Антон Шугалей

Апокалипсис всегда. Психология религии и духовности

Серия «Искусство без купюр»

© Шугалей А.В., текст, 2024

© Оформление ООО «Издательство АСТ», 2024

Предисловие

Интересное должно начинаться сразу, поэтому начну с главного: у вас в руках две книги, одной из них около двух тысяч лет, а другой всего около двух.

Первая – о том, как возникла одна из самых влиятельных духовных традиций на планете, а вторая – о том, как разобраться в первой.

Эта книга о религии, духовности и психологии – можно сказать, что она практическое пособие по психологии религии. Мне, в каком-то смысле, повезло: я получил образование и в области традиционной религии, и в области библеистики, и в области психологии в самых разных ее ипостасях: организационной, личностной, социальной, политической, экономической и даже в области нейропсихологии. Поэтому мои комментарии – это не просто толкование, это осмысление древнего текста с самых разных углов зрения современной науки.

Вы совершенно точно не найдете здесь разоблачений в духе Дэна Брауна и «Кода да-Винчи». Духовность без неврозов, бессмысленных страданий и надрыва – вот цель этой книги. Я искренне надеюсь, что мой труд поможет найти связь между прошлым и будущим, между наукой и духом, между сердцем и разумом.

Я бы хотел, чтобы люди стали свободны – это если глобально и пафосно. Если же без лишнего пафоса, то я хочу, чтобы древние тексты Библии стали доступны для современного сознания. Очень много можно понять о человеке, его страхах, проблемах, надеждах, желаниях, если увидеть портрет его Бога. Об этом гласит древняя мудрость: «Скажи мне, кто твой Бог, – и я скажу тебе, кто ты».

Перед тем, как вы начнете, я просто обязан упомянуть ту команду, которая работала над текстом. Дело в том, что изначально – это цикл моих лекций, которые стали текстом даже не по моей инициативе, а по желанию тех, кто решил, что идеи и мысли, заключенные в этих лекциях, заслуживают внимания широких масс. Это список тех, кто уже испытал на себе воздействие этих идей, и сам по себе он является отзывом.

Титанический труд по расшифровке лекций и переводу их в текстовый формат принадлежит этим людям:

Полищук Виктория

Ильчевская Светлана

Окунева Елизавета

Артемьева Виктория

Тулаева Юлия

Потапова Мария

Малкова Татьяна

Карамышева Виктория

Макарова Екатерина

Гудкова Екатерина

Также именно их надо благодарить за вдохновение, которое они подарили мне, чтобы запустить весь процесс издания.

Отдельная благодарность тем, кто редактировал текст. Лингвистическая, богословская и, наконец, грамматическая редакция – заслуга этих людей:

Бородавченко Мария

Артемьева Виктория

Микрюкова Татьяна

За финальную вычитку свежим и непредвзятым взглядом, ряд ценных замечаний и уточнений надо благодарить Дмитрия Горбатова.

Все иллюстрации к книге выполнены Викторией Рыбцовой непосредственно под эти тексты и являются загадками и предметом для созерцания. Я хотел, чтобы они как нарисованные стихи или буддистские коаны побуждали воображение читателя и выражали то, чего нельзя выразить текстом.

Благодарность за помощь в организации, ведении переписок и переговоров отправляется в адрес Виктории Улановой.

Апокалипсис гораздо ближе, чем вы думаете, но это не страшно. Почему? Все ответы вы найдете в этой книге.

Введение

Анализ новозаветных текстов стоит начинать с Евангелия от Марка. Для этого есть ряд оснований, найденных учеными-библеистами.

Принимаясь за изучение любой библейской книги, нужно понимать, что ее, вероятнее всего, не писали целенаправленно. Когда Бог велел Моисею записать заповеди на скрижалях и составить Книгу Закона, это было конкретное указание создать конкретный источник. Но во всей евангельской истории нет прямого указания от Христа: «А теперь запишите мои слова и идите проповедуйте». Его нет и у апостолов. И если речь идет о том, какой текст наиболее ранний, подлинный и близкий к эпохе Христа, мы сталкиваемся с занятным парадоксом: все четыре Евангелия, которые на сегодняшний день входят в канон, написаны не при жизни Иисуса и даже не при жизни первого поколения христиан. Соответственно, традиция приписывать конкретный текст кому-то из апостолов, мягко говоря, очень условна.

Как ни парадоксально, текст, наиболее близкий к эпохе Христа, – это вовсе не Евангелие, а Послания апостола Павла, который первым начал писать для христиан. Однако же, что интересно, и у него нет текстов, прямо отражающих содержание евангельской проповеди. Его письма носят достаточно прикладной характер и, по сути, предназначены урегулировать какие-то конфликты внутри общин. Да, в его Посланиях много богословских рассуждений, он пишет об устройстве Церкви, но цитат – непосредственных слов Христа – у Павла очень мало, и он не описывает жизнь Иисуса от начала до конца. Очевидно, что его проповеди были устные, их не записывали.

Так почему же Павел из Тарса, первый человек, который вообще начал писать в русле христианской проповеди, говорит о совершенно бытовых вопросах и не создает Евангелие от Павла? Дело в том, что первое поколение христиан было настроено крайне эсхатологически [1]. Идею о скором втором пришествии Христа они воспринимали абсолютно буквально, полагая, что оно случится едва ли не на днях, и уж точно не рассчитывали, что спустя две тысячи лет мы будем все это обсуждать. Они верили, что все уже исполнено, поэтому и не ставили цели оставить письменные источники, чтобы впоследствии люди лучше узнали что-то о жизни Иисуса. Павел сам был эсхатологически настроенным христианином, отсюда тот самый девиз в Первом послании к Коринфянам (1Кор. 16:22) «Маран-афа», который традиционно переводят как «Господь грядет» [2]. И именно на основе собственной убежденности в скором втором пришествии Христа Павел дает многие советы – например, относительно вступления в брак, к которому у него довольно сложное отношение: с одной стороны, он выступает «за», с другой – считает, что лучше без него, потому что «время уже коротко» (1Кор. 7:29), т. е. его уже почти не осталось, и поэтому просто нет смысла вступать в брак.

Итак, именно по причине эсхатологических ожиданий в первом поколении христиан никто никаких текстов не писал. Но значит ли это, что у них не было никакой информации о деятельности Христа? Разумеется, была. И это, без сомнения, была устная информация. Многие полагают, что проповедью апостолов всегда была история жизни Иисуса, но это не так. Из тех же посланий апостола Павла вполне можно составить в некотором роде текст Евангелия – опосредованно, конечно, на основании тех данных, которые он упоминает. Но основной темой его проповеди были смерть и воскресение, а главное – освобождение человека от тех отношений с Богом, которые были в Ветхом Завете. Он делает акцент на том, что это сын Божий, и на освобождении от материальных ритуалов. Для Павла вообще принципиально важно донести мысль, что в материальных ритуалах практически уже ничего не сосредоточено. Ведь именно жреческий институт делал человека зависимым от тех, кто совершает служение. Павел регулярно настаивает, что теперь мы живем не по закону, а по благодати.

Сегодня принято считать, что Евангелие от Марка – первый канонический текст, наиболее приближенный к общинам тех христиан, которые, в свою очередь, имели прямое отношение к общинам первых апостолов. Собственно говоря, это первый текст, возникший в письменном виде, причем как синтез различных устных традиций. В каждом городе, где проходила проповедь апостолов – в частности, апостола Павла, – возникала своя устная традиция. Каждая община имела собственные воспоминания о том, что им было проповедано. У Павла был свой набор изречений Христа, к которым он апеллировал. Однако же из этого набора у кого-то в памяти откладывались одни слова, у кого-то другие. Даже сейчас, если несколько слушателей составят конспект на основе одного аудиоматериала, то, с одной стороны, все эти записи будут похожи, с другой – будут существенно отличаться. И это при том, что в наше время есть возможность конспектировать устный текст буквально в момент произнесения. Тогда такой возможности не было, и общины очень долгое время могли быть носителями исключительно устной информации. Люди просто слушали, воспринимали и начинали жить в соответствии с тем, что услышали.

Естественно, люди не сразу решили писать текст об истории жизни Христа. Что бы человек записал в первую очередь? Скорее всего, это были бы основные мысли, самые яркие логии Христа, притчи, цитаты – словом, самое животрепещущее и ценное для конкретного человека и общины. Это сейчас мы живем в эпоху, когда издание книг стало массовым, а при жизни Христа не было книгопечатания, и основной формой передачи информации была устная. В разных общинах были разные устные традиции. А значит, вполне могли одновременно возникнуть две письменных традиции, в чем-то похожие, а в чем-то отличающиеся друг от друга. Эти не дошедшие до нас тексты, которые возникали в первых христианских общинах, в библеистике называются условным источником Q [3]. Такого оригинального аутентичного источника в письменном виде не существует. Люди просто записывали информацию для своих нужд и последующих поколений. И поскольку существовал процесс коммуникации между общинами и взаимообмен информацией, источник логий у одной и у другой общины мог собираться в итоге в единый комплекс изречений. Так и возник условный гипотетический источник Q.

Люди впервые начинают задумываться о том, чтобы записать цельный текст, лишь когда первое столетие после жизни Христа уже заканчивается и становится понятно, что второе пришествие откладывается. Встает задача собрать и систематизировать существующие речи Христа, соединить их сюжетной линией и составить единый текст. И вот здесь возникает вопрос, кто впервые решил это сделать и какой текст был наиболее ранним, наиболее приближенным к тому самому источнику Q.

О том, что первым текстом, зафиксированным в письменном виде, было Евангелие от Марка, есть свидетельство у епископа II века н. э. Папия Иерапольского, который со слов некоего пресвитера (еще более раннего) рассказывает, что друг и переводчик апостола Петра решил сделать записи того, что говорил сам Петр. Возможно, это было даже свидетельство I века, если принять во внимание слова Евсевия Кесарийского, писавшего в IV веке.

У нас нет серьезных источников, которые указывали бы на чье-то однозначное авторство. Важно понять, что название «Евангелие от Марка», равно как и названия других Евангелий, не аутентично для данного текста, и нет кодекса [4], который был бы так озаглавлен. Названия, которыми мы пользуемся, Евангелия получили достаточно рано, но долгое время не выполняли функцию названий. Сам текст не содержит указания на имя автора, и можно только догадываться об авторстве, так как есть всевозможные упоминания, что был некто Марк, переводчик Петра, которого регулярно просили во время проповеди апостола записывать то, что тот говорит. Марк переводил с арамейского языка на греческий – об этом постоянно пишут историки церкви и отсылают к этой истории как к доказательству, что данный текст принадлежит Марку и фактически восходит к апостолу Петру.

Если принять во внимание новозаветное повествование о Пятидесятнице [5], возникает вопрос: зачем апостолу Петру переводчик? Ведь он обладает даром «говорения на языках», то есть свободно владеет всеми языками. Но из текстов апостола Павла мы видим, что ситуация с говорением на языках вовсе не так проста, как кажется. Нет никаких исторических свидетельств, что глоссолалия (именно так по-гречески звучит термин «говорение на языках») была использована. Она, несомненно, существовала, однако в прикладном плане апостолы ее не использовали. Поэтому, скорее всего, у Петра был переводчик, на основании чего можно предполагать, что все-таки текст действительно может принадлежать Марку.

Еще один интересный нюанс заключается в том, что оригинальный текст Евангелия от Марка (реконструированный оригинальный текст, т. к. письменных текстов I–II вв. не существует, только тексты конца III – начала IV вв.) был насыщен своеобразными терминами, которые употреблялись только в определенной среде. Например, в 16-м стихе 1-й главы: «Проходя же близ моря, Галилейского увидел Симона и Андрея, брата его, закидывающих сети в море, ибо они были рыболовы». Если мы сопоставим этот 16-й стих и оригинальный текст, то увидим, что выражение «закидывающих сети» в оригинале выражено достаточно громоздким неудобным термином, который в повседневной жизни обычные люди не используют. Этот термин, который здесь переводится как «закидывающих сети», обозначает определенную технику закидывания рыболовных сетей: подразумевается, что рыбаки не просто закидывали сети, а определенным образом раскручивали их над головой, потом бросали. Откуда может взяться такой специфический термин, который обычному человеку не нужен? Дело в том, что это профессиональный рыбацкий жаргон. Выражение было зафиксировано в таком виде, в каком его употреблял Петр. Почему его не заменили на более простое? На самом деле, пересказывая какие-то слова – например, любимого дедушки, – мы стараемся воспроизводить их в точности, иногда даже копировать интонацию. А здесь не просто любимый дедушка, здесь апостол. Поэтому, даже если можно заменить его жаргонную профессиональную речь на более возвышенную, первое поколение христиан этого не сделало. Они просто были поражены тем, что слышали, и впоследствии начали буквально калькировать речь того, от кого услышали то или иное выражение. Сохранившаяся таким образом насыщенность текста профессиональной терминологией указывает на то, что текст действительно восходит к человеку из рыбацкой среды.

Если сложить это с историями про некоего Марка, который ходил за Петром и переводил, получается цельная картина, в контексте которой мы можем сказать, что это действительно был человек, близкий к кому-то из первого поколения апостолов-рыбаков. Был ли это тот самый Марк или нет, достоверно неизвестно. Понятно, что это был христианин, который не был очевидцем Христа, и это важный момент.

Из текста также понятно, что автор был плохо знаком с географией Палестины, потому что человек, который ее знает, не допустит таких неточностей, как он. В тексте есть такие географические ошибки, которые резали бы глаза жителю Палестины так же, как нам гипотетическое путешествие из Москвы в Тулу через Петербург. Несомненно, Марк не придавал серьезного значения географии и пересказывал ее с чьих-то слов или даже по воспоминаниям.

В силу некоторых текстологических нюансов автор всегда переводит непонятные термины с арамейского на греческий. Из текста исключено множество подробностей про еврейские обряды и обычаи. Более того, текст достаточно сжатый, емкий и сосредоточенный на действиях. Из этого можно сделать вывод, что текст все-таки создавался для обращенных язычников, а не для евреев.

Текст Евангелия от Марка был написан примерно в 65–70 гг. I века н. э. Фактически все содержание этого Евангелия есть также у Матфея и у Луки, они просто добавляли новые элементы. Эти три текста совпадают по структуре, в отличие от Евангелия от Иоанна, которое стоит особняком. Именно поэтому Марк, Лука и Матфей называются синоптиками [6], то есть согласными друг с другом.

У Евангелия от Марка есть ряд характерных особенностей, которых нет у других евангельских текстов, что указывает на его более ранее происхождение. Это самый резкий текст из всех Евангелий: именно здесь можно увидеть, как Христос ругается и употребляет весьма жесткие выражения. У Марка Иисуса чаще всего называют «равви», что по-еврейски означает «учитель». А вот Матфей и Лука называют его «Господь», что, скорее всего, не аутентично: маловероятно, что первое поколение христиан зовет Иисуса «Господом». Апостолы тем более не могут называть его Господом, так как еще не до конца верят в это. То есть тексты других Евангелий в этом отношении подтянуты к поздней традиции. Стремление сгладить жесткие места в повествованиях Матфея и Луки выдает более их позднее происхождение. У Марка мы видим, как Христос гневается и печалится. Вообще, у Марка представлен гораздо более человечный Иисус, чем в других синоптических евангельских текстах. Евангелие от Иоанна еще дальше от документальности и похоже скорее на богословский трактат: там мы видим Иисуса, который в большей степени Бог, нежели человек.

У каждого текста есть своя структура, композиция. Евангелие от Марка имеет разбивку на главы и стихи, но она не является авторской. В древних текстах такой разбивки, как правило, не бывает. Когда не было книгопечатания, тексты писали очень плотно, без пробелов и с очень маленькими пропусками между строк из-за дороговизны пергамента. Где заканчивается один фрагмент и начинается другой – определяли по смыслу. Как правило, новая глава начиналась в том месте, где шло, например, описание нового дня или новый блок цитат. Сейчас мы воспринимаем это как единое монолитное повествование. Сегодняшняя разбивка на главы уже весьма поздняя, средневековая. Технически она удобна, потому что она у всех одна. Но опираться на эти главы, как на смысловые отрывки, неправильно, так как эта разбивка лишь условно соотносится со смысловой композицией.

Самое главное, что есть в композиции Евангелия от Марка, – это деление на две основные части. Одна часть – до восьмой главы, другая – после. Почему именно восьмая глава становится переломным моментом? Это то самое место, где звучит известное исповедание Петра: «Ты – Христос» (Мк. 8:29). До восьмой главы мы, условно говоря, идем в гору, к моменту этого исповедания, где наконец открывается эта истина, а потом – вниз, к распятию и смерти.

Глава 1

Мк. 1:1–9

Проповедь Иоанна Крестителя – Крещение Иисуса

Мк. 1:1 «Начало Евангелия Иисуса Христа, Сына Божия».

Во всех древних текстах названием книги является первое слово, с которого начинается повествование. Обратим внимание на слово «начало». В самой первой книге Библии «Бытие» первые слова – тоже «в начале»: «В начале сотворил Бог небо и землю» (Быт. 1:1). Первый стих Евангелия от Матфея – «Родословие Иисуса Христа, Сына Давидова, Сына Авраамова» (Мф. 1:1). Родословие – по-гречески γένεσις [генезис], что значит «происхождение». Таким образом, Матфей также отсылает читателей к книге Бытия, потому что «генезис» переводится и как «бытие». Евангелие от Иоанна полностью калькирует начало Бытия: «В начале было Слово» (Ин. 1:1) То есть евангелисты весьма дерзко претендуют на то, что они пишут новое «Бытие» – отсюда и разделение на Ветхий и Новый Завет.

Слово «Евангелие» пришло к нам из достаточно древних времен, а вовсе не было изобретено евангелистами. Слово εὐαγγέλιον [7] [эвангелион] (в привычном нам звучании – «евангелие») переводится как «хорошее известие» или «благая/радостная весть». Таким добрым известием могла быть, например, весть о победе императора. И человек, который сообщил это радостное известие, назывался «евангелистом», то есть «благовестником» – тем, кто принес «евангелие».

Имя «Иисус» – теофорное, т. е. включает в себя божественный эпитет. «Иисус» – русская транслитерация греческой формы Ἰησοῦς еврейского имени ישוע [Иешуа], в свою очередь являющегося краткой формой имени יהושע [Йехошуа]. Имя состоит из двух корней: «Иегова» и «спасение», таким образом, «Иисус» можно перевести как «Иегова спасает».

«Христос» (греч. Χριστός) – это фактически титул. В еврейском языке ему соответствует слово משיח [машиах], которое сегодня в русской фонетике звучит как «мессия». То есть «мессия» и «Христос» – это разноязычные синонимы, которые обозначают одно и то же: «помазанник, царь». Иудеи ждут его, чтобы он восстановил то самое царство Израиля, которое началось с Давида, продолжалось и расцвело при Соломоне и впоследствии пало. Несмотря на то, что после вавилонского плена иудеи вернулись в свои земли, самостоятельность они все же не получили по причине римской оккупации этих земель. Логично, что люди ожидали освобождения и восстановления былого величия, так как были известны пророчества о времени пришествия обещанного царя, который восстановит царство Израиля. Более того, с пришествием этого царя (мессии) связывалась надежда евреев на всемирное господство под руководством их мудрого Бога, что обещали пророчества Ветхого Завета.

Что касается наименования «Сын Божий», в древней культуре так могли называть любого человека, который так или иначе проявлял себя с точки зрения святости. В этом наименовании нет указания на родственные отношения, так же как и не идет речь о Троице. Богословие Троицы развивается гораздо позднее, и на конкретном евангельском тексте основать учение о Троице не получится. Более того, сам Иисус не называет себя Сыном Божьим. Он не говорит в тексте: «Я – Сын Божий». Да, он называет Бога отцом, но нигде не упоминает о том, что он – сын Бога.

Мк. 1:2–3 «Вот, Я посылаю Ангела Моего пред лицем Твоим, который приготовит путь Твой пред Тобою. Глас вопиющего в пустыне: приготовьте путь Господу, прямыми сделайте стези Ему».

Итак, первый стих «Начало Евангелия Иисуса Христа, Сына Божия» – это название книги. Далее следует небольшое пояснение «как написано у пророков» (Мк. 1:2) и две цитаты: «вот, Я посылаю Ангела Моего пред лицем Твоим, который приготовит путь Твой пред Тобою» (Мк. 1:2), и вторая: «Глас вопиющего в пустыне: приготовьте путь Господу, прямыми сделайте стези Ему» (Мк. 1:3). Эти цитаты можно расценивать как эпиграф. Любопытно, что сегодня в синодальном тексте стоят слова «как написано у пророков», но в древнем кодексе – «как написано у пророка» или «как написано у пророка Исаии». Получается, с самых первых строк евангельского текста мы сталкиваемся с недостоверностью: древние кодексы содержат ошибку, которую, судя по всему, совершил автор, когда начал цитировать стихи. Один стих он берет из книги пророка Исаии (Ис. 40:3), другой – из книги пророка Малахии (Мал. 3:1). Для человека, изучающего тексты, очевидно, что неточность восходит непосредственно к Марку. Возможно, дело в том, что Марк просто не был знаком с традицией в достаточной степени. Очень часто книги не читали вообще: во-первых, они были дороги, а во-вторых, в новозаветную эпоху Ветхий Завет люди читали с трудом по той же причине, по которой нам сегодня трудно дается чтение на церковно-славянском языке. Тексты переводились на более понятный язык (тогда это был арамейский) и нередко сопровождались толкованиями и комментариями – такие тексты назывались таргумами [8]. Вполне вероятно, что Марк цитирует таргум, в котором два пророчества просто оказались объединены. Когда текст начали изучать детально, неточность заметили и исправили.

Итак, Марк включает в повествование два эпиграфа. Первый восходит к пророку Малахии: «Вот, Я посылаю Ангела Моего, и он приготовит путь предо Мною, и внезапно придет в храм Свой Господь, Которого вы ищете, и Ангел завета, Которого вы желаете; вот, Он идет, говорит Господь Саваоф. И кто выдержит день пришествия Его, и кто устоит, когда Он явится? Ибо Он – как огонь расплавляющий и как щелок очищающий, и сядет переплавлять и очищать серебро» (Мал. 3:1–3). Второй эпиграф – из книги пророка Исаии: «Глас вопиющего в пустыне: приготовьте путь Господу, прямыми сделайте в степи стези Богу нашему; всякий дол да наполнится, и всякая гора и холм да понизятся, кривизны выпрямятся и неровные пути сделаются гладкими; и явится слава Господня, и узрит всякая плоть [спасение Божие]; ибо уста Господни изрекли это» (Ис. 40:3–5). Оба эпиграфа отсылают к пророческим текстам, в которых говорится о пришествии не просто мессии, а явлении куда более масштабном – пришествии Бога. Интересно то, что мессия в обоих пророчествах напрямую связывается с фигурой Бога, хотя в еврейской традиции эти фигуры не объединяются.

Мк. 1:4 «Явился Иоанн, крестя в пустыне и проповедуя крещение покаяния для прощения грехов».

По данным других евангельских текстов, Иоанн и Иисус были троюродными братьями (по преданию Дева Мария и праведная Елизавета приходились друг другу двоюродными сестрами). Иоанн крестит в пустыне, проповедует крещение и покаяние для прощения грехов.

Сам термин «крещение» вводит в заблуждение. Это слово достаточно позднее и появляется в связи с определенными аналогиями, отсылающими одновременно к кресту и Христу (получилась игра слов). То, что мы читаем в оригинальном тексте, есть не что иное, как словоформы от греческого глагола βαπτίζω [баптизо], который переводится как «купать, погружать в воду, омывать». Никакого специфического термина «крестить» там нет. Иными словами, мы имеем дело с определенной интерпретацией переводчиков, и именно она вводит читателей в заблуждение. Осмысливать этот текст следует немного иначе: «Явился Иоанн, омывая в пустыне и проповедуя омовение покаяния для прощения грехов». В русской традиции Иоанн Креститель известен под более соответствующим ему именем – Иван Купала, потому что он «купает». В английском языке он превратился в Джона Баптиста, во французском – в Жана Батиста. В любом случае, это одна и та же фигура, которая несет в своем имени признак действия – омывания водой.

В Ветхом Завете есть упоминания о традиции омовения, которое было положено совершать после телесного осквернения – например, после того, как человек прикоснулся к мертвому, язычнику или к женщине в период нечистоты. Омовение использовалось в качестве очищения от физической скверны, однако не было намеков на духовный аспект. В действиях Иоанна мы встречаем оригинальное нововведение: он приглашает людей омыться в воде, но не потому, что у них есть какая-то физическая скверна, а потому что таким образом они смогут возвратиться к Богу. В греческой традиции «покаяние» – µετάνοια [9] – это «сожаление, раскаяние», буквально – «изменение ума», перемена в восприятии фактов, а в еврейской – возвращение на верный путь отцов, возвращение к Богу. Ритуал, при котором используется вода, представляет собой издавна известный метод смыть скверну, только у Иоанна фокус внимания меняется с физиологического на духовный. Подразумевается, что таким образом происходит определенная трансформация сознания. Закон не предписывает такого ритуального омовения, но у Иоанна есть определенный авторитет: он, судя по всему, претендует на роль пророка.

Последующая христианская традиция крещения (погружения) не имеет ничего общего с тем, что делает Иоанн Креститель. В его случае это возобновление ритуала очищения от скверны, только в новом – духовном – измерении. То, что впоследствии стали делать христиане, тоже опирается на традицию, однако не еврейскую, а языческую, наделенную другим смыслом. Она связана с посвящением в рабы или в воины. Например, некий патриций покупает на рынке раба, назовем его Малх. Он ведет его к себе домой, там его в обязательном порядке полностью раздевают, обривают все волосы на теле, после чего хозяин погружает этого человека в воду, нарекая его новым именем. Допустим, он решил назвать его Петром, тогда в процессе омовения он произносит ритуальные слова: «Погружается раб мой Петр во имя мое». Это формула наречения раба – с этого момента человек является рабом своего господина и не имеет права отзываться на старое имя. Этого имени, как и прежней личности, больше нет, он умер. Теперь есть новый человек – Петр. Его старую одежду и сбритые волосы также сжигают и выдают ему новую одежду. Все это знаменует начало другой жизни. Символ погружения в воду – обозначение смерти и нового рождения, так как вода в древнем мире и была символом смерти. В этом плане море или океан не считались особенно романтическими местами, в отличие от того, как они воспринимаются сегодня.

В христианском изводе крестильная формула стала звучать иначе: «погружается (или «крещается») раб Божий (имя) во имя Отца и Сына и Святого Духа». Иными словами, сама традиция христианского крещения подразумевает, что кто-то умер, а кто-то другой родился. Родился человек, который теперь стал рабом Отца, Сына и Духа, рабом Бога. Следовательно, какой-то другой человек, который был чужим рабом, умер. Во время крещения также происходит символическое острижение волос и дарование новых белых одежд. Человек погружается в воду в обнаженном состоянии – это тоже символическое действие, потому что он умирает и рождается из воды чистым, как из лона матери. Характерно, что в самом чине крещения нет никакого обряда с надеванием крестиков, который для многих людей является центральным моментом крещения.

Точно такая же схема посвящения была и в воинских коллективах: в дружину приходит новобранец, его раздевают, старую одежду сжигают, волосы сбривают, он совершает ритуальное омовение, и ему дают новое воинское имя. В современной армии уже нет той смысловой нагрузки, которая была ранее, но остались те же действия: смена одежды, первая воинская стрижка и мытье в бане. Таким образом, рудименты древнего ритуала, символизирующего рождение человека в новом качестве, сохранились во многих аспектах жизни, что подтверждает их внехристианское происхождение. Христианство этот ритуал просто восприняло и нагрузило новым смыслом.

Поэтому привязка праздника Крещения Господня к крещению как таковому несколько натянута. В сюжете крещения Иоанном Иисуса речь идет не о принятии христианства, а о ритуальном омовении от скверны. При этом Иоанн делает акцент на очищении внутренней скверны, именно поэтому в другом стихе будет сказано, что они приходили и исповедовали свои грехи. Так фокус смещается с внешнего на внутреннее: «И выходили к нему вся страна Иудейская и Иерусалимляне, и крестились [омывались] от него все в реке Иордане, исповедуя грехи свои» (Мк. 1:5).

Мк. 1:6 «Иоанн же носил одежду из верблюжьего волоса и пояс кожаный на чреслах своих, и ел акриды и дикий мед».

Описание Иоанна помогает составить его образ: одежда из верблюжьего волоса должна быть колючей, неприятной наощупь; акриды – это саранча, важнейший источник белка в пустынях, т. е. необходимая, но далеко не самая изысканная пища. Создается впечатление, что Иоанн выглядел несколько дико, что отмечено и в иконографии – он всегда изображается с растрепанными волосами.

Здесь стоит обратить внимание на один интересный момент. Иоанн и Иисус – родственники. Первый выглядит чудно́, второй вполне благообразно. Один живет в неблагоприятных условиях в пустыне, второй приходит к нему для омовения. Стоит вспомнить историю с извечной враждой двух братьев, описание которой мы встречаем еще в книге Бытия. Каин, более близкий к земле и дикий, убил более цивилизованного Авеля. Изображающийся косматым Исав постоянно враждует с благовидным Иаковом. Если приподнять совсем древний пласт, где базируются эти образы, обнаружится, что «дикий» брат убивает того, кто хоть немного приподнимает голову над животным миром. В лице Иоанна и Иисуса мы видим те же архетипы двух братьев, один из которых диковат и достаточно суров, а второй кроток и милосерден. Конечно, никто не связывал Исава, Каина и Иоанна, параллель между этими образами не настолько очевидна, к тому же многие сюжеты возникают не из какого-то сознательного намерения – авторы бессознательно описывают внутренние архетипы, сути которых могут до конца не понимать. То есть в сцене омовения Иисуса мы видим новый баланс в архетипической паре двух братьев: наконец вражда дикого и просвещенного прекращается.

Иисус крестится не потому, что ему необходимо избавиться от грехов. Он безгрешен, речь здесь идет о другом. Вода не только символизирует смерть, но во всех психологических интерпретациях представляет глубокое бессознательное. Если мы говорим об архетипических снах или сказках, везде, где возникают образы плавания или опускания в воду, мы сталкиваемся с погружением в бессознательное. Здесь Иоанн Предтеча выступает в роли старшего брата, эволюционно более близкого к животному, и значит, бессознательному. И именно на этом фундаменте вырастает новый человек. Культурный человек больше не пытается победить своего дикого предка. Этот библейский сюжет показывает, что человеческое сознание доросло до уровня, когда «старый» человек благословляет в путь «нового», потому что новый смог погрузиться в бессознательное и принять его. Между ними больше нет оппозиции и соперничества. Иисус ничего не отнимает и не требует у Иоанна, а тот сам отдает ему.

Если связать крещение с последующим отсечением главы Иоанна, получается полноценный архетипический сценарий, где дикое прошлое фактически обезглавливается, и на его место приходит новая глава в прямом и переносном смысле – сам Иисус. Поэтому вся история с омовением представляет собой легальную передачу прав от старшего к младшему.

Мк. 1:7 «И проповедовал, говоря: идет за мной Сильнейший меня, у Которого я не достоин, наклонившись, развязать ремень обуви Его».

Развязыванием обувных ремней и омовением ног в древности занимался самый маргинальный пласт рабов, они даже считались нечистыми, как каста неприкасаемых. С ними в этом стихе сравнивает себя Иоанн.

История с вытеснением, обесцениванием животной стороны – характерная черта культурного человека. Лучше всего этот процесс известен по вытеснению сексуальности как нечистого процесса, потому что секс – это животная функция. В ветхозаветной традиции вследствие такого вытеснения появилась категория условно «нечистых» животных – свиньи, собаки, кролики, зайцы (при этом другие животные становились основой для культуры, символами земледельческой аграрной цивилизации). Это же стремление отвергнуть животное начало привело к тому, что в обществе до сих пор табуирована обсценная лексика: матерные слова восходят к очевидным физическим процессам. Вообще праязык представляет собой весьма простые формы общения, вытекающие из реально испытываемого эмоционального состояния. Древние использовали слова, состоявшие из одного-двух слогов и обозначавшие конкретный процесс. Многие из этих слов остались у нас до сих пор. Например, один из древнейших праиндоевропейских корней *mātēr [матер] – «мать» – восходит к самым первым и жизненно важным звукоподражательным словам, ведь именно освоение этих звуков помогало буквально выжить человеческому детенышу.

Но по вышеописанной аналогии Христос не отвергает бессознательное начало, не вытесняет животной природы, а позволяет ветхому человеку интегрироваться в нового. Он становится олицетворением греческого «логоса» [10]. Старая парадигма [11], история которой начиналась с Адама, теперь включается в новую, и человечество доходит до этого состояния благодаря процессам эволюции сознания.

Мк. 1.8–9 «Я крестил вас водою, а Он будет крестить вас Духом Святым. И было в те дни, пришел Иисус из Назарета Галилейского и крестился от Иоанна в Иордане».

Фактически это надо понимать так: «Я омывал вас водою, а Он будет омывать вас Духом Святым (то есть обновлять). И было в те дни, пришел Иисус из Назарета Галилейского и омылся от Иоанна в Иордане». Иоанн омывает Иисуса – погружает его в воду, то есть в прошедшее, ветхое, бессознательное. Омовение, таким образом, становится символом нового этапа развития сознания, интегрирующего, а не вытесняющего бессознательное, символом смены парадигм, пусть и не осознаваемым евангелистами по причине своей глубокой архетипичности.

Глава 2

Мк. 1:10–15

Дух в виде голубя – Искушение в пустыне – Приблизилось Царствие Божие

Мк. 1:10 «И когда выходил из воды, тотчас увидел Иоанн разверзающиеся небеса и Духа, как голубя, сходящего на Него».

Сравнение Духа с голубем прочно вошло в культуру. Но на самом деле традиция изображать голубя как символ мира и Святого Духа не должна была вырасти из этого текста, потому что Марк не рассказывает в нем про голубя, а отсылает к книге Бытия, и акцент он делает вообще не на птице, хотя она и присутствует в тексте.

Евангелие от Марка с самых первых слов отсылает нас к самой первой книге Библии – к Бытию, истории о сотворении мира. Там есть такие слова: «В начале сотворил Бог небо и землю. Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною, и Дух Божий носился над водою» (Быт. 1:1–2). В оригинальном тексте действие Духа Божия передано словом, которое не вполне соответствует переводу «носился» или «летал». Там употреблен глагол, который в еврейском фольклоре обозначал действие птицы, опускающейся на свое гнездо. Слово описывает именно момент, когда птица, подлетев к гнезду, машет крыльями и садится, то есть уже не летит, но в то же время еще не опустилась. Поэтому под Духом Божиим, который «носился над водою», здесь, скорее, подразумевается определенное состояние Духа, который «высиживает» материю. Это принцип некоторого соединения материи и духа, только в Бытии мы все это видим в глобальных масштабах: есть Земля, безвидна и пуста, и Дух Божий, который на нее опускается. Это все – поэзия, и не стоит понимать ее буквально. Обратите внимание, что в книге Бытия нет намека на голубя, но принцип тот же самый: Дух над водой подобен птице, опускающейся на свое гнездо – то есть на свое место. Этот образ имеет отношение к разделению на верх и низ, на материю и дух. Евангелист обыгрывает те же формы: вода и Дух Божий, который, подобно птице, опускается на Иисуса, как «на свое гнездо», то есть на то место, где он и должен быть.

В реальности голуби не представляют собой что-то романтичное и возвышенное: это птицы, которые питаются на помойках и переносят заболевания. А если взять в расчет, что речь идет о Палестине, это вообще другая птица – горлица, а не голубь. То есть в библейском тексте это исключительно поэтический образ. Изображение голубя на иконе Крещения Господня объясняется особенностями иконографии – так же, как в контексте Пятидесятницы в качестве символа Духа используются языки пламени. Голубь не является ипостасным изображением Святого Духа: по канонам его нельзя изображать в виде голубя нигде, кроме иконы Крещения (существуют конкретные постановления Вселенских Соборов, запрещающие подобную практику). В принципе нет никакого изображения Духа, потому что он ни в ком не воплощался. Если бы Дух действительно воплотился в голубе как реальной птице, следовало бы отнестись к нему более внимательно: мы поклоняемся Иисусу Христу, в котором воплощается Бог, тогда почему бы не взять и голубя. Но, видимо, никакого голубя не было, его можно осмыслять только как образ. Поэтому изображение голубя на других иконах (кроме Крещения), в других контекстах и уж тем более в полной оторванности от контекста, например, над Царскими Вратами, – это самодеятельность.

Итак, в словах Марка главным является именно этот момент – аллюзия на книгу Бытия, на образ Духа, спускающегося туда, где он должен быть.

Мк. 1:11 «И глас был с небес: Ты Сын Мой возлюбленный, в Котором Мое благоволение».

Глас с небес – это глас Бога Отца. Даже для новозаветной эпохи, две тысячи лет назад, голос с неба должен быть весьма серьезным событием. Тем более, что подобного события не было уже очень давно: «междузаветный» период обычно именуется «молчанием Бога». Никто давно не слышал голоса с неба, как это бывало раньше, в эпоху Моисея. И вот этот голос звучит. Реальный это голос или опять некоторая поэзия? Если происходит такое исключительное событие, как голос с неба, об этом должно остаться еще хоть какое-то воспоминание, где-то это должно быть зафиксировано. Однако такой фиксации нет, об том пишут только евангелисты. Допустим, что весь народ, который был у Иоанна на Иордане, услышал этот глас. Будь это так, после подобного события сомнений в мессианстве Иисуса ни у кого не должно было остаться, потому что в таком случае сам Господь буквально подтвердил бы это словами: «Это – мой сын». Все должны были поверить, но мы не видим всплесков народной лояльности в связи с этим голосом.

В Евангелии от Матфея используется несколько иная формулировка: не «Ты Сын мой возлюбленный» (Мк. 1:11), а «Это – Сын Мой возлюбленный» (Мф. 17:5). То есть у одного евангелиста голос с неба обращен непосредственно к Иисусу, а у другого – к народу. Так к кому же все-таки обращался Бог? Можно много рассуждать, какая же из двух редакций «настоящая». Точного ответа нет, можно предположить, что глас Божий – это больше про откровение у самого Иисуса, возможно, переданное теми людьми, которые впоследствии слышали из его уст о его собственном опыте. Этот внутренний процесс, о котором Иисус рассказывал своим ученикам, а они в дальнейшем могли интерпретировать его как определенное событие. Это не значит, что не было Крещения. Было. Более того, можно сказать, что и голос был, если понимать, что имеется в виду психологический аспект. Психика человека – место осуществления всех событий.

Воспринимать этот стих как реальное физическое событие, реальный глас, подобный грому небесному, – так же наивно, как представлять Илью Пророка скачущим по небу на огненной колеснице и пускающим молнии. Голос с небес, как и спускающийся голубь, – это действительно важнейшие образы, но только совсем не обязательно считать, что это происходило в реальном физическом мире. Эти события действительно реальны, только это не физический мир, а психический, то есть пространство человеческой души. В этом мире события не менее реальны, более того, они также могут получить отражение в виде каких-то внешних символов.

Для многих отсутствие реального физического действия оказывается камнем преткновения: этого в реальности не было, значит, нам врут. А дело не в том, было ли это событие в реальности физического мира. Дело в том, что это было в реальности мира психического. И это также реально. Почему мы считаем критерием реальности материальность? Вообще, вера – та самая категория внутри философии, где больший акцент делается на мире идей, нежели на мире материи. Существует противостояние материалистов и идеалистов, выраженное в основном вопросе философии – что первично: бытие (материя) или сознание (идея). Одни говорят, что сознание управляет всем, включая материю, другие – что, напротив, материя первична, и она порождает из себя сознание. Все религиозные традиции тяготеют к идеализму – к представлению, что материя призрачна, а сознание – подлинно и истинно. Но вот идеалисты, когда дело доходит до конкретных событий, почему-то ищут их материального воплощения, хотя, по сути, им должно быть не важно, что произошло в физическом мире.

Я не выступаю сторонником ни идеализма, ни материализма. Ведь психическая реальность как раз соединяет эти миры – и идеальный, и материальный. А критерием реальности должны быть последствия: если у акта есть последствия, значит, он реален. Если в темноте ты видишь на стене веревку и не можешь отличить, веревка это или змея, и будешь думать, что это змея, то для тебя это и есть змея. А если ты включишь свет и увидишь, что это веревка, ты больше не будешь бояться, но страх в моменте, когда ты думал, что это змея, был настоящим. У тебя по-настоящему выделялись гормоны страха, ты покрывался гусиной кожей, ты по-настоящему продумывал пути отступления. Это реально: у этого есть последствия.

Вот так же стоит воспринимать практически все описываемые в Библии события. Они очень реальны, потому что у них есть колоссальные реальные последствия. Но зацикливаться на физических аспектах не стоит, иначе можно сильно разочароваться, когда кто-нибудь в очередной раз докажет, что «а вот этого не было». Так ли нужен вообще реальный голубь, который слетает на Христа? Важнее именно описание и отсылка к книге Бытия, где Дух подобно птице спускается и покрывает свое гнездо. Реальный голубь, который должен куда-то сесть, только вводит в заблуждение: такая прямая натуралистическая интерпретация, как и голос, слишком топорна.

Итак, в данном Евангелии используется формулировка: «Ты – Сын Мой возлюбленный, в Котором Мое благоволение». Эти слова звучат как констатация факта и призвание для Христа, это откровение, адресованное ему. В пересказе Матфея слова сказаны как будто бы для народа, и это догматически более выверенная версия. В общем, какой смысл Богу Отцу сообщать Иисусу, что он его сын? Согласно нашей догматике, Иисус должен уже об этом знать. Здесь же возникает ощущение, будто он только сейчас узнает об этом от голоса с неба. Именно поэтому позднее евангелисты эту тему немного меняют. Вместо «Ты – Сын Мой возлюбленный», сказанного для Христа, звучит «Он – Сын Мой возлюбленный», обращенное к народу.

Вообще, Лука и Матфей многое берут у Марка и меняют с целью ввести в догматические рамки, зашлифовывать все неровные места и шероховатости, которые могут вызвать противоречие.

Мк. 1:12 «Немедленно после того Дух ведет Его в пустыню».

У Марка есть одно вводное слово [12], которое в русском языке может переводиться по-разному: немедленно, тотчас, сразу, тут же. Он его использует постоянно, что придает самому тексту Евангелия от Марка некоторую динамику: нет времени на паузы, события следуют сразу одно за другим.

Мк. 1:13 «И был Он там в пустыне сорок дней, искушаемый сатаною, и был со зверями; и Ангелы служили Ему».

Если обратиться к догматике, где Иисус – воплощение Сына Божия и вторая ипостась Святой Троицы, к этому отрывку возникает масса вопросов. Он ведь уже Бог, и он безгрешен. Чтобы кого-то искушать, нужно, чтобы в нем было то, что способно поддаваться искушению, а если Иисус изначально безгрешен, если он – полнота совершенства, как это возможно – соблазнить его на что-то? Догматика подчеркивает, что во Христе нет никакой тьмы, никаких грехов – даже от первородного греха он свободен. Но тогда нет смысла искушать, нет смысла в 40 днях поста.

Сам текст Евангелия предлагает нам другую логику, не похожую на догматическую, которая возникла уже существенно позднее евангельских текстов. Ни в одном Евангелии нет четко сформулированного учения о Троице. И даже если взять самые древние тексты Нового Завета – послания апостола Павла – нет такого, где бы он сам рассказывал о Троице. Единственное место в Новом Завете, где говорится про Троицу, это послание Иоанна: «Ибо три свидетельствуют на небе: Отец, Слово и Святый Дух; и Сии три суть едино» (1Ин. 5:7). Но этот отрывок не является оригинальным текстом Священного писания, это поздняя вставка.

Итак, Дух ведет Христа в пустыню на 40 дней искушаться Сатаной. 40 дней – срок интересный. Почему именно 40? Здесь стоит вспомнить о числовых архетипах. Кватерность, то есть архетип числа 4 – один из важнейших, постоянно присутствующий в Святом писании. Срок «40 дней» возникает тоже как выражение этого архетипа, заложенного в психике каждого человека. В данном случае он помножен на 10 (если бы Иисус постился в пустыне четыре дня, это был бы маленький срок, а 40 – уже достаточно значительный).

«И был со зверями, и Ангелы служили Ему» – еще одна отсылка к Книге Бытия: Иисус живет в пустыне как Адам в Эдеме, общается со зверями и ангелами. Ангелы – представители мира идей, представители мира духов. Звери – представители мира материи. Иными словами, нам опять архетипически предлагают идею единства: очень животного (материального) и очень небесного (духовного). И это единство связывается здесь в личности самого Иисуса. О подробностях искушения Марк не сообщает ничего. В чем заключалось искушение, мы знаем из других источников, из других текстов Евангелия. Марк же на этом останавливается. Для него важно то, что искушение было, и то, что Христос его прошел.

Мк. 1:14–15 «После же того, как предан был Иоанн, пришел Иисус в Галилею, проповедуя Евангелие Царствия Божия и говоря, что исполнилось время и приблизилось Царствие Божие: покайтесь и веруйте в Евангелие».

Слово «Евангелие» упоминается здесь два раза. Как мы знаем, оно означает «благая весть, хорошая новость» от Бога для людей. В чем конкретно заключается эта весть? Здесь звучит призыв: «Покайтесь и веруйте в Евангелие». Но в какое Евангелие нужно поверить? Во что конкретно, в какую весть? У Марка текст благой вести выражен предельно четко и ясно: «Исполнилось время, и приблизилось Царство Божие». Это и есть содержание благой вести. Можно сказать, Евангелие сводится к этим строчкам. В слове «приблизилось» есть смыл, который можно передать, например, таким действием: когда вы беретесь за ручку двери и собираетесь ее открыть, нужно еще немного подождать, но событие уже в процессе. Идея, что Царство Божие наступает, – это и есть содержание Евангельской вести.

Здесь важно понять, что такое Царство Бога: почему о нем так много говорится, а Иисус называется царем. Для этого обратимся к Ветхому Завету и идее царства как такового. Речь здесь не о земном царе: в Книге Судей отвергается мысль, что у народа может быть царь – людьми владеет Бог. Один из самых известных израильских судей – Гедеон, снискавший большое уважение, – так ответил на просьбу израильтян о царствовании: «И сказали Израильтяне Гедеону: владей нами ты, и сын твой, и сын сына твоего, ибо ты спас нас из руки Мадианитян. Гедеон сказал им: ни я не буду владеть вами, ни мой сын не будет владеть вами; Господь да владеет вами» (Суд. 8:22–23). В этой же Книге Судей чуть позже нам рассказывают еще одну историю с царством и желанием царя (Суд. 9), об Авимелехе – одном из сыновей Гедеона: «Авимелех, сын Иероваалов, пошел в Сихем к братьям матери своей, и говорил им и всему племени отца матери своей, и сказал: внушите всем жителям Сихемским: что лучше для вас, чтобы владели вами все семьдесят сынов Иеровааловых, или чтобы владел один? И вспомните, что я кость ваша и плоть ваша. Братья матери его внушили о нем все сии слова жителям Сихемским; и склонилось сердце их к Авимелеху, ибо говорили они: он брат наш. И дали ему семьдесят сиклей серебра из дома Ваалверифа; Авимелех нанял на оные праздных и своевольных людей, которые и пошли за ним. И пришел он в дом отца своего в Офру и убил братьев своих, семьдесят сынов Иеровааловых, на одном камне. Остался только Иофам, младший сын Иероваалов, потому что скрылся. И собрались все жители Сихемские и весь дом Милло, и пошли и поставили царем Авимелеха у дуба, что близ Сихема» (Суд. 9:1–6). Вот первый царь израильский – не Саул и не Давид, а Авимелех, самоназначенный царь. «Когда рассказали об этом Иофаму, он пошел и стал на вершине горы Гаризима и, возвысив голос свой, кричал и говорил им: послушайте меня, жители Сихема, и послушает вас Бог! Пошли некогда дерева помазать над собою царя и сказали маслине: царствуй над нами. Маслина сказала им: оставлю ли я тук мой, которым чествуют богов и людей, и пойду ли скитаться по деревам? И сказали дерева смоковнице: иди ты, царствуй над нами. Смоковница сказала им: оставлю ли я сладость мою и хороший плод мой и пойду ли скитаться по деревам? И сказали дерева виноградной лозе: иди ты, царствуй над нами. Виноградная лоза сказала им: оставлю ли я сок мой, который веселит богов и человеков, и пойду ли скитаться по деревам? Наконец сказали все дерева терновнику: иди ты, царствуй над нами. Терновник сказал деревам: если вы поистине поставляете меня царем над собою, то идите, покойтесь под тенью моею; если же нет, то вый-дет огонь из терновника и пожжет кедры Ливанские» (Суд. 1:7–15). Это притча, которую изрекает младший из сыновей Гедеона своему брату, показывает отношение к идее царства и к идее воплощенного земного царя как такового, к личности, которая претендует на какую-то исключительность. Никто не хочет стать царем, потому что все знают свою силу, и у всех есть собственное подлинное служение. Фактически, этими словами Иофам оскорбляет старшего брата, который узурпировал власть и подверг сомнению саму идею царской власти. Авимелех в данной истории – фигура негативная, его царствие ничем хорошим не закончилось.

Посмотрим, что происходит с идеей царя дальше, в Книге Царств: «Когда же состарился Самуил, то поставил сыновей своих судьями над Израилем. Имя старшему сыну его Иоиль, а имя второму сыну его Авия; они были судьями в Вирсавии. Но сыновья его не ходили путями его, а уклонились в корысть, и брали подарки, и судили превратно. И собрались все старейшины Израиля, и пришли к Самуилу в Раму, и сказали ему: вот, ты состарился, а сыновья твои не ходят путями твоими; итак, поставь над нами царя, чтобы он судил нас, как у прочих народов. И не понравилось слово сие Самуилу, когда они сказали: дай нам царя, чтобы он судил нас. И молился Самуил Господу. И сказал Господь Самуилу: послушай голоса народа во всем, что они говорят тебе; ибо не тебя они отвергли, но отвергли Меня, чтоб Я не царствовал над ними» (1Цар. 8:1–7). Это слова Бога, в которых выражено его отношение к идее земного царя. Он говорит: «они отвергли Меня, чтобы Я не царствовал над ними». То есть желание иметь земного царя означает нежелание иметь Царя Небесного.

«Как они поступали с того дня, в который Я вывел их из Египта, и до сего дня, оставляли Меня и служили иным богам, так поступают они с тобою; итак, послушай голоса их; только представь им и объяви им права царя, который будет царствовать над ними. И пересказал Самуил все слова Господа народу, просящему у него царя, и сказал: вот какие будут права царя, который будет царствовать над вами: сыновей ваших он возьмет и приставит их к колесницам своим и сделает всадниками своими, и будут они бегать пред колесницами его; и поставит их у себя тысяченачальниками и пятидесятниками, и чтобы они возделывали поля его, и жали хлеб его, и делали ему воинское оружие и колесничный прибор его; и дочерей ваших возьмет, чтоб они составляли масти, варили кушанье и пекли хлебы; и поля ваши и виноградные и масличные сады ваши лучшие возьмет, и отдаст слугам своим; и от посевов ваших и из виноградных садов ваших возьмет десятую часть и отдаст евнухам своим и слугам своим; и рабов ваших и рабынь ваших, и юношей ваших лучших, и ослов ваших возьмет и употребит на свои дела; от мелкого скота вашего возьмет десятую часть, и сами вы будете ему рабами; и восстенаете тогда от царя вашего, которого вы избрали себе; и не будет Господь отвечать вам тогда. Но народ не согласился послушаться голоса Самуила и сказал: нет, пусть царь будет над нами, и мы будем как прочие народы: будет судить нас царь наш, и ходить пред нами, и вести войны наши. И выслушал Самуил все слова народа и пересказал их вслух Господа. И сказал Господь Самуилу: послушай голоса их и поставь им царя. И сказал Самуил Израильтянам: пойдите каждый в свой город» (1Цар. 8:8–22).

Спустя две главы нам рассказывают продолжение этой истории – об избрании царя: «И созвал Самуил народ к Господу в Массифу и сказал сынам Израилевым: так говорит Господь Бог Израилев: Я вывел Израиля из Египта и избавил вас от руки Египтян и от руки всех царств, угнетавших вас. А вы теперь отвергли Бога вашего, Который спасает вас от всех бедствий ваших и скорбей ваших, и сказали Ему:

“царя поставь над нами”. Итак, предстаньте теперь пред Господом по коленам вашим и по племенам вашим. И велел Самуил подходить всем коленам Израилевым, и указано колено Вениаминово» (1Цар. 10:17–20). Во вступлении снова говорится, что, выбирая царя, народ отвергает Господа. Однако народ все равно настаивает на том, что ему нужен царь и что люди готовы стать его рабами. Очевидно, какое здесь отношение к идее земного царства и конкретному человеку, который будет воплощать в себе это царство и являться каким-то символом. Непонятно, как можно после всех этих текстов говорить о богоизбранности земных династий и настаивать на особой святости царской власти.

Итак, царь был избран – Саул, после него Давид, затем Соломон. В тексте пророка Осии в 13-й главе Господь устами Осии говорит следующее: «Но Я – Господь Бог твой от земли Египетской, – и ты не должен знать другого бога, кроме Меня, и нет спасителя, кроме Меня. Я признал тебя в пустыне, в земле жаждущей. Имея пажити, они были сыты; а когда насыщались, то превозносилось сердце их, и потому они забывали Меня. И Я буду для них как лев, как скимен буду подстерегать при дороге. Буду нападать на них, как лишенная детей медведица, и раздирать вместилище сердца их, и поедать их там, как львица; полевые звери будут терзать их. Погубил ты себя, Израиль, ибо только во Мне опора твоя. Где царь твой теперь? Пусть он спасет тебя во всех городах твоих! Где судьи твои, о которых говорил ты: “дай нам царя и начальников”? И Я дал тебе царя во гневе Моем, и отнял в негодовании Моем» (Ос. 13:4–11). Бог ничего не забыл. Но здесь интересно не «злопамятство» Бога, а то, как происходит эволюция сознания. Человек, который пишет эти тексты, понимает, что происходит какое-то падение сознания: люди должны возвышаться и начинать верить в то, что Бог собирает все в себе, но происходит явный регресс – люди пытаются найти себе символ вовне, а не внутри, и очень страдают от того, что этого символа нет. Людям нужен царь, который будет фактически воплощать Бога здесь на земле, но Богу эта идея не очень нравится.

Другие пророки рассказывают о том, что все-таки будет настоящий царь, единственный и подлинный, и настанет то самое подлинное царство. Об этом будет написано у Даниила и в целом будет множество пророчеств. Именно этого царства и ждали евреи. После того, как пало иудейское царство и начался вавилонский плен, династия прервалась. Они страдали и ждали, когда же начнется династия после 70-летнего плена, когда придет тот самый Царь, который восстановит великое царство Давида и Соломона и приведет еврейский народ к победе. Соответственно, ожидали они конкретную фигуру, которая будет обладать божественным могуществом. Люди ожидали прихода земной реальности, которая выражается в конкретных внешних проявлениях. Но ничего этого не происходило.

Говоря про идею царства, важно вспомнить пророчество Исаии: «И произойдет отрасль от корня Иессеева, и ветвь произрастет от корня его; и почиет на нем Дух Господень, дух премудрости и разума, дух совета и крепости, дух ведения и благочестия; и страхом Господним исполнится, и будет судить не по взгляду очей Своих и не по слуху ушей Своих решать дела. Он будет судить бедных по правде, и дела страдальцев земли решать по истине; и жезлом уст Своих поразит землю, и духом уст Своих убьет нечестивого. И будет препоясанием чресл Его правда, и препоясанием бедр Его – истина. Тогда волк будет жить вместе с ягненком, и барс будет лежать вместе с козленком; и теленок, и молодой лев, и вол будут вместе, и малое дитя будет водить их. И корова будет пастись с медведицею, и детеныши их будут лежать вместе, и лев, как вол, будет есть солому. И младенец будет играть над норою аспида, и дитя протянет руку свою на гнездо змеи» (Ис. 11:1–8). Это то самое пророчество Исаии о приходе настоящего Царя и Царства Божия, в котором наступает мир и согласие. Все противоположности здесь соединены: волк с ягненком, барс с козленком, малое дитя со змеей – все совмещается в некоторое всеобщее единство. Противоположности сходятся и начинают жить в мире. По идее, это пророчество о периоде прихода мессии, но тогда почему оно еще не осуществилось? Медведицы как ели коров, так и едят. Дело в том, что это опять метафорическое изображение внутренних процессов. Главное в этом пророчестве – что сама идея царства связана с идеей объединения всего, и это возможно только в фигуре Бога. Все должно быть собрано в некоторое единство, где противоположности сходятся, и это происходит в фигуре Бога. Так что царство Бога – процесс соединения всего и вся.

Итак, в тексте Евангелия от Марка Иисус говорит о том, что срок настал и Царство Божие наступает. Посмотрим на эти слова, учитывая идею Царства как процесса внутреннего соединения противоположностей, примирения внутри себя всех противоречий. Царство – состояние, в котором можно помирить своего волка со своим ягненком, свою медведицу со своей коровой. И это оказывается возможным, и тогда наступает Царство Бога во всей своей полноте. Именно эту идею и воплощает в себе Иисус.

Царство Божие очень долго воспринималось как нечто внешнее и постороннее, имеющее внешний символ. И вот Иисус становится настоящим Царем, и начинается история про Тело Христа и про участие каждого человека в его личности. Мы и есть «род избранный, царственное священство, народ святой, люди, взятые в удел» (1Пет 2:9). Получается, что мы все – и есть этот Царь. Именно в той полноте во Христе, к которой мы приобщаемся, мы достигаем того самого, чего и достигает Иисус. В этом ключе слова Евангелия начинают звучать по-новому: это не идея о том, что Бог будет ходить между нами, потому что Царство Божие наконец наступает. Смысл наступления Царства в том, что мы доросли до осознания собственного царского достоинства. Открытие внутри себя своего подлинного царя – вот что является началом Царства Бога. Именно поэтому «Царство Божие внутри вас» (Лк. 17:21): это психическая реальность души.

Можно ли сказать, что это Царство не наступало никогда или наступило в конкретный момент? Оно всегда было. А вот осознание того, что оно теперь относится непосредственно к нам, происходит именно в эпоху Иисуса и связано с личностью Христа, который собирает в себе все вместе. Это фигура человека, который имеет в себе божественное достоинство и предлагает ощутить его всем. Именно в нас живет Бог, который предлагает свое Царство. Фигура внешнего царя, перед которым мы должны склонить свои головы как рабы, здесь ни при чем.

Самуил говорил о том, что все будут ему рабами. С приходом Христа все преобразуется – впервые звучит идея, что мы не рабы, а сыны, прямые наследники, цари. Бог с неба, куда его вытесняет человеческое сознание, не способное увидеть его на земле, спускается на землю. Он помещается в душу самого человека. Человеческая психика до этого дозревает и уже больше не вытесняет Бога на небеса или в сияющий солнечный шар. Человек осознает, что Бог всегда был здесь, и во всей своей полноте он раскрывается именно внутри человека.

Глава 3

Мк. 1:16–31

Призвание Петра, Андрея, Иакова и Иоанна – Исцеление тещи Петра

Мк. 1:16–18 «Проходя же близ моря Галилейского, увидел Симона и Андрея, брата его, закидывающих сети в море, ибо они были рыболовы. И сказал им Иисус: идите за Мною, и Я сделаю, что вы будете ловцами человеков. И они тотчас, оставив свои сети, последовали за Ним».

16-й стих этой главы был рассмотрен во Введении при анализе специфических рыбацких жаргонизмов в тексте Евангелия от Марка.

Далее весьма любопытны слова Иисуса: «Идите за Мною, и Я сделаю, что вы будете ловцами человеков». В словах «идите за Мною» перевод не отображает смысла оригинала. В синодальном переводе эти слова воспринимается читателями как приглашение. Марк употребляет здесь достаточно экспрессивное слово [13], свойственное даже не столько рыбацкой, сколько военной среде – нечто вроде «за мной», что означает «в атаку!», «вперед!». Это уже не деликатное приглашение, а приказ, который Иисус отдает знакомым ему людям. И хотя Евангелие от Марка не содержит сцены предшествующего знакомства Христа с Симоном и Андреем, очевидно, что оно уже все-таки состоялось.

Специфика каждого из евангельских текстов зависит от личностных особенностей авторов. Евангелие от Луки, например, можно отнести к жанру исторической драмы, от Иоанна – к чему-то наподобие экзистенциально-трансцендентальной философии, Евангелие же от Марка – своего рода экшен, Евангелие постоянных действий и движений. Плавных переходов и комментариев к действиям может не быть в его тексте, потому что для Марка важнее подчеркнуть нарастающий характер событий. И если в других Евангелиях встречаются паузы в виде длинных речей и проповедей, то здесь одно действие быстро сменяет другое, и каждое последующее буквально превосходит предыдущее.

Призыв «за мной!» даже не предполагает отказа, значит, подразумевается, что для апостолов Христос уже является авторитетной и статусной личностью, поэтому они готовы беспрекословно его слушаться.

В словах Христа «и Я сделаю, что вы будете ловцами человеков» лейтмотивом становится попытка улавливать людей в сети. Почему никого не смущает выбранный глагол? Зачем людей ловить в сети, и в чьи? Ведь говоря о Дьяволе, мы используем тот же образ сетей. Иисус мог бы просто рассказывать, а люди могли бы свободно выбирать, однако здесь говорится о ловле. Миром правят идеи, в которые верят люди, поэтому в том, чтобы «ловить» людей, никто на тот момент не видел ничего плохого. Эта фраза означала только то, что идеи конкретной личности побеждают.

Мк. 1:19–20 «И, пройдя оттуда немного, Он увидел Иакова Зеведеева и Иоанна, брата его, также в лодке починивающих сети; и тотчас призвал их. И они, оставив отца своего Зеведея в лодке с работниками, последовали за Ним».

Симону и Андрею было проще оставить свое хозяйство. Сыновьям покинуть своего отца и работников не так-то просто, особенно учитывая почтение и уважение, проявляемое в древней культуре к родителям. В этот момент они совершают концептуальный выбор. Традиционно это место всегда толкуется следующим образом: ученики сразу проникаются призывом Иисуса и готовы следовать за ним, оставив все свое имущество.

Не допускающий отказа призыв «за мной!», «в атаку!» сам по себе крайне любопытен. В связи с этим стоит вспомнить пример с Царством – Царством Небесным, Царством мессии, восстановленным Царством царя Давида – вся эта история воспринимается каждым человеком по-своему. Современники Иисуса и даже его ближайшие ученики видели ее как совершающееся прямо сейчас реальное политическое устройство, где во главе мира непременно должно стоять еврейское государство, а все остальные народы, соответственно, ему подчинены. Государственность такого уровня начинается с восстановления политической самобытности и суверенитета, следовательно, первым шагом должно стать свержение римского владычества (тетрарх Ирод не считался полноправным членом царской династии, и евреи воспринимали его как узурпатора). Рим допускал существование местных этнических правителей, и на тот момент вся Палестина была разделена на тетрархии, где регенты правили народом от собственного лица, но были подчинены императору. Это было необходимо, чтобы снизить накал народного недовольства, естественным образом возникавший в ответ на то, что им владеют иноземцы. Если углубиться в историю – когда начинались войны Маккавеев, евреи оказались между Птоломеями со стороны Египта и Селевкидами со стороны Сирии. Их буквально разрывали. И действующая на момент евангельских событий власть, с одной стороны, всех более-менее устраивала, однако с другой было очевидно, что эта власть временная. Люди ожидали прихода настоящего царя, а значит, должно было начаться какое-то крупномасштабное народное выступление, и, естественно, народ готов был пойти за своим лидером.

