История тишины от эпохи Возрождения до наших дней

В тишине всегда есть что-то неожиданное, красота, застающая врасплох. Есть в ней особое звучание, которое мы вкушаем не спеша и чутко, в ней отрада для людей с утонченным вкусом. [...] Тишина не возникает из ниоткуда и не существует как данность, но созревает, выношенная глубоко внутри. Рождаясь, она ненавязчиво и мягко [...] заявляет о своем присутствии.

Жан-Мишель Делаконте.

Маленькая похвала тишине от тех, кто в нее влюблен

Прелюдия

Тишина — это не просто отсутствие звуков. Мы почти забыли, что это такое. Наш слух утратил способность отличать подлинное от наносного, притупился, острота восприятия ослабла, и мы часто не осознаем ценность того, что действительно ценно.

В прошлом западные люди умели чувствовать глубину, присущую тишине, и наслаждаться разнообразием ее оттенков. Тишина была необходима им для обретения равновесия, для наблюдения за собой, для того, чтобы побыть наедине с собственной душой, для размышления, молитвы, мечтаний, творчества. Она была важна как особый уголок внутреннего пространства, место, где рождается слово. Люди воспринимали живопись как произнесенное тишиной слово.

Неповторимость облика каждого из объектов — комнаты и предметов в ней, да и дома в целом — была соткана из тишины. С тех пор как XVIII век подчеркнул значение душевных переживаний и задал обществу соответствующие ориентиры, люди научились различать тысячи разновидностей тишины пустыни, слушать молчание гор, моря, полей.

Тишина была свидетелем развития любовной страсти и непременным условием ее кульминации. Любовь, не погруженная в тишину, была обречена и быстро вяла. Болезнь, близость смерти, похороны требовали таких тональностей тишины, какие сегодня почти не сохранились.

Есть ли лучший способ услышать эту гамму тишины, чем заняться исследованием текстов той эпохи, написанных авторами, которые пытались выразить тишину в слове? Такие тексты — барометр нашей чувствительности и тонкости восприятия. Исторические книги стараются растолковать нам суть событий. Если дело касается описания мира эмоций, задача автора усложняется, особенно когда читатель сталкивается с мышлением, которое кануло в прошлое. Произведения, способные дать нам почувствовать то, что чувствовали люди раньше, — необходимы. Через них мы приближаемся к пониманию тишины, теперь утраченному.

Сегодня людям трудно обрести тишину, и они не могут расслышать свой внутренний голос и ощутить от этот спокойствие. Общество предпочитает жить в окружении звуков, чтобы следить за всем, что происходит вокруг, и человек не прислушивается к себе. В результате на глубинном уровне он резко отличается от людей прошлого.

Разумеется, любители одиноких прогулок, художники и писатели, а также те, кто практикует медитацию или предпочитает жить в монастыре, женщины, которые приходят поплакать над могилой, и, в особенности, влюбленные, молча глядящие друг на друга, — все они стремятся к тишине и не разучились чувствовать ее. Но они, скорее, похожи на уцелевших после кораблекрушения, которых выбросило на необитаемый остров с неприступными скалистыми берегами.

Впрочем, главная причина отчуждения от тишины состоит не в шумовой завесе города, как можно было бы предположить. Благодаря разного рода активистам, работникам законодательных органов, специалистам по общественной гигиене и технологам, которые отслеживают и корректируют число децибел, шум современного города не сделался громче, чем прежде, но изменился в качественном отношении, стал иным, нежели в XIX веке. То, что отсутствовало раньше, — это в первую очередь небывалая плотность информационного потока, насыщенность социальной среды средствами общения; люди постоянно взаимодействуют друг с другом, и в результате слова текут непрерывно, человеку некуда деться от них, он начинает бояться тишины.

Неслучайно в этой книге особое внимание уделено той тишине, какую знали в прошлом. Рассказывая о том, как люди искали ее, из чего она была соткана, какие выдвигала к нам требования и налагала ли запреты, чем обнаруживала себя и каким образом воздействовала, а также о ее богатстве и даре красноречия, мы попытаемся снова приобщиться к ней, иначе говоря — вернуться к самим себе.

1

Тишина и уединенность

Есть места, где можно встретиться с тишиной, пронизывающей все вокруг. В таких местах наш слух становится особенно восприимчив к ней, и часто тишина проявляет себя там как еле уловимый шорох, легкий, почти невесомый, непрерывный и не имеющий явного источника. Именно такие места имел в виду Поль Валери, когда писал: «Услышь этот тонкий, струящийся шорох, он — тишина. Прислушайся к тому, что слышишь, когда не слышно ничего»; этот шорох «укрывает собой все, тишина — словно песок... Нет больше ничего. И это ничто заполняет весь твой слух»[1]. Тишина образует фактуру пространства. «Тишину не замечаешь, — пишет Макс Пикар, — а между тем она всегда присутствует. Ее звук пробивается откуда-то издалека, хотя вот она, совсем рядом, так близко, что ощущаешь ее отчетливо, как свое собственное тело»[2]. Речь идет не только об осмыслении тишины на уровне образов и идей. Тишина воздействует на наши поступки и решения.

Среди мест, где присутствует тишина, выделяется дом с его комнатами, коридорами и всеми предметами, создающими обстановку. Кроме того, обратим внимание на церковь, библиотеку, крепость, тюрьму. Для начала посмотрим, как описывались эти пространства на протяжении XIX и XX столетий, поскольку именно в этот период культура начинает на новом уровне размышлять о тишине мест, где человек чаше всего пребывает в уединении. Потом мы обратимся к тишине, связанной с нашим внутренним миром, и к моментам глубокого сосредоточения, созерцания, когда становятся возможными молитва, соприкосновение со своим «я», вслушивание в слова Бога.

Есть дома, где все дышит тишиной и она будто обволакивает пространство. Художник Эдвард Хоппер удивительным образом передал это на своих картинах. И как раз в таком доме в Кене живет описанный Барбе д'Оревильи священник: «В тишине этого дома властвовала тишина», а вовсе не его хозяин Неэль де Неу, который ждет возвращения Сомбреваля, заботясь о его больной дочери Каликсте[3].

Тишина также занимает важное место в творчестве Жоржа Роденбаха: писатель рассказывает о тишине брюггских домов со старинным укладом. Выстроившись по берегам каналов, они безмолвно наблюдают за угасанием жизни города, и их немота производит гнетущее впечатление на Юга Виана, главного героя романа «Мертвый Брюгге». Бродя по пустынным улицам, Виан «чувствовал себя братом по безмолвию и меланхолии этого печального Брюгге, который был его soror dolorosa»[4]. В этом городе, отмечает Роденбах, тишина — живая, она имеет собственное бытие, осязаема, деспотична, враждебна ко всему, что вторгается в нее. Малейший шум в Брюгге коробит слух и приводит в замешательство, воспринимается как кощунство, наглость, преступление, грубость.

В романе Жюльена Грака «Побережье Сирта» тема тишины — центральная[5]. Во власти тишины находится дворец, в котором живет Ванесса, и сам город Маремма, и Орсенна, откуда правит Синьория, — одним словом, она повсюду, где можно наблюдать упадок и увядание. Мы еще вернемся к этому роману и его богатой палитре тишины.

Внутреннее пространство дома — гостиные, коридоры, спальни, рабочие кабинеты — населено разными видами тишины. По сути, тишине посвящено самое знаменитое произведение Веркора. В молчание погружена гостиная, где находятся дядя, племянница и немецкий офицер Вернер фон Эбреннак[6]. На третий день по прибытии в дом Вернер, еще не успев переступить порог, начинает ощущать это молчание и его тяжесть. Он обращается к хозяевам, но наталкивается на их молчание, которое «становилось все плотнее и плотнее, как туман на рассвете. Плотное и неподвижное», — а неподвижность самих дяди и племянницы «делала это молчание еще тяжелее, наливала его свинцом»[7].

Молчание определяет развитие отношений между немецким офицером и хозяевами дома; это — «молчание Франции», которое Вернер в течение ста зимних вечеров пытается расколоть и победить. Для этого он подчиняется «безжалостному молчанию» и отступает, позволяя тишине захватить гостиную, — и тогда «молчание, как тяжелый, непроницаемый газ, проникнув в комнату, заполняло ее до краев»[8]. В итоге складывается так, что из всех трех персонажей именно немецкий офицер чувствует себя наименее скованно.

По прошествии нескольких лет Вернер возвращается; за это время он многое пережил и осознал всю мощь французского сопротивления фашистам. Теперь тишина того дома становится для него «глухим певучим гудением», которое «не нарушало молчания, а возникало из него[9]. Если в 1941 году молчание, заполнявшее комнату, было проявлением гордости и упрямства, то теперь в нем чувствовалась сила сопротивления врагу.

«Каждая комната, — пишет Поль Клодель, — хранит в себе тайну[10]. Пространство комнаты принадлежит тишине. Это неизбежно. В XIX веке, подчеркивает Мишель Перро, человек стремится иметь собственную, личную комнату, место домашнего уединения, где можно побыть наедине с собой, своего рода убежище, наполненное тишиной и в которое никто не вторгается[11]. Эта тенденция очень значима. Бодлер с огромным удовольствием возвращается по вечерам к себе в комнату. Уединившись там, он избегает — и здесь цитирует Лабрюйера — «величайшего несчастья, состоящего в невозможности побыть одному», тем самым противопоставляя себя людям, которые всегда хотят затеряться в толпе, «из-за того что им нечем занять самих себя».

«Кончено! Я один! Ничего больше не слышно, кроме редких извозчичьих пролеток, запоздалых и загнанных. На несколько часов дается мне если не отдых, то хоть тишина. Кончено! Неотвязные человеческие лица исчезли, и я буду страдать только от себя самого. [...] Недовольный всеми и недовольный собой, хотел бы я в тишине и в ночном одиночестве отделаться от всего и вновь обрести немного уважения к себе»[12].

Многим персонажам Гюисманса свойственно схожее желание. Дез Эссент, герой романа «Наоборот», окружает себя бессловесными слугами — стариками, согбенными годами молчания. Он обустраивает комнату так, чтобы ничто в ней не производило шума: покрывает пол коврами и циновками, смазывает дверные петли маслом, и шаги становятся не слышны. Дез Эссент мечтает о «своего рода молельне», о ложном подобии монастырской кельи, о «прибежище для мыслей», однако в конце концов повисшая там тишина оказывается для него слишком тягостной и гнетущей[13].

Марсель Пруст заказал пробковую обивку стен своего кабинета; он ругается с рабочими, которые делают ремонт в квартире этажом ниже. Кафка хочет снять комнату в гостинице, где можно было бы «уединиться, помолчать, насладиться тишиной, писать по ночам»[14].

Немало и других авторов, которые задумывались над истоками этого простого желания окунуться в тишину собственной комнаты. Часто оно обусловлено бегством от домашней суеты и гомона. Уолт Уитмен пишет о матери, «спокойно собирающей ужин на стол»[15]. Рильке в «Записках Мальте Лауридса Бригге» отмечает, до чего «счастливая судьба — сидеть в тихой комнате, в наследственном доме, среди оседлых, ручных вещей, слушать синиц, пробующих голоса в зеленой прохладе сада, и бой деревенских часов вдалеке»[16]. Счастье рождается от гармонии между внутренним пространством души и пространством внешним.

Рильке показывает нам разнообразие оттенков тишины, которые воспринимает ребенок во время приезда матери: «О, тишина на лестнице, тишина в комнатах рядом, притаившаяся под потолком тишина. И мать — единственная, эту тишину отстранявшая, когда-то в далеком детстве. Ты принимала ее на себя, ты говорила: “Не бойся, это я”. У тебя доставало духу самой посреди ночи стать тишиною для того, кто боится, кто погибает от страха. Ты зажигаешь свечу, и уже ты становишься шорохом»[17].

Есть в книге Рильке и другая тишина — та, какая обнимает комнату, когда соседи перестают шуметь: «Удивительная, ощутимая, зудящая тишина, будто затягивалась рана»; она наступает внезапно и словно пробуждает от сна, «такую тишину надо услышать, ее нельзя передать»[18].

Повествователь «Поисков утраченного времени» Пруста чуток к градациям окружающей его тишины. Он наслаждается «нежной тишиной» террасы Леграндена. В комнате тети Леонии тишина столь же приятна: «Воздух в этих комнатах был насыщен тонким ароматом такой вкусной, такой сочной тишины, что, когда я попадал в них, у меня текли слюнки, особенно в первые, еще холодные утра пасхальной недели, когда я острее ощущал его вследствие еще недолгого пребывания в Комбре»[19]. Далее мы увидим, как заботливо Марсель оберегает тишину комнаты, где спит Альбертина.

Речь также пойдет о завуалированном эротизме, который присутствует в тишине комнаты, описанной Барбе д'Оревильи в его повести «Пунцовый занавес»[20]. А пока обратим внимание на то, что в доме можно обнаружить и зловещую тишину, ведь домашнее пространство — это настоящее царство разных видов безмолвия. Герой повести д'Оревильи, ожидая прихода Альберты, ощущает «пугающее молчание» спящего дома. Он прислушивается к тревожной тишине родительской спальни. Его движения осторожны, чтобы не потревожить сон комнат и коридоров, не произвести ни малейшего шума, особенно из-за скрипучих дверных петель. В этом контексте значимо первое появление Альберты в комнате повествователя, который сидит, погруженный в тишину. Улица тоже «безмолвна, как глубь колодца». «Я расслышал бы, как пролетает муха, но если таковая и жила у меня в комнате, то сейчас она безусловно спала в каком-нибудь уголке окна или складке плотного занавеса из крученого шелка, [...] который неподвижно и отвесно висел перед окном». В этой «полной и глубокой тишине» — над этими эпитетами стоит поразмыслить — вдруг мягко приоткрывается дверь и появляется Альберта, оробев от скрипа несмазанных петель.

Есть еще одна комната, заполненная тишиной, — она описана в стихотворении Виктора Гюго «Взгляд, брошенный в окно мансарды». В мансарде живет благочестивая девушка, и здесь все дышит чистотой, трудолюбием, кротостью и тишиной. На пороге этой «тенистой обители», где скромная и «Богу преданная дева» трудится «усердно и ладно», тишина «мечтательно сидит». Голос ветра, «по тихим улицам бегущий», говорит ей: «Будь чиста! [...] Спокойна будь, [...] и радостна, [...] и с добрым сердцем»[21].

Возвышенный образ, нарисованный Гюго, находит отражение в Анжелике из романа Эмиля Золя «Мечта», где подчеркнут контраст тишины комнаты героини и звона соборных колоколов. Одна из ключевых сцен романа разворачивается в полном безмолвии. В ту ночь, когда Фелисьен впервые появляется в комнате Анжелики, было настолько тихо, что девушка напряженно прислушивается к каждому шороху, чувствуя, «как дрожит и вздыхает дом», и ее одолевают страхи[22].

В фантастической повести «Опыт доктора Окса» Жюль Верн доводит до абсурда описание всеохватной тишины, что царит в вымышленном фламандском городе, и этот прием позволяет ему различить звуки, на которые мы редко обращаем внимание, хотя слух и улавливает их. Вот что сказано о доме бургомистра Ван Трикасса: «Таков был этот дом, мирный и молчаливый, где двери и полы не скрипели, стекла не дребезжали, замки не щелкали, мебель не издавала треска, флюгера вращались беззвучно, а обитатели производили не больше шума, чем тени. Бог молчания Гарпократ, наверное, избрал бы эту обитель для храма Безмолвия»[23].

В XX веке стоит отметить фигуру романиста Жоржа Бернаноса, который был буквально одержим стремлением к тишине, детально ее анализировал и пытался запечатлеть в своих произведениях. Эта тенденция особенно ярко проявляется в романе «Господин Уин». Сама сущность тишины, обитающей в комнате главного героя, отражает нрав этого «гения пустоты», бездны и зла, «наставника в познании небытия», «педераста душ», настоящего чудовища. В книге Бернаноса тишина указывает на отчаяние и безысходность. Безмолвием окружена смерть персонажа, которой предшествует долгая агония.

Когда молодой Стини впервые оказывается в комнате господина Уина, его тотчас поражает «удивительная тишина, которая словно бы колыхалась, медленно вращаясь вокруг невидимой оси». Стини «казалось, будто тишина, подобно воде, омывает его лоб, грудь, ладони». Потом он слышит гул голосов, вдалеке кто-то плачет. «Тишина не разбилась вдребезги, но постепенно вытекла из комнаты. У себя за спиной Стини почувствовал почти неуловимый трепет — пока еще не шум, но предвестие шума».

Господин Уин рассказывает об умирающем Ансельме, хозяине дома, где он живет. «Он говорил спокойно, размеренно, голосом негромким и глухим, и Филипп [Стини] ощутил, испытав при этом смутный страх, как прежняя тишина снова сгущается вокруг них — живая тишина, которая поглощала лишь самую грубую часть шума и была прозрачна, полна звуков*. По сути, сам господин Уин и есть безмолвие, отравляющее умы, извращающее инстинкты. Со всей очевидностью это проявляется в момент его смерти: «Дыхание господина Уина не нарушает тишины тесной комнаты, но наполняет пространство степенностью, что сопутствует смерти». Герой признается: «На протяжении всей своей одинокой жизни [...] я только и делал, что говорил, лишь бы не слышать самого себя». Его слова складываются в тишину, от которой в этой комнате некуда деться и которая «населена еще не произнесенными словами — до Стини доносится их посвист, хрип и копошение где-то в темноте, будто из змеиного гнезда». Умирая, господин Уин еле слышно смеется, и его смех «на малую толику выныривает на поверхность безмолвия»[24].

Ведя речь о тишине комнат, необходимо не только учитывать обстоятельства жизни того или иного персонажа и его тяготение к уединенности, склонность к одиночеству, желание отгородиться от мира, а также проникновение в тишину шума снаружи. Важно, помимо этого, обратить внимание на обстановку в комнате, на предметы и людей в ней, ведь между ними и тишиной складываются особые отношения.

Безмолвные предметы, наполняющие пространство, говорят с нами на «языке души, существующем за пределами слов»[25]. «Каждый предмет, — пишет Макс Пикар, — отсылает нас к чему-то гораздо большему, нежели обозначающее его слово. Только в тишине человек может осознать эту неявную сущность предмета. Показательно, что, впервые увидев что-либо, мы естественным образом замолкаем. Это молчание — наша реплика в диалоге, происходящем на уровне, который глубже и древнее слов и ощутим в каждом объекте; своей тишиной человек воздает должное вещам и явлениям, с какими соприкасается»[26]. Всякий предмет «обладает даром речи, — утверждает Жорж Роденбах, — и выражает свою суть сокровенным молчанием, смысл которого собеседник безошибочно улавливает». В поэзии Роденбаха открывается целый мир объектов, беседующих с нашей душой на языке тишины. Таковы «хрупкие оконные стекла, за которыми тишь комнат», и по воскресным дням в раме деревянных переплетов прохожий видит лица женщин и их взгляды, обращенные на пустоту и тишину; таково зеркало, «сроднившееся с домом», и старые сундуки, и «задумчивая статуэтка, изгиб чьей бронзовой спины поет мелодию молчанья». Грезы плывут, подобно мыльным пузырям, и «притихшая комната играет с ними». С наступлением темноты слышно «лишь лампы хмурое ворчанье». В восприятии Роденбаха пространство комнаты «источает тишину средь замерших вещей». Оно пронизано «безгрешной чистотой молчанья».

На языке тишины разговаривают и другие предметы: светильник в изголовье кровати, старинные портреты, с которыми поэт зачастую ведет «безмолвную беседу», аквариум с рыбками — «прозрачный дом», отгородившийся от внешнего мира своими стеклянными стенками, и украшение из жемчуга, «существо без сути». Для Роденбаха цвета, впитавшие в себя тишину, — это серый, белый, в связи с которым возникает образ лебедей в каналах Брюгге, а также черный, отсылающий к черноте ночи. Поэт пишет:

Комнаты — и вправду как старики,

Им ведомы тайны и истории [...],

Что затаились в черных окнах

И на дне зеркал.

А по вечерам «тайны выскакивают наружу, не разглашая себя»[27].

Итак, вещи обращаются к нашей душе на языке безмолвия, а тишина всегда оставляет за собой право войти в ее пространство. Именно тишина наделяет предметы особым ореолом, делает их живыми, одушевленными, очерчивает вокруг них «контур, отделяющий бытие от небытия» и похожий на «тончайшую вибрацию произнесенного тишиной слова».

Не все обладают чутьем к тишине. Дети в этом смысле отличаются чрезвычайной тонкостью восприятия, материнское присутствие состоит для них из молчания. По словам Макса Пикара, «ребенок — как холм, по склону которого взбирается тишина. [...] В детских словах гораздо больше молчания, нежели звуков»[28]. Для многих кинорежиссеров тишина — одно из основных действующих лиц. В фильмах Филиппа Гарреля ребенок создает вокруг себя поле тишины[29].

Макс Пикар рассуждает о «плотной тишине» мира животных. С его точки зрения, животные «делятся с человеком тишиной. [...] Они всегда приносят тишину и расстилают ее перед нами». Каждое животное — это «один из обликов, принимаемых тишиной». Однако молчание зверей тяжеловесно и монолитно, как каменная глыба. Оно «словно стремится преодолеть инерцию и в диком порыве вырваться на волю, но увязло в материи»[30]. Среди всех животных особенно выделяются тут кошки — и кинематограф всячески обыгрывает это их качество, — они воплощают в себе тишину.

Молчание обитает в храмах и монастырях, и оно там иное по сравнению с пространством дома. «Собор воздвигнут на тишине», — пишет Макс Пикар. И далее: «Романская готика — это особая разновидность плоти тишины». Возникает впечатление, что «уже самим своим существованием собор взывает к бытию безмолвие и создает из него стены, города, людей». «Собор — это высеченная из камня тишина», которая «составляет его суть»[31].

Герои книг Гюисманса — а особенно романов, где персонаж претерпевает трансформацию, ярким примером здесь служит Дюрталь, — постоянно ищут тишину и пытаются укрыться внутри нее, их зачаровывает молчание «пустынных соборов и погруженных в сумрак колоколен». Дюрталь живет в Лурде, он отвергает неказистую базилику современной постройки, предпочитая ей старую заброшенную церковь: «В эту безмолвную, освещенную скупо и робко, уютную церковь редко кто заходил, и какое же это было наслаждение — оказаться под ее сводами, вырвавшись из потока лурдской толпы! Несколько женщин молча и неподвижно молились перед распятием; всякий шум растворялся в тишине»; герой ведет с Пресвятой Девой «в тихом сумраке беседу долгую и задушевную»[32].

Дюрталь решает переехать в Шартр из-за знаменитого собора, который он воспринимает как вместилище тишины. Когда он впервые оказывается в соборе и спускается в крипту, его ожидания оправдываются лишь отчасти: «Стал раздаваться стук деревянных башмаков, потом приглушенные шаги монахинь; настала тишина; потом несколько человек нарушили ее, высморкавшись, и все окончательно стихло»[33]. Сидя у себя в кабинете, окна которого выходят на соборные башни, и все еще находясь под впечатлением от величия постройки, Дюрталь слышит «только крики ворон да башенные часы, с расстановкой отбивавшие время в тишине пустынной площади. Там же, у окна, стоял и его письменный стол; там Дюрталь молился, мечтал, делал выписки». Он предпочитает «работать в провинциальной тишине, чем в парижском гвалте». Герой остается в Шартре довольно долго — его удерживает здесь молчаливая красота собора, хотя ему и кажется, что тишина под этими мощными сводами могла бы быть более глубока. Потом, когда Дюрталь покидает город, он тоскует именно по «безмолвию и пустоте собора»[34].

Находясь в Шартре, он посещает женский монастырь святого Павла. «В тихих коридорах виднелись спины монахинь, пересеченные белыми треугольниками накидок, слышалось пощелкивание больших черных четок на медных цепочках, стукавшихся о подвешенные к поясу связки ключей».

Тишина также является неотъемлемой частью литургии. Дюрталь чувствует это, наблюдая за мальчиком, прислуживающим в церкви, — его движения следуют ритму таинства. «Служба продолжалась медленно, поглотившись приземленным молчанием присутствующих. Мальчик, еще более напряженный и настороженный, чем прежде, позвонил, и словно сноп искр брызнул под дымовыми клубами свода; и за коленопреклоненным министрантом, одной рукой державшим ризу священника, склонившегося над алтарем, тишина стала еще глубже»[35].

Мест, где обитает тишина, немало, и мы не станем здесь перечислять их все. Упомянем, в частности, тюрьму. Эдмон де Гонкур, в чьей памяти навсегда остался образ его брата Жюля, умершего в состоянии афазии, показывает во второй части своего романа «Девка Элиза», как тюремное заключение разрушает личность. На последних страницах «Постороннего» Альбер Камю развивает ту же тему. Оберман, герой одноименного романа Сенанкура, проводит круглые дни в библиотеке, пытаясь преодолеть тоску, которая охватывает его в Париже. В библиотеке, признается он, «среди таких же молчаливых людей, как я, мне спокойнее, чем в шумной толпе, где я чувствую себя одиноким». В тихом дворе библиотеки есть скульптуры. «Выходя на улицу, — продолжает Оберман, — я почти всегда останавливаюсь хотя бы на четверть часа перед этими молчаливыми фигурами»[36].

Вернемся к роману Жюльена Грака «Побережье Сирта». Как мы уже отмечали, в этой книге передано множество оттенков тишины. Адмиралтейство — крепость, в которой живет, томясь от скуки, главный герой, — находится в жалком состоянии. Этой полуразрушенной постройкой владеет безмолвие, которое приравнено к «высокомерной враждебности». Это свойство все более явно проступает по мере развития романа. «В тишине своих пустых казематов и коридоров, спрятанных, как галереи шахт, в глубокой каменной толще, крепость, избавленная от безразличных взглядов, вновь обретала реальность сновидения»[37].

Палата карт, столь детально описанная автором, — сердцевина этой тишины. В начале романа безмолвие этого помещения сравнивается с безмолвием монастыря, однако герой «беспокойно всматривался в тени, как если бы в монастырской тишине неосознанно подстерегал какую-то таинственную, бодрствующую силу». Рассматривая карту, он слышит исходящий от нее «легкий шелест», который «наполняет собой эту закрытую комнату, тихую, как западня». Палату карт с ее гнетущей атмосферой автор называет «хранилищем тишины». Именно тут вызревает решение подойти на военном судне, носящем имя «Грозный», к берегам противника, хотя с его стороны уже давным-давно не наблюдалось агрессии. Повествователь, выступивший инициатором вторжения, возвращается после этой операции в «ватную тишину» кабинета, который он занимал в отсутствие коменданта крепости; далекий шум морского прибоя, «как жужжание пчелы, будил затворническое безмолвие»[38]. В молчании крепости никуда не деться от тягостных размышлений о поступке, к которому оно же само подтолкнуло героя.

Пространство и заполняющие его звуки оказывают на человека сильное воздействие. На тонком уровне они влияют на наше поведение и образ мыслей — это отмечали многие писатели, возвращаясь к теме тишины снова и снова. Описание места действия напрямую отражает внутреннее состояние автора. В этом отношении трактовка темы природы очень показательна и значима в книгах, поскольку через изображение природы писатель пытается передать тишину.

