Berlin, 11.02.1963, Landesarchiv Berlin B Rep. 039–01/3 13.

633

Protokoll v. Jüterbog «über Versorgung der Truppen und Dienststellen der Deutschen Wehrmacht in Ungarn», Bundesarchiv-Militärarchiv, Freiburg RW 7/1711b.

634

Schwerin v. K. an Keitel, 4.4.1944, Bundesarchiv R 2/14553.

635

Besprechung Belatiny/Scheffler, 29.04.1944, MOL Z 9 (Ung. Nationalbank, geh. Präsidialschriften), Schachtel 39.

636

Reichswirtschaftsministerium Hauptabteilung III (Leitung Schlotterer), 23.05.1944, Protokoll (Schomaker), 31.5., Gerlach/Aly, Kapitel.

637

Reichswirtschaftsministerium (Schomaker), MB für Ungarn, 13.06.1944, NAT 71/59, Aufn. 237–240.

638

Otto Donner (Forschungsstelle für Wehrwirtschaft), zur gegenwärtigen Finanzlage und den Möglichkeiten einer strafferen Steuerpolitik in Ungarn, Anfang Okt. 1944, Bundesarchiv (Berlin) R 2/30679.

639

National Archives Rg 238/case XI/F24, Aufn. 308.

640

Reichsfinanzministerium (Trapp), 17.03.1941, Bundesarchiv (Berlin) R 2/59888. Окончательный текст гласил: «Отошедшая государству собственность должна быть использована для достижения всех связанных с решением еврейского вопроса целей» (Reichsgesetzblatt I/1941).

641

Например, Preußische Staatsbank an Reichsfinanzministerium (Radebach), 24.09.1942, Bundesarchiv (Berlin) R 2/3180; Reichsfinanzministerium, Aufzeichnung (Parpatt), 31.08.1945, NAT 1139/53, NG-5294.

642

Erlass Hitlers über die Verwertung des eingezogenen Vermögens von Reichsfeinden, 29.05.1941, Reichsgesetzblatt I/1941; Verfahrensanordnungen und zahlreiche Einzelfälle Bundesarchiv (Berlin) R 1501/1838 (Reichsministerium des Inneren); Reichsfinanzministerium (Büro des Staatssekretärs), 1942, Bundesarchiv (Berlin) R 2/31098.

643

Reichsfinanzministerium (Burmeister) an Hauptabteilung Fin. des Generalgouvernements (Streit), 22.05.1942, Bundesarchiv (Berlin) R 2/5056.

644

Reichsfinanzministerium (Bayrhoffer) an die Finanzverwaltung der Landesregierungen, 26.09.1942, National Archives T 1139/50, NG-4997. Проведение по бумагам экспроприированной еврейской собственности в январе 1942 года изменилось. До сих пор изъятая собственность заносилась в статью XV главы 3 раздела 10. Reichsfinanzministerium (Maedel), 06.01.1942, Bespr. (Maedel, Patzer, Matthaeus, Pape), 23.12.1941, NAT 1139/50, NG 5001; Reichsfinanzministerium, Vereinfachung des Rechnungswesens (Maedel), 26.01.1945, Bundesarchiv (Berlin) R 2/56201; германские акции, куксы и паи государственных предприятий должны передаваться в Прусский государственный банк, прочие ценные бумаги – в центральную кассу Рейхсбанка, Reichsfinanzministerium (Patzer) an Oberfinanzpräsident Köln, 11.05.1942, National Archives T 1139/51, NG-5059; Reichsfinanzministerium (Schwerin v. K.) Haushaltsführung im Reich im Rechnungsj. 1945, 02.01.1945, Bundesarchiv (Berlin) R 2/56201.

645

Reichsfinanzministerium (Maedel), 17.01.1944, über den Besuch des Ministers in der Ausweichstelle Sigmaringen, NG-5338.

646

В переводе с нем. «Святой Макс». – Примеч. пер.

647

RS an den Leiter der SS-Standortverwaltung Lublin und den Verwaltungsleiter des K. L. Auschwitz (Frank), 26.09. Rundschreiben 1942, NO-724 (National Archives Rg 238/case XI/39, Aufn. 548 f.); денежные отчеты до 03.02.1943 по собранному в лагерях смерти золоту, валюте, перьевых ручках, часах и прочих «ценностях» находятся в Internationaler Militärgerichtshof, Nürnberg, Bd. 33. (PS-4024).

648

Erklärung Thoms, 8.5.1946, National Archives Rg. 238/case XI/39, Aufn. 551–56; Vernehmung Thoms, Internationaler Militärgerichtshof, Nürnberg, Bd. 13; Reichsbank zur Verwertung von Schmucksachen etc., 31.03.1944, PS-3947; Wirtschafts-Verwaltungshauptamt der SS (Frank) an Reichsfinanzministerium, 24.07.1944, National Archives Rg 238/case XI/44, Aufn. 383 f.; Patzer (Reichsfinanzministerium) an Gossel (Reichshauptkasse), 16.11.1944, NG-5544; Internationaler Militärgerichtshof, Nürnberg, Bd. 33.

649

Erklärung des Emil Puhl, 03.05.1946, in Baden-Baden, National Archives Rg 238/case XI/39, Aufn. 594 f.

650

Reichshauptkasse (Gossel) an Reichsfinanzministerium (Patzer), 07.09.1944, NG-4094; Patzer an Gossel, 16.11.1944, NG-5544.

651

Chef der Sicherheitspolizei und des SD an Armeeoberkommando 11, 12.02.1942, NOKW-631.

652

Zollfahndungsstelle (Scheplitz, Dolderer) an Oberfinanzpräsident Berlin, 01.04.1941, Verwertung von Juwelen und Edelmetall, Bundesarchiv (Berlin) R 2/Anhang/80; Zuständigkeitsverordnung, Reichsgesetzblatt I/1939; Leeuw, Griff.

653

Vierjahresplan, Geschäftsgruppe Devisen, 24.06.1943, Landesarchiv Berlin B Rep. 039–01/304; Bundesarchiv (Berlin) R 2/56240.

654

Reichsfinanzministerium, 26.03.1941, NG-4063.

655

Kwiet, Pogrom.

656

Möllenhoff/Schlautmann-Overmeyer, Familien, Bd. 2,2.

657

Там же, Bd. 1.

658

Einziehung jüdischen Vermögens (Quisling), 28.10.1942, an den Chef der norweg. Staatspolizei, Kopie an das Finanzdepartement, Landesarchiv Berlin B Rep. 039–01/381; письму предшествовало решение кабинета министров, Hilberg, Vernichtung; Reisel/Bruland, Report.

659

Übersichtsbericht u. a. zur Beschlagnahme jüdischen Eigentums in Norwegen, Landesarchiv Berlin B Rep. 039–01/381.

660

Das Reichsfinanzministerium (Maedel) mischte sich am 29.01 u. 26.05.1943 in die Angelegenheit» Judenvermögen in Norwegen «ein, Bundesarchiv (Berlin) R 2/30513.

661

Rechnungshof des Deutschen Reichs (Müller) an Reichskommissar Norwegen und Reichsfinanzministerium, 18.11.1943, Bundesarchiv (Berlin) R 2/11444.

662

Liquidationsamt an die Verwalter von Wohnungen, o. D., Landesarchiv B Rep. 039–01/381.

663

Reichskommissar Norwegen, Abteilung Finanzen (Korff) an Reichsfinanzministerium, 03.11.1943, Bundesarchiv (Berlin) R 2/357; Bohn, Reichskommissar, отказался от любого упоминания о ведомстве по ликвидации имущества.

664

Судя по всему, к моменту встречи в парижском отеле «Ритц» приказ был отдан одновременно в отношении Франции и Бельгии. Данные основаны на заключительном отчете военной администрации Бельгии и северной Франции, часть 16: имущество в доверительном управлении, раздел III: еврейское имущество (глава военной администрации, старший советник д-р Пишье), Bundesarchiv-Militärarchiv, Freiburg RW 36/227.

665

Treuhandvermögen; Doorslaer, Raub.

666

Treuhandvermögen.

667

Auszug des Reichsfinanzministeriums aus dem Tätigkeitsbericht des Militärverwaltung Belgien und Nordfrankreich, Feb. 1941, Bundesarchiv (Berlin) R 2/274.

668

Doorslaer, Raub.

669

Treuhandvermögen.

670

Währung und Finanzen.

671

Doorslaer, Raub.

672

Reichsfinanzministerium, 27.09.1944, Bundesarchiv R 2/305.

673

Befehlshaber der Sicherheitspolizei und des SD Niederlande, 21.06.1941, Leeuw, Reichskommissariat.

674

Verwaltung des Judenvermögens in den Niederlanden (Friedrich), 11.12.1943, Bundesarchiv R 2/11443b.

675

Aalders, Geraubt.

676

Wie korrupt die dort tätigen dt. Beamten waren, dokumentierte die Zollfahndungsstelle Lübeck 1943/44, Bundesarchiv (Berlin) R 2/56101.

677

Insoweit unterkomplex Dreyfus, Enteignung.

678

Aalders, Geraubt.

679

Höherer SS- und Polizeiführer (Rauter) an Himmler, 24.09.1942, Landesarchiv Berlin B Rep 039–01/320. Еще 2 февраля, то есть до окончательных распоряжений об экспроприации, глава оперативного штаба Розенберга в Амстердаме штурмбаннфюрер СС Шмидт-Штелер докладывал «по еврейскому вопросу»: «Германские ведомства не считают, что время для вынужденной эвакуации на восток пришло».

680

Arisierung des niederländischen Wirtschaftslebens, Wirtschaftliche Tageschronik, 21.04.1942, Politisches Archiv des Auswärtigen Amts, Berlin R 107903.

681

Verwaltung des Judenvermögens in den Niederlanden (Friedrich), 11.12.1943, Bundesarchiv (Berlin) R 2/11443b.

682

Приведенные Альдерсом (Aalders, Geraubt) цифры я считаю слишком заниженными в отношении оккупационных расходов и соответственно слишком завышенными в отношении доли евреев.

683

Militärbefehlshaber in Frankreich, Bericht der Gruppe Wi I/2 über die Behandlung feindlichen Vermögens im Geschäftsbereich des Militärbefehlshabers in Frankreich (20.10.1940 bis 15.08.1944), Archives Nationales, Paris AJ 40/589 (im Folgenden: Feindvermögen).

684

Там же.

685

Там же.

686

Там же (французские ценные бумаги, драгоценности, посуда, произведения искусства в деле о вражеском имуществе остались нетронутыми).

687

Там же.

688

Luftgaukommandantur Westfr., unbarer Zahlungsverkehr, 21.01.1941, Archives Nationales, Paris AJ 40//1106 (Luftwaffen-Überweisungen).

689

Hartlieb/Coquelin, 09.09.1943, Aide-mémoire, 07.05.1943, Archive de la Banque de France, Paris 1397199801/12.

690

Devisenschutzkommando Frankreich an Association professionnelle des banques, 14.11.1941, Archives Nationales, Paris AJ 40/1027 (Devisenschutzkommando 2.5, Verfügungen).

691

Memorandum (Hemmen) an Laval, 15.12.1942, PS-1741.

692

Laskier, Jewry.

693

Besprechungen, 11/12.12.1942 u. a. mit Lt. Int. Pichier (Militärverwaltung Belgien und Nordfrankreich) und Maedel (Reichsfinanzministerium), NG-5369.

694

Frl. Stiller (Privatbank in Wien) über ein Gespräch mit Maedel (Reichsfinanzministerium), 28.01.1943, ET T 37/218.

695

Besprechung, 16.10.1940, Bundesarchiv-Militärarchiv, Freiburg RW 35/772.

696

Herbert, Best.

697

Militärbefehlshaber in Frankreich, Wirtschaftsabteilung zur VO, 14.10.1940, Bundesarchiv-Militärarchiv, Freiburg RW 35/772.