Этим лидером должен был быть настоящий, подлинный мессия. Для людей той эпохи «мессия» – это, в первую очередь, титул человека, который будет осуществлять реальные политические изменения. Он должен, согласно чаяниям народа, провозгласить себя царем, свергнуть римское господство и установить израильское всемирное владычество, насколько это будет возможно. Это должно быть сделано исключительно ради того, чтобы принести всем остальным народам власть единого Бога, подобные мотивы имели под собой вполне фундаментальное основание во всех пророческих книгах Библии. В книгах Пророков мы находим упоминание, что все народы рано или поздно покорятся единственно верной религии, в данном случае – иудаизму, и единственному Богу. Значит, если люди почитают единого Бога, то и избранный им народ занимает главенствующее место в этой иерархии. Позже эта картина мира была усвоена разными народами, в том числе и русским. Поэтому, когда Иисус говорит «за мной», ученики воспринимают этот призыв очень конкретно: вождь дал сигнал, значит, все началось. Именно в этом ключе понятны действия сыновей Зеведея Иакова и Иоанна: если все действительно «началось», то, само собой, они идут. Иисус призывает совершеннолетних мужчин в полном расцвете сил, которые потенциально способны к бою. Здесь делается акцент не на их интеллектуальных способностях, их зовут не для того, чтобы толковать какие-то высокие проповеди, а вполне конкретно – призыв Христа воспринимают как побуждение к сражению. Тем более наконец-то, как надеялись апостолы, у евреев появится возможность свергнуть Ирода и господство Рима в целом. Это понятное переживание, ведь очень многим, в том числе нашим соотечественникам, знакомо чувство политического унижения и надежды на то, что есть хотя бы допустимая возможность построить светлое будущее.

Мк. 1:21 «И приходят в Капернаум; и вскоре в субботу вошел Он в синагогу и учил».

Капернаум – рыбацкая деревня, где проживала на тот момент максимум тысяча человек. На это стоит обратить внимание, потому что, когда в тексте употребляется слово «город», зачастую имеется в виду маленькое поселение, которое никак не может считаться городом. Так что это, скорее, поэтическое преувеличение, то же самое, как если мы называем Байкал морем – «славное море, священный Байкал».

Далее остановимся на синагоге, потому что в то время это был не храм или культовое сооружение, а просто место для собраний евреев. В Ветхом Завете синагог еще не было, они появились после вавилонского плена для традиционных встреч по субботам, чтобы читать Библию, Священное Писание и толковать их. Иными словами, это кружки изучения Библии, куда могут прийти все, за исключением женщин и детей. Синагогальная традиция была на тот момент достаточно молодой, она возникла буквально перед появлением Иисуса. В ее контексте главенствующее место занимали не священники, первосвященники или левиты, а книжники или законники. То есть существовал Иерусалимский храм, и он был только один. Там совершались службы единому Богу. В этом храме была преемственность первосвященников, левитов, это особая этническая группа или каста, в которую нельзя войти – в ней можно только родиться. В синагогальной культуре, которая появилась параллельно храмовой, дело обстояло иначе. В этой касте не обязательно было родиться, в нее можно было вступить, если, конечно, человек начинал углубленно изучать тексты, читать Тору [14], Пророков, Танах [15]. В этом и заключалось отличие двух культур – сакральной храмовой и несакральной синагогальной.

Первые христианские собрания, устроенные по образцу еврейских общин, перенесли эту традицию на свои храмы. Это были также места для собраний, а ни в коем случае не культовые строения, в которых совершались особо священные действия. Был важен лишь факт, что в каком-то конкретном месте и в определенное время собрались люди. Но и место, и время могли варьировать. Не случайно, что, когда после гонений первые христианские храмы стали строиться подчеркнуто открыто, они взяли в качестве образца не сакральную языческую архитектуру, а светскую (базилика).

Мк. 1:22 «И дивились Его учению, ибо Он учил их, как власть имеющий, а не как книжники».

Что отличало Христа от других книжников, многочисленных раввинов, учителей закона? Так как вся синагогальная культура была сосредоточена вокруг изучения текстов и их толкования, речи, которые могли звучать в этом контексте, должны были подкрепляться ссылками на авторитетные источники. То есть никакой раввин не мог просто так выйти и что-то сказать от себя. Он должен был всегда опираться на текст, на букву законов, на Тору, на Пророков, каждое слово должен был подкреплять цитатой. По сути, главная задача законника состояла в том, что он плел полотно единой мысли, соединяя одни цитаты с другими. И от того, насколько успешно он их соединял, зависел его авторитет и польза его труда. Но чтобы что-то соединять, ему необходимо было опираться на тексты и хорошо знать всю толковательную традицию. Поэтому из уст любого проповедника или раввина звучало следующее: «в книге такого-то пророка сказано… а во “Второзаконии” написано… поэтому…». От Иисуса люди услышали совсем другое. Он использовал формулу, которая у Марка не приводится, но встречается у Матфея: «а Я говорю вам» (Мф. 5:22–44). Причем во всех случаях она звучала в противовес словам Священного Писания [16] и, соответственно, воспринималась раввинами как крайняя дерзость, потому что в ней не было апелляции к авторитетам.

Отметим, что в настоящее время в Русской православной церкви тоже нельзя просто высказывать мнение от себя, это возможно делать только с опорой на святых отцов и Священное Писание. Степень зрелости общества подчиняется все тем же закономерностям, поэтому то, что происходило во времена Христа, случается и сейчас. Парадокс заключается в том, что как раз то религиозное течение, которое в свое время смогло победить прошлую ригидность, само породило такую же. Те, кто боролся с ханжеством, сами в конце концов оказались способны создать таких же ханжей. Конечно, все это не значит, что у Иисуса была такая цель. Но люди всегда тяготеют к определенным степеням развития. Поэтому, когда они слушали Христа, который говорил «а Я говорю вам», то воспринимали это как неслыханную самонадеянность. И лишь поначалу книжников удивляло такое высказывание, а потом стало вызывать вместо изумления негодование.

Мк. 1:23–28 «В синагоге их был человек, одержимый духом нечистым, и вскричал: оставь! что Тебе до нас, Иисус Назарянин? Ты при-шел погубить нас! знаю Тебя, кто Ты, Святой Божий. Но Иисус запретил ему, говоря: замолчи и выйди из него. Тогда дух нечистый, сотрясши его и вскричав громким голосом, вышел из него. И все ужаснулись, так что друг друга спрашивали: что это? что это за новое учение, что Он и духам нечистым повелевает со властью, и они повинуются Ему? И скоро разошлась о Нем молва по всей окрестности в Галилее».

Мало того, что Христос говорит со властью от самого себя, он совершает конкретные действия, касающиеся мира духов, и тоже самостоятельно. Это воспринималось книжниками как нечто немыслимое. И в этой истории очень любопытна сама формула изгнания духа. Экзорцизм как определенное психосоматическое воздействие на человека, одержимого духом, был хорошо известен еще до христианско-иудейской культуры. Изгнание духа складывается по одному устойчивому стандарту: бесконечное чтение определенных молитв, заклинание духа, произнесение имен духа, но, самое главное, никакой экзорцист никогда не дерзнет приказывать духу что-либо от своего лица. Сначала происходит длительная вербальная обработка психики слушающего, потом прибегание к авторитетам. Это может быть авторитет более высокого духа, Бога или природных стихий. В любом случае, изгнать духа возможно только силой другого духа, на авторитет которого можно сослаться, и человек, производящий отчитку, действует не сам по себе, а силой своего хозяина. Здесь же, в синагоге, Христос не произносит длительной экзорцистской формулы, также нет прибегания к авторитетам и заклинаний именем Бога. Есть только фраза в повелительном наклонении: «замолчи и выйди из него». Однако перевод слов «замолчи и выйди из него» неточен. В оригинале не было слов «замолчи и выйди», там звучит конкретный императив в прошедшем времени, который дословно можно перевести довольно грубо: «заткнись и выйди» [17], без высокопарных слов. Это абсолютно нормально, ведь Христос не всегда был вежлив, он общался с людьми из довольно грубой среды – с рыбаками и плотниками – и тоже использовал жесткие выражения. (Между прочим, «лидером» по библейскому сквернословию является апостол Павел, который использовал в своих выражениях иронию, сарказм и даже фривольные шутки.) Итак, «заткнись и выйди» – это та самая динамика, которая не подразумевает длинных разговоров. И этот быстрый приказ вызывает у слушателей ужас, удивление и изумление, потому что Христос все делает от собственного лица, включая даже сверхъестественное изгнание духов. Он повелевает ими властью, которой обладает сам. Здесь власть – главная характеристика происходящего. Это породило мысли о том, что, если он приказывает духам от своего лица, значит, он сам – Дух. Однако, поскольку Христос многим уже на тот момент, мягко говоря, не нравился, появилось обоснование, что дух этот – бесовский.

Мк. 1:29–31 «Выйдя вскоре из синагоги, пришли в дом Симона и Андрея, с Иаковом и Иоанном. Теща же Симонова лежала в горячке; и тотчас говорят Ему о ней. Подойдя, Он поднял ее, взяв ее за руку; и горячка тотчас оставила ее, и она стала служить им».

Болезни в древности зачастую тоже рассматривали как действия духов. Чтобы исцелить человека, необходимо было исполнить некие ритуальные действия: совершить пассы руками, прочитать молитвы или окурить травами. Ничего этого Христос не делает, даже не говорит слов, его действия быстрые, он не отвлекается на длинные ритуалы. Он подходит к теще Петра, берет ее за руку и буквально поднимает с постели. Стоит обратить внимание на то, что у апостолов были жены, которых они, в отличие от общепринятого толкования, не оставляли. В частности, апостол Павел говорит: «Или не имеем власти иметь спутницею сестру жену, как и прочие Апостолы, и братья Господни, и Кифа» (1Кор. 9:5). Однако в позднейшей традиции об этом уже не говорили и не писали. К тому же вклад женщин подтверждается цитатой о теще Петра: «и она стала служить им».

Отдельно необходимо сказать о многочисленных бесноватых, которые окружают Иисуса. В Ветхом Завете они тоже были, но подобное состояние называлось «одержимость духом». Такой пример приведен в случае одержимости духом царя Саула, который в порыве неуравновешенности даже пытался убить Давида. Последний снимал действие этого духа, играя на гуслях, что говорит о психической, а не сверхъестественной природе этого состояния. К тому же в Ветхом Завете встречаются примеры одержимости духом ревности или духом Божиим.

В Новом Завете далеко не везде рассказывается про бесноватых. В Евангелии от Марка эта тема развивается наиболее полно, Матфей стремился сгруппировать историю про бесноватых в отдельную главу, в Евангелии от Луки упоминание об одержимых тоже встречается, а вот у Иоанна вообще нет упоминаний об экзорцизме. Однако именно текст от Иоанна наиболее важен с точки зрения богословской ценности. Примеров с бесноватыми у Иоанна нет, Иисус совершает чудеса другого рода, их акцент радикально меняется – они становятся олицетворением слов, которые произносит Христос. Однако для нас евангельские иллюстрации исцеления одержимых – повод задуматься, есть ли такие люди в настоящее время. Сегодня эта тема достаточно хорошо исследована, и с точки зрения современной психологии вся история с одержимостями укладывается в рамки коллективного бессознательного, архетипов и реактивной шизофрении, когда человек может быть просто одержим каким-то архетипом и проявлять это во внешнем мире. Архетипы бывают разные, и одержимость ими может быть не только отрицательной, но и положительной (скажем, героическим архетипом). Охваченность каждым из них трактуется, в зависимости от архетипа, по-разному: это будет восприниматься окружающими или как восхитительное событие, или как крайне возмутительное. Поэтому разумно будет признать, что захваченные каким-то архетипом личности были и есть. В эпоху евангельских событий их называли бесноватыми, так как люди воспринимали информацию согласно степени своей психологической зрелости – в основном на языке мифа, как материализованный миф.

Вообще, в описании чудес видна прямая корреляция со временем создания текста. Чем более ранний текст, тем менее акцентированы в нем «чудесные истории», тем менее небывалыми они подаются. В более поздних текстах, напротив, такие эпизоды могут быть охарактеризованы как подчеркнуто чудесные, что хорошо заметно в агиографических текстах. К примеру, в житии Дмитрия Ростовского описывается нарочито много чудес, хотя в более древних источниках упоминаний о них не встречалось. Для того есть конкретная причина: Дмитрию Ростовскому нужно было произвести впечатление на умы диких славян, оказать воздействие на психику – таковы прикладные задачи проповеди.

Глава 4

Мк. 1:32–2:12

Исцеление больных и изгнание бесов – Проповедь в Галилее – Очищение прокаженного – Исцеление и прощение расслабленного

Мк. 1:32–33 «При наступлении же вечера, когда заходило солнце, приносили к Нему всех больных и бесноватых. И весь город собрался к дверям».

Читая про город, не стоит представлять его в современном смысле этого слова. У нас непроизвольно возникает визуальный образ площади или широкой улицы, заполненной народом. Но здесь все несколько иначе. В древних восточных городах до сих пор сохранились узкие улочки – никаких широких проспектов там не было. Открытые городские пространства были возможны только в греческом или римском полисе, и то не везде. Это была либо центральная площадь – агора, либо квартал для богатых. Все остальное – достаточно узкое пространство. Здесь речь идет о рыбацкой деревне, поэтому, когда мы читаем «весь город собрался к дверям», мы должны понимать, что возле дверей места явно немного. Причем, если бы мы увидели это воочию, очень бы удивились: 20–30 человек, собравшихся на узкой улочке, уже создают иллюзию большого числа людей, но это все-таки не толпа.

Мк. 1:34 «И Он исцелил многих, страдавших различными болезнями; изгнал многих бесов, и не позволял бесам говорить, что они знают, что Он Христос».

Дело в том, что на протяжении больше чем половины книги нас будет преследовать один и тот же мотив: никто не знает, кто такой Христос, – ни ученики, ни противники. Знают только бесы и всячески пытаются об этом рассказать, но он им запрещает. Из этого возникла целая гипотеза о так называемой «мессианской тайне». Все Евангелие от Марка действительно построено по такой схеме: кто такой Иисус – неизвестно. Нам об этом рассказывают в самом начале Евангелия, когда представляют сцену крещения. Голос с неба говорит: «Ты – Сын Мой возлюбленный» (Мк. 1:11). Но дальше, как ни странно, никто об этом не вспоминает, никто эту истину никак не исповедует, кроме переломного момента в восьмой главе. Все попытки бесов как-то просветить окружающих пресекаются Иисусом на корню. Более того, мы можем вспомнить и увидеть по тексту, что в тех случаях, когда он совершает какие-то исцеления (подчеркнуто важные), настаивает на том, что исцеленный не должен никому ничего рассказывать. Как бы сам сужает свои охваты вместо того, чтобы их расширять. Что именно он пытается скрыть? В современной библеистике возникла гипотеза, что вся история с мессианской тайной – не что иное, как попытка уже поздней церкви совместить разные традиции, одна из которых не мессианская. Иисус, несомненно, Великий Учитель. Восприятие его как мессии было присуще далеко не всем, разные устные традиции могли существовать одновременно, и в их числе могла быть не мессианская устная традиция. А главное – не мессианское восприятие. И, чтобы их согласовать, ввели прием с мессианской тайной. Никто просто не знал, кто именно Христос, поэтому так себя и вели. И, кстати, в Евангелии от Марка это заметно: действительно никто не знает, кто он на самом деле.

Евангелие от Марка построено по принципу узнавания. Происходит некое театрализованное действие, в котором главный герой неизвестен – мы узнаем его «по ходу пьесы». Персонаж выходит на сцену, но кто он – до конца никто не знает. По тому же принципу, что и сюжет пьесы «Ревизор»: показывают человека, который на протяжении всей истории выдает себя за кого-то, и только в конце выясняется, кто же он на самом деле. Только здесь все немного иначе: по ходу действия персонажи догадываются и сами для себя раскрывают эту тайну. Поэтому сцена крещения играет здесь роль именно некоторого вступления для слушателей и читателей. Создается впечатление, что на Иордане все же никто ничего не слышал, и похоже, что это правда так, иначе зачем нужна вся эта история с узнаванием и непониманием, кто такой Иисус. Идея в том, что каждый должен узнать сам. Вот это открытие истины внутри себя по сути дела – главный прием Евангелия от Марка. Тебе ее не преподносят, тебя побуждают раскрыть ее в самом себе и используют для этого определенные литературные приемы. Сегодня мы эти приемы уже не видим, более того, возможно, они для нас уже не эффективны, потому что мы все-таки живем в эпоху после Достоевского, Шекспира и Гете. Тем не менее в Евангелии используется один драматический прием: нам представляют героя и показывают, что до конца его никто не понимает и не узнает. В процессе действия происходит узнавание героя – кто же он такой на самом деле. Но это узнавание каждый должен совершить самостоятельно.

Мк. 1:35–36 «А утром, встав весьма рано, вышел и удалился в пустынное место, и там молился. Симон и бывшие с ним пошли за Ним».

Здесь есть существенная неточность перевода. В предлагаемой версии вся эта сцена в тексте выглядит несколько странно: утром, рано встав, Иисус вышел, удалился в пустынное место, там молился, а потом Симон и бывшие с ним пошли за ним. Но куда? Откуда они знали, куда идти? Почему не пошли сразу, или он всех предупредил? (Это, кстати, единственное место, где «Симон и бывшие с ним» называются именно так, а не «ученики».) Дело все в том, что в оригинале в этом стихе вместо слов «пошли за ним» гораздо более яркое, живое и выразительное описание их действий – они за ним «погнались» [18]. И тогда ситуация выглядит иначе: Иисус действительно раньше всех просыпается и куда-то уходит из города, где вчера исцелил бесноватых и снискал уже некоторую славу, Симон и бывшие с ним просыпаются и обнаруживают, что Иисуса нет. И решают бежать за ним. Почему?

Для понимания их действий нужно снова вернуться к контексту: для иудеев того периода фигура мессии – это фигура в первую очередь военного и политического вождя, а потом уже религиозного. И даже его собственные ученики видят его через эту призму.

Вот ученики просыпаются и видят, что вождя нет. Кто-то говорит, что он ушел рано утром. Это значит, что они проспали, а должны были следить за ситуацией: возможно, он уже войско где-то собирает. Поэтому они немедленно бегут за ним, находят его.

Мк. 1:37 «И, найдя Его, говорят Ему: все ищут Тебя».

Смысл фразы таков: «мы тебя потеряли». Здесь мы впервые встречаемся с некоторым противоречием: есть ожидания учеников и несоответствие этим ожиданиям. Для учеников было бы логично основать штаб в Капернауме и стягивать туда народ, а затем двинуться в военный поход. Но этого не происходит.

Мк. 1:38 «Он говорит им: пойдем в ближние селения и города, чтобы Мне и там проповедовать, ибо Я для того пришел».

Это подчеркнуто – пришел для того, чтобы проповедовать. Любопытно, что на протяжении всего дальнейшего действия книги Иисус будет постоянно подчеркивать, что ученики ошибаются, что они думают вообще не о том. Но они все равно не будут этого видеть. Постоянный лейтмотив – они думают одно, а на самом деле происходит что-то другое. Вот эта история про «одно и другое» для новозаветного жанра очень характерна. Забегая вперед, могу сказать, что «Книга Откровения» Иоанна Богослова построена на этом же приеме: слышу одно, вижу другое. Именно поэтому ее нужно толковать из этой позиции. Многие пытаются читать Апокалипсис буквально, выискивая там знаки и знамения, но на самом деле там все завязано на этом важном приеме – слышу одно, вижу другое. И если не знать и не применять его к книге Откровения, получается вообще страшная вещь. А вот если знать и применять, получается совсем другая история.

Здесь, в первой главе Евангелия от Марка, этот прием мы тоже видим: вы смотрите, но не видите, ждете одного, а на самом деле здесь совсем другое. И то, как это звучало где-то у пророков, вовсе не значит, что исполнится именно так, как вы этого ожидаете. Пророчество исполняется, но исполняется на новом уровне восприятия. А звучало оно так, как звучало, только потому, что по-другому его тогда воспринять не могли.

Мк. 1:39–43 «И Он проповедовал в синагогах их по всей Галилее и изгонял бесов. Приходит к Нему прокаженный и, умоляя Его и падая пред Ним на колени, говорит Ему: если хочешь, можешь меня очистить. Иисус, умилосердившись над ним, простер руку, коснулся его и сказал ему: хочу, очистись. После сего слова проказа тотчас сошла с него, и он стал чист. И, посмотрев на него строго, тотчас отослал его».

В этой истории у нас опять есть некоторые сложности с переводом. Дело в том, что вместо «умилосердившись над ним» в некоторых ранних текстах стоит слово «разгневавшись» [19]. Судя по всему, «разгневавшись» в более поздних рукописях пытались заменить на другой вариант, который тоже встречался – «умилосердившись». И это слово убирают потому, что сложно приписать Иисусу эмоции гнева, особенно в поздней церкви. Убирают, хотя «умилосердившись» и не коррелирует с последующим стихом, где Христос «смотрит строго».

Возникает вопрос: почему возникает гнев, откуда он вообще? Здесь нужно вспомнить, кто такие прокаженные, что с ними происходит, как они живут. А находятся они в лепрозории – в изоляции, потому что природа этого заболевания достаточно сложная. В древности любое кожное заболевание, которое распространялось по телу, включая даже лишай, воспринимали как проказу и часто не отличали одно от другого. Жизнь прокаженных была весьма печальна, потому что, едва заболев проказой, человек становился изгоем. Причем не просто изгоем, считалось, что этого человека больше нет, к нему никто больше не мог подойти. И ему запрещено подходить к кому бы то ни было. Больные обязаны были носить с собой маленькие колокольчики, чтобы люди слышали звон издалека и могли отойти. Если прокаженный такой колокольчик не носил, его могли забить камнями. Так что прокаженный – это, по сути, живой труп. Были специальные долины прокаженных, где люди жили, собираясь в сообщества, куда им приносили еду. Никто с ними не общался, а если они и выходили куда-то, это было опасное мероприятие, и никто за руку с ними не здоровался, их обходили стороной. Да и сам прокаженный не рискнул бы идти в места скопления людей – просто потому, что это было опасно для его жизни. Вообще, в древности (да и сегодня тоже) любая болезнь, особенно социально не одобряемая, воспринималась как наказание Божие. То есть если человек заболел проказой, это произошло потому, что он в чем-то провинился, и Бог его за это покарал. Значит, этот человек – тайный грешник, и вот Бог наконец показал, кто он на самом деле, наслав проказу. Поэтому прокаженные – изгои не только в медицинском и социальном плане, но и в религиозном.

И вот такой прокаженный приходит к Иисусу со словами «если хочешь, можешь меня очистить». Здесь тоже весьма сложная история, и фразу «умоляя его и падая перед ним на колени» можно осмыслять по-разному. С одной стороны, человек в отчаянии, падает на колени и просит: «если хочешь, можешь меня очистить», а с другой – это человек на дне отчаяния, ему нечего терять. И он приходит к Иисусу не потому, что верит и надеется, а потому что ему больше не во что верить и не на что надеяться. И тогда вся эта сцена – это не приход верующего, а демонстрация горького сарказма: «ну, давай, попробуй меня очистить, если можешь, если хочешь, если у тебя получится. То, что ты сейчас исцелял вот этих людей, это все ерунда, попробуй-ка справиться с проказой!» И вот если мы смотрим на ситуацию в таком ключе, становится понятно, почему в 41-м стихе появляется гнев, а чуть дальше, в 43-м, Иисус смотрит строго. Гнев здесь обычная эмоция в ответ на провокацию. При этом обратите внимание: эмоция есть, и тем не менее Христос простирает над ним руку, прикасается к нему и говорит: «хочу, очистись». Заметьте, что в другой ситуации, исцеляя бесноватого в синагоге, он не прикасался.

История с прикосновениями Христа крайне любопытна. Ранее нам показали, что для того, чтобы совершить какое-то чудо (исцеление, изгнание), ему не нужно ничего делать, ему достаточно просто сказать. А чуть позже выяснится, что ему и говорить на самом деле не надо. Но здесь он совершает определенное действие: протягивает руку и касается прокаженного, что вообще-то является нарушением – прокаженных касаться нельзя. То, что Иисус регулярно совершает нарушения закона, мы знаем, однако здесь он мог бы просто сказать: «хочу, очистись». Он же демонстрирует следующее: «Я не просто готов тебя исцелить, я принимаю тебя, я уничтожаю дистанцию между нами». Христос сперва прикасается, а потом произносит: «хочу, очистись». Он как бы принимает правила игры прокаженного и показывает, что на самом деле он действительно это может, и в первую очередь потому, что принимает его, пусть даже таким, в этой бездне отчаяния. «После сего слова проказа тотчас сошла с него, и он стал чист. И, посмотрев на него строго, тотчас отослал его». Христос посмотрел на прокаженного строго, потому что это был педагогический акт. Человек, находящийся в отчаянии, пытается спровоцировать Иисуса, в ответ на что тот его исцеляет, но потом говорит со строгостью: «Иди и никому не рассказывай». В этой сцене есть экспрессия, напряжение, которое постоянно пытаются убрать из текста поздние переписчики, потому что там слишком много сильных аффектов, сильных эмоций, которые в поздней традиции будут считаться неуместными (гнев, раздражение). У Иоанна мы вообще не найдем упоминаний о том, что Христос разгневался по-человечески, а у Марка это есть. То есть здесь мы видим наиболее человеческое лицо Иисуса. И хотя его периодически пытаются сделать более божественным, оно все равно здесь видно лучше, чем в остальных текстах.

Мк. 1:44 «…и сказал ему: смотри, никому ничего не говори, но пойди, покажись священнику и принеси за очищение твое, что повелел Моисей, во свидетельство им».

Это отсылка к Ветхому Завету, в котором есть конкретные указания, что должен делать прокаженный, если он выздоровел. Он должен пойти к священнику, показать, что он очистился, чтобы священник после осмотра объявил его чистым. В дальнейшем человек мог жить обычной жизнью. Итак, Иисус, по сути, говорит: «Иди и выполни то, что положено по закону. Ты очистился».

Мк. 1:45 «А он, выйдя, начал провозглашать и рассказывать о происшедшем, так что Иисус не мог уже явно войти в город, но находился вне, в местах пустынных. И приходили к Нему отовсюду».

Христос говорит: «Иди и никому не рассказывай», – а человек поступает наоборот. То есть Иисус пытается настойчиво скрыть себя, а о нем пытаются настойчиво объявить, и это повторяется в Евангелии постоянно.

В Галилее Христос ходит по рыбацким деревням. Пока он просто ходит, проповедует и исцеляет, хотя уже сейчас ученики все это воспринимают как подготовку. А чудеса, которые он творит, понимают как знамение, которое провозвещает, кто он такой. По их мнению, он духовный вождь, а значит, и военно-политический. И ждут они от него именно военно-политического лидерства. И очень хотят, чтобы он его принял, а Христос его очень не хочет принимать и всячески от этого уклоняется. Именно поэтому он постоянно просит, чтобы никто ничего не рассказывал о чудесах.

Мк. 2:1–2 «Через несколько дней опять пришел Он в Капернаум; и слышно стало, что Он в доме. Тотчас собрались многие, так что уже и у дверей не было места; и Он говорил им слово».

Напоминаю, что у дверей места было в принципе немного.

Мк. 2:3–4 «И пришли к Нему с расслабленным, которого несли четверо; и, не имея возможности приблизиться к Нему за многолюдством, раскрыли кровлю дома, где Он находился, и, прокопав ее, спустили постель, на которой лежал расслабленный».

Восточные дома имели не двухскатные, а плоские крыши, на которые можно было выйти в период вечерней прохлады. Часто крыша одного дома служила площадкой для другого, потому что дома могли строиться на разных уровнях. То есть, чтобы попасть на крышу дома, не обязательно нужно было туда залезать. История с подъемом парализованного в носилках на крышу дома, чтобы потом через крышу его спустить, все-таки сложнее, чем просто попросить всех расступиться. Поэтому на крышу они попадают, судя по всему, достаточно просто: обойдя по другой улице и попав в дом, стоящий на более высоком уровне. Они раскапывают крышу, что само по себе довольно дерзко. Но у этих людей есть совершенно четкое намерение и стремление представить парализованного перед Иисусом, и они его выполняют.

Мк. 2:5–12 «Иисус, видя веру их, говорит расслабленному: чадо! прощаются тебе грехи твои. Тут сидели некоторые из книжников и помышляли в сердцах своих: что Он так богохульствует? кто может прощать грехи, кроме одного Бога? Иисус, тотчас узнав духом Своим, что они так помышляют в себе, сказал им: для чего так помышляете в сердцах ваших? Что легче? сказать ли расслабленному: прощаются тебе грехи? или сказать: встань, возьми свою постель и ходи? Но чтобы вы знали, что Сын Человеческий имеет власть на земле прощать грехи, – говорит расслабленному: тебе говорю: встань, возьми постель твою и иди в дом твой. Он тотчас встал и, взяв постель, вышел перед всеми, так что все изумлялись и прославляли Бога, говоря: никогда ничего такого мы не видали».

Здесь нужно учесть, что древний оригинальный текст (точнее, самые древние кодексы) не содержит пунктуации. Это сегодня мы видим двоеточия, кавычки, восклицательный и вопросительный знаки, запятые, точки, пробелы, разбивку на стихи, разбивку на главы. Наиболее древние кодексы представляют собой картину, достаточно сложную для нашего восприятия. Так выглядит фрагмент одного из наиболее древних кодексов – Синайского [20]. Обратите внимание, здесь нет пробелов и знаков препинания. Здесь появляются какие-то знаки и надписи на полях, но сам текст сплошной. Это важно по той причине, что в некоторых случаях текст можно разбить по-разному – как в знаменитой фразе «казнить нельзя помиловать», где от постановки запятой смысл текста меняется до противоположного. А если в целом тексте нет знаков препинания – тем более не всегда понятно, что с ним делать. Есть определенные приемы, которые помогают понять, где начало слова или предложения, а где конец. Например, для этого служили Ъ (ер) и Ь (ерь). Сейчас они перестали обозначать звуки и превратились в знаки для указания на твердость или мягкость согласного. Но в старославянском тексте они означали придыхание, то есть ослабленный гласный звук, который чаще всего употреблялся на конце слова (в дореволюционных текстах они еще использовались). Поэтому Ъ и Ь помогали определять границы слов в тексте, написанном без пробелов.

Но вот границы прямой речи и знаки препинания нельзя определить никак иначе, чем по смыслу. И не всегда этот смысл можно понять однозначно. В синодальном переводе кавычки не стоят (когда он делался, были немного другие правила русского языка), но можно прочитать так: «Иисус, тотчас узнав духом Своим, что они так помышляют в себе, сказал им: “Для чего так помышляете в сердцах ваших? Что легче? сказать ли расслабленному: прощаются тебе грехи? или сказать: встань, возьми свою постель и ходи?”» В этой версии Иисус сам задает вопрос: «Что легче? сказать ли расслабленному: прощаются тебе грехи? или сказать: встань, возьми свою постель и ходи?» Но знаки можно расставить иначе – таким образом, что вопрос, что легче, станет содержанием помыслов книжников: «Иисус, тотчас узнав духом Своим, что они так помышляют в себе, сказал им: “Для чего так помышляете в сердцах ваших: “Что легче? сказать ли расслабленному: прощаются тебе грехи? или сказать: встань, возьми свою постель и ходи?”».

То есть здесь прямая речь книжников стоит внутри прямой речи Иисуса – он формулирует, что про себя помышляют книжники (выделено жирным шрифтом). И действительно, судя по всему, это и есть то, о чем думают книжники. Действительно, ведь легче сказать «прощаются тебе грехи» – результат этих слов невозможно проверить и нельзя доказать. Подобными фразами можно разбрасываться безнаказанно, любой может сказать: «Так, люди, прощаются вам ваши грехи». Не факт, что кто-то после этих слов почувствует себя прощенным. Кстати, это касается и института исповеди. То, что над тобой прочитали молитву, еще не означает, что ты почувствовал себя прощенным. Здесь много субъективного, это неизмеримый показатель, его вообще никак нельзя проверить. Зато звучит эффектно: «прощаются тебе твои грехи». Поэтому мысли книжников просты: он грешник, он богохульствует, а еще он жулик, ведь это же проще – сказать «прощаются тебе твои грехи», а попробуй сказать «встань и иди».

Здесь есть еще один интересный момент. Иисус сотворил уже много чудес, но про них как будто постоянно забывают, хотя кто-то рассказывает об исцелениях, и к нему стекаются толпы. В этом есть противоречие: с одной стороны, он постоянно скрывает свои чудеса, с другой – все про это знают, а с третьей – кажется, как будто никто не знает, и вообще он впервые начинает их совершать. Противоречие можно разрешить, если понять, что эти действия имели не такой масштаб, как мы себе представляем. Христос мог находиться каждый раз в новой социальной группе, где о его действиях еще ничего не было известно.

В данном эпизоде действие происходит в Капернауме, где Иисуса точно видели и знают. Почему же книжники недовольны его действиями, если он исцеляет людей? Дело в том, что, совершая все эти чудеса, Иисус постоянно говорит слова, вызывающие смущение, негодование, гнев, открытое раздражение. В итоге то, что он делает, оценивается положительно, но то, что говорит, – нет. В этом и заключается диссонанс восприятия его действий, особенно для религиозно настроенных людей.

Мк. 2:10–12 «Но чтобы вы знали, что Сын Человеческий имеет власть на земле прощать грехи, – говорит расслабленному: тебе говорю: встань, возьми постель твою и иди в дом твой. Он тотчас встал и, взяв постель, вышел перед всеми, так что все изумлялись и прославляли Бога, говоря: никогда ничего такого мы не видали».

«Сын Человеческий имеет власть на земле прощать грехи» – здесь мы сталкиваемся с частым самообозначением Иисуса «Сын Человеческий», он регулярно так себя называет. Это выражение встречается в Ветхом Завете – Иисус его не выдумывает, а заимствует оттуда. Позднейший церковный дискурс зацепился за этот фразеологизм как за его самосвидетельство, что он есть истинный человек в дополнение к тому, что он также и Бог. Впоследствии эта фраза – «Сын Человеческий» – была даже внесена в определенные догматические формулы (те же халкидонские [21]) как основание того, что он есть истинный Бог и истинный человек, то есть этим самоназванием Христос подчеркивает, что он – человек. Но это похоже на подгонку фактов под заданную идею.

«Сын Человеческий» – специфическая восточная словесная конструкция, которая не подразумевает никакого пафоса и просто значит «человек, сын человека». Для этой культуры характерно в определении человека обращаться к теме отца. Например, используются ругательства типа «сын осла», что, по сути, означит «ты осел». Но сказать «ты – сын осла» – это не просто обозвать ослом, это еще и предков назвать ослами, то есть оскорбить весь род. Если учесть родовой характер древней религиозности, определение человека через качества отца – естественный прием. Поэтому самообозначение «Сын Человеческий» – это не что иное, как калька восточного «человек».

Итак, когда Христос говорит: «Сын Человеческий имеет власть на земле прощать грехи», – кого он имеет в виду – себя или человека вообще? Можно истолковывать это, исходя из уровня восприятия текста. Если мы воспринимаем его исключительно как рассказ о Всевышнем, проповеднике или чудотворце, то, конечно, он говорит про себя. Но если мы вернемся к идее, что это повествование предлагает некоторый принцип узнавания, что каждый должен сам для себя что-то открыть внутри этого повествования, а главное – внутри этой Благой Вести, то это утверждение Христа – открытие некоторой внутренней реальности. Об этом будет еще много слов – например, «Царство Божие внутри вас, и не придет оно заметным образом», и все многочисленные притчи, которые рассказывают о том, что Царство Божие сокрыто, как зерно, которое никто не видит. Все это постоянно возвращает читателя к внутреннему созерцанию, переводит внимание с внешних событий на внутреннюю реальность – как дзенские притчи и коаны [22], которые имеют внешний сюжет, но направляют к внутреннему созерцанию. Вся мистическая поэзия построена таким же образом. Весь этот текст, по сути, предлагает нам некоторые события, которые должны перенаправить вектор от внешнего к внутреннему. И вопрос, какой же именно человек имеет власть прощать на земле грехи, является здесь фундаментальным.

Вернемся к истории с прокаженным. По сути, касаясь его, Иисус уничтожает дистанцию, соглашается с тем, что этот прокаженный не является великим грешником, что эта болезнь – не наказание за какие-то скрытые грехи. Он его принимает. Он говорит: «Прощаются тебе твои грехи», – это значит: «я против тебя ничего не имею», «я тебя принимаю». Здесь уместно вспомнить, что некоторые болезни имеют психосоматическую природу. Например, когда человек чувствует, что по отношению к его речи окружающие настроены враждебно, не дают ему права голоса, но потребность высказаться есть – начинается ангина (это будет психосоматическая ангина, хотя бывает и другая). Если на человека взвалено очень много обязательств, от него многого ждут – у него начинает болеть спина. Существует немало других подобных примеров. Но если тому, у кого ангина, вдруг кто-то говорит: «Мы поняли, что ты хотел сказать, говори», – если устранена внутренняя причина, ангина может пройти очень быстро, потому что она имеет причину не бактериальную, а психосоматическую. То есть принятие человека может вернуть кого-то в обычную человеческую жизнь, исцелить его. Именно поэтому Христос касается прокаженного, хотя этого делать нельзя.

Когда Христос говорит: «Прощаются тебе грехи твои», – это значит: «Ты теперь можешь ходить, можешь делать, что угодно». Также и фраза, что Сын Человеческий имеет власть на земле прощать грехи, представляет собой перенос акцента с Бога, который прощает грехи, на человека, который прощает грехи. И это не про то, что «я среди вас Бог». Это вот о чем: «Вы сами друг другу как боги, и пока вы друг к другу имеете претензии, вы и болеете. Причем болезни могут быть не только внутренними, но и внешними. А вот если этих претензий не иметь, то и реальность меняется». Кстати, в другом месте Христос прямо будет об этом говорить: «Прощайте, и будет прощено вам». Чтобы наступила новая реальность, нужно совершить акт прощения. И должны его совершить все. В данном случае Иисус эту функцию берет на себя и говорит: «Прощаются тебе грехи». По большому счету это театрализованная притча, пророческое действо. Вообще, у пророков доминирующей формой не всегда были слова, но часто – театрализованные действа, они часто изображали какие-то сценки, чтобы что-то продемонстрировать. Здесь происходит то же самое. Иисус берет эту функцию на себя как бы от лица Бога – то есть если вы ждете, что с неба спустится особая милость, и Бог придет прощать ваши грехи, ждать можно очень долго. Но ваши грехи в первую очередь друг против друга. Оставьте претензии, простите друг другу, и тогда реальность изменится. И вся эта притча заострена именно на этом акценте. Книжники говорят: «Кто может прощать грехи, кроме Бога?» И Христос дает им ответ и сразу же демонстрирует это на практике. Люди сами должны это делать, потому что они и есть те самые боги, которые наказывают. Имея друг к другу претензии, люди формируют определенную реальность: если вы затыкаете кому-то рот – он немеет, если вы говорите кому-то «замри» – он может замереть. Это про силу человеческого слова и силу человеческого прощения.

«Он тотчас встал и, взяв постель, вышел перед всеми, так что все изумлялись и прославляли Бога, говоря: никогда ничего такого мы не видали». Неужели они никогда не видели, чтобы парализованный был исцелен? Возможно. А возможно, они не видели совсем другого – реальности, в которой человек совершает то, что вроде бы не должен.

Глава 5

Мк. 2:13–28

Призвание левия (Матфея) – Вопрос о посте – Христос и суббота

Мк. 2:13–14 «И вышел Иисус опять к морю; и весь народ пошел к Нему, и Он учил их. Проходя, увидел Он Левия Алфеева, сидящего у сбора пошлин, и говорит ему: следуй за Мною. И он, встав, последовал за Ним. И когда Иисус возлежал в доме его, возлежали с Ним и ученики Его и многие мытари и грешники: ибо много их было, и они следовали за Ним».

Рассказывается про то, что народ ходит за Иисусом и слушает его наставления, однако неизвестно, чему именно учит их Иисус. О том, что он учит, но без пояснения содержания будет упоминаться довольно часто. Здесь евангелист тоже говорит об этом мимоходом: «И вышел Иисус опять к морю; и весь народ пошел к Нему, и Он учил их».

Сразу после этого происходит переход к другому эпизоду: «Проходя, увидел Он Левия Алфеева, сидящего у сбора пошлин, и говорит ему: следуй за Мною. И он, встав, последовал за Ним. И когда Иисус возлежал в доме его, возлежали с Ним и ученики Его и многие мытари и грешники: ибо много их было, и они следовали за Ним». Мытари – это, по сути, налоговая инспекция, госслужащие в некотором роде. Проблема здесь заключалась в том, что господствующим государством в это время является Римская империя, то есть мытари собирали налоги и пошлины в пользу Римской империи. Тем самым они не поддерживают идеи национального единства и независимости, да и фактически являются национальными предателями для основной массы народа. Кроме того, подать собирается римской монетой с изображением цезаря, который является, по сути, божественной фигурой. Поэтому эта монета для евреев практически богохульна и, соответственно, ритуально нечиста. То есть тут присутствует один неприятный для евреев момент – скрытое идолопоклонство, и, соответственно, мытари предстают перед общей массой в крайне некрасивом свете. Интересно, что Левий – не столько имя, сколько прозвище или фамилия, и это отсылает нас к колену Левия – левитам. Это особое колено, которое было приставлено на службу в храме и питалось от храма. Если этот человек действительно левит, то он вдвойне беспринципен. Вместо того чтобы заниматься служением в храме, он собирает налоги в пользу римлян.

Как сейчас, так и раньше налоговых инспекторов никто особенно не любил, но во времена Иисуса это было выражено особенно ярко. Сегодня у нас есть юридический принцип – презумпция невиновности, то есть, если человека в чем-то обвиняют, сначала нужно доказать, что обвинения состоятельные. Если никто не доказал вины, то и дела никакого нет. Это общий международный принцип. Суть его в том, что человек не обязан доказывать свою невиновность, пока не будет доказано обратное. А вот в древнем мире действовал противоположный принцип – презумпция виновности. Считалось, что если человек мог совершить какое-то преступление и у него были для этого все условия, и не было свидетелей, то он его совершил. Принцип презумпции виновности можно обнаружить даже в нашей классической литературе: считалось недопустимым, чтобы юноша с девушкой оставались в комнате наедине. После такого, даже если они сидели в разных углах, они были обязаны пожениться. В древности презумпция виновности касалась денег: если человек мог украсть, значит, украл. Мытарю украсть проще всего, а раз мог, значит, точно взял, соответственно, он еще и вор. Была возможность, значит, он ею воспользовался – доверять человеческой морали было не принято.

Когда Христос призывает к себе мытаря Левия Матфея, по сути, он повторяет ту же историю с призванием апостолов-рыбаков, но с той разницей, что у Матфея было хорошее чиновничье место. Однако он последовал за Христом. Почему? Здесь традиционный дискурс обычно сообщает, что он, грешник, услышав проповедь Иисуса, раскаялся и последовал за ним. Однако на эту историю можно посмотреть и иначе: за Иисусом идут не потому, что услышали проповедь, которая пробудила в них покаяние (хотя и это тоже), а потому, что Иисус для них – сильная политическая фигура военного вождя. За Иисусом идут не как за учителем, они идут за мессией, царем, который способен, по их мнению, свергнуть римское правительство. Если он мессия, если действительно о нем говорили пророки, и он – тот, который установит подлинное царство Израиля, то, конечно, лучше быть с ним. Надо полагать, что у евреев того периода не было другого варианта понимания этого пророчества – только как возвращение политической самостоятельности Израиля от Римской империи и, более того, окончательная и бесповоротная победа над ней. К тому же, если человек выбрал работу мытаря, можно предположить, что он весьма прагматичен и мог увидеть свою выгоду в том, чтобы быть рядом с мессией и потенциальным будущим Царем, а не на стороне Римской империи, которая скоро может пасть. Здесь не требуется какой-то дополнительной мистической или специфической духовной нагрузки: фигура мытаря тут вполне человеческая, и, возможно, на тот момент он не испытывал особого раскаяния. Хотя Левий Алфеев, который сначала сидит у сбора пошлин, а затем следует за Христом, потому что ему это выгоднее, при желании сможет сказать, что ранее его работа была ошибкой, но теперь он все осознал. И это весьма важно понять, потому что ученики до последнего момента будут ожидать политического и военного лидера, несмотря на общий контекст и характер совершаемых Христом действий.

Мк. 2:15–16 «И когда Иисус возлежал в доме его, возлежали с Ним и ученики Его и многие мытари и грешники: ибо много их было, и они следовали за Ним. Книжники и фарисеи, увидев, что Он ест с мытарями и грешниками, говорили ученикам Его: как это Он ест и пьет с мытарями и грешниками?»

Как они увидели, с кем он ест, откуда? Вообще, иногда по тексту возникает странное ощущение, будто за Иисусом буквально толпами ходят фарисеи и книжники, что, конечно, маловероятно. Если это дом мытаря, то откуда там фарисеи и книжники? Для них это дом нечистый, они туда не войдут. Тогда как они могли это увидеть? Значит, этот момент стоит воспринимать не буквально – они просто узнали об этом. На самом деле всегда есть кто-то, кто расскажет свежие новости про человека, претендующего на мессианство, всегда найдутся люди, которые подвергнут критике его действия и расскажут тем, кого считают авторитетом. Естественно, высокоумные фарисеи и книжники осведомлены о его действиях и задаются вопросом – при этом приходят с ним не к нему, а к ученикам (так часто бывает, когда человеку не хотят говорить что-то лично), – почему их учитель ест и пьет с мытарями и грешниками.

Фарисеи – это для библейского времени явление относительно новое. В Ветхом Завете их нет. Судя по всему, это течение возникает в период вавилонского плена. Само слово «фарисей» [23], возможно, происходит от «фарси» [24] – «персидский». То есть они в их учении есть отголоски персидского влияния. В действительности фарисеи привносят в иудейский дискурс нечто новое, чего в нем раньше не было, а именно веру в телесное воскресение, в существование субстанциально отдельной души. Это принципиально важно, потому что дальше из текста мы узнаем, что есть саддукеи, которые не верят в существование души и телесное воскресение. При этом саддукеи – основная священническая каста. В понимании православного человека неверие в присутствие души и воскресение практически равносильно неверию в Бога. Однако саддукеи верят в Бога и читают Писание. Здесь важно остановиться на том, что Ветхий Завет в своем оригинальном прочтении (не в переводном) действительно не предполагает, что можно говорить о какой-то отделенной субстанциально душе и что есть воскресение. Есть единственная жизнь, она здесь, и здесь человека Бог либо награждает, либо карает. Нет никаких ангелов и духов. Все ангелы – просто вестники. Даже в истории с Мамврийским дубом, Авраамом и тремя странниками в тексте действительно три странника, а не юноши с крыльями. И вообще единственный образ в Ветхом Завете, как-либо напоминающий сложившееся представление об ангелах, – это крылатые женщины у Иезекииля, которые больше нигде не повторяются. Поэтому ангел – это человек, который послан Богом. Для ветхозаветной традиции это было обычной историей, особенно учитывая, что самым главным каноническим источником считалась все-таки Тора, а не Танах (сведение Библии в один корпус – достаточно позднее явление), а Тора – исключительно Пятикнижие, в котором вообще все достаточно прагматично и никаких мистических существ нет.

Итак, фарисеи – течение внутри иудаизма, в котором появилось представление о воскресении мертвых и существовании ангелов. То есть идеи о воскресении были у иудеев до прихода Христа. Фарисеи были сосредоточены на ожидании пришествия мессии. На самом деле они во многом понимают эту историю с мессией гораздо более духовно, чем остальные. Удивительно, но у них есть много общего с Иисусом, хотя и получается так, что они становятся его злейшими врагами. Если саддукеи – священническая каста, то фарисеи – это мирское течение, распространенное среди обычных людей. В ожидании мессии они сосредотачиваются на том, чтобы вести свою жизнь по тем же принципам, которые предписаны священникам. Они соблюдают те же ритуалы чистоты, что и саддукеи. В принципе все, что делают фарисеи, законом для обычных людей не предписано. Все эти ритуальные омовения, молитвы, посты – это только для касты священников. То есть это исключительно инициатива фарисеев. Можно этого не делать, но поскольку все хотят царство мессии, почему бы не начать. Идея фарисеев в том, чтобы все стали праведными. И в общем-то, они имеют определенный успех. В этой среде рождается история с изучением Торы, именно в ней появляется синагогальная культура, поэтому, приходя в синагогу, Иисус неизбежно встречается с фарисеями. И их не так мало, как нам кажется. К ним могут принадлежать достаточно многие категории лиц, которые окружают Иисуса, и даже если они не принадлежат к фарисейству официально, они могут быть сочувствующими. По сути фарисейство – определенный образ мыслей, достаточно распространенный в отличие от саддукейства, которое имеет узко кастовую природу.

Мк. 2:17 «Услышав сие, Иисус говорит им: не здоровые имеют нужду во враче, но больные; Я пришел призвать не праведников, но грешников к покаянию».

Это ответ Иисуса на вопрос, заданный фарисеями его ученикам. Пришел призвать не праведников, но грешников, но есть ли праведники? Если для праведности необходимо соблюсти все предписанные законы, то грешники все. Однако, говоря так, Иисус не выносит какого-то особого суждения об этих людях. И речь идет вовсе не о значимости закона, как можно подумать, если вырвать эти слова из контекста.

Здесь заканчивается один блок текста и начинается другой, тематически уже не связанный с предыдущим.

Мк. 2:18 «Ученики Иоанновы и фарисейские постились. Приходят к нему и говорят: почему ученики Иоанновы и фарисейские постятся, а Твои ученики не постятся?»

Иоанновы – это Иоанна Предтечи. Вообще, идея поста два раза в неделю отнюдь не христианская, она практиковалась еще у иудеев. В законе нет требования поститься дважды в неделю – это исключительно инициатива самих течений, в данном случае последователей Иоанна Предтечи и фарисеев. Закон этого не приписывает, но это считается духовно полезным. И Иисус мог бы ответить: в законе не написано, поэтому и не постятся. Но тем самым он бы, возможно, снизил значимость духовной эволюции, ведь хорошо было бы, чтобы люди сами пришли к пониманию, что поститься лучше, чем не поститься, а свобода лучше, чем несвобода.

Мк. 2:19–20 «И сказал им Иисус: могут ли поститься сыны чертога брачного, когда с ними жених? Доколе с ними жених, не могут поститься, но придут дни, когда отнимется у них жених, и тогда будут поститься в те дни».

Ученики находятся рядом с Иисусом, метафорически это свадьба, а он жених. Друзья жениха на свадьбе, естественно, не постятся, но когда праздник закончится, «жених отнимется», тогда они будут грустить и поститься. Возникает вопрос: когда придет то самое время, когда отнимется жених? Традиционное толкование: это произошло, когда спаситель умер, тогда ученики начали тосковать и поститься. Но при этом нам известны слова Иисуса при его вознесении о том, что он будет с нами до скончания века. А это значит, что жених никуда не делся, и единственный исторический момент, когда ученики могли печалиться и поститься, – это когда Иисус был арестован и затем распят на кресте. Все остальное время, получается, поста быть не может: либо мы верим в то, что Иисус действительно всегда с нами, либо рассуждения о его пребывании с нами до скончания века – только демагогия (и такой демагогии в современном дискурсе очень много). Опираясь на этот текст, можно сделать только один вывод: если мы считаем, что Иисуса с нами нет, тогда мы можем, конечно же, поститься, но тогда, получается, мы не верим тому самому откровению, что он теперь с нами во все дни до скончания века и его присутствие действительно среди нас.

Дело в том, что пост, который установили фарисеи, – не траурный, как было раньше, это пост аскетический, как и у Иоанна Предтечи. Для иудеев пост чаще всего носил траурный характер, но здесь речь идет о посте праведности, и это нарождение аскетики.

В этой истории интересно то, что фарисеи уже обнаруживают Иисуса вкушающим еду с мытарями и грешниками у Левия в доме. А совместное застолье для древнего мира – это признак союза, согласия и дружбы. Так возникает некоторое напряжение. Начиная с 14-го стиха, евангелист рассказывает про эпизоды, в которых видно все больше и больше эпатажа в поведении и высказываниях Иисуса.

Мк. 2:21–22 «Никто к ветхой одежде не приставляет заплаты из небеленой ткани: иначе вновь пришитое отдерет от старого, и дыра будет еще хуже. Никто не вливает вина молодого в мехи ветхие: иначе молодое вино прорвет мехи, и вино вытечет, и мехи пропадут; но вино молодое надобно вливать в мехи новые».

Небеленая ткань – значит, нестиранная и еще не севшая. Соответственно, когда вещь с такой заплатой постирают, ткань сядет, и вещь будет испорчена. То есть если ткань новая, к старой ткани пришивать ее бессмысленно. Мехи – это кожаные бурдюки, в которые можно заливать жидкости, в том числе вино. Когда бродит молодое вино, оно может порвать старые мехи.

Молодое вино – это метафора нового учения, мехи – учение старое. Новое плохо сочетается со старым – такова основная идея. Но что есть новое? У многих создается впечатление, что Новый Завет – это обновленный Ветхий, то есть нужно стараться делать то же, что и фарисеи, только лучше и праведнее. Однако возникает закономерный вопрос: в чем тогда принципиальная разница? По этой логике, Новый Завет – лишь более строгий, дополненный свод правил. До Иисуса было несколько заветов: с Адамом, с Ноем, с Авраамом. В каждом случае был новый союз и, по сути, новый завет. В библеистике уже давно утвердилось правило, что понятие «Ветхий Завет» нигде не фигурирует. Правильнее воспринимать Ветхий Завет не как старый, а как первый, потому что за ним последовал второй, третий, четвертый. Более того, иногда между Богом и каким-то конкретным человеком заключается собственный отдельный договор на специфических условиях. Тогда в чем принципиальное отличие Нового Завета? Он обновленный или новый концептуально? И на самом деле ответ прост – Новый Завет принципиально иной, и вот эта инаковость и обозначается метафорами этого текста. Оба образа – вино и меха, новая и старая ткань – выражают идею противостояния.

Мк. 2:23–24 «И случилось Ему в субботу проходить засеянными полями, и ученики Его дорогою начали срывать колосья. И фарисеи сказали Ему: смотри, что они делают в субботу, чего не должно делать?»

Кажется, что это несколько странные отрывки, потому что Иисус с учениками в субботу идет полями, ученики срывают колосья, трут между ладонями и едят зерна. В вину им вменяется то, что они обрабатывают зерна, – а это работа. Но интересно здесь другое – откуда фарисеи узнали, что Иисус с учениками это делали? Фарисеев с ними, конечно, не было, но напрашивается вывод, что кто-то присматривает и рассказывает им. То есть речь идет о постоянном наблюдении: возможно, некто из среды учеников, смущенный происходящим, стремится свериться по поводу этой ситуации с другими мудрыми людьми. Кому-то из них нужна верификация, можно ли вести себя таким образом, как предлагает Иисус, и он хочет удостовериться у фарисеев.

Мк. 2:25–26 «Он сказал им: неужели вы не читали никогда, что сделал Давид, когда имел нужду и взалкал сам и бывшие с ним? как вошел он в дом Божий при первосвященнике Авиафаре и ел хлебы предложения, которых не должно было есть никому, кроме священников, и дал и бывшим с ним?»

Эту любопытную историю можно обнаружить и в Ветхом Завете. Там, правда, священника Авиафара не было, что, кстати, наводит на мысль, что Иисус ошибся в имени первосвященника. Или он знает нечто, чего не знает Ветхий Завет. Значит, неточность либо в тексте книги, либо в словах Иисуса. Скорее всего, дело в том, что Иисус берет эту информацию не из оригинального текста, а из таргумов – толкований, вторичных источников. Вообще, часто цитаты, которые использует Иисус и впоследствии апостолы, взяты не из оригинальных текстов, а из толкований – облегченных, переведенных и адаптированных для простых людей текстов. Тогда не было столь трепетного отношения к оригиналу в духе «а давайте не будем переводить, это священный язык». Единственный вариант – когда Тору читали в аутентичном изложении, но коротенькими отрывками, а после долго рассуждали о прочитанном.

Так о чем же история, которую вспоминает Иисус? Во времена Ветхого Завета была скиния, где находилась Святая святых [25]. Там приносились определенные жертвы. Животных приносили в жертву во дворе скинии, а особые жертвы, более священные – хлеб, зерно, масло, вино – вносились внутрь, в Святое. Там стоял стол, на котором они стояли как жертва Богу [26] и считались великой святыней. Первосвященники, которые служили в скинии, должны были все это съесть. Но если кто-то, кроме священников, прикасался к сакральной еде, за осквернение святыни полагалась смертная казнь. Давид, о котором вспоминает Иисус, действительно, убегая от Саула [27], попал в скинию, где за неимением другой еды съел жертвенный хлеб, и это было прямое нарушение закона и, по сути, кощунство. Здесь Иисус апеллирует к этому событию, хотя можно было бы просто сказать, что закон не воспрещает по субботам перетирать зерна в ладонях. Если проанализировать характер примеров, которые приводит Христос, можно увидеть одну отличительную черту, которая их связывает: в центре находится человек. Фарисеи приходят к Иисусу с законом, где четко указано, что необходимо делать. Христос в принципе избегает обращения к закону: его интересует человек и его нужда. Если следовать логике Иисуса, все очень просто – все для человека, а коль скоро это для человека, значит, можно этим пользоваться, а иначе зачем вообще этот закон и все эти книги.

Мк. 2:27–28 «И сказал им: суббота для человека, а не человек для субботы; посему Сын Человеческий есть господин и субботы».

Снова эта формула – «Сын Человеческий». Кто это – конкретный человек Иисус или человек как таковой? «Сын Человеческий имеет власть… прощать грехи» (Мк. 2:10) и «Сын Человеческий есть господин и субботы». В том и другом случае общий контекст подсказывает, что это скорее любой человек. Фраза «суббота для человека, а не человек для субботы» все-таки подразумевает, что это правило касается всех людей. Суббота здесь выступает символом закона, так что можно сказать, что закон для человека, а не человек для закона; правила для человека, а не человек для правил; Писание для человека, а не человек для Писания и т. д. И это, конечно, возмутительно для таких блюстителей закона, как фарисеи, у них включается родительская позиция: это что же, каждый будет делать, что хочет?

Иисус всегда делает акцент на человеке. Даже если вспомнить цитату «кесарево кесарю, Божье Богу» (Мф. 22:21) – человек стоит в центре, то есть все-таки именно человеком мы измеряем закон. И коль скоро что-то в законе не вмещается в человека, значит, проблема с законом, а не с человеком. Любопытно, что последующая христианская парадигма говорит об обратном: что человек – существо падшее, грешное, несчастное, ничтожное, и ничего человеком измерять нельзя, а закон, который рассказывает о том, каким нужно быть, намного важнее.

Во всем рассматриваемом отрывке есть прекрасное начало – с 13-го стиха, где говорится, что за Иисусом пошел народ, и он учил их. Внимание акцентировано на учении. Потом речь идет о том, что, оказывается, учение Иисуса очень резко контрастировало с тем, что господствовало на тот момент в иудейской среде.

Здесь нужно обратить внимание на термин «учение». Дело в том, что христианство в первые века всегда воспринималось именно как учение, а последователи Иисуса – как ученики. Поэтому в ранней церкви преимущество всегда имел тот, кто владел словом, был оратором. Апостолы – те, кто владеют словом, те, кто учат тому, что крайне необходимо освоить. Сегодняшнее христианство утратило эту практику. Когда некие люди говорят, что они стали православными, это не означает, что они начали что-то изучать, а подразумевает зачастую (хотя и не всегда) то, что они начали ходить в храм, ставить свечки, писать записочки и вычитывать утреннее и вечернее правило. Нередко встречается следующая градация: если человек ходит в храм, то он православный, если нет, значит, его нельзя считать православным. Однако здесь нет ни слова о том, что именно учение – христианское учение – становится частью жизни.

Нынешняя парадигма религиозности в большинстве своем превращается из ученической в жреческую. Мы говорим «батюшка», «священник». Официально он называется протоиерей, иерей, архиерей. В аутентичной христианской традиции термина «иерей» не существует, там есть термин «пресвитер» [28], то есть «предстоятель, старейшина». И когда священника рукополагают в сан, в молитве читается: «Божественная благодать, всегда врачующая, оскудевающее восполняющая, пророчествует сего такого-то благоговейнейшего дьякона во пресвитера, помолимся же о нем». То есть не в иерея или в священника, а в пресвитера. Тем более, что слово «иерей» буквально переводится с греческого как «жрец»; «протоиерей» – «первый жрец», а «архиерей» – «самый главный жрец» [29]. То есть сегодняшняя практика фактически продолжает традицию ветхозаветного храма, от которой молодое христианство дистанцируется. Вообще, парадигма учения Иисуса не подразумевает ритуализации, а несет в себе гибкость и постоянную динамику. Парадигма учения не подразумевает каких-то многочисленных действий, она подразумевает изменение сознания, активное взаимодействие на уровне логоса. Всего этого, к сожалению, сегодня нет.

В историях, где Иисус взаимодействует с фарисеями, виден важный акцент на том, что все решает не закон, а человек. Хотя закон в той или иной степени тоже написан человеком, то есть кто-то когда-то решил, что вот так правильно, а так – нет. Почему же евангелист рассказывает только про те случаи, где Иисус вступает в конфронтацию с законом? Есть праведные фарисеи, соблюдающие закон – освященную веками традицию, восходящую к Моисею. Закон дает четкие указания, что нужно делать, а что нет. Для чего Иисусу демонстрировать несогласие с законом? В общем, это не такая уж проблема – можно и не перетирать зерна в субботу, можно и не есть с мытарями и грешниками. Может быть, лучше действовать так, чтобы все жили мирно и никто никого не раздражал, и просто высказывать свои новые откровения, не нарушая старых порядков? Можно ведь найти какой-то компромисс между старым и новым и не спорить с фарисеями и саддукеями, которые, по сути, неплохие люди, которые тоже хотят спасения и праведности? (Похожая ситуация возникает сейчас, например, с тем, что женщинам обязательно ходить в храм в платках – просто чтобы никого не раздражать и не нарушать традиции.) Однако Иисус не ищет компромиссов. Иногда возникает ощущение, что он специально поступает вопреки закону.

Когда мы говорим, что христианство победило и преодолело язычество, очень важно уловить один нюанс: оно победило и преодолело не только язычество, но и ветхозаветную традицию. Как ни парадоксально, ветхозаветная традиция и римское язычество основаны на одной парадигме мышления. Формы разные, но парадигма одна: и в ветхозаветной традиции, и в язычестве на первом месте находятся боги – один или много – не важно. В христианстве же в центре всего стоит человек. Именно в христианстве человек становится чем-то главным, чем-то важным, в нем сосредотачивается смысл, в нем происходит соединение миров – неба с землей. Христос говорит об этом постоянно: да поймите вы, человек – это и есть главное, это и есть центр. Для фарисеев это возмутительно: если Иисус говорит, что человек – господин субботы, тем самым он допускает мысль, что человек в некотором смысле – Бог. Поэтому книжники и начинают полемизировать и спорить с Иисусом.

Именно поэтому здесь звучит притча про новое вино и старые мехи. Нужно ли действительно вливать новое учение в старые формы? Ответ на это есть в другом месте: «Предоставь мертвым погребать своих мертвецов» (Мф. 8:22). Старое умирает само, хочешь жить старым – бери старое вино, старое учение. Хочешь жить новым – бери новое, вопрос только в том, что действительно сегодня ближе к Богу. И если кто-то живет старыми мыслями и идеями, в этом нет проблемы. Проблемы начинаются, когда старое пытается заявить себя как единственно верное.

Нужно ли сберегать и то, и другое? В принципе, нет нужды разрушать, но граница между прежним и новым концептуальна. Как раз ее Иисус и отстаивает, вступая в спор с законом. «Возлюби… Бога… и ближнего твоего, как самого себя» (Мф. 22:37,39): все, что ты делаешь для ближнего, для другого человека, ты на самом деле делаешь для Бога. Это можно понимать и метафорически – как будто Богу угодно, чтобы люди делали что-то друг для друга, и Бог это признает, как если бы это делалось для него. Но смысл речей Иисуса именно в том, что, взаимодействуя с другим человеком, ты взаимодействуешь с самим Богом. И вот это уже действительно Новый Завет.