2

Молчание природы

Некоторые звуки, как отмечает Морис де Герен, имеют свойство усиливать и подчеркивать тишину и придают пространству дополнительный объем. «Тогда во внутренней тишине души начинают говорить, ухватившись за нить ассоциативных связей, наши воспоминания». 14 августа 1883 года «все небо закрывает широкий занавес, неподвижный, без малейшей складки [...], — пишет этот поэт, — и тишина доносит до слуха все звуки, что рождаются вдали: песню крестьянина в поле, детские возгласы, щебет птиц и мычанье домашнего скота, лай собак. [...] Тишина необъятна, и я ловлю голоса милых сердцу воспоминаний, плывущих ко мне из прошлого»[39].

В одном из своих стихотворений Леконт де Лиль воспринимает как молчание льющийся с неба свет: «Молчание небес, струись же светом к нам!»[40]. А Стефан Малларме, напротив, призывает «туманы дымные», чтобы установилась тишина: «Туманы дымные, восстаньте в мутной сини, / Промозглым рубищем завесьте небеса»[41]. Неразрывную связь тишины с миром природы особенно глубоко осмыслял Генри Дэвид Торо. «Человеческая душа — молчаливая арфа в оркестре Бога»[42], — писал он. Бродя по лесу или прогуливаясь в сельской местности, он замечает, что «звук — почти то же самое, что тишина; он подобен пузырьку на ее поверхности, который тут же лопается. [...] Тишина изъясняется звуками, и мы улавливаем эти звуки благодаря их контрасту с ней. В зависимости от силы этого контраста и от того, насколько звуки углубляют тишину и делают ее более ощутимой, мы способны расслышать в них гармонию и мелодию»[43]. Это наблюдение подводит Генри Торо к выводу: «Тишина — единственное, к чему стоит прислушиваться». Она, «подобно почве, глубинна и плодородна». Стремясь передать свою мысль точнее, писатель указывает на связь тишины с сеном и сопоставляет ее по текстуре с мхом. Торо отправился в амбар и, сидя там «в хрустящем сене», почувствовал, что шорох сена делает тишину заметнее. В своей «Естественной истории штата Массачусетс» он пристально изучает мхи и пытается осмыслить их особую красоту, обусловленную тем, что жизнь мхов «скромна и пропитана тишиной»[44].

Поселившись в Уолдене, окруженном лесами, Торо осознает ценность каждого прожитого там дня, ведь он может прислушиваться к едва уловимым звукам, которые обнажают тишину и создают ее. Тишина становится тишиной, только если в нее деликатно вкрапляются звуки природы — щебет птиц, кваканье лягушек, шум листвы. В Уолдене за тишиной не нужно далеко ходить, ведь она повсюду. А вот «для встречи с тем, кто пребывает в каждом из нас, чуть выше нас», — необходимо самому хранить молчание[45].

Схожей точки зрения придерживался Макс Пикар. «Все, что есть в природе, — пишет он, — исполнено тишины и является ее источником». Всякому времени года присуща своя особая тишина, и оно «рождается из тишины предшествующих месяцев». Зимой «безмолвие зримо, мы непосредственно видим его глазами», а весной оно превращается в зелень листвы и живет во всех растениях[46].

Режиссеры кино вглядываются в тишину повседневности и пытаются запечатлеть ее в кадрах. Николас Клотц полагает, что по-настоящему хорошие фильмы хранят в себе молчание, а «хранить молчание, — добавляет он, — это совсем не то же самое, что молчать». По мнению Клотца, большинство современных фильмов как раз молчат и крайне мало таких, которые хранят молчание. Безмолвие «стояло у истоков Вселенной», но сегодня оно пугает людей[47]. Жан Брешан со своей стороны определяет тишину — ту, которую он назвал бы совершенной, — как «непрерывность мягкого звучания, обволакивающий пространство уютный шум» и «журчание дня». С его точки зрения, тишина имеет пространственное измерение, это «приятный шорох, легкий, скользящий, не обрывающийся» и не имеющий источника.

Учитывая все эти соображения, рассмотрим подробнее точки на оси времени, обусловленные природными циклами, а также места, где тишина проявляет себя особенно явно. Прежде всего, обратим внимание на связь тишины и ночи, а точнее, ночного пространства. Лукреций в своем труде «О природе вещей» писал о «суровом безмолвии ночи»[48], раскинувшейся над всей землей. В конце XVIII века Жозеф Жубер называет ночь «великой книгой тишины»[49]. Морис де Герен выделяет момент сумерек, когда молчание «окутывает» нас. Ветер замер, шум деревьев стихает, а голоса людей, «вечно неугомонных и говорливых, постепенно умолкают, растворяясь в воздухе окрестных полей. Все звуки гаснут», и слышно лишь невесомое шуршание пера поэта, сочиняющего в ночи, которая набросила на все свой покров[50].

Свойства ночной тишины Шатобриан объясняет влиянием луны. «Когда ночная тишина вступает в борьбу с последними дневными шорохами по берегам рек, в лесах и на равнинах, когда деревья замолкают и уже не вздохнет ни один лист, ни одна былинка, — в этот час не спят лишь луна в небе да человеческий слух»[51]; тогда начинает петь птица, и безмолвие ночи делается осязаемым. В одном из стихотворений сборника «Созерцания» Виктор Гюго пишет: «И ночь прошу открыть секрет безмолвья мне»[52]. А на другом континенте Уолт Уитмен рассказывает о великолепии тишины и о «безумной, голой летней ночи», с которой он «блуждает вдвоем»[53]...

В своей поэзии Жорж Роденбах также соединяет образы ночи, луны и тишины. В этот тематический ряд он добавляет реку и каналы Брюгге, воды которых спят «в тяжеловесной тишине». Ночь «ожерельем молчанья украсит ту воду, волнуемую горьким сожаленьем».

Гастон Башляр замечал, что ночью обостряется слух, и это компенсирует недостаток цвета и света. Слух ночью главенствует. Зрительное восприятие ослабевает, и пространство тишины становится более проницаемо для звуков, которые наше ухо чутко улавливает[54].

Марсель Пруст тоже развивает тему тишины, освещаемой луной. Сидя на террасе, Легранден «уверяет, будто для раненых сердец (...) нет другого лекарства, кроме тишины и тени». Он говорит: «В жизни наступает пора, (...) когда усталые глаза выносят один только свет, тот свет, что изготовляет для нас, дистиллируя его сквозь темноту, прекрасная ночь вроде сегодняшней, когда уши не слышат другой музыки, кроме той, что исполняет лунный свет на флейте тишины»[55]. Именно в сердцевине ночи, полагает Поль Валери, душа, неразрывно связанная с ней и пребывающая в дивном одиночестве, свободная и полная сил, впитывает сияние темноты и «остается наедине с тишиной»[56]. Близится рассвет, и душа чувствует, как «пространство заполняется светом, пробуждаются первые шорохи и ложатся поверх тишины», а очертания и цвета набирают силу и яркость, «отодвигая темноту»[57].

Из современных поэтов Филипп Жакотте наиболее тонко выразил связь луны с тишиной. Он пишет, что его пугает безмолвие, какое иногда наступает среди сумрака[58]. 30 августа 1956 года ближе к трем часам ночи, когда в окно лился ясный лунный свет и тишина стояла настолько полная, что не слышалось ни звука — ни шума ветра, ни крика птицы, ни шороха проезжающей мимо машины, — поэта охватил ужас. Ему становится страшно «перед этой молчаливой, бездонной неподвижностью», и он ждет, когда наконец займется заря. Лунной ночью тишина будто бы приобретает все свойства пространства и замешает его собой. Под светом луны мир меняется, делаясь более раскованным, проницаемым, доверчивым. Луна привносит спокойствие, снимает тревогу, и можно уловить даже «тихое дыхание листвы».

Среди мест, которые предпочитает тишина, назовем в первую очередь пустыню. И здесь нельзя не упомянуть ветхозаветный исход из Египта, но его мы коснемся чуть позже. Правда, мы не располагаем достоверными источниками, которые позволили бы составить четкое представление о душевных переживаниях еврейского народа, пока он шел через пустыню, и можем прочесть лишь о том, что касается его взаимоотношений с Богом. Зато начиная с XIX века создается множество текстов, описывающих эмоциональную составляющую пребывания человека в тишине пустыни. Во Франции это сочинения Шатобриана, Ламартина, Фромантена, Нерваля, Флобера, затем, в первой половине XX столетия, мы имеем дело с путевыми дневниками, которые появляются в изобилии и раскрывают перед читателем внутренний мир тех, кому довелось пережить опыт общения с пустыней.

Для Шатобриана, который «воспринимал Восток на слух», пустыня — это тишина безысходности, рожденной деспотизмом правителей[59]. С точки зрения писателя, при этом политическом режиме люди становятся словно окаменелыми, лишаются подвижности, и с ландшафтом происходит то же самое. В Константинополе царит полная тишина. Не слышно даже скрипа телеги или шороха повозки. Там нет боя колоколов, люди практически не орудуют молотками, и, «оказавшись в толпе, вы обнаруживаете, что она безмолвствует». Шатобриан полагает, что и в серале, наверное, совсем тихо. Даже палач делает свою работу беззвучно, удушая с помощью шелковой нити. В Османской империи тишина — необходимое условие для выживания. Александрия тоже погружена в «бесчеловечное молчание». Надо сказать, что уже в Греции Шатобриан ощутил дух восточной тишины. «Руины древней Спарты, — пишет он, — молча раскинулись вокруг меня». В этом молчании он усматривает знак крушения и гибели античной Греции. Одним словом, Восток видится писателю «обессиленным и иссушенным забвением»[60].

В Иерусалиме, посреди пустыни, Шатобриан замечает другую тишину, не похожую на безмолвие деспотических государств. В Иудее, «земле, чудесным образом превращенной в место для жизни. (...) пустыня еще нема и наполнена страхом и, кажется, никак не осмелится нарушить тишину, которая установилась, когда над ней раздался голос Всевышнего»[61]. То есть пустыня понимается здесь, прежде всего, как пространство, внимавшее слову Бога. Ее тишина — это не молчание угнетенного и поникшего народа, несущего бремя деспотизма, но явный знак присутствия Бога, а также предчувствие Страшного Суда.

Этими образами и впечатлениями Шатобриан передает присущие пустыне особенности. Она праведна, вечна и лежит вне времени, не имеет четких очертаний и часто ускользает от словесных определений, это бескрайнее царство минералов, и земля не рождает тут ничего, это пустое пространство, наводящее на размышления о непреходящем и вызывающее в нас чувство бесконечности. В то же время пустыня напоминает нам о смерти, поскольку является воплощением вечности «посредством аллюзий и метафор»[62]. Она лишает мир материальности. Именно в таком свете пустыня виделась путешественникам XIX века.

Ги Бартелеми в своих исследованиях показывает, что пустыня в восприятии Ламартина — место, отмеченное присутствием Бога, и знаковый для эпохи романтизма образ бесконечности, причем после преломления сквозь призму эстетики пустыня предстает не вполне такой, как в реальности, и наделяется новыми характеристиками, она «очищает душу человека и позволяет ему обрести себя после периода одиночества, оторванности от общества ему подобных; в пустыне совершается перерождение личности». И неслучайно тишина является непременным атрибутом этого места:

Пустыни одинокой и безмолвной голос

Я слышал лучше, чем людские речи.

Пустыня! Так пуста ты, что место есть

Для слова Бога. Поговори с моей душой —

С душой великого Израиля народа. [...]

В пустыне той унылой я с вечностью

Наедине, и с силой, и с простором:

Вот три пророка, молчаливых, вдохновенных, [...]

Три воплощенья духа,

И за пределом слова — слово их.[63]

В оде-симфонии композитора Фелисьена Давида «Пустыня», написанной на слова Огюста Колена, развивается тот же мотив:

Молчит пустыня. Молчанье ее дивно,

В нем одинокий и суровый дух,

Сквозь вечное безмолвье проницая,

Всегда гармонию звучания услышит,

Невыразимые напевы тишины![64]

В пустыне, отмечает Ги Бартелеми, «к человеку приходит осознание бесконечности, и тишина — непременное условие для этого; она выявляет обнаженность и пустоту пустыни, снимает с мира покров материального и парадоксальными, неисповедимыми путями ведет к познанию тайны бесконечности». Душа погружена в «бескрайнее море вечной, звучащей тишины», в котором «у каждой песчинки свой неповторимый голос»[65].

Эжен Фромантен, в чьей живописи тема пустыни играла исключительно важную роль, тонко чувствовал особенности этого места. В своих путевых дневниках под названием «Лето в Сахаре» он передает целую гамму впечатлений от пустыни, особенно подчеркивая ее безмолвие. Фромантен называет это безмолвие «пространственной кульминацией небытия», в нем отражена «эстетика исчезновения».

Ги Бартелеми очень точно уловил суть тишины, царящей в пустыне. Этому пустому пространству, в котором человеческие органы чувств настраиваются на совершенно иное восприятие мира, присуща «особая тишина — тоже иная». Здесь «тишина — не противоположность звуку, но состояние души, войдя в которое человек обнаруживает внутри себя новое, неведомое прежде измерение [...], и реальность предстает ему в другом свете»[66].

Бескрайность пустыни, этот «неисчерпаемый источник удивительных впечатлений», «открывает перед человеком незнакомый ему раньше мир звуков». Иными словами, бесконечные просторы пустыни парадоксальным образом заставляют обратить внимание на бесконечно малое. Фромантен пишет, что «в тишине заключается одна из главных красот этого безлюдного края»[67]; тишина рождается из пустоты и достигает такой концентрации и насыщенности, что направляет человека к сфере духовного. Звук растворяется в тишине, которая является необъемлемой составляющей пустыни.

«Лето в Сахаре» содержит множество описаний тишины. В Джельфе «меня окутало безмолвие, — пишет Фромантен своему парижскому другу. — Оно приводит душу в состояние равновесия, не знакомое тебе, живущему среди шума и суеты: оно не вызывает никакой подавленности, а, напротив, придает мысли легкость. Часто люди склонны полагать, будто тишина — это отсутствие шума, подобно тому как тьма — отсутствие света, но это ошибка. Если сравнивать ощущения, полученные от слуха, с впечатлениями глаза, то тишина, раскинувшаяся повсюду, напоминает скорее прозрачность воздуха и помогает видеть все с большей ясностью. Она помогает различить еле уловимые звуки, что доставляет невыразимое удовольствие»[68].

В безмолвии пустыни «на мир нисходит с небес умиротворенность». Показательно, что путешествие Фромантена происходит «вглубь тишины».

Во время своей поездки в Египет Флобер не слишком тщательно анализирует тишину. Писатель не уделяет ей особого внимания и сосредоточен в основном на новых для него явлениях. В «Путешествии в Египет» перед нами развернут, прежде всего, ряд визуальных наблюдений, а также впечатления вкуса и осязания. Исследователи творчества Флобера любопытствуют, почему он не стал писать о тишине. В частности, Пьер-Марк де Биази[69] полагает, что писателя интересует совсем другое. Пустыня воспринимается им, главным образом, через ощущения тела. Для Флобера она не пространство, на которое проецируются состояния души, и, соответственно, ее описания скупы и лишены развернутости.

Ведя речь о пустыне и тишине, среди авторов XX века следует назвать в первую очередь Сент-Экзюпери. «В пустыне глубокая, нерушимая тишина, словно в добропорядочном доме»[70], — пишет он. Безмолвие пустыни сложено из тысячи безмолвий. Самолет поднялся в воздух, и «настоящим был только плотный гул мотора, а за ним тянулась, как фильм, немая череда картин»[71]. Самой пронзительной является тишина в телефонной трубке, означающая, что летчик и самолет пропали.

Тяготение к описанию гор, равно как и моря, становится особенно заметным в XVIII столетии, когда изменяются эстетические ориентиры. Побывав в горах, путешественники рассказывают не только о скалах, крутых склонах, ледниках, но и о тишине. Филипп де Соссюр в своем «Путешествии в Альпы» восхищен «покоем и глубокой тишиной» вершин, на которые спустилась ночь, хотя он испытывает при этом «некоторый ужас»[72].

Будучи во Фрайбурге, Оберман из одноименного романа Сенанкура не обнаруживает там «звучания тишины», которое он надеялся услышать, размышляя о «непостоянствешаткостиположениявещей»[73]. С детства он был охвачен желаниями, «сжигавшими его в тишине». И вот, оказавшись в Альпах, Оберман не видит той природы, какую он рассчитывал увидеть. «В тиши горных домиков», залитых лунным светом, «я слышу звуки, доносящиеся из другого мира», — пишет он. Все вокруг молчит, доносится лишь «глухой рокот реки, пробивающийся посреди безмолвия сквозь гущу деревьев». Именно молчание природы вызывает в герое меланхолию. Подобно горной реке, «наша жизнь берет исток в безмолвии». Погруженные во мрак ущелья тоже беззвучны, так будет всегда, и «в этой тишине в голову приходит мысль, что уже завтра всякая жизнь на земле прекратится»[74].

Такие ощущения наводят Обермана на целую серию лирических пассажей, посвященных тишине гор с их прозрачными речками, и «торжественному безмолвию» долин, которое окутывает их с наступлением сумерек, и шуму потоков, что удивительным образом усиливает «вечное молчание» снежных вершин... и ночи. Герою Сенанкура особенно приглянулись два диких цветка, растущие в горах, «немногословные и с едва заметным ароматом, но я не могу налюбоваться на них, — признается Оберман, — до того они хороши»; он имеет в виду василек и маргаритку.

На протяжении всего XIX столетия пристальный интерес к горной тишине и повторение одних и тех же мотивов в ее описании можно наблюдать не только в художественных произведениях. В конце века Джон Мьюр, естествоиспытатель и натуралист, неутомимый исследователь Сьерра-Невады, рассказывает о своем восхождении на гору Шаста. В сухом и трескучем морозном воздухе беззвучно летят хлопья снега. «Ночевать одному в горах в безветренную погоду и чувствовать прикосновение снежинок, этих молчаливых вестников неба, — переживание пометим «глубокое и до того щемящее, что забыть его невозможно»[75]

Этот фрагмент Джона Мьюра подводит нас к размышлению о тишине снега в горах и его «нежной колыбельной», по выражению Роденбаха, который называет снег «задумчивым спутником тишины». Снег заставляет человека внимательнее вглядеться в свой внутренний мир.

Снег пышен

и молчалив. Доверь ему,

что хочешь. Он тайну

бережно хранит.

В «Странице любви», романе из цикла «Ругон-Маккары», есть один из самых красивых отрывков Эмиля Золя, где говорится о тишине падающего снега. Речь идет об эпизоде, когда госпожа Рамбо приходит на могилу дочери. «Бесконечное скольжение этих белых мух сгущалось, — в воздухе словно реяли газовые ткани, развертываемые нитка по нитке. Ни единый вздох не веял от этого дождя. [...] Чудилось, что хлопья [...] замедляют свой лёт; они оседали без перерыва, миллионами, в таком безмолвии, что лепесток, роняемый облетающим цветком, падал бы слышнее; забвением земли и жизни, нерушимым миром веяло от этих движущихся сонмов, беззвучно рассекавших пространство»[76].

В диалоге Платона «Эвтидем» софист и его собеседники обсуждают проблему молчания и слова. Вывод таков, что неодушевленные объекты, в частности камни, молчат, но молча — говорят. Следовательно, молчание может быть материализовано и способно говорить[77].

Историк и публицист Жюль Мишле, путешествуя по горам, был поражен их тягостной тишиной. В Швейцарии на берегу Рейна — там, где встречаются карстовые породы, — совсем нет цветов. «Одни только камни. Тишина повсюду [...], впечатление гнетущее». В тех местах «эрозия молча совершает свою работу, обнажает склоны, и их безобразная нагота никогда уже не родит ничего живого»[78]. Разрушение породы и выветривание происходят в безмолвии, эрозия «не способна созидать и творить благо», между тем как в южных морях «молчаливый труд бесчисленных полипов» направлен на созидание, и вполне возможно, на выстроенных ими берегах когда-нибудь будут жить люди.

Море тоже относится к владениям тишины, это особое пространство. «Морская гладь покоряет взоры, — пишет Шатобриан, — ибо морю ведомы бури: безмолвная стихия вызывает восхищение, ибо мощь ее вод огромна»[79]. В повести «Теневая черта» Джозеф Конрад стремился передать трагизм опустошающей тишины тропических морей и их пугающее безмолвие. «Задумчивая тишина мира казалась чувствительной к малейшему звуку»[80]. В произведении Конрада тишина несет в себе отчаяние, безысходность. Находясь на корабле, персонажи часами не слышат ни единого звука, и капитану кажется, это конец всего, смерть посреди безмолвия неподвижного моря: «Придет время — и мрак молча одолеет ту капельку звездного света, какая падает на судно, и конец всему наступит без вздоха [...] или ропота [...]»[81].

Корабль захвачен тишиной, жизнь там протекает совершенно беззвучно, матросы словно превратились в призраков, оцепеневших и немых. Эта полная тишина помножена на полную неподвижность. В какой-то момент на судне наступает «молчание такое глубокое, что было бы слышно, если бы булавка упала на палубу». Вокруг судна расстилается «вялое молчание моря». В тексте присутствует неявная отсылка к образу ада; по сути, мотив ада задает тон всей повести, в которой обыгрывается тема корабля-призрака.

Вечером стая морских свиней «гарцует» вокруг корабля, а потом они уплывают, пишет Альбер Камю в заметках под названием «Море как можно ближе. Бортовой журнал». «С их уходом мы вновь окружены тишиной и тоской первозданных вод»[82]. Впрочем, в Типаса, на заре, писатель ощущает тишину совсем иначе: «В этом сиянии и в тишине я прислушивался к почти забытым звукам внутри себя. [...] Очнувшись от сна, я впитывал один за одним едва уловимые ноты, из которых состояла тишина: гортанный щебет птиц, легкие и частые вздохи моря у подножья скал, дрожание листвы на деревьях, слепую песнь колонн, шорох полыни, шуршание ящериц. Я слышал все это, и слышал счастье, волной поднимавшееся во мне»[83].

Сила впечатления от природы морского побережья, прочувствованная Камю, кроется в очаровании леса. По словам Макса Пикара, лес «напоминает огромный резервуар тишины, из которого она медленно поднимается, пропитывая воздух; лесной воздух чист благодаря тишине»[84]. Шатобриан, оказавшись посреди леса на североамериканском континенте в час сумерек, ощущал, как «тишина сменялась тишиной». «Напрасно силюсь я услышать посреди безмолвия этого склепа какой-либо звук, выдающий присутствие жизни»[85]. Упало сухое дерево, раздался треск, а потом все стихло, всякий шум «растворился в дали, казавшейся почти призрачной». В час ночи ветер зашевелил листву и травы, пробудив звуки, и «по воздуху разлилась музыка». Воображение Шатобриана навевает ему образ, который передает глубину молчания леса в тех краях. Затем слышится шипение змеи — самца, призывающего самку. Писатель отмечает, что «этот любовный призыв стал единственным звуком, воспринятым ухом путешественника»[86].

Вернемся к Генри Дэвиду Торо и его восприятию леса. Одно из самых пронзительных ощущений, подаренных ему тишиной природы, связано с моментом, когда Торо почувствовал, как растут растения. В зимнюю пору, когда промерзшая земля становится гулкой, как сухое дерево, «слышно тихое и хрустящее потрескивание льда у подножия деревьев», а «их дыхание течет по воздуху». С леса смыты все грехи, и природа «в молчании наводит там порядок»[87]. Виктор Гюго воспевает лето, когда в лесу «дремлет тишина на мягком ложе мхов»[88].

Художник Эмиль Мулен, пристально наблюдавший за тишиной, цитирует стихотворение Сюлли-Прюдома из сборника «Одиночество»:

Молчание лесов особый нрав имеет,

Их чащи темные — как чаши наших грез.

И звука сердце в тишине их бьется.[89]

Безмолвие высоких калифорнийских секвой потрясло Джона Мьюра, и он подробно рассказывает о них. Секвойи, произрастающие из глубины времен, не подпускают человека слишком близко. Они разговаривают лишь с ветром. Все их мысли — о небе. Кажется, они ничего не знают и «держатся замкнуто, храня молчание и спокойствие»[90].

В 1920 году Роберт Вальзер так описывает свою прогулку по еловому лесу: «...стояла тишина, как в душе счастливого человека, как в храме, как во дворце, как в заколдованном сказочном замке, зачарованном замке Спящей красавицы, в котором все уснуло и замерло много столетий назад. [...] В лесу было так торжественно, что причудливые и торжественные фантазии охватывали воображение впечатлительного путника. Какое счастье я испытал в дивной лесной тишине!»[91] Звуки «только усиливали царящее кругом безмолвие, и я вдыхал его полной грудью, буквально впивал его, захлебываясь»[92].

Однако обратимся к месту, знакомому каждому из нас и в котором мы часто бывали, — к деревне и ее окрестностям, где тишина кажется само собой разумеющейся и описана многими. Прогулка по сельским просторам — общее место в дневниках, романах, лирической поэзии. В конце XVIII столетия, когда прогулка по сельским тропам становится явлением традиционным в английской литературе, Джейн Остен, а затем сестры Бронте и Джордж Элиот передают на страницах своих произведений связанные с ней эмоции. Сент-Обер из книги Анны Радклиф «Удольфские тайны»[93] каждый вечер совершает вместе с семьей живописную прогулку к рыбачьей хижине, чтобы «в час покоя [...] прикоснуться к тишине и сумраку».

«Мы шли молча, прислушиваясь к глухому завыванию осени или к шелесту сухих листьев, печально попадавшихся ним под ноги», — рассказывает Рене, герой одноименной книги Шатобриана, о проулках со своей сестрой Амсли. В воскресные дни, продолжает он, «я часто слыхал и лесу доносившиеся сквозь деревья звуки отдаленного колокола, призывавшего в храм людей, трудившихся на нивах. Прислонившись к стволу ивы, я слушал и молчании благочестивый шепот»[94], Месье Доминик из романа Эжена Фромантена предпочитает среди всех других месяцев октябрь, когда вокруг наступает особенно проникновенная тишина. Историк Ги Гюильер обращал внимание на покров безмолвия, наброшенный в XIX веке на деревни провинции Ниверне — в их молчание вкраплялись лишь умиротворяющие звуки сельской жизни, которые указывали на то, что все идет своим чередом[95]. В эту эпоху повседневный труд был необходимым оттенком и деревенской звуковой палитре; вливаясь в окружающую тишину, он рассказывал о течении людских будней. Ночью, когда в права вступала темнота и на улицах не было видно ни души, звук который вторгался и тишину, также рассеивал страхи.

Виктор Гюго и поэтическом сборнике «Внутренние голоса» помещает своего лирического персонажа Олимпии в окружение молчаливых полей с их нетоптаными травами[96]. А в стихотворении из «Созерцаний», воспевающем красоту деревьев, герой беседует с ними, напоенными тишиной[97].

Разумеется, и контексте нашей темы с просторы относятся к категории архетипов. Барбе д'Оревильи стремится передать глубину и неповторимость тишины Лессе. По ночам тишина накрывает нее вокруг, и если вдруг нападет бандит, безмолвие «поглотит любой крик, любой возглас, выпущенный в его просторы». Повествователь из романа «Заколдованная», проезжая в поздний час через поля вместе со своим спутником, размышляет: «В этих толщах тумана, в этом мраке меня больше всего поразило угрюмое безмолвие окрестностей. Необъятность и ширь пространства, которых мы в тот момент не могли разглядеть, ощущались именно благодаря тишине. Тяжеловесную, давящую на сердце и угнетавшую мысли тишину на всем протяжении нашего пути не нарушил ни единый звук. По выражению господина Тенбуа [его спутника], все это напоминало бы конец света, если бы изредка до нас не доносилось хлопанье крыльев цапли, разбуженной от сна нашим приближением»[98]. В «Женатом священнике» после похорон Каликсты «безмолвие разлилось в воздухе и окутало сельские просторы»[99].