698

Darstellung der Abteilung Wi I/1 (Fragment), Archives Nationales, Paris AJ 40/614 (5).

699

Briefwechsel Militärbefehlshaber in Frankreich/Sicherheitspolizei, Archives Nationales, Paris AJ 40/616; Steur, Dannecker.

700

Militärbefehlshaber in Frankreich (Michel), Wirtschafsbericht, Okt. 1940, Bundesarchiv (Berlin) R 2/265; ähnlich für Nov. 1940, R 2/14566; Militärbefehlshaber in Frankreich (Michel) an Reichswirtschaftsministerium (Klesper, Joerges), 22.09.1941, Archives Nationales, Paris AJ 40/615 (Dt. Beteiligungen. Allgemeines).

701

Compterendu de la réunion de liaison financesproduction, 25.02.1942, SAEF, B 0060936

702

Militärbefehlshaber in Frankreich (Michel) an Reichswirtschaftsministerium, 22.9.1941, SAEF 57046.

703

Abetz zu Gelich (it. комиссия по перемирию), 3/4.7.1942, Carpi, Between.

704

Niedermeyer (Militärbefehlshaber in Frankreich) an Militärbefehlshaber in Frankreich (Drueke), 04.07.1942, Bundesarchiv-Militärarchiv, Freiburg RW 35/1188; Militärbefehlshaber in Frankreich, Niedermeyer, Bericht Nr.1, 20.11.1944, Bundesarchiv-Militärarchiv, Freiburg RW 35/1191.

705

Militärbefehlshaber in Frankreich (Bargatzky), 26.08.1940, Herbert, Best.

706

Archives Nationales, Paris AJ 40/619, Mappe 1941; там же, 621, Bd. 2; zu Gerstner Aly, Rasse.

707

Verordnungsblatt des Militärbefehlshabers in Frankreich, Nr. 49 (20.12.1941).

708

«Grundsätze Judenfrage», Vermerke 1943, Archives Nationales, Paris AJ 40/591; vier Briefentwürfe (Michel) zur «Einziehung der Judenbuße» an Zentralabteilung im Hause, Union des Israélites, Generalkommissar für Judenfragen (Vallat), franz. Finanzministerium, 15.12.1941, Archives Nationales, Paris AJ 40/615 (Mappe 12); Verordnung über eine Geldbuße der Juden, 17.12.1941, Verordnungsblatt des Militärbefehlshabers in Frankreich, Nr. 49 (20.12.1941); Militärbefehlshaber in Frankreich (Stülpnagel) an Oberkommando des Heeres, 05.12.1941, NG-117.

709

Reichsfinanzministerium (Litter), Maßnahmen gegen die Juden in Frankreich, 13.02.1942, Haushalts- und kassenmäßige Behandlung der Judengeldbuße in Frankreich, 24.04.1942, Bundesarchiv (Berlin) R 2/14567; Oberkommando der Wehrmacht an Reichsfinanzministerium, Sicherstellung der Mittel aus der vom Militärbefehlshaber in Frankreich auferlegten Judenbuße usw., 08.04.1943; Militärbefehlshaber in Frankreich, LB, Anf. 1943, Bundesarchiv-Militärarchiv, Freiburg RH 2/592.

710

NG-4882, National Archives Rg 238/case XI/38, Aufn. 734–737.

711

Rahn an Megerle (Auswärtiges Amt), 06.04.1943, NG-2737, National Archives Rg 238/case XI/38, Aufn. 741.

712

Artikel 15 des Decreto legislativo del Duce «Nuove disposizioni concernenti i beni posseduti dai cittadini di razza ebraica», 04.01.1944, Gazzetta Ufficiale, N. 6, handelt ausdrücklich davon; für Ungarn Gerlach/Aly, Kapitel.

713

Wehrmacht, Dimensionen.

714

Zur antijüdischen Gesetzgebung des Militärbefehlshaber in Frankreich und der franz. Regierung, Rechtsstellung; Tables des textes concernant la situation des biens juifs, SAEF B 47361.

715

Darstellung der Abteilung Wi I/1 (Fragment), Archives Nationales, Paris AJ 40/614 (5). Michel unterstanden für die «Entjudung» OKVR Dr. Blanke, Kriegsverwaltungsrat Stenger, Dr. Mangold.

716

Verordnungsblatt des Militärbefehlshabers in Frankreich, Nr. 79 (09.12.1942); там же, Nr. 97 (27.09.1943); Dreyfus, Pillages.

717

Militärbefehlshaber in Frankreich, Abteilung Wirtschaft an den Beauftragten des Militärbefehlshaber in Frankreich für das dt. Vermögen in den besetzten franz. Gebieten, 04.06.1942, Archives Nationales, Paris AJ 40/616 (Feindvermögen).

718

Niedermeyer, 04.07.1942, Bundesarchiv-Militärarchiv, Freiburg RW 35/1188.

719

См. например Benachrichtigungen der Aero-Bank, Paris (Filiale der Bank der Deutschen Luftfahrt A. G. Berlin), bei der Niedermeyer seine Sammelkonten und Depots eingerichtet hatte, Archives Nationales, Paris AJ 40/621, Bd. 5. Нидермейер также работал в первую очередь с французскими управляющими, преимущественно приказывая ликвидировать экспроприированные предприятия, там же, Bd. 4.

720

Reichsfinanzministerium (Litter), Maßnahmen gegen die Juden in Frankreich, 13.02.1942, Bundesarchiv (Berlin) R 2/14567.

721

Reichsfinanzministerium an Militärbefehlshaber in Frankreich, Abwicklungsstab Potsdam, 11.10.1944, Bundesarchiv (Berlin) R 2/305.

722

О создании компании, Archives Nationales, Paris AJ 40/591 (Treuhandstelle Organisation); zur Gründung Verordnungsblatt des Militärbefehlshabers in Frankreich (09.01.1941); Feindvermögen, Archives Nationales, Paris AJ 40/589.

723

Там же.

724

Militärbefehlshaber in Frankreich, Verwaltungsstab, Abteilung Wirtschaft (Michel) an Treuverkehr Deutsche Treuhand AG, 21.05.1942, Archives Nationales, Paris AJ 40/591, (Treuhandstelle Organisation).

725

Militärbefehlshaber in Frankreich, Abteilung Wirtschaft für den Chef der Militärverwaltung, 25.02.1944, Archives Nationales, Paris AJ 40/591 (Treuhandstelle Organisation). Функции полномочного представителя военного командующего по «деиудизации» при Генеральном комиссаре по делам евреев исполнял, по крайней мере временно, советник военной администрации Штенгер. Там же, Grundsätzliche Judenfragen.

726

Abschlussbericht der Treuverkehr Deutsche Treuhand AG, Geschäftsstelle Paris, 1941, 1. Bd., Archives Nationales, Paris AJ 40/591 (Rapports de la Treuhand sur sa propre activité).

727

Treuverkehr Deutsche Treuhand AG, Geschäftsstelle Paris, Bericht für 1941, Vorbericht, 14.03.1942, Archives Nationales, Paris AJ 40/591.

728

Stenger an Generalkommissariat für Judenfragen, 04.12.1942, Archives Nationales, Paris AJ 40/617, Bü. 4; ähnlich, 31.03.1943, там же, 618A, Bü. 2.

729

Scheffler an Union syndicale des banquiers de Paris et de la province, 21.06.1941, Archives Nationales, Paris AJ 40/1027 (Mappe 5).

730

Вражеское имущество (см. сноску 3 на с. 270).

731

République Française, Spoliation.

732

Feindvermögen; Dreyfus, Pillages, verkennt das eindeutige finanzwirtschaftliche Ziel der deutschen «Entjudungs»-Politik.

733

AB/Treuverkehr Deutsche Treuhand AG, Geschäftsstelle Paris, 1942 u. 1943, Archives Nationales, Paris AJ 40/591.

734

Feindvermögen.

735

Anlegung Treuhandgelder, Archives Nationales, Paris AJ 40/595A; (franz.) Revision der Treuhand und Revisionsstelle des Militärbefehlshaber in Frankreich, 16.10.1944, Landesarchiv Berlin B Rep. 039–01/355.

736

Rede v. 05.02.1939, Lipscher, Juden; zu Mach Tönsmeyer, Slowakei.

737

Kaiser, Politik.

738

Lipscher, Juden.

739

Там же; Tönsmeyer, Raub.

740

Kaiser, Politik.

741

Aly/Heim, Vordenker.

742

Lipscher, Juden.

743

Abschlussbericht der Deutschen Heeresmission Slowakei (Herzog), 10.05.1941, Bundesarchiv-Militärarchiv, Freiburg RH 31/IV/11.

744

Kaiser, Politik; Lipscher, Juden; Tönsmeyer, Raub.

745

Jahresbericht des Gouverneurs der Slow. Nationalbank (Korvas), 27.02.1943, Bundesarchiv (Berlin) R 2/13492.

746

Reichsfinanzministerium, Nov. 1942, o.U., Bundesarchiv (Berlin) R 2/30703.

747

Lipscher, Juden.

748

Abschöpfungsprobleme.

749

Reichsfinanzministerium, Nov. 1942, o. U., Bundesarchiv (Berlin) R 2/30703; Boelcke, Kosten; A. J. van der Leeuw, Gutachten, 08.11.1962, zur Enteignung der beim» Bankhause «Lippmann, Rosenthal & Co. abgelieferten Wertpapiere (Fortsetzung I), Landesarchiv B Rep. 039–01/322.

750

Bescheinigung der kroatischen Juden-Abteilung, 17.05.1941, für Hermann Bosnjak (Blühweiss) und Cilika Pick über die Beschlagnahme verschiedener Wertgegenstände, Landesarchiv Berlin B Rep. 039–01/294; Rückerstattungssachen Sternfeld und Anica Polic, verw. Ehrenfreund und weitere Fälle.

751

Institut für Zeitgeschichte, München (Auerbach) an Wiedergutmachungskammer Berlin, 03.10.1962, Landesarchiv Berlin B Rep. 039–01/294.

752

Frankfurter Zeitung, 05.01.1943, Bundesarchiv (Berlin) R 2/60251.

753

Hilberg, Vernichtung.

754

Neubacher, Sonderauftrag; Aufstellung der Dt. Gesandtschaft Sofia, 03.02.1941, об авансе на командировочные расходы «членам специальной делегации посланника д-ра Нойбахера» (строго секретно). Помимо Нойбахера, в нее входили д-р Райнхард Кённинг (рейхсминистерство финансов), д-р Рейнгардт (рейхсминистерство экономики), директор Рейхсбанка Рудольф Заттлер, интендант Кальтенеггер (верховное командование вермахта), д-р Билер (верховное командование вермахта) и интендант д-р Ульрих (верховное командование вермахта), Politisches Archiv des Auswärtigen Amts, Berlin 10565 (PA Neubacher), Bundesarchiv, Dahlwitz-Hoppegarten, ZA/ZE/6900 (PA Sattler).

755

Haupabtelung an Hauptverwaltung der Reichskreditkasse (Scholz), 17.02.1941, Bundesarchiv (Berlin) R 29/1.

756

Verwaltungsrat der Reichskreditkasse (Kretzschmann), 03.03.1941, Bundesarchiv (Berlin) R 29/1.

757

Verwaltungsrat der Reichskreditkasse, 09.04.1941, Bundesarchiv (Berlin) R 29/1; Reichskreditkasse Sofia an Reichsbank (Waldhecker), 15.04.1941.

758

Reichskreditkasse Sofia an Verwaltungsrat der Reichskreditkasse, 05.06.1941. Второго апреля 1942 года «кредитный» лимит, по данным кредитной кассы рейха в Софии, составлял уже 3,4 млн левов, Bundesarchiv (Berlin) R 29/3.

759

Dt. Gesandtschaft Sofia (Richthofen) an Auswärtiges Amt, 31.05.1940, 18.2.1941, Politisches Archiv des Auswärtigen Amts, Berlin R 110010.