Глава 6

Мк. 3:1–19

Исцеление сухорукого в субботу – Исцеление множества людей – Избрание двенадцати

Мк. 3:1–5 «И пришел опять в синагогу; там был человек, имевший иссохшую руку. И наблюдали за Ним, не исцелит ли его в субботу, чтобы обвинить Его. Он же говорит человеку, имевшему иссохшую руку: стань на середину. А им говорит: должно ли в субботу добро делать или зло делать? душу спасти или погубить? Но они молчали. И, воззрев на них с гневом, скорбя об ожесточении сердец их, говорит тому человеку: протяни руку твою. Он протянул, и стала рука его здорова, как другая».

В синагогу приходили, чтобы читать и проповедовать. Евангелист отмечает, что за Христом наблюдают, не исцелит ли в он субботу, чтобы обвинить его в этом. То есть определенная группа людей заранее ждет от Иисуса какого-то конкретного поступка, в котором его можно будет уличить. Понимая это, Иисус действует несколько сценическим образом. Но здесь интересно другое: больной человек так или иначе лишен возможности добывать себе пропитание, и общество не против того, чтобы Иисус кого-то лечил, просто есть закон Моисея, который предписывает, чтобы суббота была днем покоя – даже целительством в этот день заниматься нельзя, кроме тех случаев, когда болезнь угрожает жизни. Если же смертельной угрозы нет, закон говорит, что целительство необходимо отложить до окончания субботы. В случае с человеком, имеющим иссохшую руку, очевидно, что угрозы для жизни нет. Стоит подождать всего каких-то, может быть, шесть часов, и можно будет вылечить его абсолютно легально, не привлекая никакого внимания, при этом и исполнить закон, и сделать доброе дело. Тем более закон возник не на пустом месте, он дан Богом – по крайней мере, так его воспринимают, – и у людей, живущих в то время, сомнений в этом нет. И если данный Богом закон не дозволяет лечить в субботу, кроме особых случаев (а это случай не смертельный), возникает вопрос: каковы причины, чтобы сейчас заниматься лечением? Почему не соблюдаются правила субботы, данные Богом? Логика такая: сейчас Иисус начнет лечить в субботу, потом другие, а потом от субботы вообще ничего не останется.

Человек с иссохшей рукой становится в центре синагоги, чтобы его все видели. И Христос задает вопрос: что стоит делать в субботу – добро или зло? Спасти душу или погубить? Но фарисеи молчат. Здесь идет речь про душу не как отдельную субстанцию, которая заключена в теле, а про жизнь человека в самом широком смысле этого слова. Здесь за термином «душа» еще не стоит представления об отдельном феномене. Почему вообще возник такой вопрос: душу спасти или погубить? Постановка вопроса весьма странная. Сегодня суббота, в синагоге находится больной. Христос может его вылечить, и это будет добром. Или же может не вылечить, и, по мысли Иисуса, это будет злом. Так что делать в субботу: добро или зло? Фактически, Христос заявляет, что выполнение закона в данной ситуации является злом. Несмотря на то, что нет никакой необходимости прямо сейчас лечить этого человека (можно было выбрать компромисс и никого не раздражать), Иисус как будто специально поступает так, чтобы все вокруг заволновались. Более того, он буквально заявляет: если в субботу я человека лечу – это добро, даже если это нарушение закона, а если не лечу и тем самым выполняю закон, получается, это зло. И при этом все молчат.

«И, воззрев на них с гневом» (вспомним, что именно у Марка мы видим проявление эмоций Иисуса: гнев, злость, раздражение), Иисус предпринимает то, что формально нельзя назвать исцелением: не звучит никаких целительных фраз, нет прикосновений – никаких действий. Когда он говорит «протяни руку», это означает «подними», «покажи всем». Для этого он и поставил больного в центр – чтобы все видели. Человек поднимает руку, показывает ее – и рука оказывается здоровой, то есть исцеление как бы происходит само собой. Поскольку никаких действий исцеляющего характера Иисус не совершал, формально упрекнуть его в нарушении субботы невозможно. Но одной его речи, которая прозвучала перед этим, уже достаточно, чтобы начать над ним суд за богохульство и кощунство над законом. После его слов возникает вопрос, верит ли Иисус, что этот закон дан Богом. Что дает ему право вести подобные речи? Даже если исходить из того, что Иисус и есть тот самый Бог, который закон дал, получается, теперь он дает другой закон. Но вопрос он ставит иначе: речь о том, что именно такое осмысление закона, как у фарисеев, представляет собой зло.

Итак, исцеление происходит как будто само собой. Это своего рода театрализованная притча. Очевидцам и читателям предлагается решать, что сейчас совершилось, кто совершил исцеление: если оно произошло в субботу, и при этом никто ничего формально не сделал, значит это, вероятно, какое-то проявление сверхъестественных сил? По этой причине фарисеям становится абсолютно непонятно, как теперь поступать. Это для них открытый вызов. Вся эта театрализованная притча – своего рода декларация со стороны Христа: если человек нуждается в исцелении, это необходимо делать в любом случае. Вся история сосредоточена на том, что в центре внимания находится человек. Обратите внимание, этого человека даже физически помещают в центр синагоги.

Мк. 3:6 «Фарисеи, выйдя, немедленно составили с иродианами совещание против Него, как бы погубить Его».

Иродиане – это сторонники Ирода. Ирод в тот момент, будучи иудеем, является ставленником Римской империи в своей стране, временным царем Иудеи и даже в некотором смысле узурпатором. Он и сам понимает, что на него смотрят как на временщика. Соответственно, Ирод – представитель власти, которая, с одной стороны, вроде бы демонстрирует иудеям свое этническое родство, с другой – выступает проводником политики империи, покорившей Иудею. это буквально политическая марионетка. В случае прихода мессии, которого ожидает народ, Ироду придется добровольно отказаться от власти, либо его вынудят это сделать. А поскольку фарисеи – это религиозно настроенная часть общества, ждущая прихода мессии, то иродиане, не ждущие никакого мессию, – их идеологические враги.

Фарисеи вменяют Иисусу в вину то, что он откровенно нарушает закон, но у них пока нет желания его убивать. Чем же Иисус помешал иродианам? Именно тем, что уже на данный момент понятно, что он – претендент на мессианство, а значит, его нужно убрать, и эти люди действительно готовы убить его любым доступным способом. Обратите внимание: фарисеи ждут мессию, но тот, кто к ним пришел, их не устраивает, потому что не соблюдает закон, то есть не соответствует определенным ожиданиям коллектива и активно этот самый коллектив эпатирует. Что тут на самом деле? Это вопрос про власть. Люди готовы принять мессию, только если его представления о власти будут такими же, как у них. Но представления Иисуса о власти кардинально отличаются от представления о ней у фарисеев. Власть фарисеев зиждется на законе. А власть, которую предлагает Иисус, – на представлениях о ценности человека. Иисус предлагает знание о том, что человек обладает ценностью; именно внимание к личности и ее нужде – критерии истинной власти. Чтить нужно человека, а не закон, написанный на скрижалях. Так Христос фактически лишает божественной ценности весь многовековой уклад, ритуал и традицию, и эту ценность заключает в человеке. Конечно, подобная история не может вызывать одобрения у фарисеев. И это говорит об определенном уровне сознания слушающих, которые божественное содержание проецируют в конкретные тексты или в конкретные святыни. Если любой человек является ценностью, получается, человек ценнее закона? Это бывает сложно принять, хотя мы знаем, что суббота для человека, а не человек для субботы. В центре – человек. Это будет проходить красной нитью.

Мк. 3:7–8 «Но Иисус с учениками Своими удалился к морю; и за Ним последовало множество народа из Галилеи, Иудеи, Иерусалима, Идумеи и из-за Иордана. И живущие в окрестностях Тира и Сидона, услышав, что Он делал, шли к Нему в великом множестве».

Иисус приобретает народную известность, популярность.

Мк. 3:9 «И сказал ученикам Своим, чтобы готова была для Него лодка по причине многолюдства, дабы не теснили Его».

С лодкой все просто – если отплыть буквально три метра от берега, получается своего рода амфитеатр. Это своего рода «учительское» место, слушатели рассаживаются на покатом берегу, и никто не сможет слишком приблизиться и помешать, о чем, собственно, дальше и говорится.

Мк. 3:10 «Ибо многих Он исцелил, так что имевшие язвы бросались к Нему, чтобы коснуться Его».

Здесь Иисус проводит весьма четкую иерархию: в синагоге он совершает исцеление, потому что учение может и подождать, однако в ситуации, где он сам проповедует, он откладывает исцеления на потом. Обратите внимание, к нему кидаются многие, кто имеет язвы, чтобы исцелиться, но он предпочитает отплыть от берега на лодке, чтобы ему было удобно учить. Пока он учит, не исцеляет. На первый взгляд это похоже на политику двойных стандартов: в синагоге нельзя было подождать, пока все занимаются учением, нужно было демонстративно исцелить сухорукого, а здесь много разных больных, но предпочтение отдается учению. Но такое поведение можно объяснить иерархией смыслов. Те смыслы, которые предлагаются иудеями в синагоге, – устаревшие, и именно поэтому ими можно отчасти пренебречь. Те смыслы, которые предлагает Иисус, он сам считает более важными, иерархически более высокими, поэтому можно отложить исцеление. Фактически, он открыто демонстрирует, что его слова имеют большее значение, чем то, что написано в законе. Он претендует на то, что его слова важнее закона, открыто это показывает, говорит об этом и совершает сопутствующие действия. Его проповеди слушают, к нему приходят исцеляться в субботу, хотя это и запрещено законом. Именно по этой причине возникает раздражение против Христа: он открыто заявляет, что его учение важнее фарисейского, что их закон устарел.

Мк. 3:11–12 «И духи нечистые, когда видели Его, падали пред Ним и кричали: Ты Сын Божий. Но Он строго запрещал им, чтобы не делали Его известным».

Нечистые духи падают ниц и кричат: «Ты Сын Божий». Зачем это нужно бесам? По идее, им надо было либо молчать, либо кричать, что он, например, еретик. Но они ведут себя как верноподданные, которые видят царя, и кричат: «Ты – Царь!» А если они подданные Дьявола, почему они должны слушаться Христа? Однако именно это и происходит, и Христос приказывает им, чтобы они замолчали. Бесы охотно его слушаются, как разбаловавшиеся дети подчиняются наказу отца.

Этот кусочек текста стоит рассматривать с точки зрения психологии коллективного бессознательного, потому что, если мы смотрим на феномен одержимости и бесноватости как на одержимость каким-то архетипом, мы имеем дело со свидетельством глубокого бессознательного слоя психики. И из этого бессознательного Иисус узнаваем как имеющий власть, в данном случае как Сын Бога и как носитель божественного достоинства. Эти люди, одержимые архетипами коллективного бессознательного, глядя из глубины своего бессознательного на Иисуса, узнают в нем важный архетип – Божественного достоинства. Будучи не в силах сдержаться, они сразу начинают об этом заявлять, поскольку в иерархии архетипов этот – важнее всех. И то, что они начинают о нем кричать, – их естественная реакция. Почему Христос запрещает им это делать? Здесь нужно вернуться к понятию мессианской тайны и вспомнить, что все Евангелие от Марка построено еще по одному очень важному принципу – узнавания. Здесь происходит такая странная история, что все бесы вокруг знают, кто это, а люди даже не догадываются. Этот принцип узнавания лежит в основе всего Евангелия, и смысл его заключается в том, что божественное достоинство должно быть узнано человеком не от свидетельств кого-то постороннего, это должно быть собственное осознание. В общем-то, коль скоро одержимые из глубины своего бессознательного замечают, что «это Сын Божий», значит, эта же идея и у других должна находиться где-то в подсознании. Эта идея еще не родилась, и осознание не произошло, но где-то уже зарождается. Чтобы осознать, узнать божественное достоинство в человеке, люди должны изменить образ мышления с привычного на новый, понять, что теперь человек находится в центре. Но какой это человек?

Иисус говорит: «Сын Человеческий имеет власть». Но «Сын Человеческий» – очень широко читаемое понятие. Под ним может подразумеваться личное местоимение первого лица, а может человек вообще, и тогда мы все оказываемся носителями Божественного достоинства. Будь справедливо первое толкование, то есть под выражением «Сын Человеческий» Иисус подразумевал бы себя, было бы логично действовать более открыто, заявлять: «Я – сын Бога, мессия, слушайтесь меня, собирайте рыбаков, стройте лодки, а потом мы идем захватывать Иерусалим и, может быть, даже Рим. А чтоб вы точно знали и были уверены, что я – мессия, я вас всех исцелю». Однако ничего подобного не происходит, более того, все строго до наоборот: все молчат. Понимание этого выражения как указания на человека вообще открывает другой смысл. Он в том, чтобы вы узнали не просто, кто такой Иисус, а кто вы сами. Какой смысл быть здесь, в божественном достоинстве, если вы просто какие-то людишки, которые должны бездумно подчиняться закону. Нет, вы – люди, и вы имеете возможность носить то же Божественное достоинство. Вам нужно лучше понять принцип закона. Да, он так или иначе нужен ради блага человека. Но если он перестал служить благу человека, значит, его можно, говоря метафорически, поставить на полочку, как красивую вазу или старые книжки. Конечно, это раритет и ценность. Однако дореволюционные книги, как правило, никто не читает – ими можно дорожить, но пользоваться мы выбираем чем-то новым, тем, что сегодня действительно актуально и помогает человеку. А помогает ему восприятие человека личностью, а не рабом закона. Как можешь ты, человек, несущий в себе божественное достоинство, быть рабом закона? Только если ты сам этого хочешь и это выбираешь. Божественное достоинство нельзя присвоить механически. Его нельзя назначить, нельзя приказать быть божественным. Это такая история, которую можно открыть только внутри себя.

У Иисуса нет задачи утвердить свое особое главенство – он стремится помочь людям осознать, открыть достоинство внутри себя. И именно поэтому он так уверенно и эпатажно выступает против закона. Закон в этом случае являет собой действительно архаичную вещь, он не нужен для его проповеди, только как контраст – чтобы показать, что это только палец, указывающий на Луну, но не сама Луна. Именно поэтому он позволяет себе пользоваться двойными стандартами и легко объявляет закон, данный Богом, фактически злом.

Мк. 3:13–19 «Потом взошел Он на гору и позвал к Себе, кого Сам хотел; и пришли к Нему. И поставил из них двенадцать, чтобы с Ним были и чтобы посылать их на проповедь, и чтобы они имели власть исцелять от болезней и изгонять бесов; поставил Симона, нарекши ему имя Петр, Иакова Заведеева и Иоанна, брата его, нарекши им имена Воанергес, то есть «сыны громовы», Андрея, Филиппа, Варфоломея, Матфея, Фому, Иакова Алфеева, Фаддея, Симона Кананита и Иуду Искариотского, который и предал Его».

Почему он поднялся на некую возвышенность? Дело в том, что гора – это традиционное место совершения каких-то концептуальных теофорных (т. е. божественных) действий. Большинство важных библейских событий происходит именно в горах: все жертвоприношения, общение с Богом, дарование закона. Психологически это можно воспринимать как идею некоего приближения к небу, но здесь немного другая история. К тому же гора – это еще и путь, восхождение, которое символизирует некое усилие для достижения вершины. Гора – это также символ иерархии, как в игре в «Царь горы»: кто на вершине, тот и царь. А еще на горе пространство сужается, и вы волей-неволей будете находиться ближе друг к другу, то есть это такой физический прием уменьшения пространства и сближения людей. Здесь речь идет про избранность и сплоченность. И, конечно, есть психологический момент особой вознесенности.

Итак, Иисус выбирает апостолов. В слово «апостол» [30] вкладывается смысл еврейского «шалиах» [31], что буквально означает «заместитель». Это бытовое понятие, оно существовало в иудейской культуре до Христа. В бытовой жизни евреев таким шалиахом могли назначить любого человека, который должен вести чьи-то дела, пока того нет, при этом он обладал весьма широким спектром полномочий: заключение сделок, подписание договоров, торговля, ведение хозяйства. В случае, если на запланированную свадьбу опаздывал жених, шалиах мог даже занять соответствующее место рядом с невестой, чтобы олицетворять собой фигуру жениха. То есть апостолы – это фактически заместители. И им даются те же полномочия, что есть у Иисуса, а именно: власть исцелять болезни, изгонять бесов и проповедовать. То есть они имеют всю полноту власти, которая есть у него. Не только Иисус здесь носитель божественного достоинства, но еще и эти люди.

Почему именно 12? Во-первых, у иудеев 12 колен, и Христос как бы восстанавливает полноту этой традиции. На данный момент существует только два с половиной колена. Более того, еще до вавилонской депортации Ассирийское государство истребило значительную часть еврейских колен, депортировав их, и они пропали без вести, исчезли. Потом уже и Израильское царство сначала разорили ассирийцы, затем дело дошло до Иудеи, и два с половиной колена были депортированы в Вавилон. Однако оставшихся девяти с половиной до сих пор нет. Конечно, здесь присутствует еще и архетипический момент. Число 12 используется во многих системах (например, 12 месяцев и астрологических знаков) и чрезвычайно важно для человеческого сознания. Часто это число используется для обозначения какого-то условного множества.

Кстати, любопытно, что многие православные христиане, которые верят в Иисуса и в единую святую соборную апостольскую Церковь, не назовут имен всех 12 апостолов. В лучшем случае назовут Петра, Павла, Андрея (хотя Павел, кстати, не из числа двенадцати). Некоторые особые знатоки добавят еще Иоанна и обязательно Иуду. Но знать имена апостолов нужно – это как имена героев революции.

Эти имена говорят о многом. «Поставил Симона, нарекши ему имя Петр» – Петр, он же Кифа, переводится как «камень», а по-еврейски – Шимон. Почему он нарекает его Петром, камнем? Ведь портрет Петра не показывает нам какой-то особой каменной природы его характера и непоколебимой веры. То есть человека, который не напоминает камень, Иисус называет камнем. Это очень похоже не столько на сарказм, хотя и такое не исключено, сколько на намек. Петр-камень – это, говоря метафорическим языком, тот, кем он должен стать.

Некоторым апостолам Иисус нарекает новые имена, а другим – нет. Так, Иакова Заведеева и Иоанна, его брата, он называет Воанергес [32] – «сыны громовы», видимо, потому, что они были сильны в слове. Андрея и Филиппа так и зовут – Андрей и Филипп, и это крайне любопытно. Оба имени не еврейские, а греческие. И если у евреев, которые болезненно отстаивают свою национальную самобытность, встречаются греческие имена, это говорит о сильном иностранном влиянии. То есть вся история с самобытностью постепенно «проваливается», начинается некоторое охлаждение национального духа. Однако может возникнуть вопрос, какой смысл брать таких людей к себе в апостолы, если они уже одними только своими именами создают Христу дурную репутацию? Это все равно что взять татар в свое войско, которое будет сражаться против таких же татар. На самом деле имена этих апостолов подчеркивают, что вся идея Иисуса вовсе не крутилась вокруг какого-то специфического национального царства. Андрей и Филипп ярко об этом свидетельствуют, даже несмотря на то, что сами они хотят такого царства и, может быть, не очень довольны своими именами.

Варфоломей – это вообще, строго говоря, не имя [33]. Префикс (приставка) «вар», «бар» означает «сын» – сын того, чье имя следует далее, после приставки. В данном случае это «вар-фоломей» или «бар-толмай». Бартолмай – значит, сын Толмая. То есть Варфоломей – это не имя, а отчество (как сегодня Михалыч или Петрович), и мы, в общем-то, не знаем имени собственного этого человека.

Матфей, как мы помним, был мытарем. А вот Фома [34] – это тоже не имя, это прозвище – «близнец». Как же его звали, и почему этого человека на протяжении всей евангельской истории упорно называют «близнецом»? Возможно, есть какие-то особые причины – например, если он является близнецом кого-то значимого, кого и так все узнают. Поэтому идея, что Фома – близнец самого Иисуса, не так уж далека от правды, эта мысль встречается у святых отцов. Фома, по-видимому, – фенотипический близнец Иисуса, то есть внешне похож на него, потому его и отличали с помощью этого прозвища. В этом ключе еще любопытнее становится история с так называемым «уверением» Фомы, где он сомневается в том, что апостолы видели действительно Иисуса. Он мог сомневаться по одной простой причине: он сам похож на Иисуса и прекрасно знает, как легко можно обознаться. Если их путали раньше, то и в этом случае, очевидно, апостолы могли ошибиться. То есть Фома – не самый неверующий, он просто имеет определенный опыт, если мы готовы принять, что внешне он очень похож на Иисуса.

Далее: Иакоф Алфеев, Фаддей, Симон Кананит [35]. Кананит – по-еврейски буквально «ревнитель», а по-гречески «ревнитель, зилот». Симон Зилот – еще один Симон, как Петр. Зилоты – это особое течение ревнителей, радикалы, которые готовы в любую минуту начать свергать римское владычество, имея у себя хранилище с мечами и копьями. Это своего рода партизаны.

И, наконец, «Иуда Искариотский, который и предал Его» [36]. Прозвище «Искариот» либо означает «человек из Кариота», либо это видоизмененное «сикарий» [37], то есть вероятно, что прозвище Иуды образовалось от слова сикарий, а это те же зилоты, только еще более радикальные, которые даже носят с собой кинжалы. В буквальном смысле слова это террористы. И их задача состоит в том, чтобы, например, подкрасться к римскому легионеру на базаре, перерезать ему горло и убежать.

Вот такая получается группа апостолов: четыре рыбака, два человека с греческими именами, два человека с сомнительными убеждениями радикального толка, один мытарь, близнец и еще парочка непримечательных людей – имена некоторых даже неизвестны, только отчество. Эта компания явно не претендует на то, чтобы вызывать к себе доверие – выглядит недостаточно солидно. Почему же Иисус выбрал их? Явно не по принципу презентабельности или особого статуса. Он выбирал их по какому-то другому критерию, известному только ему одному. Но очевидно, что их объединяли общие черты личности: готовность слышать, верность и что-то, что делало их едиными друг с другом.

Глава 7

Мк. 3:20–35

Хула на Духа Святого – Непростительный грех – Мать и братья Иисуса Христа

Мк. 3:20–30 «Приходят в дом; и опять сходится народ, так что им невозможно было и хлеба есть. И, услышав, ближние Его пошли взять Его, ибо говорили, что Он вышел из себя. А книжники, пришедшие из Иерусалима, говорили, что Он имеет в Себе веельзевула и что изгоняет бесов силою бесовского князя. И, призвав их, говорил им притчами: как может сатана изгонять сатану? Если царство разделится само в себе, не может устоять царство то; и если дом разделится сам в себе, не может устоять дом тот; и если сатана восстал на самого себя и разделился, не может устоять, но пришел конец его. Никто, войдя в дом сильного, не может расхитить вещей его, если прежде не свяжет сильного, и тогда расхитит дом его. Истинно говорю вам: будут прощены сынам человеческим все грехи и хуления, какими бы ни хулили; но кто будет хулить Духа Святаго, тому не будет прощения вовек, но подлежит он вечному осуждению. Сие сказал Он, потому что говорили: в Нем нечистый дух».

Здесь сказано про хулу на Святого Духа и вечную погибель, при этом совершенно непонятно, что имеется в виду. Есть всевозможные толкования, предполагающие, что это не про конкретные слова, а про извращение определенного смысла.

Итак, ближние Христа, родственники пришли, чтобы его забрать, потому что кто-то сказал, что он «вышел из себя». Это крайне любопытно: получается, домашние Иисуса уже готовы к такой информации – они сразу ей доверяют и идут принимать меры. Близкие Иисуса (как выяснится ниже, это были братья и мать) не удивлены тому, что он вышел из себя, то есть, по сути, сошел с ума. Складывается впечатление, будто родственники сталкиваются с подобной ситуацией уже не первый раз. Традиционная парадигма пытается истолковать это место таким образом, что поведение родственников непонятно, но с матерью Иисуса в любом случае все в порядке, это ведь Мария – догматика не позволяет в ней сомневаться. Но перетолковать это все же невозможно, и приходится признать, что даже собственная мать может считать Иисуса не вполне адекватным.

Не стоит путать образ исторической Марии и образ архетипической, мифической Марии, который есть в современном церковном дискурсе – это все же разные понятия. Все исторические сведения о Марии, которые мы черпаем из житийных материалов, не вполне исторические, а скорее апокрифические [38], хотя они успешно прижились. Это архетипические сюжеты, которые к реальному человеку могут не иметь никакого отношения.

В Евангелии от Марка этот эпизод – единственный случай, где мы сталкиваемся с примерами поведения родственников Христа, причем ближайших, относительно него самого и можем видеть их реальное отношение к происходящему. Это очень сложное, двойственное отношение: вроде бы ничего плохого он не делает, но периодически приходится идти и забирать его откуда-нибудь – то есть он создает некоторые проблемы. И в их отношении к поведению Иисуса, конечно, тоже играет роль авторитет иерусалимских книжников, которые, видя всю эту ситуацию, вообще говорят, что он – Веельзевул [39], который изгоняет бесов силою бесовского князя. Тем более это люди из Иерусалима, и могут разнести и там о нем такую славу.

В словах книжников об изгнании бесов силой бесовского князя есть определенная логика. Когда позднее в христианском дискурсе начинаются рассуждения на тему Антихриста, то, в общем-то, именно такие же аргументы приводятся и в его адрес. Антихрист будет во всем подобен Христу, даже чудеса будет совершать, даже сводить огонь с неба, но только учить будет лжи. То есть нет ничего удивительного, что в той ситуации, в которой оказались книжники, они предположили, что Иисус изгоняет бесов силою бесовского князя, добиваясь этим, чтобы люди ему поверили, а на самом деле будет учить чему-то плохому. Здесь важно понимать, как вообще воспринимается Дьявол в данном контексте. Если так, как мы видим его сегодня – как крайне лукавого, хитрого, изощренного и искусного в коварстве духа, – то он мог бы пойти на любую хитрость, чтобы вызвать доверие. Почему же предполагать такое – это хула? В чем именно богохульство и почему на Духа?

Когда мы подходим к вопросу Духа, надо учитывать, что на момент написания этого текста разработанного учения о Троице еще нет. Это догматический конструкт более поздней эпохи. Поэтому, когда заходит речь о Святом Духе, не нужно пытаться притягивать сюда историю с Троицей. Этому Иисус не учил – никто из апостолов об этом не рассказывает. Единственное место в посланиях Иоанна, где есть подобная формулировка, – это уже признанная интерполяция (поздняя вставка [40]). Очевидно, что богословие Троицы не было сутью речей Иисуса, и во всем корпусе Нового Завета прямых отсылок к этому нет. Тогда что здесь стоит понимать под Святым Духом? Чаще всего могут понимать Шехину [41] – особое присутствие Божие – буквально «Бог в своих энергиях», который присутствует здесь и сейчас именно в энергиях, действиях, силах. В вопросе, можно ли узреть Бога, сходятся все – Бога увидеть невозможно. Богословие утверждает, что невозможно осознать его как он есть, но можно увидеть проявление Бога в его энергиях, действиях. Вот пример непостижимого всемогущего существа, которое осознать, увидеть и полностью понять нельзя, но действие, произведенное им, – можно: шел я по лесной тропинке, наступил на край муравейника и пошел дальше. Что муравьи про меня понимают? Ничего. Но они могут изучить след, который я оставил на краю муравейника. Фактически мой след – это и есть моя энергия, мое действие. Изучив отпечаток моей ноги, муравьи что-то могут себе представить обо мне, но очевидно, насколько далеко это будет от того, какой я есть. Точно так же богословие предлагает смотреть на Бога – через его энергии, действия. И важно, что в данном случае именно эти действия и становятся тем самым материалом, через который является реальный Бог. Познавая божественные энергии и проявления, ты можешь осознать самого Бога, его присутствие. Соответственно, когда здесь говорится о Святом Духе – речь идет про особое присутствие и действие Бога. И в данном случае Бог действует посредством изгнания нечистых духов.

Книжники, которые приходят из Иерусалима, глядя на происходящее, не могут определить, какой дух здесь действует. Они не распознают духов, не чувствуют, не могут определить источник этих действий. Это заставляет их подозревать: а вдруг? И та версия, которую они в итоге выдают, указывает на их ожидания, поскольку является их психологической интерпретацией.

Интерпретируя какую-либо ситуацию, мы всегда видим то, что позволяет нам наша психика (можно вспомнить тест с пятнами Роршаха [42] – когда человеку показывают кляксы, чтобы он выдал свои свободные ассоциации, по которым можно понять, что происходит в его психике). Так происходит всегда и везде, каждый действительно смотрит на мир, исходя из своего сознания. Фактически, именно наша психика и является источником нашего опыта, является нашей реальностью. Поэтому, когда человек наблюдает за каким-то процессом, он будет его описывать соответственно мере своей зрелости. Два разных человека с двумя разными уровнями сознания одно и то же явление могут описать по-разному. Например, представьте, что одно и то же оптическое природное явление видит современный человек, который уже все знает о преломлении луча, о том, как устроена атмосфера, что такое радуга, о сложной корпускулярно-волновой природе света; и эту же картинку видит человек с мифологическим сознанием, который ничего этого не знает и которому чужды все рассуждения про электричество, круглую Землю и многое другое. Как они будут это явление истолковывать? Конечно, каждый будет это делать в меру своего уровня развития. Один вполне может увидеть Бога (или, по меньшей мере, ангела), а другой – игру света. Причем того, кто находится на мифологическом уровне, будет сложно убедить, что это просто свет, потому что он увидит то, что есть у него внутри. И так происходит во всем. Поэтому так или иначе любая концепция и теория, которую предлагает один человек другому, основана на индивидуальной картине мира. В ней всегда есть какие-то проекции. Даже если мы читаем святых отцов или Евангелие, мы всегда имеем дело с интерпретацией. Не бывает идеального, абсолютно чистого учения. Есть одна легенда про Будду: когда он просветлился, он не собирался никому ничего рассказывать по той причине, что в этом нет никакого смысла. Когда его ближайшие ученики спросили, почему он этого не делает, Будда ответил, что бесполезно что-то говорить, потому что все, что ты ни скажешь, будет понято неправильно (это из разряда «знающий не говорит»). «Мысль изреченная есть ложь» – вот концепция, которой руководствовался Будда, когда не шел проповедовать. И он долгое время находился в стадии молчания, пока сами боги не сказали ему: «Ты не можешь молчать. Да, ты прав, все, что ты скажешь, может быть использовано против тебя и вообще понято неправильно. Но если ты не будешь говорить, то вообще ничего не изменится. А какая-то часть все-таки поймет тебя верно и встанет на правильный путь, поэтому тебе нужно идти и говорить». И тогда Будда послушался и пошел.

Итак, книжники наблюдают, что говорит и делает Иисус, и, по сути, открывают собственную душу и психику в его речах. То есть, делая предположение о природе его действий, на самом деле они говорят про себя, примеряют его действия на себя: «Если бы мы были на его месте, мы могли бы делать так». Откуда они так хорошо знают, как поступил бы Сатана? Дело в том, что это их собственное описание мира: я жду обмана и подвоха, жду, что меня проведет Сатана. Поэтому какое-то новый тип поведения кажется им очень похожим на дьявольское. Человек – как приемник, настроенный на какую-то волну. Если они так хорошо осведомлены о том, что будет делать Дьявол, каков предмет их постоянных размышлений? Их приемник настроен вовсе не на божественное, скорее, напротив. Почему – это другой вопрос. Эти люди не знают толком, во что верят, потому что, если бы они думали о Боге, они бы увидели здесь Бога. Но коль скоро они больше думают о Дьяволе и грехах, они и видят соответствующие вещи. И это говорит об их собственном вытесненном, это их Тень [43] – фактически, они обнажают теневую сторону своей психики. Книжники хотели бы поступать так же, как Иисус, но у них не получается, и поскольку при этом они считают себя хорошими, значит – плохой он.

В чем же заключается хула на Духа? Дело не в словах (хотя и в них тоже), а в том, что человек выбирает. Если он сознательно стоит в тени и не хочет выйти оттуда, то как его можно «простить»? Если он сам выбирает тьму, что можно для него изменить? Хула на Духа – это буквально отрицание того, что Бог здесь присутствует. Есть Шехина – энергия, сила, действие Бога, – а человек видит в проявлении Бога проявление Дьявола. То есть он извращает реальность и не осознает ее, смотрит на нее умом, а не сердцем. И даже если смотрит сердцем, видимое им говорит человеку о нем самом, о его восприятии реальности. Его нельзя простить или не простить: что он выбрал, в том и живет. Нельзя вытащить человека из ада, если находиться там – его сознательный выбор.

Здесь есть еще одна любопытная история, связанная с тем, кто владеет и повелевает духом. Говоря объективно, Иисус действительно повелевает духом со властью, более того, бесы беспрекословно ему повинуются и не подвергают сомнению его полномочия и авторитет. Фактически, они воспринимают его как своего хозяина. Допустим, что приказывал бы им действительно Вельзевул. Но принцип согласия бесов между собой основан не на уважении – если мы говорим о мифических бесах, они не могут друг друга уважать, они могут только друг друга бояться. А значит, даже если бы сейчас к ним пришел Вельзевул и стал бы им приказывать, они реагировали бы так же: слушались, подчинялись, возможно, чуть-чуть шипели. Мы знаем, что все бесы – это ненависть ко всему, в том числе друг к другу, ведь если ненависти друг к другу у них нет, там должны быть какие-то другие отношения. А коль скоро у них есть какие-то отношения, кроме взаимной ненависти, тогда это не совсем бесы. Это уже обычные люди.

В общем, в лице Иисуса не так уж сложно увидеть бесовского князя – можно понять, почему книжники так и видят. Но они видят только это – вот в чем их ошибка. Видят часть, а не целое. Именно поэтому они не видят Бога, полноту. Та часть реальности, которую они воспринимают, – депрессивная, сухая и корявая, в ней нет ни свободы, ни полета, ни света. Конечно, проводить аналогию между Иисусом и Вельзевулом не стоит, хотя он может занять это место, чтобы командовать бесами. И Вельзевул мог бы подчиняться Иисусу. Казалось бы – это восставший дух, который бунтует и вообще не хочет подчиняться. Обычно здесь звучит аргумент: потому что Бог сильнее и может его заставить, но Бог никого не заставляет и всем дает свободу, в том числе бесам. Это невозможно понять, если не обратиться к образу некоторой совокупности, в которой сосуществуют Бог и Дьявол. Если Бог – это Бог, то Дьявол по умолчанию слабее его. Это как в стае собак: всегда есть вожак – остальные могут на него огрызаться, но будут ему подчиняться. Можно смотреть на всю историю с бесами в таком ключе: они слушаются таким же образом, как собаки, как дикие.

Мы неизбежно должны посмотреть на Христа как на того, кто действительно соединяет в себе все. Здесь уместно вспомнить историю с его сошествием в ад. Это фактически путешествие в то место, где нет власти Иисуса, но если бы ее действительно совсем не было, из этого вряд ли бы что-то получилось. Отсюда слова Марка: «Никто, войдя в дом сильного, не может расхитить вещей его, если прежде не свяжет сильного, и тогда расхитит дом его».

В истории с легионом в свиньях бесы также слушаются Христа без вопросов и отчитываются перед ним как перед старшим – как если бы к роте подошел командир, и тут же выбежал дежурный по роте, чтобы доложить о ситуации. Если смотреть на эту историю как на некоторое насилие Бога над бесами, рушатся многие догматические положения относительно того, что Бог ничью свободу воли не насилует.

Хула на Духа заключается в том, что эти книжники не знают Бога, не понимают, какой он, присваивают ему свои атрибуты – в данном случае хитрость и коварство – и судят о Боге в силу своей испорченности. Если их психика – зеркало, в котором отражается реальность, по их суждениям мы можем понять, где они находятся, как воспринимают мир, Бога, спасение, свет, тьму и многое другое. Они могли бы сделать свою реальность шире, объемнее, масштабнее, но это непросто.

«Сие сказал Он, потому что говорили: в Нем нечистый дух». В Иисусе как раз чистый и целостный дух, который владеет всем и всеми, а книжники судят фрагментарно, не собирая все воедино. Внутри у них нет целостности, нет согласия ни с Богом, ни с самими собой, а значит, нет понимания самих себя. Это и есть хула на Духа Святого. Чтобы обрести целостность и ощутить единство с Богом, нужно собрать свое внутреннее зеркало.

Мк. 3:31–35 «И пришли Матерь и братья Его и, стоя вне дома, послали к Нему звать Его. Около Него сидел народ. И сказали Ему: вот, Матерь Твоя и братья Твои и сестры Твои, вне дома, спрашивают Тебя. И отвечал им: кто матерь Моя и братья Мои? И, обозрев сидящих вокруг Себя, говорит: вот матерь Моя и братья Мои; ибо кто будет исполнять волю Божию, тот Мне брат, и сестра, и матерь».

Здесь мы видим любопытный прием концентрического изложения, когда одна история заключена в контекст другой. Это распространенный прием в еврейской поэзии. Начинается одна история – о том, что домашние пришли за ним, – затем следует другая, где рассказывается притча и дается объяснение про хулу на Духа Святого, и в конце завершается рассказ о родственниках. Когда есть такая мысль, заключенная в другое повествование, она всегда является ключом к пониманию той истории, которая ее обрамляет. Этот принцип можно сравнить с детской игрушкой – пирамидкой: в ней есть стержень и кольца, которые на него нанизывают. Здесь происходит примерно то же самое. То есть все сюжеты обычно объединены какой-то историей в середине. В Новом Завете есть тексты, полностью построенные по этому принципу, и, если не знать, где там та самая серединка – основной стержень для всех остальных компонентов, – вообще бесполезно пытаться понять этот текст. Без этого ключевого смысла текст можно понять только в одном измерении, в плоскости, но невозможно воспринять во всем объеме и полноте.

В этих словах есть отсылка к поведению домашних, и оно принципиально не отличается от поведения книжников, которые считают, что в Иисусе находится нечистый дух. Они идут за ним, руководствуясь теми же соображениями. Важно помнить, что образ Марии здесь исторический, а не архетипический. Архетипический образ будет раскрываться в догматике в более позднее время, а в начале нашей эры, в течение практически трех веков культа Богородицы не было. И при чтении этого фрагмента возникает большое сомнение в том, что она понимает сына. Похоже, что домашним стыдно за родственника. Неспроста евангелист подчеркивает, что мать и братья стоят вне дома, они отделены и находятся не во внутреннем пространстве, а во внешнем. «Нет пророка в своем отечестве» [44] – даже среди домашних. Христос сам это пережил. За ним приходят родственники – как можно их проигнорировать? Ведь род – это святое, это семья – те люди, на которых опираешься. И здесь любопытен ответ Иисуса: «Кто матерь Моя и братья Мои? И обозрев сидящих вокруг Себя, говорит: вот матерь Моя и братья Мои; ибо кто будет исполнять волю Божию, тот Мне брат, и сестра, и матерь». Он устанавливает единство по новому – не родовому – принципу. Фактически, Христос в этот момент отказывается от принадлежности к своему роду. Он отвечает, что эти люди сейчас ему не родня, потому что точно так же не понимают его, так же думают про него, как книжники из Иерусалима, так же находятся в состоянии хулы, которое не прощается, если человек из него не выходит. Здесь начинается переход от единства по принципу кровного родства к единству идейному: близкими становятся люди, разделяющие идеи. Это сепарация от рода, вокруг которого все строилось в Ветхом Завете. Теперь кровные узы перестают быть определяющими, теперь принципиально будет то, что исповедует, во что верит, о чем думает человек. Свои и чужие в данном случае определяются не по признаку крови, а по признаку идей. Поэтому, даже если человек близок мне по крови, но моих идей не разделяет, он становится чужим, даже если это мои родители, братья и сестры. Теперь «свои» выявляются по духу – в отличие от длительного периода, когда «свои» определялись по роду.

Здесь, в Евангелии от Марка, мы видим наиболее близкий к историческому облик Марии. Он отличается от тех, что описаны у других евангелистов. Позднее ее образ наполнился архетипическим содержанием, и это естественно. Не случайно вся иконография Богородицы соответствует иконографии Исиды [45] или другой богини-матери. Мы можем увидеть прямые соответствия в разных культурах. Например, какая-нибудь богиня-мать из индуистского пантеона будет индуской, а не еврейкой, но суть останется той же. В этом плане изображения Исиды подобны иконографии Марии, потому что эти этносы похожи. То есть Мария стала воплощением архетипа матери – древнейшего содержания психики. Но здесь, у Марка, мы видим ее человеческое лицо.

Глава 8

Мк. 4:1–34

Притчи о царствии Божием

Притча о сеятеле – Притча о свече – Какой мерою мерите – Притча о посеве и всходах – Притча о горчичном зерне

В этой главе Марк предлагает целый блок притч, объединенных общей темой.

Мк. 4:1–2 «И опять начал учить при море; и собралось к Нему множество народа, так что Он вошел в лодку и сидел на море, а весь народ был на земле, у моря. И учил их притчами много, и в учении Своем говорил им».

Здесь задается тон всего блока – Иисус занимает учительскую позицию перед естественным амфитеатром из берега реки и рассказывает притчи. Одна из них – о сеятеле.

Мк. 4:3–20 «…слушайте: вот, вышел сеятель сеять; и, когда сеял, случилось, что иное упало при дороге, и налетели птицы и поклевали то. Иное упало на каменистое место, где немного было земли, и скоро взошло, потому что земля была неглубока; когда же взошло солнце, увяло и, как не имело корня, засохло. Иное упало в терние, и терние выросло и заглушило семя, и оно не дало плода. И иное упало на добрую землю и дало плод, который взошел и вырос, и принесло иное тридцать, иное шестьдесят, и иное сто. И сказал им: кто имеет уши слышать, да слышит! Когда же остался без народа, окружающие Его, вместе с двенадцатью, спросили Его о притче. И сказал им: вам дано знать тайны Царствия Божия, а тем внешним все бывает в притчах; так что они своими глазами смотрят и не видят; своими ушами слышат и не разумеют, да не обратятся, и прощены будут им грехи. И говорит им: не понимаете этой притчи? Как же вам уразуметь все притчи? Сеятель слово сеет. Посеянное при дороге означает тех, в которых сеется слово, но к которым, когда услышат, тотчас приходит сатана и похищает слово, посеянное в сердцах их. Подобным образом и посеянное на каменистом месте означает тех, которые, когда услышат слово, тотчас с радостью принимают его, но не имеют в себе корня и непостоянны; потом, когда настанет скорбь или гонение за слово, тотчас соблазняются. Посеянное в тернии означает слышащих слово, но в которых заботы века сего, обольщение богатством и другие пожелания, входя в них, заглушают слово, и оно бывает без плода. А посеянное на доброй земле означает тех, которые слушают слово и принимают и приносят плод, один в тридцать, другой в шестьдесят, иной во сто крат».

Это единственная притча в Евангелии, к которой прилагается авторское толкование. Обычно Иисус не дает комментариев к своим притчам. При этом сразу возникает некоторая досада, потому что как раз в данном случае смысл и так довольно прозрачный. А главное, после толкования притча становится даже более непонятной, потому что хочется найти значение этих образов – каменистые места, сорняки, птицы, сатана и т. д. Какую же назидательную информацию дает эта притча?

Христос часто говорит притчами. Он сам предлагает этому такое обоснование: «вам дано знать тайны Царствия Божия, а тем внешним все бывает в притчах; так что они своими глазами смотрят и не видят; своими ушами слышат и не разумеют, да не обратятся и прощены будут им грехи». Здесь четко слышится досада: «Вы не понимаете этой притчи? Как же вам уразуметь все остальное?» Для Евангелия от Марка описание человеческих чувств Христа нормально. Можно пытаться в этих словах увидеть что-то другое, но, если признаться честно, здесь чувствуется досада на тех людей, которые слушают и не понимают. При этом он все равно продолжает говорить притчами.

Притча – это своего рода загадка, которая должна побудить человека к ее разгадыванию. Все притчи Христа базируются на очень знакомых для культуры того времени образах. Это всегда что-то сельскохозяйственное, аграрное, ремесленное, из области рыбной ловли – все сюжеты основаны на примерах из обычного быта. По большому счету, ничего другого Иисус описывать не может, потому что ничего другого тогда и не было. В этом заключалась вся жизнь. Но каждый раз он заворачивает в эту притчу какую-то смысловую начинку, которая может радикально менять восприятие.

Когда оратор доносит до слушателей какую-то информацию прямым текстом, их уровень понимания невысок. Директивное учение не очень эффективно: оно имеет успех только при хорошей обратной мотивации слушателей. Бывают случаи, когда надо донести сложную мысль, при восприятии которой может возникнуть сопротивление, – информация может быть слишком травмирующей и неприятной. Скорее всего, большинство будет ее отрицать, потому что она вызывает внутренние терзания, борьбу. Лучше доносить все в притчах, потому что притчи представляют собой самораспаковывающийся архив со спрятанным своего рода вирусом.

Подобный прием в ораторском искусстве использовал Сократ, от него даже пошло название – сократический метод ведения диалога. Он немного другой, но суть та же: информация преподносится не директивно, слушателю предлагается самому сделать вывод и прийти к этой информации самостоятельно с помощью наводящих вопросов. Сегодня этим занимаются коучи. Задавая определенные вопросы, можно подвести человека к определенным выводам. Вопросы должны быть достаточно открытые и простые. Когда вы додумались до смысла сами, пусть даже с помощью наводящих вопросов, происходит интересная история: эти смыслы становятся вашими. Если же я даю смыслы директивно, это уже мои смыслы, и вы можете их принять или отвергнуть. Если вы до чего-то додумались сами, нет необходимости преодолевать сопротивление – теперь это ваша истина. Уже нет необходимости ее доказывать, теперь это фактически часть вашего мировоззрения, загруженное и установленное программное обеспечение, принятое спокойно, свободно и добровольно. Притча – очень удобный способ донесения информации. Наиболее неконфликтный, экологичный, эффективный. Он подразумевает, что человек, который сам до всего дойдет, станет думать так же. Проповеднику ведь нужно именно это: сделать так, чтобы люди сделали его знание своим, поняли, что необходимое знание уже есть внутри вас, нужно просто открыть, осознать, понять – и эта информация станет вашей.

Здесь есть длинная притча про семя, потом толкование к ней, а потом еще целый блок других притч тоже про семена и сеяние. То есть это корпус текстов, соединенных по принципу аграрной тематики. Маловероятно, что эти притчи были рассказаны в одно время, но евангелист соединяет их в один блок по известному мнемоническому принципу. Поскольку Евангелие изначально появлялось в устном варианте и долгое время никто его не записывал, должна была быть какая-то мнемоническая техника, которая помогала запоминать большие отрывки. Поэтому чаще всего в устной традиции похожие блоки группировались. Есть известная притча Христа о семенах и сеятеле и есть еще несколько меньших притч тоже про сеяние – значит, их можно собрать вместе, чтобы удобнее было запоминать. Были и другие мнемонические техники – например, часто один фрагмент текста заканчивался словом, с которого начинался следующий. Вообще, в древних монашеских орденах знание какой-то книги наизусть было условием принятия в общежительный монастырь. Монашество – это про нестяжательство, этот образ жизни требовал не иметь ничего собственного. Учитывая, что книги на тот момент были дорогими, обладать ими было тем более сложно, поэтому всю информацию из книг приходилось держать в голове: чтобы стать членом какого-то монастыря (а это сообщество людей, которые могут что-то дать друг другу), человек обязан был знать наизусть как минимум Псалтирь. В общем, мнемонические принципы организации текста были нужны и удобны.

Итак, притчи объединены образом семени. Семена, сеяние, колосья – очень древние мотивы. История с возделыванием земли и циклом жизни колоса была известна издавна, и очень часто в нее вкладывался мистический смысл. В Древнем Египте в числе прочих священных атрибутов был джед [46] – жезл, символическое изображение охапки пшеницы, которая стянута ленточками и является образом жатвы, плодородия, фаллическим символом, а самое главное – символом жизни, которая умирает и возрождается. То есть тема с воскресением зародилась в Египте задолго до того, как она появилась у иудеев.

Ключевое в образе семени – то, что оно постоянно умирает и постоянно возрождается. Семя – основа жизни у древнего человека с тех пор, как люди перешли от собирательства к земледелию. Поэтому колос часто был предметом созерцания. Одна из самых древних традиций, связанная с этим, – элевсинские мистерии [47], о которых известно очень мало. Известно, что центральным местом в этих мистериях было созерцание срезанного колоса. Суть в том, что колос отдает свою жизнь, чтобы мог жить кто-то другой.

Почему именно колос стал этим символом? Люди, недавно открывшие земледелие, постоянно созерцают этот процесс: я сею семя, оно всходит, дает плоды, я его ем, я его сею снова, оно опять дает плоды – это круговорот жизни, колесо сансары, колесо перерождений. Естественно, этот символ становится священным.

Итак, первая притча в подборке повествует о сеятеле, который почему-то сеет частями, и только четвертая часть попадает на плодородную землю, а остальное на камни или у дороги. Мы сегодня не живем в аграрной культуре, однако не нужно обладать какими-то особыми знаниями о ней, чтобы представить себе процесс посева зерна. Перед вами вспаханное поле, вы сеятель, у вас в лукошке семена, которые вы собрали, – и это был ваш труд, ваша работа. Какова вероятность, что вы, вспахавший свое поле и идущий сеять свое зерно, будете сыпать его на дорогу, в сорняки или на каменистое место? Дальше в притче говорится, что зерно дает всходы и плоды в 30, 60, 100 крат. Маловероятно, чтобы зерно принесло плодов в 100 крат – по факту не будет даже 30.

Это странное поведение сеятеля и необычная плодовитость зерен могли вызывать у учеников Христа определенное недоумение. Поэтому следом предлагается толкование. Понятно, что притча описывает не сев зерна, а проповедь – «сеяние слова». И сразу возникает соблазн найти соответствия – кого именно, каких людей означает каменистая почва, а каких – сорная трава. Толкование притчи не проясняет, зачем сеятель бросает семена в непригодные для этого места и откуда у зерна берется такая небывалая продуктивность. Это тот случай, когда толкование само нуждается в толковании.

Притча адресована ученикам, но Иисус говорит: «Вам дано знать тайны Царствия Божия, а тем внешним все бывает в притчах». Это звучит буквально как «я им специально не скажу», «они не будут знать, и им не будут прощены грехи». Это как раз о том, что директивный способ подачи информации не работает, он не помогает человеку ее усвоить – нужно, чтобы она проросла именно внутри. Здесь речь идет и о зерне, которое прорастает внутри слушающих Иисуса, и о зерне, которое должно прорасти в других людях – их слушателях. Получается, что Иисус говорит апостолам, которые сами будут проповедовать, буквально следующее: «Когда вы будете проповедовать, имейте ввиду: из всей массы слушающих услышит вас четверть, из этой четверти только треть поймет вас на 100 %, еще треть – на 60 %, а еще треть – на 30 %». Любой проповедник хотел бы, чтобы его слышали все и на все 100 %, чтобы его идеями проникались. Однако в реальности из того, что человек слышит, остается процентов 50 или 30.

Чему конкретно учит эта притча? В первую очередь, она учит проповедника, апостола, учителя: надо быть готовым к тому, что его очень многие не поймут, не услышат, и то, что он посеет, может застрять в кустах или будет унесено придорожными птицами. Реальный сеятель не будет транжирить семена, ронять их на камни и при дороге – он знает, куда он будет их сеять. Но поведение реального сеятеля отличается от поведения проповедника. Здесь есть императив к проповеднику, и заключается он в следующем: слово сеять нужно везде и для всех, даже если кто-то не хочет слушать или не понимает. Есть еще высказывание «не мечите бисера вашего перед свиньями» [48] – то есть сеять нужно всем, а вот растолковывать уже не каждому. Это называется «без запроса не работаем». Если у человека есть сопротивление и он не желает слышать, значит, не надо ему ничего подробно объяснять. Но сеять нужно для всех. Таким образом, вся эта притча – не что иное, как наставление апостолам.

Однако у нее есть еще и внутреннее измерение, касающееся непосредственного слушателя: семя должно взойти в тебе, ты и есть плодородная земля, и ты же – сеятель. «А посеянное на доброй земле означает тех, которые слушают слово и принимают, и приносят плод, один в тридцать, другой в шестьдесят, иной во сто крат». На этом притча заканчивается и сразу начинается другая.

Мк. 4:21–23 «И сказал им: для того ли приносится свеча, чтобы поставить ее под сосуд или под кровать? не для того ли, чтобы поставить ее на подсвечнике? Нет ничего тайного, что не сделалось бы явным; и ничего не бывает потаенного, что не вышло бы наружу. Если кто имеет уши слышать, да слышит!»

Фраза «если кто имеет уши слышать, да слышит» означает одно: «услышьте меня, наконец!» Но что именно услышьте? Почему резко поменялась тема? Здесь речь идет о светильнике. Светильник – это сосуд, куда заливалось масло, а в специальном отверстии был фитилек, который поджигался. Когда огонек надо было потушить, на носик надевали другой сосуд – это то, что описывается в притче как «поставить под сосуд», то есть закрыть. Никто не зажигает светильник для того, чтобы его потушить или чтобы поставить его туда, где он никому не виден. Его зажигают, чтобы он светил, а это прямое продолжение главной мысли предыдущей притчи: сеять нужно всем. Продолжение этого смысла в том, что и светить нужно тоже всем – как в стихотворении Владимира Маяковского: «…Светить всегда, светить везде до дней последних донца, светить – и никаких гвоздей! Вот лозунг мой и солнца!» Ты должен светить, проповедовать всем подряд, ты должен быть как светильник, который светит всем. И коль скоро твой светильник зажегся, теперь он должен светить, он не может быть спрятан. Если у тебя действительно есть огонь, ты должен его показывать, нет других вариантов. Нет ничего тайного, что не сделалось бы явным.

И именно поэтому говорить нужно не директивно, а иносказательно, притчами. В этом случае даже если поймут неправильно, все равно запомнят и расскажут. То есть, если люди услышали, но не поняли или поняли неверно, исказили ваши слова или были фрустрированы тем, что вы говорите, они все равно расскажут другим. Те люди, которые греются от огня, расскажут другим, как греться. А те, которые обожглись огнем, расскажут об этом. Все это значит, что самая главная цель – доступность информации – будет достигнута.

Мк. 4:24–25 «И сказал им: замечайте, что слышите: какою мерою мерите, такою отмерено будет вам и прибавлено будет вам, слушающим. Ибо кто имеет, тому дано будет, а кто не имеет, у того отнимется и то, что имеет».

Снова та же самая идея. Как правило, мера – это кружка или черпак, в которую вмещался определенный объем зерна. Мера «честная» и «нечестная» означает соответствующая принятым стандартам или не соответствующая. Опять же, речь Христа апостолам: какой мерой мерите вы (отсыпаете зерна), такой же отсыплют и вам. Здесь все притчи соединены одной линией – сыпьте щедро. Как щедро будете сеять вы, так же и вам дадут, посеют (либо сам Иисус, либо ваше окружение).

Далее: «кто имеет, тому дано будет, а кто не имеет, у того отнимется и то, что имеет». Это часто звучащая история в Евангелии, причем непонятная. Получается, что коль скоро ты ничего не делаешь (это же обоснование звучит и в притче про таланты), а просто бережешь свой талант, то у тебя его заберут. А почему его нельзя сберечь? Это же мое зерно и мои таланты. Почему их нельзя просто сберечь и тихо отсидеться? Оказывается, это невозможно. Бог дал нам зерно, чтобы мы его сеяли и оно росло, а не для того, чтобы мы с ним сидели. На первый взгляд это кажется несправедливым. Но если человеку даются ресурсы, предполагается, что он этими ресурсами воспользуется. Более того, Евангелие предлагает их не просто использовать, а пускать в рост. В Евангелии есть откровенно коммерческие притчи, например, про неверного домоправителя, который хитрил, чтобы его пожалели, простили и приняли. Все об одном: ты должен пустить свой ресурс в рост, ты не можешь его законсервировать, как и себя. Жизнь подразумевает обновление, изменение, динамику и процесс. Если ты не можешь жить жизнь, значит, у тебя ее заберут. Не обязательно физически, но ты ее потеряешь внутри.

Мк. 4:26–29 «И сказал: Царствие Божие подобно тому, как если человек бросит семя в землю, и спит, и встает ночью и днем; и, как семя всходит и растет, не знает он, ибо земля сама собою производит сперва зелень, потом колос, потом полное зерно в колосе. Когда же созреет плод, немедленно посылает серп, потому что настала жатва».

Казалось бы, притча опять про семя, про всходы. Но акцент делается на другом: во-первых – на том, что сеятель не знает процесса произрастания семени, его задача лишь посеять; во-вторых – что семя должно само дать свои ростки. То есть сеятель ходит, спит, занимается своими делами, а семя в это время растет.

Семя – это образ распространения. Но в этой притче самый интересный образ – не семени, а жатвы. Когда семя созрело, посылается серп, чтобы пожать плоды. Жатва – конец периода, конец эпохи, окончание одного цикла и начало другого. Если началась жатва, значит, скоро начнется новый сев. Зачем же об этом говорит Христос? Ведь семя как учение, по идее, должно быть неизменным. Но это не так. Здесь делается акцент именно на постоянном изменении. Тот самый акцент, который предлагается и в созерцании образа семени в других религиозных системах. В Египте это джед в сочетании с анхом [49], элевсинские мистерии в Афинах и т. д. Хлеб как основа аграрной цивилизации был объектом мистического созерцания. Жатва происходит, значит, происходит смена, обновление, воскресение, трансформация. Учение или Слово не может превратиться в засушенный изюм. Слово (под ним подразумевается в данном блоке притч учение об обновлении) – это всегда что-то динамичное. Как закваска, которая, как только перестала бродить, сразу становится ненужной, как та самая соль, которая может потерять свой вкус и силу. Образ воскресающего и умирающего зерна – это символ умирающего и воскресающего человека и человечества. Итак, жатва знаменует конец одного периода и начало другого.

Мк. 4:30–32 «И сказал: чему уподобим Царствие Божие? или какою притчею изобразим его? Оно – как зерно горчичное, которое, когда сеется в землю, есть меньше всех семян на земле; а когда посеяно, всходит и становится больше всех злаков, и пускает большие ветви, так что под тенью его могут укрываться птицы небесные».

Для начала стоит сказать, что горчичное семя не является самым маленьким, но здесь используется преувеличение, чтобы подчеркнуть контраст: очень маленькое семя и очень большое дерево. Здесь важно то, что это семя именно горчицы. Дело в том, что горчица бывает не только благородной, но и сорной, и даже чаще всего это сорняк. Как правило, в древности ее не культивировали. Это было растение, которое мешает расти благородной культуре. Только что нам рассказывали, что везде надо сеять благородное зерно, а теперь речь идет о том, что Царство Божие подобно семени сорняка. Неожиданное сравнение. Смысл его в том, что Царство Божие не вписывается в привычные правила. Садовод-огородник пытается высадить свои грядочки ровными и правильными, а сорняк всегда неподконтролен – это принцип постоянной жизни, обновления и распространения. И в данном случае Царство Божие предстает пред нами как некий бесконечно происходящий процесс. Оно становится большим деревом и завоевывает пространство так, что птицы небесные начинают селиться в ветвях. Это уже образ возвышенных смыслов – когда Царство Божие распространяется, оно дорастает до небес. Но в первую очередь это процесс, который происходит здесь, на земле. Зерно сеется, пока не прорастет. Это бесконечный процесс самообновления, рождения новых смыслов, познания, динамики, связанный с напряжением и преодолением. Бесконечный невроз между жизнью и смертью.

Что обычно делают с сорняком? Стараются выполоть, потому что он постоянно растет и мешает возделывать благородные культуры. Благородные культуры – это хорошо, иметь талант – это отлично. Вот только не сеять – плохо. Потому что как только пытаешься саму жизнь законсервировать, эта жизнь заканчивается (хотя иногда и консервант тоже нужен).

Вообще, притчи Иисуса часто противоречат друг другу. Но они и не предназначены для того, чтобы дать какую-то финальную картину мира. В них нет стройно сложенной системы, притчи кидают из противоречия в противоречие. Но именно так и должно быть: суть учения не в готовой картине мира – человек должен сам понять в процессе учения, как примирить в себе эти неизбежные противоречия и соединить их. Только тогда он обретает целостную картину в себе и картину мира вообще. И тогда семя, которое упало в землю, может прорасти до небес. В притче про горчицу именно эта история: маленькое семя горчицы падает в землю и вырастает до небес. От земли до высот духа – процесс роста, жизни, обновления, воскресения. Наша жизнь – это процесс, а не покой.

Мк. 4:33–34 «И таковыми многими притчами проповедовал им слово, сколько они могли слышать. Без притчи же не говорил им, а ученикам наедине изъяснял все».

Разъясняется только одна притча из этой подборки – чтобы задать тон, – именно о том, как распространяется Царство Божие. Царство Божие – это не место, не время. Царство Божие – это учение, понимание смыслов и принципов – фактически единый смысл, который должен во всех прорасти, всех соединить, оставив каждого самим собой. Это то зерно, что растет у всех по-разному. У кого-то прорастает, у кого-то нет, а кто-то и вовсе не хочет, чтобы оно в нем прорастало. Во всех образах этих каменистых мест, птиц и терний можно легко усмотреть обычные психологические защиты, которые человек использует, чтобы что-то не слышать и не осознавать. Но это не значит, что человек совсем ничего не услышал. Это не так. Он услышал.

Взрастить в себе Царство Божие, собрать себя целиком – это и есть обретение рая, только в совершенно новой его ипостаси. Это состояние, когда в тебе мирятся противоречия, когда корнями ты в земле, а головой в небесах. Кто не смог дорасти до этого, тот будет пребывать в вечном раздрае, который можно назвать адом противоречий, бесконечных мучений и сомнений. И только когда собираешь все воедино, наступает та самая радость и Царство Бога, которое находится везде и во всем.

Мк. 4:35–41 «Вечером того дня сказал им: переправимся на ту сторону. И они, отпустив народ, взяли Его с собою, как Он был в лодке; с Ним были и другие лодки. И поднялась великая буря; волны били в лодку, так что она уже наполнялась водою. А Он спал на корме на возглавии. Его будят и говорят Ему: Учитель! неужели Тебе нужды нет, что мы погибаем? И, встав, Он запретил ветру и сказал морю: умолкни, перестань. И ветер утих, и сделалась великая тишина. И сказал им: что вы так боязливы? как у вас нет веры? И убоялись страхом великим и говорили между собою: кто же Сей, что и ветер и море повинуются Ему?»

Сцену усмирения моря стоит рассмотреть с архетипической, мифологической точки зрения. Дело в том, что образ моря или просто большой воды в аналитической психологии всегда трактуется как символ бессознательного. Вообще нужно понимать, что у древних не было столь лояльного отношения к морю, как сегодня. Это сейчас для нас море – благоустроенное место для отдыха, а древний человек относился к морю не то чтобы с недоверием, а просто как к бездне, в которой водится одному Богу известно что. То есть лезть в воду морскую лишний раз никто никогда не торопился. Это отдельная стихия, там отдельные боги – например, Нептун, он же Посейдон, всегда рассматривался как необузданный и крайне эмоциональный. В плане архетипов море – всегда символ глубокого бессознательного: оно периодически волнуется, оттуда что-то вылезает, и то ли мешает жить, то ли нет, это всегда непонятно. Если вам снится море, это будет истолковано как образ и символ бессознательного, из которого поднимаются какое-то бессознательное содержание. Например, в книге К. Г. Юнга «Эон: Исследования о символике самости» есть такой момент: из моря бессознательного поднимается большая рыба, которая попалась на крючок.