Ведя речь о городах Востока, на которые повлияли близость пустыни, а также о Брюгге, мы сталкивались с примерами по-настоящему пронзительной тишины. О самом Брюгге мы упомянули лишь вкратце. Жорж Роденбах связывает молчание этого города с образами ночи, набережных, каналов и реки, с домами, где сохранился старинный уклад. Брюгге расчерчен «бесцветными путями молчания», и «вода, вобравшая в себя разлуку, застыла, как безмолвный саван». О бельгийских городах Роденбах пишет так:

Там повисла холодная, безликая тишина;

Деспотичная, бессильная и усталая [...]

Настолько, что самый неприметный звук

Обращается в беду, нелеп и неуместен,

Как неуместен громкий смех

В изголовье спящего больного.

Там тишина всевластна! Она господствует

И правит, она заразна;

И проникает в плоть и кровь прохожих,

Даже самых нечутких, — подобно

Ладану, курящемуся в церкви. [...]

О города, ушедшие в безмолвье [...]

Стылое, бескрайнее! И странно

Быть живым среди небытия.

Есть, однако, города, где тишина имеет другие особенности. Французские романисты XIX века часто предлагают читателю картины жизни маленьких провинциальных городков, особенно центров епископата. Бальзак ввел в литературу тему провинциального города, где сохранился уклад давно минувших столетий. Такой город погружен в безмолвие и мертв, он цепляется за пережитки прошлого, не желая признавать тенденции современности. Геранда, где разворачивается действие первых глав романа «Беатриса», — яркий тому пример. Тишина, которая постоянно подчеркивается Бальзаком, пронизывает собой и город, и дом семейства дю Геник, и образ самого его хозяина, старика. Всякого, кому случается оказаться в Геранде, тотчас поражает царящее там молчание: «Художник или поэт просидит не один час под этими нетронутыми временем сводами, наслаждаясь глубокой тишиной, — из мирного города не доносится в этот уголок никаких шумов. [...] Геранда успокаивает душу, как успокаивает тело опий; она, как Венеция, полна тишины»[100]. Будь то человек творческих профессий или буржуа — оказавшись в Геранде, он ощутит мимолетное желание провести в тишине этого бретонского городка старость и встретить там свою кончину, пишет Бальзак. Дом дю Геников расположен в глубине «тихой узкой улицы, где стоит прохладная и сырая тень». Старый хозяин неразговорчив, ведь «сдержанность — одна из характерных особенностей бретонца. [...] Глубокая молчаливость есть также свидетельство несокрушимой воли». Как отмечает Бальзак, «это был бретонский гранит в образе человека». В шесть часов вечера, с наступлением сумерек, в доме воцаряется «такая глубокая тишина, что слышно мерное постукивание стальных спиц» восьмидесятилетней сестры барона дю Геника, которая вяжет. Когда местный священник, приходивший к дю Геникам, покидает их, наступает безмолвие: «...тишину спящего города нарушали только размеренные шаги священника, да и они постепенно затихли вдалеке; стук двери, захлопнувшейся в доме аббата, был последним звуком, долетевшим до баронессы»[101].

В «Человеческой комедии» городки, где находится местный епископат и история которых начиналась с собора, олицетворяют собой тишину. Аббат Бирото из романа «Турский священник» живет на втором этаже дома по улице Псалет, считая это излишней роскошью. Тот дом, где всегда сумрак, сырость и холод, «погружен в глубокое молчание, нарушаемое лишь колокольным звоном, церковным пением да криками галок». Впрочем, герою Бальзака по душе «тишина и покой» его кабинета[102]. Николь Мозе в предисловии к роману отмечает: «Безмолвие, холод, оцепенение, эгоизм — вот характерные черты провинциальных городков в сочинениях Бальзака»; персонажи, в данном случае аббат Бирото, наделены теми же свойствами.

Те, кто читал роман Барбе д'Оревильи «Кавалер де Туш», наверняка помнят тишину ночной площади в Валони — с описания этого места начинается книга. Часы пробили половину девятого вечера, и «лишь сбивчивый стук деревянных башмаков, который постепенно учащался то ли из-за страха, то ли от скверной погоды, нарушал тишину площади Капуцинов, пустынной и угрюмой», вызывавшей в памяти другую площадь — ту, что с виселицей, где некогда совершались казни[103].

Если обратиться к произведениям XX века, то здесь «Побережье Сирта» Жюльена Трака дает обширный материал для исследования тишины городов — настоящих «лабиринтов безмолвия», которое служит знаком обветшания, упадка, угрозы опасности. Роман Трака завершается описанием ощущений, нагнетенных странной, властной тишиной ночных улиц Орсенны, спящей столицы, по которым Альдо идет, покинув замок: «Сквозь ночное безмолвие, поверх голых стен, из нижнего города время от времени доносились легкие шумы: шум текущей воды, запоздалое гудение спешащей где-то вдали машины — отчетливые и в то же время загадочные, как вздохи и движения во время неспокойного сна, как время от времени появляющийся скрип сжимаемых ночным холодом пустынь»[104]. Этот фрагмент составляет резкий контраст с описанием парижской улицы Бретей, которое дает Пьер Сансо, наш современник, отмечая, как мягко там тишина и лоск касаются прохожих[105].

Многие тексты подчеркивают особый характер тишины руин; их безмолвие заставляет нас обратить взгляд в прошлое, которому они свидетели. Шатобриан называет развалины древней Пальмиры «обителью тишины». Они наводят его на размышления о смерти, которая «поэтична, поскольку благодаря своей молчаливости связана с явлениями бессмертными и таинственными»[106]. С точки зрения Макса Пикара, сфинкс «восходит к эпохе могущества безмолвия, он по сей день производит на человека сильное впечатление — даже сегодня, когда безмолвие исчезло, — и грозит обрушиться всей своей тяжестью на мир, заполоненный шумом». Пикар добавляет, что древнеегипетские статуи тоже «полностью пребывают во власти тишины», они «пленники тишины»[107].

Здания видятся Шатобриану как своего рода «звучащие руины». Речь идет о трех величественных архитектурных постройках: об испанском дворце Эскориале, а также о Пор-Рояле и Солиньи во Франции. В Солиньи, что в Нормандии, писатель чутко прислушивался «к тишине минувших столетий». Однако невозможно в полной мере прочувствовать и ухватить за шлейф ту тишину, какая стояла там за двести лет до Шатобриана — не в 1847 году, а в XVII веке, когда «в разгар дня тишина была такая, какая царит ночью»[108].

В восприятии Шатобриана Солиньи — именно то место, где можно ощутить тишину эпох, канувших в прошлое. Здесь ухо настроено на особый лад. Здесь возможно провести археологическую реконструкцию тишины и звуков, поскольку слух улавливает нечто особенное, напоминающее улики. Впрочем, сделать это крайне трудно, ведь тишина XIX века хранит отпечатки недавних событий, которые перекроили ее так, что она обрела новый голос и иную социальную значимость, стала передавать другие смыслы и наполнилась новым содержанием. Череда еще свежих в памяти исторических фактов заслоняет собой тишину прежних времен и мешает расслышать ее.

Виктор Гюго, напротив, смотрит в будущее. Во «Внутренних голосах» он пытается вообразить, что окажется на месте Парижа спустя три тысячи лет и какая тишина будет лежать на его руинах. Лирический герой этого стихотворения сидит на холме и смотрит на город:

О Боже! Там, где прежде был Париж, —

Безмолвья царство и печали.[109]

3

В поисках безмолвия

С древних времен люди искали тишину — повсюду, разными путями. Эти поиски продолжались на протяжении всей человеческой истории и происходили в рамках разных культур и религий: индуизма, буддизма, даосизма, среди пифагорейцев и, разумеется, христиан двух ветвей, католической и — возможно, даже в большей степени — православной. Тишина всегда была необходима людям и виделась как важный фактор душевного благополучия, причем потребность в ней выходила далеко за пределы сферы духа и религии. А значит, в этой книге едва ли возможно охватить все многообразие путей, какими идет человек в поисках тишины. Однако нельзя не затронуть этой темы, ведь иначе немыслимо вести разговор об истории тишины в западной культуре. Мы коснемся лишь ключевых этапов поисков тишины в XVI–XVII столетиях. Те, кто в последующие эпохи стремились обрести тишину и проникнуть в ее суть, так или иначе учитывали эти вехи.

В XVI–XVII веках тишину считали непременным условием общения с Богом. Сосредоточенное размышление, внутренняя молитва, да и вообще всякая молитва требуют тишины. С давних времен монастырская традиция придавала большое значение ars meditandi, искусству размышления, которое в XVI веке выходит за пределы стен монастыря и начинает осваиваться мирянами. Оно было одним из основных методов античной философии — в частности, у Сенеки и Марка Аврелия, — на которую ориентировались представители европейского гуманизма. Рассеянность, отвлечения и блуждания ума следовало преодолевать и пытаться удерживать все внимание на объекта размышления, а без тишины справиться с этой задачей крайне трудно. В результате широкое распространение получает oratio interior, молчаливая внутренняя молитва, подробно описанная Марком Фумароли; она является неотъемлимой частью истории тишины.

В 1555 году иезуит Бальтасар Альнарес пишет трактат «О молчаливой молитве». Альварес полагает, что молитва о присутствии Бога даст возможность перейти к молчаливой молитве: «В глубине сердца все молчит, нет никаких тревог, и именно в этой тишине мы слышим лишь голос Бога, который являет свое присутствие и наставляет нас»; соответственно, постигать Бога следует «в молчании и спокойствии»[110].

Доминиканец Лун Гренадский предлагает метод внутренней молитвы, который окажет несомненное влияние на Шарля Борроме и святого Филиппа Нери, основателя конгрегации ораторианцев. Такая молитва предполагает сосредоточение на «безмолвном внутреннем образе», в котором присутствуют «зримые черты событий из жизни Христа». Тогда «происходит подлинная беседа между мной, грешным, и сакральным началом, которым преисполнена жизнь Господа». Христос, равно как и другие фигуры, представленные в сцене из Его жития, своими жестами и выражением лица «молча призывают [меня] возвратиться к истине». Беспрерывно повторяемая внутренняя молитва создает у человека, по утверждению Луи Гренадского, устойчивую привычку к «тишине во всех совершаемых действиях», пронизывающую отныне его жизнь[111].

Кроме того, необходимо отметить ключевую роль Игнатия де Лойолы в развитии идеи внутренней молитвы, ведь в ту эпоху Лойола оказывал на католическую мысль мощное влияние. «Бог наполняет собой сущее, в Боге источник всего сущего, Бог творит все сущее, связующее Создателя с Его созданием». «Тот, удалось приблизиться к Творцу, достичь Господа», — тот живет в молчании[112].

В городке Манреса, в Каталонии, Игнатий де Лойола, уединившись в гроте, каждый день посвящал семь часов внутренней молитве. Если во время принятии пищи он находился в обществе других людей, то ни с кем не разговаривал, только слушал, чтобы после еды питать свой диалог с Богом словами, воспринятыми от сотрапезников[113].

Под духовным упражнением Лойола подразумевал сосредоточенное размышление, молитву, разговор с совестью, «созерцание окружающего». Все это предполагает пребывание в тишине, которую не нужно долго искать, «выполняя упражнение ночью». Вот пример, позволяющий уловить суть этих «духовных упражнений» в тишине и понять в общих чертах, как они совершались: принимая пищу, «представим себе, будто мы видим это воочию, как Господь наш Иисус Христос разделяет трапезу с апостолами, Станем наблюдать, как Он ест, как пьет, как держится и говорит»[114].

Лойола подробно останавливается на разных видах молитвы, обращая особое внимание на синхронизацию слова с дыханием — так достигается умиротворенность и рассеивается уныние, навеянное заблуждениями. Заметим, что заблуждения «врываются в душу с шумом и в сумятице», между тем как добрый ангел проникает туда легко, безмятежно и молча[115].

Это подводит нас к разговору о мистиках. Жан де ла Круа называл тихую, спокойную, благостную ночь «уединенностью в Боге», подчеркивая важность тишины для мистического откровения. «В покое и тишине ночи, в сиянии божественного света душа настраивается [...] на один лад с Господом». Достигается высшая гармония, которая «не идет ни в какое сравнение с музыкой мирской и прекраснее любой мелодии»; на языке души эта божественная музыка называется «музыкой молчания», поскольку «она есть не что иное, (...) как знание, полученное через откровение и радостное, к нему не примешивается звук голоса, и оно окутано наслаждением от нежной музыки и упивается тишиной». «Музыка эта безмолвна, если воспринимать ее ухом, она не слышна в мире, где властвует материя, однако полнозвучна в мире духа»[116].

Жан де ла Круа также пишет о приобщении к «потаенной, скрытой мудрости Бога»: «Без слов, [...] в тишине и умиротворенности ночи, минуя все, что способны уловить органы чувств, и не касаясь мира физических явлений, Бог наставляет душу»[117]. То есть молчание и покой ума — необходимое условие для того, чтобы душа прониклась Богом. Молчание «помогает остановить ход рациональной мысли и прервать рассуждения и таким образом настраивает на прямое восприятие божественного слова»[118].

Ведя речь о мистицизме в контексте нашей темы, упомянем также духовный опыт и сочинения святой Терезы Авильской, в особенности то, что она пишет о «замке души». По ее мысли, Бог постигается исключительно в тишине «слухом души», и происходит это ночью.

В основе устава картезианцев лежат принципы молчания и уединения; кроме того, монахам предписывается определенный круг чтения. Благодаря этому, по словам Жеральда Ше, человек устремляется к Богу «всем сердцем, всей душой, всеми силами»[119]. Тишина внешнего окружения, которую требует устав и оберегает картезианская традиция, служит лишь средством достижения тишины внутренней, наступаю шей в уме (mens) и сердце (cor). Очищенный от мирских мыслей ум сосредоточен только на Боге. Хотя внешняя тишина и является вспомогательным средством для приближения к Господу, устав ордена подчеркивает ее необходимость и настаивает на строгом соблюдении ее, равно как и принципа монашеского уединения. Этому вполне соответствует и требование устава обходить стороной тексты, в которых превозносится красноречие, и направить внимание на чтение книг, где говорится о безмолвии и твердости веры. Жеральд Ше отмечает, что в эпоху Реформации картезианцы придерживались этих правил, однако впоследствии соблюдали их все менее строго и, все больше отклоняясь от устава, прослыли «Божьими безумцами»[120].

В XVII столетии тишина постепенно вытесняется из жизни людей, однако находятся те, кто придает ей огромное значение и отводит ключевую роль в процессе размышления и созерцания. Речь идет о Жаке Боссюэ и аббате де Ранее, основателе ордена траппистов, чья позиция в этом вопросе была более радикальна. Боссюэ в своих сочинениях неоднократно подчеркивает силу и первостепенную необходимость тишины. В подтверждение он ссылается на фрагмент из Апокалипсиса: когда была снята седьмая печать, на небесах настало безмолвие, «ангелы предстали перед Богом, превознося его величие. Что означает это таинственное молчание ангелов?» — задается вопросом Боссюэ. И продолжает: «Каждое создание, будь то ни небе или на земле, нуждается в тишине и молчании, чтобы поклоняться и служить Богу, осознавая Его величие». Отсюда следует указание: «Пребывайте время от времени в тишине, как это делали ангелы»; «вы никогда не станете сожалеть о том, что хранили молчание»[121].

В проповеди, адресованной урсулинкам монастыря города Мо, Боссюэ утверждает: «Только в тишине и при воздержании от напрасных и отвлекающих разговоров Он преподнесет вам откровение, наделит благодатью и раскроет Свое присутствие в вашей душе»[122]. Подобные убеждения проходят красной нитью в текстах Боссюэ. Он приводит слова святого Иакова о том, что человеку всегда следует больше слушать, нежели говорить. «Необходимы полное безмолвие и глубокое сосредоточение, чтобы услышать внутри себя голос Божий». И в другой проповеди урсулинкам Мо: «Не следуя завету молчания, мы навлекаем на себя беды»[123]; тяга к разговорам отворачивает нас от Господа. В монастырях «несоблюдение тишины становится нарушением обета целомудрия». Не считая беседы с Понтием Пилатом, Иисус Христос «хранил беспрерывное молчание» на протяжении всего последнего отрезка Своей земной жизни, и следует подражать Ему в этом. Откуда в человеке стремление к разговорам? — вопрошает Боссюэ; ведь они служат помехой к обращению внимания внутрь себя[124].

Он подкрепляет свои наставления примерами. Во «Втором панегирике святому Бенедикту» Боссюэ пишет, что в пустыне, «месте бесплодном и ужасном», куда удалился Христос, царствовало «страшное, внушающее трепет безмолвие, нарушаемое лишь голосами диких зверей»[125]. Это испытание было дано Иисусу для того, чтобы душа его стала зрелой; Бог-Отец толкнул его «в край дикий, необитаемый и невозделанный, в пустыню, назначив Ему безмолвие и одиночество [...]. приведя Его в мрачную, суровую пещеру»[126]. Позднее святой Бернард, отрекшись от мира в возрасте двадцати двух лет, стал «необычайно привержен молчанию, сдержанности и одиночеству», он следовал примеру Христа, хранившего безмолвие во время крестных мук. Святой Бернард говорил: «Наложу на уста свои молчание»[127]. Случалось, некоторые послушники не могли вынести «нескончаемой, пугающей тишины» аббатства Клерво, однако святой Бернард полагал, что, «если бы они понимали, с какой внимательностью великий Судия избирал каждое произносимое Им слово, то молчание не давалось бы им с таким трудом»[128].

В «Размышлении о молчании», адресованном все тем же сестрам-урсулинкам монастыря в Мо, Боссюэ еще более детально излагает свою позицию. С его точки зрения, есть три вида молчания: «молчание, требуемое уставом; молчание, что проистекает из целомудрия и благоразумия и связано с воздержанием от пустых разговоров; молчание, помогающее стойко переносить трудности»[129]. На протяжении тридцати лет Иисус лишь однажды нарушил молчание, в храме. «Воздерживаясь от бесед, Он преподносил людям урок безмолвия»[130]. Монастырские уставы назначают часы, когда следует соблюдать тишину. Порой устав предписывает «постоянно хранить глубокое молчание, никогда не нарушая его». Основатели монашеских орденов были убеждены, что «молчание освобождает от множества грехов и пороков». Они также полагали, что «укрепление веры во Всевышнего и погружение в молитву невозможны без тишины»[131]. Кроме того, тишина и молчание необходимы для сплочения членов монашеской обители и поддержания между ними мира, согласия и щедрости. Если речь заходит об обновлении монастыря с целью неукоснительного следования христианским заветам, добавляет Боссюэ, то нужно начинать именно с принципа молчания и пресечь «стремление к разговорам».

Молчание, вытекающее из благоразумия, помогает поддерживать в монахах целомудрие и предполагает «обоснованную сдержанность» в поведении. Третий вид молчания, который служит опорой в преодолении трудностей, предполагает «безмолвно переносить страдания в присутствии Бога», ведь «молчание освящает тяготы и скорби наши»[132]. Следует держать в памяти образ Спасителя в момент поднятия на крест и надевания на Него тернового венца. Христос «пожертвовал Себя молчанию», посвятил Себя ему, доказав это в финале Своего земного пути[133]. Молчание оберегает человека от гнева, является верным средством одолеть жажду мести и обуздать «желания, вызванные любопытством». «Строго соблюдая обет молчания, вы погасите все свои страсти», — заключает Боссюэ[134].

Аббат де Рансе, настоятель монастыря траппистов в Солиньи, предписывает членам братства молчание, излагая это требование в 29-й статье устава. Многие тезисы Боссюэ пересекаются с убеждениями де Ранее, с которым его связывали дружеские отношения. Аббат полагает, что молчание неотделимо от одиночества и без него теряет смысл. Безмолвие — своего рода исповедь, пребывание наедине с Богом, и другие люди не должны в это вмешиваться. Речь идет об удалении от общества, разрывании связей с ним. Это непременное условие для отстранения от своего «я», доказательство того, что человек больше нс придаст значения телу. Молитва происходит в тишине, только так можно внимать Богу. Без тишины немыслимы духовный рост и понимание языков, в которых слова отсутствуют, — языка души, языка высших сфер и ангелов.

Де Рансе указывает, что для сосредоточенного размышления о бренности мира также нужна тишина. Когда вокруг безмолвие, человек способен отчетливее осознавать, как утекает безвозвратно время, как бегут дни. Он начинает понимать неизбежность смерти и свыкаться с мыслью о ней. Он готовится к жизни вечной, не измеряемой временем. Именно поэтому молчание, царившее в монастыре де Рансе, так пугало Шатобриана своей продолжительностью и глубиной. В момент своей кончины аббат произнес: «Мне осталось жить лишь считаные мгновенья, и лучшее, на что можно потратить их, — это молчание»[135]. И он погрузился в молчание.

Все сказанное подводит нас к вопросу о бренности всего земного, который часто поднимался в XVII веке. Для размышлений о скоротечности и тщете жизни, о смерти и вечности требовалась тишина. По словам Алена Тапье, специалиста в области истории искусства, представление о бренности земной жизни окрашивалось в меланхолические тона в северных областях Европы, в то время как на юге находило более экспрессивные и страстные способы выражения. Темой произведений живописи часто становилась тщетность и здешнего мира, жизнь в котором изменчива и подобна сну; художники давали понять, что все преходяще, ничтожно, зыбко и напрасно, а в конце пути каждого ждет смерть. Эту идею отражал, в частности, натюрморт: материальный мир здесь неподвижен, замер и молчит. Распространенный в то время в живописи жанр vanitas[136] был нацелен на то, чтобы, с одной стороны, затронуть душевные струны зрителя, заставив его осознать непостоянство всего земного, а с другой стороны, своим безмолвием преподнести ему урок[137].

Начиная еще со Средних веков разворачивался спор между сторонниками молчания и теми, кто отстаивал деятельную жизненную позицию, то есть сталкивались два идеала — созерцания и апостольского служения. Этот спор уходит корнями в Евангелие, а именно, эпизод, когда Иисус останавливается в доме Марфы и Марии Магдалины. Марфа разговорчива и практична, ее сестра Мария молчалива и сдержанна. Перед верующими ставится вопрос: «Что предпочтительнее: молча сидеть у ног Христа, сосредоточив на Нем все свое внимание, впитывая Его присутствие и внимая каждому Его слову, или же быть деятельным и таким образом служить Христу и его последователям?»[138] Согласно Евангелию от Луки, Иисус отдает предпочтение первому пути: «Мария же избрала благую часть, которая не отнимется у нее» (Лк. 10:38–42), — а значит, молчание ценится выше.

Однако дискуссия длилась долго. Монахи шли по пути Марии, миряне следовали за Марфой, посвящая жизнь труду. Впрочем, созерцательная позиция чаще всего ценилась выше: уединенная жизнь в молчании казалась более достойной, поскольку готовила человека к смерти и к переходу в мир иной и, соответственно, устремляла его помыслы к вечности. На практике же оба идеала нередко сочетались, как мы это видим на примере францисканцев[139].

Посмотрим, что происходило двумя веками позже. Осмысляя в 1936 году жизнь Шарля де Фуко, кинорежиссер Леон Пуарье дает своему фильму название «Зов молчания», а не «Зов пустыни» — так что неслучайно мы упоминаем о Фуко в этой главе, иначе ему было бы место в предыдущей. Приняв постриг, он некоторое время провел в монастыре Нотр-Дам-де-Неж, расположенном в Ардеше, затем в Сирии, в Акбесе. Назарет навсегда покорил его, и в 1897 году Шарль де Фуко жил там в монашеском уединении. Он неоднократно повторял, что эти два периода молчания стали ключевыми вехами на пути его духовного роста.

В сочинениях Фуко, посвященных духовным вопросам, тесно связаны между собой молитва, ночь и безмолвие. Как-то ночью, спустя недолгое время после его пострига, у Фуко было ощущение, будто с ним говорит Иисус. Господь наказывает ему жить отныне «с Магдалиной, обладавшей даром молчания, и с моей матерью, обладавшей даром молчания, и с Иосифом, обладавшим даром молчания»[140]. Шарль де Фуко много пишет о ценности молчания. В период его уединения в Назарете Христос снова обратился к нему со словами: «На протяжении тридцати лет я беспрестанно учу вас — не словами Своими, но молчанием»[141]. С учетом всего этого становится понятнее жизненный путь Фуко. Для обретения божественной милости и благословения необходимо познать, что такое пустыня, поскольку «душа нуждается в безмолвии». Для Фуко зов пустыни означает зов тишины. Это ясно из его переписки; так, в письме от 17 июля 1901 года он пишет одному из траппистов, монахов своего ордена: «Именно в безмолвии в полной мере раскрывается наша способность любить, ведь звуки и слова часто гасят внутренний пыл. Будем же хранить молчание [...] подобно святой Магдалине и святому Иоанну Крестителю и молить Иисуса зажечь в нас великий огонь, благодаря которому их одиночество и молчание были исполнены благости»[142]. Однако вернемся к пребыванию Шарля де Фуко в Назарете. Отметим, что в 1904 году он, решив посвятить себя практике уединения, поселился в Таманрассете, что в Сахаре, среди туарегов, и здесь же был убит в 1916 году. Фуко постоянно говорил о безмерном счастье, какое приносит безмолвие пустыни. В частности, 15 июля 1916 года он пишет: «Пустыня мне бесконечно дорога [...], и трудно было бы покинуть ее, отказавшись от одиночества и тишины»[143]. По словам Фуко, он всегда стремился «жить так, как в Назарете», — в уединении, посреди пустыни.

Православные теологи придают безмолвию еще большее значение, чем католики, отводя ему решающую роль в духовном пути. Однако в рамках этой книги едва ли возможно осветить столь обширную тему, изложить ход их мысли, рассказать о воззрениях и религиозном опыте. Приведем православную точку зрения лишь в общих чертах. Беспредельная благодать Христова пронизана безмолвием. На протяжении всей своей жизни верующий должен стремиться к этому безмолвию и искать его, внимая голосу святых отшельников, отцов-пустынников. Бог непостижим, приблизиться к Нему можно лишь молча, и все, что Его касается, должно быть пропитано тишиной. Слиться с безмолвием, которое Его окружает, — это большой шаг вперед на духовном пути. Переживая опыт приобщения к Господу, человеческая душа ныряет «во мрак безмолвия». Так открывается одна из возможностей постичь Всевышнего: она состоит в том, чтобы отыскать внутри себя тишину, исчезнуть для внешнего мира и в этой тишине соприкоснуться с Богом — иными словами, сознательно пресечь процесс мышления. Разумеется, живя в монастыре, несколько проще окружить себя безмолвием, чем оставаясь в миру, — безмолвием, которое достигается подавлением деятельности ума, борьбой с мыслями и в результате отречением от собственного «я», забвением себя. «Подлинно безмолвствует тот, — пишет Мишель Ларош, — кто через молчание отрекается от себя, чтобы утвердить силу безмолвия»[144]. Аскеза дается непросто и часто причиняет подвижнику страдания, поэтому такую систему взглядов можно было бы назвать «теологией безмолвия и слёз».