760

Dt. Gesandtschaft Sofia (Beckerle) an Auswärtiges Amt, 12.11.1942, Politisches Archiv des Auswärtigen Amts, Berlin R 110010; Verwaltungsrat der Reichskreditkasse, 16.12.1941, Bundesarchiv (Berlin) R 29/3.

761

Verwaltungsrat der Reichskreditkasse, 16.12.1941, Bundesarchiv (Berlin) R 29/3; Mischaikov, Bulgarien; Monatsbericht Bulgarien, Febr. 1944, National Archives T 71/59, Aufn. 748 f.; Reichsbank, Volkswirtschaftliche Abteilung (Eicke), 08.07.1944, Bundesarchiv (Berlin) R 2/13502.

762

Hillgruber (Hg.), Staatsmänner (Hitler und Bojiloff, 05.11.1943).

763

Von dt. Seite dilatorisch geführter Schriftwechsel, Bundesarchiv-Militärarchiv, Freiburg RW 7/1709a; о контроле за вывозом товаров из Болгарии там же, 1710b; Kriegstagebuch Int. bei der Deutsche Heeresmission in Rumänien, 31.10.1941, Bundesarchiv-Militärarchiv, Freiburg RH 31/I/v. 156.

764

Dt. Gesandtschaft Sofia (Beckerle) an Auswärtiges Amt, 12.03.1942, Politisches Archiv des Auswärtigen Amts, Berlin R 110010.

765

Assa, Macedonia; Matkowski, History; Mischaikov, Bulgarien; Chary, Jews.

766

Anordnung des Bulg. Ministerrats, 04.07.1941, Reichskreditkasse Sofia, 05.07.1941, Politisches Archiv des Auswärtigen Amts, Berlin R 110030.

767

Lemkin, Axis.

768

Chary, Jews, schätzt das Vermögen der Juden, die in den bulgarisch besetzten Gebieten lebten, auf 1,5 Mrd. Lewa.

769

Kolonomos/Veskovich-Vangeli, Jews, Bd. 1.

770

Bulgarisches Amtsblatt, No. 192, 29.08.1942; Übersetzung ins Deutsche, Landesarchiv Berlin B Rep. 039–01/318.

771

Dannecker an Eichmann, 23.02.1943 (gesehen Beckerle), ET T 37/54.

772

Hilberg, Vernichtung.

773

Kriegstagebuch Wirtschaftsoffizier Sofia (01–30.06.1943, Überblick), Bundesarchiv-Militärarchiv, Freiburg RW 29/81.

774

Chary, Jews (если подсчитать военную инфляцию, сумма будет вдвое меньше; для представленных здесь соображений это не имеет значения).

775

Dt. Fassung, Landesarchiv Berlin, B Rep. 039–01/342.

776

От министерства финансов Румынии был направлен старший правительственный советник д-р Берш, за вопросы контроля над ценами отвечал старший правительственный советник Шульте. Кроме того, судя по всему, ввиду возможной войны против Советского Союза в Румынию был направлен специалист по строительству дорог и по сельскому хозяйству Фахман. Clodius an Auswärtiges Amt (Schwager), 13.12.1940, Clodius an Neubacher, 19.10.1940, Politisches Archiv des Auswärtigen Amts, Berlin PA Neubacher 10565.

777

Reichsfinanzministerium (Breyhan), Rumänien-Sitzung, 12.10.1940, mit Schlotterer, Landwehr, Reinhardt (Reichswirtschaftsministerium) und Neubacher, Bundesarchiv (Berlin) R 2/30703.

778

Das Siedlungswerk von 1942 in Rumänien, in: Raumforschung und Raumordnung 7 (1943); Ancel, Seizure.

779

Reichsfinanzministerium, Truppenausgaben in Rumänien, Juni 1942, Bundesarchiv (Berlin) R 2/60196.

780

Reichsfinanzministerium (Mayer), Rechnungsergebnis 1941, 06.08.1942, Bundesarchiv (Berlin) R 2/24250; zur Anfangsphase der» Abfindung durch Sachleistung «Reichsfinanzministerium (Bänfer), Ansprüche der umzusiedelnden Volksdeutschen, 20.10.1939, Bundesarchiv (Berlin) R 2/30011.

781

Reichsbank (Waldhecker), 16.01.1941, Bundesarchiv (Berlin) R 2/30703.

782

Aly, Endlösung.

783

Gutachten des Instituts für Zeitgeschichte, München (S. Fauck) zur Judenverfolgung in Rumänien an Wiedergutmachungskammer Berlin, 20.09.1961, Landesarchiv Berlin B Rep. 039–01/298; Ancel, Seizure.

784

Reichsfinanzministerium (Breyhan) über die Rumänien-Sitzung im Reichswirtschaftsministerium, 12.10.1940, Bundesarchiv (Berlin) R 2/30703.

785

PA Sattler, Bundesarchiv, Dahlwitz-Hoppegarten, ZA/ZE/6900; Reichsbank (Waldhecker), dt.-rumänische Verhandlungen, Jan. 1942, Bundesarchiv (Berlin) R 2/30703.

786

Dienstreise des Reichsbank-Vizepräsidenten Lange und des Reichsbank-Dir. Kretzschmann nach Athen, Saloniki, Sofia, Bukarest, Belgrad und Budapest, 24–30.05.1941, Bundesarchiv (Berlin) R 29/1.

787

Denkschrift, Nov. 1940, Goerdeler, Schriften.

788

Reichsbank (Waldhecker, Trier), 13.12.1940, Bundesarchiv (Berlin) R 2/30703.

789

Währungslage in Rumänien (Blessing), Bukarest, 08.10.1941, abgefasst im Auftrag Neubachers, dem Gouverneur der Rumänischen Nationalbank vorgelegt, Bundesarchiv-Militärarchiv, Freiburg RH 31/I/v. 66.

790

Militärattaché und Chef der Dt. Wehrwirtschaftsmission in Rumänien, Lei-Beschaffung, Nov. 1941; Hitler an Antonescu, 14.08.1941; Vereinbarung über die Sicherung, Verwaltung und Wirtschaftsauswertung der Gebiete zwischen Dnjestr und Bug (Transnistrien) und Bug und Dnjepr (Bug-Dnjepr-Gebiet) geschlossen am 30.08.1941 in Tighina zwischen dem Königlich Rumänischen Großen Generalstab (Tataranu) und dem Oberkommando des Heeres (Hauffe), Bundesarchiv-Militärarchiv, Freiburg RH 31/I/v. 66). (Hervorh. im Orig.)

791

Kriegstagebuch des Int. bei der Deutschen Heeresmission in Rumänien, 30.11.1941, Bundesarchiv-Militärarchiv, Freiburg RH 31/I/v. 156; Chefint. in Rumänien zur Ausnutzung des Landes, April 1941, там же, 233.

792

Besuch des Generaldirektors im rum. Finanzministerium, Nicolae Rasmeritza bei Reichsbankdirektor Wilhelm, 02.07.1941, Bundesarchiv (Berlin) R 2/14585; Verwaltungsrat der Reichskreditkasse, 16.12.1941, Bundesarchiv (Berlin) R 29/3.

793

По оценке Граупнера, в Румынию было доставлено золота на общую сумму 200 млн рейхсмарок (примерно 70 т золота). Vermerk über Goldabgaben der Reichsbank v. 20.08.1945, Anlage 2, Historisches Archiv der Deutschen Bundesbank, Frankfurt a. M. B 331-BAY/678. Швейцарская независимая комиссия экспертов по Второй мировой войне, напротив, исходит из стоимости золота в 134,4 млн рейхсмарок, и эти цифры берутся здесь за основу; о времени поставок, о дальнейших подробностях золотой сделки см.: Stellungnahme der Reichsbank (Wilhelm) über Puhl an Funk, 08.12.1941, Bundesarchiv (Berlin) R 2/30703.

794

W-Verfügung Nr. 1/1943 v. 1.1. (Hauffe), Bundesarchiv-Militärarchiv, Freiburg RH 31/I/v. 134.

795

Goebbels-Tagebuch, II/12 (10.01.1943); Protokoll M. Antonescu/Ribbentrop, 11.01.1943 (geh.RS.), Bundesarchiv-Militärarchiv, Freiburg RW 7/1711a.

796

Hauffe, Reise der rum. Delegation ins Führerhauptquartier, 08.01–14.01.1943, Bundesarchiv-Militärarchiv, Freiburg RH 31/I/v. 134.

797

Deutsche Heeresmission Bukarest (Hansen) an Oberkommando der Wehrmacht/Allgemeines Wehrmachtamt (Reinecke), 03.02.1943, Bundesarchiv-Militärarchiv, Freiburg RH 31/I/v. 134; Dt. General beim Oberkommando d. Rum. Wehrmacht (Hansen) an Oberkommando der Wehrmacht (Wehrmachtführungsstab), 05.03.1943. Передвижение золота отмечено в бухгалтерской книге Золотой палаты Германского рейхсбанка в указанные даты, Historisches Archiv der Deutschen Bundesbank, Frankfurt a. M., BSG 10/62. Несколько иные данные получены Гербертом Герцогом из документов о привезенных в Германию во время войны золотых итальянских монетах, Wien, im April 1957. Приложение III содержит список количества золота, перевезенного Рейхсбанком за границу в последние годы войны. Согласно ему, поставки в Румынию за 1943 год произведены 23 февраля, 14 апреля, 3, 15 и 27 мая в общем количестве 30 т. Historisches Archiv der Deutschen Bundesbank, Frankfurt a. M., B 330/7083.

798

Verwaltungsrat der Reichskreditkasse, 05.12.1942 u. 27.02.1943, Bundesarchiv (Berlin) R 2/13502; Goebbels-Tagebuch, II/12 (05.02.1943).

799

Türkische Post, 11.05.1943, Bundesarchiv (Berlin) R 2/60198.

800

Protokoll M. Antonescu/Ribbentrop (geh. RS.), 11.01.1943, Bundesarchiv-Militärarchiv, Freiburg RW 7/1711a. Конечно, вскоре немцы явно взвинтили свои требования, Ergänzungsprotokoll (Clodius/M. Antonescu), 17.07.1943. В переговорах Гитлера с Ионом Антонеску 10 января 1943 года в ставке фюрера финансовые проблемы были затронуты лишь вскользь. Hillgruber (Hg.), Staatsmänner. По мнению немцев, управляющий Национальным банком Румынии Ал. Оттолеску был «ярко выраженным золотым политиком», который смирился бы с резким увеличением обращения банкнот, если бы золотых резервов было достаточно. Reichskreditkasse Bukarest (Seiffert) an Hauptverwaltung der Reichskreditkasse, 07.12.1941, Bundesarchiv (Berlin) R 29/3. Еще в начале 1940 года рейхсминистерство экономики хотело заменить Оттолеску более гибким партнером из-за его «ортодоксальной золотовалютной политики». Это удалось только в феврале 1944 года, Monatsbericht April 1940 Rumänien, National Archives T 71/59, Aufn. 962–967.

801

Reichsfinanzministerium (Breyhan), Wehrmachtfinanzierung in Rumänien 1944, Bundesarchiv (Berlin) R 2/30916; Reichswirtschaftsministerium, Monatsbericht Rumänien, Juli 1944, NAT 71/59, Aufn. 287–290.

802

Protokoll des Kronrats, 19.03.1944 (Gerichtsübersetzung), Landesarchiv Berlin B Rep. 039–01/281.

803

Documents, Einleitung; Jüdisches Lexikon, Stichwörter «Saloniki» und «Griechenland».

804

Statistisches Reichsamt, Griechenland. Öffentliche Verwaltung und Finanzen (Stand 06.04.1941), Politisches Archiv des Auswärtigen Amts, Berlin R 110262.

805

Allgemein Hilberg, Vernichtung, 737–755.