Мы рассматриваем этот отрывок с точки зрения психологии, потому что с точки зрения естественной науки успокоить море невозможно. С точки зрения психологии этот отрывок прекрасен. Кроме того, сразу следом за ним идет еще один интересный текст – про исцеление гадаринского бесноватого, в котором сидит легион бесов. Любой архетипический материал проще всего рассматривать как персонифицированный, поэтому легион бесов – это вполне подходящий образ для обозначения архетипического содержания психики. То есть в одном человеке – целое море бессознательного, и этот человек в следующей главе будет успокоен. Эти два текстовых фрагмента не случайно скомпонованы, они объединены по принципу подобия. Христос ведь не раз и не два переплывал море, судя по текстам Евангелия. Но эти два случая идут друг за другом: бесноватый, у которого внутри волнующаяся бездна, и реальная история с волнующейся бездной, которую Христос усмиряет. В обоих случаях мы имеем дело с одним и тем же сюжетом: и история переправы через Галилейское море, и история исцеления гадаринского бесноватого – на самом деле одна и та же история.

Отрывок с переправой через море крайне интересен. В нем используется прием древней (а значит, и библейской) поэзии – хиазм. Название приема буквально означает перекрестие, подобное букве «Х». Наша традиционная поэзия строится по принципу рифмования, а рифма – это в первую очередь ритм [50]. Ритм подразумевает чередование сильных и слабых долей. Он нужен в том числе для того, чтобы под него можно было танцевать. Еврейская поэзия строилась не по принципу рифмы/ритма, а по принципу хиазма.

Иврит устроен по иным принципам, чем европейские языки. Даже если посмотреть на буквы алфавита, в нем нет гласных (в устной речи гласные, конечно, существуют, но на письме не отражаются [51]), слова записываются согласными, которые указывают на значение корня, а конкретное значение слова становится понятным из контекста и места в предложении [52]. Например, мы говорим, что на улице идет дождь или моросит. «Моросит» и «идет дождь» – разные понятия. Также мы можем сказать «хлещет» или употребить фразеологизм «льет как из ведра». В каждом конкретном случае мы сообщаем, что идет дождь, но идет с разной степенью интенсивности. В русском языке для этого используются разные слова, в иврите – один и тот же корень слова, но от его положения и сочетания с другими словами зависит оттенок смысла. То есть это язык, настолько не похожий на наш, что при переводе многие компоненты смысла не могут быть переданы точно, и даже если переводчик попытался их передать, мы можем не уловить этих тонкостей.

Так и хиазм – даже если принцип перекрестия сохранен в переводе, мы его не воспринимаем: чтобы его заметить, о нем нужно знать. А между тем этот поэтический прием используется в Библии очень часто. Но главное то, что, не увидев хиазма, мы рискуем понять текст неправильно. Вот простой пример: «Не давайте святыни псам и не бросайте жемчуга вашего перед свиньями, чтобы они не попрали его ногами своими и, обратившись, не растерзали вас» (Мф. 7:6). Речь идет о псах и о свиньях. Первым нельзя давать святыни, а перед вторыми нельзя бросать жемчуг. А дальше не объясняется, кто что делает, для нашего слуха там смешано все в одну кучу. Для нас получается, что вторая половина полностью про свиней. Мы слышим две части: первая – «не давайте святыни псам», вторая – «не бросайте жемчуга вашего перед свиньями, чтобы они не попрали его ногами своими и, обратившись, не растерзали вас». Однако свиньи вроде бы не должны терзать людей. На самом деле весь этот отрывок – хиазм, и смыслы расположены по принципу перекрестий: «Не давайте святыни псам и не бросайте жемчуга вашего перед свиньями, чтобы они не попрали его ногами своими и, обратившись, не растерзали вас». Полужирным шрифтом выделены строчки, которые соответствуют друг другу. Слова «чтобы они не попрали его ногами своими» относятся только к свиньям. Но «чтобы, обратившись, не растерзали вас» относится к псам. То есть в данном примере по смыслу получается так: «Не давайте святыни псам, потому что они могут вас растерзать. Не бросайте жемчуг перед свиньями, потому что они могут попрать его ногами своими». Есть смысл А, есть смысл Б, они выражены параллельными конструкциями. Но каждый из них разбит на части, которые чередуются по принципу АБ-БА. Смыслы переплетаются, цепляются друг за друга, подобно звеньям в цепочке. Начали рассказывать одно, но не раскрыли, перешли на другую тему, потом вновь вернулись к первой и дополнили ее. В еврейской поэзии эти переплетения и являются украшением текста, принципом поэтической речи.

Еще один пример хиазма, который мы не замечаем, – отрывок из 50-го псалма Давида: «Помилуй меня, Боже, по великой милости Твоей и по множеству щедрот Твоих очисти беззаконие мое» (Пс. 50:3). Фразы расположены по тому же принципу АБ-БА, при этом АА практически повторяют друг друга: «помилуй меня» и «очисти беззакония мои» – буквально один и тот же смысл. Также и ББ: «по великой милости Твоей» и «по множеству щедрот Твоих» – одно и то же. Вам кажется, что вы читаете последовательный, линейный текст, а он вовсе не линейный. Это концентрическая система: для вас рисуют одну рамку, внутри нее другую, внутри второй может быть еще одна, а самая суть заключена в середине.

Встречаются хиазмы с инклюзией (вставкой). Это то же самое перекрестие АБ-БА, где основное содержание помещается посередине, на перекрестье:

Всякий рожденный от Бога (А)

Не делает греха, (Б)

Потому что семя Его пребывает в нем (основная мысль)

И он не может грешить, (Б)

Потому что рожден от Бога (А) (1Ин. 3:9)

Первая и последняя строчки соответствуют друг другу, они фактически тождественны. Вторая и четвертая – также об одном: «не делает греха», «не может грешить». Единственная строчка, которая не согласуется ни с какой, не имеет соответствий, сама по себе – в центре. Эта строчка ключевая и раскрывает главное содержание этого отрывка: «потому что семя Его пребывает в нем». Коль скоро семя Бога пребывает в человеке, он рожден от Бога и не делает греха – это умещается в одну строчку. Мы можем оставить первую, вторую и третью строчку, а можем оставить третью, четвертую, пятую строчку – смысл не изменится. Для чего здесь эти строчки? Чтобы сконцентрировать внимание на центре – там самое важное и интересное. Соответственно, этот отрывок нужно осмыслять, начиная с центра – с того смысла, что заключен в середине. Если мы не видим этот центр и не знаем про него, скорее всего, и весь отрывок не поймем и все содержание можем пропустить.

Хиазмы встречаются в текстах чаще всего разрозненно: идет обычный текст, потом хиазм, потом опять хиазм, потом снова обычный текст. Иногда хиазм может приобретать весьма сложную структуру, может растягиваться на целую главу, главное содержание которой заключено в середине, а все остальное – просто обрамление. Иногда главу можно сократить наполовину, если убрать повторы, образующие хиазм.

Восточная поэзия подобна плетению узоров, орнаментов из слов, текстов, смыслов. Библейскую поэзию вы не услышите в рифме, она не рифмованная, она тавтологическая. То, что для нашего уха является чем-то некрасивым (тавтологии мы обычно избегаем), для еврейского звучит прекрасно.

На самом деле хиазм присутствует не только в еврейской поэзии, его можно обнаружить в других явлениях человеческой культуры, но мы не всегда его замечаем.

В Библии есть тексты, которые полностью выстроены по принципу хиазма, как фракталы. Фрактал – это самоподобие, фигура, которая повторяет себя на каждом следующем уровне. Например, есть блок текста, построенный как хиазм с инклюзией, его центральный смысл – «семя Его пребывает в нем». Весь этот хиазм посвящен семени Бога. Дальше может быть другой хиазм, который будет обыгрывать ту же идею про семя Бога. А между этими двумя блоками будет еще один блок, также построенный по принципу хиазма, который будет обыгрывать тему греха. Блок хиазмов про семя Бога, блок хиазмов про грех, потом опять про семя, потом опять про грех. Получаем сложный хиазм – фрактальный, когда хиазм не только внутри блоков, но и в группах блоков, которые связаны зигзагообразной линией по принципу перекрестий. Структура хиазма повторяется не только на уровне слов внутри одного блока, но и на уровне блоков в большом тексте. И таким же образом может быть построен хиазм с инклюзией. Весь текст может быть построен по принципу хиазмов-блоков с одним главным блоком в середине. Соответственно, в этом блоке внутри могут быть дополнительные текстовые совокупности, в которых содержится главный хиазм с ключевым смыслом. Представьте себе эту сложную картину. Когда воспринимаешь ее линейно, увидеть это невозможно, потому что первый блок может совпадать, например, с последним блоком текста. Здесь нужно многомерное восприятие, способное обнимать целостную картину. Таким текстом в Библии, который полностью построен по принципу хиазма с инклюзией, где игра переплетений смыслов идет не просто в словах, а в текстуальных блоках, является Евангелие от Иоанна. Автор корпуса от Иоанна очень любил хиазмы, это видно с первых строк: «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог. Оно было в начале у Бога. Все чрез Него начало быть, и без Него ничто не начало быть, что начало быть». Здесь все завязано друг на друге. Но увидеть это не так просто, обычно мы не слышим и не понимаем хиазм, а часто и не знаем о его существовании. При этом Евангелие от Иоанна написано на греческом языке и не для евреев, а уже для язычников, и то, что в нем так явно использован принцип еврейской поэзии, подсказывает нам, что автор текста все-таки человек из иудейской культуры, хоть и хорошо говорящий по-гречески. Хотя словарный запас автора корпуса от Иоанна не богат, и в греческие слова он, по сути, упаковал еврейскую поэзию, греки, скорее всего, не замечали ее там.

Итак, с первых строк первой главы мы видим принцип библейского параллелизма:

Ἐν ἀρχῇ ἦν ὁ λόγος,

καὶ ὁ λόγος ἦν πρὸς τὸν Θεόν,

καὶ Θεὸς ἦν ὁ λόγος.

οὗτος ἦν ἐν ἀρχῇ πρὸς τὸν Θεόν. (Ин. 1:1–2).

Вот так это выглядит на греческом. Это достаточно сложная игра в лесенку. И все Евангелие от Иоанна построено по такому принципу, при этом разбито на блоки хиазмов с инклюзией. Есть один глобальный блок хиазмов с инклюзией, другой, третий, четвертый, и, самое главное, есть пятый блок, который, в свою очередь, тоже состоит из пяти блоков, где центральным является блок-инклюзия. Самое важное находится в центральном блоке, который является ключевым для всего текста и разбит еще на несколько блоков, внутри которых есть свой центр-инклюзия – где в результате должно оказаться центральное выражение или тезис, который даст ключ к пониманию всего текста. Но если вы возьмете 21 главу Евангелия от Иоанна и предположите, что центр находится в 11-й, вы ошибетесь. Центральная не она. Смыслы там могут хитро переплетаться, где-то они могут раскрываться чуть более сжато, где-то – чуть более подробно, поэтому нужно искать соответствия не по размеру, а по смыслу. Центральная глава – шестая. И, если анализировать ее отдельно, в ней мы найдем центральную часть – самую главную инклюзию. Кстати, эту особенность Евангелия от Иоанна открыли католики относительно недавно – один семинарист просто начал писать курсовую по теме хиазма и совершенно случайно обнаружил, что хиазм там везде.

Итак, в шестой главе с центральной инклюзией мы сталкиваемся со знакомым уже нам текстом: «Когда же настал вечер, то ученики Его сошли к морю, и, войдя в лодку, отправились на ту сторону моря, в Капернаум. Становилось темно, а Иисус не приходил к ним. Дул сильный ветер, и море волновалось. Проплыв около двадцати пяти или тридцати стадий, они увидели Иисуса, идущего по морю и приближающегося к лодке, и испугались. Но Он сказал им: это Я; не бойтесь. Они хотели принять Его в лодку; и тотчас лодка пристала к берегу, куда плыли. На другой день народ, стоявший по ту сторону моря, видел, что там, кроме одной лодки, в которую вошли ученики Его, иной не было, и что Иисус не входил в лодку с учениками Своими, а отплыли одни ученики Его» (Ин. 6:16–22).

Если, не вдаваясь в подробности, перейти к самому центру хиазма, то это фраза «Он сказал им: это Я; не бойтесь» (Ин. 6:20). То, что переведено с греческого как «это Я» является отсылкой к книге Исход [53], где употреблена грамматическая конструкция, которую часто для простоты переводят как «Я есть» или «Я есть сущий», но в более развернутом виде она будет звучать как «Я есть такой, какой Я есть». Если внимательно читать Евангелие от Иоанна, можно заметить, что всякий раз, когда Иисус говорит «это Я», его почему-то всегда хотят побить камнями. Хотя, кажется, что такого в этой фразе? Ортодоксальных иудеев это злит, потому что фактически он говорит о себе так же, как говорит о себе Бог.

Центральное содержание всего Евангелия от Иоанна – утверждение «это Я» в значении «Я и есть Бог». «Я есть такой, какой Я есть» – весьма важная формула, если вдуматься в ее смысл, это значит, что он не такой, каким мы его представляем, накладывая свои проекции. А значит, он может быть каким угодно и кем угодно. Если долго думать над этой фразой, в конце концов неизбежно окажешься перед одним глобальным смыслом. Находясь в Святая Святых древней скинии перед лицом Ковчега Завета [54], который Богом не является, в котором лежит манна и Скрижали Завета, которые тоже Богом не являются, если все это откинуть и фактически осознать, что в Святая Святых ты находишься перед пустым сундуком и обращаешься к Богу, который такой, какой он есть, то возможным становится даже смысл: «Я могу быть каким угодно, я могу быть даже тобой».

Возвращаясь к тексту Евангелия от Иоанна, а конкретно – к прологу, где Слово, Бог и Начало являются одним и тем же содержанием, мы видим любопытную смысловую мозаику: почему он говорит «не бойтесь»? Потому что «это я». Буквально «вы не должны бояться, потому что я есть такой, какой я есть». Эта фраза может звучать так: «Я это и есть Ты». Здесь можно вспомнить индуистское «тат твам аси», что переводится «ты есть то». Это все о том, что давно сказал Гермес Трисмегист [55] на своей Изумрудной скрижали: «то, что вверху, подобно тому, что внизу». Мир устроен по принципу фрактала.

Так выглядит эта интересная и запутанная история. Почему так сложно? Потому что, когда это выражено просто – например, фразой «Бог во мне», – получается бессмыслица. Фраза «Бог во мне» сама по себе прекрасна, однако лишь в том случае, если произносится человеком, который действительно ее осознал. И тот, кто действительно ее осознал, не будет ей особо разбрасываться, кричать об этом на каждом углу и делать предметом дешевого самоутверждения. Но слишком часто ее употребляют именно так – без осмысления. Сказать эту фразу может любой подросток. И формально он будет, конечно, прав. Вот только он не понимает, что это значит на самом деле. Здесь очень уместны слова В. Пелевина из его книги «t»: «Человек считает себя Богом, и он прав, потому что Бог в нем есть. Считает себя свиньей – и опять прав, потому что свинья в нем тоже есть. Но человек очень ошибается, когда принимает свою внутреннюю свинью за Бога».

Итак, почему я здесь взял для примера Евангелие от Иоанна? Хотя отрывок из него и не совсем о том же, что описывает Марк, но бессознательное содержание волнующегося моря успокаивает тот, кто есть середина всего, самое главное содержание, центр всего этого моря.

Глава 10

Мк. 5:1–20

Изгнание бесов

Мк. 5:1–20 «И пришли на другой берег моря, в страну Гадаринскую. И когда вышел Он из лодки, тотчас встретил Его вышедший из гробов человек, одержимый нечистым духом, он имел жилище в гробах, и никто не мог его связать даже цепями, потому что многократно был он скован оковами и цепями, но разрывал цепи и разбивал оковы, и никто не в силах был укротить его; всегда, ночью и днем, в горах и гробах, кричал он и бился о камни; увидев же Иисуса издалека, прибежал и поклонился Ему, и, вскричав громким голосом, сказал: что Тебе до меня, Иисус, Сын Бога Всевышнего? заклинаю Тебя Богом, не мучь меня! Ибо Иисус сказал ему: выйди, дух нечистый, из сего человека. И спросил его: как тебе имя? И он сказал в ответ: легион имя мне, потому что нас много. И много просили Его, чтобы не высылал их вон из страны той. Паслось же там при горе большое стадо свиней. И просили Его все бесы, говоря: пошли нас в свиней, чтобы нам войти в них. Иисус тотчас позволил им. И нечистые духи, выйдя, вошли в свиней; и устремилось стадо с крутизны в море, а их было около двух тысяч; и потонули в море. Пасущие же свиней побежали и рассказали в городе и в деревнях. И жители вышли посмотреть, что случилось. Приходят к Иисусу и видят, что бесновавшийся, в котором был легион, сидит и одет, и в здравом уме; и устрашились. Видевшие рассказали им о том, как это произошло с бесноватым, и о свиньях. И начали просить Его, чтобы отошел от пределов их. И когда Он вошел в лодку, бесновавшийся просил Его, чтобы быть с Ним. Но Иисус не дозволил ему, а сказал: иди домой к своим и расскажи им, что сотворил с тобою Господь и как помиловал тебя. И пошел и начал проповедовать в Десятиградии, что сотворил с ним Иисус; и все дивились».

В истории изгнания гадаринского бесноватого любопытно, что в разговоре с бесами присутствует так много любезностей от лица Иисуса. Но самый главный вопрос – зачем нужно посылать бесов в свиней, какой в этом практический смысл? Если у бесов есть страстное желание кому-то навредить, получается, Иисус этому желанию потворствует. Он соглашается с ними, разрешает им это сделать из милости – это как если бы поймали хулигана и разрешили ему еще разок кого-нибудь ударить. Получается, «напоследок» отправить две тысячи голов свиней в море – ничего особенного. Можно объяснять это тем, что свиньи – нечистые животные. Эта логика вроде бы работает, но как тогда быть со словами, что не пища оскверняет человека? Иисус говорил, что человека оскверняет не то, что входит, а то, что выходит. Считает ли Иисус свиней нечистыми животными или нет? Из остального контекста христианской керигмы [56] следует, что нет. Мы сегодня не делим животных на «чистых» и «нечистых» именно благодаря тому, что христианство нас от этого освободило. Многие спотыкаются на том моменте Евангелия, где Иисус проклинает смоковницу. Но смоковница – одно плодовое дерево, а здесь целое стадо живых существ – две тысячи голов, – он просто так отправляет в море. В чем они провинились, за что с ними так обошлись? За то, что они свиньи? Или это такой своеобразный урок язычникам – «будете свиней разводить, и с вами случится то же самое»? Мотивы здесь непонятны. Если причина в том, что свиньи принадлежат язычникам, то это выглядит как вредительство. Если причина в том, что свинья – нечистое животное, то как же христианство впоследствии пришло к опровержению этого утверждения? Последующая проповедь апостолов говорит о том, что свинину есть можно. Павел постоянно акцентирует внимание на вторичности закона.

Нужно понять, почему Христос вообще стал договариваться с бесами и тем более разрешил им напоследок навредить. Даже если бы Иисус просто выгнал их и исцелил бесноватого, это уже произвело бы на местных жителей сильное впечатление. Значит, здесь все не так просто.

Есть один любопытный момент, на который часто не обращают внимания, потому что читают его, исходя из мифологического сознания. Но его стоит рассмотреть иначе. С точки зрения психологии, случаи, описанные как одержимость, можно объяснить серьезными расстройствами психики. Так, диагноз «ядерная шизофрения» (подразумевается расщепление ядра личности, наличие нескольких очагов сознания, которые сменяют друг друга) вполне подходит под традиционное описание «беснования». Если мы обращаемся к аналитической психологии, сталкиваемся с явлением одержимости каким-нибудь архетипом. Периодически человек действительно может полностью находиться во власти архетипа – например, нередко встречается одержимость архетипом Матери. В нем находятся многие женщины в состоянии беременности, родов, в процессе кормления, особенно это заметно в случае многодетности. Можно сказать, что меняются не только интересы, но и восприятие. В нашей культуре порой культивируется подобная одержимость, женщин часто подталкивают к тому, чтобы они стали матерями. Однако подобное состояние может привести к печальным последствиям, потому что любая одержимость – это лишение человека сознания, за него фактически «думает» архетип, который им овладевает. В частности, архетип Матери иногда бывает настолько силен, что женщина, одержимая им, начинает распространять материнское влияние не только на своих детей, но и на всех окружающих. Архетип Отца в России распространен меньше, но это не значит, что он сам по себе слабее. Он даже выражается в каких-то внешних формах – например, существует проекция архетипа Отца на власть – как светскую, так и религиозную. Что касается светской власти – проекция, безусловно, есть, но хотя бы не используется название. В религиозной власти тот, на кого проецируется этот архетип, практически так и называется: Патриарх – великий отец. На носителей этих проекций это может влиять негативно, и ничем хорошим это обычно не заканчивается. Вот два архетипа, одержимость которыми может быть очень токсичной, но они владеют массами и являются социально одобряемыми.

Кроме таких условно «добродушных» архетипов существуют и весьма опасные. Например, если человеком овладевает архетип Трикстера [57] в самой деструктивной форме, это будет выглядеть как типичное беснование. В ядерной форме шизофрении можно выделить одержимость тем или иным архетипом. Все «Наполеоны» и «Цезари», например, одержимы архетипом Героя. Можно быть одержимым архетипом Мессии. В Иерусалиме есть целый институт, посвященный исследованию этого феномена, потому что там он часто проявляется. Если у нас преимущественно наполеоны, то в Израиле много иисусов.

Одержимость касается только людей, у животных ее не бывает. Животное может впадать в ярость, гнев, лаять, кусаться, но, как правило, мы не называем это беснованием. Стадо может взбеситься и броситься в лес, но это происходит не на пустом месте, и подобному поведению всегда есть объяснение. Коллективное поведение животных может выглядеть странно, но сегодня уже известно, что у этого поведения есть определенные причины, никто не пытается объяснить это беснованием. То есть одержимость архетипами – проблема только у человека, потому что для человека это связано с подавлением и оккупацией центра сознания.

В Евангелии описывается поведение человека, который ведет себя как животное – его даже не могут сдержать цепями. У него полностью подавлен сознательный центр, он одержим какими-то дикими архетипами. Если посадить на цепь животное – волка, например, – он тоже будет рваться, но никто не скажет, что он беснуется: он будет вести себя так, как в норме ведут себя животные. Странно было бы обвинить крокодила, который хватает человека за ногу, в том, что он бесноватый, – он просто живет в зверином архетипе. Так же и со свиньями: никакое их поведение нельзя истолковать как одержимость бесами.

Зачем же свиньи нужны бесам, зачем Иисус отправляет их туда? Стадо действительно может кинуться в море. Причины могут быть разные – например, какой-то очень яркий пугающий стимул. И если кто-то или что-то погонит стадо в сторону моря, первые ряды просто не успеют остановиться перед пропастью, а вторые пропасти не увидят. Когда первая шеренга понимает, что сейчас упадет, и начинает замедляться, толпа, которая бежит сзади, просто не даст им остановиться. Эта закономерность работает и с людьми.

Если мы смотрим с психической точки зрения одержимости архетипами на свиней, непонятно, как вообще проявляется беснование животных. У всего этого могут быть свои причины. Немотивированное нарушение поведения у животных тоже случается. Например, лисы – существа довольно пугливые и не выходят к жилищу человека просто так, но лисица, больная бешенством, может зайти даже во двор дома. Поэтому можно сказать, что в каком-то смысле она одержима духом болезни, духом бешенства.

В общем, в истории со свиньями возникает множество вопросов: зачем мучить свиней и отправлять их в море, ведь это откровенное вредительство; зачем договариваться с бесами, выяснять их имена и идти им на навстречу; зачем вообще бесам свиньи?

Можно вспомнить, как на заре библеистики в школе немецкого протестантского богослова Рудольфа Карла Бультмана, когда было популярно течение демифологизации Писания, все чудесные случаи рассматривались крайне критично. Да, на основании этих противоречий можно было бы сказать, что данный эпизод сильно видоизменен. Эта история в течении первых двух столетий нашей эры могла меняться и в конце концов превратилась вот в такую. Это вполне возможно, учитывая, что самый древний кодекс Священного Писания датируется III веком (древнее кодекса у нас нет), значит, как минимум 300 лет бесконтрольного видоизменения текста очевидны. Но противоречия в тексте и даже его откровенная нелогичность – не причина сбрасывать его со счетов. Следует рассмотреть его с точки зрения психики, поскольку она здесь первична. Если коллективная психика охотно принимает тот или иной эпизод в Священном Писании или в Священном Предании, нет никакого смысла его выбрасывать. Напротив, к нему надо присмотреться и попытаться понять, что стоит за всеми этими образами.

Один из ярких примеров – это житие Георгия Победоносца. Георгий побеждает крылатое чудовище, извергающее пламя, и пригвождает его к земле копьем. Это очень красиво, но есть проблема: где все эти змеи? Где найти крылатых чудовищ на территории современной Европы? А житие Георгия Победоносца относится хоть и к достаточно отдаленному периоду, но все-таки к реально историческому. Давайте признаемся – это просто образ, и не нужно смотреть на него как на реальную, документальную историю. Это не значит, что ее нужно выкидывать и прекращать писать иконы с этим змеем, нет, но история Георгия, который побеждает дракона, подозрительно похожа на эпизод с Аполлоном, который побеждает Пифона [58]. Эта история возникла даже не в христианстве и существует во многих мифах и легендах буквально в таком же виде, но в христианстве она трансформировалось в историю Георгия Победоносца. Ни в коем случае нельзя выкидывать этот миф, он говорит с нами о чем-то, люди этот миф любят, читают его и проникаются им по той причине, что он отражает что-то в их психике. И если для психики эта история достоверна, значит, она достоверна, потому что она что-то выражает.

Другое любопытное житие – мученика Христофора Псеглавого (человек с головой собаки из племени кинокефалов, т. е. собакоголовых людей). Есть даже иконы мученика Христофора с головой собаки. Но где сейчас останки этого племени? Их нет, не обнаружено. Сам этот эпизод архетипичен: он говорит про смешение животного и человеческого, дикого и культурного.

Также не выдерживает никакой критики история с остановкой солнца в Ветхом Завете, когда солнце встало на небе и не шевелилось во время битвы при Гаваоне (Нав. 10:13). Не выдерживает потому, что если Солнце действительно встало, то оно могло встать при одном условии – остановилась Земля. Если мы вдруг когда-нибудь столкнемся с таким явлением, то благодаря силе инерции сушу просто накроет огромное цунами, от которого никто не сможет спастись. Ни Земля, ни Солнце не могут остановиться без последствий. Поэтому рассматривать тот самый библейский эпизод как реальное событие действительно невозможно. А вот как миф, рассказывающий о всесилии Бога, – без сомнения.

Так и историю с изгнанием бесов и гибелью стада свиней в море не обязательно рассматривать документально. Море – это символ бездны, глубокого подсознания. Неспроста, как мы уже говорили, стоит рассматривать этот отрывок в комплексе с предыдущим, который повествует о том, как Иисус усмирил море. Наличие глубокой воды свидетельствует о проявлении каких-то очень глубоких подсознательных стремлений и сценариев. Бесы, согласно Евангелию от Луки (Лк. 8:26–39), не хотят в бездну (в море), а здесь они просят, чтобы Иисус не высылал их из этой страны. Он посылает их в свиней, а свиньи уже отправляются в море. Это противоречит Луке, или, наоборот, как раз в версии Луки видно мастерство рассказчика, который пытается показать, что Иисус делает не так, как хотят бесы.

На примере этого эпизода можно сказать, что Иисус с бесами «на короткой ноге». Он с ними свободно разговаривает, и возникает ощущение, что он им подыгрывает. Человек, находящийся в состоянии одержимости, ведет себя по-звериному, проявляет свою животную натуру, и прибегает к Иисусу не человек, а, по сути, эти бесы, которые в нем сидят. Намеренно подчеркивается, что там не один бес, их легион. Легион – организационная единица воинского соединения у язычников, в римской армии. «Сын Бога Всевышнего» – это обращение одержимого к Иисусу. Всевышний – тоже не про евреев, а больше про язычников. Используется титул, которым оперируют язычники в обращении к своим богам, к Зевсу, например. То есть здесь очень много говорится про языческое сознание, менталитет, психику. Нужно вспомнить, что особенностью языческой мифологии была некоторая раздробленность богов. Например, Зевс – отец богов, но, если внимательно читать древнегреческую мифологию, возникает много вопросов к всемогуществу Зевса. Ему постоянно все перечат, несмотря на то, что он вроде бы верховный бог. И несмотря на то, что он – отец богов, он не особо может властвовать в подземном мире, где царствует Аид, и в водном мире, где царствует Посейдон. Здесь божественная фигура еще не интегрирована в единую целостность, она проявляется в раздробленности. А с точки зрения психологии, собирание божественной фигуры в единую целостность – огромный шаг вперед, потому что с этого момента речь идет про совокупное, а не раздробленное восприятие. Мы можем увидеть фигуру Бога в человеке, слияние Бога и человека в единую целостность.

Если все это собрать, получается некоторая притча о том, как одно сознание меняется на другое. Как языческое сознание с его раздробленностью, с его откровенно животными и звериными нравами меняется на противоположное. В контексте этой притчи все называется своим именем – это животная история, и свиньи здесь выступают как животный символ, а вся языческая история – как животное действие, которое в контексте новой парадигмы сознания отправляется туда, где ему место, – в глубокое бессознательное (в море). Весь этот легион бесконечной языческой раздробленности отправляется в бездну, потому что возникает нечто новое – образ собирательности и единства. При этом животное не искореняется полностью, а устанавливается некая иерархия. Возвращаясь к предыдущему эпизоду, где Иисус усмиряет море, мы воспринимаем это его действие как символ власти над бессознательным. Не бессознательное имеет власть над человеком, как в случае с одержимым, а он имеет власть над бессознательным. Теперь оно подчинено сознанию, не стихийно, а осознанно, его можно усмирить, как море, его можно наказать, как бесов в свиньях. Так меняется парадигма.

Теперь, если понимаешь всю структуру целостности, разбушевавшихся бесов, вырвавшихся из глубокого бессознательного и овладевших человеком, можешь точно усмирить его так же, как бушующее море. Обе эти истории, стоящие рядом, прекрасно дополняют друг друга и одинаково толкуются в контексте аналитической психологии: это все про овладение собственным бессознательным и его подчинение. Из моря наконец-то выловлена та самая единственная рыбка, которая соединяет нас с божественным, и возникает символ единства, целостности – и этому подчинено все, включая бесов. И этот центр может управлять бесами, отправляя их в свиней, как будто говоря: «Вам место в животной природе, вы что здесь разбушевались? Почему этот человек стал как животное? Человек – это человек, а животное – это животное, так что марш обратно в бессознательное!»

В таком ключе вся притча воспринимается несколько иначе. Все вопросы и противоречия снимаются. Почему Христос разговаривает с бесами? Потому что бесы – твое собственное бессознательное, ты не можешь с ним не разговаривать. Почему Иисус с ними договаривается? Потому что бессознательное никуда не денешь, ты все равно с ним живешь, это такая же часть твоей психики, как и сознательная. Почему он отправляет их в море? Потому что это символ бессознательного, не нужно рассматривать море буквально, как и гибель свиней не обязательно рассматривать буквально. Вся эта история очень хорошо отражает главную мысль – способность владеть своим бессознательным, не быть им порабощенным, как в прошлой парадигме, в которой бессознательное могло безраздельно владеть человеком. Здесь происходит соединение человека с Богом, а значит, и власть человека над собственным бессознательным.

Конечно, языческое раздробленное сознание не исчезает. С точки зрения психологии, любое сознание, которое не обрело целостности, неизбежно будет языческим. Даже если вы носите крестик и исповедуете Христа, но сознание ваше раздроблено, не собрано в единое целое, – это сознание языческое. Любое языческое сознание всегда пугается того, что несет ему целостность, поэтому, когда в этом библейском сюжете из города приходят другие люди, смотрят на Христа и говорят: «Что же здесь произошло, давай ты уйдешь отсюда, ты нам не нравишься», – это и есть регрессивная позиция, которая возникает всегда, когда человек сталкивается с необходимостью принять свою целостность. Так часто происходит, когда человек не желает принимать новую парадигму и новую реальность. Зачем она ему? Она же нарушает всю его прошлую жизнь, буквально говоря: «Ты до этого жил не целостно, ты до этого вообще толком не жил, давай ты начнешь жить сейчас». Тогда человек в ответ говорит: «Нет, я так не могу, а как же моя прошлая жизнь? Я что, буду считать ее неполноценной? Нет, я лучше буду дальше жить по-прежнему. Уходи отсюда, будем считать, что мы тебя не видели». Это регрессивная позиция, откат в инфантильное поведение, в страх, в нежелание меняться. Когда «вскрыли» твою животную сущность и говорят о том, что ты одержим архетипом (пусть, например, тех же Матери или Отца), не так просто это принять. Человек, сталкиваясь с тем, что он чем-то ограничен, вынужден признать эту ограниченность, прежде чем сможет ее преодолеть. А признавать не всегда приятно. По этой причине люди часто выбирают регресс, который представляет собой языческое сознание – и даже большие кресты на храмах не могут этого изменить.

Глава 11

Мк. 5:21–43

Исцеление кровоточивой – Воскрешение дочери Иаира

Мк. 5:21–24 «Когда Иисус опять переправился в лодке на другой берег, собралось к Нему множество народа. Он был у моря. И вот, приходит один из начальников синагоги по имени Иаир, и, увидев Его, падает к ногам Его и усильно просит Его, говоря: “дочь моя при смерти; приди и возложи на нее руки, чтобы она выздоровела и осталась жива”. Иисус пошел с ним. За Ним следовало множество народа, и теснили Его».

Здесь эту историю ставят «на паузу» и начинается другая:

Мк. 5:25–31 «Одна женщина, которая страдала кровотечением двенадцать лет, много потерпела от многих врачей, истощила все, что было у ней, и не получила никакой пользы, но пришла еще в худшее состояние, – услышав об Иисусе, подошла сзади в народе и прикоснулась к одежде Его, ибо говорила: если хотя к одежде Его прикоснусь, то выздоровею. И тотчас иссяк у ней источник крови, и она ощутила в теле, что исцелена от болезни. В то же время Иисус, почувствовав Сам в Себе, что вышла из Него сила, обратился в народе и сказал: кто прикоснулся к Моей одежде? Ученики сказали Ему: Ты видишь, что народ теснит Тебя, и говоришь: кто прикоснулся ко Мне?»

Фраза учеников «Ты видишь, что народ теснит Тебя, и говоришь: кто прикоснулся ко Мне» несколько смягчена. На самом деле она выражает обычное раздражение, ученики недоумевают, считают этот вопрос глупым. Это еще одно доказательство, что Евангелие от Марка выглядит наиболее честным в смысле выражения эмоций, которые есть у Христа. В остальных текстах не всегда понятно, есть ли вообще эмоции. В тексте Марка всегда видно, что они есть, в том числе негативные: мы видим раздражение, гнев и много чего другого.

Мк. 5:32–35 «Но Он смотрел вокруг, чтобы видеть ту, которая сделала это. Женщина в страхе и трепете, зная, что с нею произошло, подошла, пала пред Ним и сказала Ему всю истину. Он же сказал ей: дщерь! вера твоя спасла тебя; иди в мире и будь здорова от болезни твоей. Когда Он еще говорил сие, приходят от начальника синагоги и говорят: дочь твоя умерла; что еще утруждаешь Учителя?»

Нам рассказали историю в истории – и теперь возвращаемся к первой, которая является рамкой:

Мк. 35–43 «Что еще утруждаешь Учителя? Но Иисус, услышав сии слова, тотчас говорит начальнику синагоги: не бойся, только веруй. И не позволил никому следовать за Собою, кроме Петра, Иакова и Иоанна, брата Иакова. Приходит в дом начальника синагоги и видит смятение и плачущих и вопиющих громко. И, войдя, говорит им: что смущаетесь и плачете? девица не умерла, но спит. И смеялись над Ним. Но Он, выслав всех, берет с Собою отца и мать девицы и бывших с Ним и входит туда, где девица лежала. И, взяв девицу за руку, говорит ей: «талифа куми», что значит: девица, тебе говорю, встань. И девица тотчас встала и начала ходить, ибо была лет двенадцати. Видевшие пришли в великое изумление. И Он строго приказал им, чтобы никто об этом не знал, и сказал, чтобы дали ей есть».

Итак, раз это история в истории, их можно рассматривать только совместно, хотя многие ситуации, которые таким образом изложены в Евангелии, не обязательно происходили одновременно. То же относится к речам Иисуса: например, Нагорная проповедь очевидно составлена из разных логий, которые были собраны в разное время. Евангелист просто объединяет их в единую композицию. Евангелие от Иоанна – это больше богословский трактат. Остальные тексты стремятся к известной историчности, но в силу некоторых особенностей передачи информации в то время на четкую документалистику они претендовать не могут. В каком-то смысле можно восстановить их порядок, но очень условно, и это касается в основном только ключевых событий: распятия, воскресения и т. д. Описание мелких событий основано на логиях, на устной традиции, нет никакой жесткой привязки к возрасту и к какому-то историческому моменту. Например, непонятно, когда произошло первое чудо в Кане Галилейской. Было бы странно, если бы это было самое первое чудо – речь, скорее, идет о специфической композиции.

Итак, в обоих рассмотренных отрывках центральным императивом выступает вера: «не бойся, только веруй», «дерзай, дщерь, вера твоя спасла тебя». Традиционно это место толкуют в следующем ключе: женщина, которая страдает маточным кровотечением, совершает в некотором роде преступление, подходя и прикасаясь к Иисусу, потому что болезнь делает ее ритуально нечистой (подобные процессы считались в ветхозаветные времена нечистыми). А значит, она социальный изгой – как прокаженный, – только в более легкой форме, так как, конечно, не может никого заразить своим состоянием. Прикосновение женщины к Иисусу, как учителю, может расцениваться как крайняя дерзость, и гипотетически ее могла ждать за это даже смертная казнь через побиение камнями (хотя вряд ли случилось бы именно так). В любом случае то, что она находится в толпе, неизбежно прикасаясь к другим людям, может вызвать у них негативную реакцию, если они это заметят.

В ситуации с воскрешением дочери начальника синагоги Христос заходит в комнату, где лежит усопшая, и говорит: «не смущайтесь и не плачьте, девица не умерла, но спит». Толкователи из Бультмановской школы, например, будут говорить, что здесь нет момента именно воскрешения, просто девочка впала в летаргический сон, а Иисус это знал и вывел ее из него. Но он «видит смятение и плачущих и вопиющих громко», значит, начался обряд погребения. В Палестине хоронят в день смерти по причине жаркого климата, а не через три дня, как у нас. Чтобы установить факт смерти, существовали специально обученные люди – левиты – священники, которые проверяли, жив ли человек, поднося к его носу и рту маленькие бронзовые зеркальца и выполняя еще целый алгоритм проверки. К этому относились очень серьезно. Как только печальный факт был установлен, начинался обряд погребения. В древних культурах он всегда подразумевал историю с плакальщицами, и даже сейчас в отдаленных деревнях встречается этот обычай. Это были преимущественно женщины, их специально приглашали, чтобы оплакивать умершего родственника или выразить горе по поводу, например, стихийного бедствия. В древних культурах они всегда выполняли важную функцию: фактически канализировали эмоции горя, если на родственников нападало оцепенение. Плакальщицы могли вывести их из этого состояния. Они умело создавали соответствующий эмоциональный фон, который полезен человеку, который впал в отрицание. Это нужно, чтобы он смог начать выражать эмоции. Однако если у вас есть склонность к эмпатии, и вы увидите такое театрализованное действие, это может сильно ударить по нервам. Представьте, что за вами идет толпа и кричит во весь голос, причем эти тексты, как и многие другие из обрядового фольклора (а жанр причетов [59] относится к обрядам), могут быть весьма жесткими. Я слышал, и мне не хотелось бы слышать это никогда.

Итак, плачущие и вопиющие – это не семья умершей, это именно плакальщицы, а значит, похороны начались, то есть девочка умерла. Почему тогда Иисус сказал, что она не умерла, но спит? Часто эту фразу толкуют так, будто он намекает, что смерть – всего лишь сон. То есть это осмысляется с позиции его божественной силы и власти. Здесь, правда, есть еще один любопытный момент, остающийся непонятным: когда женщина, страдающая кровотечением, прикасается к нему в толпе, из него уходит сила, и он это чувствует. Возникает вопрос, что значит «вышла сила» – куда вышла, как? Неужели он не управляет ею? Это не коррелирует с идеей его божественного всемогущества и контроля – по сути, человек украл для себя исцеление. Если бы Иисус этого всего не почувствовал, женщина так бы и ушла незамеченной. То есть ситуация вступает в противоречие с традиционным пониманием божественной природы Иисуса. Чтобы это противоречие разрешить, нужно понять, что мы не можем рассматривать какие бы то ни было тексты без учета их психологической интерпретации. Психологическое содержание здесь основное. Психика человека является в некотором роде первичным зеркалом. Мы уже рассматривали пример, когда один и тот же факт люди с разным уровнем сознания описывают и объясняют по-разному. Одни в каком-то факте могут увидеть чудо, другие – естественное стечение обстоятельств, и зависеть выбор будет именно от психологической зрелости человека, то есть ключевая роль принадлежит интерпретирующему. Любой текст отражает психику автора, даже если этот текст максимально документальный. Научная картина мира очень долго не учитывала влияние наблюдателя, пока не столкнулась с квантовой проблематикой. Теперь понятно, что психика разных людей по-разному интерпретирует одни и те же факты.

Хочу обратить внимание, что историй с воскрешением в Библии достаточно немного. Более того, некоторые тексты, свидетельствующие о воскрешении, недостоверны. Например, в Евангелии от Матфея говорится, что многие умершие святые воскресли после смерти Иисуса: «Иисус же, опять возопив громким голосом, испустил дух. И вот, завеса в храме разодралась надвое, сверху донизу; и земля потряслась; и камни расселись; и гробы отверзлись; и многие тела усопших святых воскресли и, выйдя из гробов по воскресении Его, вошли во святый град и явились многим» (Мф. 27:50–53). Этот текст наводит на размышления: массовое воскресение мертвых на территории римской провинции не могло пройти незамеченным, и какой-нибудь историк об этом непременно бы упомянул. Воспринимать этот отрывок буквально мы сегодня не можем. Обратите внимание, этот текст в сознании обычно не оседает. Если рассматривать его буквально, получается, был эпизод после смерти Иисуса, когда множество мертвых воскресло, они пришли в Иерусалим «и явились многим». Если это исторический факт, возникает серьезный вопрос: с чего тогда все удивились, когда воскрес Иисус, если воскресло уже такое множество умерших? В чем заключались сомнения учеников относительно воскресения Иисуса, если толпы людей воскресли? Такое событие не могло остаться незамеченным. Об этих воскресших людях остались бы предания, как обо всем известном Лазаре, однако никаких житийных материалов на эту тему нет, а самое главное, возникает серьезный вопрос: что с ними происходило дальше? Они заново умерли или просто куда-то исчезли? И воскресли они для чего? Невозможно воспринимать данный текст буквально.

Итак, в отрывке фактически описаны два случая смерти. Одна смерть социальная: женщина, страдающая кровотечением, социально мертва – так же, как прокаженные. К ней нельзя прикасаться, соответственно, в патриархальной культуре она не может выполнять важнейшую женскую функцию деторождения и женой тоже быть не может. Ей не с кем общаться, дружить, формально она уже мертва. Второй случай – смерть девочки, которая действительно умерла, причем это подчеркивается тем, что уже происходит, как бы сказали сегодня, отпевание. Это первая параллель между двумя историями.

Есть и вторая крайне интересная параллель. «Одна женщина, которая страдала кровотечением 12 лет, много потерпела от многих врачей, истощила все» – женщина, которая социально мертва, болеет 12 лет. «И, взяв девицу за руку, говорит ей: «талифа куми», что значит: девица, тебе говорю, встань. И девица тотчас встала и начала ходить; ибо была лет двенадцати». То есть женщина, страдающая кровотечением, болеет ровно столько, сколько прожила та маленькая девочка. В принципе, при желании, это можно списать на простой хиазм: в начале задали число 12 и повторили в конце – хиастическая система соблюдена. Это число непростое, архетипическое: 12 колен Израилевых, 12 апостолов, 12 месяцев в году.

Поскольку девочке 12, она находится на пороге половой зрелости, то есть официально через год может быть невестой. Ну и, соответственно, ее возраст вполне попадает на период начала месячных, вполне возможно, что она уже половозрелая. Итак, у нас есть женщина и девушка. Обе, так или иначе, мертвы: одна мертва физически, другая – социально. Правда, есть еще один крайне любопытный момент: одна из них умирает ровно в тот момент, когда выздоравливает другая. В тексте это подано так: «Он смотрел вокруг, чтобы видеть ту, которая сделала это. Женщина в страхе и трепете, зная, что с нею произошло, подошла, пала пред Ним и сказала Ему всю истину. Он же сказал ей: дщерь! вера твоя спасла тебя; иди в мире и будь здорова от болезни твоей. Когда Он еще говорил сие, приходят от начальника синагоги и говорят: дочь твоя умерла; что еще утруждаешь Учителя». Значит, можно предположить, что как раз в тот самый момент, когда женщина подошла, прикоснулась, испугалась, отошла, где-то там, немного подальше, умерла девочка. А женщина выздоровела, и это части одной истории. И вообще, складывается ощущение, что это одна и та же история, как будто заместительная жертва: одна умирает, а другая возвращается к жизни.

Опять же, можно воспринимать данный текст абсолютно буквально, а можно обратиться к его психологическому измерению. Все эти перекрестные ссылки с акцентом на то, что одна умирает, а другая оживает, вызывают желание покопаться в тексте, попытаться увидеть здесь что-то еще, кроме простого описания факта воскресения. Женщина, которая страдает кровотечением, бесплодна, что для женщины в те древние времена – в буквальном смысле проклятие и в целом ужасное состояние. Это говорило, что женщина не может выполнять одну из своих главных социальных задач, а в родовом обществе это было крайне важно. Здесь можно вспомнить пророков и образы, которые они обычно используют при описании еврейского народа и его отношений с Богом. Народ часто описывается как женщина – либо верная, либо неверная, прелюбодейная. Пророки были дерзкими в своих высказываниях и часто всячески клеймили народ, называя его «блудной женой» [60]. Некоторые пророки даже на этой теме разыгрывали целые действия (можно вспомнить праведника и пророка Осию, который из истории своей блудной жены сделал в некотором смысле театрализованное действие, связав с этим событием свою проповедь [61]). Соответственно, восприятие народа как религиозной общины в образе женщины было традиционным. Обратите внимание: женщина страдает кровотечением и не может рожать в течение 12 лет. 12 – это в некотором роде комплекс, который включает в себя два других архетипических числа – четверку и тройку – и символизирует годичный цикл, а также встречается в описании народа (12 колен). То есть срок болезни женщины словно дает намек на то, что здесь изображается некоторая полнота. Значит, это попытка изобразить что-то метафорически. А именно – религиозную общину. Это можно воспринимать как метафорическое изображение Ветхого Завета и вообще ветхозаветной общины, парадигмы религиозного сознания. Речь идет о некотором кризисе человеческого сознания, которое уже не справляется: оно вроде бы должно рожать, но не рожает, должно создавать новое, но не создает, должно давать надежду, но не дает.

Что касается 12-летней девочки – она должна выйти замуж и начать рожать, но она умирает, не становится невестой и, возвращаясь к метафоре, новой религиозной общиной. Складывается такая картина: обе женщины должны приносить плод, но у обеих фактически бесплодие: одна бесплодна в силу болезни, другая – в силу смерти.

Если рассматривать кровоточащую женщину как архетипическое изображение Ветхого Завета, который в некотором роде духовно мертв, перед нами что-то вроде его исцеления, по крайней мере, в образе этой женщины: она дерзает, и через акт веры, через акт прикосновения к Иисусу получает излечение от недуга. Если мы признаем, что сам Иисус так или иначе являет нам образ человеческого естества, человеческой природы, в которой соединяются божественное и земное, то подобное прикосновение говорит об устранении древнего разделения на божественное и земное. А Ветхий Завет – именно то самое разделение: Бог там, наверху, человек, соответственно, внизу. Итак, женщина в некотором смысле мертва, но она воскресает через прикосновение к образу целостности, то есть буквально Ветхий Завет в образе кровоточивой женщины исцеляется через собирание целостной человеческой природы, через обретение божественного в земном. Почему же тогда девочка умирает? Если рассматривать эту историю как притчу, то девочка умирает именно потому, что, прикоснувшись ко Христу, Ветхий Завет фактический перестает быть Ветхим, то есть, исцелившись с помощью прикосновения ко Христу, он уже теряет свою раздробленность и обветшалость, а значит, можно говорить о том, что он умирает, излечившись. И это в очередной раз перед ставит нас дилеммой смерти как трансформации, то есть пока старое не умерло, новое появиться не может. Девочка своей смертью буквально символизирует окончательную смерть Ветхого Завета в той мере, в какой он принимает целостность Христа. Он умирает и возрождается в новое.

Воскресив девочку, Иисус произнес любопытные слова: «Она не умерла, но спит». Эти слова непонятны, если мы пытаемся понимать их буквально, но если мы рассматриваем все это как некоторую притчу, то действительно она не умерла, но спит. Она всегда спала, потому что здесь речь идет спящее человеческое сознание, которое никак не может пробудиться. Пора его разбудить. Над Иисусом смеются, говорят ему: «иди отсюда, она уже давно умерла, с ней все понятно», и тут звучит обращение «талифа, куми», которое переводится как «девица, тебе говорю, встань». Однако дословный перевод весьма отличается. Евангелисты редко воспроизводят для читателей аутентичные выражения. Мы встречаем это, когда Иисус был распят на кресте: «Или, Или! Лама савахфани!» [62] Еще есть аутентичное «аминь», «аллилуйя», там, где перевод не дается. Но здесь евангелист дает аутентичное «талифа, куми» и перевод – «девица, тебе говорю, встань». Но если взять оригинальный текст, эта фраза означает не то, что мы видим в синодальном переводе. В истории с бесами есть подобная фраза: «тебе говорю, выходи», что на самом деле звучало жестче: «замолчи и выйди». Так вот, «талифа, куми» в синодальном переводе выглядит так, словно Христос выступает с некой речью, как будто совершается грандиозное событие. Однако «талифа» – специфическое обращение, которое применяли к девочкам и которое переводится двояко. В русском языке тоже есть такие несколько инфантильные териоморфные [63] обращения: «зайка», «рыбка», «котенок» и т. п. «Талифа» – именно такое обращение, и означает оно «козочка». То есть это фактически синоним к слову «девочка». «Талифа» буквально – «козочка», и слов «тебе говорю» там нет. «Куми» – это «встань», но в сочетании с «козочкой» – это больше похоже на «козочка, скачи». Согласитесь, весь процесс воскресения в таком ключе выглядит несколько иначе. Фраза «девица, тебе говорю, встань» выглядит так, словно был послан запрос, в дом приходит официальное лицо, и оно провозглашает: «девица, воскресни». «Козочка, скачи» – выглядит иначе, особенно если мы присоединяем к этому историю с другой женщиной, которая тоже была мертва, но воскресла через прикосновение к целостности. Обе женщины странным образом являются продолжением друг друга – пока одна страдает от болезни и потому бесплодна, другая слишком молода и по этой причине еще не рожает. Одна исцеляется, другая странным образом умирает, но приходит Иисус и говорит ей «козочка, скачи», то есть «прыгай, давай». Она умирает, а смерть в данном случае – трансформация: одна женщина умерла, потому что прикоснулась к целостности и буквально изменилась. Ветхое в ней умерло, а новое родилось. Чтобы родилось или воскресло новое, нужно чтобы что-то умерло: одна воскресает, вторая умирает. Но в данном случае нам показывают, что это одно и то же: одна воскресает к социальной жизни, другая воскресает к жизни вообще. В образах двух этих женщин нам будто бы показывают одну и ту же метафорическую фигуру, а именно фигуру религиозного сознания народа, церкви, религиозной общины. И императив «козочка, скачи» – это буквально призыв к изменившемуся, к преобразившемуся, к трансформировавшемуся человеческому сознанию религиозной общины: у тебя теперь новая жизнь, потому что ты наконец-то обрел целостность и полноту, которая дается в фигуре самого Иисуса.

В то же время в отрывке речь идет о вере, она является квинтэссенцией всего этого сюжета: и в одном, и в другом случае мы видим веру: «дерзай, дщерь! вера твоя спасла тебя». Обращение к этой женщине у Иисуса тоже интересное – «дщерь» (дочь). Хотя если она 12 лет страдает кровотечением, ей как минимум уже 24–25. По меркам того времени это вполне зрелая женщина, и она не так далеко от Христа по возрасту. Это тоже весьма любопытный момент: одна – «дочь», другая – «козочка». Вот это дерзновение женщины, и эти слова «твоя вера спасла тебя», и то же самое обращение к начальнику синагоги: «не бойся, только веруй». Опять мы встречаемся с параллелизмом. Отец девочки – начальник синагоги, то есть настоящее воплощение Ветхого Завета. Он буквально хранитель этого завета. И вот у него умирает дочь, которая даже не успела стать невестой. «Не бойся, только веруй». В одном случае женщина как символ ветхозаветного народа смогла поверить – она прикоснулась и исцелилась. В другом – обращение к мужской части Ветхого Завета: делай то же, что эта женщина – прикоснись своей верой к этой целостности, исцелись от раздробленности, и в результате получится такое же исцеление.

Можно рассматривать эту историю линейно – как она написана, не выделяя никаких хиазмов, концентрической композиции, психологических параллелей, смыслов, метафор и пытаясь перетолковать некоторые противоречивые выражения в традиционном ключе, но все эти явления слишком заметны, чтобы их игнорировать. Если всмотреться внимательно, там найдутся и другие пересечения и параллели. В центре этой хиастической конструкции, например, стоит даже не выражение «верь». Между «дерзай, дщерь, вера твоя спасла тебя» и «не бойся, только веруй» на самом деле как центральная инклюзия стоит выражение «дочь твоя умерла». И, судя по всему, именно этот тезис является ключевым для понимания как внутренней истории, так и внешней. В обоих случаях происходит смерть с последующим воскресением. Фактически весь отрывок говорит о смерти и воскресении, за которым следует призыв: «козочка, скачи!»

Глава 12

Мк. 6:1–13, 30–33

Нет пророка в отечестве своем – Отправление апостолов на проповедь

Мк. 6:1–4 «Оттуда вышел Он и пришел в Свое отечество; за Ним следовали ученики Его. Когда наступила суббота, Он начал учить в синагоге; и многие слышавшие с изумлением говорили: откуда у Него это? что за премудрость дана Ему, и как такие чудеса совершаются руками Его? Не плотник ли Он, сын Марии, брат Иакова, Иосии, Иуды и Симона? Не здесь ли, между нами, Его сестры? И соблазнялись о Нем».

Традиция учить в синагоге была повсеместная, то есть Христос пользовался своим правом. Иными словами, нет ничего удивительного в том, чтобы увидеть Иисуса в синагоге: он регулярно ходил туда, чтобы читать и учить. Как раз это мы и видим в вышеприведенном отрывке. Традиционная христианская парадигма обычно рассказывает, что это двоюродные или троюродные братья, но есть и другие точки зрения. Например, Тертуллиан, один из ранних христианских теологов, не разделял точку зрения, что у Марии после Иисуса не было детей. По большому счету, это никакого значения не имеет. Братьями и сестрами можно называть не только родных, но и двоюродных, тем более что мы имеем дело с культурой Востока, где так называют практически всех представителей рода. Но именно то, что здесь его родственники, становится поводом, чтобы соблазниться: «Вроде бы он премудрый, совершает чудеса, но как же так, это же плотник, сын Марии! Вот его братья, вот его сестры. Как такое возможно?» Таким образом, происходит самое обычное обесценивание. Интересно, что в этом обесценивании участвуют не только посторонние люди, но и свои. А ведь Иисус с этим обесцениванием уже знаком – был эпизод, когда прошел слух, что он сошел с ума, и родные пришли его забирать. Это был первый намек на истинное отношение к нему родных. Здесь Иисус говорит: «…не бывает пророк без чести, разве только в отечестве своем и у сродников и в доме своем». В дальнейшем сложится традиционная благочестивая картина, которая выставляет Марию в другом свете, но в Евангелии от Марка – наиболее откровенного из евангелистов – все описывается именно так.

Со стороны родных, близких и людей, которых Иисус знает и которые знают его, происходит обычное вытеснение – такое же, как обычно бывает в случае, когда мы пытаемся докопаться до сердцевины своей личности или встретиться с Богом. Чтобы встретиться с ним, нам нужны какие-то специфические условия: особое место, особые обстоятельства, возможно, еще какой-то ритуал. Именно в этих условиях мы обычно говорим: «Я почувствовал Бога, благодать». При этом мы можем говорить, что на самом деле Бог живет не в храме и мы встречаем его везде. Но все равно если кто-то скажет: «Давайте попробуем убрать храм и как-то без храма жить», – все возмутятся: «Как? Нельзя убрать храм, ведь это место собрания». А что, если собираться в любом месте, и где произойдет собрание, там и будет храм? Это предложение тоже никого не устраивает: нужна особая атмосфера. Чтобы встретиться с Богом, нужно, как минимум, прилично одеться и сходить в храм. Но, судя по житиям древних пустынников, они ходили голыми по пустыне, и нагота не мешала им общаться с Богом. Для нас сегодня очень важны эти нюансы. Мы не готовы видеть Бога прямо здесь, прямо такими, какие мы есть. Это наша психологическая проблема: мы не можем видеть присутствие Бога в обычной жизни, мы вытесняем его в некое особое место. Это потому, что, если мы допускаем вероятность присутствия Бога везде, сразу возникает множество вопросов к своей жизни и к самим себе. Когда человек идет в храм, он стремится соответствовать некому идеалу и вести себя определенным образом. В обычной жизни – далеко не всегда. Отсюда вывод, что Бога в повседневной жизни меньше, ведь в ней мы меньше соответствуем идеалу, а если в церкви мы больше ему соответствуем, значит, там и Бога больше. Если же мы признаем, что в каждом месте его столько же, сколько в любом другом, значит, мы должны соответствовать божественному началу вообще везде. А это сразу вызывает определенное ужесточение жизни. Иными словами, мы не готовы видеть Бога среди нас, здесь. Нам нужно его убрать куда-то и на этой достаточной дистанции сделать так, чтобы понятие божественности ни в коем случае не смешивалось с бытовой жизнью. Потому что, коль скоро оно смешается с повседневностью, либо нужно признать, что наша повседневность не соответствует христианскому образу жизни, либо необходимо стать другими. И тот, и другой вариант достаточно проблематичны для нашей психики, если мы сами в себе не разобрались.

В этой евангельской истории происходит такое же вытеснение. То, как реагируют на проповедь Иисуса слушатели и близкие, самое обычное дело. Представьте, что человек, знакомый вам с детства, претендует на звание пророка. Вы скажете: «Ну, это же самый обычный парень, какой пророк? Это же Ванька из соседнего подъезда, я же помню, как мы с ним яблоки воровали и по крышам гаражей лазили, а он теперь пророком стал!» Здесь работают вполне обычные психологические защиты – вытеснение и обесценивание. Обесценивание – потому что невозможно видеть святость рядом с собой. Ведь в таком случае надо либо признавать и себя святым и научиться этому соответствовать, либо вообще менять отношение к тому, что называется святым. А у нас обычно портрет Бога всегда исключительно стерильный. То есть Бог – это всегда самый светлый свет, самая чистая чистота. Мы всегда этому не соответствуем. Мы всегда недостаточно светлы, недостаточно чисты. Значит, единственное, что остается – куда-то его вытеснять, выселять на периферию. Забавно, что у такого вытеснения даже есть градация. Есть святыни, которые находятся рядом. Например, домашние иконы. У синтоистов в Японии будет, например, домашний алтарь – Будда, ароматическая палочка перед ним – примерно то же, что иконостас, просто с оттенком иной культуры. Это воспринимается как минимальное присутствие Бога. Следующая ступень – это храм где-то поблизости. Любая религия подразумевает особое строение – место присутствия Бога. Следующий уровень в этой градации находится где-то далеко, и добраться туда должно быть сложно. Например, у мусульман это Мекка – далеко, сложно, много специальных ритуалов, связанных с хаджем. Для христиан это Израиль, Святая земля, Иерусалим – опять-таки далекое место, максимально вытесненное. Чем оно дальше, тем, в нашем представлении, концентрированнее Бог. Мы здесь, Иерусалим там – то есть мы своим несовершенством этот Иерусалим как бы не оскорбляем. Хотя если взять письмо Григория Нисского к Кинситору о путешествиях в Иерусалим, мы обнаружим совершенно противоположное представление. Как получилось, что святой в IV веке писал такие вещи (например: «боящиеся Господа восхвалите Его в тех местах, в которых находитесь. Ибо перемена места не приближает к нам Бога…»), а мы сегодня устроили вытеснение Бога в Иерусалим? Дело в том, что работают наши психологические защиты. И именно от того, как они работают, и от уровня нашего сознания во многом зависит и наше представление о Боге. Защиты работают, потому что до чего-то мы уже доросли, а до чего-то нет, что-то уже собрали, что-то нет. И поскольку мы что-то еще не собрали и не готовы воспринять, мы будем исповедовать определенный уровень благочестия – когда Бог «живет в храме».

Мк. 6:5–6 «И не мог совершить там никакого чуда, только на немногих больных возложив руки исцелил их. И дивился неверию их; потом ходил по окрестным селениям и учил».

С этим мы встречаемся только в Евангелии от Марка. Только он позволяет себе написать такие слова: «не мог совершить никакого чуда». Например, Матфей, повторяя описание этого же эпизода, пишет просто: «не совершил там чудес» (Мф. 13:58). Есть некоторая разница между «не мог совершить» и «не совершил». Когда мы говорим «не совершил», предполагается, что он просто не захотел. Это нежелание, а не отсутствие возможности. Согласно тексту Матфея, можно понять так, что просто не стал, а у Марка четко написано: «не мог». И это принципиально важно. Естественно, это сразу бьет по концепции всемогущества. Если не мог, значит, не всемогущий. Но раньше Бог считался всемогущим – он не нуждался ни в каких действиях человека, чтобы творить свою волю. По крайней мере, так описано в Ветхом Завете. Чтобы израильский народ одержал над кем-то победу, как правило, веры народа особо не требовалось. Да, Бог периодически обижался, что люди столь маловерны, но всегда творил чудеса. Более того, например, в Книге Судей есть крайне любопытный эпизод (Суд. 6:36–40), связанный с Гедеоном, который настолько сомневался, что требовал от Бога повторения знамений в разных условиях. Сначала он хотел, чтобы ночью выпала роса на овечьей шкуре, но не выпала на земле, на которой эта шкура лежала. И, когда Бог это сделал, Гедеон сказал: «А теперь давай пусть роса выпадет на земле, но не выпадает на шкуре». Зная Бога, который описан в Ветхом Завете, можно было предположить, что он поразит его молнией, но нет, Бог выполняет все капризы Гедеона. Так нужна ли тогда вера человека, чтобы сотворить какое-то чудо?

Итак, в каких-то книгах Библии мы читаем, что Бог спокойно справляется и без веры людей, а здесь видим, что нет. Отсюда может быть несколько выводов: либо Иисус не Бог и поэтому не мог совершить чуда, либо действительно нужны какие-то условия. Как можно разрешить это противоречие?