Было бы упрощением сводить многогранный поиск тишины к одной только цели — желанию услышать Божье слово и пережить опыт прямого общения с Всевышним; соответственно, данная книга предлагает более широкий подход к вопросу. Поиски безмолвия нередко осуществлялись за пределами сферы религии или, по крайней мере, на ее периферии. Находилось немало тех, кто разделял точку зрения, отраженную в работе Маргарет Парри: «Если мы хотим жить по-настоящему, в гармонии, то просто необходимо создать внутри себя монастырь тишины»[145]. У Сенанкура это становится лейтмотивом: именно «в момент, когда страсти умолкли, можно разглядеть свою внутреннюю суть», — так пишет Оберман[146]. А в дневнике Генри Дэвида Торо не счесть замечаний о том, что тишина леса помогает углубиться в себя и рождает в душе счастье. Ницше в «Генеалогии морали» утверждает, что без молчания невозможно воспринять ничего нового.

Особенно большое значение придавал тишине Метерлинк — он стремился к ней и доказывал ее важность. Подробнее мы обсудим это в главе, посвященной любовному опыту. Пока же отметим, что, с точки зрения Метерлинка, «высший дух достигается лишь после смерти», а на видимый мир наброшен покров тайны. И все же в глубоком мраке нашей души скрывается нечто непознанное, что «трудно разглядеть», — как раз такой отблеск великой тайны созерцали мистики, погрузившись в тишину ночи; это «нечто неведомое, загадочный отпечаток, оставленный внутри нас Гостем свыше — иногда этот Гость навещает нас в тишине нашей ночи»[147].

В XX веке Франсис Понж воспевает тишину соснового бора, сравнивая его с храмом природы — находясь здесь, человек переходит в регистр созерцания и сосредоточенного размышления. Среди современных писателей, в чьих книгах прослеживается особенно острая необходимость в тишине, Тьерри Лоран выделяет Патрика Модиано[148]. Тишина для Модиано сродни прибежищу, нише спокойствия и умиротворенности, где можно укрыться от отчаяния. Умение молчать — бесценное качество, редкостный дар, которым обладает далеко не всякий.

Обобщая все изложенное выше и, вероятно, упрощая проблему этой главы, скажем, что поиск тишины предполагает в первую очередь поиск тихих мест. Это относится, например, к Дюрталю, герою целого ряда романов Гюисманса («Без дна», «В пути», «Собор», «Послушник»). В творчестве Бодлера и Пруста, в том числе за рамками их произведений, мы наблюдаем то же самое, что уже было отмечено в предыдущей главе. Ну а сегодня потребность в спокойных местах отражена политикой сети отелей под названием «Relais du silence»[149], которые обещают своим посетителям полную тишину, — факт, указывающий на то, до какой степени в наши дни тишина стала трудно достижима и выросла в цене.

4

Умение молчать и запрет на слово

Греческий бог Гарпократ изображается держащим палец у рта. Этим жестом он призывает молчать. На протяжении всей истории человечества призыв к молчанию — один из самых распространенных. Молчанию нужно учиться, оно не приходит само по себе. Есть люди, пишет Метерлинк, «не умеющие молчать и убивающие вокруг себя молчание, и это единственные существа, которые действительно проходят незамеченными», ведь «мы не можем составить себе ясного понятия о человеке, который никогда не молчал. Можно сказать, что у души его нет лица»[150]. Научиться молчанию необходимо, поскольку оно служит основанием для всего, имеющего в нашей жизни первостепенную важность. Добиться чего бы то ни было возможно, лишь умея хранить молчание. «Попробуй провести один день в молчании; и как ясны тебе будут на следующий день твои намерения и обязанности!»[151] Словами же, напротив, мы слишком часто душим мысль и чиним ей препятствия, между тем как в тишине она течет легко и свободно. Именно поэтому мы боимся тишины, пишет Метерлинк, и постоянно блуждаем в поисках мест, где она не живет.

Умение молчать и в особенности устанавливать тишину вокруг себя — способности, которым посвящены отдельные статьи во многих словарях. Так, в своем «Большом словаре языка XIX века» Ларусс приводит и комментирует несметное число выражений и оборотов, относящихся к молчанию и его нарушению: «молчать», «призывать к молчанию», «требовать молчания», «предписывать молчание», «хранить молчание» и, наоборот, «нарушать молчание». В древней Византии, отмечает словарь, существовала особая должность — надзиратель за тишиной.

Ясно, что требование соблюдать тишину распространено в ряде общественных мест, среди которых храмы, школы, коллежи, лицеи, армия и проч., а также выдвигается в ситуациях, когда на первый план выходят взаимная вежливость, учтивость, внимательность, субординация. По сей день молчание предписывается не только внутри церквей, храмов, мечетей, но и непосредственно за их стенами. В пространстве церкви молчание — знак уважения, осознанности, способности контролировать свои действия. Как мы уже убедились, молчание способствует внутренней собранности и сосредоточенности, помогает не отвлекаться и избегать рассеивания мыслей. Обрядовая составляющая религиозной жизни также учит соблюдать тишину и не допускать суеты и торопливости. Детям строго наказывают не разговаривать и не шуметь в церкви и вблизи нее; особенно примерно ведут себя дети, которые прислуживают во время церемонии и потому привыкли быть сдержанными и внимательными к тому, что происходит во время религиозного действа.

Ограничения, налагаемые на все то, что касается тела, тесно связаны с необходимостью молчания. На это указывают позы молящихся, а также жесты и движения людей в церкви. Со второй половины XIX века акцент на постоянном почитании Бога придает безмолвию еще больший вес. Верующий — а зачастую это подросток, совсем еще ребенок, ученик коллежа или воспитанник приходской шкалы — должен молиться в тишине и одиночестве перед Святыми Дарами, в церкви или часовне. Его могут обязать молиться в течение целого часа, храня полное молчание, неподвижно.

Во время утренней мессы, вечерни, повечерия и причастия ход религиозной церемонии требует от прихожан определенного кодекса поведения, им следует молчать в нужные моменты и совершать правильные жесты. Участвуя в обрядах, проводимых вне пространства церкви, люди также должны соблюдать религиозный этикет. Так, во время праздника Тела Господня, пишет Шатобриан в «Гении христианства», верующий воспринимает множество оттенков безмолвия. Они отличаются от тишины, которой пронизана церковь. «То и дело голоса и звуки музыкальных инструментов замирают, и среди толпы настает царственная тишина, подобная тишине моря в безветрие. Теперь слышны лишь ее шаги, гулко отдающиеся от мостовой»[152].

В католичестве есть еще одно могущественное безмолвие — это безмолвие церковных колоколов со Страстной пятницы до пасхального воскресенья. Во многих текстах описаны его глубина и создаваемое им эмоциональное напряжение, равно как и сила воздействия колокольного звона в день Пасхи. В аббатстве Ла-Трапп во время молчания колоколов ритм монастырской жизни задает особая трещотка.

В учебных заведениях — религиозных, а затем светских — правило тишины существует с конца Средневековья. С одной стороны, тишина служит знаком уважения к учителю, с другой — проявлением дисциплины, что препятствует рассеянности и несобранности и помогает детям сосредоточиться на предмете. Ясно, что молчание — важное условие внимательного слушания. Философ Эмиль-Огюст Шартье, известный под псевдонимом Ален, писал в 1927 году, что молчание так же заразительно, как смех. Поэтому нужно стремиться к тому, чтобы оно одерживало верх над своим соперником[153]. Жан-Ноэль Люк в свою очередь показывает, что в XIX веке детей приучали к молчанию уже в начальной школе[154].

В наполеоновскую эпоху звон колокола, большого или малого, а также барабанный бой обозначают для учеников время молчания и разговоров. В период между XVIII и XX столетиями детям приходилось молчать большую часть времени, проводимого в школе. Болтать запрещалось в столовой за едой, а также в дортуаре в часы, отведенные для сна. В религиозных учебных заведениях общая молитва предшествовала занятиям, каждому приему пищи и сну, настраивая детей на молчание. С точки зрения Мишеля Фуко, такой порядок вкупе со строгими наказаниями за нарушение дисциплины являются необъемлемой частью «тенденции к закручиванию гаек», получившей распространение в этих институтах.

Схожая ситуация наблюдается в армии, где по сей день делается упор на «молчание в строю». В военной среде принято молча переносить тяготы, и не случайно армию часто называют «великой молчуньей».

В рамках различных социальных институтов разговор в неподходящий момент или шум, равно как любое посягательство на тишину, рассматриваются как серьезное нарушение установленных правил. Вдобавок в каждой среде разработана система норм и запретов, которые очерчивают границы дозволенного — того, что можно произнести вслух и о чем надлежит молчать. К примеру, с соблюдением тишины связана традиция так называемой «минуты молчания», и, насколько мне известно, не вполне ясно, когда и где она возникла. Речь идет о переносе религиозной практики из области сакрального в светский мир. Но даже будучи изъятой из религиозного контекста, тишина сопровождается теми же предписаниями и запретами.

Авторы соответствующих словарных статей перечисляют ситуации и условия, когда на протяжении различных исторических периодов требовалось молчание. Однако то, что они называют «законом тишины», обозначает, как правило, непрерывность бытования обычая. В качестве примера приводятся тайные общества, члены которых обязывались держать в секрете все то, что касалось деятельности этих групп людей, — так было, в частности, у масонов, среди преступников и проч. Но такое молчание выходит за рамки нашей книги.

Иная картина складывается, когда мы имеем дело с этикой или, если рассматривать вопрос чуть в другом ракурсе, с правилами хорошего тона, которые стали особенно актуальными в XIX столетии в связи с появлением книг, содержавших руководства надлежащего поведения в обществе; так, во Франции наибольшей популярностью пользовалось сочинение баронессы Стафф[155]. В нем сказано, что в присутствии взрослых дети должны молчать, особенно если взрослые разговаривают. На протяжении веков слугам запрещалось произнести слово, пока хозяин не даст им на это позволение. В деревне то же самое касалось отношений между работниками и господином. Всякое нарушение этих законов вызывало замешательство, причем ситуация порой складывалась комическая, о чем свидетельствуют многие комедии Мольера.

К тому же, учитывая направление развития нравственных норм, эти регламенты молчания в повседневной жизни — по меньшей мере начиная с эпохи Возрождения, о чем рассказано в книгах Норбера Элиаса, — означают не только неуклонный рост значимости молчания, но и переход этики в целом с внешней орбиты на внутреннюю, ее укоренение в сознании людей. Современный исследователь Тьери Ганье в своей работе «Молчание тела» прослеживает распространение таких социально табуированных действий, как отрыжка, пускание газов и вообще любое проявление физиологических процессов, в том числе полового возбуждения. В этом отношении рамки сужались до такой степени, что в XIX веке наблюдался даже так называемый «зеленый недуг» — женщинам иногда становилось дурно от одного лишь страха пустить газы на публике[156]. Выходит, язык тела накладывает печать молчания на людей в том, что касается жестов, поз, движений, а также собственно речи. Говорить о физиологических процессах становится непристойным. «Проявления тела замалчиваются, — пишет Мари-Люси Желар, — общество тяготеет к безмолвию в этом отношении, и того, что происходит в организме, якобы не существует вовсе»[157]. Подобный этикет мог обернуться полным подавлением определенных жестов и игнорированием целой группы объектов материального мира. Георг Зиммель, со своей стороны, отмечает, что с XIX века уже сам разговор на тему пищеварения мог расцениваться как грубость.

В начале XIX века умение молчать и вовремя замолкнуть посреди всеобщего гвалта — признак благородных манер, равно как и умение говорить не слишком громко. Молчание также означает готовность человека слушать; неслучайно в эту эпоху, когда люди любили посекретничать и доверить друг другу личные тайны, умение хранить молчание ценится особенно высоко. С середины XVII века оно становится неотъемлемой частью представлений о воспитанности и хорошем тоне и позволяет отличить парижанина от провинциала.

В XIX столетии разворачивается жаркий спор о режиме тюремного заключения. Одна сторона отстаивала так называемую пенсильванскую пенитенциарную систему с одиночными камерами — этот тип заключения сразу обрекал человека на постоянное молчание. Сторонники оборнской системы выступали за совместные пребывание и труд осужденных, которым, однако, надлежало молчать и запрещалось разговаривать друг с другом. Из этого можно сделать вывод, что молчание обладает целительными свойствами, помогает человеку обрести верные ориентиры в жизни и исправиться. Таким образом, оно выступает и наказанием в виде ограничения свободы общаться, и в то же время залогом полноценной интеграции в социум в будущем.

С конца XVIII века умение молчать и не разглашать лишние подробности приобретает особо важное значение в сфере семейных и межличностных отношений, для которых в ту эпоху тайна — или, по крайней мере, отсутствие огласки — была условием само собой разумеющимся. Ареал распространения молчания соответствовал численности данной социальной подгруппы или данного сообщества.

Внутри многих сообществ запрет на лишние разговоры служит эффективным средством влияния. «Отказ слышать и видеть другого человека, не позволять ему войти в вашу жизнь и оставить в ней след — означает обречь его на небытие»[158]. Особенно наглядно эта тенденция проявлялась в придворной среде, описанной, в частности, Сен-Симоном. В связи с этим возникает вопрос о замалчиваниях со стороны авторов подобных исторических источников и о границах их искренности. Изучая такие тексты, мы неизбежно наталкиваемся на лакуны, недостаток сведений, отказ от описания ряда подробностей. Это заставляет задуматься о том, что означает в каждом конкретном случае намеренное молчание автора.

В современную эпоху — хотя сложно с точностью сказать, когда именно начался этот процесс, — произошло изменение запретов и требований, связанных с соблюдением тишины, а также их смягчение и расшатывание. Другой характер обрела и потребность людей в тишине, изменились места, где она является обязательным условием, равно как и те места, в которых можно ею насладиться. Кроме того, множество благотворных свойств, приписываемых молчанию прежде, перестали за ним признаваться; даже слышать тишину люди постепенно стали совсем иначе.

Вдобавок с начала XIX века в западных странах повысился порог терпимости людей к шуму, что в значительной мере повлияло на их отношение к тишине. При сплетении всех этих факторов крайне сложно проследить историю изменений запретов и предписаний, касающихся молчания. В первые десятилетия XIX века наполненность европейских городов, в особенности Парижа, звуками — в противоположность деревне — была велика, на улицах стоял постоянный гомон, который мало-помалу стал восприниматься как нечто в порядке вещей, и порог терпимости людей к шуму сильно возрос. В эту эпоху крики торговцев, ремесленников, разносчиков создавали звуковой фон городской жизни, превратившись в несмолкаемый гвалт. Кроме того, было много уличных музыкантов, в том числе шарманщиков, чьи выступления никто не ограничивал. Повсюду работали шумные механизмы и разного рода агрегаты — в мастерских, в лавках. Жак Леонар, изучавший этот мир звуков, пишет даже о кузницах, расположенных в парижских жилых домах.

К этой какофонии добавлялся звон колоколов, который раздавался из церквей, монастырей, образовательных учреждений. Грохот повозок, телег и прочего транспорта был оглушительным.

С середины XIX столетия порог терпимости к шуму снижается. Люди снова начинают стремиться к тишине, и как следствие формируются новые требования, касающиеся молчания. Крики торговцев и ремесленников постепенно становятся тише — они исчезнут с улиц лишь к середине XX века. На открытках 1890-х годов с явной ностальгией воспроизведены фотографии «исчезающих профессий», представители которых в прежние времена оказывали ощутимое влияние на звуковой облик города. На музыку улицы, как показывает в своем исследовании Оливье Балаи на примере Лиона, накладывается все больше ограничений, равно как и на уровень шума в жилых помещениях[159]. В среде общественной элиты шум ассоциируется с вульгарностью и простонародным поведением, считается дикостью и невежеством и, соответственно, к нему проявляется все меньше терпимости.

Общественное мнение формируется таким образом, что ценность тишины становится несомненной. Рождаются новые предписания и запреты. В театрах и особенно в концертных залах отныне не разрешено шуметь, однако эта норма претворяется в жизнь постепенно, медленно. В 1883 году французский фотограф Надар выступил против колокольного звона, прежде всего — раздававшегося рано утром[160]. Он сравнивал это явление с «бунтом в котельной». В Швейцарии протестовали против собачьего лая. Вплоть до сегодняшнего дня люди то и дело жалуются на крики петухов, нарушающие утреннюю тишину.

Анализ юридических источников указывает на то, что люди стали более восприимчивы к тишине и шуму. Для ясности приведу два примера. В период Июльской монархии пекари города Монтабан имели обыкновение громко петь в предрассветные часы, чтобы работа спорилась, и это вызвало жалобы со стороны жителей соседних домов. Однако вскоре жители оставили пекарей в покое, поскольку поняли, что пение является неотъемлемой составляющей их ремесла. А вот почтальона, который трубил в рожок, проезжая ночью на своем дилижансе по улицам города, отстранили от должности: этот его обычай не сочли необходимым условием хорошего выполнения работы.

С конца XIX века шорох автомобильных шин мало-помалу вытесняет грохот телег и стук лошадиных подков. Иными словами, мир городских звуков претерпевает изменения, уличный шум становится качественно иным — теперь его определяют заводы, гудящие автомобили. И многим это по душе. На заре XX столетия Луиджи Руссоло и итальянские футуристы воспевают автомобили и разного рода механику, а затем поэтизируют звон оружия. Руссоло уверяет, что гул мчащегося на полной скорости авто и стрекот пулемета сладкозвучнее Пятой симфонии Бетховена[161]. Впрочем, этот новый звуковой облик города заставляет тех, кто наделен нежным и утонченным слухом, искать тишины в соборах и церквях.

В целом же эти глубокие изменения в звуковой наполненности города — важная веха в истории тишины; они тянут за собой следствие, заключающееся в том, что тишина постепенно становится редкостью. Георг Зиммель отмечает, что с началом XX века пассажиры в поездах и трамваях перестали затевать разговор и вместо этого лишь молча смотрели друг на друга, между тем как раньше дело обстояло не так. С середины XIX столетия фланеры и некоторые спешившие прохожие стали выказывать недовольство, когда кто-то окликал их, а толпы посетителей на Всемирных выставках — скорее, молчаливые — существенно отличались от шумных сборищ прежних времен. В Париже в 1890-е годы на фасадах домов стали пестреть огромные афиши, появилось множество газетных киосков, а также людей, работавших «ходячей рекламой»[162]. В результате бульвары превратились в пространство для чтения, где были бы неуместны крики ремесленников, пытавшихся привлечь внимание к своему товару. Остались разве что разносчики газет и мелкие торговцы.

Первая мировая война принесла с собой глубокие изменения в том, что касается тишины — ее смысловой наполненности, значения и оттенков. Со своим грохотом оружия она породила звуковой ад, оглушительный шум, преследовавший человека повсюду и не смолкавший: пальба, лязг, боевой клич трубы, крики гнева, стоны, предсмертные хрипы — все смешивалось, а иногда опускалась тишина, наступало полное безмолвие, как это было 11 ноября 1918 года, когда мир понял, что войне пришел конец и теперь начнется новая жизнь.

Раньше всякая тишина означала передышку, паузу, и в ней были сладость и облегчение; она воспринималась как «залог долгожданного покоя». В окопах любой звук обостряет бдительность, безмолвие же усыпляет ее и вводит солдата в оцепенение. Порой его охватывает «парадоксальный страх затишья», поскольку оно — аномалия. Такими словами Марко де Гастин, французский художник, кинорежиссер и сценарист, комментирует свою картину «Тревога». «Научиться вычитывать смысл звуков и тишины — один из необходимых навыков» для всякого, кто стремится выжить. Во время атаки, пишет Анри Барбюс в своем романе «Огонь», «среди грохота пулеметов» можно отчетливо расслышать «небывалое молчание пролетающих мимо пуль». На поле боя человеческие голоса звучат странно и причудливо. В период войны тишина неразрывно связана со смертью — переживаемой здесь и сейчас, неподдельной, — скорбью и трауром, о чем свидетельствует, в частности, долгое молчание в память о погибших. В течение десятилетий всеобщее молчание сопровождало празднование Дня перемирия, 11 ноября[163].

Именно тогда в городе стали появляться таблички с требованием соблюдать тишину. Чаще всего встречались такие: «В здании больницы просьба соблюдать тишину». И раз уж речь зашла о больницах, следует отметить важное изменение, которое можно было наблюдать с середины XX века. До тех пор крик или стон пациента считался в большей или меньшей степени нормальным явлением и не встречал нареканий, негласно подкрепляясь христианским взглядом, согласно которому крик помогал легче переносить страдание. Однако впоследствии стон больного стал видеться как нечто возмутительное и восприниматься как явное свидетельство, с одной стороны, врачебного промаха, а с другой — недостатка самообладания пациента.

И напротив: если еще в XIX столетии публичные возгласы радости или одобрения наталкивались на осуждение, то в нынешнюю эпоху они неизменно сопровождают просмотр фильмов на кино- и телеэкранах. Среди документальных свидетельств XIX века сохранились обращенные в полицию жалобы на такие возгласы, прежде всего касающиеся случаев, когда крики издавали проститутки[164].

Обратимся к сегодняшнему дню. Громкий разговор в поезде расценивается как бесцеремонность и выступает фактором раздражения и недовольства окружающих, поскольку они предпочитают тишину. А между тем на протяжении большей части прошлого столетия дело обстояло не так — оживленная беседа между пассажирами считалась в порядке вещей, даже более того, проявлением взаимной любезности и знаком хорошего тона. В салоне самолета сегодня наблюдается та же тенденция — пассажиры настроены путешествовать в тишине, и нарушить ее означает поступить невежливо. То же самое происходит в кинозале.

Говорит ли это желание пребывать в тишине о понижении порога терпимости к шуму? Разумеется, нет. Ведь те же самые люди, которые в течение дня настаивают на тишине в общественном транспорте, запросто могут, например, ночь напролет слушать оглушительную музыку в ночном клубе или присутствовать на концерте, где из динамиков хлещет поток звуков поразительной громкости, какой вообразить не могли прежние эпохи. Из всего сказанного выше можно сделать вывод, что само восприятие тишины и те эмоции, которые она доставляет человеку, — преходящи и зависят от времени и места.

5

Интерлюдия.

Иосиф и Назарет, или Предел безмолвия

Безмолвие человека и места — Иосифа и Назарета — неразрывно связаны и глубоки, насколько это возможно. При внимательном чтении Нового Завета можно заметить, что мужчина, в семье которого родился Иисус, не произносит ни единого слова. Он патриарх молчания. Во всех четырех Евангелиях не отыскать фрагмента, где была бы передана речь Иосифа. К примеру, когда Иисус задерживается в иерусалимском храме, Марию и Иосифа охватывает волнение. Однако потом именно Мария, а не ее муж, обращается к сыну с укорами. В Вифлееме Иосиф также не произносит ни слова. Когда ему во сне является ангел и велит отправиться в Египет (Мф., 2:13), Иосиф остается безмолвен; не проронив ни слова, он выполняет наказ свыше. Молчанием окружена и смерть Иосифа в Назарете. То есть, если следовать за текстом Евангелия от Матфея, молчание было ответом Иосифа на все. И это молчание — признак чуткости сердца, способного слушать и слышать, внимать всему мирозданию; указание на обращенность взгляда вовнутрь. На протяжении всей своей жизни этот человек созерцал Марию и Иисуса, и его безмолвие — выход за пределы слов.

В образе Иосифа явственно проступает то, что Боссюэ в своем панегирике, посвященном этому библейскому персонажу, именовал кротостью и строгостью молчания. Назарет для Боссюэ — не просто место на географической карте, но также время, великая эпоха тишины. Чувства, переживаемые человеческой душой в полном безмолвии, нигде, ни в каком ином месте не были столь сильны, насыщенны и не длились такой протяженный отрезок времени, как в Назарете.

Шарль де Фуко, без сомнения, больше прочих авторов размышлял о безмолвии Назарета. В его духовных сочинениях Назарету отведено центральное место. В своих текстах Шарль де Фуко беспрестанно повторял, что хотел бы прожить жизнь, подобную «жизни Назарета», — то есть скромно, без всякого имущества, в труде, послушании Богу, проявляя милосердие и щедрость, постоянно памятуя о Всевышнем и созерцая Его. Стремясь приблизить свою жизнь в этому аскетическому идеалу, Фуко пытается подобрать нужные слова, чтобы описать безмолвие Назарета. Мария и Иосиф, понимая, что у ребенка в их семье особое предназначение, молчат об этом, оберегая свое сокровенное знание и тишину уединенной жизни; их молчание глубоко и осознанно.

Однажды Шарль де Фуко услышал обращенную к нему речь Иисуса, говорившего о большей части своего земного пути: «Я не перестаю наставлять вас — не словом, но Своим молчанием»[165]. По мысли Фуко, то время, пока Мария вынашивала младенца, было апогеем безмолвия Иисуса. Фуко также полагает, что Мария и Иосиф думали о том, что после рождения ребенка они «никогда уже больше не смогут лелеять его [...] в столь полной тишине»[166]. В преддверии Рождества Фуко размышляет о жизни Марии и Иосифа, проходившей в «преданном, безмолвном поклонении Ему, и родительской нежности, и заботе неустанной, бережной, бесконечной»[167]. Шарль де Фуко представляет, как с наступлением ночи счастливые Мария и Иосиф молча усаживались возле яслей, где лежал младенец.

6

Тишина говорит

Часто бывает, что тишина — это слово, причем здесь мы имеем в виду «слово» в самом широком значении этой лексемы, о чем, собственно, и пойдет речь в данной главе. И такое слово находится в непростых, противоречивых отношениях со словом, произносимым устно. «Слово изреченное мешает тишине говорить», — пишет Ионеско в своих воспоминаниях «Крохи из дневника». Антонен Арто замечает: «Душа каждого явления заключена отнюдь не в словах»[168].

«Мы говорим лишь в часы, когда не живем, — пишет в свою очередь Морис Метерлинк, — подлинная жизнь, единственная, которая оставляет в нас след, соткана только из тишины», и в силу своего «загадочного могущества» тишина внушает нам столь сильный страх[169]. Язык души — это безмолвие. Как следствие — и мы еще вернемся к данному вопросу — возникает проблема перевода этого языка на тот, в котором задействованы слова, пишет Шарль дю Бо.

Таким образом, можно сказать, что слово исходит из полноты тишины, которая дает ему право на существование, утверждает его состоятельность, — так пишет Габриэль Марсель, подчеркивая, ко всему прочему, «вневременной характер тишины»[170]. С точки зрения Макса Пикара, слово, возникшее из безмолвия, «увядает и искажается, когда теряет связь с безмолвием» и когда «покидает мир тишины, лишаясь ее покровов», ведь оно является обратной стороной безмолвия и его отзвуком. «В тишине слово пребывает, затаив дыхание, и становится подлинным, по-настоящему живым, — пишет Пикар. И продолжает: — В каждом слове есть доля тишины, что дает нам понять, где оно зародилось»; «когда двое разговаривают, всегда присутствует третий — безмолвие, которое их слушает»[171].