806

Reichsbevollmächtigter (Schiedlausky) an Reichswirtschaftsministerium (Landfried), 21.03.1942, Politisches Archiv des Auswärtigen Amts, Berlin R 110306. В 1942 году табак составлял более двух третей (вынужденного) греческого экспорта в Германию в стоимостном выражении. Reichsbevollmächtigter (Altenburg) an Auswärtiges Amt, 04.05.1942, Politisches Archiv des Auswärtigen Amts, Berlin R 110264.

807

Merten, Eidesstattliche Erklärung, 02.05.1970, Landesarchiv Berlin B Rep. 039–01/342.

808

Reichsbevollmächtigter (Schulte), Preisproblem Griechenland, 27.11.1942, an Auswärtiges Amt durch Neubacher, Politisches Archiv des Auswärtigen Amts, Berlin R 110321.

809

Reichsfinanzministerium, 15.07.1942, Bundesarchiv (Berlin) R 2/30936.

810

Mackensen (Rom) an Auswärtiges Amt, 26.09.1942, NAT 120/1174, Aufn. 801 f.

811

Reichsfinanzministerium an Auswärtiges Amt/HaPol, Oberkommando der Wehrmacht, Reichswirtschaftsministerium, Reichsministerium für Ernährung und Landwirtschaft und Vierjahresplan (Abschrift, 23.09.1942), Bundesarchiv (Berlin) R 2/014552; Stellungnahme der Reichsbank, Volkswirtschaftliche Abteilung, 12.09.1942.

812

Oberkommando der Wehrmacht an Hauptverwaltung der Reichskreditkasse, 14.09.1942, Bundesarchiv (Berlin) R 29/4.

813

Wehrwirtschaftsstab Griechenland, Finanzierung der Wehrmachtbeschaffungen, 10.06.1944, Bundesarchiv-Militärarchiv, Freiburg RW 29/116.

814

Fleischer, Kreuzschatten.

815

Das Kinderelend in Griechenland (Bildbericht), Neue Zürcher Zeitung, 30.05.1942; zur Sterberate in Griechenland 1940/41/42 Apostolou, Exception.

816

Währungspläne für Kreta, 08.03.1942, Politisches Archiv des Auswärtigen Amts, Berlin R 110283.

817

Oberbefehlshaber im Südosten u. Oberbefehlshaber der 12. Armee, Feldpostprüfung, 02.01.1942, Bundesarchiv-Militärarchiv, Freiburg RW 40/198.

818

Hahn, Währung (1957).

819

Reichsbevollmächtigter (Altenburg) an Auswärtiges Amt, 29.10.1942, Politisches Archiv des Auswärtigen Amts, Berlin R 110263; Kriegstagebuch des Wirtschaftsoffizier Athen, 24 u. 27.10.1942, Bundesarchiv-Militärarchiv, Freiburg RW 29/98.

820

Preisproblem, 27.11.1942, Politisches Archiv des Auswärtigen Amts, Berlin R 110321.

821

Verordnung des OB Südost v. 30.01.1943, Bundesarchiv-Militärarchiv, Freiburg RW 29/100; Reichsbank, Zeitungsausschnittslg. zu Griechenland, Bundesarchiv (Berlin) R 2501/4795. Принудительное увеличение акционерного капитала в пользу государства в начале 1943 года рассматривалось и в Германии, E. W. Schmidt (Dt. Bank) an Walter Tron (Creditanstalt-Bankverein, Wien), 24.02.1943, Bundesarchiv (Berlin) R 8119/10880.

822

Пауль Хан, директор Рейхсбанка, с 1941 по 1944 год германский банковский комиссар в Греции: греческая валюта и меры денежной политики в период оккупации 1941–1944 годов (далее Hahn, Währung), Politisches Archiv des Auswärtigen Amts, Berlin R 27320, Auch Bundesarchiv (Berlin) R 2/30680; Neubacher, Sonderauftrag; Wirtschaftsoffizier Athen, Kriegstagebuch, 1942, Anlg. 10, Bundesarchiv-Militärarchiv, Freiburg RW 29/98.

823

Oberkommando der Wehrmacht Chefint. (Kersten) an AA, 10 u. 23.03.1943, Bundesarchiv-Militärarchiv, Freiburg RW 7/1710b; Abschlussbericht des Militärbefehlshabers Südost, B: Griechenland (Entwurf, Anf. 1945), National Archives T 501/258, Aufn. 97; Palairet, Ends; Höffinghoff, Wirtschaft; Reichsfinanzministerium, 17.07.1943, Bundesarchiv (Berlin) R 2/14580; zur schwedischen Hilfsaktion: Bundesarchiv-Militärarchiv, Freiburg RM 7/1909; Reichsbank, Volkswirtschaftliche Abteilung, Inflation in Griechenland, 12.09.1942, Bundesarchiv (Berlin) R 2/14552; Roediger, Hilfsaktion.

824

Wappler, Grundzüge.

825

Reichsfinanzministerium, Besatzungskosten Griechenland, 26.11.1942; Reichsbankdirektorium an Reichsfinanzministerium (Bußmann), 03.03.1943, Bundesarchiv (Berlin) R 2/14569.

826

Clodius und Mackensen (Rom) an Auswärtiges Amt, 05.10.1942, National Archives T 120/1174, Aufn. 785 ff.

827

По словам Хана, все документы его ведомства «пришлось» уничтожить. Hahn, Währung (1957). Точно так же глава военной администрации Юго-Востока сказал: «Еще в последние несколько месяцев оккупации» «было приказано повсеместно сортировать и уничтожать документы». Der Chef der Militärverwaltung Südost an Oberkommando des Heeres Generalquartiermeister (Malitzky), April 1945, (Fragment), Bundesarchiv-Militärarchiv, Freiburg RW 40/115; generell zur Aktenvernichtung Hartlaub, Umriss, Bd. 1.

828

Reichsbank (Wilhelm), 21.10.1942, Bundesarchiv (Berlin) R 2/14552.

829

Reisekostenabrechnung, 04.08.1943, gemäß Anordnung v. 17.10.1942, Politisches Archiv des Auswärtigen Amts, Berlin PA v. Thadden, Geldakte; Vermerk, 18.11.1942, там же; 15.03.1943 фон Тадден назван членом штаба Нойбахера. Впоследствии фон Тадден будет говорить о чисто «экономической миссии», например: допрос в Дюссельдорфе 07.05.1961, http:// www.nitzkor.org/hweb (01.09.2002).

830

Ritter, Neubacher; Mazower, Greece.

831

Kriegstagebuch Oberkommando der Wehrmacht, Bd. III.

832

Altenburg an Auswärtiges Amt, 26.1.1944, Politisches Archiv des Auswärtigen Amts, Berlin Inl. Ig 190; zum» Widerstand «Logothetopoulos’ Apostolu, Exception.

833

Faksimile in Malho (Hg.), Memoriam (1948). Шесть дней спустя Вислицени дал подробное распоряжение: «Отличительный знак еврея – шестиконечная звезда диаметром 10 см».

834

Dt. Generalkonsul (Schönberg) an Auswärtiges Amt, 15.3.1943, Seckendorf (Hg.), Okkupationspolitik.

835

Hilberg, Vernichtung.

836

Vom brit. Geheimdienst dechiffriertes Telegramm Wislicenys an Eichmann, Apostolou, Exception.

837

Reisekosten, 4.8.1943, Politisches Archiv des Auswärtigen Amts, Berlin PA v. Thadden, Geldakte.

838

Befehlshaber der Sicherheitspolizei und des SD Griechenland an Sonderbevollmächtigter Südost, 2.8.1944, Politisches Archiv des Auswärtigen Amts, Berlin R 27318. Греческий закон вышел 29.5.1943 г. В июле 1944 года журнал Deutsch-Griechische Wirtschaftsnachrichten (H. 2) сообщал касательно имущества афинских евреев: «Греческое министерство финансов сообщает, что служба управления еврейским имуществом находится по адресу Тизеосштрассе, 10, куда могут обращаться все заинтересованные лица».

839

Aussage Nikolaos Tzavaras, 11.9.1945, Landesarchiv Berlin B Rep. 039–01/342.

840

Elias Douros, (apologetischer) Bericht über die Verwaltung der israelitischen Vermögen von Nord-Griechenland (Gerichtsübersetzung), 01.07.1945, Landesarchiv Berlin B Rep. 039–01/344.

841

Mazower, Greece.

842

Österreichischer Rundfunk, report international, 09.08.2000, ne.orf.at/report/ int/sendungen/000823/0008233.htm (31.08.2002). Энепекидис также считает Мертена главной фигурой в преследовании евреев («Все важные документы, вышедшие из гражданского отдела военной администрации, имеют подпись “д-р Мертен”»), Polychronis Enepekidis, Die Endlösung, впервые вышедшая в Греции. Об истреблении 70 000 евреев (Übersetzung, Manuskript), Landesarchiv Berlin B Rep. 039–01/345.

843

Rush is on for Nazi gold in Greek sea, New York Times, 31.07.2000.

844

Fleischer, Kreuzschatten.

845

Mackensen (Rom) an Auswärtiges Amt, 21.10.1941, Auswärtiges Amt (Hudeczek), Wirtschaftsprogramm, 16.10.1942, NAT 120/1174, Aufn. 752 ff.

846

Kriegstagebuch Oberkommando der Wehrmacht, Bd. IV,1, Bd. III.

847

Wirtschaftsoffizier Saloniki (Müller), Beschäftigung von Juden, 30.10 u. 14.11.1942, Bundesarchiv-Militärarchiv, Freiburg RW 29/109.

848

Yahil, Shoah; Safrian, Eichmann-Männer; Molho (Hg.), Memoriam, Bd. 1; Athener LG im Prozess gegen Merten, 24.03.1958, Landesarchiv Berlin, B Rep. O58/839, Bde. 15–18.

849

Bundesarchiv-Militärarchiv, Freiburg RW 29/110, Anl. 12, Drißner, Deportation.

850

Aussage Merten, 27.02.1959, Landesarchiv Berlin B Rep. 039–01/347.

851

Reichswirtschaftsministerium (Pasel) an Reichsfinanzministerium, 09.08.1943, Bundesarchiv (Berlin) R 2/310.

852

Molho (Hg.), Memoriam (franz. Ausg., 1948).

853

Landesarchiv Berlin B Rep. 039–01/346.

854

Responsible Declaration des Central Board of the Jewish Communities of Greece, 12.05.1948, National Archives RG 59 (1945–1949), box 4255. Согласно Хану, 5 фунтов золота стоили 100 рейхсмарок. Таким образом, также получается 12 т.

855

Sonderbevollmächtigter (Graevenitz) an Auswärtiges Amt, 26.03.1944, Bundesarchiv (Berlin) R 2/30674.

856

Befh. Saloniki-Ägäis (Merten), jüdisches Vermögen, 15.06.1943, Landesarchiv Berlin, B Rep. 039–01/342.

857

Merten gegenüber dem Entschädigungsamt Berlin, 03.02.1964, Landesarchiv Berlin B Rep. 039–01/346; unglaubwürdige Gegenaussagen, Bd. 347.

858

Eidesstattliche Erklärung Wislicenys, 27.06.1947, Landesarchiv Berlin B Rep. 039–01/247; Zeugenaussage Wislicenys (Nürnberg), 03.01.1946, ET T 37; Mazower, Greece.

859

Reichsverkehrsministerium (Rau) an Oberkommando Des Heeres, Chef Transportwesen, 01.03.1944, Politisches Archiv des Auswärtigen Amts, Berlin R 110285; sämtliche Angaben im Abschlussbericht des MB Südost (Anf. 1945) zum «Judenvermögen» sind falsch, NAT 501/358, Aufn. 546ff.

860

Stroumsa, Geiger.

861

Verwaltungsrat der Reichskreditkasse, 05.11.1942, Bundesarchiv (Berlin) R 29/4; Schaefer an Vorstand der Landeszentralbank Bayern, 17.10.1948, Historisches Archiv der Deutschen Bundesbank, Frankfurt a. M. Pers 101/20.335; Reichsbank (Wilhelm), 21.10.1942, Bundesarchiv (Berlin) R 2/14552.