Говоря о фигуре Иисуса, мы ссылаемся на догматику: Иисус – это Бог. Но при этом он не только Бог, но и человек. И об этой человеческой природе Иисуса мы часто забываем. Для нас слова «он настоящий человек» буквально значат, что у него есть тело, и, как правило, не значат больше ничего. Мы регулярно отказываем ему в других проявлениях человечности. Нам крайне сложно представить его удовлетворяющим простые физиологические потребности. Для многих является шоком известие, что он мог испытывать какие-то негативные эмоции. Но если он реальный человек, значит, у него есть человеческая психика. А если есть человеческая психика, значит, он сомневается, устает, бывает в состоянии эмоционального упадка и много чего еще. Но именно эту составляющую мы регулярно куда-то выкидываем, и даже если наделяем его человечностью, она всегда как бы отличается от нашей. То есть у него одна, особенная человечность, сверхъестественная, а у нас другая, грешная. Допустить, что он такой же человек, как и мы, мы не можем, этого никак не получается. Догматическая оговорка, что Иисус во всем подобен нам, кроме греха, выполняет функцию обесценивания всей человечности. Как толковать эту греховность? Для кого-то греховностью является возможность болеть, для кого-то – возможность испытывать негативные эмоции. Вопрос в том, что мы считаем в себе греховным. Здесь каждый будет судить, исходя из себя самого: то, какие именно свои проявления психики он считает греховными, он перенесет на фигуру Бога, на фигуру Иисуса в данном случае. Если я считаю, что гнев – это греховно, я должен спроецировать эту историю на Христа и, следуя догматической логике, сказать: раз он во всем подобен нам, кроме греха, значит, гнева у него быть не могло, так как я считаю, что гнев во мне – это грех. Другой человек выделит раздражение, и так далее. В конце концов мы получаем тот самый стерильный образ Бога, который должен жить где-то в Иерусалиме или в храме, или где-то еще в каком-то специальном месте, но ни в коем случае не здесь, не среди нас, не в нашем отечестве, и уж точно он не может быть Ванькой из соседнего подъезда.

В тексте сказано, что именно ближний являет тебе Бога в себе (история с милосердным самаритянином ровно про это). Но мы не видим божественного в том, что рядом. Фактически мы делаем то же самое, что делают родственники во всей истории выше: они усомнились, что видят проявление божественного, потому что видят в нем только что-то обычное, близкое, свое. Мы вытесняем Бога – в первую очередь из себя. И если мы вытеснили его из себя, из собственного тела, из именно своей человеческой природы, значит, мы вытеснили его вообще из всех человеков. И когда мы доходим до личности Иисуса, мы вытесняем его автоматически и оттуда. Нет, мы принимаем, что он человек, что у него тело, что он во всем подобен нам, но кроме греха. А в понятие греха можно впихнуть вообще практически все. И как правило, мы это и делаем. Если же все это вернуть в лицо Иисуса обратно – всю эту обычную человечность, – мы сразу находим простое объяснение словам «не мог совершить никакого чуда».

Что происходит, когда человек попадает в какое-то сообщество, где в него не верят? Представьте, что вы хороший музыкант, отлично играете на саксофоне, приходите в какую-то компанию, и вам говорят: «Мы знаем, ты играешь отвратительно». Вас сразу обесценили, все ваши возможности сразу втоптали в грязь: «Ты не можешь сыграть, иди отсюда». Общность настроена к вам определенным образом – и вы можете быть хоть Моцартом, но вы уже считали направленный на вас негатив. После этого, возможно, даже руки не поднимутся играть. Это про нас, про человеков. Мы всегда остро считываем чужой негатив и чужое обесценивание, направленное в нашу сторону, и это не может не действовать на нас.

Вот с Иисусом ровно такая же история. Он действительно не может сотворить чуда, потому что он человек. Говоря о нем как о Боге, мы никогда не должны забывать про человека. Марк здесь предельно честен, он пишет «не мог». Это снова доказывает, что Евангелие от Марка – наиболее ранний текст, сохранивший психологические признаки человечности Христа. В версии Матфея уже начинаются защиты, он пишет «не совершил», как будто бы не хотел. То есть Матфей – более поздний евангелист – уже не может допустить для себя вероятность, что Иисус чего-то не мог: он же Бог! Эта история в догматике развивалась как ересь монофизитства, когда в Иисусе признавали только одну природу – божественную, а про человеческую говорили, что она просто слилась с божественной. Это было признано ересью. Был второй вариант монофизитства, утверждавший, что все у него было как у человека, только воля была не человеческая, а божественная. Это тоже было признано ересью. К сожалению, дальше эта история не развивалась, а должна была бы, потому что, несмотря на осуждение монофизитства и монофелитства как ересей, де факто практически все современное христианство, особенно традиционное, наиболее консервативное (православие и католицизм), психологически монофизитское.

Есть такой праздник – Обрезание Господне. Обрезание – это та самая еврейская традиция, когда отсекается крайняя плоть у мужского полового члена для того, чтобы это было свидетельством вхождения в завет и в то же время выполняло определенные гигиенические функции. В православии это праздник. Но когда вы всерьез понимаете, что это за процедура, невольно начинаете ее как-то визуализировать, и наступает сильнейший когнитивный диссонанс: ведь у вас есть представление о всемогущем Боге, а здесь какое-то обрезание. А почему мы это празднуем? Дело в том, что этот праздник был установлен как раз в борьбе против монофизитства – с целью подчеркнуть, что у Христа действительно была человеческая природа и человеческая плоть. Этот праздник подкладывает бомбу замедленного действия. Мы верим в смерть и воскресение Христа в теле и говорим, что тело Христа не истлело и смерть побеждена, никакая часть тела Христа не истлела. Для нашего сознания допустить вероятность, что тело Христа могло истлеть – это невозможно. Это же Бог! Но если кусочек плоти отсекается, он больше не является частью Иисуса. Что с этим делать? Эта отсеченная крайняя плоть нетленная лежит где-то до сих пор или все-таки истлела? Это всего лишь маленький пример для того, чтобы подумать о том, как обновляется человеческое тело.

Этот эпизод, где Иисус не может совершить какие-то чудеса, крайне любопытен. Его обесценивают, он это считывает. Если мы действительно хотим признавать, что Иисус – это человек, тогда нельзя отказывать ему ни в каких проявлениях человечности. И именно это во все времена и было озарением для людей: коль скоро Иисус настоящий человек, такой же, как я, и в нем действует Бог, значит, и во мне Бог может действовать так же! После такого осознания вытеснение Бога в какие-то особенные места должно уходить, преодолеваться. Но для этого надо действительно допустить, что Иисус – настоящий человек. Представляя его человечность какой-то особенной, избавленной от греха, мы лишаем смысла всю эту историю с его воплощением. Только понимая его человечность как самую обычную, можно постичь главную идею: в лице Иисуса человеческая психика наконец-то преодолевает разделение между божественным и человеческим. То, что раньше было выселено на небо и отчужденно как то, до чего дотянуться невозможно, оказалось прямо внутри человека. В лице Иисуса мы наконец-то впервые сталкиваемся с синтезом верха и низа: божественного и человеческого, наконец-то осознаем, что Бог живет в человеке.

До Христа человеческая психика была неспособна воспринять эту истину. Но сказать, что после его жизни все люди резко стали понимать, что это возможно, было бы преувеличением. Для многих это стало откровением и сильнейшим образом повлияло на человеческую культуру, но если мы посмотрим сегодня вокруг, то увидим, что человеческая психика по-прежнему склонна вытеснять Бога изнутри себя. А если и звучат какие-то разговоры в духе «главное, чтобы Бог был внутри», чаще всего, это полное обесценивание фигуры Бога вообще, постмодернистская игра. Когда мы говорим: «Бог во мне», скорее всего, это означает, что мы просто очень сильно упростили Бога. Чтобы понять эти слова правильно, нужно действительно столкнуться с амплитудой колебания между верхом и низом и наконец-то осознать, что этой амплитудой являешься ты сам, что твой рост – буквально от земли до неба. (Кстати, вот о чем архетипическая история про великанов и титанов.) Только в этом случае сознание действительно меняется, а до тех пор, пока оно не изменится, мы будем говорить: «Это же Ванька из соседнего подъезда! Он не может быть пророком. Какой-нибудь батюшка или патриарх – может, у него особые дары, а я или мой сосед – нет. Во мне и рядом нет никаких особых даров и быть не может».

Мк. 6:7–13 «И, призвав двенадцать, начал посылать их по два и дал им власть над нечистыми духами. И заповедал им ничего не брать в дорогу, кроме одного посоха: ни сумы, ни хлеба, ни меди в поясе, но обуваться в простую обувь и не носить двух одежд. И сказал им: если где войдете в дом, оставайтесь в нем, доколе не выйдете из того места. И если кто не примет вас и не будет слушать вас, то, выходя оттуда, отрясите прах от ног ваших, во свидетельство на них. Истинно говорю вам: отраднее будет Содому и Гоморре в день суда, нежели тому городу. Они пошли и проповедовали покаяние; изгоняли многих бесов и многих больных мазали маслом и исцеляли».

После этого повествование переключается на другое: «Царь Ирод, услышав об Иисусе, – ибо имя Его стало гласно, – говорил: это Иоанн Креститель воскрес из мертвых, и потому чудеса делаются им». И дальше рассказывается хорошо известная история про убийство Иоанна Крестителя. После нее речь снова идет об апостолах:

Мк. 6:30–33 «И собрались апостолы к Иисусу, и рассказали Ему все, и что сделали, и чему научили. Он сказал им: пойдите вы одни в пустынное место и отдохните немного, – ибо много было приходящих и отходящих, так что и есть им было некогда. И отправились в пустынное место в лодке одни. Народ увидел, как они отправлялись, и многие узнали их; и бежали туда пешие из всех городов, и предупредили их, и собрались к Нему».

При прочтении возникает ощущение, что именно в это время, пока апостолы проповедовали, Ирод казнил Иоанна. Из других Евангелий мы знаем, что на самом деле все было не совсем так. Здесь Марк излагает, скорее, воспоминания о том, как все происходило. Выстраивать на этом хронологию было бы поспешно, потому что даже само повествование о событиях, связанных с Иоанном Крестителем, двоякое. Но по какой-то причине здесь эта история помещена в контекст другой, где Иисус посылает апостолов, и они к нему возвращаются.

Для начала важно понять, кто такие апостолы. Апостол в еврейской традиции – полномочный представитель, посланник. Любопытно, что в седьмом стихе сказано: «призвав Двенадцать, начал посылать их по два». А когда читаем в конце, в 30-м стихе, видим: «и собрались апостолы к Иисусу». Кстати, здесь первый раз в Евангелии от Марка 12 учеников названы апостолами, до этого они назывались просто «двенадцать». Как бы их «апостольство» наконец-то состоялось. Почему Иисус посылает их по два? Во времена Ветхого Завета существовало правило, что принимать свидетельство можно в том случае, если свидетелей как минимум двое. Только тогда его можно считать истинным. Почему два, а не три или пять, и почему одного недостаточно? Здесь мы сталкиваемся с психологией архетипов. У человека два глаза, два уха, две ноздри, две руки, две ноги. Эту двоичность люди замечали в себе с того момента, как обрели самосознание. Может быть, человек еще не умеет считать, но то, что у него и у всех других два глаза, он не может не увидеть. Поэтому два воспринимается как признак нормы. Один – это уже ненормально, а если три – вообще непонятно. Поэтому число два всегда связано с понятием истинности, правильности, верности, поэтому свидетелей должно быть два. Хотя мы понимаем, что два человека могут точно также ошибаться, как и 10. И 10 могут ошибаться, да и мнение большинства вовсе не всегда является свидетельством достоверности того или иного факта. Но два – это архетипическое число.

«Не берите с собой ни меди, ни сумы, ни хлеба, простая обувь, не брать двух одежд…». Если Иисус выставляет такие условия, это говорит о том, что ученики не смогут путешествовать далеко. Не носить двух одежд – это буквально значит ходить в одном хитоне. Одежда путника, как минимум, состоит еще из плаща – это вторая одежда, она заменяет и одеяло, и подстилку на ночлег, и плащ. Без дополнительной одежды невозможно обойтись в долгом пути, поэтому условия, которые здесь заданы, намекают на то, что круг потенциальной проповеди – ближайшие поселения. Тогда зачем вообще были нужны апостолы? Христос посылает их проповедовать покаяние и исцелять, это из разряда «исцелился сам – исцели другого». Если почувствовал, что тебе стало хорошо, иди сделай так, чтобы было хорошо и другим. А если ты понял, что тебе стало хорошо, и на этом успокоился, это значит, что на себе ты остановил движение жизненной силы и жизненной энергии. То есть перестал понимать свою включенность в общее целое и стал просто потребителем. Например, у тебя появился огонь. Если поделишься, от твоего огня не убудет. Передашь другим – и всем станет хорошо, тебе в том числе. Если же не поделишься, рискуешь остаться в полном одиночестве, а самое главное – все потухнет. Это очень простой принцип: исцелился сам – исцели другого; научился сам – научи другого; разобрался в себе – помоги другому. Это принцип продолжения, передачи и баланса.

«И если кто не примет вас и не будет слушать вас, то, выходя оттуда, отрясите прах от ног ваших». Это означает крайнее презрение, потому что прах отрясали с ног после посещения языческой земли. Возвращаясь обратно в Палестину, еврей останавливался и стряхивал прах языческой земли со своих ног. Этот ритуал обозначал пересечение границы священного и несвященного. По той же причине при входе в дом омывали ноги, так как по дорогам ходили и язычники, и грешники, и собаки – в дом не должна вносится «нечистая» пыль. То есть если, выходя из какого-то города, ты отряхиваешь пыль с ног, ты как бы свидетельствуешь этим, что этот город языческий и мерзкий. По сути, здесь речь идет о публичном оскорблении, нанесенном двумя апостолами целому городу.

Глава 13

Мк. 6:14–29

Смерть Иоанна Крестителя

Теперь обратимся к рассказу об Иоанне Предтече, который вставлен внутрь истории с отправкой апостолов на проповедь. Введением для него служит предположение Ирода, что Иисус – воскресший из мертвых Иоанн, хотя тот был обезглавлен.

Мк. 6:14–16 «Царь Ирод, услышав об Иисусе, – ибо имя Его стало гласно, – говорил: это Иоанн Креститель воскрес из мертвых, и потому чудеса делаются им. Другие говорили: это Илия, а иные говорили: это пророк, или как один из пророков. Ирод же, услышав, сказал: это Иоанн, которого я обезглавил; он воскрес из мертвых».

Мк. 6:17–29 «Ибо сей Ирод, послав, взял Иоанна и заключил его в темницу за Иродиаду, жену Филиппа, брата своего, потому что женился на ней. Ибо Иоанн говорил Ироду: не должно тебе иметь жену брата твоего. Иродиада же, злобясь на него, желала убить его; но не могла. Ибо Ирод боялся Иоанна, зная, что он муж праведный и святой, и берег его; многое делал, слушаясь его, и с удовольствием слушал его. Настал удобный день, когда Ирод, по случаю дня рождения своего, делал пир вельможам своим, тысяченачальникам и старейшинам Галилейским, – дочь Иродиады вошла, плясала и угодила Ироду и возлежавшим с ним; царь сказал девице: проси у меня, чего хочешь, и дам тебе; и клялся ей: чего ни попросишь у меня, дам тебе, даже до половины моего царства. Она вышла и спросила у матери своей: чего просить? Та отвечала: головы Иоанна Крестителя. И она тотчас пошла с поспешностью к царю и просила, говоря: хочу, чтобы ты дал мне теперь же на блюде голову Иоанна Крестителя. Царь опечалился, но ради клятвы и возлежавших с ним не захотел отказать ей. И тотчас, послав оруженосца, царь повелел принести голову его. Он пошел, отсек ему голову в темнице, и принес голову его на блюде, и отдал ее девице, а девица отдала ее матери своей. Ученики его, услышав, пришли и взяли тело его и положили его во гробе».

Читая Евангелие от Марка, мы как будто находимся в одной сюжетной линии, и она, по большому счету, не вызывает серьезных противоречий, она довольно органична. История про Иоанна – достаточно большой текстовый блок, который даже интуитивно вызывает несколько иные ощущения. Во-первых, нас внезапно вырывают из евангельского повествования, мы словно попадаем в совершенно другой мир, который до сего момента никак не описывался и не показывался, – мир царского двора. Во-вторых, внутри отрывка есть ряд существенных противоречий, на которые указывают многие толкователи.

Первое, что вызывает вопросы, – история с дочерью Иродиады, которая плясала перед Иродом и его гостями. Напоминаю, что речь идет о Востоке с патриархальной культурой, где женщины не могли присутствовать на подобном торжестве. Кстати, в среде современных евреев-хасидов эта традиция сохраняется, у них даже свадьбы празднуются раздельно: в зале, который разделен специальной ширмой, с одной стороны танцуют отдельно мужчины, с другой – женщины. Причем жених танцует с мужчинами, а невеста – с женщинами, они не танцуют вместе, ибо это – грех. Достаточно строгие нравы, которые очень похожи на обычаи ислама, обусловлены традиционным ветхозаветным сознанием и менталитетом. В таком случае почему дочь Иродиады пришла на пир, чем она угодила гостям, если ее танцы – это нарушение правил приличия? Можно было бы сказать, что нравы во дворце Ирода были довольно фривольные. С одной стороны – да, и все же фраза «проси у меня чего хочешь и дам тебе» выглядит странно. Зачем что-то ей обещать? Нет никакого смысла давать обеты. Самое подходящее, что он мог в этой ситуации сделать для девушки, – это отсыпать ей халвы, но он действует иначе. Еще более нелогично и странно действительно выполнить ее просьбу убить узника. Казалось бы, девушка должна знать меру в своих желаниях. Дело даже не в том, ценный это узник или нет, а в том, что такая просьба к царю – крайне странная. Это могло быть воспринято в среде празднующих негативно: какой же это царь, если какие-то юные отроковицы навязывают ему свою волю.

Ирод – царь, но на самом деле только номинально. Римская империя вела очень продуманную политику: все покоренные области управлялись префектами-прокураторами. Внутри префектуры, как правило, находились под руководством местных этнических вождей. Для конкретного народа, который был покорен Римом, практически ничего не менялось: как был у них царь, так и оставался, просто теперь он подчинялся прокуратору. Обычно несколько местных царьков подчинялись одному прокуратору. Ирод был одним из четырех соправителей большой области, разделенной между разными этническими правителями, поэтому его царство – нечто довольно условное. Более того, то, что Ирода именуют царем, вопиющая ошибка. Он был этническим правителем, но титула царя он не имел. Это важно по той простой причине, что в какой-то момент Ироду очень захотелось закрепить за собой титул царя, сделать свое положение в обществе более легитимным, и он обратился с просьбой к цезарю, чтобы ему был великодушно пожалован соответствующий титул. Однако за эту просьбу его вообще отправили в ссылку, потому что восприняли ее как верх дерзости. Поэтому называть Ирода царем вообще весьма странно. Он был, конечно, немного наивен в своих надеждах, но все же знал свое место: с просьбой о присвоении титула царя он обращался к цезарю, то есть признавал за ним власть над собой.

Итак, местный этнический правитель празднует свой день рождения. Какова вероятность, что на этом пиру нет ни одного римского чиновника, хотя бы просто для этикета? Кто-то должен просто фактом своего присутствия знаменовать подлинную власть. И даже если вдруг ни одного римского чиновника нет, должен быть хотя бы кто-то, кто регулярно доносит информацию, ведь речь идет о покоренных территориях и об этнических правителях, которые подчиняются римскому прокуратору. И уж в крайнем случае, если предположить, что на празднике нет даже ни одного доносчика, там обязательно присутствуют завистники, которые хотят занять место Ирода. А это место легко потерять за любое неосторожно брошенное слово. В этом свете слова «я готов дать тебе до половины моего царства» – не просто неосторожность, а открытая демонстрация либо глупости, либо тотального неуважения к законной римской власти. Получается, что Ирод считает, будто у него есть свое царство, которым он может распоряжаться и половину которого вправе отдать какой-то девчонке. В таком случае через пару часов после этих слов он был бы во дворце прокуратора и рассказывал, что он на самом деле имел в виду. И разговор закончился бы для него неприятно. В общем, есть большие сомнения, что эпизод исторически достоверен.

Когда мы читаем этот отрывок, интуитивно возникает ощущение, что мы попадаем в какую-то другую реальность. Сразу проводят крайне любопытную параллель: «Царь Ирод, услышав об Иисусе – ибо имя Его стало гласно, – говорил: это Иоанн Креститель воскрес из мертвых, и потому чудеса делаются им. Другие говорили: это Илия, а иные говорили: это пророк, или как один из пророков». Нам сразу напоминают ветхозаветную историю [64], где фигурируют пророк Илия и нечестивый царь Ахав, а у него – нечестивая жена Иезавель, которая фактически и управляла государством. Здесь очевиден намек, что в Новом Завете есть новый Ахав, он же Ирод, и новая Иезавель, она же Иродиада. Соответственно, здесь снова представлена та нечестивая языческая история, которую обличал когда-то Илия, за что Иезавель его крайне не любила и пыталась уничтожить. Тогда у нее это не получилось. В итоге Илия заколол всех нечестивых пророков, которые служили и подчинялись Иезавели, и впоследствии был вознесен на огненной колеснице прямо на небеса. То есть там все закончилось неудачей для нечестивой царской четы. Здесь же Иоанн выступает в роли Илии, который обличает нечестие царя. И хотя ситуация в Новом Завете заканчивается иначе, параллели очевидны. Можно сказать, что здесь есть кусочек ветхозаветного текста в новозаветном и даже присутствуют буквально фольклорные элементы. Все это больше похоже на былину, чем на документальное повествование. Для человека, знакомого с Ветхим Заветом, эта история выглядит вполне трафаретной.

Но зачем нас отправляют во времена Ветхого Завета и рассказывают о том, что в этот раз Иезавель в лице Иродиады и Ахав в лице Ирода отомстили Илие в лице Иоанна? Надо вспомнить о том, что пророк Илия должен был явиться перед пришествием мессии, чтобы предвозвестить его, поэтому евангелист может проводить эту параллель. Но обещание отдать половину царства и само именование Ирода царем – такие исторические нестыковки, которые не могут оставить равнодушным. Собственно, за просьбу пожаловать ему этот титул, то есть за относительно скромное проявление амбиций, Ирода тут же не просто сместили, а отправили в ссылку, хотя никакого преступления он не совершал. И то, что, согласно тексту, происходит на пиру – это поведение категорически не лояльное. Ирод, каким бы простачком он ни был (хотя вряд ли он им был), не мог себе позволить подобного поведения даже в пьяном угаре, потому что жизнь намного дороже, чем возможные последствия: за подобные слова его бы просто задушили в темнице. Поэтому возникает ощущение, что данная история не вполне исторически достоверна. Зато она достоверна психически, ведь не всегда исторический факт должен обязательно иметь место, чтобы отражать некий психологический процесс. Да и многие якобы исторические факты становятся таковыми только потому, что являются реализацией внутреннего психического процесса. И вот он-то как раз для людей реальный и подлинный. Реальность процесса, который происходит внутри, очень часто воплощается во внешней фольклорной истории, в подлинности которой никто не сомневается, хотя в реальности ее могло и не быть. Это именно то, что встречается во многих мифах и легендах: часто кажущиеся нам странными повествования действительно не имеют документальной точности, потому что они имеют психологическую значимость и отражают внутренние архетипические процессы. А так как внутренняя реальность для человека не менее реальна, чем внешняя, очень часто одно принимают за другое. Вот именно с этой точки зрения я предлагаю посмотреть на ситуацию в целом. Естественно, не нужно думать, что евангелист вставляет эту историю, осознавая механизм описания внутреннего через внешнее. Эти процессы чаще всего бессознательны даже у тех, кто их описывает. Не стоит думать, что евангелист всерьез сидел и размышлял, а не вписать ли ему что-нибудь из коллективного бессознательного. Бессознательное фактически само себя описывает.

Есть еще одна крайне интересная параллель, на которую мы просто не можем не обратить внимание. Она касается фигуры Иоанна и его связи с Иисусом. Здесь нужно обратиться к Ветхому Завету. В нем довольно часто встречается тандем и определенная оппозиция двух фигур – буквально с первых глав книги Бытия. Речь идет об оппозиции «культурного» и «некультурного» брата: Каин и Авель, Исав и Иаков, косматый и гладкий, дикий и благообразный. В Бытии нам рассказывают, что старший брат (олицетворение еще довольно сильного дикого начала в человеке) побеждает младшего и даже убивает. Затем мы видим развитие этой истории в лице Исава и Иакова. Исав был косматый, то есть волосатый, а Иаков – гладкий, и Иаков постоянно боялся, что его старший и косматый брат, более близкий к животному прошлому, может его убить, хотя в этой истории он его и не убивает. Иаков многого достигает хитростью, то есть отыгрывает фигуру трикстера. И вот теперь мы встречаем эту историю с двумя братьями в Новом Завете. Иоанн – брат старший, Иисус – младший. Они не родные, но сейчас это не имеет значения. Сравнения происходят абсолютно неосознанно, не было никакого сознательного желания провести параллель с ветхозаветными братьями. Это выражение внутренних архетипов, это буквально тексты, написанные под влиянием коллективного бессознательного. Итак, Иоанн носит одежду из верблюжьего волоса, то есть он как бы брат косматый. Более того, на иконах он изображается с распущенными и косматыми волосами, он выглядит как довольно дикий человек. Он живет в пустыне, питаясь саранчой и диким медом. Создается образ человека, более близкого к животной среде. Поэтому, по сути, это тот же сюжет с оппозицией двух братьев, но на новый лад. По ходу ветхозаветного повествования противостояние меняется с откровенно враждебного (Каин и Авель) до относительно мирного в лице Иакова и Исава, Иосифа с его старшими братьями, где дело решается хитростью младшего брата, который более разумен по сравнению со старшими. То есть мы сталкиваемся в самом начале с первичной враждой дикого и культурного, а затем видим постепенное разрешение этого конфликта. В ситуации с Иоанном Крестителем и Иисусом старший, условно дикий, благословляет младшего и более возвышенного брата на продолжение дела. При этом сам дикий брат изначально предстает перед нами как будто усмиренным, то есть у него нет прежних диких нравов, какие были свойственны, например, Исаву. Теперь это аскет, подвижник, он живет в пустыне, ведет святой образ жизни и проповедует покаяние. Так происходит «окультуривание» дикого человека. Иоанн открыто говорит, что ему нужно умаляться, а Иисусу расти. То есть происходит тотальная смена психологической парадигмы. И с уходом в небытие дикого прошлого начинается буквально новая эра, эра нового человека, который раньше уже был, но значительно слабее.

Еще раз отмечу, что не надо рассматривать эти истории плоско. Коль скоро что-то крепко держится в человеческой памяти вот уже более двух тысяч лет, значит, все это успешно выражает некое внутреннее содержание человека. По сути, нам показывают психическую эволюцию; скорее даже, она сама себя показывает. Библия – книга сложная, она написана не одним автором и к тому же в разные времена. Это буквально архетипическая история, которая пишет сама себя. С точки зрения психологии как науки, в этом ключе можно сказать, что тексты богодухновенны, потому что через них происходит прорыв внутренней реальности.

Иоанн Креститель умирает, и по-другому быть не могло. В начале развития темы двух братьев умер Авель (был убит). Часто в аллегорических толкованиях проводят такую параллель, что и Авель – это образ Иисуса, который также потом умрет, и Иаков – образ Иисуса. Эта цепочка известна из церковного дискурса, только в нее не включено противопоставление «дикого» и «культурного» братьев. И хотя она оставалась за кадром, она очень легко просматривается при желании, если начать немного додумывать и знать что-то из философии, истории других религий и психологии. Так, Иоанн гибнет через усекновение главы, то есть та самая «дикость» лишается главенства, если говорить метафорически. Об этом слова Иоанна: «Ему должно расти, а мне умаляться (становиться меньше)».

Что касается роста Иисуса, повествование об этом помещено внутри той истории об отправлении апостолов на проповедь (Мк. 6:7–13). Происходит буквально резкий горизонтальный рост, то есть появляются апостолы и проповедники нового человека и нового человечества, а также нового мышления и восприятия мира. При этом число апостолов не случайно – 12. Оно архетипично и знаменует в числе прочего парность, двоичность. Получается, в Новом Завете как будто происходит кластерный рост двоих братьев. В то же время происходит добровольный отход в тень Иоанна, который благословляет Христа на продолжение. С психологической точки зрения, Иисус, безусловно, представляет собой «нового человека»: культурного, «гладкого», умного, иногда хитроумного (в этом качестве мы можем увидеть проявление архетипа Трикстера). Иисус интегрирует в себе все и принимает то, что отдает Иоанн. Обратите внимание, Иисус тоже подвижник и также какое-то время живет в пустыне, так что он объединяет в себе гораздо больше фигур, чем только Авель и Иаков.

И еще один интересный момент: «Царь Ирод, услышав об Иисусе – ибо имя Его стало гласно, – говорил: это Иоанн Креститель воскрес из мертвых, и потому чудеса делаются им». Что это за новая история с тем, что Ирод верит в воскресение Иоанна? Сложно допустить, что он знаком с проповедью о воскресении, новой жизни. Больше похоже на то, что это продолжение архетипической истории, и Ирод как бы говорит о том, что Иоанн действительно воскресает. Ирод слышит про Иисуса и говорит, что это воскрес Иоанн. И в некотором роде это действительно так: ветхий человек, который был казнен, воскресает в новом. Итак, в этой истории все ниточки сходятся: об Иоанне можно говорить как о заходящем солнце, а об Иисусе – как о восходящем.

Это напоминает также параллель двух историй про исцеление женщины, страдающей кровотечением, и воскрешение дочери Иаира. Везде используется этот прием: истории, раскрывающие одна другую, поданы по принципу матрешки, и их нужно изучать именно так. Читать такой текст плоско нельзя, тем более в таком случае непонятно, зачем евангелист использует этот прием. Оба фрагмента – про смерть одной парадигмы и рождение другой. И во всем Евангелии мы наблюдаем эту смену: что-то уходит в тень, а что-то выходит вперед. При этом такое ощущение, что это все одни и те же персонажи, которые повторяются в процессе человеческой жизни, одни и те же архетипы, которые развиваются и меняют друг друга, словно бы осуществляя одну и ту же программу становления и развития сознания от крайне диких форм к тем, где человек начинает осознавать себя Богом.

Параллель между Иезавелью и Иродиадой заслуживает отдельного внимания. В Ветхом Завете у древнего человека не было проблем с какими бы то ни было женщинами – у него с ними был мир. А в тексте Нового Завета мы встречаемся с фигурой очеловеченного, окультуренного человека – и у него начинаются в некотором смысле трудности с женщинами. Ведь если дикий человек становится более культурным, он обрывает свою связь с прежним миром, а последний подобные предательства не прощает. Поэтому ситуация развивается вполне логично. Иезавель и Иродиада – воплощения довольно известного образа, который продолжает себя в книге Откровения как жена-блудница – Вавилон (здесь мы можем говорить о персонификации). Происходит борьба ветхого и нового мира, и ветхий мир пытается каким-то образом подчинить себе новый, обезвредить или, как в истории с Иоанном, обезглавить. Так что Иезавель, если выражаться языком метафор, на самом деле поймала Илию и смогла ему отомстить, но уже в контексте Нового Завета.

Вообще, есть исторические свидетельства, что Ирод действительно казнил Иоанна – об этом можно прочитать у Иосифа Флавия [65]. Правда, там история представлена несколько иначе: нет никакого пира и танцующих девиц, дело касается сугубо политики – Ирод видел в своем заключенном конкурента. Нет ни слова о том, что Ирод любил Иоанна и потому не желал его казни. То есть Ирод действительно убил Иоанна – это факт, но все было более близко к реальной жизни, нежели описано в Евангелии от Марка.

Глава 14

Мк. 6:32–56

Насыщение пяти тысяч – Хождение по водам – Исцеление больных в Генисарете

Мк. 6:32–44 «И отправились в пустынное место в лодке одни. Народ увидел, как они отправлялись, и многие узнали их; и бежали туда пешие из всех городов, и предупредили их, и собрались к Нему. Иисус, выйдя, увидел множество народа и сжалился над ними, потому что они были как овцы, не имеющие пастыря; и начал учить их много. И как времени прошло много, ученики Его, приступив к Нему, говорят: место здесь пустынное, а времени уже много, – отпусти их, чтобы они пошли в окрестные деревни и селения и купили себе хлеба, ибо им нечего есть. Он сказал им в ответ: вы дайте им есть. И сказали Ему: разве нам пойти купить хлеба динариев на двести и дать им есть? Но Он спросил их: сколько у вас хлебов? пойдите, посмотрите. Они, узнав, сказали: пять хлебов и две рыбы. Тогда повелел им рассадить всех отделениями на зеленой траве. И сели рядами, по сто и по пятидесяти. Он взял пять хлебов и две рыбы, воззрев на небо, благословил и преломил хлебы и дал ученикам Своим, чтобы они раздали им; и две рыбы разделил на всех. И ели все, и насытились. И набрали кусков хлеба и остатков от рыб двенадцать полных коробов. Было же евших хлебы около пяти тысяч мужей».

Это всем известный хрестоматийный эпизод, обыгранный в мировой культуре не единожды. Любопытно, что этот момент, если вспомнить другие евангелия, несколько противоречит одной фундаментальной вещи. В Евангелии от Матфея сказано: «Тогда Иисус возведен был Духом в пустыню для искушения от диавола и, постившись сорок дней и сорок ночей, напоследок взалкал. И приступил к Нему искуситель и сказал: если Ты Сын Божий, скажи, чтобы камни сии сделались хлебами. Он же сказал ему в ответ: написано: “не хлебом одним будет жить человек, но всяким словом, исходящим из уст Божиих” (Мф. 4:1–4). Когда толкуется этот отрывок, акцент делается на том, что Иисус отвергает саму возможность покорять людей едой. Это отказ от идеи, что сытостью можно купить лояльность. И вот в Евангелии от Марка Иисус фактически делает ровно то, от чего отказался в Евангелии от Матфея. Понятно, что он не из камней творит хлеба, но суть та же – чудесное умножение пищи, и это вроде бы то самое, что предлагал Дьявол и что Иисус отверг.

В этом отрывке есть несколько моментов, которые вызывают вопросы. Пять тысяч человек – это очень много даже по сегодняшним меркам. Это не равно горстке учеников. Да, понятно, что люди приходили со всех городов, но все-таки пять тысяч – это слишком, причем все они собрались в пустынном месте. Возникает вопрос: откуда они все взялись? Когда мы читаем, что весь город собрался к дверям какого-то дома, мы понимаем, что это не значит, будто там тысяча людей. А здесь пять тысяч. Интересно, как они догадались, что Иисус будет именно в пустыне?

Ко всему прочему в тексте есть такая оговорка: «Было же евших хлебы около пяти тысяч мужей». Обычно в Библии говорится, например, так: «вышло из Египта шестьсот тысяч, кроме женщин и детей» (Исх. 12:37). Конкретно указывается – «кроме женщин и детей», – то есть вместе с женщинами и детьми еще больше. Здесь же создается ощущение, что женщин и детей не было, потому что, если мы допустим, что были, это будет противоречить 40-му стиху, где написано: «И сели рядами, по сто и по пятидесяти». Если пять тысяч человек были исключительно мужчины, это уже наводит на некоторые размышления.

Есть такой прием как благочестивое преувеличение. Хороший пример такого преувеличения есть в Ветхом Завете, в книге Исход. Там сказано, что из Египта вышло порядка 600–700 тысяч человек, кроме женщин и детей, а значит, всего людей должно было быть по крайней мере в два раза больше. И значит, согласно Исходу, из Египта вышло полтора миллиона евреев. Здесь мы сталкиваемся с серьезной проблемой, потому что один миллион человек жил на то время во всем Египте вообще. Об этом говорит библейская археология и законы развития общества. Большее количество людей на тот момент не могло там жить, иначе они бы умерли от голода. И вот каким-то образом из Египта выходит людей больше, чем там было жителей в целом. К тому же тогда не было дорог в современном понимании, поэтому полтора миллиона человек выходили бы из Египта неделю. Прибавьте сюда животных, поклажу – получается даже не караван, а огромное кочевье. Чтобы такая толпа вышла из Египта и могла где-то расположиться станом, нужна была огромная площадка, а возле горы Синай, где они, по преданию, остановились, нет такой площадки, где может встать полтора миллиона человек. Значит, либо это не та площадка, либо их было гораздо меньше. Вот это и есть так называемое благочестивое преувеличение. Ну не могло выйти из Египта полтора миллиона человек. И даже 600 тысяч не могло, и даже 200. Если же в Египте жило полтора миллиона евреев и, допустим, тысяч 100 египтян, почему они были рабами? Им даже не надо было начинать войну, а просто задавить массой. И получается, что или в священном тексте ошибка, или мы просто чего-то не знаем о культурных особенностях той эпохи. А ведь в то время подобное благочестивое преувеличение было в порядке вещей. 700 тысяч – это максимум, который мог представить себе автор. Мог бы представить больше – написал бы больше.

Поэтому момент о пяти тысячах в пустыне в повествовании Марка тоже можно попробовать списать на благочестивое преувеличение. Хотя здесь все несколько сложнее, потому что автор подчеркивает, что они сели рядами по сто и по пятьдесят.

Следующий момент, который вызывает вопросы, возникает, когда выясняется, что есть нечего и место пустынно. Ученики говорят Иисусу, что у них динариев двести и им нечем накормить людей. Это сарказм – апостолы беседуют с Иисусом с элементами сарказма. И в ходе беседы выясняется, что из еды у них всех только пять хлебов и две рыбы. Что интересно, это говорят 12 апостолов, то есть 12 вполне здоровых, крепких мужчин. Они отправились в пустынное место на лодке, из них как минимум четыре рыбака и один мытарь, то есть это вполне сообразительные и практичные люди. Как же получилось, что в пустыне у них на руках оказалось всего пять хлебов и две рыбы? Почему никто не позаботился, чтобы 12 человек что-то поели в пустыне? То есть по пути даже рыбы никто не наловил, при этом озеро совсем рядом. Можно было бы сказать, что речь шла о каких-то огромных рыбах, но нет. Они были у Тивердиадского озера, оно же Генисаретское. Там водится тилапия, она небольшая. Человеку хватит одной, чтобы насытиться, но тогда, как минимум, этих рыб должно было быть тоже 12. Пять таких рыб – это очень мало, как и пять лепешек. Кстати, в завершении эпизода сказано: «набрали 12 коробов». А откуда взялись короба, кто их с собой принес?

Традиционное толкование этого сюжета – чудесное преумножение пищи. То есть было пять хлебов, из них волшебным образом сделали огромное количество, то же произошло и с рыбой. В итоге всех накормили, и даже еще осталось. Это, конечно же, вдохновляет и дает некоторую надежду. Вспоминается ветхозаветный образ манны, и евангелист периодически проводит параллели с ней: как Господь кормил евреев в пустыне манной, так же Иисус кормит евреев в пустыне хлебами. Хотя в тексте Матфея сам Иисус подобный вариант воздействия на души людей отвергает, в тексте Марка, получается, наоборот, и даже больше – преображение хлебов выглядит прекрасно и великолепно. Однако почему бы в других случаях тоже так не сделать и не поставить это вообще на постоянную основу? Зачем тогда в других эпизодах фигурирует ящичек для сбора подаяний, который носил тот самый Иуда, когда можно просто приумножить хлеба и всех накормить? Можно ведь этому других научить, ученикам дать такие способности. Возникает вопрос, какого рода это чудо и какова его природа.

Есть одно красивое и логичное толкование. Итак, Иисус приехал с учениками в пустынное место. Сами они о своей еде не позаботились – допустим, они в этот день собирались поститься. К ним пришло пять тысяч мужчин. Подчеркивается, что это мужчины, и ни слова не говорится про женщин и детей. Если пять тысяч мужчин решили в такой ситуации одномоментно куда-то собраться, логично предположить, что они пришли на некие сборы. Учитывая авторитет Христа, множащиеся слухи, всеобщий восторг, а главное, мессианские ожидания, такое допущение уместно. По сути, люди собрались воевать с римлянами и ждали от Иисуса, что он их возглавит. Они отправились в пустынное место – где же еще собирать войско? Точно не в городе. Обратите внимание, что их еще рассаживают рядами, что говорит о дисциплине, а значит, о характере этого собрания.

Представьте, что вы – мужчина-еврей, который решил, что ему пора идти на войну, отправляться на полевые сборы. Вероятно, домой вы вернетесь не скоро, если вообще вернетесь. Значит, нужно хоть что-то с собой взять, хотя бы лепешку хлеба. Поэтому вероятность, что все эти ребята, пять тысяч мужчин, которые пошли в пустынное место к Иисусу, не взяли с собой еды, стремится к нулю. Такого просто не может быть. Получается следующая картина: еда у них есть, но, очевидно, не у всех. Причем тот, кто взял, не стремится делиться своей едой, ведь он ее брал для себя. Он, может быть, и не против поделиться с соседом, но остальные сами за себя. Предложение отпустить всех в соседние деревни – не вполне разумное, ведь очевидно, что у людей точно есть еда. Тогда как сделать так, чтоб они эту еду открыли и раздали? Нужно сначала отдать свою. Иисус просто наглядно демонстрирует, что делать, – отдает всю еду, что у него есть. Подобный акт может побудить к полной открытости. До этого было учение, Иисус был пастырем, а сейчас началась, по сути, практика. Теперь слова подтверждаются делами, Иисус просто показал пример. Вполне могло выясниться, что у кого-то еды очень много, причем, настолько, что она даже остается в избытке. Тогда появляется и ответ на вопрос, откуда взялись корзины.

Это иллюстрация одной очень важной идеи: ресурсов, чтобы удовлетворить человеческие потребности, всегда достаточно. Единственное, для чего недостаточно ресурсов, это для того, чтобы удовлетворить человеческую жадность. Поэтому история с умножением хлебов касается, скорее, чудесного расширения человеческих сердец, преодоления эгоизма, закрытости, замкнутости. Здесь человек перешагивает через свои корыстные интересы и уже способен делиться с другими. И, главное, выясняется, что всего хватает. Многие могли воспринять происходящее как физически чудесное умножение.

Не стоит забывать, что Иисус не собирается никого вести на войну. Отпусти он собравшихся в тот момент, они могли сами начать устраивать беспорядки. Их кипящую энергию надо было как-то трансформировать, перевести в совершенно другое, благодатное русло. История с хлебами переключает их с агрессии на миролюбивый лад.

А дальше происходит нечто странное: «И тотчас понудил учеников Cвоих войти в лодку и отправиться вперед на другую сторону к Вифсаиде, пока Он отпустит народ» (Мк. 6:45). Зачем нужно отправлять учеников на другую сторону озера, а самому отпускать народ? Почему нельзя было вместе? Единственное объяснение, которое здесь просится, – таким образом они демонстрируют, что восстания не будет. Иисус проконтролировал, чтобы все разошлись, причем и ученики тоже, потому что последние пока слабо представляют себе, что происходит. Ведь апостолы точно так же, как и вся эта толпа из пяти тысяч мужчин, всерьез собираются поднимать восстание. Поэтому Христос очень правильно поступил, разделив всех и успокоив. Толпа в пять тысяч мужчин вполне могла начать творить глупости, тем более если они собрались воевать.

Крайне интересна цифровая символика в этом отрывке. Если воспринимать все происходящее в метафорическом ключе, то пять хлебов очень хорошо ложатся на количество книг Пятикнижия, да и вся история может быть некоторой аллюзией на питание еврейского народа манной в пустыне. Кроме манны еврейский народ получил еще и закон. И хотя тогда никакого Пятикнижия еще не было, современная традиция уже воспринимает закон как Тору. Поэтому пять хлебов вполне могут быть образом Пятикнижия Торы. Ну а две рыбы подходят под символическое изображение тех самых скрижалей Завета, которых тоже было две. 12 полных коробов – это возврат к библейской полноте (12 колен).

Мк. 6:45–56 «И тотчас понудил учеников Своих войти в лодку и отправиться вперед на другую сторону к Вифсаиде, пока Он отпустит народ. И, отпустив их, пошел на гору помолиться. Вечером лодка была посреди моря, а Он один на земле. И увидел их бедствующих в плавании, потому что ветер им был противный; около же четвертой стражи ночи подошел к ним, идя по морю, и хотел миновать их. Они, увидев Его идущего по морю, подумали, что это призрак, и вскричали. Ибо все видели Его и испугались. И тотчас заговорил с ними и сказал им: ободритесь, это Я, не бойтесь. И вошел к ним в лодку, и ветер утих. И они чрезвычайно изумлялись в себе и дивились, ибо не вразумились чудом над хлебами, потому что сердце их было окаменено. И, переправившись, прибыли в землю Геннисаретскую и пристали к берегу. Когда вышли они из лодки, тотчас жители, узнав Его, обежали всю окрестность ту и начали на постелях приносить больных туда, где Он, как слышно было, находился. И куда ни приходил Он, в селения ли, в города ли, в деревни ли, клали больных на открытых местах и просили Его, чтобы им прикоснуться хотя к краю одежды Его; и которые прикасались к Нему, исцелялись».

Жители Генисаретской области пришли к Иисусу, видимо, потому, что он здесь исцелил бесноватого. Возможно, рассказ бывшего бесноватого возымел действие, поэтому Христа все сразу узнали и бросились к нему. Однако остаются некоторые вопросы к хождению по морю. Читая эту историю, мы воспринимаем ее исключительно натуралистично.

Итак, Христос увидел, что ученики бедствуют в плавании. Что значит – увидел? Нам сказано, что лодка была посреди моря, а он остался один на земле. Генисаретское, оно же Галилейское, оно же Тивериадское море-озеро имеет размеры 10×15 километров. То есть, находясь посередине, лодка будет где-то на расстоянии пяти-семи километров от любого берега. Видимый горизонт на ровной поверхности составляет чуть менее пяти километров. Иисус находится на горе, значит, его обзор дальше, допустим, прямо до лодки. Только возникает вопрос, даже если у него было очень острое зрение, как можно различить фигуры людей ночью, тем более в такую погоду? То есть физическим зрением, скорее всего, ничего увидеть нельзя, поэтому фразу «и увидел их, бедствующих в плавании» не стоит оценивать только с физиологической стороны. Весьма сложно осмыслить ее натуралистично, зато возможно духовно. Духовным оком Иисус мог увидеть бедственное положение учеников. Если мы допускаем, что здесь речь идет о некоем духовном видении, тогда почему мы одну часть повествования читаем сквозь призму духовного толкования, а вторую будем читать через призму физического? Если же мы считаем, что физиологические параметры у Иисуса человеческие, но он реально видит в темноте на несколько километров, мы упираемся в то, что он тогда не совсем обычный человек. Однако догматика постоянно подчеркивает, что он человек, во всем подобный нам.

Возникают еще некоторые вопросы: зачем вообще ходить по морю, коль скоро Христос способен видеть на большие расстояния и умножать число хлебов? Почему нельзя просто переместиться, а надо именно идти? Тем более, если апостолы находятся на расстоянии нескольких километров, Иисус может дойти до них примерно за час. Вызывает недоумение следующий фрагмент: «Вечером лодка была посреди моря, а он один на земле. И увидел их, бедствующих в плавании; потому что ветер им был противный. Около же четвертой стражи ночи подошел к ним, идя по морю, и хотел миновать их». Итак, Иисус пошел, чтобы помочь своим ученикам. Но тогда почему «и хотел миновать их»? То есть пройти мимо? Так он пришел, чтобы помочь, или нет? Увидев Христа, апостолы подумали, что это призрак, и закричали. Разве мужчины не могли совладать с эмоциями? Какой смысл кричать? Вроде бы надо молчать – может, призрак пройдет мимо. Но апостолы закричали, и только после этого Иисус заговорил с ними.

Тут надо вернуться к одному интересному моменту. Евангелие от Марка восходит непосредственно к Петру, все написано фактически от лица Петра и с его слов. В таком случае здесь не хватает одного важного хрестоматийного эпизода, о котором очень часто говорят и на котором строят множество проповедей – это эпизод хождения Петра по воде. Если это Евангелие восходит к Петру, где эта история?

Любопытно, что в Евангелии от Матфея этот эпизод разительно отличается: «В четвертую же стражу ночи пошел к ним Иисус, идя по морю. И ученики, увидев Его идущего по морю, встревожились и говорили: это призрак; и от страха вскричали. Но Иисус тотчас заговорил с ними и сказал: ободритесь; это Я, не бойтесь. Петр сказал Ему в ответ: Господи! если это Ты, повели мне прийти к Тебе по воде. Он же сказал: иди. И, выйдя из лодки, Петр пошел по воде, чтобы подойти к Иисусу, но, видя сильный ветер, испугался и, начав утопать, закричал: Господи! спаси меня. Иисус тотчас простер руку, поддержал его и говорит ему: маловерный! зачем ты усомнился? И, когда вошли они в лодку, ветер утих. Бывшие же в лодке подошли, поклонились Ему и сказали: истинно Ты Сын Божий» (Мф. 14:25–33). Возвращаемся к Марку: «И они чрезвычайно изумлялись в себе и дивились, ибо не вразумились чудом над хлебами, потому что сердце их было окаменено». Так что же получается, сердце было окаменено или они его сразу приняли за Сына Божия? Вариант Марка звучит все-таки достовернее, учитывая последующие события.

Итак, был ли Иисус около лодки со своими учениками? Воспринимать это можно по-разному. Стоит вспомнить, что есть традиционное толкование большой воды как образа бессознательного, а в лодке, которая колеблется посреди моря, можно увидеть образ Ветхого Завета.

Есть еще два любопытных момента, где можно увидеть пересечение этих ветхозаветных тем. Первый момент – это 33-я глава книги Исход: «И сказал Господь Моисею: и то, о чем ты говорил, Я сделаю, потому что ты приобрел благоволение в очах Моих, и Я знаю тебя по имени. Моисей сказал: покажи мне славу Твою. И сказал Господь: Я проведу пред тобою всю славу Мою и провозглашу имя Иеговы пред тобою, и кого помиловать – помилую, кого пожалеть – пожалею. И потом сказал Он: лица Моего не можно тебе увидеть, потому что человек не может увидеть Меня и остаться в живых. И сказал Господь: вот, место у Меня, стань на этой скале; когда же будет проходить слава Моя, Я поставлю тебя в расселине скалы и покрою тебя рукою Моею, доколе не пройду; и когда сниму руку Мою, ты увидишь Меня сзади, а лицо Мое не будет видимо» (Исх. 33:17–23). Это первый момент в Ветхом Завете, где мы встречаемся с мотивом, когда Господь проходит мимо.

Второй момент – третья книга Царств, 19-я глава, и здесь речь идет про пророка Илию: «Он сказал: возревновал я о Господе Боге Саваофе, ибо сыны Израилевы оставили завет Твой, разрушили Твои жертвенники и пророков Твоих убили мечом; остался я один, но и моей души ищут, чтобы отнять ее. И сказал: выйди и стань на горе пред лицом Господним, и вот, Господь пройдет, и большой и сильный ветер, раздирающий горы и сокрушающий скалы пред Господом, но не в ветре Господь; после ветра землетрясение, но не в землетрясении Господь; после землетрясения огонь, но не в огне Господь; после огня веяние тихого ветра» (3Цар. 19:10–12). Здесь Бог опять проходит мимо.

Теперь вспомним фаворский эпизод с Преображением Иисуса. Там вместе с Иисусом появляются Моисей и Илия. Моисей – представитель закона, Илия – пророков. Мы видим весьма похожие параллели. И, кстати, что касается хождения по воде (через воду, сквозь воду), такие эпизоды в их биографии были. Складывается впечатление, что в эпизоде хождения Иисуса по воде специально соединяются все разрозненные фрагменты. Бог как будто бы собирается пройти мимо, как и в предыдущих случаях, но в этом случае Иисус останавливается и помогает ученикам. Он не проходит мимо, а ужас, который испытывают апостолы, – это естественный страх человека, когда он видит Бога. В конце концов то, что переведено как «призрак», по сути, есть просто «дух». То есть в данном случае речь идет о том, что в аналитической психологии будет объясняться как интеграция архетипа Самости, – когда человеческое сталкивается лицом к лицу с божественным. И то, что до этого момента было волнующимся морем бессознательного, наконец-то успокаивается и обретает гармонию. В первом случае – в тот раз, когда Иисус усмирял море, – это было что-то вроде промо-акции, а сейчас происходит подлинное соединение колеблющегося человеческого эго и божественной личности. После того, как интеграция происходит, море сразу успокаивается, потому что оно подчиняется тому главному, что есть в самом Христе. Но, разумеется, эта интерпретация не отменяет возможности реального хождения по воде: если умеешь ходить по воде, почему бы и не походить.

Глава 15

Мк. 7:1–23

Предания старцев

Мк. 7:1–3 «Собрались к Нему фарисеи и некоторые из книжников, пришедшие из Иерусалима, и, увидевши некоторых из учеников Его, евших хлеб нечистыми, то есть неумытыми руками, укоряли. Ибо фарисеи и все Иудеи, держась предания старцев, не едят, не умывши тщательно рук; и, придя с торга, не едят не омывшись. Есть и многое другое, чего они приняли держаться: наблюдать омовение чаш, кружек, котлов и скамей. Потом спрашивают его фарисеи и книжники: зачем ученики Твои не поступают по преданию старцев, но неумытыми руками едят хлеб?»

Употребление пищи только чистыми руками, а также омовение чаш, кружек, котлов и скамей – все это очень важно понимать в правильном контексте, потому что это мало относится к реальной физической чистоте и гигиене. В древности были даже определенные нормы на расход воды. Например, чтобы тщательно вымыть руки, нужно было использовать количество воды, которое вмещается в скорлупу яйца, хотя очевидно, что таким образом чисто вымыть руки попросту невозможно. К слову сказать, сегодня тоже есть последователи этой иудейско-фарисейской традиции, например, хасиды. И обонятельная разница между бомжом и очень ортодоксальным хасидом невелика. Ведь даже в жаркую погоду на хасиде будет костюм-тройка, сюртук и шляпа. То есть вся эта история к гигиене отношения особо не имеет. Зато она имеет прямое отношение к ритуальной чистоте. Из текста возникает ощущение, что это касается всех людей. На самом деле ритуальные предписания чистоты-нечистоты имели первостепенное значение для служителей – левитов и священников. Для остальных людей тоже были четкие предписания, но не конкретно это требование. Да, каждый уважающий себя иудей, если он побывал на похоронах, по окончании совершал ритуальное омовение. Он также омывал руки, если вдруг прикоснулся на улице к нечистом животному или нечистой женщине. Единственное, что делали все безусловно, – это омывание ног по приходе с улицы по той простой причине, что по улице, где они ходили, бегали собаки (нечистые животные) и могли пройти язычники (тоже нечистые). (Можно вспомнить слова Иисуса апостолам про пыль, которую должно отряхнуть с ног, выходя из города, где не захотят слушать их проповедь. Горожане тем самым фактически приравнялись к язычникам.) Все остальные омовения не были пописаны в законе для основной массы людей. Подчеркнутую ритуальную стерильность, которая здесь упомянута, должна была соблюдаться только кастой священников. Каким образом все это вышло за ее пределы? Во время вавилонского плена возникло движение фарисеев, именно тогда появилась и синагогальная культура как культура собраний. Это были собрания в любом месте для чтения Священного Писания (то есть популярные нынче библейские кружки изобрели именно фарисеи). Именно тогда возник особый акцент на благочестии. У фарисеев нет права служить в храме, и им надо как-то реализовывать свои религиозные потребности. Они, по сути, живут на чужой земле, в депортации. Что им еще остается? Они берут обычные ритуальные рекомендации из Священного Писания и применяют их. Поэтому даже то, что их напрямую не касается, они вводят в определенную норму жизни. Омовение рук перед едой фарисеи и книжники смогли сделать настолько повсеместной традицией, что не делать этого стало считаться даже неприличным. Поэтому, когда фарисеи и книжники видят, что ученики Иисуса не моют рук перед едой, они недоумевают, почему учение Христа не поддерживает этих благочестивых предписаний.

Омовение чаш, кружек, скамей уж точно не предписывалось законом. Кстати, такая ритуальная история имеет прямое отношение и к христианству – например, у старообрядцев. Если вам удастся попасть в их поселение, что уже сопряжено с некоторыми трудностями, и вас пригласят за стол, это будет проявление огромнейшего уважения. Однако вам дадут отдельную посуду, отдельные приборы, которые дают только людям, пришедшим со стороны. Та посуда, те приборы и те сидячие места, которые используются хозяевами, вам никогда предложены не будут. Они чистые, а вы нет, причем некоторые радикально настроенные старообрядцы, беспоповцы, не признавали за равных даже чуть более либеральных старообрядцев, беглопоповцев, например. Словом, речь идет про определенный уровень сознания, и он очень легко уживается даже с самыми светлыми евангельскими истинами. Старообрядцы вам расскажут, что ни в коем случае нельзя садиться на скамью, на которой сидела женщина, потому что там теперь сидит бес. Даже сейчас эти люди в самом деле так живут, так учат и действуют, читая те же священные тексты, что и мы. Это интересная амбивалентность, в рамках которой можно даже говорить о некотором расщеплении сознания.

Итак, возвращаясь к евангельскому тексту об омовении рук, акцент там делается не на том, что рекомендовано в Писании, а на том, что предписано старцами, духовными учителями.

Мк. 7:6–8 «Он сказал им в ответ: хорошо пророчествовал о вас, лицемерах, Исаия, как написано: люди сии чтут Меня устами, сердце же их далеко отстоит от Меня, но тщетно чтут Меня, уча учениям, заповедям человеческим. Ибо вы, оставив заповедь Божию, держитесь предания человеческого, омовения кружек и чаш и делаете многое другое, сему подобное».

Вообще, этот текст – расстрел в упор ритуальных традиций, в том числе православных. После этого сложно убеждать, что надо делать так, как учат старцы, потому что им Дух внушил.

Мк. 7:9–13 «И сказал им: хорошо ли, что вы отменяете заповедь Божию, чтобы соблюсти свое предание? Ибо Моисей сказал: почитай отца своего и мать свою; и: злословящий отца или мать смертью да умрет. А вы говорите: кто скажет отцу или матери: корван, то есть дар Богу, то, чем бы ты от меня пользовался, тому вы уже попускаете ничего не делать для отца своего или матери своей, устраняя слово Божие преданием вашим, которое вы установили; и делаете многое, сему подобное».

В этом отрывке могут возникнуть трудности с пониманием «дара Божия» и словами «чем бы ты от меня пользовался». Очевидно, здесь описывается некий кейс, который был достаточно известен в той среде, где об этом рассказывалось. Поэтому пояснений здесь нет. Мы можем понять его только из контекста. И смысл здесь довольно прозрачен. Любопытно, что слово «корван» даже не переводится, так, словно бы это и так всем понятно. Пятая заповедь – «почитай отца и мать» – совсем не о послушании, это социальная заповедь, и она предписывает не что иное, как пенсионное обеспечение престарелых родителей. В древнем мире никакой пенсии нет, и старые люди находятся на довольствии у своих детей. Так был устроен мир. Именно поэтому, собственно говоря, заповедь дает четкое социальное обетование: «чтобы продлились дни твои на земле» (Исх. 20:12). Это единственная заповедь из десяти, у которой есть обещание чего-то хорошего за то, что ты прилежно ее исполнишь. Остальные заповеди носят исключительно запретительный характер. А еще заповедь о родителях вполне логична, ведь если ты будешь заботиться о родителях в старости, то и твои дети будут делать то же, и ты проживешь, соответственно, долго. Поэтому здесь Иисус и вспоминает эту заповедь – так как он видит социальный конфликт. Дети должны, согласно заповеди, обеспечивать родителей, но, допустим, возникает такая ситуация, что некто Исаак решил пойти в храм и пошел в стадо выбирать агнца для жертвоприношения, а родители просят его заколоть этого ягненка для них. Возникает так называемая каноническая «вилка». С одной стороны, мужчина должен позаботиться о родителях, с другой – совершить жертвоприношение. Так две нормы закона вступают в противоречие. Как его разрешить? Человек идет к книжникам и сталкивается с разложением ситуации по приоритетам – что выше: человек или храм? То, что ты пообещал Богу, или то, что пообещал человеку? Конечно, любое нормальное ветхозаветное сознание сразу выдает: ягненок был обещан Богу, значит, Бог в приоритете, нужно принести его в жертву. Родители, соответственно, по остаточному принципу. Если две нормы закона вступают в противоречие, выбирается та, которая выше по статусу.

Итак, единожды появившись, ситуация создает канонический прецедент. Получается, если какой-то сын поссорился с отцом и не хочет исполнять заповедь о почитании отца и матери, он может освободить себя от этого. Может сказать, что решил, к примеру, весь урожай пшеницы пожертвовать в храм, потому что жертва Богу выше на иерархической лестнице. И у нас очень много подобных примеров (которые иногда лежат буквально на поверхности), когда в Евангелии есть конкретное предписание, которое впоследствии перетолковано, предложено под новым соусом. Один из очевидных: «И отцом себе не называйте никого на земле» (Мф. 23:9) – но со временем возникает традиция называть священника именно «отцом» (батюшкой). Есть и другие примеры: «А молясь, не говорите лишнего, как язычники, ибо они думают, что в многословии своем будут услышаны» (Мф. 6:7) – но наши службы достаточно длинные, с пением и вычитыванием. На великопостной службе бывает крайне сложно отделаться от ощущения многословия. Еще пример: «Епископ должен быть […] одной жены муж» (1Тим. 3:2) – пишет апостол в послании. В реальности сейчас епископ никому не муж, но можно сказать, что он «муж» церкви. Хотя наличие у него семьи, детей и жены могло бы гарантировать то, что он может грамотно руководить своими домашними и хорошо о них заботиться. А отсутствие говорит, скорее, о том, что есть подозрения и сомнения на его счет. Сегодня нам скажут, что, наоборот, это хорошо, что нет у него никакой жены, – так он может полностью посвятить себя служению Церкви. Следовательно, мы видим, что некоторые предписания из Евангелия трактуются совершенно иначе, чем должны. И вообще, можно сколько угодно читать конкретный текст, но если сознание человека до уровня этого текста, а точнее, до уровня сознания носителя этой мысли не выросло, он будет понимать его иначе, и перетолковывать как угодно, исходя из степени своего понимания и зрелости.

Для Христа очевидно, что между почитанием родителей и жертвой в храм выбирается человек. Потому что человек и есть, по сути, храм, причем более важный, нежели некое здание. Но это не очевидно для носителей другого сознания, в котором сами постройки имеют огромное значение. И сегодня мы порой встречаем утверждение, что надо отдать последнее на храм. Мы можем вспомнить, когда Христос во время беседы с самарянкой у колодца сказал: «Не на горе и не в храме будете поклоняться, […] а в духе и истине» (Ин. 4:21–23), однако сейчас происходит противоположное. И если сейчас обратить внимание на некоторые значимые моменты из Евангелия, некоторая часть православия, и, что печально, немалая часть, окажется состоящей из последователей омовения кружек, чаш и прочего.

Конечно, здесь есть первичный конфликт, на котором мы остановились, – проблема ритуальной нечистоты, которую воспринимали в самом деле серьезно. Это важно понять, потому что сегодня мы не обращаем внимания, где что трогали, а если и обращаем, то только из соображений гигиены. Мы не считаем собак нечистыми животными, прикосновение к которым нас каким-то образом оскверняет, – у нас такого отношения нет, потому что наше сознание все-таки изменилось. Правда, восприятие месячных до сих пор недалеко ушло от древнего сознания. В Писании прямым текстом говорится, что все это не оскверняет человека, но мы до сих пор верим, что это является какой-то нечистотой. Это опять про уровень сознания.

Здесь, в эпизоде, который мы рассматриваем, происходит серьезная революция, потому что люди действительно считали, что все внешнее имеет решающее значение.

Мк. 7:14–16 «И, призвав весь народ, говорил им: слушайте Меня все и разумейте: ничто, входящее в человека извне, не может осквернить его; но что исходит из него, то оскверняет человека. Если кто имеет уши слышать, да слышит!»

Логично было бы перевести последнюю фразу как: «Услышьте же вы Меня наконец». Потому что в ином случае это просто калька восточной формулы, которая не передает никакой экспрессии, а она там есть.

Мк. 7:17–18 «И когда Он от народа вошел в дом, ученики Его спросили Его о притче. Он сказал им: неужели и вы так непонятливы»?