«Преображенное слово — это тишина. Никакое слово не существует само по себе; своим бытием оно обязано безмолвию. Оно и есть безмолвие, их нельзя разделить, ведь тишина скрыта в каждом слове», — пишет Пьер Эмманюэль в своем эссе «Параллельная революция»[172]. В романе «Материальный экстаз» Жан-Мари Леклезио замечает: «Тишина — высший предел языка и сознания»[173]. Паскаль Киньяр в свою очередь пишет, что «наша родина — вовсе не язык. Мы вышли из безмолвия и сбились с пути, едва научившись ходить»[174] Такая точка зрения предполагает, что тишина позволяет обогатить и оживить язык; именно об этом рассуждали Витгенштейн и впоследствии Генри Дэвид Торо, считавший, что, обратившись к молчанию, мы подчиняем язык — а вслед за этим и саму нашу жизнь — нашей воле[175].

Отправная точка для наших размышлений в контексте этой проблемы — безмолвное слово Бога в Библии. Вот что пишут те, кто убежден: Бог вовсе не скрывается и молчит, но говорит именно тогда, когда хранит безмолвие. «Господь постоянно напоминает нам о том, что мы говорим даже тогда, когда молчим», — полагает Кьеркегор[176]. В одной из глав своей работы Пьер Куланж блестяще показал, как Бог говорит посредством молчания, и назвал «трансцендентным» молчание Господа, «чье величие в полной мере проявляется не через действия и слова, но через явление и присутствие — через сотканную Им атмосферу, если можно так выразиться»[177]. Самый яркий тому пример — изначальная тишина, предшествовавшая Творению, ведь «перед этим удивительным актом все было накрыто тишиной столь полной, что это поражает воображение, и та тишина сродни размышлению Творца о Вселенной, которая вот-вот родится»; в пространстве есть лишь Дух; сумрак и тишина окутывают все[178]. В Псалтири присутствует то же безмолвие, и Пьер Куланж приводит множество отрывков из нее, доказывая, что вся Библия проникнута словом Бога, недоступного для взглядов, — иллюстрацией этому служит, в частности, эпизод из Нового Завета, явление Иисуса двум ученикам на пути в Эммаус. В XVI веке Жан де ла Круа писал о безмолвном слове Господа, звучащем в тишине ночи.

Надо сказать, что существует немало текстов, в которых тишина трактуется как неизреченное слово.

В своем поэтическом сборнике «Созерцания» Виктор Гюго пишет, что в сотворенной Вселенной даром речи обладает все: воздух, цветок, травинка...

Звезда, и жук, и все творение внимает [...]

Иль мнишь ты, будто воды рек и деревце лесное

Не говорили бы, если б им было что сказать? [...]

Неужто думаешь, укрытая травой и ночи бархатом

Могила — глуха и дара речи лишена? [...]

О нет, всё — изречение, всё — залах,

Вселенная словами полнится...[179]

И слышим голос света мы, ниспосланного Богом, —

Тот голос тишиной зовется издавна.[180]

Метерлинк непрестанно пишет о том, каким удивительным красноречием обладает тишина. «Когда нам действительно нужно что-нибудь сказать друг другу, мы вынуждены молчать. [...] Как только мы начинаем говорить, тайный голос предупреждает нас, что где-то захлопнулись божественные двери. Поэтому мы так ревнивы к молчанию»[181]. Молчание утешает нас, главным образом, когда мы несчастны; оно нас обнимает, и «поцелуи молчания в несчастье не могут быть забыты»[182]. Далее мы еще обратимся к теме любви и значимости молчания в ней.

Силу слова, свойственную молчанию, признавали многие. Так, Морис Мерло-Понти пишет, что язык «способен жить лишь в молчании: все, что мы говорим другим людям, произрастает внутри нас на просторах молчания, которое присутствует в человеке всегда»[183]. Добавим, что проблема связи между словом и тишиной обсуждалась в контексте музыки, риторики, литературы — особенно в поэзии, — живописи, кино...

Персонаж Паскаля Киньяра учитель Ченг в книге «Последний урок музыки Ченга Льена», попросив своего ученика прислушаться к тихим звукам — таким, как шум ветра в листве, шорох кисти художника по шелку, к тому, как мальчик мочится на камни, — в конце концов говорит: «Сегодня я занимался музыкой слишком много. Теперь нужно омыть слух тишиной». Месье Сент-Коломб, музыкант, главный персонаж романа Киньяра «Все утра мира», дал зарок молчания, чтобы избавиться от напрасных сожалений. Подобно своему другу, художнику Богену, он убежден, что живопись — это прежде всего молчание. В мире музыки, как и в живописи, всякий творческий поиск «приводит в самые глубокие глубины, в тишину»[184].

Безмолвное красноречие живописи, muta eloquentia, всегда была объектом внимательного изучения. На сегодняшний день на эту тему написано немало, и в рамках данной книги мы не в состоянии дать обзор всего имеющегося материала. «Ключевая идея здесь — говорящая тишина», — пишет Макс Пикар; речь идет о тишине, которая «служит человеку напоминанием о том состоянии бытия, когда еще не было слова; именно поэтому образ говорящей тишины кажется столь мощным и так сильно затрагивает нас»[185]. Согласно Лессингу, живопись — это молчащая поэзия. А впоследствии Эжен Делакруа отметит: «Тишина слышна всегда [...]. Я склонен отдавать предпочтение безмолвным видам искусства, где слова не изречены и все молчит, — изображение как раз такой тишины Пуссен считал своей сильной стороной. Речи недостает чувства такта и меры, она чересчур бесстыдна, назойлива и нескромна; она навязывает вам себя, требует внимания [...]. В то время как живопись и скульптура предстают куда более сдержанными и глубокомысленными: именно к ним и нужно обращаться». «Безмолвное очарование», присущее живописи, «всякий раз проявляет себя с невиданной силой и, кажется, даже набирает мощь, стоит лишь обратить взгляд на картину»[186].

Этому безмолвному красноречию живописи Поль Клодель посвятил одну из своих книг, назвав ее «Глаз слушает». Он размышляет о фламандских художниках, чьи пейзажи, с его точки зрения, не что иное, как «источники тишины». В частности, о картине Анри Ван де Велде он пишет: «Перед нами одно из полотен, которые, скорее, следует слушать, нежели разглядывать», а о картине Вермеера рассуждает так: «Вся она наполнена тишиной настоящего момента». Что бы ни было объектом изображения фламандских мастеров, в нем всегда, по мнению Клоделя, присутствует важная составляющая, а именно — тишина, которая «позволяет нам слушать голос души или, по крайней мере, расслышать его»[187].

Рембрандт, хотя подобный прием в живописи был известен еще до него, умел подчеркивать связь между пустотой — пустым пространством — и тишиной, исходящей от предмета, на который направлен взгляд. Тишина на его полотнах всегда «переводит внимание зрителя внутрь самого себя». «Ночной дозор» столь восхищает нас в том числе потому, что эта картина «наполнена причудливыми безмолвными звуками». На «Горном пейзаже с грозой» Рембрандту удалось передать момент затишья перед громовыми раскатами и вспышками молнии, когда приближение бури чувствуется по «нарастанию тишины», — то же самое происходит в финале органного произведения[188].

Рассматривая витражи, Поль Клодель не вполне одобрительно говорит о христианской душе: «Вот твоя тишина»[189]. На страницах «Разговоров в Лувр и Шер» он критикует то, как в музеях расставляют экспонаты — слишком тесно, на его взгляд, в то время как всякий предмет «нуждается в свободном пространстве, в уединенности и в тишине»[190].

Среди всех исследователей XVIII века Марк Фумароли дает наиболее тонкий анализ традиции безмолвия, которая является краеугольным камнем для живописи того времени. «Искусство погруженного в молчание образа обладает даром речи», — отмечает он, подводя итог своим наблюдениям о том, как реализуется принцип muta eloquentia, красноречивого молчания, в творчестве Николя Пуссена, — и в этой трактовке его картин сходясь во мнении с Делакруа[191]. Не случайно художники, когда творят, предпочитают быть в тишине и одиночестве. С точки зрения Марка Фумароли, Туринская плащаница удивительным образом воплощает в себе «мощь и звучность неизреченного слова»[192], которое есть не что иное, как слияние внутреннего голоса с голосом Бога. Напротив, слово, произнесенное и воспринятое слухом, входит в материальный мир, становится его частью и в результате лишает сакральности то, что было воспринято через безмолвие. Блез Паскаль в свою очередь подчеркивает, что «христианское слово во много крат ярче, точнее, ближе к своему божественному источнику», когда оно «хранит верность тишине» и не покидает пределов молчаливой внутренней молитвы. Тишину, замечает по этому поводу Марк Фумароли, вовсе не следует воспринимать как отсутствие или исчезновение слова, ведь она, наоборот, знаменует возвращение слова в его естественное состояние, к наибольшей выразительности[193]. Изображение человеческих жестов и движений в живописи несет огромную смысловую нагрузку. Благодаря безмолвному слову на картине разворачивается подлинная драма, которую зритель и созерцает, над которой художник призывает его поразмыслить. В сущности, с тем же самым мы сталкивались, когда речь в нашей книге шла о «духовных упражнениях», предполагающих основательную внутреннюю работу.

На протяжении столетий, в особенности это касается XIX века, сакральные образы и сюжеты, вызывавшие в душе радость, боль, ликование, образы, на которых верующий сосредотачивался во время молитвы на четках, также связаны с пониманием безмолвия как необходимого условия жизни духа и погруженности внимания вовнутрь. В XVIII веке концепции безмолвной поэзии образов и живописи, наделенной даром речи, шли рука об руку и воспринимались в неразрывном единстве друг с другом[194]. Необходимо понять, что в ту эпоху зрители смотрели на картину иначе, чем мы делаем это сейчас. Их взгляд был испытующим, в нем присутствовало вопрошание. Они обращались к полотну в надежде воспринять нечто такое, что дало бы новый импульс их духовному поиску и натолкнуло бы на важные размышления. Сегодня мы смотрим на картину под эстетическим углом, как на объект искусства. Поэтому одна из ключевых задач историка состоит в том, чтобы взглянуть на произведение живописи так, как смотрели на него в прежние эпохи, и объяснить современному зрителю точку зрения людей прошлого. Изображение одиноких человеческих фигур явно усиливает «эффект безмолвия», который не мог не наводить на размышления, способствуя обращению взгляда вовнутрь. Марк Фумароли приводит примеры и анализирует ряд картин, где сила тишина раскрывается особенно полно.

Дюрталь, уже упомянутый нами выше персонаж книг Гюисманса и во многих отношениях двойник автора, полагает, что фламандских живописцев, погруженных в работу над своими полотнами, «преследовали мысли о мирской жизни, [...] и эти мастера живописи [...] оставались, прежде всего, людьми». Условия, в каких они писали, совсем не походили на тишину, покой и умиротворенность монастыря. Фра Анджелико, однако, как отмечает Дюрталь, удалось подняться «в высшие сферы», где он и пребывал, создавая свои произведения «полностью погруженным в молитву о творчестве, не видя ничего вокруг». Фра Анджелико «никогда не обращал взгляд во внешний мир [...] и смотрел лишь внутрь себя»[195]. Вот откуда проистекает тишина, какой пронизаны его работы.

Ив Бонфуа долго рассматривает «Воскресение Христа» Пьеро делла Франчески. По мнению исследователя, от этой фрески явно исходит тишина. Она призывает зрителя обратиться в слух и осознать, насколько долго и кропотливо живописец над ней трудился. По мнению Бонфуа, «Воскресение» делла Франчески отличается от других изображений XIV века, которые исполнены тишины, идущей от особенностей выстраивания в них перспективы, — ее характерная черта в «устанавливании четких и простых соотношений между пропорциями и формами». Но тишина фрески Пьеро делла Франчески, как подчеркивает Ив Бонфуа, заключается в ином, у нее другая природа: речь идет о безмолвии, возникающем, когда человек «внимает миру, прислушивается ко всем его звукам и вибрациям, к каждому шороху и вглядывается в отражение небесной синевы в воде»[196].

Сюжет Благовещения был в то время очень популярен, и, как правило — что вполне объяснимо, — удивительная, непередаваемая тишина всячески в нем подчеркивалась. Пусть даже архангел обратился к Пресвятой Деве со словами — но, в сущности, были ли они произнесены? — и та коротко ему ответила, душа Марии наполнена глубоким молчанием. Оно рассеется лишь тогда, когда раздастся славословие Марии «Магнификат» («Величит душа Моя Господа...»). В схожем ключе Марк Фумароли анализирует, причем блестяще, безмолвие картины «Мадонна в скалах» кисти Леонардо да Винчи, находя это произведение вершиной религиозной живописи в христианской традиции. От персонажей картины веет тишиной, и «они уже знают намеченный ход всех последующих событий, осознают их неминуемость и наблюдают со стороны»[197] — Благовещение, Рождество, Крещение и Крестный путь.

Небольшая картина Рафаэля, выставленная в Лувре, получила название «Молчание Мадонны». Эта работа заслуживает столь же тщательного анализа, какой провел Марк Фумароли в отношении «Мадонны в скалах». Теперь же обратимся к «Святому Иосифу» Жоржа де Ла Тура и к глубине смысла той безмолвной речи, с которой художник обращается к зрителю. Этот живописец, как отмечает Марк Фумароли, «придерживается традиционного французского принципа, состоящего в том, чтобы избежать крайностей — как чрезмерности, так и недостатка — и соблюсти во всем меру; благодаря этому картина обретает насыщенность и глубину», и такой подход служит отличительной чертой «галликанской духовности»[198].

Как мы видели, Поль Клодель считал живопись Рембрандта искусством тишины. В сущности, творчество многих художников, работавших после Рембрандта, можно было бы охарактеризовать так, и едва ли возможно составить исчерпывающий список этих художников. Однако же попробуем назвать некоторых из них. Картины жанра vanitas, подчеркнем снова, — это запечатленное на холсте безмолвие, причем здесь эффект еще более усилен благодаря изображенным предметам. Луи Марен называет vanitas «онтологией пустоты», подобные произведения заставляют нас прислушаться к тишине вещного мира. Они призывают просто смотреть, пребывая в молчании, требуют от зрителя отложить в сторону все повседневные дела, замереть в немом созерцании и оставаться вот так до конца дней, в ожидании момента смерти. Вместе с тем vanitas воскрешают в уме зрителя тени прожитых лет. В связи с этим отметим особую силу воздействия картины Филиппа де Шампаня «Memento топ», выставленной в музее города Ле-Ман. Мария Магдалина и святой Иероним были излюбленными персонажами картин, выполненных в жанре vanitas, для которых безмолвие было главным объектом изображения.

Многие художники первой половины XIX века стремились передать неизреченное слово тишины — прежде всего, речь идет о Каспаре Давиде Фридрихе, в чьем творчестве, согласно исследовательнице Анушке Васак, воплотилось «ощущение безмолвия горизонта». Его «Странник над облаками» порождает в наблюдателе целую гамму эмоций, причем все они возникают в результате созерцания полной тишины, и этот молчаливый разговор художника со зрителем поистине увлекателен. Как пишет Анушка Васак, «странник, который есть не что иное как отражение моего “я”, одновременно предстает передо мной как “другой”[...]. Он указывает мне, что я еще далеко не все разглядела, и указывает также на само мое желание разглядеть, он напоминает: для того чтобы видеть, подчас необходима темнота»[199]. На полотне Фридриха мы видим то же самое, что и при молчаливом созерцании пейзажа. Вдобавок персонажи картины выражают свое изумление, храня неподвижность и безмолвие. Эта внешняя незыблемость — разновидность древнегреческого пафоса, религиозного жара, возникающего при погруженности в созерцание природы. На страницах своего дневника Каспар Давид Фридрих говорит, что художнику необходимо прислушиваться к собственному внутреннему голосу, прежде чем приступать к созданию произведения, в котором воплощено то, что он увидел и постиг в тишине и темноте.

В подкрепление этих тезисов приведем несколько примеров картин, изображающих тишину, — речь идет о знаменитых работах из коллекции музея д'Орсе, принадлежащих ко второй половине XIX века. Итак, это «Анжелюс» Жана-Франсуа Милле, пронизанный щемящим, кротким молчанием набожных крестьян; «Рождение Венеры» Уильяма Бугро, где перед нами представлено безмолвие чувственное; «Колыбель» Берты Моризо, где раскрывается глубина материнского молчания; «Абсент» Эдгара Дега с безмолвием отчаяния и отсутствия человеческой близости и, наконец, «Мужчина и женщина» Пьера Боннара — здесь мы опять-таки видим безмолвие двух одиночеств.

Помимо живописцев названной эпохи, красноречивость тишины очень тонко и полно выразили импрессионисты — подобным произведениям, выполненным их кистью, нет числа. Фернан Кнопф так и называет твою картину — «Тишина»; изображенная на ней женщина в перчатках приложила палец к губам. В творчестве импрессионистов, тяготевших к образам-символам, тишина часто выражена через опущенную вуаль или покров ночи, которые подчеркивают отдаленность и отделенность персонажа от всего окружающего. Уединившись в молчании, он ищет истину, подлинную реальность. Остановимся подробнее на известной работе Арнольда Бёклина «Остров мертвых». Тишина этой картины — удушающая. Лодка, движущаяся к острову, уже захвачена островом в плен. Произведение Бёклина символизирует одновременно безмолвие и неотвратимость смерти. «Орфей на могиле Эвридики» Гюстава Моро — сама тишина. «Божественный певец угас навсегда. Замолк великий голос, который пел обо всем мироздании»[200].

Еще целый ряд художников-символистов, раскрывая тему тишины, отражают это в самом названии своих работ. Помимо уже упомянутой пастели Фернана Кнопфа, укажем на серию картин Франтишека Купки под названием «Голос тишины» (1903). А художник Морис Дени дал имя «Silentio» (лат. «тишина») своей вилле, расположенной в местечке Трестриньель, на морском побережье, в предместье бретонского города Перрос-Гирек.

Позднее теоретики живописи указали в произведениях сюрреалистов на другую разновидность тишины. Так, «Империя света» Магритта — это, прежде всего, произведение о глубокой тишине. Джулия Латини Мастранджело подробно анализировала ряд работ Сальвадора Дали и манеру передачи на них безмолвия, которое пронзительно. На картине «Загадка», датированной 1982 годом, изображена античная статуя как знак вечной и абсолютной тишины. Когда Дали пишет «На берегу моря» (1932), он стремится передать ощущение одиночества и протяженность пустого пространства, которым владеет тишина. «Погрузившись в это чувство одиночества, [Дали] создает произведение, которое посредством тишины взывает к нашему одиночеству и к нашему восприятию тишины»[201]. Вероятно, эта работа была навеяна Сальвадору Дали современным ему стихотворением Лорки:

Слушай, сын, тишину —

эту мертвую зыбь тишины,

где идут отголоски ко дну.

Тишину,

где немеют сердца,

где не смеют

поднять лица.[202]

Обратившись к современности, каждый наверняка поймает себя на том, что при внимательном взгляде на картины Хоппера понимаешь: этот художник изображал, прежде всего, тишину — тишину дорог, улиц, домов и, главное, ту, которая живет между людьми. К этому мы еще вернемся.

Изложенные нами выше рассуждения о живописи как источнике и воплощении тишины, безусловно, весьма поверхностны и носят общий характер. К уже упомянутым именам следовало бы прибавить еще длинный ряд других имен, поразмышлять над безмолвием вещного мира на картинах Шардена, перечислить художников, которые отдавали дань молчанию, прислушиваясь к тончайшим колебаниям, исходящим от природы, — речь идет в первую очередь о представителях Барбизонской школы, таких как Теодор Руссо. Подобно Ван Гогу, они умели передавать на своих работах тишину пустых комнат и изображать то, что проникнуто безмолвием.

Со своей стороны, могу привести пример ситуации, убеждающий в том, что, находясь в тех местах, которыми владеет тишина, начинаешь острее чувствовать тишину произведений искусства. Однажды случилось так, что мне довелось оказаться в полном одиночестве в небольшом зале музея Гарварда и провести наедине с картинами целый час. Там была представлена известная серия работ Сезанна, на которых изображены яблоки. Не знаю, каким образом и почему смотрители позволили мне так долго находиться в зале без наблюдения, в полной тишине, один на один с картинами. Репродукции тех работ Сезанна я рассматривал много раз; теперь же, в присутствии подлинников, я понял, что между мной и художником происходит молчаливое общение, которое в корне меняло мое восприятие тех его картин и делало понимание их гораздо более глубоким.

Если обратиться к писательскому ремеслу, становится ясно, что проблема взаимоотношений литературного творчества и тишины занимала множество авторов. Чистый, пустой белый лист, застланный молчанием, — словно мост между небытием и творением. Расширив перспективу и взглянув на Книгу Бытия, можно провести параллель: то, что предшествует Творению — безмолвная белая страница. Писать — наивность, считает Морис Бланшо. Он пишет: «Это равносильно попытке поставить бумажную плотину против мощи океана тишины. Тишине принадлежит последнее и решающее слово. Только в ней содержится смысл, рассеянный по крупицам в строках. В сущности, мы тяготеем именно к безмолвию, [...] именно к нему стремимся [...] в процессе письма. Молчать — вот чего мы, сами о том не подозревая, хотим больше всего, когда пишем»[203]. Пространство творчества — это белый лист. Здесь вспоминаются слова Франсуа Мориака: «Всякое великое произведение рождается из тишины и в нее же возвращается [...]. Подобно тому, как Рона протекает через Женевское озеро и не растворяется в нем, река безмолвия катит свои воды через Комбрэ и гостиную Германтов, сохраняя верность руслу и не затерявшись в этих пространствах»[204]. Поистине не счесть писателей, чьи произведения преподносят нам уроки тишины и учат читателя различать ее оттенки. Внимательный, блестящий анализ «Терезы Дескейру» Мориака — книги, которую можно с полным правом назвать наставлением в науке безмолвия, — дает Мишель О'Двайер. Он выделяет в ней как минимум десять разновидностей тишины, имеющей отношение к миру слов. В частности, он обнаруживает у Мориака тишину, указывающую на стирание границ субъекта речи или на неспособность собеседников вести диалог; тишину, уводящую персонажа «в потемки души»; ту, которая сопровождает странствие по внутреннему миру, или же молчание, исходящее от другого человека, явно враждебное и несущее в себе угрозу; бывает, тишина создается для противостояния невыносимому шуму окружающего мира или — а это имеет прямое отношение к теме нашей книги — необходима для размышления; иной раз безмолвие выразительно, что говорит о неизъяснимом. В произведениях Мориака драма человеческой жизни, как правило, переплетена с мотивом тишины. «Драма нашего существования, — пишет он, — почти всегда разворачивается в тишине, и в тишине же наступает развязка»[205].

Рассматривая творчество как сферу влияния законов тишины, отступим на шаг назад и приведем несколько строк поэта-символиста Альбера Самена из сборника «В саду инфанты», которые подтверждают мысль Гастона Башляра: «В стихах ходят могучие волны тишины»[206].

Мечтаю я о легких строках, сотканных искусно,

О строках невесомых, шелковых, словно перо,

О светлых фразах, которые струятся и нежно

Завитками разбегаются — текуче и небрежно,

Как волосы Офелии в волне речной.

О строках молчаливых мои грезы, без ритма и сюжета,

Вольных и простых. Сквозь них скользит бесшумно

Рифма, словно переплетение струй света.

В этих стихах не встречается ни один из тех видов тишины, которые мы обсуждали выше. По словам исследователя Патрика Лода, эти строки Самена — урок тишины и одновременно ее музыка, приводящая нас «к покою и к недвижности безмолвия, которые являются неотъемлемыми свойствами души»[207].

Уроки тишины, которые преподносит нам кинематограф, не уместились бы и в десятки книжных томов в силу многогранности киноискусства. И все же, следуя за специалистами в этой области, упомянем об основных наставлениях, какие дает кино касательно тишины. Безмолвие — настоящий вызов для режиссера. Ведь, в сущности, речь идет о запечатлении на кинопленку того, что запечатлеть невозможно — как кажется на первый взгляд, — и что принадлежит области невыразимого, скрытого, подразумеваемого, намека. Именно об этом пишет Нина Назарова[208]. Но, по большому счету, подобная проблема встает и перед художниками, и перед драматургами.

Немое кино умело передавать чувства и переживания с удивительной силой, красноречием и полнотой. Это известно каждому из нас, и тут же вспоминаются безмолвные кадры с графом Дракулой или Франкенштейном в фильмах Фридриха Мурнау, выразительное лицо Жанны д'Арк, запечатленное Карлом Теодором Дрейером, и конечно же экспрессия и изумление, выраженное каждой чертой Чарли Чаплина. В немом кино говорит тело, весь облик человека — эта особенность была отмечена и обыграна многими. Крик Фэй Рэй на ладони Кинг Конга — самый безмолвный в истории кино. Этот пример доказывает, что в немых фильмах тишина обладает особой, плотной текстурой и сродни материи, это вполне осязаемая субстанция.

Заметим, впрочем, что в немых кинолентах говорит скорее тело, чем тишина; эмоции выражены посредством броского, густо наложенного грима, активной жестикуляции — подобные приемы восходят к искусству пантомимы. Когда в фильмах появилась речь, тело и слово в некотором смысле разделились. Вспомним, кстати, о роли закадровой музыки и субтитрах в эпоху немого кино. В этой связи, между прочим, Поль Векьяли отмечает, что подлинная тишина бывает только в фильмах со звуком[209], а музыка неразрывно связана с тишиной и напрямую зависит от нее.

В сущности, долгое время кинематограф оставался искусством тонких намеков, полутонов, изысканных приемов; безмолвие фильмов, снятых после немой эпохи, «отзывается гулким эхо, отражая все, что окружает его, и впитывает в себя каждый звук, предшествовавший ему; в нем уже присутствует вторжение шума, который последует дальше, а также еще более глубокая тишина, в которой это безмолвие утоплено». Оно взывает к нам, зрителям, «умиротворяющее или невыносимое, тяжеловесное или напоминающее о молчании пустыни». Режиссер прибегает к различным приемам, чтобы зритель прочувствовал тишину. Ален Мон пишет, что в «Фотоувеличении» Антониони «гул тишины действительно можно разглядеть», а «хореография звуков», ось напряжения «между тишиной и криком, который готов вырваться» рождают «голос безмолвия, воспринимаемого глазом». Примечательна еще такая деталь: в кино присутствует также тишина животного мира и часто в фокус помешен взгляд зверя; подобные кадры заставляют нас ощутить «безмолвную жизнь времени, каким оно протекает у животных». Возьмем, к примеру, молчание глядящей в объектив коровы или кошки, которая будто бы задремала, или кружение роя насекомых[210].

Со временем тишина стала звучать в фильмах все менее отчетливо. Между тем как прежде — подчеркнем это снова — ей уделялось много внимания и для того, чтобы передать ее, режиссеры и сценаристы прибегали к самым причудливым техникам. Сегодняшний зритель, в свою очередь, стал менее восприимчив к такой тишине.

7

Тактика тишины

Оставим в стороне тишину, связанную с уединением и обращением внимания вовнутрь, к размышлению, и порассуждаем о той роли, какую она играет в отношениях между людьми, о ее преимуществах и недостатках, свойствах, не вполне нам импонирующих, а также о том, какое отношение молчание имеет к представлению каждого из нас о собственном «я», о его значении для осознания человеком себя как личности. Одним словом, рассмотрим тактические нюансы, обусловленные социальной этикой и моралью и на которых — если применить более широкий подход к проблеме — заостряют внимание все те, кто задумывается о положительных и отрицательных аспектах тишины в тех случаях, когда она не служит атрибутом уединения, но являет себя в присутствии нескольких людей.