862

Berliner Börsenzeitung, 01.02.1943, Bundesarchiv (Berlin) R 2501/7098; Hahn, Währung.

863

Abschlussbericht des MB Südost, (Anf. 1945), National Archives T 501/358, Aufn. 503; Mazower, Greece.

864

Такое использование золота упускается из внимания и в содержательном труде Вапплера (Wappler, Grundzüge und Rondholz, Geschichte).

865

Protokoll o. D., Anschr. (Oberkommando der Wehrmacht an Chefint. beim Wehrmachtbefehlshaber Südost Saloniki), 15.06.1943, Bundesarchiv-Militärarchiv, Freiburg RW 7/1710b.

866

Telegr., 05.10.1943, Landesarchiv Berlin B Rep. 039–01/343.

867

Lagebericht des MB Griechenland für MB Südost für November 1943, Bundesarchiv-Militärarchiv, Freiburg RH 2/685.

868

Der Beauftragte des Auswärtigen Amts beim Wehrmachtbefehlshaber in Ser-bien an Auswärtiges Amt (für Gesandten Neubacher), 13.11.1943, Politisches Archiv des Auswärtigen Amts, Berlin R 110358; MB Griechenland an MB Südost,10.12.1943, Bundesarchiv-Militärarchiv, Freiburg RW 7/1711a.

869

Reichsbankdirektorium, Gold für Griechenland, 01.12.1943–25.05.1944, Bundesarchiv (Berlin) R 2/14553; Auswärtiges Amt (Fischer) an Sonderbevollmächtigter Südost, 1.3.1944, Politisches Archiv des Auswärtigen Amts, Berlin R 110358; Reichsfinanzministerium, Währungsfragen Balkan, 08.11.1942, Politisches Archiv des Auswärtigen Amts, Berlin R 110285; Reichsfinanzministerium, Protokolle (Bayrhoffer u. Hahn), 08.11.1943, Bundesarchiv (Berlin) R 2/14569; Hahn, Währung; Hahn, Währung (1957). По словам Хана, 20 января 1944 года Геринг задним числом одобрил Нойбахеру для Греции, Албании и Сербии «выдачу золота на сумму до 4 млн рейхсмарок ежемесячно в течение полугода»; переводы золота (поставки) в Грецию можно найти в: Position VI/3 «Zweigstellen der Dt. Reichsbank».

870

Sonderbevollmächtigter (Graevenitz) an Auswärtiges Amt, 17.11.1942, Politisches Archiv des Auswärtigen Amts, Berlin R 110358.

871

Telegr. (Graevenitz), 09 u. 10.12.1943, Politisches Archiv des Auswärtigen Amts, Berlin R 110285.

872

Gotthardt/Neubacher, 15.01.1944, Bundesarchiv (Berlin) R 2/14553.

873

Graevenitz an Auswärtiges Amt für Reichsfinanzministerium (Breyhan), 04.10.1944, Politisches Archiv des Auswärtigen Amts, Berlin R 110357.

874

Hahn, Währung; Hahn, Währung (1957).

875

Neubacher, Sonderauftrag.

876

Hahn, Währung (1957).

877

Небольшие поступления, 05.02.1943 и 15.11.1943 могли служить особым целям, например военному шпионажу. Hahn, Währung, Anlage 5.

878

Hahn, Währung (1957); ошибочно у Палере (Palairet, Ends), который без каких-либо доказательств утверждает, что золото было доставлено Рейхсбанком в предыдущие месяцы и накапливалось в Афинах до ноября. Восхваляющим тоном («почти невероятный метод») Ортель (Oertel, Reichsbank); без точного знания реального развития событий у Masower, Greece.

879

Abschlussbericht der Militärverwaltung in Griechenland (Anf. 1945), Bundesarchiv-Militärarchiv, Freiburg RW 40/116b. Данные на тему «еврейская собственность» – сплошная ложь.

880

Reichsbank, Volkswirtschaftliche Abteilung, Zur Frage der Einführung einer Goldrechnung in Griechenland, Aug. 1944, Bundesarchiv (Berlin) R 2/14569.

881

Palairet, Ends.; Sonderbevollmächtigter in Athen (Graevenitz), 26.03.1944, Bundesarchiv (Berlin) R 2/30674.

882

Kurse des Goldpfunds in Athen (19.05.1943–31.08.1944), Bundesarchiv (Berlin) R 2501/7098; Reichsbank, Volkswirtschaftliche Abteilung, 23.03.1943, Bundesarchiv (Berlin) R 29/105; MB Griechenland, LB der Militärverwaltung für Nov. 1943, NOKW-1794; Tätigkeitsbericht des Chefint. b. OB Südost (16.01 bis 04.09.1943), Bundesarchiv-Militärarchiv, Freiburg RW 7/1709b; Fleischer, Kreuzschatten с тенденцией к крайнему восхвалению; неверно у Eckert, Ausplünderung, который без опоры на источники сочиняет, что уровень инфляции «снова резко вырос» с марта 1943 года; также у Xydis, Economy упущена суть; а также Boelcke, Kriegsfinanzierung.

883

Reichsfinanzministerium (Berger), 24.04.1943 an Chefint. beim OB Südost, Bundesarchiv-Militärarchiv, Freiburg RW 7/1710b; Reichsfinanzministerium (Berger) an Auswärtiges Amt (Wiehl), 12.05.1943, Bundesarchiv (Berlin) R 2/30674.

884

Oberkommando der Wehrmacht an Chefint. b. Wehrmachtbefehlshaber Südost, Ressortbesprechung Griechenland, 15.06.1943, Bundesarchiv-Militärarchiv, Freiburg RW 7/1710b; ähnlich ein Disput mit Göring, Neubacher, Sonderauftrag.

885

Wirtschaftsoffizier Athen, 16.07.1943, Bundesarchiv-Militärarchiv, Freiburg RW 29/103; по словам Хана, «транспорт с золотом прибыл» 3 и 7 июля 1943 года.

886

Neubacher, Sonderauftrag.

887

Palairet, Ends, даже не замечает, что собственность греческих евреев была ликвидирована.

888

Neubacher, Sonderauftrag.

889

Geh. Kdosache für Chef Oberkommando der Wehrmacht, Wirtschaftslage und Wehrmachtfinanzierung in Griechenland, 20.06.1944, Bundesarchiv-Militärarchiv, Freiburg RW 7/1712. Abschlussbericht des MB Südost, National Archives T 501/358, Aufn. 538.

890

Hahn, Währung (1957).

891

Abschlussbericht des MB Südost, National Archives T 501/358, Aufn. 538 f.

892

Simon Wiesenthal verklagt den griechischen Staat, Tagesspiegel, 13.11.1970; Merten an LG Berlin, 13.11.1970, Landesarchiv Berlin B Rep. 039–01/342.

893

Hunt for sunken Jewish treasure (11.08.2000), http://news.bbc.co.uk/1/hi/world/europe/875376.stm (01.09.2002); Divers end search for Greek Jewish gold (15.08.2002), http://www.cnn.com/2000/WORLD/briefs/08/12/europe.1208 (01.09.2002).

894

Fleischer, Griechenland.

895

Rosh/Jäckel, Tod.

896

Bernhuber an Oregera, Bernhuber an Pelligrini, 09.08.1944, Archivio Storico Banca D’italia, Rom, Arch. Azzolini, Ufficio speziale di coordinamen-to/005200101 14/005200101 160.

897

Der Chef des Oberkommandos der Wehrmacht, Einsetzung eines Kommandanten Ost-Ägäis und Dienstanweisung, 10.05.1944, Bundesarchiv-Militärarchiv, Freiburg RM 7/239.

898

Seekriegsleitung an Mar.Gr.Süd, 09.06.1944; Mar.Gr.Süd an Oberkommando der Kriegsmarine, 10.06.1944, Bundesarchiv-Militärarchiv, Freiburg RM 7/239; Führererlass an den Kommandant der Festung Kreta u. an den Kommandant OstÄgäis über deren Befugnisse als Gerichtsherren «für den Fall der Isolierung», 06.06.1944, Moll (Hg.), Führer.

899

Seekriegsleitung, Mar.Gr.Süd, Lagebeurteilungen, 20.06 u. 03.07.1944, Bundesarchiv-Militärarchiv, Freiburg RM 7/239.

900

Mar. Gr. Süd an Oberkommando der Wehrmacht /Wehrmachtführungsstab, 26.06.1944, Bundesarchiv-Militärarchiv, Freiburg RM 7/239.

901

Fleischer, Griechenland.

902

Kriegstagebuch Seetra/ChefÄgäis (01–15.07.1944), NAT 1022/2543.

903

Mar.Gr.Süd an Seekriegsleitung, 09.07.1944, Bundesarchiv-Militärarchiv, Freiburg RM 7/239; Mar.Gr.Süd an Oberkommando der Kriegsmarine/ Seekriegsleitung, 24.09.1944; Rücktransportleistung Ägäis, 23.08–21.10.1944; Kriegsschauplatz Ägäis, o. D., Oberregierungsrat, o. Briefkopf (Ende Sept. 1944, geh. Kdosache, Entwurf), Bundesarchiv-Militärarchiv, Freiburg RM 7/1418.

904

Kriegstagebuch Seetra/Hauptst. Portolago (16–31.07.1944), NAT 1022/2527. И до того существовала проблема с подвозом снабжения. Kriegstagebuch ders. Dienstst. (01.04–30.06.1944), National Archives T 1022/2511.

905

Wehrmachtbedarf in Griechenland, geh. Kdosache (Kersten), 31.07.1944, Bundesarchiv-Militärarchiv, Freiburg RW 7/1712.

906

Kriegstagebuch Seetra/ChefÄgäis (01.08–31.08.1944), NAT 1022/2543.

907

Kriegstagebuch Seetra/St. Rhodos (01–30.09.1944), NAT 1022/2528.

908

Wappler, Grundzüge.

909

Verkehrslage Griechenlands während der deutschen Besatzungszeit 1941–1944 (Winter 1944/45), R 2/30680; о выгодном транспортном положении на севере по пути в Освенцим Gerlach/Aly.

910

Blitz-Telegr. der Seekriegsleitung an Mar. Gr. Süd und, 27.08.1944; Oberkommando der Wehrmacht/Wehrmachtführungsstab an Mar.Gr.Süd, 27.08.1944; Befehl Adm. Ägäis, 28.08.1944, NAT 1022/2635; Seekriegsleitung an Adm. Ägäis, 13.09.1944, Bundesarchiv-Militärarchiv, Freiburg RM 7/239; Wappler, Grundzüge.

911

Befehl des Oberkommando H Gr E (Löhr) für Kreta und Dodekanes, 24.11.1944, Bundesarchiv-Militärarchiv, Freiburg RM 7/239; wortgleich Oberkommando H Gr E Ia (Löhr), 22/23.09.1944, an die Kommandant Kreta und SturmDivision Rhodos, NAT 1022/2635.

912

Verordnung Nr. 30 (Kleemann), 13.7.1944 (Kleemann), согласно которому родосские евреи до 17 июля должны были быть собраны в Роди-Штадте, Трианде, Кремасто и Вилланове, NOKW-1802. Ульрих Клеман (1892–1963), генерал танковых войск, находился на Родосе с сентября 1943 года по 31 августа 1944-го.

913

Kriegstagebuch Seetrahauptst. Portolago (01–31.07.1944), NAT 1022/2527.

914

SturmDivision Rhodos, Geheimbefehl vom 16.07.1944 (Kleemann), NOKW-1801; Hilberg, Vernichtung.