Разве Христос рассказывал притчу? Нет, он прямым текстом сказал: «Ничто, входящее в человека, не оскверняет, но то, что исходит, то оскверняет». Однако же ученики не вполне его понимают, потому что сознание их не подготовлено, они не понимают самой сути. Фраза, сообщающая о том, что апостолы весьма непонятливы [66], слишком мягко написана, она выбивается из контекста всего Евангелия от Марка.

Мк. 7:19–23 «Неужели не разумеете, что ничто, извне входящее в человека, не может осквернить его? Потому что не в сердце его входит, а в чрево, и выходит вон, чем очищается всякая пища. Далее сказал: исходящее из человека оскверняет человека. Ибо извнутрь, из сердца человеческого, исходят злые помыслы, прелюбодеяния, любодеяния, убийства, кражи, лихоимство, злоба, коварство, непотребство, завистливое око, богохульство, гордость, безумство, – все это зло извнутрь исходит и оскверняет человека».

Этот текст великолепен. Стоит поразмышлять о том, что оскверняет человека: злые помыслы, измены, убийства, кражи, злоба, коварство, зависть, богохульство, гордость, безумство. С безумством возникают некоторые проблемы – здесь опять неточный перевод, потому что слово «безумство» в современном русском языке воспринимается как отклонение от психического развития – так мы говорим про душевнобольного человека. Все, что здесь описывается, – предметы сознательного выбора, но как безумство может быть выбором? Очевидно, здесь речь идет о каком-то другом виде поведения, которое может быть выбрано осознанно. Слово «безумство» здесь разумнее было бы перевести как «глупость» [67]. Глупость, гордость, богохульство – все это зло исходит изнутри и оскверняет человека. Но как невежество и глупость может быть сознательным выбором? Ведь все, что здесь описывается, – результат сознательного выбора, в противном случае нет никакого смысла за это карать и об этом говорить. Но речь идет именно о том, что еда немытыми руками или прикосновение к нечистому животному человека не оскверняет, а вот то, что он глуп, может ему навредить.

Невежество и глупость – вполне сознательный выбор человека. Да, работают определенные психологические защиты, когда человек отказывается смотреть в нужную сторону, потому что у него всегда есть вторичные выгоды. Глупым быть выгодно, ведь такая линия поведения позволяет жить спокойно. Это, кстати, прямо соответствует сегодняшней стратегии «батюшка благословил», когда человек принципиально не желает сам принимать решения, и стремлению «быть попроще». Есть великолепный текст на эту тему, написанный протестантским пастором Дитрихом Бонхеффером в период Второй мировой войны. Он был одним из тех немецких пасторов, которые критиковали фашистский строй, за что его в итоге расстреляли. Он написал одно изумительное письмо, которое называется «О глупости» [68]: «Глупость – еще более опасный враг добра, чем злоба. Против зла можно протестовать, его можно разоблачить, в крайнем случае, его можно пресечь с помощью силы; зло всегда несет в себе зародыш саморазложения, оставляя после себя в человеке, по крайней мере, неприятный осадок. Против глупости мы беззащитны. Здесь ничего не добиться ни протестами, ни силой; доводы не помогают; фактам, противоречащим собственному суждению, просто не верят – в подобных случаях глупец даже превращается в критика, а если факты неопровержимы, их просто отвергают, как ничего не значащую случайность. При этом глупец, в отличие от злодея, абсолютно доволен собой; и даже становится опасен, если в раздражении, которому легко поддается, он переходит в нападение. Здесь причина того, что к глупому человеку подходишь с большей осторожностью, чем к злому. И ни в коем случае нельзя пытаться переубедить глупца разумными доводами, это безнадежно и опасно. Можем ли мы справиться с глупостью? Для этого необходимо понять ее сущность. Известно, что глупость не столько интеллектуальный, сколько человеческий недостаток». Это очень важная мысль: глупость – это не интеллектуальный недостаток, не отсутствие знания, а психологическая позиция. «Есть люди, чрезвычайно сообразительные и тем не менее глупые, но есть и тяжелодумы, которых можно назвать как угодно, но только не глупцами. С удивлением мы делаем это открытие в определенных ситуациях. При этом не столько создается впечатление, что глупость – прирожденный недостаток, сколько приходишь к выводу, что в определенных ситуациях люди оглупляются или сами дают себя оглуплять. Мы наблюдаем далее, что замкнутые и одинокие люди подвержены этому недостатку реже, чем склонные к общительности (или обреченные на нее) люди и группы людей». Основная масса, как правило, всегда склонна к глупости. «Поэтому глупость представляется скорее социологической, чем психологической проблемой. Она не что иное, как реакция личности на воздействие исторических обстоятельств, побочное психологическое явление в определенной системе внешних отношений. При внимательном рассмотрении оказывается, что любое мощное усиление внешней власти (будь то политической или религиозной) поражает значительную часть людей глупостью». То есть, чем сильнее внешний авторитет, тем глупее становится человек, потому что это инфантильная позиция. Какой-то «папа» наверху все решит, и неважно, какой папа, и сидит он в Кремле или в кафедральном соборе, – главное, что мы всего лишь дети, и он за нас все придумает и сделает. «Создается впечатление, что это прямо-таки социологический и психологический закон. Власть одних нуждается в глупости других. Процесс заключается не во внезапной деградации или отмирании некоторых (скажем, интеллектуальных) человеческих задатков, а в том, что личность, подавленная зрелищем всесокрушающей власти, лишается внутренней самостоятельности, и (более или менее бессознательно) отрекается от поиска собственной позиции в создавшейся ситуации. Глупость часто сопровождается упрямством, но это не должно вводить в заблуждение относительно ее несамостоятельности. Общаясь с таким человеком, просто-таки чувствуешь, что говоришь не с ним самим, не с его личностью, а с овладевшими им лозунгами и призывами». Я однажды был свидетелем, как два человека на улице беседовали. Я стоял и слушал, как рядом со мной разговаривали два «телевизора». Так же как телевизоры настроены на конкретную физическую волну в пространстве, эти люди были настроены своими головами на эти два телеканала и фактически стали их живыми воплощениями. Это было поразительно и отвратительно, потому что я прекрасно понимал, что говорить здесь не с кем и вообще не о чем. Это все равно, что разговаривать с телевизором. «Он находится под заклятьем, он ослеплен, он поруган и осквернен в своей собственной сущности. Став теперь безвольным орудием, глупец способен на любое зло, и вместе с тем не в силах распознать его как зло. Здесь коренится опасность дьявольского употребления человека во зло, что может навсегда погубить его. Но именно здесь становится совершенно ясно, что преодолеть глупость можно не актом получения, а только актом освобождения. При этом, однако, следует признать, что подлинное внутреннее освобождение в подавляющем большинстве случаев становится возможным только тогда, когда этому предшествует освобождение внешнее, пока этого не произошло, мы должны оставить все попытки воздействовать на глупца убеждением. В этой ситуации вполне очевидна тщетность всех наших усилий постичь, о чем же думает «народ», и почему этот вопрос совершенно излишен по отношению к людям, мыслящим и действующим в сознании собственной ответственности. «Начало мудрости – страх Господень» (Пс. 110:10). Писание говорит о том, что внутреннее освобождение человека для ответственной жизни пред Богом и есть единственное реальное преодоление глупости. Кстати, в этих мыслях о глупости все-таки содержится некоторое утешение: они совершенно не позволяют считать большинство людей глупцами при любых обстоятельствах. В действительности все зависит от того, на что делают ставку правители – на людскую глупость или на внутреннюю самостоятельность и разум людей».

Понятно, что коль скоро власть одних нуждается в глупости других, то правителям нет смысла делать ставку на внутреннюю самостоятельность и разум людей. Что касается внешнего освобождения, после которого наступает внутреннее, возможно, в случае с фашистской Германией это сработало, хотя и не без оговорок, а вот в случае с Советским Союзом – нет. Власть большевиков освободила народ от власти империи, но новые люди не стали менее глупы, хотя стали более образованны. После этого еще происходили перевороты, то есть внешнее освобождение происходило несколько раз, но люди по-прежнему остаются на том же уровне сознания. Исторических шансов на то, чтобы стать другими, было довольно-таки много, но почему-то они не используются.

Власть Советов сразу пошла по пути всеобщего бесплатного среднего образования, потому что им нужны были люди более образованные, более просвещенные. Акт освобождения, в первую очередь, – это действительно акт определенного просвещения. И коль скоро власть одних нуждается в глупости других, значит, нужно сделать так, чтоб люди не были глупыми. Но глупость – это не про интеллект. Это про уровень сознания. Избавиться от глупости нельзя просто образованием. От глупости и, соответственно, от власти, которая паразитирует на человеческой глупости, можно избавиться только одним способом – нужно сделать так, чтобы люди решительно отвергли невежество. Нужно предложить им такую систему ценностей, где мудрым быть выгоднее, чем глупым. Но глупым сегодня быть во многих случаях выгоднее – это снимает с людей ответственность. И вот здесь заключается серьезная психологическая проблема, потому что как только ты снял ответственность с себя и возложил ее на кого-то, началась твоя глупость. Дело в том, что в данном контексте глупость – это целый комплекс психологических защит, которые не зависят от нашего свободного волеизъявления. Значит, всегда найдется тот, кто возьмет в свои руки управление твоей жизнью. Но чем больше людей, берущих ответственность на себя, тем лучше. Если таких людей будет большинство, то остаться прежней у власти просто не будет шансов. Людям нужно дать возможность быть лучшими, а не обещать им, что они станут жить лучше, когда некая партия придет к власти и наведет порядок. Надо уже сейчас давать людям все то, что они хотели бы иметь. И это даже не про материальные блага – это все про ощущение внутренней свободы.

У братьев Стругацких есть фантастическая повесть «Обитаемый остров» – первая часть трилогии о Максиме Каммерере. На планете, куда прилетел Максим, местная власть держит людей в подчинении за счет того, что облучает их с помощью вышек, которые программируют людей на специфическое поведение, лояльное к власти. Там есть незначительная группа людей, которые не поддаются излучению вышек, но и не могут его выносить, так как у них начинаются головные боли. Их называют выродками и истребляют, потому что они якобы подрывают основы государства. И вот молодой землянин Максим прилетает на планету Саракш и устраивает там внутреннюю революцию, в ходе чего возникает одна маленькая дилемма. Юноша быстро понимает, что все вышки, которые расставлены на планете, подключены к одному центральному ретранслятору, и, если его уничтожить, вышки сразу станут бесполезными. И он спрашивает у повстанцев: почему бы не уничтожить центральный ретранслятор? Ведь они взрывают единичные вышки. Вскоре ему становится очевидно, что они сами хотели бы воспользоваться этими вышками. По сути, все хотели бы использовать эту самую систему. Кстати, описание вышек – прямая отсылка к средствам массовых коммуникаций – телевышкам, радиовышкам, которые тоже воздействуют на человеческое сознание, только не напрямую, а опосредованно.

По большому счету, сегодня все делают именно это – используют (пусть метафорически) вышки в целях подавления сознания. А почему бы не научить людей отключаться от этих вышек? Почему не сделать так, чтобы их сознание выросло до такого уровня, чтобы уметь обходиться без них? Это сразу решит многие проблемы. Но никому это, по большому счету, не нужно, ведь если я научу кого-то жить без этих вышек, как тогда я смогу управлять и командовать этими людьми? А ведь нужный нам акт освобождения – не уничтожать вышки, а научить людей жить без них. И вот эта задача куда более сложная, но намного более эффективная.

Глава 16

Мк. 7:24–37

Исцеление дочери сирофиникиянки – Исцеление глухого косноязычного

Мк. 7:24–30 «И, отправившись оттуда, пришел в пределы Тирские и Сидонские; и, войдя в дом, не хотел, чтобы кто узнал; но не мог утаиться. Ибо услышала о Нем женщина, у которой дочь одержима была нечистым духом, и, придя, припала к ногам Его; а женщина та была язычница, родом сирофиникиянка; и просила Его, чтобы изгнал беса из ее дочери. Но Иисус сказал ей: дай прежде насытиться детям, ибо нехорошо взять хлеб у детей и бросить псам. Она же сказала Ему в ответ: так, Господи; но и псы под столом едят крохи у детей. И сказал ей: за это слово, пойди; бес вышел из твоей дочери. И, придя в свой дом, она нашла, что бес вышел и дочь лежит на постели».

Этот не вполне красивый эпизод обращает наше внимание на ускользающий момент, о котором в контексте современного христианства никто не вспоминает, но Евангелие от Марка, как наиболее аутентичный источник, это раскрывает. Сегодня мы живем в контексте христианской культуры, которая по своей природе довольно космополитична. То есть христианство давным-давно вышло за пределы иудаизма и стало религией мировой. Христианство – религия, построенная на проповеди, и одна из главных задач христианства – миссионерство. Но не все религии таковы. Например, иудаизм – не прозелитическая [69] религия, она не предполагает проповеди, ограничиваясь пределами одного этноса. В этом ключе можно иногда говорить, что иудаизм – это одновременно и этнос, и религия, хотя не стоит сливать это в одно, ведь есть немало евреев, которые не исповедуют иудаизм. И в контексте иудаизма подразумевается, что все-таки истинное богопочитание принадлежит одному конкретному народу, и даже если внешний язычник хочет войти в это сообщество, он может это сделать, но всеми правами божьего народа никогда не будет обладать. И если кто-то сейчас решит принять иудаизм, то полноценным иудеем считаться будут только его прапраправнуки, потому что там очень большую роль играет кровь, реальная принадлежность к конкретному этносу. В эпоху Христа было только так: есть конкретный этнический иудаизм – и все. Истинное богопочитание принадлежит именно им, а другим – нет.

В принципе, эта история вовсе не уникальна. Для древнего мира характерно, что конкретная религия принадлежит конкретному этносу. Например, греческие боги принадлежат конкретному народу, а широкую известность они приобретают тогда, когда этнос выходит на новый этап развития, обретая все более глобальный характер, вследствие чего и религия этих народов и государств, которые основаны этими народами, становится более космополитичной. Если же мы имеем дело с изолированным народом, работает принцип «где родился, там и пригодился». К примеру, армяне, с одной стороны, конечно же, христиане, но с другой – принадлежат к довольно замкнутой религиозной системе. Да и в целом это нормально, когда определенный этнос исповедует конкретную религию. Часто такая религия становится цементом, который скрепляет людей этого этноса, особенно если он подвергается извне регулярному давлению. В случае с армянами это всем известная история, связанная с Турцией. У армян просто не было выбора, им нужно было как-то консолидироваться, и одним из важных связующих инструментов стала их религия.

То есть ситуация, когда конкретная религия ограничена конкретным этносом, – это вполне известная и хрестоматийная история. Религия чаще всего является цементом, который скрепляет этнос и помогает сохранять его самобытность. Поэтому считать, что иудеи – люди, которые просто объединены верой и не соединены кровью, – ошибка. Там есть и кровь, и религия. И когда конкретный род начинает считать конкретного Бога именно своим Богом, между ними возникают особые отношения. И Бог воспринимается именно как родовой предводитель.

Сегодня мы воспринимаем христианство космополитично. То есть это мировая религия, которая не ограничена никакими национальными рамками, она – универсальна и не национальна. Мы видим фигуру Иисуса как Богочеловека, который основал именно космополитическую религию. Но так ли это было в самом начале? Большой вопрос. Дело в том, что в Евангелии существует достаточно много оговорок, которые свидетельствуют об обратном. И рассматриваемый нами эпизод – одна из таких оговорок. Мы совершенно ясно читаем слова Христа о том, что он послан в определенное место. Как в другом тексте будет сказано: «Я послан только к погибшим овцам дома Израилева» (Мф. 15:24). Возможно, в этих словах Иисус рассматривает свою миссию как очерченную границами конкретного народа, а не направленную на мир в целом. Более того, например, в Книге Деяний, когда Петра отправляют в дом язычника, он сопротивляется (Деян. 10). Вообще, никто из апостолов не рассматривает свою миссию как дело, направленное на язычников. Из этого можно сделать вывод, что Иисус при жизни не собирался посылать их к язычникам. Первый апостол, которому дается конкретное указание идти к ним, – это Павел. В Книге Деяний можно прочитать об этом: на апостольском соборе было решено, что Павел пойдет к язычникам, а остальные 12 апостолов будут проповедовать иудеям.

Все это очень важное предисловие для понимания данного эпизода. Этот текст все же восходит к апостолу Петру и является одним из наиболее ранних, наиболее аутентичных и наиболее откровенных Евангелий в плане отражения эмоций Христа. Очевидно, что сам Иисус не рассматривал свою миссию как космополитическую. Возникает вопрос: почему? Ведь современное положение дел в христианстве говорит об обратном.

Традиционная парадигма обычно выходит из этого противоречия следующим образом: Иисус на самом деле говорил о том, что он послан только к погибшим овцам дома Израилева, и проповедовал именно Израилю. Но это было потому, что он собирался начать с них, а потом уже христианство должно было распространяться дальше. То есть Христос это подразумевал, но не озвучивал, потому что нужно было сначала преобразить евреев, отдать божественный долг иудеям, а потом уже на базе иудеев можно было идти распространять благую весть в другие города и народы. Насколько это объяснение убедительное, пусть каждый судит самостоятельно. Но даже после смерти и воскресения Христа мы не видим у апостолов особого рвения к проповедям за пределами Иудеи. Они все по-прежнему живут в Иерусалиме и проповедуют в пределах своей земли.

Откуда же появляется это космополитическое миссионерское воодушевление в христианстве? Очевидно, что оно появляется по той простой причине, что с психологической точки зрения христианство точно попадает в определенный запрос. «Идите, научите все народы, крестя их…» (Мф. 28:19) – это уже некоторый реверанс в сторону язычества, потому что сложно проповедовать язычникам на основе текстов, которые говорят, что язычники никому не нужны. Если это Евангелие предназначалось язычникам, как же сюда попал откровенно антиязыческий текст, где Христос говорит, что он не послан к язычникам? Напоминаю, сами евреи считали язычников собаками. То есть язычник для еврея – существо нечистое. В этой главе (вообще она вся основана на телесности) уже шла речь о ритуальной чистоте – о пище, которая оскверняет или не оскверняет человека. Прикосновение к язычникам оскверняет. Кстати, именно в таком ключе стоит читать тот самый эпизод, на примере которого мы рассматривали хиазм: «Не давайте святыни псам и не бросайте жемчуга вашего перед свиньями» (Мф. 7:6). Получается, это слова о том, что не надо проповедовать язычникам. Но это же не что иное, как национальная нетерпимость.

Итак, в этом отрывке говорится, что приходит язычница – это подчеркнуто. Она просит Иисуса, чтобы он исцелил ее дочь, которая одержима бесом. Иисус произносит конкретные слова: «Дай прежде насытиться детям; ибо нехорошо взять хлеб у детей и бросить псам». Получается, он отказывает. Это достаточно жесткие слова в ответ на просьбу об исцелении дочери. Исцеление – это же не материальная ценность: если Иисус исцелит дочь язычницы, никакие крошки со стола у детей не пропадут. И если есть дар исцелять, он может это сделать (тем более, если у просящего есть вера) – ни от кого точно не убудет. «Дай прежде насытиться детям» – выходит, он не против исцелить, но потом, не сегодня? В тексте даже сказано, что Иисус хотел утаиться – не хотел, чтобы его кто-то тревожил.

В общем, можно рассматривать эту ситуацию как свидетельство достаточно узконаправленной проповеди. Но попробуем посмотреть на эту историю по-другому. Евреи считали язычников собаками. Но и язычники относились к евреям абсолютно так же. То есть язычники тоже не считали евреев за людей. Вообще, история с отказом в человеческом достоинстве представителям другого этноса очень характерна для древнего мира. Например, для жителя греческого полиса гражданином и человеком является только тот, кто живет в городе, в ограде [70]. Поэтому он – гражданин и, соответственно, человек, который объединен с прочими согражданами какими-то социально-этическими правилами, принципами, законами.

Евреи считают, что люди – это евреи, римляне – что римляне, греки – что греки. Все остальные – не люди, а просто существа. Человеком, согласно представлениям древнего мира, тебя делает принадлежность к конкретной культуре, а если к конкретной культуре ты не принадлежишь, то ты и не человек. Соответственно, эта оппозиция между евреем и язычницей понимается вполне однозначно: некоторые люди имеют в себе чуть больше человеческого, некоторые чуть меньше. А за границами вообще могут жить непонятные собакоголовые люди – кинокефалы, у которых вроде бы все как у людей, а вот голова, наверное, как у собак, и говорят они, как будто бы лают – издают непонятные, варварские звуки. И коль скоро где-то там живут собакоголовые люди, наверное, они должны где-то встречаться. Кстати, вы можете посмотреть на икону мученика Христофора – это икона святого с головой собаки, причем, чем более древние иконы вы найдете, тем более очевидно изображение собачьей головы. Есть две редакции жития про мученика Христофора. В одной версии жития он действительно из племени кинокефалов и служил в императорской армии. В другой он превращается просто в человека, который был сначала очень красивым, а потом решил, что не нужно быть внешне красивым, и Господь его сделал безобразным. Вторая история более поздняя и возникает тогда, когда становится понятно, что кинокефалы вокруг империи не бродят. Был ли реально человек с головой собаки, можете судить сами. Кстати, есть конкретный день празднования его памяти. Аутентичное житие святого Антония Великого содержит эпизоды, где он встречается в пустыне с кентаврами и фавнами, беседует с ними на богословские темы. Это житие Антония Великого написано другим святым – Афанасием Великим. Понятное дело, что воспринимать всерьез это можно только с очень большой натяжкой, и потому мы говорим только о мифологических аспектах сознания человека в эту эпоху.

Итак, Христос отказывает сирофиникиянке, которая приходит к нему и просит: «Исцели мою дочь». Женщина настаивает, она говорит по сути: «Ну как? Вот даже псы у детей под столом крохи едят». И после этого он совершает исцеление.

Если рассматривать это в узконациональном контексте, вся эта история говорит об определенном смирении перед истинностью иудаизма. То есть нужно просто правильно попросить, что и делает эта женщина. Очевидно, что это один из возможных вариантов понимания ситуации.

Но возможен и другой вариант. Между евреями и язычниками существует в первую очередь культурная граница. И когда женщина-язычница приходит к Иисусу с просьбой об исцелении, и она, и сам Христос прекрасно знают, что эта граница существует, что им не положено взаимодействовать, общаться, пересекаться. И если женщина на это пошла, то это ее попытка нарушить границу, которая не подвергается сомнению никем и которая имеет значение для всех. Для иудеев вопрос взаимоотношений с язычниками – вопрос чистоты их веры, а для язычников – вопрос их собственного достоинства. Зачем им нужно общаться с евреями, которые так плохо о них думают? И вот именно про эту границу, очень возможно, и идет речь. Приходит женщина и просит об исцелении, на что Христос ей напоминает, что между ними существует стена, их ничто не соединяет, и он не может ей помочь, ведь они разделены. Женщина отвечает, что она принимает наличие границы, но считает ее неважной в контексте ситуации, когда ее дочь нуждается в исцелении и помочь может только Христос. И женщина готова эту черту перешагнуть, смиряя себя: «псы под столом у детей крошки едят». И, раз она осознает эту границу и ее условность, Христос ей помогает.

Почему это все очень важно? Потому что внутренние границы – настоящее препятствие. В эпизоде, где говорится: «И не совершил там многих чудес по неверию их» (Мф. 13:58), – у людей тоже внутри была некая граница, стена, которая отгораживала их от самого Христа, который мог бы их исцелить. Они не верят, и, значит, дверь закрыта. Здесь та же самая история. Женщина готова перейти границу, обусловленную этносом, о которой ей сказал Христос. И она пересекает ее. Язычница не просится в ряды богоизбранного народа, она готова побыть здесь и на правах собаки. И вот, когда один человек преодолевает свою внутреннюю стену, ему навстречу обязательно выходят, даже если граница существует. Возвращаясь к вопросу о том, что был кто-то, кто во Христа не верил и кому он по этой причине не мог помочь, – здесь та же самая история про внутреннее сопротивление. Помощь может прийти тогда, когда человек перешагивает через собственное внутреннее сопротивление.

Это же работает и в психологии. Неготовность открыться – это и есть самая главная причина, почему иногда процесс терапии не осуществляется. Очень часто возникает сопротивление, внутренняя стена. Оно часто мешает движению вперед, и пока человек со своей стороны не готов преодолеть границу, терапевтический процесс будет тормозиться. Иисус в Евангелии не мог исцелить тех, кто закрылся сам в себе, а вот женщина, которая здесь описывается, раскрылась. Этот эпизод очень хорошо продолжает тему предыдущей главы – про внешнюю чистоту-нечистоту. Здесь тоже про внешнее: евреи, язычники – все эти границы преодолеваются, когда есть к этому стремление, готовность и известная степень психологической зрелости.

Мк. 7:31–35 «Выйдя из пределов Тирских и Сидонских, Иисус опять пошел к морю Галилейскому через пределы Десятиградия. Привели к Нему глухого, косноязычного и просили Его возложить на него руку. Иисус, отведя его в сторону от народа, вложил персты Свои в уши ему и, плюнув, коснулся языка его; и, воззрев на небо, вздохнул и сказал ему: «еффафа», то есть: отверзись. И тотчас отверзся у него слух и разрешились узы его языка, и стал говорить чисто».

Мало того, что этот человек косноязычный, он еще и глухой, значит он не может внятно говорить и не понимает речь. У него открыто четыре канала восприятия: зрение, вкус, обоняние и осязание. Через них он получает информацию от внешнего мира. Слуха у него нет, и сам передавать информацию он тоже не может. То есть услышать слова Иисуса он неспособен. В некоторых случаях исцеления Иисусу достаточно сказать: «выйди из него» или просто «выздоровей». А здесь он совершает целый ритуал. Почему? Потому что его не слышат. Сила слова глухонемому неизвестна, он ее не понимает и не знает, но ему тоже нужно как-то перейти границу. Во всех подобных эпизодах нужна встреча – не всегда она телесная, но она всегда есть. Если человек общается вербально, между ним и Христом происходит встреча на этом уровне, и обычно этого хватает, потому что он достаточно убедителен. А здесь как бы убедительно и красноречиво Иисус ни говорил, человек не может его услышать. И в этой ситуации нужен ответ человека, обратная связь в сторону Христа. Нужно, чтобы он был готов что-то сделать со своей стороны, хотя бы принять помощь и не сопротивляться ей. Это опять про открытость, опять про преодоление границ. «Вложил персты свои в уши ему». Человек знает, что у него есть уши, но они не слышат, он даже понятия не имеет, как это – слышать. Иисус делает так, чтобы он почувствовал. «И, плюнув, коснулся языка его». По сути, Иисус помазал его язык своей слюной. Для нас это крайне негигиенично, но здесь нужен небольшой экскурс в историю. Дело в том, что слюна в древности считалась одной из священных жидкостей, которая исходит из человека. И, соответственно, эта жидкость тем священней, чем священней персона. Например, в Египте только у фараона была слюна, которая ценилась на вес золота, потому что он – фигура божественная. Он представлялся человеком и Богом в одном лице. Сегодня мы живем в другой культуре, и нам этого не понять, но для людей той эпохи это было совершенно нормально: слюна священной особы считалась целебной. Сейчас мы воспринимаем плевок как символ оскорбления, а раньше все было наоборот: священная жидкость исходит из священных уст. Слюна – это квинтэссенция его священного материального слова: помазался и выздоровел. Поэтому то, что делает Иисус, отлично вписывается в ту культуру. Кстати, нашему этносу это тоже присуще, и по сей день работает представление, что ячмень на глазу можно вылечить слюной. Здесь очевидна общая архетипическая история.

Итак, Иисус, как представитель той самой культуры, делает то же, что делали все в те времена. Нужна священная слюна, и он использует свою. Обратите внимание, Христос говорит слово «еффафа» – отверзись. Зачем? Ведь человек его не слышит. Однако он видит, и здесь подчеркивается: «И, воззрев на небо, вздохнул и сказал: “еффафа”». То есть Иисус положил пальцы ему в уши, плюнул, дунул, и тот выздоровел. Со стороны человека, который принимает исцеление – это про готовность принять исцеление без сопротивления. А со стороны Иисуса, который совершает исцеление – это о том, что исцеляемый должен видеть совершаемые действия, понимать, что с ним делают. Только так заработают внутренние процессы: нужна демонстрация ответной веры. «Разрешились узы языка и стал говорить чисто» – то есть человек выздоровел полностью.

Мк. 7:36–37 «И повелел им не сказывать никому. Но сколько Он ни запрещал им, они еще более разглашали. И чрезвычайно дивились, и говорили: все хорошо делает – и глухих делает слышащими, и немых говорящими».

Речь идет только про реальную глухоту и косноязычие или это о чем-то большем? Действительно, и глухих делает слышащими, и немых говорящими – делает так, что люди его слышат и начинают говорить. Однако разве это только про физические недостатки? Обратите внимание, что в этих словах слышится сомнение – как будто бы после этого должно последовать «но», как будто где-то есть подвох. И еще: «Иисус, отведя его в сторону от народа…» – а почему нельзя при народе? Все остальные чудеса он совершал при народе, а здесь нет. Так, может, это опять некоторая метафорическая история? Не означает ли она отделения кого-то от кого-то? Но к этому мы вернемся позже.

На этом заканчивается целый текстовый цикл, который начинается с насыщения народа хлебом (пять тысяч человек пятью хлебами и двумя рыбками). Но дальше идет еще один практически идентичный цикл, который тоже начинается с мотива насыщения хлебами. Мы к этому вернемся, и станет понятно, почему так. Сейчас повествование как будто поднимается в гору и скоро дойдет до ее вершины, после чего пойдет, можно сказать, вниз – по принципу восхождения-нисхождения, восхода-захода, связанных с архетипом Солнца.

Глава 17

Мк. 8:1–26

Насыщение четырех тысяч – Требование знамения с неба – Исцеление слепого в Вифсаиде

Мк. 8:1–10 «В те дни, когда собралось весьма много народа и нечего было им есть, Иисус, призвав учеников Своих, сказал им: жаль Мне народа, что уже три дня находятся при Мне, и нечего им есть. Если неевшими отпущу их в домы их, ослабеют в дороге, ибо некоторые из них пришли издалека. Ученики Его отвечали Ему: откуда мог бы кто взять здесь в пустыне хлебов, чтобы накормить их? И спросил их: сколько у вас хлебов? Они сказали: семь. Тогда велел народу возлечь на землю; и, взяв семь хлебов и воздав благодарение, преломил и дал ученикам Своим, чтобы они раздали; и они раздали народу. Было у них и немного рыбок: благословив, Он велел раздать и их. И ели, и насытились; и набрали оставшихся кусков семь корзин. Евших же было около четырех тысяч. И отпустил их. И тотчас войдя в лодку с учениками Своими, прибыл в пределы Далмануфские».

Интересно, почему эта история не упоминается ни у Матфея, ни у Луки, ни у Иоанна? История про насыщение хлебами народа в пустыне есть у всех, но никто больше не говорит о второй. Более того, когда мы читаем у Марка первую историю про насыщение пятью хлебами, обращаем внимание, что в ней существенно больше деталей и есть следы описания очевидца: «Иисус, выйдя, увидел множество народа и сжалился над ними, потому что они были, как овцы, не имеющие пастыря; и начал учить их много. И как времени прошло много, ученики Его, приступив к Нему, говорят: место здесь пустынное, а времени уже много, отпусти их, чтобы они пошли в окрестные деревни и селения и купили себе хлеба, ибо им нечего есть. Он сказал им в ответ: вы дайте им есть. И сказали Ему: разве нам пойти купить хлеба динариев на двести и дать им есть? Но Он спросил их: сколько у вас хлебов? пойдите, посмотрите. Они, узнав, сказали: пять хлебов и две рыбы. Тогда повелел им рассадить всех отделениями на зеленой траве. И сели рядами, по сто и по пятидесяти» (Мк. 6:34–40). Как видим, здесь много детализации – зеленая трава, ряды, пять хлебов и две рыбы, хотя такое подробное описание не особо важно. Значит, вероятно, об этом упоминал конкретный человек, который запомнил детали. Возвращаемся ко второму фрагменту: «Жаль Мне народа, что уже три дня находятся при Мне, и нечего им есть. Если неевшими отпущу их в домы их, ослабеют в дороге, ибо некоторые из них пришли издалека… откуда бы кто мог взять здесь в пустыне хлебов, чтобы накормить их?» Вопрос звучит так, словно апостолы оказались в такой ситуации впервые, хотя известно, что у них уже был похожий опыт. «Тогда велел народу возлечь на землю; и, взяв семь хлебов и воздав благодарение, преломил и дал ученикам Своим, чтобы они раздали; и они раздали народу». Заметьте, здесь нет излишней детализации. «Было у них и немного рыбок: благословив, Он велел раздать и их. И ели, и насытились; и набрали оставшихся кусков семь корзин. Евших же было около четырех тысяч. И отпустил их. И тотчас войдя в лодку с учениками Своими, прибыл в пределы Далмануфские». Ученики ведут себя здесь так, словно бы они вообще первый раз наблюдают за подобной ситуацией. В таких случаях библейская критика говорит о повторе. Часто, когда одну и ту же историю рассказывают разные очевидцы, она может существенно преломиться в сознании людей (испорченный телефон всем известен). Можно вспомнить про 10 заповедей, которые есть в двух редакциях, и они несколько отличаются друг от друга: один вариант – в книге Исход (Исх. 20:2–7), другой – в книге Второзакония (Втор. 5:6–21). Тексты заповедей звучат по-разному, соответственно, возникает вопрос: какие в оригинале дал сам Господь? В Евангелии от Марка, возможно, мы имеем дело с таким же дубликатом, когда автор компонует материалы из двух источников. Интересно, что первый вариант в шестой главе явно более аутентичен, потому что там много деталей, а второй выглядит откровенно сухо, как будто технически сюда вставлен. Зачем же эту уже довольно блеклую историю снова сюда включать? Остальные евангелисты этого не делают, хотя с Марком они, конечно же, знакомы. Марк ведет нас к центральному моменту своего текста, усиливая и как бы нагнетая атмосферу. У других евангелистов иная сюжетная линия, поэтому в подобном повторе они не нуждаются.

Мк. 8:11–13 «Вышли фарисеи, начали с Ним спорить и требовали от Него знамения с неба, искушая Его. И Он, глубоко вздохнув, сказал: для чего род сей требует знамения? Истинно говорю вам, не дастся роду сему знамение. И, оставив их, опять вошел в лодку и отправился на ту сторону».

Итак, фарисеи вышли с ним и стали требовать от него знамения. Обычно знамения требуют тогда, когда просят открыть волю Божию, доказать ее. В Ветхом Завете часто встречается ситуация именно с требованием знамения от Господа. Например, Моисей предъявляет народу доказательства, что его послал сам Господь, который предоставляет Моисею большой выбор чудес. А ситуация с ветхозаветным Гедеоном вообще выглядит так, будто человек, по сути, издевается над Богом. Сначала он просит, чтобы роса выступила на шкуре, которую он расстелил на ночь, потом, чтобы она выступила вокруг шкуры. И каждый раз Бог удовлетворяет его просьбу [71]. И это не единичные случаи. Народ довольно регулярно просил о знамениях и чудесах и получал их. Так откуда же возникает другое настроение, как будто чудеса вдруг стали чем-то постыдным? И чего же хотят фарисеи, зачем им понадобилось чудо, зачем им нужно знамение с неба? Оно им нужно по одной простой причине: есть совершенно четкое настроение в обществе, говорящее о том, что Иисус – это мессия, обещанный царь Израиля, который освободит народ от римского владычества. Это серьезные претензии, основанные на ветхозаветных пророчествах. Когда мы говорим, что еврейский народ ждет от Иисуса победоносного военного восстания, свержения власти римлян, мирового господства Израиля над всей землей, здесь нужно просто взять и перечитать Ветхий Завет. У пророков говорится о том, что Израиль будет «пасти народы жезлом железным» (Пс. 2:9), и все язычники придут поклоняться славе Господа Бога в Израиле. Конечно, все читали эти тексты и потому ждут того дня, когда, наконец, придет мессия. А раз Иисус похож на него, хоть в словах Христа народу и не все нравится, пусть он даст знак, подтверждающий, что он – подлинный мессия. Он умеет исцелять больных и воскрешать мертвых, значит, может показать и знамение, ведь в Ветхом Завете такое происходило неоднократно. Но Христос реагирует несколько иначе: «И Он, глубоко вздохнув, сказал: для чего сей род требует знамения?» Я бы перевел это слово не как «вздохнул», а буквально: «простонал» [72], то есть выразил таким образом досаду. Понятно, что люди ожидают от Христа доказательств его мессианских притязаний, ведь многие пошли за ним, чтобы свергнуть римское господство. По сути, фарисеи в данном случае просят Иисуса перестать скрываться и показать всем открыто свое знамение. Однако Христос не собирается этого делать. И дело не потому, что не может дать знамения, и не потому, что в этом есть какая-то бессмысленность, или что это искушение Бога. Скорее, причина, почему он не собирается этого делать, в том, что он не намерен подтверждать ожидания народа по этому вопросу. Ведь Иисус не собирается вести людей в бой. Конечно, Христос не отказывается от того, что он – мессия, но он не будет совершать те поступки, которых от него ожидают: «Истинно говорю вам, не дастся роду сему знамение», хотя я думаю, что эту фразу можно перевести значительно более экспрессивно, что-то в духе: «Благодарю покорно, не дам я вам никакого знамения». «И, оставив их, опять вошел в лодку и отправился на ту сторону». По сути, это реакция человека, который не хочет продолжать разговор.

Мк. 8:14–16 «При сем ученики Его забыли взять хлебов и кроме одного хлеба не имели с собою в лодке. А Он заповедал им, говоря: смотрите, берегитесь закваски фарисейской и закваски Иродовой. И, рассуждая между собою, говорили: это значит, что хлебов нет у нас».

Иисус говорит об одном, ученики понимают другое. Он велел беречься закваски фарисейской и Иродовой, но не говорил, что нет хлеба. Христос ведет диалог метафорически, а апостолы воспринимают его совершенно буквально, вероятно, потому, что с метафорическим языком они не знакомы, хотя и слышали уже неоднократно притчи Иисуса. Почему же у апостолов возник такой неожиданный вывод об отсутствии пропитания? Дело в том, что не только фарисеи требовали от Христа знамения, но и сами ученики имели те же ожидания и надеялись, что все-таки Иисус будет не только исцелять страждущих, но и поднимет восстание против римского гнета. Более того, чуть позже мы увидим любопытную ситуацию, когда ученики будут обсуждать, кто из них самый достойный. По сути, они уже начинают делить шкуру неубитого медведя – свои потенциальные места при власти. Поэтому, когда Иисус говорит им: «Берегитесь хлеба, который вы получаете из рук фарисеев и иродиан», они толкуют это вполне конкретно – апостолы боятся, что фарисеи и иродиане их отравят. И реакция учеников Христа довольно закономерна, ведь отравление – один из рабочих способов разобраться с оппонентами и противниками в то время. Поэтому ученики начинают переживать, что придется самим печь хлеб и проверять ингредиенты, а еще следить за столом, чтобы фарисеи ничего им не подмешали. Ведь у каждого царя был дегустатор, который пробовал еду перед тем, как позволить есть царю: если дегустатор остался жив, царь может спокойно есть. Так что апостолы решают, что именно так и хотят поступить с Иисусом, поскольку он – будущий царь.

Мк. 8:16–21 «И, рассуждая между собою, говорили: это значит, что хлебов нет у нас. Иисус, уразумев, говорит им: что рассуждаете о том, что нет у вас хлебов? Еще ли не понимаете и не разумеете? Еще ли окаменено у вас сердце? Имея очи, не видите? имея уши, не слышите? и не помните? Когда Я пять хлебов преломил для пяти тысяч человек, сколько полных коробов набрали вы кусков? Говорят Ему: двенадцать. А когда семь для четырех тысяч, сколько корзин набрали вы оставшихся кусков? Сказали: семь. И сказал им: как же не разумеете?»

Весь этот диалог можно выразить более экспрессивно, учитывая мотивацию поведения апостолов. Христос возмущен тем, что ученики вообще ничего не понимают из того, что он им говорит. Только он отплыл от берега, где к нему приходили фарисеи буквально с теми же настроениями и просили знамения, теперь ученики переживают, что их мессию фарисеи хотят отравить. То есть парадоксальным образом фарисеи и апостолы оказались «на одной волне». И именно это чуждо Христу. Потому что, говоря про закваску, Иисус использует метафору и подразумевает буквально следующее: берегитесь образа мыслей, которые есть у фарисеев и иродиан.

Последовательность событий напоминает ту, которая была в предыдущих главах. Недавно рассказывалось (Мк. 6:35–40) о том, как Иисус накормил пятью хлебами пять тысяч человек, а потом сказано: «и тотчас понудил учеников своих войти в лодку и отправиться вперед на другую сторону» (Мк. 6:45). Теперь (Мк. 8:1–9) происходит нечто похожее: «Евших же был около 4000 и отпустил их; и тотчас войдя в лодку с учениками, своими прибыл в пределы Далмануфские». Вновь речь идет о насыщении и переправе. Первая история (Мк. 7:1–23) продолжается длительным спором Иисуса с фарисеями на тему чистоты-нечистоты, затем этот разговор сводится к перечислению того, что оскверняет человека изнутри, к его внутренней нечистоте (и в этом перечне оказывается глупость). В продолжении второй истории (Мк. 8:11–13) происходит короткий, но экспрессивный спор с фарисеями о знамении и отказе Христа его дать. В седьмой главе (Мк. 7:24) за этим следует продолжение темы ритуальной чистоты, но она подается через образ хлеба, который надо дать сначала детям, а потом псам. Так же и в восьмой главе (Мк. 8:14–21) дальше используется метафора хлеба – фарисейский хлеб и хлеб иродиан.

Итак, достаточно много совпадений: насыщение хлебами, переправа, спор с фарисеями (о чистоте и о знамении), образ хлеба. Мы как будто имеем дело со слоеным пирогом. Это не хиазм, а именно слои. В восьмой главе есть вся целиком седьмая глава (напоминаю, что деление на главы не аутентичное, сам евангелист так текст не делил). Но это еще не все параллели.

Мк. 8:22–26 «Приходит в Вифсаиду; и приводят к Нему слепого и просят, чтобы прикоснулся к нему. Он, взяв слепого за руку, вывел его вон из селения и, плюнув ему на глаза, возложил на него руки и спросил его: видит ли что? Он, взглянув, сказал: вижу проходящих людей, как деревья. Потом опять возложил руки на глаза ему и велел ему взглянуть. И он исцелел и стал видеть все ясно. И послал его домой, сказав: не заходи в селение и не рассказывай никому в селении».

Седьмая глава заканчивается эпизодом исцеления глухонемого (Мк. 7:32): «Привели к Нему глухого косноязычного и просили Его возложить на него руку»; восьмая – эпизодом исцеления слепого (Мк. 8:22): «и приводят к Нему слепого и просят, чтобы прикоснулся к нему». В том и другом случае исцеление происходит через наложение рук. «Иисус, отведя его в сторону от народа, вложил персты Свои в уши ему и, плюнув, коснулся языка его» (Мк. 7:33). «Взяв слепого за руку, вывел его вон из селения и, плюнув ему на глаза, возложил на него руки и спросил его: видит ли что?» (Мк. 8–23). Кажется, что обе истории написаны буквально под копирку. В обоих случаях к Иисусу приводят человека, просят возложить на него руки или прикоснуться, в обоих случаях Христос его уводит от людей и исцеляет при помощи плевков.

Дальше, седьмая глава: «И, воззрев на небо, вздохнул и сказал ему: “еффафа”», то есть: отверзись. И тотчас отверзся у него слух и разрешились узы его языка, и стал говорить чисто. И повелел им не сказывать никому. Но сколько Он ни запрещал им, они еще более разглашали» (Мк. 7:34–36). Восьмая глава: «Потом опять возложил руки на глаза ему и велел ему взглянуть. И он исцелел и стал видеть все ясно. И послал его домой, сказав: не заходи в селение и не рассказывай никому в селении» (Мк. 8:25–26). Здесь мы видим, по сути, два среза одного и того же «пирога». Глухота – это неспособность слышать и говорить, слепота – неспособность видеть. Получается, что исцеление глухонемого соответствует исцелению слепого, это конкретная физическая слепота и глухота. Иисус регулярно использует фразу: «Кто имеет уши слышать, да слышит» (Мф. 11:15; 13:9; 25:30) или «имея уши, не слышите; имея глаза, не видите?» (Мк. 8:18). Здесь говорится о том, что физическая слепота и глухота исцеляются, а вот внутренние – нет. Апостолы живут в своем собственном мире, как и все остальные люди, они могут смотреть и слушать, но ничего не понимать.

Итак, это просто исцеление слепых и глухих, или Марк пытается донести какую-то другую информацию? Идея его очень проста и вместе с тем важна, раз она была продублирована двумя блоками подряд. Мысль сводится к следующему: никто ничего не понимает, а если и понимает, то с большим трудом. Фарисеи спорят про чистоту-нечистоту, требуют знамения – то есть делают акцент лишь на чем-то внешнем. И апостолы хотят знамения, и историю про внутреннюю чистоту они не вполне поняли, поэтому пришли к Иисусу за толкованием, и ему пришлось все им объяснять. Словом, несмотря на то, что они постоянно находятся рядом с Христом, они как будто живут на своей волне, и это важный психологический феномен. Так работают психологические защиты: коль скоро та реальность, которую тебе пытаются объяснить, для тебя недоступна, ты будешь смотреть, слушать, но интерпретировать сможешь только на том уровне сознания, на котором находишься сейчас. Человеку с мифологическим уровнем сознания можно рассказать, что мир состоит из атомов, – он будет слышать и даже, возможно, понимать слово «атом», но воспринять эту информацию он не сможет, у него просто нет необходимого уровня сознания, чтобы понять то, что ему объясняют. Это все равно что стучать в закрытую дверь, за которой сидят люди в наушниках.

Повысить уровень сознания можно по-разному. Иисус говорил, что Царство Небесное подобно зерну, которое человек посеял, что оно растет, дает всходы. Это процесс, и каждому процессу нужен какой-то толчок.

Почему Иисус так настаивает, что слепой и глухой не должны возвращаться в свое прежнее сообщество и никому ничего рассказывать? Все просто: чтобы ты в самом деле исцелился, нужно прекратить общение с той средой, с которой ты контактировал до настоящего момента, если она тебе вредит. Окружение оказывает огромное влияние. Например, пока ты находишься среди людей, которые вместе ходят строем и поют одни и те же марши, вероятность, что ты вдруг пойдешь не в ногу, мала. Поэтому оба исцеления происходят одинаковым образом: Иисус берет человека за руку и уводит прочь. Человека нужно буквально вытащить из того общества, в котором он находится, отключить от матрицы, вывести из той социальной группы, в которую он включен. Ведь именно эта встроенность в конкретное общество не дает человеку раскрыть глаза, потому что ему там удобно и комфортно. И чтобы он по-настоящему прозрел, чтобы по-настоящему открылись его глаза и уши, нужно, чтобы он перестал смотреть и слушать то, что ему показывают и говорят вокруг. Как было в «Собачьем сердце» М.  А. Булгакова:

– …И – боже вас сохрани – не читайте до обеда советских газет.

– Гм… Да ведь других нет.

– Вот никаких и не читайте.

Здесь тот же самый призыв: уходи, не слушай то, что тебе говорят! В обоих случаях Христос буквально извлекает этих людей из их окружения. И в обоих случаях происходит сначала насыщение хлебами, поэтому две истории гармонично дополняют друг друга. Становится понятно, почему вторая история с насыщением не упоминается никем из других евангелистов: они решили, что нет смысла повторять то, что уже было рассказано, пусть и несколько иначе.

Люди не слышат, не видят, они нуждаются в исцелении, конкретном прикосновении, они нуждаются в очень тесном взаимодействии и в том, чтобы буквально дух Иисуса проник в них. Идея про проникновение духа Иисуса в человека преподносится максимально натуралистично. Как добиться, чтобы Иисус оказался внутри этих людей? В самом деле, остается только плюнуть, помазать язык человека своей слюной, потому что смыслы не доходят до них – вот и приходится воздействовать телесно, физически. Это говорит о разных уровнях взаимодействия, восприятия, понимания, буквальной необходимости проникновения. Если нужно беречься закваски фарисейской и иродианской (и дело не в отравленных хлебах), то какая закваска на самом деле нужна? Нужна новая закваска, новая идея, а для этого нужно отказаться от старого. Это достаточно известная мысль: чтобы дать место новому, нужно перестать слушать старое, нужно иметь смелость открыться, выйти из того социума и порвать те связи, которые тянут назад и делают тебя слепым и глухим. И, естественно, акцент должен сместиться с внешнего на внутреннее.

Сцены с исцелением глухонемого и слепого похожи на театрализованную историю, как будто бы Иисус говорил: «Ну очнись ты уже! Приди в себя!». В обоих случаях Христос не разрешает рассказывать другим об исцелении, потому что сознание конкретного общества пока еще не готово воспринимать такие события. Оба эти текстовых блока готовили нас к следующему, очень важному и значительному эпизоду, который будет вершиной повествования Марка.

Глава 18

Мк. 8:27–38

Исповедание Петра – Предсказание о смерти, воскресении и втором пришествии

Итак, в конце восьмой главы повествование достигает апогея и начинает развиваться несколько иначе. Марк подготавливает нас к этому моменту двумя блоками информации, которую выстраивает определенным образом. Как мы знаем, Евангелие от Марка построено по принципу узнавания. Мы начинаем следить за жизнью героев, которые пока нам до конца не известны, и в ходе повествования раскрывается секрет их личностей. Кстати, по подобному принципу сегодня строятся многие фильмы и книги.

Мк. 8:27–30 «И пошел Иисус с учениками Своими в селения Кесарии Филипповой. Дорогою Он спрашивал учеников Своих: за кого почитают Меня люди? Они отвечали: за Иоанна Крестителя; другие же – за Илию; а иные – за одного из пророков. Он говорит им: а вы за кого почитаете Меня? Петр сказал Ему в ответ: Ты Христос. И запретил им, чтобы никому не говорили о Нем».

Вот тот самый момент, который является переломным и ключевым, и к этому моменту готовит нас Марк всем своим повествованием. Иисус спрашивает, за кого его почитают люди, и узнает, что за Иоанна Крестителя, Илию или одного из пророков. Получается, Христа никто не считает мессией? Хотя все предшествующие ситуации говорят об обратном: люди уже начинают воспринимать его как мессию. Иначе почему возникали эти споры с фарисеями, эти требования знамения? Петр говорит, что считает Иисуса Христом. Христос (как мы уже говорили в начале [73]) – это не имя и не фамилия, как это воспринимается сегодня. На самом деле это греческий перевод еврейского слова «мессия», что значит предназначенный чему-то человек, «помазанник». Помазание – древний еврейский обычай, когда человека мазали специальным маслом, чтобы воздать почести и таким образом благословить на какое-то особое действие. Собственно говоря, традиция помазания царей на царство пришла к нам именно из Палестины. Любопытно, что, если мы переведем словосочетание «Иисус Христос» на русский дословно, получится «Иисус Помазанник» – тот, кто предназначен чему-то, в данном случае – тому, чтобы восстановить царство Израиля.

Обратите внимание на этот знакомый сюжет: когда-то было великое царство, потом оно пало из-за грехов народа, но был обещан правитель, который придет и восстановит его, победив всех врагов. Сюжет очень архетипичный. Он разыгрывается довольно часто, и человеческое сознание нередко к нему возвращается. Например, теория, что распавшаяся Российская империя однажды обязательно восстановится, вернется царь, а с ним и былое величие. Во «Властелине колец: возвращении короля» происходит та же самая история, она же – в «Хрониках Нарнии».

В этом архетипичном сюжете есть четкое представление о том, как именно должно быть восстановлено царство и как должен вести себя подлинный правитель. При этом всегда подразумевается битва между добром и злом с окончательной победой первого. Процесс восстановления царства всегда происходит через реальный вооруженный конфликт. Так что не надо думать, что ученики, которые следуют за Иисусом, являют собой какое-то исключение. Поэтому, когда звучит фраза «Ты – мессия, Ты – Христос», не стоит говорить о мгновенном прозрении и одухотворенности Петра. Он ожидает не Царства Бога, а конкретного события – восстания.

Почему же тогда люди не почитают Иисуса за мессию? Да в том-то и дело, что почитают! Ученики отвечают на вопрос «за кого люди почитают меня». То есть люди почитают за пророка, а вот сами апостолы почитают Христа за мессию. Хотя, судя по тому, что было до восьмой главы, народ уже тоже многое понимает. Ученики Христа просто хотят показать, что они – самая верная его команда, на которую он может положиться.

Скоро в тексте будет интересный момент, где сказано, что Иисус – мессия. То есть прозвучат слова, которые вскрывают подлинный статус главного героя. Но, хотя слова звучат правильные, смыслом они наполнены неправильным. Именно поэтому Иисус «запретил им, чтобы никому не говорили о Нем». То есть Иисус соглашается с тем, что он – мессия, но просит об этом не распространяться. С точки зрения учеников этот запрет тоже выглядит логично, ведь конспирацию никто не отменял, так как они живут при враждебной оккупации, и раньше времени нельзя раскрывать истинную природу Христа.

Мк. 8:30–32 «И запретил им, чтобы никому не говорили о Нем. И начал учить их, что Сыну Человеческому много должно пострадать, быть отвержену старейшинами, первосвященниками и книжниками, и быть убиту, и в третий день воскреснуть. И говорил о сем открыто».

Если раньше он говорил об этом иносказательно, то теперь – абсолютно прямо, не скрываясь. Затем Христос рассказывает, чем все закончится: «меня убьют, и в третий день я воскресну». «На третий день» подразумевает ровно то, что сказано, а не «спустя три дня». Сама эта конструкция не обозначает конкретного срока – в контексте повествования это буквально означает «через пару дней», что не подразумевает именно двух дней (может быть даже три или четыре дня, то есть мы оперируем приблизительным сроком). Так что «на третий день» в данном случае – это разговорная форма, а не конкретная дата. Иисус говорит о том, что его не примут, убьют, а потом – на днях, в ближайшей перспективе – он воскреснет.

Как же это звучит для учеников? Сначала Учитель подтвердил, что он мессия, а потом рассказал, что его враги, старейшины и первосвященники, отвергнут его и затем убьют. Что бы вы подумали на месте учеников, услышав такие речи? Ученики не могут признать поражение заранее, потому что если они это сделают, то просто разбегутся. У апостолов в головах и сердцах по-прежнему жива идея победоносного восстания. Это никак не коррелирует с тем, что сейчас говорит Иисус, но ученики верят в то, что им близко. На данный момент они не считают его Богом.

Мк. 8:32 «Но Петр, отозвав Его, начал прекословить Ему».

Петр начал спорить с Христом, причем не при учениках, а наедине. Ученики, в данном случае Петр, решили, что Иисус сомневается в успехе, что у него душевный надлом, и он просто переживает своего рода упаднические настроения. Такое бывает у всех, даже у самого отважного полководца могут быть минуты сомнений. Петр начинает думать, что же делать, как он может помочь Христу. Ведь если он сейчас будет транслировать эти упаднические настроения народу, никто тогда за ним не пойдет. Нужно поддерживать боевой дух. Поэтому Петр и возмущается, что Христос говорит такие вещи. Он хочет его подбодрить: ¡No pasarán! [74] Петр отзывает Иисуса в сторону, чтобы другие не слышали его слов, что придется умереть и воскреснуть: это вообще не тот сценарий, который нужно рассказывать ближайшему окружению и уж тем более народу. Никакой руководитель, лидер такого делать не будет, поэтому Петр решил, что это просто человеческие переживания Христа, и его надо взбодрить.

Мк. 8:32–33 «Петр, отозвав Его, начал прекословить Ему. Он же, обратившись и взглянув на учеников Своих, воспретил Петру, сказав: отойди от Меня, сатана, потому что ты думаешь не о том, что Божие, но что человеческое».

Не нужно здесь воспринимать слово «сатана» как буквальное название Дьявола, и не стоит думать, что Иисус здесь называет Петра Дьяволом. «Сатана» – слово, которое переводится как «противник», что означает, что Петр в данном случае ведет себя как противник и имеет неправильные когнитивные установки. «Отойди от Меня» значит в данном случае что-то типа «пойди прочь», «пошел вон». Такой резкий отпор Иисус дал для того, чтобы показать Петру, что у него нет панических настроений, все нормально, а Петру не стоит нарушать субординацию. Проблема здесь не у Христа, а у Петра. Какая? «Ты думаешь не о том, что Божие, но что человеческое», – то есть Петр неправильно воспринимает реальность.

Мк. 8:34–38 «И, подозвав народ с учениками Своими, сказал им: кто хочет идти за Мною, отвергнись себя, и возьми крест свой, и следуй за Мною. Ибо кто хочет душу свою сберечь, тот потеряет ее, а кто потеряет душу свою ради Меня и Евангелия, тот сбережет ее. Ибо какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей повредит? Или какой выкуп даст человек за душу свою? Ибо кто постыдится Меня и Моих слов в роде сем прелюбодейном и грешном, того постыдится и Сын Человеческий, когда приидет в славе Отца Своего со святыми Ангелами».

Как здесь появился народ? Только что с ними никого не было: «И пошел Иисус с учениками Своими в селения Кесарии Филипповой. Дорогою Он спрашивал учеников Своих: за кого почитают Меня люди?» (Мк. 8:27). У них в пути происходит разговор, во время которого начинается выяснение отношений, но нигде не написано о том, что они куда-то пришли. Это значит, что на словах «ты думаешь не о том, что Божие, а что человеческое» смысловой блок закончился, и здесь нужно было бы поставить начало новой главы. Дальше начинается другая часть повествования, и действие уже оторвано от предыдущих событий. Речь идет об истории, которая происходит в других обстоятельствах некоторое время спустя, хотя и в контексте того, что Иисус только что сказал Петру.

Далее следует несколько любопытных и важных изречений. Не нужно считать, что эти несколько выражений были сказаны в контексте одной речи. Более того, само их построение выдает, что это изречения, взятые из разных ситуаций и дошедшие до нас как слова Иисуса. Они дошли обрывками, которые можно назвать «крылатыми выражениями». Такое бывает, например, когда мы запомнили всего одну фразу из фильма, а большую часть запамятовали. Евангелист здесь собрал все изречения Христа, которые дошли до него вне контекста целой речи, отрывками. По какому признаку он их объединил? Как мы уже говорили, первое время не было никаких записей, а была только устная традиция, которая подразумевает запоминание текста, причем довольно большого, и запомнить его надо в точности. Как же это сделать? Всегда были особые хитрости, и мы, живущие в рамках книжной культуры, не знаем и не замечаем их. Человек, живущий в устной культуре, в культуре, где информацию можно сохранить только в голове, использовал особые приемы – например, мнемонические техники, которые позволяли запоминать большие объемы текста. Главная задача – показать общую сюжетную линию, разбитую на блоки. Между ними нужны «мостики». Нужно сделать так, чтобы один блок тянул за собой другой. Поэтому мнемонические техники могли строиться, например, по такому принципу: одно предложение заканчивается конкретным словом, с которого начинается следующее.

Посмотрим на следующий блок: «…кто хочет душу свою сберечь, тот потеряет ее, а кто потеряет душу свою ради Меня и Евангелия, тот сбережет ее. Ибо какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей повредит? Или какой выкуп даст человек за душу свою?» По какому принципу, каким словом объединены эти отрывки? Евангелист собрал здесь все то, что он помнил из слов Иисуса про душу. Очень может быть, что эти тексты звучали близко друг другу, но маловероятно, что подряд. При этом они сами крайне любопытные, и евангелист их компонует правильно. Из разных частей он собирает цельную картину и хочет донести определенную мысль, к которой мы скоро вернемся.

Относительно первого предложения: «…кто хочет идти за Мною, отвергнись себя, и возьми крест свой, и следуй за Мною», – с огромной долей вероятности можно утверждать, что этих слов нигде не было, это позднейшая интерполяция. Про крест вообще речи еще нигде не идет, мы еще не дошли до конца. Если человек читает это повествование впервые, как он должен воспринимать информацию про крест? Ученики только недавно услышали о том, что Иисус готов скоро умереть, и он не конкретизирует своей смерти. Коль скоро они еще не знают, какой смертью он собирается умирать, что для них скажет эта информация про крест? Какой крест? Для чего? И зачем куда-то брать дерево? Распятие на кресте – смерть довольно жестокая, а, самое главное, обесценивающая человеческое достоинство. То есть опять непонятно – зачем? В общем, к этой фразе есть некоторые вопросы. Это не значит, что она не к месту, но вот воспринимать ее как аутентичную, скорее всего, не стоит. И не потому, что она неправильная, просто она абсолютно нелогична и вряд ли что-то здесь скажет ученикам. Она напоминает проповеднический прием от поздних христианских общин, которые вставили это сюда как ремарку, отсылая нас к концу.

Но есть в этой фразе кое-что очень важное: «отвергнись себя, если ты хочешь идти за Мною». Что значит отвергнуться себя – вообще перестать быть собой и творить свою волю? Ведь именно эти интерпретации в дальнейшем превращают жизнь многих людей в самый настоящий кошмар. Многие, читая их, начинают стараться делать все четко согласно написанному. Очень простой рецепт: «делай то, что тебе не нравится, делай так, чтобы тебе было плохо», – именно так можно интерпретировать эти слова. Но так ли это на самом деле? Посмотрим другие фразы: «Ибо кто хочет душу свою сберечь, тот потеряет ее, а кто потеряет душу свою ради Меня и Евангелия, тот сбережет ее». Напоминаю, что Библия на самом деле не содержит учения о том, что у человека есть какая-то отдельная, независимая от тела душа. Везде, где мы встречаем слово «душа», – это либо про жизнь, либо про дух, дыхание. Когда мы читаем про душу, начинаем проецировать на это описание представление из поздней догматики. Про то, что в вас есть отдельно живущая субстанция, которая покидает тело после смерти, в Библии нет ни слова. Так какую же душу тогда нужно потерять, чтобы обрести? Жизнь.

Здесь происходит игра слов: жизнь или твое собственное дыхание, твоя собственная жизнь, жизнь как дыхание, дыхание как жизнь. В общем, если ты хочешь свою жизнь сберечь, то ты ее потеряешь, а коль скоро ты готов ее потерять «ради Меня и Евангелия», ради благой вести о Царстве, то ты ее на самом деле сбережешь. Здесь принцип ровно обратный: как только ты хочешь что-то от себя сохранить, сделать это незыблемым, тем самым ты теряешь жизнь. А вот когда ты не пытаешься сохранить, а буквально раздаешь направо и налево – вот тогда ты на самом деле эту жизнь обретаешь.

«Какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей повредит?» Как можно приобрести весь мир, а душе своей при этом повредить? Здесь описывается механизм торжества эго – части психики человека. Больше всего эго боится потерять себя. Именно эго больше всего боится смерти, всегда думает, что только оно и существует, что только оно и есть жизнь. Чтобы за жизнь зацепиться, эго нужно как можно больше раздуть себя, то есть все сделать собой (вспомним агента Смита из фильма «Матрица»). Пока ты собираешься размножить свое эго и расселить его вокруг, ты как будто бы действительно приобретаешь весь мир, но на самом деле теряешь свою жизнь. Ты остановился – и прекратилась динамика. Ты хочешь сберечь свою жизнь – но ведь тот, кто за нее цепляется, ее теряет. За жизнь цепляется эго. Даже не совсем за жизнь, а за конкретный момент, именно поэтому эго всегда хочет упрочить свои позиции, как-то себя фундаментализировать, прицепиться к чему-то надежному. Например, это деньги, богатство, власть – что угодно, главное, чтобы эго не исчезло, так оно надеется себя сохранить. И во все времена эго работало именно так. На каком-то этапе это нормально, это связано с осознанием себя. Но как только эго пытается таким образом зацепиться за мир вообще, оно обязательно теряется. А самое главное – пока эго так себя ведет, человек не живет, а постоянно находится в страхе, что все потеряет. Эго страшно боится потери, и вот здесь получается сильнейший удар в это самое эго. Пока ты боишься себя потерять, ты не живешь. Но как только перестаешь этого бояться и начинаешь себя раздавать, ты начинаешь жить по-настоящему. И, самое главное, обретаешь подлинное бессмертие.