С конца XVI века об искусстве молчания много писали и сочинено немало афоризмов на эту тему. Разумеется, часто молчание рассматривается в религиозно-духовном контексте. Молчание Иисуса, каким оно представлено в Евангелиях, указывает на то, что в обществе оно — большая ценность и достоинство. Так, Игнатий де Лойола превозносит молчание, ориентируясь именно на Евангелия. И даже спустя столетия в «Словаре моральной теологии» 1862 года мы читаем, что молчание следует рассматривать как добродетель: говорить нужно лишь тогда, когда это уместно, «избегать болтливости и многословия, поскольку, ведя пространные речи, едва ли возможно блюсти себя и остаться в стороне от греха», причем «в случаях, когда разглашается тайна или человек говорит другому предосудительные веши, грех смертный»[211].

В древности образцом были те, кто обладал даром молчания. В Книге Притчей царь Соломон утверждает, что сомкнутые уста — залог того, чтобы быть услышанным. В царстве Эреба Аякс Теламонид, встретившись с Одиссеем, отвечает ему мрачным молчанием на упоминание о ссоре, предлогом для которой послужили доспехи Ахилла и которая разорвала их дружбу, а Аякса подтолкнула к самоубийству. Опять-таки в подземном мире Дидона также отвечает Энею молчанием, сила воздействия которого огромна. Высоко ценили молчание и стоики.

По мнению Аристотеля, молчание всегда вознаграждается. Сенека считал его непременным качеством мудреца. Молчанию посвящены многие из максим Публия Сира. Он был убежден, что «следует молчать, если слова ваши уступают в весе молчанию».

А Дионисий Катон полагал: «Нет никакой опасности в молчании, напротив — опасно говорить».

Позже точка зрения, согласно которой молчать намного безопаснее, нежели говорить, имела много сторонников. В основе ее лежит придворный этикет. Уверенность в том, что слово представляет опасность и тот, кто его произносит, идет на риск, коренится, прежде всего, в запретах и нормах, регулировавших жизнь придворного общества. Неслучайно наиболее значимые тексты XVI–XVIII вв. подчеркивают особую ценность молчания, отражая тем самым феномен, которому посвящена книга Норбера Элиаса «Придворное общество», и вписываясь в рамки социальной модели, для которой характерен перенос социальных норм с внешнего плана на внутренний.

Помимо трактата Бальлассаре Кастильоне «Придворный», получившего широкое хождение, книга Бальтасара Грасиана с тем же названием — собственно, главным образом она — дала придворному обществу эталон в области искусства молчания. В сочинении Кастильоне важность умения молчать подчеркивается неоднократно. Он советует придворному не быть чересчур болтливым. Бесцеремонно вмешиваться в беседу в присутствии человека с более высоким титулом, пока он не обратится к вам, — значит навлекать на себя опасность. В таком случае знатная особа зачастую игнорировала непрошеную реплику, чтобы унизить человека, осмелившегося без приглашения вступить в разговор. Придворный всегда должен как следует подумать, прежде чем высказать то, что у него на уме. Словоохотливые люди быстро начинают слыть при дворе «глупыми и косными». Произнести фразу можно, лишь тщательно взвесив все обстоятельства: оценив место, где происходит беседа, и выбрав подходящий момент, чтобы к этой беседе присоединиться, причем необходимо не забывать о скромности. В ходе разговора требуется и молчать, и вставлять реплики вовремя, чтобы позволить высказаться остальным, а также «надлежащим образом обдумывать свою речь»[212].

Иезуит Бальтасар Грасиан в своем трактате «Придворный», переведенном на французский язык в 1684 году, развивает мысль о тактике взвешенного молчания, которое он называет «священной обителью благоразумия», то есть речь идет о сдержанности и чувстве меры. Умному человеку надлежит иметь самообладание. Здесь явно просматривается влияние Сенеки и Тацита, а также испанских максим, популярных в то время. При встрече с незнакомцем нужно в первую очередь «исследовать почву», присмотреться к нему. Не следует постоянно говорить о себе, и важно избегать разного рода жалоб. Однако главное — «сдерживать желание пустословить, необходимо уметь слушать».

Общаться означает прикоснуться к миру другого человека, и это настоящее искусство, это «школа, где приобретаются знания и вежливость»; в процессе общения выявляются сильные и слабые стороны человека[213]. «Стоит только вам вознамериться взять слово, как вы ставите себя в уязвимое положение и подвергаете опасности быть уязвленным». Вот еще более радикальное убеждение Бальтасара Грасиана: «Никогда не заводите речь о делах, каковые намерены совершить; вещи, подходящие для обсуждения, непригодны к исполнению». Человеку осмотрительному лучше молчать, ведь он рискует сказать правду.

Разумеется, в «священной обители» молчания вполне могут укрываться глупость и недалекий ум; людям бездарным выгодно помалкивать, поскольку в этом случае вокруг них «создается ореол таинственности». Кроме того, лучше воздерживаться от разговора, так как открыть душу нараспашку значит уподобиться «распечатанному письму». В этом отношении Грасиан принципиален и строг: «Взять слово — все равно что начать диктовку собственного завещания...» В ту же эпоху, примерно в одно время с трактатом Грасиана — между 1630 и 1674 годами — появляются еще несколько сочинений, посвященных искусству молчания и дающих указания французским галантным и разумным собеседникам. Однако книга Бальтасара Грасиана по-прежнему остается для всей Европы, по словам Марка Фумароли, авторитетным наставлением в изысканных манерах. Этот трактат подчеркивает необходимость умалчивать об определенных вещах, чтобы не выставлять себя на посмешище словом, произнесенным не к месту. Вдобавок, как замечает Фумароли, искусство молчания позволяет заинтриговать окружающих и «возбудить в них интерес и любопытство к собственной личности, вызвать изумление»[214]. Одним словом, овладение навыком предусмотрительности, prudentia, — задача не из легких.

Этой традиции трактовки светских манер придерживаются многие авторы моралистических сочинений XVIII века. И нужно отметить, что в ту эпоху искусство беседы приобретает огромное значение. Оно состоит в чередовании внимательного молчания и пространных высказываний, во время которых, впрочем — как отмечает Монтескье, — собеседник едва ли слушал вас. «Молчание, — пишет Ларошфуко, — самая верная тактика для тех, кто не уверен в себе». И добавляет, что человек не слишком склонен говорить, если тщеславие не подталкивает его вставить реплику. По выражению Ларошфуко, «говорить — это искусство, и в равной степени искусством является молчание». Так, философ различает молчание красноречивое, молчание насмешливое и исполненное почтения. В любом случае всегда лучше оставаться в позиции слушателя и не спешить вступать в беседу. Кокетки и старики больше, чем прочие, ценят в собеседнике умение молчать, поскольку сами склонны к нескончаемой болтовне. Вот что пишет мадам де Сабле: «Болтливость — большой недостаток как в деловом разговоре, так и в светской беседе; если удачно сказанное — кратко, оно удачно вдвойне, и лаконичностью достигается то, что часто теряется при избытке слов»; «способность исследовать, что у собеседника за душой, и при этом не дать ему понять, что за душой у вас самих, указывает на бесспорное превосходство вашего ума»[215].

Господин де Монкад отмечает, что, «если бы люди говорили лишь толковые вещи, в мире настала бы тишина»[216]. Лабрюйер в свою очередь утверждает, что любители азартных игр имеют обыкновение хранить во время партии «глубокое молчание», что объясняется высокой в этот момент концентрацией внимания, на какую они неспособны в обычных обстоятельствах[217]. Дюфресни с юмором описывает появление нового человека в придворном кругу: «Он замер в неподвижности и не произносит ни слова. “Это сама мудрость”, — отзываются о нем. И вполне справедливо, ведь в его скромности и молчании действительно есть мудрость. Вымолви он хоть слово и соверши хоть какое-то действие, все сразу догадались бы, что он глупец»[218].

В 1771 году выходит в свет книга, получившая огромную популярность, — «Искусство молчать» аббата Динуара. С ясностью мысли, точностью и проницательностью аббат подхватывает все те идеи, которые бытовали среди современников. Суть его сочинения состоит в том, что «человек способен владеть собой, лишь храня молчание». Учитывая то, что эта книга вобрала в себя основные тенденции эпохи, рассмотрим ее подробнее. Динуар выделяет одиннадцать видов молчания: осторожное, наигранное, льстивое, обусловленное жизнью духа, глупое, дипломатическое, а также то, которое служит знаком одобрения, насмешки, презрения, обиды. Аббат стремится, в первую очередь, преподнести читателю трактат христианской этики, и это отличает Динуара от его предшественников. По большому счету, он выводит понятие благоразумной осторожности за пределы контекста придворной жизни, мира парижских салонов и круга образованных людей — и выходит на уровень философии, затрагивая идеи рационализма и материализма. Аббат обращается к древнему представлению о способности молчать, которое отражено еще в «Телемахе» Фенелона. С точки зрения Фенелона, искусство самообладания невозможно без умения молчать. И для человека, занимающего господствующее положение в обществе, это умение просто необходимо.

Антуан де Баэк, комментируя трактат Динуара, обращает внимание на связь между молчанием и языком тела, которую можно проследить в сочинении аббата. В обществе молчание сообразуется со сдержанными жестами, умеренной и хорошо контролируемой экспрессивностью, мимика также не должна быть избыточной; словом, в этом отношении следует соблюдать меру и довольствоваться малым. Такова риторика светского поведения. В 1885 году Эмиль Мулен, со своей стороны, подчеркивает, что, когда человек находится в светском обществе, само по себе молчание не имеет особой ценности и не столь важно, если ему не сопутствуют вспомогательные элементы, которые крайне необходимы, а именно: выражение лица, жесты, манера держаться, взгляд[219]. Обращаясь к трактату Динуара, Мулен обращает внимание на стиль сочинения аббата, сочетающий в себе черты христианского дискурса и светского языка, с вкраплениями лексики и оборотов, свойственных политике и военной стратегии. Все это, по замечанию Антуана Баэка, свидетельствует о высоком уровне культуры аббата, впитавшего тенденции своей эпохи. Некоторые из афористических высказываний Динуара особенно ярко выражают его позицию: «Произнести что-либо уместно лишь в том случае, если ваши слова окажутся весомее молчания»; «Искусством говорить можно овладеть, только научившись сперва молчать»; «Молчание умного человека выразительно»[220]. И напротив, люди из простонародья, которых отличают «грубость и недалекость», молчать не умеют. Это связано с отсутствием образования, невоспитанностью и склонностью к предрассудкам. А что касается молчания применительно к литературным сочинениям, то. как полагает аббат, иным авторам следовало бы погрузиться в него и ничего не издавать.

Между тем, по словам Эмиля Мулена, случается так, что молчание в светском обществе не объясняется никакой принятой заранее тактикой и лишь отражает свойство характера, известное как «молчаливость» Дьяфуарю, персонаж пьесы Мольера «Мнимый бальной», говорит: «Видели мы такое — слова не вымолвит». Мулен приводит примеры тех, кто постоянно хранит молчание. Артаксеркс из драмы Расина безмолвствует в ответ на обращенные к нему слова Эсфири; Вильгельм Оранский получил прозвище Молчаливый. Вдобавок есть люди, неуверенные в себе. Все это позволяет Эмилю Мулену выделить особый род молчания, которое не обусловлено поведенческой тактикой и, соответственно, выходит за пределы классификации аббата Динуара. Мулен указывает на молчание, проистекающее от апатии, хладнокровия, недоверчивости, сомнения, иронии, самообладания, а также оттого, что в иных ситуациях человек растерян и попросту не понимает, что происходит; кроме того, человек может молчать из деликатности, или в присутствии людей преклонного возраста, или из уважения, из вежливости, по причине замкнутости или «мучительной, щемящей симпатии».

Позже, в XIX веке, Оберман Сенанкура заклеймит «эти беседы, когда люди говорят лишь для того, чтобы перебирать слова, и никогда не затрагивают сути»[221]. Адольф, герой одноименного романа Бенжамена Констана, живет в Гёттингене, его гложет скука; из робости он в основном молчит, иногда ему хочется выговориться, однако он идет на попятную, чувствуя двуличность того светского общества, в которое он вхож и где безмолвное презрение заменяет открытую насмешку[222].

23 сентября 1854 года Эжен Делакруа подробно пишет в своем дневнике о преимуществах молчания как во время беседы, так и «в любых взаимоотношениях». Его записи присущ тонкий психологизм, Делакруа углубляет идеи, выраженные его предшественниками на данную тему. Так, он отмечает, что, к сожалению, «нет ничего труднее, чем сдерживать излияние слов, для человека, который обладает могучим воображением, гибкостью ума, смотрит на вещи и явления с большой проницательностью и не разрешает себе выражать то, что происходит у него в душе». Между тем «в роли слушателя он только выигрывает. В том, что вы хотите сообщить своему собеседнику, не содержится ничего для вас нового, вам все уже известно. Однако вам явно невдомек, что мог бы рассказать он [...]. Но неужели возможно удержаться от того, чтобы доставить себе удовольствие и выставить свою личность в выгодном свете перед этим изумленным, очарованным вами человеком, который, вероятно, слушает вас?» Выходит, что «глупцы гораздо легче, чем все прочие, поддаются этой приятной уловке натуры, пустому удовольствию слушать собственные речи [...], они не заботятся о том, чтобы сказать собеседнику нечто толковое, и жаждут лишь покрасоваться перед ним»[223].

Жерар Женетт исследовал стилистическую отточенность пауз и молчания в романе Флобера «Мадам Бовари». С его точки зрения, в иные моменты повествование будто бы замолкает и покидает пределы текста. Бернар Массон в ходе своего анализа приходит к другим выводам. Во фрагментах, где Шарль Бовари посещает Берто, Флобер указывает на три стадии встречи: сперва герои по провинциальному обычаю угощаются вином, затем следует молчание, поскольку им, в сущности, нечего сказать друг другу, и наконец завязывается разговор — так, словно «переход от молчания к слову дался с трудом», в том числе тому, кто повествует нам эту историю, и кажется, будто главные герои, послушав тишину, «в которую вкраплены звуки, лишь усиливающие ее», уступили в конце концов и вняли «настойчивому зову слов»[224].

Поль Валери, хотя и принадлежал иной эпохе, вполне вписывается в моралистическую традицию, транспонируя афоризмы предшествующих столетий и затрагивая темы дружбы и любовных отношений. «Подлинная близость, — пишет он, — основывается на понимании обоими смысла понятой pudenda и tacenda[225]», причем «настоящая близость возможна только между людьми, которым присуща одинаковая степень деликатности и тонкости. Все прочее — характер, культура, вкусы — имеет малое значение». Валери также замечает, что «наши подлинные враги хранят молчание».

Жюльен Грак со своей стороны приводит любопытную тактику: иногда один из собеседников намеренно провоцирует в разговоре паузу, тягостную и вызывающую в другом собеседнике чувство неловкости, — повисает гнетущее молчание, «почти что неприличное», которое сродни пустоте, и вы упираетесь в «глаза, глядящие на вас в отсутствие слов, — глаза, создавшие это молчание». В романе «Побережье Сирта» эту тактику применял глава правительства Орсенны, чтобы дать Альдо почувствовать иерархию[226].

Теперь перенесемся в совсем другой контекст. Крестьяне часто прибегают к различным тактикам молчания — на свой лад; и эти тактики связаны со стремлением сохранить что-либо в тайне. Повторим, что в XIX веке крестьянин слыл человеком молчаливым. Он редко проронит слово, которое зачастую кажется ему бесполезным, в том числе во время молитвы. Так, кюре Apсa с удивлением отмечает, что крестьянин из его маленького прихода регулярно приходит в церковь причаститься. Он проделывает весь ритуал молча, и даже губы его не шевелятся. В конце концов кюре спрашивает, что заставляет его столь преданно совершать ритуал, причем в совершенном безмолвии. Крестьянин, не тратя лишних слов, отвечает: «Я смотрю на него, и он на меня смотрит». То есть крестьянин, пребывая в церкви, просто переносил сюда свой обычай молчаливого обмена взглядами. В романе «Земля» Эмиль Золя выводит персонаж Фуана, жившего в течение года в доме, где не было никого, кроме него. Фуан находится там наедине со своим «великим трагическим молчанием», вынашивая планы расширить владения[227]. Дело в том, что в деревне молчание — это прежде всего тактика. Оно оберегает семейные тайны, защищает от всякого посягательства на честь. Оно обеспечивает сплоченность сословия. Стоит на страже накопленного имущества и придает силу намерениям, касающимся дальнейших приобретений. Молчанием можно прикрыть желание мести. Молчать — значит обезопасить себя от чужих проделок, ведь посторонние вечно пытаются вникнуть в суть вашего молчания. Не случайно в крестьянской среде все планы и проекты, смелые и удачные или обреченные на провал, реализуются крайне медленно. Главное — не дать людям раскрыть задуманное.

Помимо этого стратегического молчания в деревне есть и другое, сопровождающее каждодневный обиход, и оно несет в себе умиротворение. Крестьянин ценит и поддерживает в своей жизни покой и тишину. Каждый из обитателей деревни мог бы восторгаться этим, отмечает Ивонна Кребу, однако же все они воздерживаются от лишних слов[228]. Сельские жители предпочитают молчать не только из недоверия к посторонним. Их молчание объясняется также тем, что они не считают себя подлинным объектом любопытства и вдобавок неуклюже изъясняются по-французски. Если допытывающийся незнакомец — дворянин или буржуа, крестьянина пугает сословная пропасть. Страх разболтать лишнее, унаследованный от предков, иногда забывается и рассеивается при умелом ведении разговора со стороны собеседника и искусных расспросах — особенно это касается полицейских, агентов налоговых служб, судейских. Вдобавок деревенские обычаи предполагают, что договор можно заключить молча, не прибегая к письменным документам и даже к устному слову. Именно на молчании основывается сплоченность таких социальных групп, внутри которых бытуют взаимные неизреченные соглашения, идет ли речь о наемном труде, принятии в дом прислуги или долевой аренде. Всякое соглашение между людьми регулируется неизменными, неписаными законами. Оно длится положенный ему срок или обрывается — все так же молча. В течение долгого времени, пишет Ивонна Кребу, деревенская жизнь была накрыта молчанием, которое теперь мы воспринимаем как проявление сословной мудрости, но которое вместе с тем тормозило развитие крестьянства.

Однако при исследовании этой темы историку важно избежать недопонимания и ошибки, а именно не преувеличить степень молчаливости крестьян, полагая, что слово было в деревне большой редкостью и местные жители-молчуны вели замкнутое существование, ограниченное средой, в которой они привыкли находиться и выражать себя. Молчание крестьянина — великая ценность. Он не бросает слов на ветер как раз потому, что слова — богатство, а говорит размеренно, тщательно обдумывая и взвешивая каждое слово, и произносит его внятно и четко — потому что слову должны поверить. В деревенской среде долгое молчание предваряет любую фразу и служит подготовкой к ней. И кстати, когда источники свидетельствуют нам о молчании крестьян в ответ на судебные расспросы, важно учитывать, что зачастую тут присутствует непонимание смысла их молчания. Речь идет о глубоком различии кодексов поведения, укоренившихся в каждой из социальных групп. Вдобавок обычай не придавать огласке вещи существенные входит в крестьянский кодекс молчания и является особым его пунктом. В этой смысле в деревне большую роль играет намек, то, что не проговорено, но ясно собеседникам и подразумевается ими. При таком способе общения слов не требуется. Нужно выучить иной язык взаимодействия с окружающими, который отличается от вербального и основан совсем на других принципах, нежели те, каким подчиняется устная речь. В данной связи уместна поговорка «Молчание — знак согласия»: ведь оно указывает на скрепление договоренности между людьми. В сельской среде, особенно на протяжении XIX века, балансирование между молчанием и словом происходило на особенно тонкой грани. Этот феномен ставит перед историком непростую задачу уметь различать виды молчания, которое бывает вынужденным, добровольным и преднамеренным, а может проявляться в виде замалчивания чего-либо; оно бывает тщательно продуманным или же следствием неумения выразить необходимый смысл. Мы должны учесть и то, что представители вышестоящих сословий часто отказывались записывать, фиксировать каким бы то ни было образом слова крестьян и судили об этих людях свысока, недооценивали их, относились к ним предвзято и в целом плохо понимали.

Именно по этим причинам Жорис-Карл Гюйсманс с крайним предубеждением смотрел на деревенскую среду. Яркое тому свидетельство — его роман «В пути», к которому мы теперь обратимся. Крестьянская супружеская пара, в чьем доме останавливаются племянники из города, — молчуны, и за их неразговорчивостью — или, по крайней мере, скупостью на слово — скрывается острая жажда наживы. Главное их намерение — обобрать племянников. Супруги ловко используют молчание, притворяясь, будто оно проистекает из вежливости и традиционных законов гостеприимства, которые предписывают крестьянину воздержаться от слов, если с ним разговаривает парижанин. И муж, и жена искусно играют роли молчальников и людей почтительных, прикрывая свое лицемерие. Племянникам приходится иметь дело с негласным уговором супругов, чье молчание отшлифовано долгой совместной жизнью. Гюисманс сумел очень глубоко раскрыть тему этого стратегического молчания в деревенской среде.

Мы могли бы исследовать связанные с молчанием обычаи и в других социальных группах, однако эта проблема чересчур обширна и выходит за пределы нашей книги. Отметим все же, что в армии обучают системе жестов, заменяющих собой слово; особая система жестов существует и среди охотников. Так, Генри Торо, рассказывая о своих путешествиях по лесам штата Мэн, описывает поведение охотника-индейца. С топориком в руках тот бесшумно пробирается сквозь чащу. Его поступь — «плавная, неслышная, он идет крадучись» и, продвигаясь вперед, «то и дело отпечатывает пальцем пятно крови на листьях деревьев»[229]. Историк Сильвен Венейр очень живо сумел передать волнение и напряженность, возникающие в моменты тишины, которые то и дело наступают во время большой охоты, разворачивающейся на фоне экзотического пейзажа (причем часто речь идет о колониальных странах) во второй половине XIX века. Стремительная, молниеносная атака следует за выжиданием; оно нередко длится бесконечные полчаса, в течение которых у охотника колотится сердце и когда крайне важно, затаившись, не произвести ни малейшего шума[230].

8

От молчания любви до молчания ненависти

Молчание — непременная составляющая подлинно глубоких любовных отношений. Никто, пожалуй, не выразил этого лучше Мориса Метерлинка. Вот что он пишет: «И если вам дано погрузиться на мгновенье в вашу душу до глубин, где обитают ангелы, вы прежде всего вспомните человека, глубоко вами любимого, и вспомните не слова его и не движения, но молчания, пережитые вами вместе, потому что только качество этих молчаний определяет качество вашей любви и ваших душ»[231]. Метерлинк называет это «деятельным молчанием», подчеркивая, что существует и другое, «пассивное», которое есть «не что иное, как отражение сна, смерти или небытия».

Молчание — это «посланник неведомого, особого для каждой любви». В близких отношениях между людьми молчание имеет множество оттенков, и развитие любовного чувства напрямую зависит от «качества того первого молчания, которое возникает между двумя душами». Если между влюбленными не устанавливается взаимопонимания во время этого первого опыта молчания, «их души никогда не сольются, ибо молчание не перерождается [...], природа его никогда не изменится, и оно сохраняет до смерти любящих то же положение, форму и силу, как и в первый раз, входя в их комнату»[232]. А вот слова не способны в полной мере отразить значение тех особых отношений, какие существуют между любящими. Да и в целом проникновение в суть любви, смерти, человеческой судьбы «возможно лишь в безмолвии», в сокровенном пространстве молчания, существующем внутри каждого из нас. «Если я говорю кому-нибудь, что люблю его, он не поймет, что я, быть может, говорил тысяче других; но молчание, которое наступит затем, [...] — если я действительно люблю, — зародит, в свою очередь, молчаливую уверенность». Интонация Метерлинка становится вопросительной, когда он завершает свои размышления на эту тему: «Разве не молчание вызывает и определяет аромат любви? Лишенная молчания любовь не имела бы ни вкуса, ни своего вечного благоухания? Кому из нас неизвестны эти немые минуты, разъединявшие уста, чтобы соединить души? Надо постоянно стремиться к ним. Нет молчания более послушного, чем молчание любви: одно оно принадлежит только нам»[233].

Встретив наконец свою любовь и пережив всю глубину этого чувства, которого мы ждали годами, мы «начинаем говорить о том, что часы пробили, или о заходящем солнце, чтобы дать время нашим душам восхититься друг другом и постичь друг друга в некотором ином молчании, которое не может нарушить шепот губ и мысли»[234]. Метерлинк приводит слова Жана Поля, который писал: «Когда я хочу нежно любить дорогое мне существо и все ему прощать, мне стоит только несколько времени молча поглядеть на него»[235].

Как и Метерлинку, Жоржу Роденбаху близка символистская идея молчаливого слияния душ. В одном из своих стихотворений он пишет:

В твою любовь я вхожу, как в храм,

Где трепещет дымчатый шлейф молчанья и ладана.[236]

У Роденбаха также есть строки о влюбленном, который в темноте лежит на кровати и прислушивается, как рядом спит его любимая:

Блаженство! Ничем мы не разделены!

Единое и целое!

О тишина! Слияние в одном двух ароматов,

Мысль об одном и том же, но сомкнуты уста.[237]

В 1955 году Макс Пикар в свою очередь отмечает, что в любви больше молчания, нежели слов. Любящие, — пишет он, — пара заговорщиков. Между ними заговор молчания, к которому они прислушиваются больше, чем к речи. «Прошу, помолчи, — будто бы говорит она, — помолчи, чтобы я лучше расслышала тебя». Так что в любви гораздо естественнее обходиться без слов, «ведь в молчании любовь способна простираться до самых дальних далей». Кроме того, молчание всегда сопровождает крепкую, искреннюю дружбу. Макс Пикар, цитируя Шарля Пеги, пишет о друзьях, которые «испытывают радость, когда молчат вместе, друг подле друга, и они шагают рядом долго-долго, молча идут по молчаливым улицам. Двое счастливых друзей, чья связь сильна настолько, что они умеют вместе молчать. В местах, которые умеют молчать»[238].

Необходимость подлинного молчания в любви, по сути, извечная тема для рассуждений — вспомним, например, средневековую куртуазную любовь, — так что давайте отмотаем время назад и обратимся к идеям, казалось бы, банальным. В 1580 году Бальдассаре Кастильоне в трактате «Придворный» утверждает, хотя речь и не идет о молчаливой встрече двух влюбленных сердец, что человек, чья любовь по-настоящему сильна, говорит мало. Кастильоне ссылается на Лоренцо Великолепного, разделявшего мнение, что любящие «столь же неохотно ведут разговоры, сколь пылко чувствуют, и речь их часто прерывается, уступая место молчанию». Бальдассаре Кастильоне дает наставление: если придворный влюблен и хочет проявить свое чувство, он должен быть скорее сдержан на слова, нежели болтлив. Влюбленность гораздо лучше выражать вздохами, учтивыми или робкими жестами, чем «тысячью слов». Причем важно, чтобы взгляд «следовал в двух направлениях, пробегая по дороге, ведущей от глаз к сердцу», — вспомним, что в те времена взгляд был вопросом такта. Влюбленный смотрит «выразительно и ласково», и его глаза пускают безмолвные стрелы. Именно взгляд соединяет влюбленных в тишине. «Глаза устремляют свои лучи в глаза, взгляды влюбленных встречаются, потому что встречаются их души». Когда эти двое смотрят друг на друга, между ними происходит «нежное столкновение». В их глазах читается то, что «наполняет сердца». На языке взглядов они «долго и жадно беседуют о любви», и поблизости не должно оказаться посторонних, следует сохранить все в тайне и быть осмотрительными. Пока любящие молчат, их глаза выражают то, что по-настоящему важно.