915

Kriegstagebuch Seetrahauptst. Portolago (16.07–30.07.1944, Kapitänlt. Probst), National Archives T 1022/2527. «Штёртебеккер» вмещал всего 200 т, «Хорст» – 300, как и «Меркурий». Они были переброшены из Черного моря в Эгейское в мае 1944 года вместе с 21 легким транспортным кораблем. Kriegstagebuch Seetrachef Ägäis (01.05–30.06.1944), NAT 1022/2543.

916

Molho (Hg.), Memoriam, Bd. 2; точное описание депортации см.: Varon, Juderia.

917

Kriegstagebuch Seetrahauptst. Piräus (16–31.07.1944), National Archives T 1022/2527; Kriegstagebuch Seetrahauptst. Portolago (01.08–15.08.1944).

918

Angel, Jews; Franco, Martyrs (источники различаются в данных на одного человека).

919

Documents.

920

Kriegstagebuch Kommandantur Adm. Ägäis (01–15.07.1944, Quartiermeisterangelegenheiten, NAT 1022/3955.

921

Verwaltungsrat der Reichskreditkasse, 09.10.1944, Bundesarchiv (Berlin) R 2/13502.

922

Molho (Hg.), Memoriam. Автор ошибается, когда заканчивает последнее процитированное предложение словами «…чтобы доставить в Германию». Показания Пепо Реканати (он же Константин, Костас, Реканатис) 20 ноября 1967 года, который был родом из Салоник, бегло говорил на ладино и работал переводчиком в СД в 1942–1944 годах, не заслуживают доверия (Landesarchiv Berlin B Rep. 039–01/342). О лжи Реканати, ставшего впоследствии немцем, см.: Edward Kossoy an Landgericht Berlin, 03.03.1968; Franco, Martyrs.

923

Kreiskommandantur Rhodos-Stadt an Sturmdivision Rhodos/Ic, 04.08.1944, NOKW- 1795.

924

Gilbert, Holocaust.

925

Rosh/Jäckel, Tod.

926

Hilberg, Vernichtung.

927

Geh. Kdosache. Wehrmachtbedarf in Griechenland (Kersten), 31.07.1944, Bundesarchiv-Militärarchiv, Freiburg RW 7/1712.

928

Militärbefehlshaber Griechenland, 17.06.1944, Wappler, Grundzüge.

929

Sturmdivision Rhodos (Kleemann), 16.07.1944, NOKW-1801.

930

Tätigkeitsbericht der Kreiskommandantur Rhodos (Aug. 1944), 3.09.1944, NOKW- 1795.

931

Aussage von Erwin Lenz, 10.05.1947, NOKW-1715; Institut für Zeitgeschichte, München-Gutachten (I. Arndt), 21.03.1967 unter Hinweis auf NOKW-1715, Landesarchiv Berlin B Rep. 039–01/342.

932

Treuhandverwaltung und Judenvermögen, Verwaltungsbericht, 23.03.1945, Bundesarchiv (Berlin) F 627 P (= NAT 175/410).

933

Wehrmachtverwaltungsamt, Besprechungspunkte (Mai 1943), National Archives RG 238, Box26 (Reinecke-Files).

934

Gerlach/Aly, Kapitel.

935

Boelcke, Kosten.

Первый документ – отчет Исследовательского центра военной экономики (ИЦВЭ) на тему «Финансовые услуги оккупированных территорий на конец марта 1944 года», опубликованный Кристофом Бухгаймом в 1986 году (Buchheim, Besetzte Länder); ИЦВЭ уже собирал и постоянно обновлял аналогичные данные за 1940/41 год (Bundesarchiv Berlin R 2/3847). ИЦВЭ принадлежал к мозговому тресту ведомства по выполнению четырехлетнего плана Геринга, с 1939 по 1945 год его возглавлял финансовый ученый Отто Доннер (Aly/Heim, Vordenker). Приведенный здесь отчет за апрель 1944 года довольно прозрачен. Например, в случае с Грецией авторы попытались скорректировать цифры оккупационных расходов, которые поднялись до невообразимых высот в результате инфляции, чтобы сделать их сопоставимыми и информативными. Они открыто назвали методологические проблемы своих расчетов и допущений. По фактическим причинам советники Геринга считали клиринговые авансы частью доходов рейха.

Второй документ родом из центрального бюро рейхсминистерства финансов. 6 ноября 1944 года авторы секретного документа переслали его министру и статс-секретарю. В нем уравновешены доходы, расходы и государственный долг за последние пять лет войны. Расчеты заканчиваются 31 августа 1944 года и охватывают еще пять месяцев после окончания исследования ИЦВЭ. В отличие от последнего авторы из Центрального бюро брали в общий счет отдельные цифры – без учета всех инфляционных явлений – в исходном состоянии. Они суммировали клиринговые авансы в долгах рейха, но отнесли взносы на военные расходы союзных стран, включая Испанию (!), в «оккупационные расходы». Туда они на самом деле и относились. Поскольку исследование ИЦВЭ, например, не включает взносы на военные расходы Хорватии и формально союзной Республики Сало Муссолини в качестве услуг оккупированных стран, эти цифры дополняются цифрами из документа Центрального бюро (Bundesarchiv Berlin R 2/24250). Подшивка документов не переплетена и не пронумерована, поэтому я пронумеровал свою копию, где таблица статистического бюро со всеми приложениями находится на стр. 152–178).

Третий используемый здесь документ также принадлежит рейхсминистерству финансов, но статистическому бюро. Он тоже создан в ноябре 1944 года и тоже имеет гриф «секретно». Заголовок гласит: «Статистические обзоры счетов бюджета рейха с 1938 по 1943 год» (Bundesarchiv Berlin R 2/24250 (моя нумерация)). В отличие от документа центрального бюро, где речь идет о военных бюджетных годах – с 1 сентября по 31 августа, – статистическое бюро использовало отчетные годы, то есть период с 1 января по 31 декабря. Поскольку в налоговых поступлениях Германии в первой половине 1944 года не произошло существенных изменений, цифры можно экстраполировать до 31 августа 1944 года. После этого в любом случае начался хаотичный заключительный этап, который статистики могли задокументировать лишь в ограниченной степени. С помощью этого источника можно дать достаточно точные ответы на вопрос о том, как бремя войны распределялось между социальными слоями.

Четвертый документ составлен в экономическом отделе Рейхсбанка. Он касается сальдо по клирингу по состоянию на 30 июня 1944 года. Хотя он подтверждает всю соответствующую информацию из трех других документов, его преимущество состоит в наличии специального списка, показывающего, в каком объеме Голландия, генерал-губернаторство и протекторат Чехии и Моравии должны были покупать ценные бумаги рейха и сколько их добровольно покупала Болгария. Здесь же указаны долги рейха по клирингу перед Швейцарией в размере более полумиллиарда рейхсмарок. Это объясняется захватом вермахта страны в клещи, из-за которых невозможно было отказаться от всех требований Германии или настаивать на немедленной оплате золотом и иностранной валютой. Поскольку во всех вышеперечисленных случаях речь шла о реальных доходах, соответствующие данные приведены в разделе «Клиринг» (Источник: Volkswirtschaftliche Abteilung (Eicke), 08.07.1944, Bundesarchiv (Berlin) R 2/13502; ср. также: dt. Clearingverschuldung nach der Saldenausweisung der Dt. Verrechnungskasse, 07.09.1944, Bundesarchiv (Berlin) R 2/267).

936

В бюджетной статье общих административных доходов рейхсминистерство финансов также учло приток рейхсмарок, возникший в результате бесчисленных операций по обмену денег германскими солдатами за границей. Аналогичным образом, как описано в главе «Тяжелое бремя Франции», доход в рейхсмарках возник в результате закупок германских фирм за рубежом: они оплачивали договоренную с иностранными партнерами стоимость своих покупок в германскую расчетную кассу, которая направляла эти суммы прямиком в казну, в то время как иностранным кредиторам выплачивались средства из соответствующих бюджетов оккупационных расходов или по клиринговым расчетам. К общим административным доходам относится также прибыль от поставок товаров, которыми Советский Союз, Италия и Румыния оплачивали оставшееся у них имущество этнических немцев, переселенных в Германию. Аналогичные доходы имелись от покупок в иностранной валюте представителей германских служб за границей и продажи купленных там товаров в Германии в пользу имперской казны, будь то товары народного потребления, заполнявшие полки магазинов под Рождество, сырье для производства вооружения или продовольствие. Все суммы такого рода были учтены в статье «Общие административные доходы». И наконец, там нашли отражение деньги, полученные от «мебельной кампании» (см. с. 169–170) и доходы, которые германские финансовые чиновники направляли в государственную казну от продажи еврейского имущества в Германии и на аннексированных территориях.

937

Это делается из осторожности в расчетах, хотя рассматриваемые суммы, составившие целых 4 млрд рейхсмарок в период с 1939 по 1945 год, были в значительной степени обязаны войне и связанной с ней обширной и прибыльной коммерческой деятельности этих учреждений.

938

Период с 1 сентября 1944 года по 8 мая 1945-го оценивается в 50 % от предыдущего финансового года.

939

Reichsfinanzministerium (Statistisches Büro), Einkommenbesteuerung 1938–1943, Nov. 1944, Bundesarchiv (Berlin) R 2/242500; Milward, Zweiter Weltkrieg.

940

Geh. Reichskredit Gesellschaft AG aus der Pressekonferenz der Reichsregierung, 26.01.1940, Bundesarchiv (Berlin) R 8136/3990.

941

Fernschreiben, NSDAP Hamburg (Kaufmann) an Reichsleiter Bormann, 10.02.1942, Bundesarchiv (Berlin) R 2/31681.

942

Donner (FfW), Finanzlage in Ungarn, Anf. Okt. 1944, Bundesarchiv (Berlin) R 2/30679; Busch, Finanzaufgaben.

943

Federau, Weltkrieg.

944

Chmela-Bericht, NID-14615.

945

Militärbefehlshaber in Frankreich, Abteilung Wirtschaft (Rinke), 20.01.1944, Bundesarchiv (Berlin) R 2/14552; LB (Rinke), 05.07.1943, Bundesarchiv (Berlin) R 2/30123.

946

Reichsgesetzblatt I.

947

Währung und Wirtschaft.

948

Benning, Kriegsfinanzierung (1944), Bundesarchiv (Berlin) R 8136/3809.

949

Benning, Expansion und Kontraktion der Geldmenge (Manuskript, 25.03.1943), Bundesarchiv (Berlin) R 8136/3810.

950

Там же.

951

Boelcke, Kriegsfinanzierung.

952

Bundesarchiv (Berlin) R 2501/7007; Oertel, Reichsbank.

953

Verwaltungsrat der Reichskreditkasse, 21.12.1942, Bundesarchiv (Berlin) R 2/13502; в 1944 году Людвиг Эрхард говорил о необходимости «последующей консолидации невидимых поначалу процессов и движений на рынке капитала»; Erhard, Kriegsfinanzierung; apologetisch Boelcke, Kosten.

954

Federau, Weltkrieg; Erhard, Kriegsfinanzierung.

955

Lagebericht des Bev. General d. Dt. Wehrm. i. Italien (16.07–15.08.1944), Bundesarchiv (Berlin) R 2/30598.

956

День покушения на Гитлера. – Примеч. пер.

957

Bundesarchiv Berlin 2/24250.

958

Für 1940: Die Sparleistung des Jahres 1940, in: Sparkasse, 61 (1941) («итого почти 11 млрд рейхсмарок»); für 1941/42 Reinhardt, Geld; Reichsfinanzministerium, Generalbüro, Spareinlagenentwicklung, 09.12.1943, Bundesarchiv (Berlin) R 2/24250. Особенно впечатляет прирост вкладов в почтово-сберегательных кассах: 1939: 100 млн РМ, 1941: 1,3 млрд РМ, 1942: 2,8 млрд РМ, Dr. B[enning], Das Zinsproblem in der Kriegsfinanzierung (Manuskript, 10.06.1943), Bundesarchiv (Berlin) R 8136/3809.

959

Benning, Expansion.