«Какой выкуп даст человек за душу свою?» – следует вопрос. Если человека приговорили к какому-то наказанию, можно внести залог. Цена у всего разная, но она есть. Видимо, здесь не про что-то земное, и тогда возникает вопрос: если это про духовное, почему тогда нужно давать за свою жизнь или за свою душу какой-то выкуп, и у кого ее выкупать? Наша духовная традиция учит, что так и нужно делать: душу нужно выкупать добрыми делами, которые потом взвесят на весах, как и дурные. Добрых дел больше – значит, человек выкупил свою душу. Или, наоборот, злых дел у него побольше – значит, не смог откупиться. Добрая половина брошюр в храме как раз про это: твори добрые дела, не твори злых; будет больше добрых дел – будет хорошо, будет больше злых – будет плохо. Так о чем же эти слова: «какой выкуп даст человек за душу свою»? Буквально: чем ты можешь откупиться, на что обменять свою жизнь, как ты можешь ее использовать? Как понять, чего стоит твоя жизнь, как ее оценить и где критерии оценки? Эго и то, насколько ты смог зацепиться и сохранить себя здесь? Но чуть выше мы видим, что, как только ты пытаешься сохранить себя здесь, тут же теряешь себя, потому что, сохраняя свое эго, ты сохраняешь только 10 %, но утрачиваешь все остальное. И только когда ты выходишь за пределы эго, ты приобретаешь все.

Здесь можно вспомнить притчу про таланты. Каждому дают по определенной мере золота и, в общем-то, хорошим признается тот, кто пошел и начал это золото использовать – буквально вкладывать, раздавать, пустил его в рост. Также можно вспомнить притчи про семена и сеятеля. Если хочешь жить, а не существовать, не пытайся схватиться за какую-то незначительную часть, нужно «раздавать». Ты не должен пытаться сохранить себя, а наоборот, везде себя вкладывать, и только тогда начнется настоящая история с жизнью. В притчах говорится о том, что жизнь – это движение и риск.

Если все так, возникает вопрос: вот я начал, допустим, себя раздавать, не держусь за эго, а стараюсь быть в потоке жизни… но, собственно, для чего? Это нужно делать «ради Меня и Евангелия». То есть ради Иисуса и благой вести о Царстве Небесном. И здесь есть один очень тонкий момент, потому что можно сказать: «я делаю это ради Иисуса». Но слова «я делаю это ради Иисуса» вовсе не значат, что ты действительно делаешь это ради него. Очевидно, здесь дело не словах, а в смысле. А смысл, о котором постоянно идет речь и к которому мы еще вернемся, – это то самое единство во множестве. Идея церкви как тела Христова – это единство множеств, где каждый является какой-то частью, а все вместе – телом, то тут есть некоторый образ собирания. Но чтобы собирание происходило, необходимо, чтобы люди в это верили, и эту идею как-то распространяли, и жили ради нее. Впоследствии она будет предложена в конкретно материализованном виде как Тайная вечеря.

Итак, есть совершенно конкретная идея – буквально всеобщее сознание. Мы привыкли к идее воскресения, но, обратите внимание, воскресение происходит не само по себе, а во Христе или через Христа, а если еще конкретнее, как бы внутри Христа. То есть, если вдуматься, воскресает не человек сам по себе, как эго, которое он так хотел сохранить, а в контексте некоего общего целого, где он лишь часть – часть единого тела, единого сознания. Отметим, что Иисус будет оперировать категориями тела, потому что все эти истории про сознание и душу народу еще непонятны, у него даже терминологии такой еще нет… То есть буквально: чтобы вы воскресли и получили жизнь вечную, чтобы обрели жизнь сейчас и никогда ее не потеряли, чтобы ваша жизнь обрела ценность, нужно отказаться от идеи, что ваше эго должно здесь к чему-то привязываться. Отказаться от идеи привязанности к этому миру и к его спокойствию. Плотину нужно спустить, река должна течь, процесс должен двигаться, жизнь должна происходить. Как только ты начал пытаться что-то сохранить, остановить перемены, ты теряешь жизнь, все превращается в болото. Как только ты начинаешь буквально себя раздавать, вкладывать себя в этот мир и в других людей, ты себя обессмерчиваешь. Ты сеешь себя как семена, которые потом прорастают, ты становишься частью единого целого, и даже если сейчас ты умираешь, потом, в конце времен, когда, наконец, все собирается, ты воскресаешь, потому что все воскресает в контексте единой вечности. Сейчас, во времени, ты умираешь, но именно в этом ценность и настоящая подлинность: ты отдаешь себя сейчас по-настоящему, именно поэтому воскресаешь потом. Что было с человеком, который закопал свой талант? У него все забрали, а его самого – прочь, в геенну. То есть он сам отказался от участия в жизни, не захотел жить. Если ты сам жить не хочешь, тебя не затащить в эту жизнь, значит, ты выбираешь смерть. То есть до тех пор, пока эту жизнь ты стараешься приватизировать, ты на самом деле умираешь.

В общем, слова Иисуса «кто хочет идти за Мною, отвергнись себя, и возьми крест свой, и следуй за Мною. Ибо кто хочет душу свою сберечь, тот потеряет ее, а кто потеряет душу свою ради Меня и Евангелия, тот сбережет ее» вообще не о том, что нужно жить так, чтобы тебе было плохо, и делать то, что не нравится. Как раз, может быть, наоборот. Главная идея здесь – выход за пределы своего эго.

Можно сказать, по-настоящему можно жить только тогда, когда умираешь. Жизнь возможна только в движении, в изменении и трансформации. Это принцип сева, раздачи, вкладывания, инвестирования. Что конкретно ты можешь инвестировать, какой самый главный ресурс? Это сама твоя жизнь, а вовсе не ценности, которыми ты пытаешься зацепиться за этот мир. Потому что в конце времен, в той самой точке Омега, все соберется в одно целое, и вот именно там, в контексте вечности, как раз и начинается воскресение, собирание в единое целое. Не нужно думать, что вы там будете сами по себе. Воскресение в конце – это воскресение не в раздробленное, а в единое. Это единое целое осуществляется уже сейчас, коль скоро вы действуете как сеятель.

Что же конкретно нужно сеять? Сеять – не значит жертвовать своей жизнью, всегда жертвовать собой – нет, здесь есть конкретная идея: «ради Меня и Евангелия». Это значит, ради идеи, что мы все соберемся в одно. И для того, чтобы собраться, нужно оторваться от своего эго и от попыток его обессмертить.

Даже продолжение рода – чаще всего подспудная попытка обессмертить эго, пусть хоть в детях. Именно поэтому идея родовой преемственности будет потом отвергнута. Именно поэтому дальше прозвучат слова, что во Христе нет ни эллина, ни иудея, ни мужского пола, ни женского, ни варвара, ни скифа, ни раба, ни свободного. Здесь речь идет про объединение на уровне идей, а не на уровне рода. Не потому, что нет разницы, к какому роду ты принадлежишь, а потому, что там, где речь идет о такой принадлежности, всегда есть эго: люди хотят зацепиться за какие-то конкретные признаки. В этих словах Иисуса они исчезают, и на первое место выдвигается главная идея – единство во Христе, в Боге.

То есть мы из себя собираем Бога, но для этого нужно оторваться от своего личного эго и от страха за жизнь этого самого эго.

При этом мысль, что можно обессмертить себя добрыми делами, немного о другом, дела ведь тоже можно использовать весьма корыстно. Даже больше: стремление вершить добрые дела может очень легко превратиться в свою диаметральную противоположность.

Глава 19

Мк. 9:1–13

Преображение

В девятой главе Евангелия от Марка речь идет о преображении. Начинается все с небольшого вступления, которое является продолжением предыдущих событий.

Мк. 9:1–10 «И сказал им: истинно говорю вам: есть некоторые из стоящих здесь, которые не вкусят смерти, как уже увидят Царствие Божие, пришедшее в силе. И, по прошествии дней шести, взял Иисус Петра, Иакова и Иоанна, и возвел на гору высокую особо их одних, и преобразился перед ними. Одежды Его сделались блистающими, весьма белыми, как снег, как на земле белильщик не может выбелить. И явился им Илия с Моисеем; и беседовали с Иисусом. При сем Петр сказал Иисусу: Равви! хорошо нам здесь быть; сделаем три кущи: Тебе одну, Моисею одну, и одну Илии. Ибо не знал, что сказать; потому что они были в страхе. И явилось облако, осеняющее их, и из облака исшел глас, глаголющий: Сей есть Сын Мой возлюбленный; Его слушайте. И, внезапно посмотрев вокруг, никого более с собою не видели, кроме одного Иисуса. Когда же сходили они с горы, Он не велел никому рассказывать о том, что видели, доколе Сын Человеческий не воскреснет из мертвых. И они удержали это слово, спрашивая друг друга, что значит: воскреснуть из мертвых».

Этот эпизод весьма любопытен. Иисус в принципе избегает какого-то подчеркнутого эффектного чудотворения. Самым ярким событием до этого было хождение по воде, и вот теперь преображение.

Здесь появляется группа особо избранных – это Петр, Иаков, Иоанн. Есть дальний круг – 70 апостолов. Есть ближний круг – 12 учеников. Но внутри этой группы есть еще более узкая группа, особо приближенные, самый ближний круг, которых Иисус берет с собой на гору и перед кем преображается.

Во втором стихе говорится о том, что это событие происходит по прошествии шести дней. Интересно, что обычно Марк не концентрируется на подобных мелких деталях, а значит, здесь это имеет какой-то смысл. Очевидно, что эти самые шесть дней есть не что иное как связка. То есть он привязывает первый стих ко второму, чтобы показать, что эти слова: «есть некоторые из стоящих здесь, которые не вкусят смерти, как уже увидят Царствие Божие, пришедшее в силе», – и последующие события преображения связаны. Получается, вот апостолы и увидели Царство Божие, пришедшее в силе, в событиях преображения, иначе связка про шесть дней полностью теряет смысл. То есть связка указывает на весьма важную причинно-следственную связь.

В тексте упоминается высокая гора. Может ли это быть Фавор, как считается в традиционном толковании? Во-первых, названия горы в тексте нет. Во-вторых, проследив географию событий, можно понять, что гора Фавор была далеко от этого места. К тому же это не высокая гора, по сути, это просто большой холм. С одной стороны, эти детали вроде бы несущественны, но дело в том, что в период жизни Иисуса и его учеников на этом холме Фавор находилась римская крепость, поэтому сразу возникает некоторое противоречие. Устраивать событие преображения посреди римской крепости весьма сложно, потому что в таком случае будет абсолютно невозможно никакое уединение. Поэтому вероятность, что это был именно Фавор, невелика. Я бы предположил, что преображение произошло на горе Хермон. Ее высота составляет целых две тысячи метров, то есть назвать ее холмом, пусть даже огромным, никак не получится, и в то же время это не такие уж заоблачные высоты.

Вообще, традиция совершать особые мистические действия на горе достаточно древняя. Вспомним, например, Ветхий Завет, где Моисей получил указ непосредственно от Бога именно на горе. Или историю с Авраамом и Исааком. Словом, чтобы встретиться с Богом, нужно преодолеть какое-то препятствие. И дело не в том, что вершина горы находится ближе к небу, чем равнина и, значит, мы как будто приближаемся к Богу. Дело в особой атмосфере уединенности и отрешенности от грешного мира, который остался внизу. Для встречи с чем-то божественным и в ожидании важных событий восходили на гору, потому что это изменение привычной среды на особенную. Кроме того, если человек поднялся на вершину горы, он пробудет там недолго. В общем, это не бытовая история. Она всегда сакральная и всегда подразумевает преодоление, путь восхождения, так называемый анабасис. А затем следует спуск – катабасис. Восхождение и схождение.

Вспомним слова Петра: «Хорошо нам здесь быть, сделаем три кущи: Тебе одну, Моисею одну, и одну Илии». Раз о других апостолах речи не идет, можно предположить, что описываются события видения Петра, а не остальных учеников. Как Петр понял, что это Илия и Моисей? Любая иконография в иудаизме запрещена, за исключением рисунков на храме. При этом Моисей и Илия относительно Петра жили довольно давно, и вероятность, что где-то сохранились портреты, крайне мала. То есть все стало очевидно из контекста. Иисус разговаривает с Моисеем и Илией, обращаясь к ним по именам. А ученики уже додумывают и все понимают. Слова Петра «хорошо нам здесь быть, сделаем три шалаша» (три кущи – это три шалаша) можно перевести несколько иначе: «хорошо, что мы здесь есть. Как здорово, что мы тут!» Мы ведь помним, что ученики живут в ожидании военного восстания, откровения Царства мессии и тому подобного. И тут Петра, Иакова и Иоанна удостоили великой чести, их выделяют из всей толпы, возводят высоко на гору и знакомят, по сути, с самыми главными вождями! Это как когда детей впервые взяли на взрослые посиделки. Так для учеников становится открытием, что Иисус знаком с Моисеем и Илией. И, естественно, Петр говорит: «Как здорово, что мы тут. Сейчас мы три шалаша построим!» Очевидно, Петр предположил, что на горе будет располагаться военный лагерь, центральный штаб. Он был практически уверен, что происходит совещание. Словом, понятно, что Петр живет в какой-то своей реальности, и это в Евангелии очень ясно подчеркнуто.

Далее: «Явилось облако, осеняющее их». Если они на высокой горе, то это облако, которое может лечь на вершину горы, а такое облако – вполне обычное явление. Из него исходит глас: «Сей есть Сын Мой возлюбленный; Его слушайте». И тут получается, что, оглянувшись вокруг, апостолы больше никого не увидели, кроме Иисуса. «Когда сходили они с горы, Он не велел никому рассказывать о том, что видели, доколе Сын Человеческий не воскреснет из мертвых. И они удержали это слово, спрашивая друг друга, что значит: воскреснуть из мертвых». Что означает воскресение, к тому моменту уже было понятно, ведь фарисеи принесли с собой из Вавилона веру в воскресение мертвых, и она была уже всем известна. Фарисейское течение было очень распространено, поэтому народ прекрасно знал, что такое воскресение. Единственное, что могло вызывать недоумение учеников в данном случае, – это в каком ключе идет речь о воскресении. Это метафора или сказано буквально? Они ведь ожидают восстания, победы и Царства мессии. При чем здесь тогда воскресение?

У Иисуса нет «неприкладных» чудес. Все чудеса, как правило, именно прикладные и целесообразные. Однако возникает вполне логичный вопрос: для чего происходит это преображение? Традиционная парадигма отвечает на него так: чтобы, когда совершатся события смерти и воскресения Христа, ученики вспомнили о преображении и осознали, что это был акт добровольного страдания Иисуса и его собственный выбор. Эта идея даже отображена в песнопениях праздника Преображения: «Егда Тя узрят распинаема, страдание убо уразумеют вольное» [75]. С одной стороны, звучит вполне логично, хотя самих событий, связанных с воскресением, вполне достаточно, чтобы понять, что страдания были добровольными и выбор Христа, естественно, тоже. Но можно посмотреть на всю эту ситуацию как на своего рода репетицию, пробную версию Царства Небесного.

В целом, как только мы встречаемся в тексте с какой-либо мистической историей, нужно всегда искать некие хитрости. Здесь можно увидеть наш любимый хиастический прием, перекрестную систему изложения. Есть некие ключевые моменты, которые друг к другу притягиваются. Христос и апостолы восходят на гору, а потом сходят с горы. Сам образ горы – буквальное выражение хиастической структуры. То есть место на вершине горы – это ключевой момент, который является самым важным и позже к нему прикрепляются некие параллели. Момент восхождения, момент нисхождения, произошедшее на вершине и какие-то еще сопутствующие события, – все это связано между собой. Перед тем, как они восходят на гору, речь идет о том, что «Не вкусят смерти, как увидят Царство Божие, пришедшее в силе». Поэтому евангелист привязывает в тексте к настоящим событиям то, что случилось шесть дней назад. То есть мы видим рассуждения о том, что есть настоящее, пришедшее в силе Царство Божие, и что некоторые увидят его, и не когда-нибудь, а здесь и сейчас. После этого разговора они поднимаются на гору. А когда Христос с апостолами с нее спускаются, они рассуждают о том, что значит воскреснуть из мертвых. Более того, Иисус сам подчеркивает, что он воскреснет, и только после этого события можно будет что-то рассказывать. Разговорам о Царствии Небесном противостоят беседы о воскресении из мертвых – таким же образом, как с подъемом коррелирует спуск. На горе они встречаются с Илией и Моисеем, там происходит беседа, откровение гласа Божьего. А потом апостолы замечают, что они неожиданно остались на горе одни: «внезапно посмотрев вокруг, никого более с собой не видели, кроме одного Иисуса». Итак, они на горе с кем-то, и они на горе одни – еще одна ключевая корреляция. И, наконец, в центре – откровение гласа Божьего: «Это мой любимый Сын, Его слушайте».

Теперь, когда у нас есть эти параллели, их нужно связать и уловить главное. Если Царство Божие и воскресение из мертвых коррелируют, значит, нам пытаются сообщить, что это, в общем-то, одно и то же. Или, по крайней мере, это достаточно близкие явления. Что значит воскреснуть из мертвых? Это значит увидеть Царство Божие, пришедшее в силе. И наоборот. Ну, а дальше мы можем уже привязывать к этому все, что угодно: от буквальных значений до метафорических.

Находились ли на горе Илия и Моисей в телесном виде – это может быть не столь важным, потому что наиболее ценно то, что ученики их видели, и для них эта реальность существует. Почему именно Илия и Моисей? Илия – воплощение пророков, Моисей – закона. Когда в Библии кто-то ссылается на «закон и пророков» («как сказано в законе и у пророков»), это означает всю полноту откровения. Именно такую полноту они здесь и символизируют. И коль скоро в конце ученики оказываются наедине с Иисусом, получается, что полнота откровения заключена в самом Христе. Неважно, что здесь были Илия с Моисеем, потому что слова Бога с небес означают, что эти фигуры на самом деле не важны. Важен лишь один Иисус. Можно сказать, что в Христе заключены и Моисей, и Илия.

Еще одно важное событие – явление облака, которое представляет собой символ тайны и чего-то сокровенного. Например, в истории с дарованием скрижалей над горой тоже явилось облако, закрывающее Бога. То есть преображение – это таинственное и метафорическое событие. Воспринимать его буквально, конечно, можно, как историю с облаком над реальным географическим Фавором, но это как раз абсолютно неинтересно. А вот метафоричность и глас, доносящийся из облака: «Сей есть Сын Мой возлюбленный; Его слушайте», – подчеркивают мистический момент.

Ключевые слова всего отрывка, центр хиазма – «Сей есть Сын Мой». То есть личность Христа является центральной. По краям хиазма – Царство Божие, пришедшее в силе, которое осуществилось здесь и сейчас. Каким образом оно осуществилось? Пришли Моисей с Илией, их одежды преобразились и стали «белыми, как снег, как на земле белильщик выбелить не может» (кстати, указание на ослепительную белизну может быть связано с тем, что на вершине горы действительно лежит снег). Итак, Царство Божие – воскресение. Чтобы войти в Царство Божие, нужно воскреснуть. Иначе говоря, чтобы воскреснуть, нужно увидеть Царство Божие, пришедшее в силе. Где же это Царство Божие? Сначала оно как будто в явлении Илии с Моисеем, а затем оказывается, что на самом деле оно заключено во Христе. Апостолы слышат глас из облака, спустившегося на гору, таким образом и Иисус, и апостолы оказались внутри этого облака. В словах «Сей есть Сын Мой возлюбленный; Его слушайте» буквально сейчас воплощено и Царство Божие, и само воскресение. По сути, это отрезвляющий голос, потому что у Петра, например, свои мысли о том, что нужно строить шалаши. Этот глас проводит однозначную черту. Все пропадает, и остается только одна реальность – Иисус. Все в нем. Он – сын Божий, а ученики находятся с ним рядом.

Кстати, а что нужно, чтобы воскреснуть из мертвых? Для этого нужно быть Сыном Божиим, других вариантов нет. Иисус же воскресает из мертвых, и, соответственно, Царство Божие в нем заключено. Чтобы воскреснуть, нужно стать Иисусом. По сути, во время таинства Евхаристии мы становимся причастными к нему, становимся его частью (съесть плоть и испить кровь). Вспомните евангельское: «Как Ты, Отче, во Мне, и Я в Тебе» (Ин. 17:21), – и затем последующие апостольские слова: «И мертвые во Христе воскреснут» (1Сол. 4:16), – что значит, что мы воскресаем через Христа. А апостольские слова, что все мы – тело Христово, а Иисус – глава, говорят о том, что мы со Христом – единый организм. Получается следующее: чтобы воскреснуть из мертвых и увидеть Царство Божие, пришедшее в силе, нужно стать Иисусом. Хотя это может прозвучать несколько психотически, но не это ли нам предлагает литургия и, собственно, евхаристия? Съешь тело Христа, и ты сам станешь телом Христовым. Причем не только физически, скорее, в том числе физически. А духовное единство подразумевается само собой, помимо телесного соединения. Поэтому на вершине горы апостолы и увидели это Царство Божие. Они вошли в его сердцевину, стали едины с Иисусом. «Бог стал человеком для того, чтобы человек стал Богом», – как сказал святитель Афанасий Великий в «Слове о воплощении Бога-Слова».

Важно детально представлять себе описанное, потому что в противном случае мы теряем множество визуальных эффектов. Представьте, что вы находитесь на горе, 2300 метров над уровнем моря. Там довольно прохладно, лежит снег, а вниз спускается облако. Если говорить о мистическом восприятии, попадая в облако, человек ощущает фактически исчезновение пространства. Этот прием до сих пор используют в храмах, когда совершают каждение. Нас фактически погружают в облако, убирают лишнее пространство и соединяют некоторой густотой. У лыжников такое погружение в облако или плотный туман называется «молоко», «ехать в молоке» – то есть не видеть ничего на расстоянии двух-трех метров, только тех, кто рядом. Вокруг ничего нет, даже звуков не слышно – по причине слегка искаженной звукопередачи. Что происходит где-то вокруг, ты не слышишь – есть только то, что здесь и сейчас. Представляя себе глас из облака, мы воображаем какой-то раскат грома над вершинами. Но нет, это голос здесь, внутри, и вот это облако их всех соединяет в Царство Божие, воскресение, ведь речь идет про слияние в единое тело, в единого Христа, воскресение во Христе. И эти события уже произошли, апостолы увидели Царство Божие, они буквально прорвались сквозь реальность воскресения. Все случилось.

Мк. 9:11–13 «И спросили его: как же книжники говорят, что Илии надлежит прийти прежде? Он сказал им в ответ: правда, Илия должен прийти прежде и устроить все; и Сыну Человеческому, как написано о Нем, надлежит много пострадать и быть уничижену. Но говорю вам, что и Илия пришел, и поступили с Ним, как хотели, как написано о нем».

Есть предание, что Илия был живым взят на небо, хотя в самом тексте Библии этого не написано. Все знают, что он «вознесся на огненной колеснице», был взят живым на небо и продолжает там существовать. К тому же есть пророчество, что два пророка должны явиться и проповедовать перед пришествием мессии, их обычно идентифицируют как Илию и Еноха (события Откровения). В тексте Откровения об этом опять-таки ничего не сказано – это скорее домыслы, попытка соединить одно с другим.

Толкование, предлагаемое здесь Иисусом, намекает на то, что не все нужно понимать буквально. Собственно говоря, учеников интересует только то, что они видели Илию и вспомнили, что есть мнение книжников, что Илия должен прийти перед мессией. Они думают: если Иисус – мессия, то почему же Илия не приходил прежде, а появился только сейчас? Раньше они этих параллелей не проводили и не искали Илию. Сейчас он явился, и они вспомнили пророчество.

В словах «Но говорю вам, что и Илия пришел, и поступили с ним, как хотели» читается намек на Иоанна Предтечу. Но если это Иоанн Предтеча, тогда возникает следующий вопрос: пророчество исполнилось? То есть душа Илии воплотилась в Иоанне Предтече, и таким образом он пришел? Но здесь же Илия предстает в своем собственном облике. И вот мы опять подходим к теме бессмертных душ и духа как определенной реальности и измерения.

Для учеников это вопрос буквально о следующем: «Илия должен прийти?» Ученики спрашивают про Илию. А Иисус отвечает: «Да, Илия должен прийти, и ему должно прийти и устроить все; и Сыну Человеческому надлежит много пострадать и быть уничижену». А ведь никто не спрашивал про Сына Человеческого и что ему надлежит. Здесь опять используется хиастический прием, и надо искать какую-то конкретную историю в серединке. Параллель – «Илия должен прийти» и «Илия уже пришел, поступили с ним как хотели». В середине текста мы видим: «Сыну Человеческому, как написано о Нем, надлежит много пострадать и быть уничижену». Это середина хиазма. И потом: «Придя к ученикам, увидел много народа около них и книжников, спорящих с ними» (Мк. 9:14). А в Мк. 9:11 мы читали: «И спросили Его: как же книжники говорят…». То есть Иисус отвечает на вопросы, которые на самом деле ему не задавали. Конечно, есть конкретные ожидания учеников и определенные представления о том, как все должно быть. А есть и главный ответ о том, как уже есть. И вот этот ответ мы и добавляем в предыдущее событие. То, чего ожидают апостолы, происходит уже здесь и сейчас – вот лейтмотив этих двух эпизодов. Все те пророчества, которые они вспоминают, повествуют о том, что происходит прямо сейчас. Илия должен был прийти? Он пришел. Более того, пришел как реально на горе, так и физически: Иоанн в духе и силе Илии. То есть пророчеству не обязано исполняться буквально. Кстати, на это чаще всего внимания не обращают, но пророчество, как правило, исполняется не в точности так, как оно звучит и как ожидают. Оно сбывается, но всегда чуть-чуть иначе, на другом уровне: воспринимают на одном, а исполняется – на другом. Это надо иметь в виду, размышляя о пророчестве о грядущем конце света. Несомненно, оно исполнится слово в слово. Но уж точно не так, как мы ждем. И все наши фантазии могут вообще не реализоваться. В Откровении об этом сказано весьма четко, но обычно этого никто не замечает.

Итак, эта самая описываемая реальность уже наступила здесь и сейчас. Собственно говоря, апостолы на горе все это видели: уже здесь и в данный момент времени. Они ожидали интересующую их реальность, пытались ее отложить, отсрочить, но в этом и заключается главная ошибка учеников, потому что реальность уже наступила.

Вспомним теперь самое начало Евангелия от Марка – в чем же, собственно, заключается благая весть. Там есть стих: «Царство Божие приблизилось» (Мф. 3:2). Вот основное содержание благой вести: те самые хорошие новости. В начале было написано «наступает» (вспомним образ птицы, парящей над гнездом), а в этой главе оно уже наступило сегодня, а не завтра или послезавтра.

Эта история с наступлением Царства Божьего не привязана ни к каким условиям, например пришествию Илии. Если хотите – вот, Илия был на горе. Не устраивает такой вариант – вот он был как Иоанн: «пришел, поступили с ним, как хотели». Возникает вопрос, можно ли считать, что Илия приходил, и приходить ему больше не нужно. Здесь начинается казуистика, потому что он пришел, но не умер, а значит, должен будет прийти еще раз. Это уже христианская парадигма стала вкладывать такой смысл: Илия теперь должен в своем теле вернуться перед пришествием Антихриста, он должен умереть, чтобы потом тоже воскреснуть. При этом сам Иисус говорит, что пророчество исполнилось и Илия уже пришел. А коль скоро он явился, то, очевидно, можно больше не ждать.

«Сыну Человеческому […] надлежит много пострадать и быть уничижену» – так написано о нем. «Но говорю вам, что и Илия пришел, и поступили с ним, как хотели, как написано о нем». То, что написано о Сыне Человеческом и об Илии, обещает им страдания. Страдание – это путь преодоления и трансформации как путь к изменению, воскресению и преображению. Эта тема всегда крайне важна. Более того, Иисус подчеркивает, что страдания – для того, чтобы произошла трансформация, метаморфоза. Кстати, преображение [76] так и звучит по-гречески – «метаморфоза». Но чтобы это произошло, должна сначала произойти смерть. Старое должно умереть, чтобы в жизни появилось новое. Вы ждете торжества Царства Божия в будущем? А эта слава, похвала есть уже здесь и сейчас. Когда вы буквально находитесь в процессе этих страданий, происходит ваше изменение: умирание старого и возрождение, появление нового. Нам дают рецепт, как можно прийти к чему-то новому: нужно умереть, а для этого придется пострадать. Не хочешь страдать – не будет ничего нового. Это очень простая история и, кстати, совершенно непопулярная в психологии постмодерна. В ней как раз превалирует обратная точка зрения: страдать плохо и лучше этого избегать. Отчасти, конечно, это так. Но дело в том, что воскресение возможно только тогда, когда что-то преодолеваешь.

Итак, главная идея: все уже происходит. И вы уже в контексте этой жизни. Не завтра, не послезавтра, не через год, не через столетия – мы уже сейчас пребываем в контексте этого Царства. Оно уже наступило для нас, если мы готовы присоединиться к тем ученикам, которые слушают Иисуса, и готовы сами стать им.

Глава 20

Мк. 9:14–37

Исцеление бесноватого отрока – Повторное предсказание о смерти и воскресении – Будьте, как дети

Мк. 9:14–29 «Придя к ученикам, увидел много народа около них и книжников, спорящих с ними. Тотчас, увидев Его, весь народ изумился, и, подбегая, приветствовали Его. Он спросил книжников: о чем спорите с ними? Один из народа сказал в ответ: Учитель! я привел к Тебе сына моего, одержимого духом немым: где ни схватывает его, повергает его на землю, и он испускает пену, и скрежещет зубами своими, и цепенеет. Говорил я ученикам Твоим, чтобы изгнали его, и они не могли. Отвечая ему, Иисус сказал: о, род неверный! доколе буду с вами? доколе буду терпеть вас? Приведите его ко Мне. И привели его к Нему. Как скоро бесноватый увидел Его, дух сотряс его; он упал на землю и валялся, испуская пену. И спросил Иисус отца его: как давно это сделалось с ним? Он сказал: с детства; и многократно дух бросал его и в огонь и в воду, чтобы погубить его; но, если что можешь, сжалься над нами и помоги нам. Иисус сказал ему: если сколько-нибудь можешь веровать, все возможно верующему. И тотчас отец отрока воскликнул со слезами: верую, Господи! помоги моему неверию. Иисус, видя, что сбегается народ, запретил духу нечистому, сказав ему: дух немой и глухой! Я повелеваю тебе, выйди из него и впредь не входи в него. И, вскрикнув и сильно сотрясши его, вышел; и он сделался как мертвый, так что многие говорили, что он умер. Но Иисус, взяв его за руку, поднял его; и он встал. И как вошел Иисус в дом, ученики Его спрашивали Его наедине: почему мы не могли изгнать его? И сказал им: сей род не может выйти иначе как от молитвы и поста».

Интересный эпизод, который является одним из самых детальных описаний происходящего чуда, что может говорить либо о его документальности, либо об эмоциональности (которая, в свою очередь, может противоречить документальности).

В этом отрывке последнее слово на самом деле не аутентичное: в древних списках нет слов «и поста». В древнейших кодексах здесь написано: «сей род не может выйти иначе, как от молитвы». На сегодняшний день уже известно, что «и поста» – поздняя интерполяция и не имеет отношения к оригинальному тексту. Причины, по которым появляются вставки, – не какой-то злой умысел, иногда это просто заметки на полях, которые при очередной переписке книги проникли в текст. То есть и технику, и механику, и психологию данного явления можно объяснить: это обычный исторический процесс. Читая «от молитвы и поста», мы сразу воспринимаем это в традиционном русле и думаем, что надо увеличить число молитв и количество постных дней. Но смысл всего отрывка не в этом, и пост точно никакого отношения к этому не имеет.

Мы не знаем точно, происходят эти события сразу после преображения или позже, но здесь написано: «Придя к ученикам, увидел много народа около них». Возникает ощущение, что Христос пришел ко всем ученикам, а мы помним, что во время преображения с ним были Петр, Иаков и Иоанн. Очевидно, здесь, где пытались исцелить бесноватого, этих троих не было.

«Увидев Его, весь народ изумился». Причина изумления не ясна. Возможно, оно возникло после событий преображения, возможно, говорит о некоем напряжении чувств. Вся сцена, которая здесь описывается, весьма эмоциональна: это атмосфера диспута. Фарисеи спорят с учениками Иисуса. Возможно, этим и объясняется столь эмоциональная реакция народа. Вообще, когда мы переводим какое-то слово с древнегреческого на русский, сталкиваемся с проблемой контекста, и здесь он очень важен. Происходит накал страстей между апостолами и фарисеями. Приходит Иисус. Стоит толпа, за всем этим наблюдает. Публика пришла за эмоциями. Это дебаты – одна сторона состязается с другой. Когда мы наблюдаем дебаты, чего нам хочется больше всего? Выяснить, кто прав, кто виноват? Узнать наиболее объективную точку зрения? Нет. Если бы кто-то хотел узнать, кто прав, поступил бы иначе: изучил бы одну точку зрения, потом другую (прочитал литературу, изучил матчасть), затем проанализировал взаимную критику и вынес свое суждение. А вот публичные диспуты устраиваются ради зрелищ. Это сегодня у нас есть телевизоры, а во времена Иисуса подобные события можно было наблюдать не так уж часто. И вот вдруг в разгар дебатов появляется Иисус. Какая реакция должна быть у народа, когда он видит, собственно говоря, главного зачинщика происходящих событий?

«Он спросил книжников: о чем спорите с ними? Один из народа сказал в ответ: Учитель! я привел к Тебе сына моего, одержимого духом немым: где ни схватывает его, повергает его на землю, и он испускает пену, и скрежещет зубами своими, и цепенеет». Здесь описание довольно подробное и узнаваемое – по всему видно, что это эпилепсия. Иисус задает любопытный вопрос: давно ли это с ним происходит? Отец отрока отвечает, что с детства. То есть это довольно старая история, и рассматривать ее нужно именно в таком ключе.

Хочу напомнить, что в древности любая болезнь воспринималась как одержимость. Древний человек на природу болезни смотрел именно так: какой-то дух овладел человеком и теперь вредит ему. Поэтому, читая про беснование и одержимость тем или иным духом, нужно учитывать это обстоятельство. Все болезни в древнем мире воспринимались как действие духа: например, «дух горячки» – простуда), «дух немой» – эпилепсия. Отец говорит, что ученики не смогли изгнать духа, и происходит крайне любопытная история.

Как мы уже знаем, Марк не скупится на описание человеческих эмоций Иисуса. Здесь нам показан его гнев. Иисус восклицает: «О, род неверный!» (буквально: «неверующий»). Это в синодальном переводе. Если взять современный русский, будет «род, не имеющий веры». Фраза «доколе буду с вами? доколе буду терпеть вас?» по сути означает, что все эти неверующие Иисуса порядком притомили. Это непривычная реакция в контексте того, как мы чаще всего представляем себе Христа, ведь обычно мы считаем его как чрезмерно ласковым и кротким. Но в чем же причина такой реакции? Ученики не смогли исцелить человека – причина ли это для такой резкости?

Когда отрока приводят, у того сразу же случается приступ. «Но, если что можешь, сжалься над нами и помоги нам», – просит отец. Тогда Иисус отвечает ему: «Если сколько-нибудь можешь веровать, все возможно верующему». В синодальном переводе снова не передается нужных эмоций. Это предложение можно перевести так: «все возможно тому, у кого есть вера». Тогда все настроение происходящего выглядит несколько иначе, и становится понятно, отчего Иисус разгневался. Отец говорит: «Верую, Господи! помоги моему неверию». Иисус, видя, что народ сбегается, изгоняет духа, и потом ученики наедине спрашивают, почему они не могли этого сделать. А он отвечает: «Сей род не может выйти иначе, как от молитвы».

Как и многие другие тексты, этот построен по принципу хиазма, перекрестного изложения, где главный смысл заключен в центральной части. Нетрудно догадаться, что в данном тексте будет инклюзией хиазма: «верую, Господи, помоги моему неверию». Именно эти слова – ключ к понимаю всего эпизода. По большому счету, он про веру: либо она есть, либо нет.

Кому адресованы слова «о, род неверный! доколе буду с вами, доколе буду терпеть вас»? Синодальный перевод предлагает версию, что Иисус отвечает именно отцу. Но «отвечая» означает «после слов отца», в процессе ответа. Христа обращается ко всем [77] и, как ни странно, в первую очередь к ученикам. На самом деле эти слова – про апостолов, и далее в тексте будет речь именно о них. Отсюда очень много эмоций, и с этим будет связан еще один любопытный момент.

Здесь снова нужно вернуться к тому контексту, о котором мы нередко забываем: апостолы ждут наступления Царства мессии, ждут, что они свергнут римлян и наконец-то иудеи начнут царствовать на своей земле. Эмоциональные и психические силы учеников направлены на эту мечту. Ученики – слепые и глухонемые, как было метафорически сказано в предыдущих главах: они не верят в духовный характер Царствия Небесного. Они видят его земным. Когда Иисус говорит «берегитесь закваски фарисейской и саддукейской», они думают: «наверное, хлебов у нас нет», «отравить нас хотят» [78]. Они думают о земном, вполне реальном характере Царства мессии. И тут вдруг к ним приходит отец больного мальчика и просит исцелить сына, к тому же у апостолов это раньше получалось. Но их мысли вообще не об этом. Раньше у них получалось потому, что их направлял Иисус, и они воспринимали это как начало своей миссии: ходить и буквально рассказывать, что Царство мессии наступает, что скоро восстание, к нему нужно готовиться. А то, что у них получалось, было необходимо, чтобы подтвердить, что они – настоящие шалиахи, апостолы, что у них действительно есть послание от Бога. Они верили в необходимый прикладной характер своих чудес. Но в этой истории они не верят в необходимость чуда. Зачем? В нем нет смысла. Они живут как бы в другом смысловом пространстве, которое не пересекается с тем, в контексте которого существует болезнь этого мальчика и которое имеет отношение к реальному Царству Бога среди нас. Поэтому у них и не получается его вылечить. Иными словами, они не воспринимают новую реальность Царства Божия.

Когда Иисус замечает, что его ученики не могут вылечить мальчика и изгнать этого духа, он гневается, потому что они вообще не понимают, что происходит, не слышат его, хотя и слушают то, что он пытается до них донести. Для Иисуса это наглядное свидетельство того, что ученики по-прежнему ничего не могут понять.

«Сей род не может выйти иначе, как от молитвы». Где же Иисус молился? Ведь в тексте нет информации, что он как-то усиленно молился перед исцелением больных. Вообще, молитва – это про веру и определенное духовное, внутреннее измерение происходящего. Но ученики воспринимают все иначе, поэтому фарисеи и начали с ними спорить о природе Царства Небесного. А еще молитва – это слово. То есть можно этот текст воспринять как «не изгоняется сей род иначе как через слово»: не через орудие, не через какое-то внешнее применение силы или власти, а через слово, через внутреннее состояние, которое выражается в слове. И это опять акцент на том, что Царство Бога на самом деле внутри, хотя апостолы хотят видеть его снаружи. И в этом состоит главная причина эмоций Иисуса: гнева и горького разочарования. «Если сколько-нибудь можешь веровать, все возможно верующему», – если бы они верили, чудо бы произошло. Ключевая инклюзия «верую, Господи! помоги моему неверию» рассказывает про состояние всего народа и про то, что ни ученики, ни отец мальчика никак не могут поверить. То, что пытается донести до них Иисус, они пропускают мимо сознания. Этот отрывок в очередной раз рисует нам картину готовности народного сознания к восприятию только строго определенных истин.

Фраза, которая заканчивается словами «от молитвы» (то есть от слова) – полная антитеза началу отрывка: «Я привел к Тебе сына моего, одержимого духом немым». Это рамка хиазма: «немому духу» соответствует «молитва» в конце отрывка. Молитва в данном случае – способность говорить, а дух немоты и глухоты изгоняется через слово.

Ученики могут спорить, однако слов, наполненных силой настоящего Царства, они не могут произнести, потому что внутри этого Царства в этом моменте не живут. И того подлинного, настоящего, сильного слова, относящегося к внутреннему Царству, у них нет, а «дух болезни» изгоняется через молитву, что значит – через слово, наполненное той самой внутренней реальностью. Только тогда и может дух немоты уйти из мальчика, больного эпилепсией, и даже из апостолов. Обратите внимание, история с эпилепсией подается здесь как одержимость «глухонемым» духом. Этот дух у нас уже был в восьмой главе [79], когда нас готовили к исповеданию Петра (он тогда говорил, что Иисус есть мессия, Христос).

Вся эта сцена ярко эмоционально окрашена. Представьте себе эмоции учеников (а мы помним, что это все – воспоминания Петра): к ним приводят больного мальчика, они его вылечить не могут. Приходит Учитель и негодует: сколько же ему еще терпеть это неверие? Учитель недоволен, потому что они не справились. Вероятно, апостолы испытывали чувство вины, потому что не оправдали надежд, подвели Христа и вступили в неудачную перепалку с фарисеями. Вся ситуация описывается довольно эмоционально, и здесь любопытно вот что. Есть такое психологическое явление под названием «конфабуляция», то есть ложные воспоминания. Суть его в том, что мозг переписывает наши воспоминания или добавляет в них то, чего не было. Более того, эти конфабуляции мы зачастую не можем отличить от настоящих воспоминаний. Так устроено наше сознание, что мы оказываемся способны воспринимать ложные воспоминания как вполне настоящие. К сожалению, сознание нас подводит и частенько обманывает. Мы склонны к тому, чтобы менять наши воспоминания, порой с точностью до наоборот. На эту тему существуют интересные исследования на достаточно больших выборках людей, и они весьма валидные. После событий 11 сентября 2001 года в одном из университетов США на кафедре психологии студентов попросили написать текст о том, где они были 11 сентября в тот момент, когда в Нью-Йорке самолеты врезались в башни-близнецы. Все тексты запаковали в конверты и поместили в сейф на один год, а по истечении этого срока конверты достали, собрали всех, участвовавших в эксперименте, и снова попросили описать события годичной давности: где они были, что делали 11 сентября. Они написали новые тексты, их собрали и сравнили с написанными год назад. И оказалось, что порядка 80 % исследуемых изменили свои показания, причем радикально, иногда с точностью до наоборот. Иногда вплоть то того, что «я был у бабушки» заменяли на «я был один на берегу и смотрел, как падают башни». Но это еще не самое любопытное. Когда исследуемым раздали их тексты годичной давности и попросили прочитать, что они писали год назад, многие прочитали и сказали, что это писали не они.

Часто ли так происходит? Нет, наш мозг не всегда переписывает воспоминания. Бывают ситуации, когда это наиболее выражено. Была установлена прямая связь с тем, в каких условиях и ситуациях мозг чаще всего искажает воспоминания и меняет их на какие-то другие: мозг склонен искажать воспоминания в тех ситуациях, где было больше всего эмоций, аффективного напряжения – неважно, радостного или грустного. Это не обязательно психологическая травма, это могут быть радостные эмоции. Но именно эмоциональный накал создает много визуальных картин, которые подменяют собой реальное документальное течение происходящего. Там, где эмоций было меньше, мозг не склонен что-то менять. Эмоции – это воспоминания. Сильные эмоции – сильные воспоминания, и они очень легко могут друг друга перебить. Сегодня я испытываю сильную грусть, через две недели, допустим, я тоже испытываю сильную грусть. Мой мозг все это складывает на полочку «сильная грусть». А потом, когда я пытаюсь вспомнить, я уже не могу толком понять: эта грусть относится к тому, что произошло сегодня, или к тому, что было две недели назад. Все смешивается.

Мк. 9:30–32 «Выйдя оттуда, проходили через Галилею; и Он не хотел, чтобы кто узнал. Ибо учил Своих учеников и говорил им, что Сын Человеческий предан будет в руки человеческие и убьют Его, и, по убиении, в третий день воскреснет. Но они не разумели сих слов, а спросить Его боялись».

Они выходят, в дороге Иисус их учит. И уже второй раз мы читаем, как Иисус пытается донести до учеников мысль, что мессия будет убит и через несколько дней воскреснет. Но апостолы опять не понимают этих слов, а спросить боятся. Он опять говорит им про конкретные вещи, которые опять до них не доходят.

Мк. 9:33–35 «Пришел в Капернаум; и когда был в доме, спросил их: о чем дорогою вы рассуждали между собою? Они молчали; потому что дорогою рассуждали между собою, кто больше. И, сев, призвал двенадцать и сказал им: кто хочет быть первым, будь из всех последним и всем слугою».

Обратите внимание, чем заняты мысли учеников: дележкой мест. Они ожидают, что скоро будет восстание, война, их учитель станет царем, а они – его ближайшим окружением. Пора делить «министерские портфели». Кто за что будет отвечать? Пора разбираться: царь один, а их 12, значит, надо распределить места. Понятно, что все не смогут быть правой и левой рукой. Кто-то будет выше, кто-то ниже, пора решать. Апостолы даже близко не понимают всего происходящего и слов Иисуса, что они «род неверный», голова их занята другим. И вот тут звучат эти слова: «кто хочет быть первым, будь из всех последним и всем слугою». Важно понять, что Царство Божие относится не к политической власти.

Мк. 9:36–37 «И, взяв дитя, поставил его посреди них и, обняв его, сказал им: кто примет одно из таких детей во имя Мое, тот принимает Меня; а кто Меня примет, тот не Меня принимает, но Пославшего Меня».

Эти слова эксплуатируются как оправдание инфантильной направленности, которая свойственна современному церковному дискурсу. Но важно понимать, что все эти отсылки к детям, которые мы сегодня читаем современными глазами, для учеников две тысячи лет назад имели совершенно другой характер. При взгляде на ребенка никто из учеников не испытывал умиления и не видел наивности, не замечал никаких преимуществ в простодушном поведении. «Будьте как дети» мы переносим на наши реалии, вкладываем новые смыслы, но это лишь наши проекции. А буквальный смысл очень простой. Когда на Востоке собираются мужчины – даже если пировать, – к ним не допускаются ни женщины, ни дети. Дети еще не созрели, а женщины не достойны в принципе. Иисус видит, о чем болит голова у учеников: кто будет главнее, когда они победят. И он показывает: смотрите, здесь дети, а ребенку на войне не место и на обсуждении серьезных военных вопросов, соответственно, тоже. Более того, ребенок – существо бесправное. Никаких прав у ребенка в древнем мире не было. Родители могли просто выгнать его из дома, если им что-то не нравилось. Рожали много, постоянно, и сегодняшнего нашего трепета перед младенцами в древнем мире не было, как и сегодняшней мягкосердечности.

Ребенок здесь фигурирует как тот, кому не место на войне. Коль скоро есть ребенок, значит, это не военный совет и никаких задач в этом ключе не обсуждается. Быть ребенком в данном контексте – не про то, что нужно быть простодушным, а про то, что нужно понять: восстания и войны не будет. То есть все не так, как представляют себе апостолы. Но даже эта театрализованная инсценировка с детьми не помогает апостолам это понять.

Глава 21

Мк. 9:38–50

Кто не против вас, тот за вас – Геенна огненная – Имейте в себе соль

Мк. 9:38–40 «При сем Иоанн сказал: Учитель! мы видели человека, который именем Твоим изгоняет бесов, а не ходит за нами; и запретили ему, потому что не ходит за нами. Иисус сказал: не запрещайте ему, ибо никто, сотворивший чудо именем Моим, не может вскоре злословить Меня. Ибо кто не против вас, тот за вас».

Если внимательно читать евангельский текст, нельзя не заметить очевидную оппозицию. Здесь мы читаем: «Кто не против вас, тот за вас». В Евангелии от Матфея мы видим диаметрально противоположное: «Кто не со Мною, тот против Меня» (Мф. 12:30). Как вообще это можно совместить? Это как раз тот самый случай, когда необходимо читать и внимательно изучать контекст. Тогда выяснится, что эти фразы друг другу вовсе не противоречат (любопытно, ведь именно на таких противоречиях, как правило, обычно пытаются продемонстрировать абсурдность Библии). Фразы сами по себе по смыслу противоречащие друг другу, но это не значит, что они действительно друг друга опровергают. У каждой есть свой контекст, а разный контекст подразумевает разную смысловую нагрузку.

«Мы видели человека, который именем Твоим изгоняет бесов, а не ходит за нами; и запретили ему, потому что не ходит за нами». Почему вообще Иоанн решил об этом упомянуть? Только что Иисус говорил ученикам, что из них главными будут те, кто главным быть не желает, затем речь идет о том, что апостолы присутствуют уж точно не на военном совете, так как там есть дети. Это могло навести Иоанна на мысль, что они делают что-то неправильно, и он решил упомянуть о том, как один человек изгонял бесов именем Христа. У него получалось, но поскольку он не ходил вместе с Иисусом, ему решили запретить это делать.

Итак, есть какой-то человек, который именем Иисуса изгоняет бесов. Это уже некоторым образом бьет по самолюбию учеников. Еще совсем недавно у них тоже получалось, а теперь – нет, однако рядом есть человек, у которого все срабатывает. Есть некто, кто понимает Иисуса и живет в его реальности больше, чем сами ученики. Интересно, что Иоанн приводит следующую аргументацию: «потому что он не ходит за нами». И хотя тоже делает добрые дела, с другой стороны, «франшизу у нас не купил». А вдруг этот человек сотворит много чудес, и когда, как апостолы полагают, совершится государственный переворот, захочет забрать часть власти себе? По мнению апостолов, если он хочет пользоваться всеми благами, должен ходить вместе с ними за Христом и занимать определенное место в их четкой иерархии. Если он не будет вместе с ними, тогда лучше ему вообще запретить использовать имя Христа.

Возникает логичный вопрос, почему человек, который именем Иисуса изгоняет бесов, вообще должен слушать апостолов. Одно дело, ему бы запретил Христос, но ученики-то с какой стати? Это возвращает нас к очень важному контексту. Ученики по-прежнему вынашивают свои глобальные социальные планы. И даже указание, что среди учеников находятся дети, никого не вразумляет. Иисус же говорит ученикам, чтобы они не запрещали никому совершать чудеса его именем: «Ибо никто, сотворивший чудо именем Моим, не может вскоре злословить Меня». Обратите внимание, разве из-за этого апостолы переживали – что он будет говорить дурное об Иисусе? Нет. Они переживали из-за другого: что он с ними не ходит, что он не из их числа. Почему же тогда Христос использует такой аргумент? Если человек не станет злословить, значит, он полезен, более того, он лучше понимает суть вещей, чем даже сами апостолы. История с ребенком не вразумила учеников, напротив, она как раз всколыхнула у Иоанна воспоминания про человека, которому они что-то запретили, взяв на себя четкие полномочия. Однако ответ Иисуса лежит вообще в другой плоскости: если тот человек не будет злословить Христа, значит, все в порядке. Этот человек беспокоится о распространении благой вести, а значит, он определенного уровня сознания. А вот ученики занимаются корпоративными разборками.

Мк. 9:41–42 «И кто напоит вас чашею воды во имя Мое, потому что вы Христовы, истинно говорю вам, не потеряет награды своей. А кто соблазнит одного из малых сих, верующих в Меня, тому лучше было бы, если бы повесили ему жерновный камень на шею и бросили его в море».

В условиях жаркого климата Палестины чаша воды – ценность. Можно было оказаться рядом с колодцем, но без возможности воспользоваться водой, потому что зачерпнуть ее нечем. Христос говорит апостолам, что их могут напоить водой за то, что они Христовы, слуги мессии, служат Царству Бога. Апостолы – посланники и реализаторы этого Царства, они буквально строят его своей проповедью, поэтому чашей воды их напоят. Они получат награду. Другое дело, что войны не будет. И каждый человек получит свою награду, даже тот, кто совершает столь малое, казалось бы, дело, как напоить другого водой. Христос пытается показать, что любое доброе дело, которое человек сделает во имя Царства мессии, будет вознаграждено, только это не совсем то царство, о котором сейчас думают ученики. Более того, со всяким, кто попытается помешать приходу Царства мессии, что-то произойдет. И лучше бы, чтобы ему повесили жернов на шею и бросили его в море. Потому что он мешает наступлению Царства мессии. Всякий помогающий наступлению Царства, совершающий даже небольшой вклад, будет вознагражден, а мешающий – наказан.

Метафора с камнем на шее связана со следующей далее историей.

Мк. 9:43–48 «И если соблазняет тебя рука твоя, отсеки ее: лучше тебе увечному войти в жизнь, нежели с двумя руками идти в геенну, в огонь неугасимый, где червь их не умирает и огонь не угасает. И если нога твоя соблазняет тебя, отсеки ее: лучше тебе войти в жизнь хромому, нежели с двумя ногами быть ввержену в геенну, в огонь неугасимый, где червь их не умирает и огонь не угасает. И если глаз твой соблазняет тебя, вырви его: лучше тебе с одним глазом войти в Царствие Божие, нежели с двумя глазами быть ввержену в геенну огненную, где червь их не умирает и огонь не угасает».

Отрывок вызывает самый настоящий страх. Но нужно сразу оговориться, что есть разные толкования. В действительности никто не воспринимает эти слова как руководство к членовредительству. Как правило, это объясняется так: если у тебя есть какое-то неправильное желание, отсеки это желание, и все будет хорошо. Лучше без некоего желания войти в Царство Божие, чем вместе с ним попасть в геенну. В принципе, это толкование интересное, но несколько странное относительно желания. Ведь мы сегодня знаем, что любое нереализованное желание не обязательно проистекает из какой-то особенно злой воли, оно может быть следствием определенной предрасположенности человека, травматизации, а также может быть отыгрыванием разных жизненных сценариев. Словом, просто так отсекать все желания не стоит, это ни к чему хорошему не приводит, а, наоборот, ведет к тяжелой невротизации, а иногда и к соматическим последствиям.

Было бы странно рассуждать в том ключе, что Иисус хочет, чтобы люди занимались самоистязанием. Разница между отсечением руки и отсечением некоего желания на самом деле не сильно велика. Более того, сразу возникает вопрос: как, собственно говоря, может соблазнять нога или рука? У этих частей тела нет своей воли, своего сознания. Чтобы кто-то начал тебя соблазнять, нужно, чтобы у этого кого-то было собственное обособленное сознание. Ни у руки, ни у глаза его нет. Как же тогда понимать слова про вырывание глаз, отсечение рук, а, самое главное, что считать соблазном? Если моя рука потянулась за конфеткой, пора отсекать? Если глаз на кого-то посмотрел с вожделением, пора его вырывать? Здесь же простая нейробиология: глаза посмотрят на другого человека с вожделением еще до того, как мозг об этом подумает, потому что так устроен наш организм – он оценит потенциального партнера задолго до того, как мы начнем это осознавать.

Теперь про червей, огонь и геенну. Что вообще такое геенна? Нам сегодня сразу рисуется такая картина: море огня, все горит, пылает, и в этом огне страдают грешники. Непонятно, как это должны были осмыслять люди, которые слушали Иисуса. На самом деле Геенна – это конкретное географическое место, которое можно посетить даже сегодня. Мы можем купить билет до Тель-Авива, сесть на самолет, вый-ти в аэропорту имени Бен Гуриона, сесть на экскурсионный автобус и доехать до Геенны. Можно там походить, взять камешек на память и увидеть, что ни огнеупорных червей, ни пылающего озера там нет. Это место, которое находится рядом с Иерусалимом. На иврите этот топоним звучит так: Ге Хинном [80] – долина Хинном. В русский язык оно вошло как «Геенна» – обычная история с преобразованием оригинальных названий, топонимов и имен (точно так же мы знаем, что на иврите «Иисус» звучит не совсем так).

До того, как в Палестине поселились евреи, в долине Хинном находилось языческое капище, где поклонялись языческим богам и совершали жертвоприношения. Поселившись в этой области, евреи устроили там городскую свалку. Нужно уточнить, что у них не было такого объема мусора, как у нас сегодня. Мусор был преимущественно органический (пищевые отходы). Органический мусор гниет и не нуждается в переработке. Естественно, если бросить кишки животного, которое принесли в жертву, в общую кучу, буквально через пару дней в ней будут кишеть опарыши, которые и есть те самые черви, которые не умирают. Но даже этого – органического – мусора аграрное общество производило совсем немного. Поэтому долина Хинном служила свалкой долгие годы. Иногда, чтобы уничтожить мусор, свалку поджигают. Вряд ли она могла сильно гореть, если отходы преимущественно органические, – скорее всего, это выглядело примерно так: с одного угла что-то тлеет, на другом черви копошатся. Там неприятно пахнет, постоянно дымит. В общем, не тянет на место, где на сковородке жарят грешников и черви пожирают их изнутри. Грешника просто выкинут. Он истлеет во всех смыслах. Окажется никому не нужным на свалке истории.

Согласитесь, картина, когда грешника варят в адском котле, все же вызывает какое-то уважение. Но тут никакого котла нет. Геенна – это свалка, обочина эволюции. И это вовсе не наказание. Мусор же не наказывают. Почему вообще мусор выбрасывают? Потому что его больше некуда применить. Если человек вообще ничего из себя не представляет и никоим образом не вкладывался в Царство Божие, ну, тогда в утиль, в канализацию. И червь там не умирает, и огонь не угасает, потому что, пока есть город, свалка пополняется. Панического ужаса такая геенна не вызывает. Здесь возникает только одно чувство – отвращение. Никаких кипящих котлов для гордых грешников – выкинули, подпалили, ушли. И забыли. Это образ небытия. Все, кто не входит в Царство мессии и не вкладывается в него, обречены на небытие. Эта история вовсе не про торжествующего Дьявола, который сидит на огненном троне и наблюдает за муками грешников.

Как же тогда понимать всю эту историю с отсечениями частей тела? Что отсекать – желания? Чтобы ответить на этот вопрос, нужно понять, что делает человека частью Царства Бога и что такое вообще Царство Бога. В дальнейшем апостол Павел будет развивать в своих посланиях одну очень важную тему – экклезиологию, учение о том, что есть церковь. Он будет писать, что церковь есть Тело Христово, верующие – органы этого Тела, иной имеет одно употребление, иной – другое, третий – третье, но глава у этого тела – Христос (1Кор. 12:1–31). Условно говоря, кто-то рука, кто-то нога, кто-то голова, кто-то сердце, кто-то печень. В любом случае церковь – Тело Христа. Здесь возникает самая важная параллель: когда мы вкушаем Тело и Кровь Христа на евхаристии, то сами становимся его Телом. А чтобы стать Телом Христовым, мы должны быть едины здесь и сейчас, тогда наше участие в евхаристии будет подтверждением единства. Если же здесь мы не едины, у нас какое-то разобщение, то участие в евхаристии не будет констатацией нашего единства, а наоборот, будет констатацией нашего разобщения. Участие в евхаристии – демонстрация того, что мы составляем подлинное единство. Самый главный принцип: церковь – это Тело Христа, некий единый организм. И верующие воскресают во Христе (1Сол. 4:16), как пишет апостол Павел, то есть не сами по себе, а в контексте Тела Христа. Что же может помешать человеку стать частью Тела Христа? Эгоцентризм. Эго, которое считает себя самым главным. Чтобы стать частью тела Христа, нужно признать, что ты – лишь часть целого. Не ты здесь самый главный, ты – часть. Эго никогда не согласно быть частью чего-то, а хочет всегда быть самым главным, зацепиться за что-то. Хороший пример работы эго – главный антагонист в фильме «Матрица», агент Смит. Он хочет быть всем – не частью целого организма, а самим этим организмом. Однако можно стать этим организмом, только если признать себя его частью, оторвать свое сознание от своего эго и соединиться с сознанием самого организма. Об этом апостол Павел будет говорить: «…а мы имеем ум Христов» (1Кор. 2:16). Христос – голова церкви, как я могу иметь ум Христа? Только если я отказался от идеи, что рука имеет свой собственный ум, что она имеет собственное бытие. Рука имеет бытие только потому, что она – часть тела. Ей управляет разум, который находится в голове. И рука должна этому покориться, согласится с идеей отдать свое сознание, свою идентичность голове. И тогда все встает на свои места. Цепляясь за идентичность своего эго, мы фактически становимся тем самым агентом Смитом и хотим, чтобы все стало рукой.

Так ведет себя раковая клетка, которая не хочет быть частью, а хочет быть всем. Она хочет все захватить и уподобить себе. Так и человек, когда цепляется за свое эго. То есть дело даже не в отсечении желаний, а в отсечении ложных идентичностей. Именно поэтому рука, нога и глаз могут соблазнять – соблазняться на то, чтобы считать себя самым главным и хорошим. Что важнее: глаз или ухо, сердце или печень? У каждого своя функция. А признать свою функцию, свое место – это и есть отказ от эго. Печень делает свою работу, сердце – свою, у каждого – свое место и функция. Все это – единое тело, единый организм, а голова его – Христос. Если ты решил, что рука – это самое главное в теле, значит, ты уже сваливаешься в ложную идентичность. Эгоизм – это в первую очередь неспособность оторваться от своей идентичности, привязанной к эго. Если ты признаешь себя частью чего-то, ты признаешь, что и все остальные тоже часть чего-то, а все вместе вы – единое целое. Становится понятно, откуда все эти фразы про любовь к ближнему, как к самому себе. Понимаете, рука должна любить другую руку как саму себя, потому что это одно тело. И все вместе они любят Бога, потому что Бог – голова этого тела.

Итак, здесь нам предлагается обретение подлинной идентичности. Это идентичность Христа. Именно поэтому регулярное участие в евхаристии должно подвести сознание человека к тому, что все мы – части единого целого, но при этом все мы вместе и есть единый Христос. Нельзя спастись в одиночку, невозможно войти в Царство Бога одному. А те, кто не входит в Царство мессии, оказываются в небытии, на свалке эволюции.

Тело Христово – это мистическая реальность единого человечества, в котором все соединены друг с другом связями, это люди, осознавшие свое единство, свою необходимость и нужность друг другу. Это и есть любовь. Когда ты любишь другого, то и себя на самом деле этим любишь. Когда ты жалеешь свою печень, ты жалеешь себя. Когда бережешь свою голову, шапочку надеваешь в мороз, ты бережешь себя. И это касается всего мира. Заботясь о другом человеке, ты заботишься обо всех. Да, может быть, лично тебе и твоему эго никакой пользы от этого нет, но кто сказал, что твоему эго должна быть польза? Отсюда и возникает подлинная идентичность. Она – в осознании целого. Это и есть интегрирующая самость [81], когда все внутренние психические комплексы собираются, и между ними уже нет вражды, а есть только понимание связей. Идея психологии относительно восстановления связи с Тенью, с коллективным бессознательным – это про взаимодействие со всеми частями психики, которые отражают какую-то часть внешней реальности. Если ты установил связь со своей психикой, со своими комплексами, то установил связь со всем миром и осознал, что ты и есть это единое целое. Но не как эго, а как часть этого единого целого. И тогда проблема смерти исчезает. Ты уже всегда есть. Твое эго просто боится, что, исчезнув, оно пропадет вообще. Эго приватизировало твое сознание, твою идентичность, оно живет во времени, а не в вечности. Эго живет во времени и во времени умирает, но в своем отрезке времени оно существует всегда, просто никак не может понять этого. И в контексте вечности ты есть всегда – в едином Теле Христа.

Далее в тексте есть еще несколько стихов, которые кажутся здесь лишними и не имеют отношения к теме червей и геенны. Очевидно, это разрозненные высказывания из какого-то первоисточника, некие слова Иисуса, контекст которых не сохранился. Судя по всему, их просто добавили, потому что здесь налицо мнемоническая техника: каждое следующее предложение начинается с того, чем закончилось предыдущее. Итак, основной отрывок закончился на словах «где червь не умирает и огонь не угасает».

Мк. 9:49 «Ибо всякий огнем осолится, и всякая жертва солью осолится».