Значимость молчания в любовных отношениях подчеркивается и в романе классической эпохи. В «Астрее» Оноре д'Юрфе совместное ложе — это пространство «нежной близости, разделяемой тайно и в молчании»[239]. Знаменателен образ молчания, которое в поэме Джона Мильтона сопровождает любовь Адама и Евы в раю: Мильтон пишет, что «радости полно было молчанье» в момент их ласки. Блез Паскаль полагает, что «в любви молчание ценится выше слов |...| и обладает гораздо большим красноречием, чем речь»[240].

Романтизм в этом смысле служит связующим звеном между нравственными наставлениями классической эпохи и прихотливым ходом мысли символистов. Находясь перед умирающей Элеонорой, разлюбивший ее Адольф из одноименного романа Бенжамена Констана понимает, что та по-прежнему питает к нему чувство. «Она была настолько слаба, — повествует нам Адольф, — что могла лишь изредка говорить со мной; молча она обращала на меня взгляд, и тогда казалось, что глаза ее молили меня о жизни, которой я уже не мог ей дать». В повести Констана «Сесилия, супруга рассказчика любит другого человека. В один из вечеров, проведенных «в весьма глубоком молчании», муж замечает «влюбленные взгляды, которыми они обменивались, и схожесть их хода мысли — все это выдавало обоих, равно как и прочие детали; их выдавало счастье, выражавшееся во всем, когда они находились вместе; они молчали, поскольку любой их разговор был бы неминуемо услышан мною; все это заставило меня погрузиться в раздумья». В данном случае молчание, словно купол, накрывает влюбленных, которые обмениваются взглядами и стремятся сердцами друг к другу. После того как муж-рассказчик прервал этот безмолвный диалог, он в изумлении заметил слезы на глазах своей жены Сесилии, продолжавшей сидеть «молча и неподвижно».

Оберман из романа Сенанкура считает, что «молчание оберегает любовные грезы», но стоит только любви выйти из-под защиты молчания, она катится в небытие, в котором «гаснет наша жизнь». Альфред де Виньи неустанно подчеркивал значимость молчания, скрепляющего любовные узы. В одном из его стихотворений лирический герой предлагает своей возлюбленной поселиться в пастушеской хижине среди зарослей вереска:

И там, среди цветов и трав, в тени.

Для наших спутанных кудрей

Молчанье станет ложем.[241]

Однако в ответ Ева говорит: «Мне б в одиночестве уйти в ту целомудренную тишь».

К великой роли молчания в любви то и дело возвращается в своем творчестве Виктор Гюго. В сборнике «Созерцания» он описывает молчаливую прогулку двух влюбленных:

Молча подолгу, мы внимали небу,

Где дня багрянец угасал.

О чем наши сердца в молчанье

Пели? Лишь о любви!

В стихотворении «Под деревьями» о полноте этого безмолвного блаженства говорится более подробно:

Идут они, [...] и встали вот на миг,

Слова меж ними, сбивчивые фразы,

В мгновенья тишины уста молчали их,

И перешептывались души.[242]

В литературе XX столетия взаимосвязь любви и молчания становится одним из лейтмотивов. Повествователь «Поисков утраченного времени» в тишине смотрит, как спит Альбертина, и молча любуется этим: «Чувствуя, что она спит непробудным сном, [...] я смело и бесшумно прыгал в постель, ложился рядом с Альбертиной, одной рукой брал ее за талию, целовал в щеку и в сердце; куда бы я ни положил вторую руку, она пользовалась полной свободой, и ее тоже колыхало, как и бисеринки, дыхание спящей. [...] Когда дыхание Альбертины становилось более шумным, то создавалось впечатление, что она задыхается от счастья, и, когда мое счастье достигало предела, я мог обнимать Альбертину, не нарушая ее сна»[243]. Подобные чувства можно испытать в тишине комнаты за сочинением любовных писем.

Позволить себе молча помечтать о любви — в сущности, одна из задач этой главы нашей книги. У Сент-Экзюпери есть строки о девушке, побывавшей в краю «мыслей, голоса и молчаний возлюбленного»[244]. В «Постороннем» Альбера Камю именно молчание рождает гармонию, прочувствованную повествователем и Мари на пляже: «Я поцеловал ее. С этого момента мы не произнесли больше ни слова». Позднее Паскаль Киньяр напишет: «Только молчание позволяет нам разглядеть другого человека»[245].

Впрочем, любви свойственны разные виды молчания, на что нам уже намекнул Альфред де Виньи. С одной стороны, есть молчание, сопутствующее удовольствию и чувственным наслаждениям, с другой стороны — то, которое перетекает к нам от объекта страсти; обратимся теперь к этой второй разновидности. Удовольствие, получаемое от любви, и его ожидание, предвкушение, кульминация и состояние, охватывающее человека после вкушения радости, — все эти градации ощущений неразрывно связаны с молчанием. Если верить на слово авторитетам XVIII столетия в области плотских утех, молчание обнаруживает всю свою силу уже в тот момент, когда женщина начинает ласкать мужчину, отчего последний приходит в восторг.

Разумеется, мужское стремление получить удовольствие от этих ласк окружено совершенно особым молчанием. Рубо, врач, рассказывает о случае молодого человека с флегматическим темпераментом, неспособного к эрекции «при совокуплении и у которого извержение семени происходит исключительно в тишине, при мастурбации». Деланд, также врач, приводит прочие примеры любителей молча мастурбировать прямо в гостиной, в присутствии семейства. «Они не совершают ни единого движения, или почти не совершают», однако «в их позе, в лице и молчании [...] присутствует нечто особенное», и врачу тут сложно ошибиться. «О том, что происходит в действительности, ясно свидетельствуют блеск в глазах и признаки бурного волнения»[246].

«Современный эротический словарь» Альфреда Дельво, изданный в 1864 году, не избегая сочности фраз, констатирует удовольствие, какое может испытать женщина во время мастурбации. Молчание в этом случае не осознанное, но объясняется состоянием, которое в те времена называли «маленькой смертью», в тот момент у женщины «белые глаза»[247], то есть она их закатывает.

В «Пунцовом занавесе» Барбе д'Оревильи указывает на тишину как естественное и непременное условие любовной близости. Альберта, героиня повести, молчит. И это молчание настолько глубокое, что пронизывает все ее существо. Альберта получает высшее наслаждение от близости. Ночь за ночью, говорит нам повествователь, «она по-прежнему — даже у меня на груди — оставалась молчалива, редко объяснялась со мной на словах» и «отвечала мне только долгими объятиями. Ее печальный рот был молчалив во всем... кроме поцелуев». В отличие от других женщин, Альберта после момента удовольствия «просто молчала». Повествователю удается услышать от нее «разве что какое-нибудь односложное словцо». Так продолжалось полгода. Потом в одну из ночей Альберта «была еще влюбленней и молчаливей, чем обычно. (...) Я слышал ее через объятия. И вдруг перестал слышать. Руки ее больше не прижимали меня к сердцу, и я решил, что она в беспамятстве, а это нередко случалось с ней (...) Из опыта я знал, как протекают у Альберты пароксизмы сладострастия»[248], однако теперь девушка была мертва. Неподвижная, холодная, она по-прежнему лежала возле своего возлюбленного на синем диване, в пугающей тишине дома.

Позднее Жорж Бернанос в романе «Господин Уин», о котором нам уже довелось вести речь выше, даст яркий образ пропитанного чувственностью молчания. Супругами стали двое небогатых и простых людей: дочь старого Девандома, чья работа не приносила большого дохода, выходит замуж за браконьера Эжена, которого впоследствии обвинят в убийстве слуги с фермы. Жизнь их складывается непросто. Впрочем, жена «узнала именно от Эжена то особое молчание, мужское, суровое, которое вызывало в ней жалость ко всей оставшейся части мира. Отныне круглые сутки не было больше ничего, кроме этого молчания, в нем она и жила, свернувшись калачиком, — податливое, терпеливое существо, окруженное молчанием. Всё за пределами него бесцветно, пресно и мелко»[249]. В итоге, когда Эжен решает покончить с собой, жена поступает так же, и они оба совершают самоубийство в доме, гае жили. После финального выстрела опустилась «завеса тишины и ночи».

Благосклонный свидетель пылкой любви, молчание, однако, иногда сопровождает распад отношений. Об Альбертине повествователь Марселя Пруста рассказывает так: «Помехи появились у нее теперь, и о них она ничего не говорила, так как, без сомнения, считала, что они неустранимы, незабываемы, что их следует держать в тайне и что они выстраивают между нами стену осторожности в ее словоупотреблении и образуют промежутки непреодолимого молчания»[250]. Обратимся снова к семейной паре, выведенной Гюисмансом на страницах его романа «В пути». Долгое пребывание в мрачном доме скупых и молчаливых родственников мало-помалу отдалило супругов друг от друга. Деревенский обиход выхолостил их любовь своим безмолвием. Отныне оба, муж и жена, хотят жить в одиночестве и молча вынашивают мечту о смерти супруга. Ночью они притворяются, что спят, чтобы избежать разговора. Им больше нечего сказать друг другу. В день отъезда этой пары, Жака и Луизы, родственники, у которых они останавливались, в крайнем смущении от повисшего между ними молчания.

Есть и более трагичный вид молчания: в романе Франсуа Мориака «Тереза Дескейру» описано молчание двух супругов, разделившее их, поскольку им не удается найти общего языка; именно оно становится отправной точкой к преступлению. В молчании Бернара — ключевая причина трагической участи Терезы. Как раз оно с самого начала перекрыло для супругов путь в «манящий край восторженной любви», и это обрекло обоих на пустое, безрадостное существование. Постепенно Тереза стала чувствовать, что молчание мужа уничтожает ее, губит и она заперта в нем. Оно погружает ее «во мрак, в глубины глубин ее существа»[251]; безмолвие Бернара привело историю к трагической развязке.

Продолжая тему трагической стороны молчания, укажем на поэму «Долорида» Альфреда де Виньи. Главная героиня, Долорида, поджидает своего любовника, намереваясь убить его. «Какое долгое молчанье!» — восклицает поэт, показывая нам сиену их встречи.

В романе «Трава» Клод Симон с пристальным вниманием к звуковой составляющей ситуации описал изнасилование Луизы в ванной комнате человеком, именуемым в книге «старик». После непродолжительной борьбы оба падают на пол «в каскаде грохота, отлетавшего во все стороны гулким эхом, оглушительным в безмолвии ночи [...] — и затем настала тишина, пришла не мягким приливом, а надвинулась всей своей тяжестью; она казалась настолько властной, давящей (это была словно тонна тишины), вездесущей и неумолимой, что мелкий моросящий дождь, рассыпавшийся брызгами (словно ниточка воды, украдкой сочащаяся из мощной скалы), зашуршал на улице снова».

Литературные произведения, описывающие разрушительное воздействие безмолвия на отношения между мужчиной и женщиной, отражают реально существующую проблему, которую Фредерик Шово рассматривает в своей книге «История ненависти». Посвятив долгое время тщательному изучению юридических архивов XIX века, этот историк считает молчание одним из главных факторов, ведущих к распаду пар, что он и доказывает, анализируя чувство ненависти между двумя индивидами. «Отношения, замешенные на ненависти», обречены ибо подвержены губительному действию взаимной «вызревшей злобы». И если большинство людей не прибегают к открытому выражению агрессии и насилию, они так или иначе проявляют свою «постоянную раздражительность». «Гнетущее молчание, — пишет Фредерик Шово, — длящееся, кажется, целую вечность, оказывается грозным невидимым оружием». Не разговаривать со своим партнером означает «дать ему ощутить себя объектом ненависти, который другой пытается вытеснить из собственной жизни». Зачастую эта ненависть, как замечает Фредерик Шово не без нотки юмора, парадоксальным образом превращается в «крепкий цемент, обеспечивающий долговечность союза и удерживающий мужчину и женщину вместе гораздо успешнее, чем это сделала бы любовь». Тем более что социальные условности и правила приличия иногда вынуждают партнеров нарушить молчание ненависти. Они хотят казаться гармоничной парой, словно все между ними идет гладко. В присутствии посторонних, кем бы те посторонние ни были, партнеры удостаивают друг друга скупыми фразами — для разнообразия. Но стоит им остаться наедине, «без любопытных свидетелей, они снова вязнут в непреодолимом молчании». Фредерик Шово особенно подробно исследует этап зарождения этого безмолвия. Иногда оно бывает следствием простой ссоры или мелкого разногласия, после которого мужчину и женщину внезапно охватывает взаимная злоба и каждый клянется внутри себя самого, что отныне и впредь ни словом не обмолвится с партнером. Так «закаливается ненависть, и оба начинают вести счет смехотворным проступкам другого, укрепляя в законных правах вечное молчание, пропитанное отвращением»[252].

Ценители творчества Эдварда Хоппера знают, насколько часто он обращался к теме тишины и как точно и объемно умел передать на своих картинах молчание, отражающее пропасть между мужчиной и женщиной, — скажем, один из них смотрит в окно, отодвинувшись от другого, или каждый занимает такое место в пространстве картины, которое уже не способно вместить партнера. Любители кинематографа помнят, разумеется, то особое молчание, какое является главной темой фильма Пьера Гранье-Дефера «Кошка». Наблюдая за взаимоотношениями главных героев, чьи роли исполняют Симона Синьоре и Жан Габен, зритель может проследить, каким образом молчание вытекает из окаменевшей взаимной ненависти или, по крайней мере, из отчуждения. Этот фильм демонстрирует то же, что и книга Фредерика Шово: молчание, как ни удивительно, постепенно скрепляет персонажей, и они становятся неразделимы.

Постлюдия.

Трагическая грань молчания

«В тишине, — пишет Макс Пикар, — присутствует не только умиротворяющее, целительное начало, но также нечто мрачное, хтоническое, наводящее страх, враждебное, и оно может подняться из ее потаенных, демонических глубин»[253].

В истории западных стран тревожащий аспект тишины связан, прежде всего, с Богом — Жорж Симон называет это явление «бескрайней эпопеей молчания Господа»[254]. Мы уже затрагивали тему двух великих безмолвий — того, что укрывало Вселенную в момент Творения и о котором сказано в Книге Ездры, а также долгое, величественное безмолвие, относящееся к эпизоду из Апокалипсиса, когда была снять седьмая печать и все замерло в ожидании Слова. Кроме того, мы рассуждали о молчании Бога в главе, посвященной проблеме тишины как неизреченного слова, и где проводилась мысль о том, что если Всевышний (за исключением библейской сцены крещения Иисуса) не произносит слов как таковых, то Он обнаруживает Свое безмолвное присутствие в форме облака, дымки, легкого дуновения и прочих знаков, которые образуют особый символический язык. В христианской традиции трансцендентное молчание Бога видится как неотъемлемо присущее Его природе, суть которой непознаваема. В католической Франции XVII века Паскаль развивает свою теологическую модель, представление о Боге сокрытом, сокровенном, Deus absconditus. В его концепции такой способ бытования Господа в мире, Его окутанность безмолвием и сокрытие Богом Своего присутствия вполне справедливы и во благо верующему. Непроявленность Бога, часто пугающая, напоминает человеку о том, что он грешен. Бог как начало трансцендентное как раз и должен быть непостижим, загадочен. С точки зрения Жана де ла Круа, Божественное безмолвие предоставляет человеку свободу выбора: веровать или нет. В «Духовной песне» Жан де ла Круа вопрошает: «Где скрываешься Ты?», и за этим обращением стоит безмерная любовь.

Однако есть и оборотная сторона медали: безмолвие Бога может рассматриваться как трагедия. Он молчит, не обнаруживает Своего присутствия, и в результате ставится под сомнение само Его бытие. Но даже если оно несомненно, Бог может показаться равнодушным, безразличным по отношению к миру — подобное восприятие возникало от Ветхого Завета. Не является ли молчание Всевышнего на фоне всех земных несчастий и горя, перед лицом страшных стихийных бедствий, страданий и смертей доказательством того, что Его не существует? Даже самый ревностный христианин, столкнувшись с Божьим безмолвием, начинает думать, что Его на самом деле нет, и вера его временно ослабевает.

Возмущенный таким молчанием, человек принимается роптать. Это можно проследить по многим фрагментам Ветхого Завета, который подробно анализирует Пьер Куланж. Речи о несправедливости обращает к Богу Иов. Мы слышим возглас отчаяния, подобный тому, какой издаст распятый Иисус. В Книге Притчей (1:28) сказано: «Тогда будут звать Меня, и Я не услышу». Книга Плач Иеремии пронизана гневом на безучастность Господа, Его голос не слышен, Он не обнаруживает Своего присутствия и будто бы равнодушен к страданиям избранного народа. Пророк Исаия говорит: «Истинно Ты — Бог сокровенный» (Исаия, 45:15).

Такое роптание, продолжавшееся на протяжении столетий, присутствует и в Евангелии от Матфея, когда тот повествует о Страстях Господних. В оливковой роще безмолвие апостолов (они спят) выстраивается в параллель и усиливает безмолвие Бога-Отца, к которому обращается Иисус на кресте: «Боже Мой, Боже Мой! для чего Ты Меня оставил?» (Мф., 27:46). Отстраненность Отца вызывает в душе Христа муки горя и отчаяние. Пьер Куланж справедливо замечает, что бездействие Бога в эпизоде Страстей — это «ось, на которой держатся» всё Евангелие и все попытки проникнуть в суть тайны Божьего бытия[255].

Этот основополагающий вопрос с настойчивостью поднимается на протяжении веков, им задавались даже великие святые — доказательством тому служат, в частности, сочинения Терезы Авильской и позднее — Терезы Младенца Иисуса, а также записи матери Терезы.

Среди авторов XIX столетия следует назвать, прежде всего, Альфреда де Виньи — его отчаянный возглас в ответ на Божье молчание раздается, пожалуй, громче остальных, хотя де Виньи, видя безучастность Всевышнего, не делает заключения о Его небытии.

Воистину, в евангельской роще священной

Сын человеческий те произнес слова;

Нем, слеп и глух к страданьям творенья

Отец его. Мир перевернут,

И правда попрана презреньем

К молчанью Его хладнокровному,

К безмолвию вечному Бога.[256]

В этом фрагменте из «Оливковой горы», озаглавленном «Молчание», де Виньи не вполне точен, поскольку Иисус обращается к Отцу, сетуя на то, что тот покинул Его, уже позже, распятый на кресте. Наиболее сильной стороной отчаянного ропота Альфреда де Виньи на отстраненность Бога является, без сомнения, сам ответ писателя на Его безмолвие. В сущности, это не всплеск возмущения, но — презрение. В 1859 гощу он возвращается к данному мотиву: «Возьмите пример с Будды и просто не говорите с тем, кто сам молчит»; затем в 1862-м пишет: «Не обращай к Богу слово и никогда не пиши Ему. [...] Отвечай молчаньем на молчанье». Показательны в этом отношении также строки де Виньи: «Немые небеса не снизошли до разговора с нами»; «Понтифики, вы бдительность храните, или молчание услышите в ответ на вечное молчанье Бога»[257].

Впрочем, убежденность в том, что сокрытый Бог, Deus absconditus, никогда не нарушит молчания, внушая тем самым человеку презрение, отнюдь не означает Его смерти. Сидя за рабочим столом у себя в кабинете и трудясь над «Оливковой горой», Альфред де Виньи выводит образ исполненного сомнений Христа, который говорит: «Сын человека я, не Бога» — и отказывается от попыток диалога с небесами. Однако не следует путать Виньи с Ницше.

Восприятие Виктора Гюго отличается большей двойственностью. Он никогда не переставал надеяться, что Господь все же существует, и верил в Него, хотя и не переставал негодовать на Его молчание.

И где-то в глубине ночного неба

Молчит Создатель, наводящий страх.

……………………………………………………………………

Ответа нет от горнего безмолвного

Пространства.[258]

Схожий мотив проходит и в стихотворении «Волхвы»:

Нам, низшим существам,

Молчаньем отвечает небо [...]

Непознанный, молчит Он.

Непостижимое Господне безмолвие присутствует и в Новом Завете — здесь это молчание Иисуса. В эпизоде с женщиной, нарушившей верность мужу, Иисус, видя, что ее готовятся забрасывать камнями, молчит и отворачивает взгляд. Эта бесстрастность резко контрастирует с озлобленностью карателей. Однако она не случайна и не напрасна, поскольку приводит к осознанию того факта, что каждый из нас должен предстать перед судом собственной совести, который гораздо могущественнее и серьезнее по сравнению с преследованием по закону. Выше мы уже говорили о том, что в библейском контексте молчание — особый вид слова, обращающий внимание человека вовнутрь. По большому счету, если рассматривать проблему в этой перспективе, все Евангелие предстает одним сплошным пространством молчания.

Заметим еще раз, что безмолвие Бога часто приносит христианину страдание и боль, наполняет его душу сомнениями, колеблет веру. В своем презрении Альфред де Виньи не одинок; для многих людей, особенно в XIX столетии, молчание Всевышнего служило доказательством Его небытия. В стихотворении «Христос в Оливковой роще» из сборника Жерара де Нерваля «Химеры» слова «молчание» нет. Но при этом поэт показывает, что речь Христа, обращенная к Отцу, остается без ответа.

Воскликнул он: «Нет Бога! [...]

Братья, я солгал вам — есть лишь небытие!

Небытие! [...]

Не существует Бога! Его нет! [...]

Мертво всё!»

И далее Иисус сетует:

Надеялся я встретить взгляд Отца,

Не вижу ничего, кроме пустой

Глазницы, черной и бездонной,

Откуда ночь струит свой мрачный свет

На мир, который тонет в ней.[259]

В этом стихотворении Нерваля Иисус предстает вечной жертвой, духовным страдальцем.

В романе «Собор» Гюисманс показывает муки и смятение преданной христианки, кроткой мадам Бавуаль, которую охватывает отчаяние при мысли о безучастности Бога. Она делится своей душевной болью с Дюрталем: Господь не внемлет ее молитвам. Он замолчал. «Он больше не говорит со мной, не является в видениях. Я стала глуха и слепа. Бог молчит»[260]. Дюрталю не дают покоя подобные мысли, причем он мучится сомнениями постоянно: «Мы обращаем мольбы к вечному безмолвию, и нет ответа; томимся напрасным ожиданием, никто не внимает и не происходит ровным счетом ничего; мы тратим слова впустую, называя Его Бесконечным, Непостижимым, Непознаваемым, все попытки разума прорваться к Нему сквозь глухую завесу оказываются бесплодны, и никак не удается бросить такие попытки и, главное, перестать тревожиться и страдать по этому поводу!»[261]

В XX веке, когда растет недоверие к религии, молчание Бога — и, соответственно, недоумение, растерянность, муки, гнев и возмущение, вызванные Его равнодушием, — затушевываются и словно бы выветриваются из литературы. В частности, Стефан Мишо исследовал этот мотив у трех писателей: Пауля Целана, Ива Бонфуа и Мишеля Деги. Мишо пришел к заключению, что в современной поэзии безмолвие Господа, в сущности, не отражено, и следовательно, стихи не исполнены того болезненного чувства, о котором шла речь выше, или же поэты обходят проблему стороной. Писатели в большинстве своем перестали задаваться вопросом, является ли молчание Бога Его словом, способом обращения к миру. Обшей тенденцией в поэзии стало разобщение художественного творчества и религии, их расхождение и разрыв существовавших между ними ранее генетических связей. Так, в произведениях Пауля Целана, с точки зрения Стефана Мишо, «Тишина оглушительна, Пустота вопиюща», и ничто не указывает на присутствие Бога, который молчит, глядя на людские страдания[262]

Однако следует сделать оговорку. Филипп Жакоте задается вопросом, что означает и к чему ведет это выветривание религиозных мотивов. «Как относиться и вести себя, столкнувшись с этим молчанием [о Боге] в литературе и почти с полным отсутствием упоминаний о Нем?» — пишет он. По мнению Жакоте, задача поэта состоит в том, чтобы «найти язык, на котором можно ярко, со всей полнотой выразить силу веры — в возможность невозможного». Поэт должен «пытаться сложить [...] песнь о небытии», стать человеком, «говорящим с пустотой»[263].

Есть и другие аспекты темы Господнего молчания, пронизанного трагизмом и вызывающего у человека страдания уже самим фактом своего наличия; это безмолвие настолько гнетуще, что пробуждает беспокойство, нетерпение и религиозный страх. Зачастую, как пишет Альфред де Виньи, боль «прорывается сквозь это молчание»[264]. Гюисманс подчеркивает силу, с какой способно охватить человека то особое чувство от осознания Божьего молчания — чувство, зарождающееся в самых потаенных недрах души, когда человек решает «обратить взгляд внутрь себя и находит смелость посмотреть прямо в черную пропасть, которая разверзается от Его жуткого безмолвия»[265]. Необходимо всерьез задуматься над этим ощущением ужаса перед молчанием — каким бы то ни было, — ведь из этого ощущения проистекает стремление людей бежать от тишины и опасаться погруженности внутрь себя.

С присущей ему тонкостью и проницательностью Морис Метерлинк указывал на причины этой боязни тишины. Дело в ее «мрачном могуществе», которое мы улавливаем и, столкнувшись с которым, испытываем «сильнейший страх перед тишиной и ее опасными играми». Мы с трудом выносим тишину собственного одиночества, пребывание наедине с собой, а «молчание общее, умноженное и разросшееся, особенно молчание толпы тяжелейший груз, и даже крепкие духом испытывают страх под его необъяснимой тяжестью». В итоге «значительную часть жизни мы проводим в поисках мест, где тишина не обнаруживает своей власти. Стоит лишь двум или трем людям сойтись в общем пространстве, они только и думают о том, чтобы уничтожить невидимого врага». Метерлинк задается вопросом: «Насколько часто дружеские отношения завязываются и существуют только потому, что их скрепляет ненависть к тишине?»[266]

Во многих известных произведениях говорится о разных проявлениях страха перед тишиной. Назовем несколько авторов, перечень которых можно продолжать. Тревогу и ужас внушают человеку змеи, их часто трактуют как символ коварства и зла, змея распространяет вокруг себя безмолвие; как раз это подчеркивает Джон Мильтон. В своем крылатом высказывании Блез Паскаль выразил страх перед молчанием и бесконечностью пространства. Сенанкур связывает тишину со скукой, словно предвосхищая сегодняшний образ мыслей. Оберман бежит из некоторых мест из-за «чувства тоски, вызываемого их молчанием. Мне не удается расслышать их речи». «Мы покинули оживленный город, — пишет он, — и тишина, окружившая нас, сделала течение времени вялым, возникло ощущение неподвижности и застоя, наводящее грусть на человека, привыкшего торопить ход жизни». В деревне дни текут дольше, чем где бы то ни было. Тишина там пугает своей неумолимостью и обнаженностью. Шарль Бодлер писал о своем беспокойстве и томлении, навеваемыми тишиной, затянувшейся надолго — как, например, по воскресеньям, когда она берет власть над городом, останавливая его бег.

Джордж Байрон, затем три десятилетия спустя — Альфред де Виньи, каждый в своей манере, указывают на трагический героизм молчания стоиков. Описанный де Виньи волк понимает, что умирать нужно молча, и говорит: «И на исходе дней своих Смерть встреть, как я, в молчанье», поскольку «достойно лишь молчанье, все остальное — слабость»[267].