960

Der Sparinhalt der Lebensversicherung, in: Sparkasse 63 (1943).

961

Rath, Aufgaben; Bark, Kriegsfinanzierung.

962

Reinhardt, Geld.

963

Zum 30. Januar 1943, in: Sparkasse 63 (1943), H. 2.

964

Die Bank 33 (1940).

965

Dr. F., Die Deutsche Girozentrale berichtet, in: Sparkasse, 61 (1941); Zinsproblematik, там же.

966

Reichsfinanzministerium, Generalbüro, Spareinlagenentwicklung, 09.12.1943, Bundesarchiv (Berlin) R 2/24250.

967

SD-Bericht zu Inlandsfragen, Wirtschaft («Auf Anforderung des [ungenannten] Empfängers»), 13.12.1943, (Hervorh. i. Orig.), Bundesarchiv (Berlin) R 2/24250.

968

Tilgung der Kriegsschulden, in: Bankwirtschaft, 1944.

969

Reichsbankausweis, 15.09.1944, Bundesarchiv (Berlin) R 2/13480.

970

Reichswirtschaftsministerium, Kriegsfinanzierung (Vorlage f. Ohlendorf), 03.01.1945, Bundesarchiv (Berlin) R 26/36.

971

Keiser, Das fünfte Kriegsjahr; Vorlage, 03.01.1945, Bundesarchiv (Berlin) R 25/36.

972

Schwerin v. K. an K.H. Frank, 30.11.1944, National Archives Rg 238/case XI/F.33.

973

Seminar, Die Finanzierung des Zweiten Weltkriegs (G. Aly, Uni Salzburg 2002/3): Walter Pichler, Zur Rolle der Sparkassen, Sitzungsprotokolle des Verwaltungsausschusses der Sparkasse Salzburg 1941–1944.

974

Reichsbankausweis, 31.08.1944, Bundesarchiv (Berlin) R 2/13480.

975

Friedrich, Brand; Rass, «Menschenmaterial».

976

Bark, Kriegsfinanzierung.

977

Reinhardt, Geld.

978

Akademie für Dt. Recht, AG Geld und Kredit, 17/18.10.1941, Janssen, Nationalökonomie.

979

Möller, Grenzprobleme.

980

Benning, Expansion (тем самым он явно пересмотрел свой до сих пор сохраняемый отказ от такого погашения долга, спекулируя на военной победе).

981

Benning, Aufbringung der Kriegskosten, Kapitalfreisetzung und Geldüberfluss (Manuskript, 09.06.1942), Bundesarchiv (Berlin) R 8136/3809.

982

Vierjahresplan, Vortrag Reinhardt vor Backe, Riecke, Schlotterer, Meyer und Hanneken (1942), Bundesarchiv (Berlin) R 2/30675.

983

Reichsminister des Inneren (Stuckart), Einziehung reichsfeindlichen Vermögens in Slowenien, 11.09.1941, NG-4764; Reichsfinanzministerium, 30.07.1942, NG-4919.

984

Reichsfinanzministerium (Schlüter) an Reichsministerium des Inneren, 09.04.1942, NG-4766.

985

Vierjahresplan (Körner) an Reichsfinanzministerium, 17.06.1941, NG-4912.

986

Arbeitstagung der Gauwirtschaftsberater (Braun, Kurhessen), 19.02.1942, Bundesarchiv (Berlin) R 2/31681.

987

Eichholtz (Hg.), Richtlinien.

988

Reichsfinanzministerium/NSDAP (Gündel) an Reinhardt, 17.04.1942, Bundesarchiv (Berlin) R 2/31681.

989

Reichsfinanzministerium (Breyhan), Besprechung bei Schwerin v. K., 06.09.1941, Bundesarchiv (Berlin) R 2/14586. Schwerin v. K. an seine Ministerkollegen, 04.09.1942, R 2/352.

990

Vierjahresplan, Vortrag Reinhardt vor Backe, Riecke, Schlotterer, Meyer und Hanneken (1942), Bundesarchiv (Berlin) R 2/30675.

991

Reichskredit Gesellschaft AG (Benning), 18.1.1943, Vortrag (Reichslandwirtschaftsrat Deetjen), 15.01.1943, Bundesarchiv (Berlin) R 8136/3734; Aly, Rasse.

992

Zur Bedeutung der Rede Gerlach, Krieg; Goebbels-Tagebuch, II/2

993

Hitlers Tischgespräche (Bormann) (25.03.1942).

994

Tagung in Rowno (v. Engelbrechten), 26–28.08.1942, National Archives 242/24.

995

Reichskommissariat Ukraine, Finanzabteilung (Höll) an Reichsfinanzministerium (Eckardt), 21.02.1942, Bundesarchiv (Berlin) R 2/30584.

996

Goebbels-Tagebuch, II/7, (10.01.1943).

997

Schwerin v. K., Finanzpolitik (Vortrag, 27.11.1935).

998

Exemplarisch Genschel, Verdrängung.

999

Abgabenpolitik im Kriege, in: Bankwirtschaft, Jg. 1944.

1000

Verwaltungsbericht der Reichsbank, 1942, Berlin 1943.

1001

Archiwum Akt Nowych, Warschau, Emissionsbank.

1002

Reichsfinanzministerium (Schwerin v. K.), 15.07.1942, Bundesarchiv (Berlin) R 2/30909; Keitel an die Chef- und Wehrmachtintendanten, 6.03.1942, Bundesarchiv-Militärarchiv, Freiburg RW 7/1711b.

1003

Bespr. bei Göring zur Ernährungslage, 06.08.1942, Internationaler Militärgerichtshof, Nürnberg, Bd. 39.

1004

Goebbels-Tagebuch, I/5 (14.01 u. 27.03.1938).

1005

Kriegstagebuch Wehrwirtschaftsstab, 04 u. 06.12.1939, Bundesarchiv-Militärarchiv, Freiburg RW 19/164.

1006

Как я показал на примере практики переселений, логика нацистской системы подталкивала к «проективному разрешению» конфликтов. Чем больше становились материальные трудности для нацистского государства, тем радикальнее его лидеры и идейные вдохновители, лишившие себя возможности компромисса, формулировали цели грабежей, в том числе и убийств. В 1995 году я смог определить ту же побуждающую к действиям мысль этнократов национал-социалистической политики в области народонаселения, которая теперь может быть доказана и для экспертов по финансам, валюте и питанию. Это существенная черта нацистской политики: «Даже если представители отдельных учреждений отстаивали конфликтующие, взаимоисключающие интересы, вместе они все же были готовы преодолеть противоречия, вызываемые их различными концепциями и, в частности, преднамеренной скоростью реализации, с помощью грабежа, рабского труда и истребления». Концепция сочеталась с соблазнительно сформулированной надеждой на то, что после очередной великой победы немцы смогут оставить позади хроническую нехватку ресурсов и построить свободный от всяких ограничений и предрассудков национал-социализм на костях «врагов» и «неполноценных» (Aly, Endlösung).

1007

Goerdeler, Schriften.

1008

Goebbels-Tagebuch, I/9, (16.06.1941).

1009

Zu den Briefstellen siehe Anmerkung 316 in diesem Buch.

1010

Kundrus, Kriegerfrauen.

1011

Klemperer, Zeugnis (25.05.1938).

1012

Völkischer Beobachter, 11.09.1939, im Orig. «von Energie».

1013

Goebbels-Tagebuch, I/9 (05.03, 06.04, 14.04.1941).

1014

Deutschland-Berichte, Bd. 7 (07.03.1940).

1015

Bark, Kriegsfinanzierung.

1016

Hitlers Tischgespräche, (27.01.1942); Hitler, Rede am 10.12.1940.

1017

«Любая кухарка способна управлять государством», идеологическое переложение слов В. И. Ленина. – Примеч. пер.

1018

Zitelmann, Hitler.

1019

Boberach (Hg.), Meldungen.

1020

Inflation völlig ausgeschlossen. Reinhardt sprach über wichtige Finanzierungsprobleme, Der Angriff, 17.01.1945.

1021

Goebbels-Tagebuch, II/1 (17.09 u. 07.09.1941) und viele andere Stellen.

1022

Данному эпитету я обязан отзыву Михаэля Наумана на мою статью «Довольные разбойники Гитлера», Die Zeit, 08.05.2003.

1023

SD-Bericht zu Inlandsfragen, 13.12.1943, Bundesarchiv (Berlin) R 2/24250; Kundrus, Kriegerfrauen.

1024

Posener, Deutschland.

1025

Слегка измененная интерпретация моего сочинения «Ответы моим критикам» в Sozial. Geschichte, H. 1/2006. Цитируемые здесь источники не включены в список литературы.

1026

Об этом у Norbert Frei, 1945 и Wir. Das Dritte Reich im Bewusstsein der Deutschen, München 2005.

1027

http://www.sehepunkte.historicum.net; http://www.hsozkult.geschichte. hu-berlin.de

1028

Götz Aly, Nicht falsch, sondern anders gerechnet. Eine Antwort auf J. Adam Tooze, in: die tageszeitung vom 15.03.2005; Götz Aly, Wie die Nazis ihr Volk kauften, in: Die Zeit vom 06.04.2005; Götz Aly, Wohin floss das Geld. Ein Fall offensiver Unkenntnis. Wolfgang Seibels Kritik an «Hitlers Volksstaat», in: Frankfurter Allgemeine Zeitung vom 03.08.2005; Johannes Bähr, Die Legende von der «Wohlfühldiktatur». Zu Götz Alys Deutung von Wirtschaft und Lebensstandard im «Dritten Reich», in: sehepunkte 5 (2005); Frank Bajohr, Die Beraubung der Juden (Rezension zu «Hitlers Volksstaat»)], in: sehepunkte 5 (2005); Ralf Banken, Hitlers Volksstaat? Zur kontroversen Diskussion um Götz Alys Thesen, in: Forschung Frankfurt, H. 3,23 (2005); Barbarei aus Gefälligkeit? Götz Aly im Streitgespräch mit Hans-Ulrich Wehler, Hans Mommsen und Micha Brumlik, in: Blätter für deutsche und internationale Politik, Heft 7, 2005; Yehuda Bauer, Volk und Vorteilsnahme. Erst raubten die Deutschen alle Juden aus, dann haben sie sie ermordet. Warum Götz Alys Forschung die Wissenschaft weiterbringt, in: Die Zeit vom 04.08.2005; Christoph Buchheim, Die vielen Rechenfehler in der Abrechnung Götz Alys mit den Deutschen unter dem NS-Regime, in: Sozial.Geschichte, H. 3/2005; Jane Caplan, Cui bono? In: Sozial.Geschichte H. 3/2005; Angelika Ebbinghaus, Fakten oder Fiktionen: Wie ist Götz Aly zu seinen weitreichenden Schlussfolgerungen gekommen? in: Sozial.Geschichte, H. 3/2005; Rüdiger Hachtmann, Eine klassenbewusste «Gefälligkeitsdiktatur»? In: sehepunkte 5 (2005); Rüdiger Hachtmann, Öffentlichkeitswirksame Knallfrösche – Anmerkungen zu Götz Alys «Volksstaat», in: Sozial. Geschichte, H. 3/2005; Thomas Kuczynski, Die Legende vom nationalen Sozialismus, in: Sozial. Geschichte H. 3/2005; Per Leo, Der Narr von eigenen Gnaden. Götz Aly und die deutsche Geschichtswissenschaft, in: Ästhetik & Kommunikation, H. 129/130, 36 (2005); Armin Nolzen, «Stimmungspolitiker in Aktion» – Zum Verhältnis von Regime und Bevölkerung, in: sehepunkte 5 (2005); Armin Nolzen, Hitler und die Deutschen: Eine neue Interpretation zum Verhältnis zwischen NS-Regime und Bevölkerung? In: Sozialwissenschaftliche Literatur Rundschau 28 (2005), H. 50; Kurt Pätzold, Eine hochwillkommene Offerte zur «Lösung der Faschismusfrage». Zu Götz Alys Buch «Hitlers Volksstaat», in: Zeitschrift für Geschichtswissenschaft 53 (2005); Wolfgang Seibel, Rechnung ohne Belege. Götz Alys scheingenauer Bestseller, in: Frankfurter Allgemeine Zeitung vom 25.07.2005; Gustav Seibt, Wohlstand für alle, in: Internationale Politik 5/2005; Natan Sznaider, National-Socialism as national socialism: A Dictatorship of Benefits, Book Review: Götz Aly «Hitlers Volksstaat», in: http://www.typoskript.net/english/english_0001/0001e_web.htm; Winfried Süß, Ein nationalsozialistischer Sozialstaat? In: sehepunkte 5 (2005); J. Adam Tooze, Einfach verkalkuliert, in: die tageszeitung vom 12/13.03.2005; J. Adam Tooze, Doch falsch gerechnet – weil falsch gedacht, in: die tageszeitung vom 16.03.2005; J. Adam Tooze, Stramme junge Männer in braunen Uniformen, in: Die Zeit vom 28.04.2005; Hans-Ulrich Wähler, Engstirniger Materialismus, in: Der Spiegel vom 04.04.2005; Michael Wildt, Vertrautes Ressentiment. Der moderne Sozialstaat hat mit dem «Volksgemeinschafts»-Konzept des Nationalsozialismus nichts zu tun. Eine Antwort auf Götz Aly, in: Die Zeit vom 04.05.2005; Michael Wildt, Alys Volksstaat. Hybris und Simplizität einer Wissenschaft, in: Mittelweg 36, H. Juni/Juli, 14 (2005); Michael Wildt, Alys Volksstaat. Hybris und Simplizität einer Wissenschaft, in: Sozial.Geschichte, H. 3/2005.