В XX веке Сент-Экзюпери передает трагическую тишину от вести о погибшем самолете. Он рассказывает о тех чувствах, которые плещутся в душе после события, и о беспокойном молчании тех, кто сидит у телефонной трубки, явно бессильно отложенной в сторону: «Текут минуты, молчание становится все тяжелее, как смертельная болезнь»[268]. В ту же трагическую перспективу вписывается молчание солдат в окопах ночью накануне атаки.

Подобное безмолвие Жюльен Грак назвал «безмолвием катастрофы», относя к этой же категории, но рассматривая его в ином контексте, ужас, который порой охватывает от ночной тишины — особенно часто это происходит с детьми, — когда все вокруг замерло и пусто в ожидании утренней зари[269].

Все это неизбежно подводит нас к теме тишины при приближении смерти — тишины комнаты больного или умирающего, к мотиву молчания могилы. Жорж Роденбах писал о связи между тишиной и болезнью. В стихотворении под названием «Больные у окон» он показывает образ людей, которые одновременно жертвы безмолвия и его священнослужители, способные глубже, чем другие, проникнуть в его суть. У больного меняется вся палитра мира звуков, поскольку его внутренний мир, по выражению Роденбаха, «травмирован тишиной». Больной живет в коконе безмолвия, которое, с одной стороны, постепенно забирает у него жизненную силу, но с другой стороны — дает возможность осознать свой глубинный смысл[270].

«Вероятно, изгоняемая отовсюду тишина, — пишет Макс Пикар, — уходит искать прибежище в комнате больного; и вот она поселилась у него, скрываясь, как в катакомбах. [...] Когда к человеку приходит болезнь, тишина является следом. [...] Сегодня тишина приобрела зловещую окраску, ведь она стала у больного постояльцем, и больше нигде ее толком не встретишь»[271].

Приведем два примера тишины, сопутствующей уходу человека из жизни. В первом случае речь идет о господине Уине из романа Жоржа Бернаноса, обстоятельства его смерти мрачны. Безмолвие, сопровождающее последние моменты жизни персонажа, в чем мы уже убедились выше, скрывает в себе злобу, из него сочится нежелание понимать других людей, внушение им вывернутой наизнанку морали. Немая агония господина Уина напоминает пародию на смерть, провал в небытие.

Герман Брох в своем романе «Смерть Вергилия» отводит обширные фрагменты и особым образом акцентирует моменты и долгие промежутки тишины, которые наступают в сознании умирающего поэта; Брох описывает, как в уме Вергилия «тишина входит внутрь тишины». Когда в четвертой части книги безмолвие агонии становится глубже, автор говорит: «Звуки, доносившиеся снаружи, снова растворились среди того, что не было еще услышано. [...] Снова настала тишина — легла поверх отсутствия звуков, — другая тишина, принадлежащая миру более возвышенному, она состояла из тонких плоскостей, была нежна и гладка, как поверхности стола, напоминая отражение отражения, и он лег на нее». С этого момента Вергилия не покидает чувство пребывания «в недвижной тишине, и он уже готов быть поглощенным другой, новой тишиной, вслед за которой придет иная тишина, великая». Далее Брох пишет так: «Было ли это небытием, где нет ничего внутреннего и ничего внешнего?» И затем со всей мощью звучит Слово, которое растворяет мир, все пропадает, остается лишь небытие, нет ни невыразимого, ни того, что можно выразить, и книга завершается так: «Непостижимо и неизреченно было для него Слово, что за пределами всякого языка». Схожее восприятие свойственно Шарлю Пеги, он считал, что в вечности на небесах не существует слов, поскольку изреченное слово подчиняется категории времени.

То, что часто называют «молчанием смерти» — «всепоглощающей тишиной и толщей ночи», по выражению Малларме[272], — отражает представления живущих. Звуковое пространство после смерти того или иного человека соткано из целой гаммы тишины, которая отныне напоминает саван, сшитый из воспоминаний близких людей. В первую очередь это безмолвие комнаты покойного, где, как пишет Метерлинк, «навсегда остался кто-то, хранящий молчание»[273]. Такова, например, комната, в которой жила и встретила смерть мать героя Альбера Камю, именуемого «посторонним», — заглянув в ту комнату, постояльцы дома становятся «подавленными, хмурыми и молчаливыми»[274].

Кроме того, есть молчание вещей, принадлежавших покойному, — упомянем здесь лютню Женевьевы Руссель, умершей в расцвете молодости. О ней в конце XVI века сложил одно из своих первых стихотворений Франсуа де Малерб. Печальный инструмент теперь висит на стене, «покрытый пылью», а паук ткет поверх него свою «душную сеть»[275].

Чувства, навеваемые безмолвием, в которое погружен умерший человек, особенно явны возле могилы и обостряются при воспоминании о его голосе. Эта тема проходит в литературе, живописи и скульптуре до того настойчиво, что в этой книге мы ограничимся примером Виктора Гюго — он крайне обостренно воспринимает молчание могилы Леопольдины; «бесконечное, глубокое молчание смерти»[276]. Остается, впрочем, надежда, о которой ведет речь тень из стихотворения «Тень изрекла...», — во Вселенной все наделено даром слова, в том числе тень.

Неужто думаешь ты, что могила,

В ночную тьму и травы облаченная, —

Всего лишь тишина?

Вспоминая свою дочь, Гюго восклицает: «Ах! Сколько раз ей говорил: замолкни! Но не молчит она»[277].

В сборнике «Лучи и тени» Гюго меняет угол зрения и после смерти своего брата Эжена Гюго задается вопросом о смысле смерти, думает о звуках, способных нарушить молчание могилы:

Лишь шорох слышен трав и веток шевеленье,

Шаги могильщика по сырости земли.

Вот спелый плод упал! И чью-то песнь

Доносит ветер. Спускается пастух в село,

Стада свои он гонит мимо.[278]

В завершение этой книги скажем о самом пронзительном, исполненном наибольшего трагизма молчании — о том, какое поглотит собой всё, когда наша планета перестанет существовать и мир растворится в тишине; наступит «день, когда умолкнет всё», о котором пишет Альфред де Виньи. У Леконта де Лиля в стихотворении «Solvet seclum»[279] из цикла «Варварские стихотворения» есть такие строки:

Мучения, злодейства, совести угрозы и

плач отчаянья,

Людская плоть и ум — все замолчит тогда.

Умолкнет все — цари, и боги, и вельможи,

И толпы рабские, шуршанье вод и улиц суета,

Затихнут звери, чащи, зыбь морская, горы,

Все, что летает, скачет, ползает в аду,

Все, что дрожит, боится, убивает, гложет,

И червь, в земле зарывшийся, и молния

В ночи! Творенье вмиг замолкнет.

Это случится, «когда Вселенная [...], слепа и неразумна, последний крик издаст [...] и замрет, пытаясь уберечь свою кору, в морщинах, ветхую». И затем Вселенная «засеет семя в борозды пространства, миры рождающего».

Леконт де Лиль не знал о теории большого взрыва и оглушительном шуме, каким он должен сопровождаться, не слышал о расширении Вселенной и о ее сжатии, однако же сумел выразительнее и ярче, чем кто-либо, описать исчезновение нашей планеты и трагическое молчание ее останков.

Благодарности

Я благодарю Фабриса д'Алмейда за тщательную подготовку этой книги к изданию, а также Сильви Дантек, читавшую рукопись.

Примечания

1

Поль Валери. Наброски. (Здесь и далее, если не указано иное, примеч. автора.) (Здесь и далее, если не указано иное, перевод наш. — О.П.)

2

Макс Пикар. Мир тишины.

3

Жюль Барбе д'Оревильи. Женатый священник.

4

Soror dolorosa — печальная сестра (лат.). (Примем, переводчика.) Жорж Роденбах. Мертвый Брюгге. Пер. с фр. М. Веселовской.

5

Жюльен Грак. Побережье Сирта. Пер. с фр. В. Никитина.

6

Веркор. Молчание моря. Пер. с фр. Н. Столяровой, Н. Ипполитовой.

7

Там же.

8

Там же.

9

Там же.

10

Поль Клодель. Глаз слушает. Пер. с фр. Н. Кулиш.

11

Мишель Перро. История комнат.

12

Шарль Бодлер. Парижский сплин. Пер. с фр. Е. Баевской.

13

Жорис-Карл Гюисманс. Наоборот. Пер. с фр. И. Карабутенко.

14

Мишель Перро. История комнат.

15

Уолт Уитмен. Листья травы. Пер. с англ. К. Чуковского.

16

Райнер Мария Рильке. Записки Мальте Лауридса Бригге. Пер. с нем. Е. Суриц.

17

Там же.

18

Там же.

19

Марсель Пруст. В сторону Свана. Пер. с фр. А. Франковского.

20

Жюль Барбе д'Оревильи. Пунцовый занавес. Пер. с фр. Ю. Корнеева.

21

Виктор Гюго. Взгляд, брошенный в окно мансарды / Виктор Гюго. Лучи и тени.

22

Эмиль Золя. Мечта. Пер. с фр. М. Ромма.

23

Жюль Верн. Опыт доктора Окса. Пер. с фр. 3. Бобырь.

24

Жорж Бернанос. Господин Уин.

25

Патрик Лод. Роденбах, покровы тишины.

26

Макс Пикар. Мир тишины.

27

Жорж Роденбах. Царство молчания.

28

Макс Пикар. Мир тишины.

29

С. Берхайм. Движение к слову. Кинематограф Филиппа Гарреля // Головокружение. Эстетика и история кино. Молчание.

30

Макс Пикар. Мир тишины.

31

Там же.

32

Жорис-Карл Гюисманс. Лурдские толпы.

33

Жорис-Карл Гюисманс. Собор. Пер. с. фр. В. Каспарова.

34

Жорис-Карл Гюисманс. Собор.

35

Там же.

36

Этьенн Пивер де Сенанкур. Оберман.

37

Жюльен Грак. Побережье Сирта.

38

Жюльен Грак. Побережье Сирта.

39

Морис де Герен. Зеленая тетрадь.

40

Шарль Леконт де Лиль. Dies Irae (из сборника «Античные стихотворения»). Пер. с фр. Б. Булаева.

41

Стефан Малларме. Лазурь. Пер. с фр. Р. Дубровкина.

42

Генри Дэвид Торо. Дневники, 1837–1861.

43

Там же.

44

Генри Дэвид Торо. Естественная история штата Массачусетс.

45

Генри Дэвид Торо. Уолден, или Жизнь в лесу.

46

Макс Пикар. Мир тишины.

47

Николас Клотц. Головокружение: Тишина.

48

Тит Лукреций Кар. О природе вещей. Пер. с лат. Ф. Петровского.

49

Жозеф Жубер. Дневники.

50

Морис де Герен. Зеленая тетрадь.

51

Франсуа Рене де Шатобриан. Гений христианства.

52

Виктор Гюго. Ночной плач.

53

Уолт Уитмен. Листья травы.

54

Гастон Башляр. Поэтика пространства. Пер. с фр. Н. Кулиш.

55

Марсель Пруст. В сторону Свана.

56

Поль Валери. Наброски.

57

Поль Валери. Скверные мысли и прочее.

58

Филипп Жакотте. Прогулка под деревьями. Пер. с фр. Н. Мавлевич.

59

Франсуа Рене де Шатобриан. Путешествие из Парижа в Иерусалим.

60

Франсуа Рене де Шатобриан. Путешествие из Парижа в Иерусалим.

61

Там же.

62

Ги Бартелеми. Фромантен и язык описания пустыни.

63

Цит. по: Ги Бартелеми. Пустыня, или Нематериальность Бога: вариация Ламартина на мотив «каравана народов».

64

Цит. по: Ги Бартелеми. Пустыня, или Нематериальность Бога: вариация Ламартина на мотив «каравана народов».

65

Там же.

66

Ги Бартелеми. Фромантен и язык описания пустыни.

67

Там же.

68

Эжен Фромантен. Лето в Сахаре.

69

Пьер-Марк де Биази. Предисловие к «Путешествию в Египет» Г. Флобера.

70

Антуан де Сент-Экзюпери. Планета людей. Пер. с фр. Н. Галь.

71

Антуан де Сент-Экзюпери. Южный почтовый. Пер. с фр. Д. Кузьмина.

72

Цит. по: Claude Reichler, La Découverte des Alpes et la question du paysage, Genève, 2002.

73

Этьенн Пивер де Сенанкур. Оберман.

74

Там же.

75

Джон Мьюр. Торжество природы.

76

Эмиль Золя. Страница любви. Пер. с фр. М. Столярова.

77

Платон. Эвтидем. Пер. с др.-греч. Н. Карпова.

78

Жюль Мишле. Гора.

79

Франсуа Рене де Шатобриан. Гений христианства. Пер. с фр. О. Гринберг.

80

Джозеф Конрад. Теневая черта. Пер. с англ. А. Полоцкой.

81

Там же.

82

Альбер Камю. Море как можно ближе. Бортовой журнал. Пер. с фр. М. Калужской.

83

Альбер Камю. Возвращение в Типаса.

84

Макс Пикар. Мир тишины.

85

Франсуа Рене де Шатобриан. Путешествия.

86

Там же.

87

Генри Дэвид Торо. Зимняя прогулка.

88

Виктор Гюго. К богачу (из сборника «Внутренние голоса»).

89

Сюлли-Прюдом. Молчание и ночь леса (из сборника «Одиночество»).

90

Джон Мьюр. Торжество природы.

91

Роберт Вальзер. Прогулка. Пер. с нем. М. Шишкина.

92

Там же.

93

Анна Радклиф. Удольфские тайны. Пер. с англ. Л. Гей.

94

Фриасуа Рене де Шатобриан. Рене. Пер. с фр. Н. Чуйко.

95

Ги Тюильер. Исторический очерк повседневной жизни провинции Ниверне в XIX веке.

96

Виктор Гюго. К Олимпио (из сборники «Внутренние голоса»). Пер. с фр. В. Левика.

97

Виктор Гюго. К деревьям (из сборника «Созерцания»).

98

Жюль Барбе Д'Оревильи. Заколдованная.

99

Жюль Барбе д'Оревильи. Женатый священник.

100

Оноре де Бальзак. Беатриса. Пер. с фр. Н. Жарковой.

101

Там же.

102

Оноре де Бальзак. Турский священник. Пер. с фр. И. Грушецкой.

103

Жюль Барбе д'Оревильи. Кавалер де Туш.

104

Жюльен Грак. Побережье Сирта.

105

Сансо П. Искусство замедлять темп / Баек А. де. Писатели на прогулке.

106

Франсуа Рене де Шатобриан. Гений христианства.

107

Макс Пикар. Мир тишины.

108

Франсуа Рене де Шатобриан. Жизнь Рансе.

109

Виктор Гюго. Триумфальная арка (из сборника «Внутренние голоса»).

110

Цит., по книге: Джулия Латини Мастранджело. Тишина как голос души / Джулии Латини Мастранджело. Тишина в литературе: от Мориака до Уэльбека

111

Луи Гренадский. О молитве и сосредоточении (цит. по книге: Марк Фумароли. Обучение молчанию. Восприятие зрительных образов в XVII веке).

112

Морис Джулиани. Религиозная мысль и молчание. У истоков «Духовных упражнений» Игнатия де Лойолы / Морис Джулиани. От зримого к незримому.

113

Игнатий де Лойола. Духовные упражнения.

114

Там же.

115

Игнатий де Лойола. Духовные упражнения.

116

Тереза Авильская. Жан де ла Круа. Сочинения.

117

Там же.

118

Там же.

119

Жеральд Ше. Реформация и контрреформация в католицизме: Картезианский монастырь Кёльна в XVI столетии.

120

Там же.

121

Жак Боссюэ. Третья проповедь урсулинкам Мо.

122

Там же.

123

Там же.

124

Там же.

125

Жак Боссюэ. Второй панегирик святому Бенедикту.

126

Жак Боссюэ. Первый панегирик святому Бенедикту.

127

Жак Боссюэ. Панегирик святому Бернарду.

128

Там же.

129

Жак Боссюэ. Размышление о молчании.

130

Там же.

131

Там же.

132

Жак Боссюэ. Размышление о молчании.

133

Там же.

134

Там же.

135

Франсуа Рене де Шатобриан. Жизнь Рансе.

136

Тщетность (лат.). (Примем. переводчика.)

137

См. альбом «Жанр vanitas в живописи XVII века» (Caen, 1990). О роли молчания в изобразительном искусстве см.: Ален Тапье. Анализ созерцания vanitas в живописи; Очерк о бренности всего земного и о судьбе; Луи Марен. К истории проблемы бренности сущего.

138

М. Лами. Марфа или Мария? Практика созерцания и действия среди францисканцев / Безмолвие монастыря: Святые XIV–XVII вв.

139

Там же.

140

Духовные сочинения Шарля де Фуко.

141

Там же.

142

Там же.

143

Там же.

144

Мишель Ларош. Путь тишины. Традиция отцов-пустынников. Это исследование представляет большую ценность, поскольку с ясностью излагает воззрения православных теологов на безмолвие.

145

Маргарет Парри. Монастырь тишины, или Поиск Глагола. Приведенная цитата относится к размышлениям о Шарле дю Бо, для которого «язык души — это молчание».

146

Этьенн Пивер де Сенанкур. Оберман.

147

Цит. по книге: Жан-Пьер Рейно. Роза потемок. Проницаемость и тайна в творчестве Метерлинка.

148

Тьерри Лоран. Тишина в произведениях Патрика Модиано.

149

«Уголок тишины» (фр.). (Примем. переводчика.)

150

Морис Метерлинк. Сокровище смиренных. Пер. с фр. В. Горской.

151

Там же.

152

Франсуа Рене де Шатобриан. Гений христианства.

153

Ален. Суждения. Пер. с фр. С. Зенкина.

154

Жан-Ноэль Люк. Возникновение категории детства в XIX веке. От яслей к начальной школе (1826–1887).

155

Баронесса Стафф. Правила этикета в современном обществе.

156

Тьери Ганье. Молчание тела.

157

Мари-Люси Желар. Чувствительное тело. Правила приличия и телесный язык. См. также: Руди Стайнметц. Концепции тела исходя из взглядов на пищеварительные процессы в ХVII-ХVIII вв.

158

Ален Корбен. Слово президента. 1848, революции и перемены в XIX веке. / Молчание в XIX веке.

159

Оливье Балаи, Оливье Фор. Лион в XIX веке. Звуковой портрет города.

160

О колоколах. Заявление Надара, адресованное господину министру церемоний, а также всем мэрам, муниципальным советникам, депутатам и даже сенаторам. Шамбери, Менар, 1883.

161

Луиджи Руссоло. Искусство шума.

162

X. Хазель Хахн. Сцены парижской современности. Культура и общество потребления в XIX веке.

163

Эстебан Бюш. Тишина Первой мировой войны. / Слушать войну. Звуки, музыка и тишина в 1914–1918 гг. Наш фрагмент о Первой мировой войне написан с опорой на эту прекрасную статью, оттуда же взяты соответствующие цитаты.

164

Ален Корбен. Распутницы.

165

Духовные сочинения Шарля де Фуко.

166

Шарль де Фуко. Новые духовные сочинения.

167

Там же.

168

Цитаты из произведений Паскаля Киньяра. Цит. по: Надя Жаммаль. «Поиски утраченного в “Уроке музыки” и “Всех утрах мира” Паскаля Киньяра». / Тишина в литературе.

169

Морис Метерлинк. Сокровище смиренных.

170

Цит. по: Макс Пикар. Мир тишины.

171

Там же.

172

Пьер Эмманюэль. Параллельная революция.

173

Жан-Мари Гюстав Леклезио. Материальный экстаз.

174

Паскаль Киньяр. Завет тишины.

175

Сандра Ложье. От безмолвия к родному языку: Генри Торо и философия языка / Генри Дэвид Торо. Хернские тетради. В этой перспективе Сандра Ложье анализирует и «Логико-философский трактат» Л. Витгенштейна.

176

Сёрен Кьеркегор. Из документов. Цит. по: Пьер Куланж. Когда Бог не отвечает. Размышление о молчании Бога в Библии.

177

Пьер Куланж. Когда Бог не отвечает. Размышление о молчании Бога в Библии.

178

Там же.

179

Виктор Гюго. Тень изрекла... / Виктор Гюго. Созерцания.

180

Виктор Гюго. Ночной плач / Виктор Гюго. Созерцания.

181

Морис Метерлинк. Сокровище смиренных.

182

Там же.

183

Морис Мерло-Понти. Знаки. Цитата взята из вступительной статьи Нины Назаровой к книге «Тишина в литературе».

184

Цит. по: Надя Жаммаль. «Поиски утраченного в “Уроке музыки” и “Всех утрах мира” Паскаля Киньяра». / Тишина в литературе.

185

Макс Пикар. Мир тишины.

186

Эжен Делакруа. Дневник. 1822–1863.

187

Поль Клодель. Глаз слушает.

188

Там же.

189

Там же.

190

Поль Клодель. Разговор в Луар и Шер.

191

Марк Фумароли. Школа тишины.

192

Выражение Поля Клоделя, цит. по: Марк Фумароли. Школа тишины.

193

Марк Фумароли. Школа тишины.

194

Там же.

195

Жорис-Карл Гюисманс. Собор.

196

Ив Бонфуа. Недостижимое. Беседы о поэзии.

197

Марк Фумароли. Школа тишины.

198

Там же.

199

Анушка Васак. Метеорологии. Беседы о небе и о климате; от века Просвещения до Романтизма.

200

Символизм в Европе. Материалы выставки в Большом Дворце,

201

Джулия Латини Мастранджело. Тишина как голос души.

202

Федерико Гарсиа Лорка. Тишина. Пер. с исп. А. Гелескула.

203

Морис Бланшо. Пространство литературы. Приведенная цитата взята из статьи Жоржа Симона «Трансценденция тишины в произведениях Сильви Жермен».

204

Цитата взята из статьи Клода Эклама «Тишина и литература в автобиографических произведениях Франсуа Мориака».

205

Цит. по статье Мишеля О'Двайера «Лейтмотив тишины в “Терезе Дескейру”».

206

Гастон Башляр. Поэтика пространства.

207

Стихи Альбера Самена цит. по книге: Патрик Лод. Роденбах, покровы тишины.

208

Нина Назарова. Предисловие к книге «Тишина и литература».

209

Поль Векьяли. Головокружение: Тишина.

210

Ален Мон. Звучная тишина, или Наблюдение пейзажа / Жан Мотте. Пейзажи кино.

211

Жан-Этьен Пьеро. Словарь моральной теологии, статья «Молчание». См. также: Эмиль Мулен. Тишина

212

Бальдассаре Кастильоне. Придворный.

213

См. очерк Марка Фумароли «Общение» в кн.: Пьер Нора. Памятные места. Франция. Традиции.

214

Марк Фумароли. Очерк о придворном.

215

Мадам де Сабле. Максимы / Моралисты XVII века. От Пибрака до Дюфресни.

216

Там же.

217

Жан де Лабрюйер. Характеры / Там же.

218

Шарль Дюфресни. Шутки серьезные и шутки для забавы / Там же.

219

Эмиль Мулен. Тишина.

220

Аббат Динуар. Искусство молчать.

221

Этьенн Пивер де Сенанкур. Оберман.

222

Бенжамен Констан. Адольф.

223

Эжен Делакруа. Дневник. 1822–1863.

224

Бернар Массон. Флобер, писатель неосязаемого.

225

Стыдливость и молчание (лат.). (Примеч. переводчика.)

226

Жюльен Грак. Побережье Сирта.

227

Эмиль Золя. Земля.

228

Ивонна Кребу. В деревне: Тишина повседневности и тишина обычаев / 1848. Революции и перемены в XIX веке: Тишина в XIX веке. Статья является ключевой для раскрытия данной темы.

229

Генри Дэвид Торо. Леса штата Мэн.

230

Сильвен Венейр. Крупная охота.

231

Морис Метерлинк. Сокровище смиренных.

232

Там же.

233

Там же.

234

Морис Метерлинк. Эмерсон.

235

Морис Метерлинк. Глубокая жизнь.

236

Жорж Роденбах. Стихотворения.

237

Там же.

238

Макс Пикар. Мир тишины.

239

Цит. по: Мишель Перро. История комнат.

240

Блез Паскаль. Рассуждение о любовной страсти.

241

Альфред де Виньи. Хижина пастуха.

242

Виктор Гюго. Созерцания.

243

Марсель Пруст. Пленница. Пер. с фр. А. Франковского.

244

Антуан де Сент-Экзюпери. Планета людей.

245

Паскаль Киньяр. Тайная жизнь.

246

Цит. по: Ален Корбен. Гармония удовольствий. Способы наслаждаться: от века Просвещения до эпохи современной сексологии.

247

Альфред Дельво. Современный эротический словарь.

248

Жюль Барбе д'Оревильи. Пунцовый занавес.

249

Жорж Бернанос. Господин Уин.

250

Марсель Пруст. Пленница.

251

Мишель О'Двайер. Лейтмотив тишины в «Терезе Дескейру».

252

Фредерик Шово. История ненависти. Губительная одержимость: 1830–1930 гг.

253

Макс Пикар. Мир тишины.

254

Жорж Симон. Трансценденция тишины в произведениях Сильви Жермен.

255

Пьер Куланж. Когда Бог не отвечает.

256

Альфред де Виньи. Оливковая гора.

257

Цит. по: Жан-Пьер Лассаль. Виньи и безмолвие Бога (в кн. «Альфред де Виньи»).

258

Виктор Гюго. Ужас / Созерцания.

259

Жерар де Нерваль. Химеры.

260

Жорис-Карл Гюисманс. Собор.

261

Там же.

262

Стефан Мишо. Отсутствие Бога, или Его молчание в современной поэзии: Целан, Бонфуа, Деги.

263

Филипп Жакоте. Бог, что потерялся в траве / Фрагменты фантазий.

264

Альфред де Виньи. Страдание / Стихотворения древние и современные.

265

Жорис-Карл Гюисманс. Собор.

266

Морис Метерлинк. Тишина.

267

Альфред де Виньи. Смерть волка.

268

Антуан де Сент-Экзюпери. Планета людей.

269

См. книгу Филиппа Жакоте «Прогулка под деревьями». Во многих своих романах Жюльен Грак обращается к теме ужаса, испытываемого перед ночной тишиной.

270

Патрик Лод. Роденбах, покровы тишины.

271

Макс Пикар. Мир тишины.

272

Стефан Малларме. Речь в память Теофиля Готье.

273

Морис Метерлинк. Сокровище смиренных.

274

Альбер Камю. Посторонний.

275

Франсуа де Малерб. Слезы на кончину Женевьевы Руссель.

276

Виктор Гюго. Живем и говорим... / Созерцания.

277

Виктор Гюго. Я был глупцом... / Созерцания.

278

Виктор Гюго. Лучи и тени.

279

«Гибнет мир» (лат.). (Примеч. переводчика.)

Content

История тишины от эпохи Возрождения до наших дней

Прелюдия

1 Тишина и уединенность

2 Молчание природы

3 В поисках безмолвия

4 Умение молчать и запрет на слово

5 Интерлюдия. Иосиф и Назарет, или Предел безмолвия

6 Тишина говорит

7 Тактика тишины

8 От молчания любви до молчания ненависти

Постлюдия. Трагическая грань молчания

Благодарности

Примечания