1029

В дополнение к таким возражениям Эббингхаус и – в нескольких вариантах – Вильдт также предполагают, что я происхожу «из жесткой традиции коммунистических групп». Об этом не может быть и речи. Напротив, в 1969–1970 годах я присоединился к спонтанным группам, переросшим позже в протесты 1968 года, которые, с моей сегодняшней точки зрения, были не лучше, но, к счастью, менее долговечны. В них людей из сталинской коммунистической группы презрительно называли «маниакальными», а их товарищей по протесту из ГКП – «мелкобуржуазными». Последнее может объяснить чувствительность Вильдта. Безусловно, самой жесткой из известных мне антилиберальных групп была ассоциация издателей, отвечавшая за первые два выпуска Beiträge zur nationalsozialistischen Gesundheits- und Sozialpolitik. При активном содействии Ангелики Эббингхаус и словах К. Х. Рота о моей «консервативности» я вылетел из этого объединения в 1985 году вместе с несколькими соредакторами и своим журналом и до сих пор рад этому.

1030

Sophie Scholl, Fritz Hartnagel, Damit wir uns nicht verlieren. Briefwechsel 1937–1943, Frankfurt a. M. 2005.

1031

Brief von Cornelia S., Berlin vom 08.04.2005 an G. Aly; Vortrag am 04.05.2005 in Frankfurt (Oder).

1032

Brief des Panzersoldaten Hermann P. vom 24.01.1942; Feldpostbriefe von Hermann Pflüger, Panzersoldat aus Dransfeld, vermisst in Stalingrad, im Familiendruck ediert von Albert Pflüger, Frankfurt a. M. 2000.

1033

Речь соответствует записи Немецкого радио и сравнена с частично измененной версией в Völkischer Beobachter. Völkischer Beobachter vom 06.10.1942; Deutsches Rundfunkarchiv Wiesbaden, Nr. 273 3160; vollständig abgedruckt in: Götz Aly (Hg.), Volkes Stimme. Skepsis und Führervertrauen im Nationalsozialismus, Frankfurt a. M. 2006.

1034

Ian Kershaw, Der Hitler-Mythos. Führerkult und Volksmeinung, Stuttgart 1999; Hans-Ulrich Wehler, Deutsche Gesellschaftsgeschichte, Bd. IV: Vom Beginn des Ersten Weltkriegs bis zur Gründung der beiden deutschen Staaten. 1914–1949, München 2003.

1035

Хорошим примером подобного невежества является раздел, написанный в основном Дитером Зиглером «Экспроприация еврейской частной собственности» (т. 2) в вышедшем в 2006 году исследовании о Dresdner Bank: Klaus Dietmar Henke (Hg.), Die Dresdner Bank im Dritten Reich, 4 Bde., München 2006; zur Kritik: Götz Aly: Moderner Ablasshandel. Die Studie über die Dresdner Bank im Dritten Reich versackt im eigenen Fett, in: Berliner Zeitung vom 27.02.2006.

1036

Karl-Christian Führer, Mieter, Hausbesitzer, Staat und Wohnungsmarkt. Wohnungsmarkt und Wohnungszwangswirtschaft in Deutschland 1914–1960, Stuttgart 1995; Mark Spoerer, Von Scheingewinnen zum Rüstungsboom. Die Eigenkapitalrentabilität der deutschen Industrieaktiengesellschaften 1925–1941, Stuttgart 1996; Richard J. Overy, «Blitzkriegswirtschaft». Finanzpolitik, Lebensstandard und Arbeitseinsatz in Deutschland 1939–1942, in: Vierteljahrshefte für Zeitgeschichte 36 (1988).

1037

Uwe Johnson, Jahrestage. Aus dem Leben von Gesine Cresspahl, Frankfurt a. M. 1983.

1038

Дар превращать все в золото. – Примеч. пер.

1039

Heinrich Graetz, Geschichte der Juden, Leipzig 1890, Bd. 8,2.

1040

См. сноску 1 на с. 431.

1041

В своей речи в Познани перед рейхсляйтерами и гауляйтерами 6 октября 1943 года Генрих Гиммлер сказал: «Передо мной встал вопрос: как поступать с [еврейскими] женщинами и детьми? Здесь я тоже решил найти очень однозначное решение. Я посчитал себя не вправе истреблять мужчин – то есть убивать или приказывать убивать их – и позволять растить [женщинам] мстителей в образе детей для наших сыновей и внуков». Heinrich Himmler, Geheimreden 1933 bis 1945, hrsg. von Bradley F. Smith und Agnes Peterson, Frankfurt a.M. 1974.

1042

Сюда же: Götz Aly (Hg.), Volkes Stimme. Skepsis und Führervertrauen im Nationalsozialismus, Frankfurt a. M. 2006.

1043

Например, еще не опубликованное исследование, см.: Filippo Occhino, Kim Oosterlinck und Eugene N. White, «How Occupied France Financed its own Exploitation in World War II», Diskussionspapier, Okt. 2005, (http:// emlab.berkeley.edu/users/webfac/eichengreen/e211_fa05/white.pdf). Американские национальные архивы недавно предоставили Федеральному архиву ряд довольно обширных копий документов, составленных в рейхсминистерстве финансов, Рейхсбанке, рейхсминистерстве экономики и некоторых других нацистских учреждениях, по вопросам финансирования войны, оккупационных расходов и экспроприации собственности евреев. Я еще не успел использовать их для «Народного государства», но они подтверждают мои выводы и не требуют никаких изменений в тексте. Шифры: 2150-PS, 2251-PS, 2216-PS, 2265-PS, 2266-PS, 2267-PS, 2268-PS, 2287-PS, 2850-PS, 3562-PS, 3948-PS, 3949-PS, 3915-PS.

1044

Бухгайм также не различает текущие военные доходы, на которые ссылаюсь я, и военные издержки.

1045

Wehler, Gesellschaftsgeschichte (как и ссылка 16).

1046

Siegfried Lenz, Essays 1, 1955–1982 (Werkausgabe, Bd. 19), Hamburg 1997.

1047

Overy, «Blitzkriegswirtschaft» (как ссылка 18).

1048

Сюда также относятся доходы от операций с золотом в Стамбуле, уменьшенные на прибыль, полученную участвующими в них коммерческими банками.

1049

Axel Schildt (Hg.), Deutsche Geschichte im 20. Jahrhundert. Ein Lexikon, München 2005.

1050

Rüdiger Hachtmann, Industriearbeit im «Dritten Reich». Untersuchungen zu den Lohn- und Arbeitsbedingungen in Deutschland 1933–1945, Göttingen 1989.

1051

Emmerich Talos, Sozialpolitik 1938 bis 1945, in: Derselbe u. a. (Hg.), NS-Herrschaft in Österreich 1938–1945, Wien 1988.

1052

Hachtmann, Industriearbeit (как ссылка 30), примеч. к табл. 6. Там сказано без каких-либо уточнений и следствий для дальнейших расчетов: «С марта 1939 года включая Австрию, с декабря 1941 года – включая Судетскую область и присоединенные восточные территории. До 1939 года только рабочие с германским гражданством, с 1940 года – в том числе иностранные гражданские рабочие, без учета “остарбайтеров”».

1053

Там же. Повышение стоимости жизни между 1933 и 1944 годами, возможно, развивалось даже несколько неблагоприятнее, чем указывал Хахтман. Но это ничего не меняет в относительном, ощутимом повышении. Согласно не цитируемым Хахтманом данным из секретной брошюры Finanz- und Wirtschaftsstatistischeszahlen. Stand vom 31. Mai 1944, индекс стоимости жизни, принимая 1913/14 год за 100 %, развивался следующим образом: 151,7 (1928), 118,0 (1933), 126,2 (1939), 138 (1943). (Bundesarchiv (Berlin) R 2/24250.)

1054

Mitteilung von Martin Schmidt, Hamburg, vom 22.12.2005.

1055

Thomas Kuczynski, Brosamen vom Herrentisch. Hintergründe der Entschädigungszahlungen an die im Zweiten Weltkrieg nach Deutschland verschleppten Zwangsarbeitskräfte, Berlin 2004.

1056

Там же. Остается загадкой, почему Кучински не ознакомился с документами прежних лет К. Х. Рота, одного из заказчиков его заключения. Там государственный грабеж по пути якобы перечисления зарплаты хотя бы упоминается, пусть и неправильно оценивается. Karl Heinz Roth, Dreifache Ausbeutung der Fremdarbeiter: Eine Dokumentation über Ökonomie und Politik des Lohntransfers in der «europäischen Großraumwirtschaft» 1940–1944, in: Mitteilungen der Dokumentationsstelle zur NS-Sozialpolitik 1 (1985), H. 7/8.

1057

Aly, Volksstaat. Такая же процедура применялась и в отношении союзных стран. Там удержанная в рейхе заработная плата должна была быть возмещена из взноса на военные расходы.

1058

Kretzschmann, Reichskreditkassen; Reichszollblatt 27 (1942), Nr. 32, Ausg. A.; Zahlungsregelungen für die Wehrmacht in den außerdeutschen Ländern von 1941 und 1944, Bundesarchiv (Berlin) R 2501/7101.

1059

In der Vereinbarung zwischen der Hauptverwaltung der Reichskreditkasse und der Casa Autonoma de Finantare si Amortizare in Bukarest vom Januar 1941 wurde ein interner Wechselkurs 100 Lei = 2 RM festgelegt, Bundesarchiv (Berlin) R 2/30703.

Content

Гётц Али
Народное государство Гитлера
Грабеж, расовая война и национал-социализм

Народное государство Гитлера

Часть I Политики настроений в действии

Мечта о народном государстве

Как читать эту книгу

Услужливая диктатура

Часть II Покоряй и властвуй

Строгая целесообразность

Военные прибыли для народа

Главная опора – Запад

Дополнительные восточные территории

Часть III Экспроприация имущества евреев

Принцип государственного грабежа

Отмывание денег для вермахта

Субсидии союзников

Золотой след

Часть IV Преступления во благо народа

Плоды зла

Спекулятивная политика

Национал-социализм

Послесловие к предыдущему изданию

Ответ на критику

Приложение

Список литературы

Примечания