В контексте ветхозаветных иудейских традиций жертву положено было солить, потому что соль – символ очищения. Это естественный консервант и, соответственно, символ того, что мясо чистое, абсолютно свежее, самое лучшее. Итак, с жертвой, которую солят перед тем как сожгут, все ясно. Но как понимать «огнем осолится»?

Мы уже знакомы с принципом библейского параллелизма. Жертва очищается солью – значит, всякий человек очищается огнем. И значит, всякий человек есть жертва, которая предлагается Богу во всесожжение. Это маленькая зашифрованная притча. Соль очищает, консервирует, убивает разложение, убивает то, что обычно происходит на свалке (вот и связь с геенной). По принципу библейского параллелизма здесь совершенно четкая идея: соль – это огонь, а огонь – это соль. Жертву солят, потом она сгорает. Мы все должны пройти через огонь жертвоприношения, огонь трансформации.

Мк. 9:50 «Соль – добрая вещь; но ежели соль не солона будет, чем вы ее поправите?»

Соль должна быть очищающей и соленой. Если мы продолжаем идею, что соль есть огонь, значит, огонь должен гореть. Если огонь не горит, это не огонь. В библейское время соль могла оказаться несоленой из-за того, что в ней были дополнительные примеси, а сама соль отсырела. В таком случае то, что выглядело как соль, просто выбрасывали – все туда же, в долину Хинном. Как только соль перестала быть соленой – на свалку. Как только огонь перестал гореть – туда же. Как только перестал вкладываться в Царство мессии – в утиль.

Мк. 9:51 «Имейте в себе соль и мир имейте между собою».

Что значит иметь в себе соль? Соль – это огонь. Имейте огонь в себе. Огонь жизни, динамики, трансформации. Не привязывайтесь к чему-то, горите внутри, а друг с другом находитесь в мире, а не во вражде. Что же тогда приносится в жертву? Что должно быть возложено на жертвенник всесожжения, посолено солью, сгореть и трансформироваться? Что должно пройти через очищения соли и огня? Только сгореть – не значит быть уничтоженным, горение – это трансформация. Твоя жизнь – и есть твой огонь. Твое эго здесь горит – и тем самым живет. А потом наступает та самая подлинная идентичность, к которой ты присоединяешься. Задача эго состоит не в том, чтобы цепляться за себя, а в том, чтобы гореть на благо того самого единого Тела Христова. Эго боится, оно само хочет стать этим Телом. И если ты никак не можешь отцепиться от себя, то – в утиль, потому что иначе невозможно.

Теперь можно посмотреть на этот отрывок другими глазами и увидеть, что здесь на самом деле все связано. И все эти отсечения рук, ног, отсечение ложных идентичностей, которые соблазняют тебя быть только ими, но не единым целым. Соль – огонь, огонь – соль. Жертва, которая должна сгореть. И твое эго должно в конце концов сгореть. Пока оно горит, ты можешь вкладываться в единое Тело Христово, Тело Бога, служить его благу. Как только ты начинаешь служить только своему благу, ты отправляешься на помойку, потому что изменяешь своему предназначению. Но если, скажем, печень служит благу тела, то и печени хорошо, и телу, конечно, тоже.

Кто-то может возразить, что он не великий человек, уж точно не печень, говоря метафорическим языком. И тут мы возвращаемся к началу этого отрывка. Тот, кто даже воды подаст, не потеряет награды своей, а кто будет мешать, отправится на свалку истории. И да, у каждого из нас есть свое сознание. Вопрос, к чему это сознание привязано: к временной оболочке, временному эго или к глобальному сознанию Бога, которое вмещает в себя всех. Чтобы стать единым с сознанием Бога, нужно уже здесь и сейчас увидеть свое единство со всеми, всех понять и принять, установить со всеми связь и полюбить. Только тогда можно ощутить единство со всем сущим. И это единство осмысляется в первую очередь через единство частей внутри себя, именно поэтому «познай себя [82] – познаешь других». Вот так и образуется единое Тело Христа.

Глава 22

Мк. 10:1–27

Позволительно ли разводиться – Благословение детей – Богатый юноша

Мк. 10:1–9 «Отправившись оттуда, приходит в пределы Иудейские за Иорданскою стороною. Опять собирается к Нему народ, и, по обычаю Своему, Он опять учил их. Подошли фарисеи и спросили, искушая Его: позволительно ли разводиться мужу с женою? Он сказал им в ответ: что заповедал вам Моисей? Они сказали: Моисей позволил писать разводное письмо и разводиться. Иисус сказал им в ответ: по жестокосердию вашему он написал вам сию заповедь. В начале же создания, Бог мужчину и женщину сотворил их. Посему оставит человек отца своего и мать и прилепится к жене своей, и будут два одною плотью; так что они уже не двое, но одна плоть. Итак, что Бог сочетал, того человек да не разлучает».

Тема кажется очень насущной и актуальной. Мы очень часто переносим на современную реальность тексты из далекого прошлого, не учитывая разницу контекстов того и нашего времени. А разница между тем колоссальная. Кажется, что это все как будто про нас и, более того, как будто про то, что брак – священная история, и развод ни в коем случае не разрешен. Если следовать логике этого повествования, получается, что всегда нужно жить вместе и ни в коем случае не расставаться. Только терпи мужа и смиряйся, ведь нельзя разрушать то, что Бог сочетал, написано же: «человек да не разлучает».

Но сначала стоит разобраться с контекстом. По иудейским законам развод как социальное явление действительно был разрешен. Мужчина мог развестись с женой. А вот жена с мужем – не могла. Причин, по которым мужчина мог развестись с женой, было несколько. Было две школы толкования устного закона: Бейт-Гилель и Бейт-Шамай – и, в зависимости от взглядов, развод был обусловлен разными причинами. Итак, мужчина может развестись, если найдет в женщине что-то неприятное. И это «нечто неприятное» толковалось школами по-разному. Одна школа говорила, что «нечто неприятное» – это супружеская измена либо отсутствие девственности до вступления в брак. Это считалось поводом, чтобы отпустить женщину и дать ей разводное письмо. А другая школа, более либеральная, под чем-то «неприятным» понимала все, что может не понравиться мужчине: представьте, жена кофе не сварила или косу не заплела – вот и основание для развода. Закон дает одну фразу, которую толкуют весьма широко в зависимости от множества факторов.

Что касается измены, в контексте ветхозаветных порядков она была возможна только в том случае, если есть заключенный брак. При этом никогда измена не совершалась в отношении жены, всегда только в отношении мужчины. Если есть супружеская пара, и жена имеет половую связь на стороне с другим мужчиной, то она совершает грех прелюбодеяния против своего мужа, и другой мужчина тоже совершает грех прелюбодеяния против мужа этой женщины. Если женатый мужчина имеет связь с незамужней женщиной, то, согласно закону, никакого прелюбодеяния он не совершает. Этот мужчина не совершает грех прелюбодеяния против женщины, которая является его женой, а так как другая женщина не замужем, то и против другого мужчины. В Ветхом Завете все очень просто: грехи в этой сфере совершаются только против другого мужчины, но не против женщины. Иными словами, здесь в первую очередь защищаются права мужчин. То есть, по сути, мужчина в браке абсолютно свободен. Границы его свободы очерчиваются лишь чужим браком, но не собственным. Например, если женатый мужчина отправляется к проституткам, это не очень хорошо, но не считается грехом. А вот если замужняя женщина совершает нечто подобное, это уже грех измены. Поэтому закон дает указания, что разводиться можно только мужчине. У женщины такого права нет. Она не рассматривается как полноценный субъект права, как человек, способный принимать самостоятельное решение, которое позволяет ей избавиться от брака. Даже если бы она этого захотела, имущественные отношения построены таким образом, что имущество при разводе ей дает муж, если захочет, а если не захочет, может и не дать. И тогда она просто останется на улице. Однако здесь не надо видеть специфического заговора каких-то злых мужчин, которые это все устроили. Для этого есть определенные экономические предпосылки, связанные не только с уровнем развития сознания человека, но и с типом хозяйствования. Поэтому, читая эти тексты, мы напрасно думаем, что там действуют те же социальные законы, что и сейчас. Это не так.

Иисус в ответ на провокацию задает фарисеям встречный вопрос: а что сказал Моисей? Закон Моисея действительно разводы такого рода позволяет. И вот здесь мы впервые сталкиваемся с открытой критикой закона Моисея: «…по жестокосердию вашему…». Если в других местах Иисус говорит, что он пришел не нарушить закон, а исполнить, то здесь он критикует ветхозаветную норму, которая не соответствует человечности. Получается, данная в законе заповедь Моисея не является заповедью, данной от Бога, – так можно трактовать слова Иисуса. Если же это заповедь не Моисея, а действительно Бога, тогда Иисус должен был бы уточнить, что не Моисей дает эту заповедь по жестокосердию, а непосредственно сам Бог. Из этого отрывка можно сделать вывод, что Моисей дал эту заповедь исходя из своих собственных соображений, а не потому, что ему было соответствующее божественное повеление.

Здесь возникает вопрос: а остальные заповеди тоже даны Моисеем исходя из его собственного разумения, или только эта? Как понять, что только эта, а не все остальные? Или Бог и эту заповедь дал, учитывая жестокосердие? Мы сталкиваемся с крайне неприятной ситуацией изменения законодательных норм, в том числе и нравственных. Мы видим критику ветхозаветной морали и фактически ее отмену, что неизбежно наводит на мысли следующего рода: если это возможно единожды, почему невозможно и в дальнейшем? В древности была одна мораль, люди были жестокосердные, а теперь они немножко морально выросли, и вот Иисус дает им другую мораль. Но кто сказал, что не может быть еще какой-то новой морали?

Следующий момент, который требует осмысления в данном отрывке: «Подошли фарисеи и спросили, искушая Его». А в чем здесь искушение? В законе все недвусмысленно написано. Если только в рассуждениях относительно причин позволительности и что же такое это «нечто неприятное». Но есть еще одна возможная причина, почему фарисеи заводят разговор про развод: ситуация с Иродом Антипой и Иродиадой [83]. Здесь любопытно, что Иродиада сама оставила мужа (у царей и высших слоев общества были свои нравы) и вышла замуж за Ирода. Это была крайне неприятная с точки зрения закона ситуация, за которую Иоанн Предтеча и обличал Ирода, за что и поплатился головой. Поэтому, возможно, это была попытка спровоцировать Иисуса на высказывание относительно супружества Ирода.

«Иисус сказал им в ответ: по жестокосердию вашему он написал вам сию заповедь. В начале же создания, Бог мужчину и женщину сотворил их. Посему оставит человек отца своего и мать и прилепится к жене своей, и будут два одною плотью; так что они уже не двое, но одна плоть. Итак, что Бог сочетал, того человек да не разлучает». Какой конкретно человек? Согласно иудейским законам, в вопросы брака не мог вмешиваться никто. После заключения брака супруги сами решают, как они живут, вернее, решает муж. Хочет – пользуется этой женой и дает права ее детям, не хочет – не дает. У мужчины могли быть и наложницы. Хотя ко времени жизни Иисуса браки уже относительно моногамны, но закон наложниц не отменял. Нравы окрестных народов начинают влиять на евреев определенным образом. Иными словами, к новым нормам морали и поведения людей толкают не религиозные предписания, а общий уровень сознания. Ко времени Иисуса институт наложниц исчезает не благодаря специальным религиозным предписаниям на этот счет (наоборот, религиозные нормы разрешали подобные практики), а благодаря тому, что евреи перенимают новые нормы у окружающих их других цивилизаций.

Поскольку исчезновение института наложниц произошло как бы само собой и не было связано со специфическим религиозным законодательством, этот вопрос и возникает: позволительно разводиться или нет. Закон говорит одно, а на практике происходит другое. Как же тогда быть с законом? Фактически Иисус дает людям новую мораль, переписывая старую. Суть этой морали не в том, что развод невозможен – он и раньше не особо поощрялся. Закон всегда защищал интересы мужчины и интересы продолжения рода в первую очередь, поэтому, как правило, развод происходил в тех случаях, когда женщина была бесплодна или был зафиксирован факт измены. Либеральная школа предлагала другие варианты, но на практике их использовали редко, ведь главной задачей на тот момент было умножение рода, и мужчина использовал развод, если этому что-то препятствовало. Естественно, женщина в этой ситуации страдала, потому что она была совершенно бесправна и ничем не защищена.

Вопрос, который здесь поднимается, – вовсе не о том, что развод невозможен в принципе. Развод – это ситуация, когда женщину можно выкинуть на улицу ни с чем. То, о чем говорит Иисус, в первую очередь обращено к мужчинам, и и смысл его слов в том, что женщина – человек, у которого есть права, равные правам мужчины. Здесь речь идет про новый тип отношения к женщинам. Если мужчина собрался разводиться, он должен понимать, что это неправильно. В первую очередь Христос стремился защитить права женщины. Если следовать этой логике, если сохранение брака не способствует соблюдению прав одной из сторон, развод не только возможен, но и необходим, потому что иначе чьи-то права или человеческое достоинство страдают – например, в ситуациях насилия.

Мк. 10:10–12 «В доме ученики Его опять спросили Его о том же. Он сказал им: кто разведется с женою своею и женится на другой, тот прелюбодействует от нее».

То есть, если муж нашел в жене «нечто неприятное» и развелся, он прелюбодействует. Это вообще невозможная формулировка для Ветхого Завета. Для ветхозаветных слушателей здесь фактически происходит правовая революция, потому что раньше совершить прелюбодейство против жены было невозможно. Жена – собственность, поэтому измена ей невозможна. Измену можно совершить в отношении другого мужчины – это как что-то своровать, украсть у него верность его жены. Иисус совершает принципиальный правовой переворот, который подразумевает, что женщина является субъектом права.

Обратите внимание, что тема с разводом поднимается вновь наедине с учениками: «В доме ученики Его опять спросили Его о том же». Почему ученики опять поднимают тему развода, что здесь непонятного? Иисус сказал, что в законе Моисея было так, а нам теперь надо делать иначе. Им действительно сложно понять, как это возможно, что жена уже не собственность мужа, поэтому они уточняют у Иисуса еще раз. Однако слова Христа вполне конкретны: «Кто разведется с женою своею и женится на другой, тот прелюбодействует от нее».

Мк. 10:12 «и если жена разведется с мужем своим и выйдет за другого, прелюбодействует».

Этот стих вообще очень странный: для ветхозаветного времени такая ситуация невозможна. Жена не может развестись с мужем – просто по закону. Кроме того, муж – ее социальная защита, потому что только ему принадлежат все ресурсы. Вполне возможно, что этот стих – поздняя интерполяция. Либо же намек на ситуацию с Иродиадой, которая сама оставила мужа и вышла за Ирода. Иными словами, это как ответ фарисеям, которые пришли искушать Иисуса, но дается этот ответ не фарисеям, а ученикам наедине: в общем-то, не принципиально, кто от кого уходит. Говоря об этом, Иисус продолжает линию Иоанна Предтечи. Здесь очень важно понимать контекст, потому что можно просто сказать: женщине тоже нельзя разводиться с мужем. Однако же, если мы не считаем этот стих интерполяцией, он относится только к Иродиаде, потому что больше говорить такое не о ком. Она развелась вовсе не потому, что муж был насильником или абьюзером. Она просто захотела больше власти, т. е. использовала брак как рычаг достижения определенных карьерных высот. Таким образом, стих Мк. 10:12 нельзя понимать вне контекста.

А будет ли прелюбодеянием развод в силу причин, связанных с домашним насилием? Можно ли таким разведенным снова вступать в брак? Согласно этому тексту, любой подобный брак – прелюбодеяние по определению, и православная церковная традиция даже выработала специфические каноны на эту тему. Церковь обычно благословляет один брак венчанием, а если происходит развод, это считается грехом и накладывается покаянная епитимья. Если потом кто-то из бывших супругов хочет снова вступить в брак, дается благословление на второй брак и совершается чин венчания второбрачных, который отличается от чина венчания новобрачных тем, что носит сугубо покаянный характер, и все происходит уже не так торжественно, как первое венчание. Никакого чина развенчания в церкви не существовало, не существует и не предполагается. Первое венчание никак не отменяется. Теоретически – в крайнем случае – можно заключить и третий брак, хотя считается, что лучше этого не делать. Таков нынешний канон, в нем брак считается единственным и нерушимым. А в контексте библейской эпохи такое отношение к браку было прорывом, потому что позволяло защитить имущественные права женщин. В новом христианском браке мужчина не может избавиться от жены просто потому, что она сделала что-то не так. Он не может просто выбросить ее на улицу, коль скоро вызвался быть ее мужем.

Так как же быть в случае с тем же насилием в браке или с ситуацией, когда кто-то из супругов наркоман или алкоголик? Ведь кто-то страдает (кстати, не обязательно женщина). Алкоголизм, к примеру, имеет не только психологические последствия, но на поздних стадиях и физиологические. На определенном этапе наступает органическое поражение мозга, и получается уже фактически человеческая оболочка с остатками человеческой психики, но с отсутствием личности – по сути, биоробот. Нужно это терпеть? В такой ситуации, оставаясь в браке, человек разрушает сам себя. Это история про созависимость, синдром жертвы. И что же, надо следовать тексту, который говорит, что разводиться ни в коем случае нельзя?

На самом деле, если действительно следовать логике этого текста, разводиться не только можно, но и нужно. Потому что это касается защиты человека. Но если следовать не логике, а букве этого текста, – тогда, конечно, нельзя. Что мы пытаемся уловить: дух текста или букву? Каноны построены на букве, а не на духе, именно поэтому они категорически запрещают развод. Хотя, например, современная социальная концепция предполагает, что алкоголизм, наркомания, игромания и т. п. – основание для развода, но с оговорками, что это очень плохо. То есть чувство вины идет обязательным «довеском» к разводу.

Важно понять, кого именно данный текст подразумевает под словом «человек» в высказывании «что Бог сочетал, того человек да не разлучает». Здесь под «человеком» понимается мужчина, у которого было право расторгнуть брак, тогда как у женщины его не было. Что самое главное, если мужчина хотел развестись, у нее не было права отказаться, это было односторонним решением мужчины. Слова Иисуса фактически упразднили право на развод вообще. Получается, он забрал у мужчины то, что у него было, а женщине ничего не дал, но ничего и не забрал. Здесь мы еще не видим полного осознания прав человека, но уже видим, что эта тема крайне болезненна.

Допустим, Иисус мог бы сказать, что женщина тоже имеет право разводиться, но тогда для этого не было никаких социальных оснований: у женщины не было финансовой самостоятельности. То, что сегодня женщина имеет право на развод, возникло не из религиозных установок, ведь не пришел новый пророк и не сказал, что у нее есть такое право. Здесь дело в определенном уровне человеческого сознания. Ситуация, которая рассматривается Иисусом, – логическое продолжение уровня сознания, который тогда уже был достигнут. Иисус просто констатирует данность, критикуя ветхозаветные законы (что опять же наводит на размышления относительно того, кто же эти законы дал).

По той же причине неготовности сознания подобная ситуация произошла и с рабством. Христианская идея равенства и божественного достоинства человека не отменила рабства. Более того, в христианских империях – Римской и Византийской – была принята форма рабства по римскому образцу, а вовсе не по ветхозаветному еврейскому. У евреев было принято отпускать рабов раз в семь лет, и права рабов хоть как-то защищались, а в институте римского рабства права рабов не защищались никак и никто их никуда не отпускал. Византийская империя приняла за основу своего рабовладельческого строя эту же римскую модель. И, заметьте, нигде в Евангелиях или в Посланиях апостолов мы не встретимся с тем, что рабство осуждается. Есть только одно место у Павла (1Кор. 7:21), которое в синодальном переводе выглядит так, что можно подумать, будто автор осуждает рабство. На самом деле все наоборот – апостол Павел даже рекомендует оставаться в рабстве тому, кто имеет возможность свое положение изменить. И святые отцы не осуждали рабовладения. В России крепостное право было отменено лишь в XIX веке, а ведь это была христианская империя. И опять же, отменили его не потому, что для этого было какое-то особое религиозное указание. Некоторое вещи отменили не потому, что был «глас с неба», а потому что осознали, что это плохо. То есть для многих моральных установок никакие специфические указания с неба не нужны. И это наводит на мысль, что, возможно, и все остальные убеждения, которые когда-либо возникали, в том числе в Ветхом Завете, представляют собой обычную эволюционную историю. И подтверждение мы видим в самом монологе Иисуса: он указывает на это, говоря, что Моисей дал заповедь по жестокосердию людскому, а не потому, что так правильно.

Мк. 10:13–16 «Приносили к Нему детей, чтобы Он прикоснулся к ним; ученики же не допускали приносящих. Увидев то, Иисус вознегодовал и сказал им: пустите детей приходить ко Мне и не препятствуйте им, ибо таковых есть Царствие Божие. Истинно говорю вам: кто не примет Царствия Божия, как дитя, тот не войдет в него. И, обняв их, возложил руки на них и благословил их».

Иисус уже использовал детей как рычаг воздействия на сознание учеников, пытаясь намекнуть им, что они не на военном совете, а на мирных посиделках. Присутствие детей свидетельствовало о том, что никакого восстания не предполагается.

В этом тексте есть социальная подоплека. Только что был рассказ про прелюбодейство и права женщин, а здесь, по сути, про права детей. Дети в ветхозаветном обществе никакими правами не обладали, родители имели над ними полную власть: они могли убить детей, выгнать на улицу. До определенного возраста дети в доме родителей были фактически наравне с рабами.

Этот эпизод тоже является примером социальных изменений. Детей приводят к Иисусу, чтобы он прикоснулся к ним, благословил. Почему ученики их не пускают? У учеников по-прежнему в голове идея восстания, а детям не место на военных советах. Ученики просто действуют согласно привычным нормам, а Иисус эти нормы убирает. Он благословил, обнял детей и сказал, что нужно принимать Царство Божие, как дитя.

Образ ребенка отсылает к архетипу Младенца, для коллективного бессознательного одному из ключевых. Что это значит – принимать Царство Божие, как дитя? Царство Божие нельзя завоевать, о чем Иисус недвусмысленно говорит, позволяя детям присутствовать. Говоря, что Царство Божие нужно принять, как дитя, он намекает на то, что в Царство Божие нужно как бы родиться. Его нельзя завоевать, в него можно попасть, как попадает ребенок, рождающийся на свет. А чтобы родиться, как очень скоро выяснится, нужно сначала умереть. Ветхий человек умирает, новый рождается. В концепции Юнга архетип Младенца – неотъемлемая часть архетипа и Солнца (бога), и Антропоса (человека), а дальше и самости, и связанной с ней божественной фигуры. В общем, принять Царство Бога можно только как дитя, родившись в него, а не завоевывая мечом. Это реальность, которая осуществляется внутри тебя – и только потом вокруг.

Итак, в этом отрывке заключен двойной смысл. С одной стороны, это про то, что Царство Божие мы принимаем как младенцы, рождаясь в это Царство, а с другой стороны, это опять про изменение социальных норм – про статус детей. То, что для Ветхого Завета было нормой, в Новом Завете становится предосудительным, и опять вовсе не потому, что так велел божественный глас сверху.

Мк. 10:17–27 «Когда выходил Он в путь, подбежал некто, пал пред Ним на колени и спросил Его: Учитель благий! что мне делать, чтобы наследовать жизнь вечную? Иисус сказал ему: что ты называешь Меня благим? Никто не благ, как только один Бог. Знаешь заповеди: не прелюбодействуй, не убивай, не кради, не лжесвидетельствуй, не обижай, почитай отца твоего и мать. Он же сказал Ему в ответ: Учитель! все это сохранил я от юности моей. Иисус, взглянув на него, полюбил его и сказал ему: одного тебе недостает: пойди, все, что имеешь, продай и раздай нищим, и будешь иметь сокровище на небесах; и приходи, последуй за Мною, взяв крест. Он же, смутившись от сего слова, отошел с печалью, потому что у него было большое имение. И, посмотрев вокруг, Иисус говорит ученикам Своим: как трудно имеющим богатство войти в Царствие Божие! Ученики ужаснулись от слов Его. Но Иисус опять говорит им в ответ: дети! как трудно надеющимся на богатство войти в Царствие Божие! Удобнее верблюду пройти сквозь игольные уши, нежели богатому войти в Царствие Божие. Они же чрезвычайно изумлялись и говорили между собою: кто же может спастись? Иисус, воззрев на них, говорит: человекам это невозможно, но не Богу, ибо все возможно Богу».

История с богатым юношей – про то, что имущество привязывает человека ко всему материальному и является одним из главных якорей эго в мире, где оно пытается хоть как-то зацепиться и создать для себя иллюзию могущества. Это состояние не дает вырваться из плена иллюзий в мир многообразия и принятия всего остального, других людей. Метафора с верблюдом и игольным ушком – обычная гиперболизация. Тут действительно подразумеваются верблюд и игольное ушко, нет необходимости говорить, что верблюд – это какая-то веревка, слишком толстая для маленького игольного ушка, или что игольное ушко – это особенные ворота в Иерусалиме, в которые не мог пройти верблюд. Так вот, богатому сделать это невозможно. Возникает вопрос, а где критерии богатства? Вот у кого-то есть 10 тысяч рублей. Это много или мало? Для того, у кого есть миллион, – не очень много, а для того, у кого есть только 10 тысяч, – это уже богатство. Так от какой цифры нужно отталкиваться, чтобы сказать: этот человек может войти в Царство Божие, а вот этот не может? Критерий прост: тот, кто пытается с помощью эго привязаться к материальному миру, закрывает себе вход в Царство. А такая привязка эго есть у всех нас.

Ученики удивляются и ужасаются. Только что им объяснили, что жены не принадлежат мужчинам, потом дети, входящие в Царство Небесное, а теперь оказывается, что и материальный достаток – это тоже плохо. Фактически, все три столпа ветхозаветного благоденствия только что были уничтожены. У женщин есть права, нужно быть как дети, а богатство вообще мешает войти в Царство Божие. А ради чего тогда жить? А зачем тогда это Царство нужно? Что с ним делать? А самое главное, заметьте, ученики здесь сразу правильно поняли Христа и не стали выяснять критерии богатства. Они сразу попытались понять самое главное: если я хоть к чему-то привязываюсь, в Царство Божие я не войду, но кто же может войти? На это Иисус дает потрясающий ответ: «Человекам это невозможно, но не Богу; ибо все возможно Богу». Что значит «возможно Богу»? Для меня, получается, это никак невозможно, ведь я – человек, и только Бог может меня туда ввести. Ну, а дальше знакомая история: коль скоро для меня это невозможно, а возможно только для Бога, мне остается только плыть по течению.

Вернемся к первому фрагменту: «Посему оставит человек отца своего и мать и прилепится к жене своей, и будут два одною плотью; так что они уже не двое, но одна плоть. Итак, что Бог сочетал, того человек да не разлучает». То есть человек разлучать не может, может только тот, кто сочетал, – то есть Бог. А как понять, что Бог разлучает? Если человек умер или без вести пропал – наверное, Бог разлучил, мы увидим здесь промысел Божий. Обратимся к окончанию: «Когда выходил Он в путь, подбежал некто, пал пред Ним на колени и спросил Его: Учитель благий! что мне делать, чтобы наследовать жизнь вечную? Иисус сказал ему: что ты называешь Меня благим? Никто не благ, как только один Бог». Вся эта история нанизана на одну и ту же веревочку, на один и тот же смысловой стержень: принимать решение о разводе, входить в Царство Божие, быть благим может только Бог, больше никто. Поэтому ты, человек, в Царство Божие войти не сможешь, а если так, можно сесть в уголочек и сказать: «Я готов, Господи, спасай меня, ибо я сам из себя ничего не представляю». Это один вариант. Понятно, что вариант сидеть, страдать и никуда не дергаться очень заманчив и не предполагает никакой ответственности за свою жизнь. Но есть другой вариант, который, как правило, фрустрируется человеческим сознанием, хотя он очевиден: если человеку невозможно войти в Царство Божие, а возможно только Богу, значит, человеку нужно стать Богом. И если ты станешь Богом, то и вопрос с разводом сможешь решать как Бог, исходя из того уровня сознания, который у тебя есть как у Бога, а не как у человека. Если ты стал Богом, вопрос с привязкой к имуществу ты можешь решать как Бог, а не как человек.

Сознание Бога не привязано к одному человеку, сознание Бога – это совокупность всех сознаний. И если ты хочешь стать Богом, нужно буквально открепиться от своего эго и стать всем, научиться понимать и осмыслять все Тело. Для этого нужно отлепиться от привязанности к материальному имуществу и иметь его так, как будто ты его не имеешь. И с браком здесь та же самая история: ты в браке, но как будто не в браке. Мы и к другому человеку привязываемся тоже через эго и делаем другого как бы продолжением своего эго. Здесь и корни проблем с правами женщин и домашним насилием. Царство Бога подразумевает, что для того, чтобы в него войти, ты реально должен стать Богом и перестать быть человеком. А до тех пор, пока ты остаешься человеком, в Царство Бога ты не войдешь. Просто сидеть и говорить: «Господи, спасай меня», – так не работает. Это как раз позиция того самого раба, который взял талант и закопал его в землю, сказав, что он ничего не умеет и ждет хозяина, чтобы позже все отдать ему.

Обратите внимание, когда мы начинаем подобным образом воспринимать текст, все притчи складываются в одну общую понятную картину. Но почему мы не видим этой картины сразу? Причина проста: мы не хотим этого увидеть, это слишком страшно. Это сразу накладывает на нас огромную ответственность. Ведь человек не должен разрушать то, что сочетал Бог. А Бог может? Может. Станешь Богом – будешь сам решать. А пока не стал Богом, ты ничего решать не можешь.

Чтобы стать Богом и войти в его Царство, нужно в него буквально родиться на правах младенца, а для этого придется сначала умереть. И вот это является для человека самым жутким страхом – это ведь все по-настоящему, и эго пытается нас остановить. Мы выбираем другой путь, предпочитая считать, что Бог сам, без нашего участия проведет нас в свое Царство. Вот только, даже если тебя туда проведут, кем ты будешь в Царстве Бога, если ты по-прежнему остаешься человеком?

Глава 23

Мк. 10:28–52

Обещание награды – Будут первые последними, и последние первыми – Третье предсказание о смерти и воскресении – Просьба сыновей Зеведеевых – Исцеление слепого Вартимея

Мк. 10:28–31 «И начал Петр говорить Ему: вот, мы оставили все и последовали за Тобою. Иисус сказал в ответ: истинно говорю вам: нет никого, кто оставил бы дом, или братьев, или сестер, или отца, или мать, или жену, или детей, или земли ради Меня и Евангелия, и не получил бы ныне, во время сие, среди гонений, во сто крат более домов, и братьев и сестер, и отцов, и матерей, и детей, и земель, а в веке грядущем жизни вечной. Многие же будут первые последними, и последние первыми».

Слова Петра свидетельствуют о том, что ученики по-прежнему не понимают Иисуса (мы увидим это ниже очень наглядно), и рассуждения, что нужно стать Богом, для учеников пока никак не звучат. Петр пытается уточнить, могут ли ученики, которые оставили все и последовали за Христом, войти в Царство: невозможно богатому, но они же не богатые? В принципе, логика Петра абсолютно правомерна и внешне полностью укладывается в контекст того, о чем говорил Иисус (хотя на самом деле он говорил несколько о другом). Действительно, ученики оставили все и пошли за Иисусом, соответственно, их наверняка должны пустить в Царство Божие – такова логика Петра. А вот логика Иисуса другая: пустят тех, кто сможет стать Богом. Для Петра это пока непостижимо, но Иисус и не пытается его переубедить, а просто говорит о том, что нужно оставить. Обратите внимание, что эти максимы Иисуса катастрофически нетрадиционны для того общества. Даже сегодня, если кто-то скажет, что ты должен бросить дом, братьев, сестер, мать, жену, отца, имущество, детей ради идеи, – что мы подумаем об этой идее или об этом человеке? Это назвали бы просто экстремизмом. Однако мы читаем эти слова, более того, называем Евангелие священной книгой. То есть когда мы читаем этот эпизод, у нас работает ментальная резервация: ну это же Иисус, ради него можно. Да, Иисус совершенно четко говорит об оставлении земных привязанностей, но ради благой вести и того, чтобы идти и проповедовать какую-то идею – идею, за которую тебя будут гнать и, может быть, даже убьют. Но уже сейчас ты получишь во сто крат больше домов, детей, матерей, отцов, земель. Ты получишь, по сути, все, правда, не поясняется, что конкретно. И в веке грядущем – жизнь вечную. И еще вот это: «Многие же будут первые последними, и последние первыми».

Итак, вроде слова Иисуса подразумевают, что человек должен сделать выбор между идеей и родовыми связями. История с родом очень часто может держать человека в каких-то стереотипах, которые могут вступать в противоречия с идеей, которую он хотел бы проповедовать. Чем ниже уровень развития психики, тем ниже уровень индивидуализации человека и его личной свободы. И наоборот: чем выше уровень развития психики – тем выше уровень личной свободы и индивидуализации. Уровень идей очень часто вступает в противоречие с семейными привязанностями. Часто кровное родство является препятствием, чтобы искреннее служить каким-то идеям. Но даже в нашу эпоху эти слова редко вызывают желание им следовать. И самые верующие люди сегодня не бросают своих жен, детей и матерей. Здесь речь, скорее, именно о том, что ты буквально перестаешь быть членом этого сообщества. Это не обязательно означает буквально бросить дом и уйти. Это про ценности – вложить свою жизнь во что-то другое, в идею. Вообще, это очень неприятно звучит, но если читать как написано и не пытаться как-то осмыслить, то это радикальный ригоризм, который не предполагает полумер. Петру этот ригоризм понятен, ведь он и остальные ученики идут на войну – естественно, они бросили и жен, и матерей, и детей ради царства. Никто из них не предполагает, что все это они бросили навсегда. В их представлении это просто временная мера, завоюют царство, тогда и вернутся. И тогда жен, и матерей, и детей, и земель – всего этого станет больше. Ну и плюс к этому прибавляется та самая жизнь вечная, Царство Божие, которое обещано, но которое они совершенно не понимают и не осознают.

По идее, Петр получил ответ, который его полностью устраивает: апостолы поступили правильно, бросив все, за это они получат награду. Но есть один крайне важный нюанс: «первые станут последними и последние – первыми». Эта фраза не вполне понятна, если читать ее буквально, но в контексте смыслов, которые вкладывает туда Иисус, все как раз логично (мы к этому моменту еще вернемся в Мк. 10:42–45). Апостолы полагают, что они отправляются на войну, поэтому те, кто будет в первых рядах, вовсе не обязательно войдут в Царство, ну или войдут, но последними. А Иисус пытается им объяснить, что все будет совсем не так, как они себе представляют.

Мы и сегодня нередко думаем, что в Царстве Божием будет нечто конкретное. Но может так получиться, что то, что мы себе представляем, – это вовсе не то, чего нам хочется. Ученики тоже не очень хотели того, что произошло впоследствии, ведь они шли воевать за великий святой Израиль, за великую идею, за подлинного царя и настоящее царство – это все, чего они хотели, несмотря на то, что Иисус уже неоднократно пытался им объяснить, насколько все будет иначе. Им очень сложно перестроиться, они даже не понимают слов, которые он использует. И хотя все будет не так, как они думают, это не отменяет того самого факта, что ради Царства Божия, ради Евангелия и Иисуса нужно все оставить и от всего отвязаться.

Представьте, вам скажут в храме: бросайте свои национальные ценности, посвятите себя идее великого Царства Божьего, идите и проповедуйте. И что делать – бросать семью? Нет, дело не в том, чтобы оставить своих домашних, а в том, к чему мы себя привязываем. По большому счету, бессмертие, которое обещает Иисус, возможно на контрасте с бессмертием, которое обычно предполагает для себя человек. Ведь человек, как правило, пытается достичь бессмертия на уровне родового развития: очень простым способом – продолжением рода. Ты бессмертен, потому что бессмертен твой род. Именно поэтому прекращение жизни рода в библейское время было великим горем, это фактически означало конец. Умер род – значит, умерли все, кто принадлежал к этому роду. Пока существует твой род, в этом роде как бы живут все, включая тебя, даже если ты уже умер. В ветхозаветной истории, книге Бытия, бессмертие мыслилось как бессмертие народа: ты бессмертен потому, что принадлежишь к некоему избранному народу.

Здесь совершенно другая история. Иисус говорит о том, что не надо принадлежать ни к какому конкретному народу. Важно принадлежать к идее. И, собственно говоря, ты обеспечиваешь себе бессмертие за счет того, что посвящаешь себя какой-то идее, которая потом живет и распространяется.

Мк. 10:32–34 «Когда были они на пути, восходя в Иерусалим, Иисус шел впереди их, а они ужасались и, следуя за Ним, были в страхе. Подозвав двенадцать, Он опять начал им говорить о том, что будет с Ним: вот, мы восходим в Иерусалим, и Сын Человеческий предан будет первосвященникам и книжникам, и осудят Его на смерть, и предадут Его язычникам, и поругаются над Ним, и будут бить Его, и оплюют Его, и убьют Его; и в третий день воскреснет».

Итак, они идут в Иерусалим. Ученики полагают, что цель этого похода – поднять восстание, а сначала увеличить число единомышленников. После многолюдных собраний в пустыне, где происходило кормление хлебами, ученики видят, что у них есть значительная народная поддержка. Люди Иисусу доверяют, они готовы увидеть в нем вождя, хотя он сам всячески избегает этой роли. Из-за его сопротивления ученикам страшно, ведь, по их мнению, сам Иисус нагнетает обстановку. Петр уже высказывал ему свои мысли на этот счет, за что получил жесткий отпор: «отойди от меня, сатана» (Мк. 8:33).

Мк. 10:35–37 «Тогда подошли к Нему сыновья Зеведеевы Иаков и Иоанн и сказали: Учитель! мы желаем, чтобы Ты сделал нам, о чем попросим. Он сказал им: что хотите, чтобы Я сделал вам? Они сказали Ему: дай нам сесть у Тебя, одному по правую сторону, а другому по левую, в славе Твоей».

Пока они шли, Христос рассказывал им про смерть, воскресение, а ученики по-прежнему делили места. И вот Иаков с Иоанном оказались самыми сметливыми, выбрали удачный момент и, не стесняясь остальных 10 учеников, попросили о возможности быть самыми приближенными. Как мы помним, Иисус обычно берет Иакова, Иоанна и Петра на некоторые «особые задания» (например, преображение на горе), вот они и решили использовать ситуацию в свою пользу. Вообще, Иаков и Иоанн рассудили справедливо: учитель их выделяет среди прочих учеников и часто берет с собой. Поэтому они подошли и вежливо попросили, чтобы быть подле Иисуса, один слева, а другой справа.

Кстати, эта история только у Марка изложена так честно. Матфей в своем тексте делает хитрый ход, описывая эту же ситуацию, – он говорит, что это мать Иакова и Иоанна пришла к Иисусу просить для сыновей первое место. Тем самым он оправдывает братьев. Мать – женщина, что с нее взять.

Мк. 10:38 «Но Иисус сказал им: не знаете, чего просите. Можете ли пить чашу, которую Я пью, и креститься крещением, которым Я крещусь?»

Слово, которое стоит здесь в переводе, не соответствует оригинальному тексту. То есть везде, где мы говорим «креститься», на самом деле следует читать оригинальное греческое слово βαπτίζω [84], которое переводится «погружать», «купать». «Крещение» – это славянский неологизм, который не имеет никакого отношения к оригинальному евангельскому тексту. Буквально можно было бы перевести так: «можете ли пить чашу, которую я пью, и погружаться так, как я погружаюсь»? То есть отдаваться делу так, как отдается Христос. Само слово «крещение» здесь только путает читателей, это уже последующая богословская интерпретация, причем довольно вольная.

Мк. 10:39–40 «Они отвечали: можем. Иисус же сказал им: чашу, которую Я пью, будете пить, и крещением, которым Я крещусь, будете креститься; а дать сесть у Меня по правую сторону и по левую – не от Меня зависит, но кому уготовано».

Христос отвечает вполне логично, что они пока ничем себя не проявили.

Мк. 10:41 «И, услышав, десять начали негодовать на Иакова и Иоанна».

Другие апостолы начали негодовать, потому что их опередили, ведь все остальные тоже хотели занять некие «особые места». Их поведение свидетельствует о том, что уровень понимания учеников все так же невысок. Они по-прежнему думают, что идут воевать, все так же слышат что-то свое и, очень может быть, вообще пропускают мимо ушей некоторые слова. Они морально готовятся к сложной битве, в результате которой примерно через пару-тройку дней (срок, который, как они думают, обозначил Христос) все будет хорошо. Естественно, при такой воодушевляющей речи Иаков с Иоанном воспользовались случаем, заявили о своей верности и попробовали испросить себе особых привилегий. В самом деле, будь это обычная война, любой лидер уже давно выбрал бы себе двух приближенных (правую и левую руку). Это удобно и необходимо, тут и иерархия, и стратегия, и субординация. То есть должен кто-то быть выше, кто будет командовать другими, ведь все 12 не могут быть главными. Поэтому Иоанн и Иаков сообщают, что готовы командовать другими в этом сложном бою, в результате которого их в очень скором времени ждет победа, и раз они уже идут в Иерусалим поднимать восстание, пора кого-то назначать «старшим», пора уже кому-то «звездочки на погоны прилепить». Вот Иаков с Иоанном и отреагировали оперативнее других, Петра они решили в расчет не брать, про других учеников тоже не спросили.

Обратите внимание, Иисус очень четко осознает, что ученики его не понимают, несмотря на регулярные объяснения, да и поймут еще не скоро.

Мк. 10:42–45 «Иисус же, подозвав их, сказал им: вы знаете, что почитающиеся князьями народов господствуют над ними, и вельможи их властвуют ими. Но между вами да не будет так: а кто хочет быть большим между вами, да будет вам слугою; и кто хочет быть первым между вами, да будет всем рабом. Ибо и Сын Человеческий не для того пришел, чтобы Ему служили, но чтобы послужить и отдать душу Свою для искупления многих».

Это продолжение все той же темы – последние будут первыми, первые – последними. Кто хочет быть больше, да будет слугой, кто хочет быть первым, да будет всем рабом.

Если вернуться к теме привязанности к роду: больше всего привязывается эго. Оно пытается обессмертить себя через род. Именно на этом строится особое отношение к детям, через которых мы пытаемся себя обессмертить.

Очень сложно осмыслять все слова Христа. Он и так постоянно говорит притчами, а здесь вообще рассказывает пугающие вещи. Но в контексте войны их можно понять как-то по-своему – даже сравнение со слугами, потому что на войне все на равных, все идут в бой. Ученики четко знают, за что они собираются умирать: за великий Израиль, за царство мессии. Но как сегодня мы, уже зная все последующие события, должны читать эти слова про род? Как мы будем жить, отказавшись от рода? Ведь никто не побежит умирать за идею. Мы, скорее, будем говорить, что это не наше дело, что мы слабее апостолов. В реальной жизни все не так. Хороший пример – когда в Великий Четверг патриарх умывает ноги избранным пресвитерам, но в жизни – все наоборот. Как тогда делать по-настоящему? А по-настоящему – это оставление своего рода, отрыв от своего эго, от собственных интересов.

Ведь если кто-то хочет быть первым, то для того, чтобы утвердить свои интересы или интересы своего рода. А Иисус пытается внушить очень простую мысль: живи не ради своих интересов, а ради интересов целого – того самого Тела Церкви, Тела Христа. Это не значит, что о себе думать не надо. Надо любить других так, как любишь себя. Принадлежность к целому не отменяет любви к себе. Ты полюбил себя, понял, кто ты такой, а теперь иди и вложи себя в интересы целого – не всех, это важно понимать, а целого. В этом ключе становится понятной история про заботу о ближнем, потому что, заботясь о ближнем, ты фактически заботишься о себе как о части целого.

Итак, идея, что последние станут первыми и кто хочет больше, пусть будет всем слугой, – это не про нарочитое самоуничижение. Так часто бывает на причастии: кто-то специально всех пропускает, стараясь показать, что он самый великий грешник. Это все тот же нарциссизм, только наоборот, эта история уже давным-давно разъяснена. В первых рядах идут нарциссы, которые бьют себя в грудь и говорят «я – классный», а в последних – такие же нарциссы, только упиваются они своей ничтожностью. В обоих случаях одно и то же определение: «я здесь самый-самый» – либо самый первый, либо самый последний. Есть также, условно говоря, самые хитрые – которые идут в серединке с умыслом, что они молодцы: не лезут вперед и не смиряются ложно. То есть в очередной раз самые особые. Так что, пытаясь интерпретировать эти слова Христа как призыв к самоуничижению, мы сразу попадаем в эти ловушки. И тогда начинается показное умывание ног.

Здесь речь идет про умение служить целому, а не своим личным интересам. Если все являются частями Тела Христова, тогда все являются частью единого целого. Апостол Павел будет описывать это целое как единый организм с руками, ногами, головой. Не может рука заботиться только о себе, она заботится обо всем теле.

Мк. 10:46–52 «Приходят в Иерихон. И когда выходил Он из Иерихона с учениками Своими и множеством народа, Вартимей, сын Тимеев, слепой сидел у дороги, прося милостыни. Услышав, что это Иисус Назорей, он начал кричать и говорить: Иисус, Сын Давидов! помилуй меня. Многие заставляли его молчать; но он еще более стал кричать: Сын Давидов! помилуй меня. Иисус остановился и велел его позвать. Зовут слепого и говорят ему: не бойся, вставай, зовет тебя. Он сбросил с себя верхнюю одежду, встал и пришел к Иисусу. Отвечая ему, Иисус спросил: чего ты хочешь от Меня? Слепой сказал Ему: Учитель! чтобы мне прозреть. Иисус сказал ему: иди, вера твоя спасла тебя. И он тотчас прозрел и пошел за Иисусом по дороге».

Прекрасное заключение главы. Надо заметить, что евангелисту нельзя отказать в тонком чувстве юмора. Как мы помним, Марк готовил нас к восьмой главе серией повторяющихся событий – двумя блоками, которые буквально дублируют, дополняют друг друга. Там речь шла про исцеление слепого и глухого, которое должно было знаменовать собою глухоту и слепоту учеников, которые никак не могут осознать главное. И после этого происходят события восьмой главы, в контексте которых Петр исповедует Иисуса мессией (не нужно думать, что Петр исповедовал его тем мессией, которым исповедуем сегодня мы, он исповедовал его в своем ключе). И вот мы снова читаем про слепого.

Какой-то слепой сидит у дороги, слышит, что мимо идет Иисус Назорей, которого многие считают мессией, и начинает восклицать: «Иисус, Сын Давидов, помилуй меня!» Сын Давидов – это мессианский титул, что означает «истинный царь», «наш предводитель». И вот какой-то нищий слепой кричит, чтобы Иисус его помиловал. Слепца заставляют молчать. Но зачем? Слепой озвучивает то, что и так все понимают, почему же его заставляют молчать? Апостолы ничем особым не заняты, чтобы их от чего-то отвлекать, да и пока что слепой не просит о прозрении. Он просит лишь обратить на него внимание.

Представьте себе ситуацию: нищий калека сидит у дороги, мимо него идет царь, терять ему вообще нечего, единственное, что у него есть, – это плащ, в который он завернут и на котором спит ночью, – та верхняя одежда, которую он с себя сбросил. Это как раз тот самый случай, когда самый нищий может спокойно напрямую обращаться к царю, потому что ему нечего терять. «Обрати на меня внимание, одари меня чем-нибудь, мессия», – призывает он. Ученики думают, что он привлекает внимание и тем самым выдает тайный военный поход. Естественно, их это беспокоит: а вдруг римляне услышат, прибегут, а ведь они еще не собрали войско. И так понятно, что идет сын Давидов, мессия, но не надо об этом кричать. Вдруг он еще докричится, и Иисус возьмет его с собой. По мнению апостолов, учитель известен своими странностями, особенно в контексте его слов про то, что последние будут первыми, тогда как все должности апостолы между собой уже поделили. Им не нужны новые сложности, чтобы Христос еще и слепцу подарил какое-то место.

Как бы там ни было, слепой докричался, Иисус зовет его к себе, тот сбрасывает с себя верхнюю одежду и идет. И вот теперь Иисус спрашивает, чего слепой от него хочет. Выглядит так, словно царь услышал своего верного подданного и спрашивает, чего он хочет. Подданный просит его исцелить, Иисус отвечает: «Вера твоя спасла тебя», – после чего слепой прозревает и идет за Иисусом.

Так вот, юмор Марка здесь в том, что слепой – человек, который ничего не видит, – оказывается наиболее зрячим из всей толпы, которая окружает Иисуса. Он все понимает и совершенно правильно говорит: «Ты – сын Давидов, мессия, сделай так, чтобы я видел». То есть подтверждает, что они не собираются на войну, а просто идут в Иерусалим. Фактически слепой своим криком показал, что он по сути зрячий. Он бросил всю свою одежду и отправился за Иисусом, понимая, что может и не вернуться назад, и не факт, что плащ останется на том же месте, где слепой его сбросил. Так что в сравнении с апостолами этот слепой оказывается наиболее прав. Он оставил действительно все: не как Петр, который в самом начале уверял, что они все оставили и пошли за Христом, но при этом продолжали выбирать себе места. Этот человек сразу все бросил, продемонстрировав полное доверие. Более того, этого человека даже запомнили – его имя сохранилось в устной традиции, чтобы быть записанным в Евангелии. Правда, это не совсем имя: «вар» – приставка, обозначающая «сын», то есть Вартимей – это «сын Тимея». Марк приводит еврейское написание, а потом переводит на греческий: Вартимей – то есть сын Тимея [85]. Это вульгаризм. Евангелие вообще написано достаточно вульгарным [86] языком.

Итак, слепой сидел у дороги, услышал, что рядом идет мессия и начал кричать: «помилуй меня». И Иисус позвал его за собой, ведь они шли не на войну. Но это пока не все понимают, потому что не все готовы осмыслить, что первые могут стать последними, что главный должен быть слугой, и уж тем более, что нужно бросить свой род, чтобы посвятить жизнь идее служения целому.

Глава 24

Мк. 11:1–21

Вход Иисуса Христа в Иерусалим – Бесплодная смоковница

С этого фрагмента начинается так называемый Крестный Путь Христа.

Мк. 11:1–6 «Когда приблизились к Иерусалиму, к Виффагии и Вифании, к горе Елеонской, Иисус посылает двух из учеников Своих и говорит им: пойдите в селение, которое прямо перед вами; входя в него, тотчас найдете привязанного молодого осла, на которого никто из людей не садился; отвязав его, приведите. И если кто скажет вам: что вы это делаете? – отвечайте, что он надобен Господу; и тотчас пошлет его сюда. Они пошли, и нашли молодого осла, привязанного у ворот на улице, и отвязали его. И некоторые из стоявших там говорили им: что делаете? зачем отвязываете осленка? Они отвечали им, как повелел Иисус; и те отпустили их».

История эта крайне любопытная, но мы читаем ее обычно несколько вскользь, потому что вроде бы это все по пророчеству (Зах. 9:9): «Ликуй от радости, дщерь Сиона, торжествуй, дщерь Иерусалима: се Царь твой грядет к тебе, праведный и спасающий, кроткий, сидящий на ослице и на молодом осле, сыне подъяремной». Когда заходит речь про въезд в Иерусалим на осле, очень часто в нашей традиции это начинают толковать как знак какого-то особого смирения, однако это полное непонимание контекста, потому что для востока осел не такое уж ничтожное животное. Для евреев осел – вполне нормальное, обычное животное. Да, царь мог скакать на коне в ходе боевых действий, а в обычной мирной жизни он мог ездить на осле, поэтому никакой демонстрации смирения здесь нет. Кроме того, приближается Пасха, и Иисус с учениками как бы совершают паломничество в Иерусалим, а паломники должны входить в Иерусалим пешком. Иисус же въезжает на осле. То есть это не смирение, а, напротив, демонстрация статуса: Иисус въезжает в Иерусалим, как царь.

Ученики должны пойти и найти того осла, на которого никто не садился. То, что никто из людей на него не садился, подчеркивает, что осел нужен для сакральных целей. Для жертвоприношений, которые совершаются в храме, берут только тех животных, которые еще нигде и никак не были в употреблении, они как будто невинны. То есть, если осел еще никем не тронут, он предназначен в жертву Богу.

Обычно мы читаем эту историю так, будто это какое-то особое провидение Иисуса. Но для этого нет оснований. Эту историю можно и нужно рассматривать только в одном ключе: все это подготовленные мероприятия. Ученики считают, что все это происходит в рамках восстания, представляют, для чего все это нужно, а главное – что будет дальше. То, что Христос въезжает на осле, – исполнение пророчества, а вся история с посыланием учеников и людьми, которые должны что-то спросить, – буквально описание того, как может проявляться конспирация. Иисус говорит им следующее: «Ребята, сейчас вы пойдете вон к тем воротам, там есть два человека, вы подойдете и будете отвязывать ослика. Вас спросят: «Что вы делаете?» – вы ответите: «Он нужен Господу», – и вам сразу отдадут то, что нужно».

При этом важно понимать еще один контекстуальный момент. Когда мы встречаемся в тексте Священного Писания со словом «Господь», это вовсе не означает Бога, это может значить просто «господин». «Господь» – это архаизированный славянский вариант, который стал использоваться применительно к Богу. Вся эта история возникает только потому, что в еврейской традиции священную тетраграмму [87] было принято замалчивать или заменять другими словами. Чаще всего евреи заменяли имя Бога на слово «адонай» – «господин». Любопытно, что эта традиция сохраняется у всех народов. Например, у немцев Herr Jesus Christus, где Herr – «господин». Они так могут обращаться и к человеку, и к Богу. У поляков Pan Jezus Chrystus – то же самое, не различается обращение к Богу и к человеку, например, pan David. У нас обращения к Богу и человеку фонетически стали отличаться, но это та же самая традиция. Так что, когда мы читаем «он нужен господину», – это не про Бога, это буквально «он нужен хозяину» – господину осла. То есть осленок уже принадлежит Иисусу. Может, он его уже купил, может, договорился. Вся эта история подразумевает определенную подготовку. И ученики абсолютно спокойно ее воспринимают. Если мы имеем дело с подготовленным сценарием, мы уже можем смотреть на всю ситуацию несколько иначе. То же повторится в ситуации подготовки к Пасхе.

Мк. 11:7–10 «И привели осленка к Иисусу, и возложили на него одежды свои; Иисус сел на него. Многие же постилали одежды свои по дороге; а другие резали ветви с дерев и постилали по дороге. И предшествовавшие и сопровождавшие восклицали: осанна! благословен Грядущий во имя Господне! благословенно грядущее во имя Господа царство отца нашего Давида! осанна в вышних!»

Это так называемый Вход Господень в Иерусалим. Обратите внимание, что у Марка этот вход описывается вполне сдержанно, ничего не говорится о сверхъестественном скоплении народа. К тому же, если бы действительно это событие носило глобальный характер – въезд в Иерусалим человека с мессианскими притязаниями, сопровождавшийся народным почитанием, – все закончилось бы в течение нескольких часов, просто потому что ближайший римский легион всех бы разогнал. Римляне и так недолюбливали евреев за их беспокойный характер, а тут появляется Иисус, на которого смотрят как на будущего царя Израиля. Интересно, что Матфей пишет несколько иначе: «Весь город пришел в смятение» (Мф. 21:10) – но это маловероятно. Откуда все это почитание, и кто, собственно говоря, режет ветви и стелет одежды? Во-первых, есть группа учеников, которые полностью отыгрывают эту ситуацию. Они делают то, что должно делать перед царем: оказывают почтение, которое и положено демонстрировать входящему в город мессии. Однако массового характера это событие иметь не могло. Когда мы смотрим на какую-нибудь икону, которая изображает вход в Иерусалим, и видим там большое количество народа, это не исторически достоверное изображение. Будь это действительно масштабное событие, город давно находился бы на военном положении: римляне очень серьезно относились к вопросам безопасности и порядка. Поэтому вход в Иерусалим имел достаточно спокойный характер, и Марк именно это и показывает.

Любопытно, как эта ситуация описана в Евангелии от Иоанна: «Иисус же, найдя молодого осла, сел на него, как написано: Не бойся, дщерь Сионова! се, Царь твой грядет, сидя на молодом осле» (Ин. 12:14–15) (это отсылка к пророчеству Захарии (Зах. 9:9)). «Ученики Его сперва не поняли этого; но когда прославился Иисус, тогда вспомнили, что так было о Нем написано, и это сделали Ему» (Ин. 12:16). Обратите внимание: ученики не поняли этого, то есть не восприняли всерьез то, что происходило, по крайней мере, так утверждает Иоанн. Судя по всему, ученики не воспринимают происходящее как исполнение пророчества, они смотрят на это гораздо более близоруко: мы идем в Иерусалим, сейчас будем поднимать восстание. «Осанна» – это возглас, подразумевающий спасение, а «Царство Отца нашего Давида» – это восстановленное царство мессии.

Мк. 11:11 «И вошел Иисус в Иерусалим и в храм; и, осмотрев все, как время уже было позднее, вышел в Вифанию с двенадцатью».

Не стоит думать, что Иисус первый раз оказался в Иерусалиме. Он сразу идет в храм, а не в царский дворец. Если бы он входил в Иерусалим, чтобы поднять восстание, должен был бы пойти на площадь зазывать людей. Иисус идет в храм, все осматривает и покидает город. Кстати, для учеников это лишний повод убедиться, что они все думают правильно: конспирация соблюдается, значит, все нормально. А все слова учителя про смерть – это просто переживания, не более.

Мк. 11:12–21 «На другой день, когда они вышли из Вифании, Он взалкал; и, увидев издалека смоковницу, покрытую листьями, пошел, не найдет ли чего на ней; но, придя к ней, ничего не нашел, кроме листьев, ибо еще не время было собирания смокв. И сказал ей Иисус: отныне да не вкушает никто от тебя плода вовек! И слышали то ученики Его. Пришли в Иерусалим. Иисус, войдя в храм, начал выгонять продающих и покупающих в храме; и столы меновщиков и скамьи продающих голубей опрокинул; и не позволял, чтобы кто пронес через храм какую-либо вещь. И учил их, говоря: не написано ли: дом Мой домом молитвы наречется для всех народов? а вы сделали его вертепом разбойников. Услышали это книжники и первосвященники, и искали, как бы погубить Его, ибо боялись Его, потому что весь народ удивлялся учению Его. Когда же стало поздно, Он вышел вон из города. Поутру, проходя мимо, увидели, что смоковница засохла до корня. И, вспомнив, Петр говорит Ему: Равви! посмотри, смоковница, которую Ты проклял, засохла».

Здесь используется уже знакомый нам прием – рассказ в рассказе. Повествование о проклятии смоковницы обрамляет эпизод про посещение храма. Это значит, что рассматривать данные блоки текста стоит в совокупности. Используя этот прием, Марк все время пытается совместить два смысла и как бы натолкнуть нас на определенную мысль.

Иисус приходит в храм, выгоняет меновщиков, опрокидывает скамьи. Обычно на этот текст ссылаются как на недопустимость продажи в храме чего бы то ни было. Надо сразу оговориться, что все это – скамьи с голубями, меновщики – не внутри храма. Дело в том, что евреи как раз себе такого позволить не могли. Внутри храма в принципе негде устанавливать скамьи. Единственное место, где можно развернуть торговлю, – это так называемый внешний двор. Строение иерусалимского храма было трехчастным: внешний двор, внутренний двор и святилище, которое переходит в Святая Святых. За завесой находится Ковчег Завета, а перед ней – хлебный жертвенник, куда вносятся хлебы предложения. На внутреннем дворе совершаются жертвы всесожжения, а внешний двор – это место, куда позволялось входить язычникам, если они хотят помолиться богу Израиля, что для тех времен не было чем-то запретным. Языческое сознание предролагало следующее: живу на этой земле, значит, молюсь местному богу. Поэтому язычники действительно приходили в Иерусалимский храм помолиться, принести жертвы, но не потому, что они прониклись почитанием истинного бога, а потому что сегодня они находились на его территории и пришли засвидетельствовать свое почтение. Завтра они уедут и снова будут поклоняться Зевсу или другим богам.

Итак, внешний двор – это место, где тоже происходили поклонение и молитва, именно для язычников. А вот внутрь могли входить уже только евреи. Внешний двор, по идее, тоже должен был быть пустым, но каким-то образом там оказались продавцы голубей. Голуби – это один из видов жертвы, которую положено было приносить. Причем, голуби – жертва, которая подразумевает низкий социальный достаток жертвующего. В Ветхом Завете и книге Левит есть конкретные указания: когда родился первенец, нужно принести в жертву Богу молодого непорочного ягненка, а если семья бедная, то двух голубей (кстати, когда родился Иисус, за его рождение родители принесли в жертву двух голубей, что говорит о низком доходе семьи). Там же могли продавать и ягнят. По идее, если человек решил принести жертву, должен сам искать барашка, выбрать его из своего хозяйства, но вести с собой животное в Иерусалим сложно и неудобно, кроме того, оно может умереть в пути. Поэтому в Иерусалиме шли навстречу паломникам – продавали ягнят и голубей, чтобы можно было сразу отдать их в храм. Все было примерно так: «Нам хотелось бы, чтобы ягнята были ваши, но мы вас прекрасно понимаем – вы идете издалека. Мы вам предлагаем – вы покупаете и приносите в жертву. Все нормально». Несложно догадаться, кому принадлежала основная торговля жертвенными животными.

Присутствию менял тоже есть объяснение. Каждый еврей должен был регулярно вносить определенный денежный налог на храм. Но в связи с тем, что город находился под римской оккупацией, возникала неприятная ситуация. На территории Римской империи ходила монета, на которой был изображен цезарь или языческий бог, что недопустимо для храма, но других денег не было. В храме для этого ввели специальную внутреннюю валюту. Можно было прийти, сдать римские деньги и получить вместо них другие, кошерные, которыми можно было заплатить в казну храма. Такой обмен валюты: сдаешь реальные деньги, получаешь золотые слитки, которые сразу отдаешь обратно в храм. Крайне важно было соблюсти этот буфер: в сокровищницу храма нельзя относить нечистые языческие деньги. Менялись они именно для того, чтобы человек мог избавиться от нечистых денег, получить чистые и их пожертвовать. Естественно, из сокровищницы эти чистые деньги потом брали, несли менялам, менялы брали за них нечистые языческие монеты и опять отдавали чистые, которые попадали обратно в сокровищницу. Финансовая схема очень проста.

Система была всем удобна: и человеку, который не может вести с собой издалека животное и не имеет «чистых» денег, и для тому, кто продает животное и предлагает деньги для обмена (при этом цены там выдерживались, не были завышенными). Здесь все действительно было для людей. Именно поэтому весь этот базар на внешнем дворе никого не смущал.

Вообще наличие такой услуги свидетельствует о банальном магизме: то, что раньше должно было быть жертвой личного хозяйства, стало заменяться чем-то другим. Главное – принести жертву. Заметим, современная храмовая практика продажи свечей точно такая же, потому что изначально свечи в храме появились не как сакральный атрибут, а исключительно как прикладной. Первые христиане приносили на свои евхаристические собрания то, что было им необходимо: воск, чтобы изготовить свечу, которая будет освещать темные катакомбы, масло, чтобы залить в светильники, а также хлеб и вино. Христианство не рассматривало свечки как особый вид жертвоприношения. Это была просто прикладная история: нужно было просто осветить помещение. То, что раньше приносили для прикладных нужд, стало впоследствии самостоятельным феноменом. Современный храм не нуждается в свечном освещении – есть электричество. Но представьте, что начнется, если убрать свечки из храма.

Сегодня в храме происходит то же, что описано у Марка. Мы не приносим хлеб и вино, а приносим только деньги и покупаем все это уже на месте в готовом виде. Поэтому, как мы видим, сейчас тоже происходит торговля. И то, что это происходит не внутри храма, а в притворе, ничего не меняет, потому что в Иерусалимском храме все это тоже происходило во внешнем дворе, что совпадает с нашим понятием о притворе. Правда, можно сказать, что христианский храм – не аналог ветхозаветного храма, а место для собраний, как это было изначально. Но проблема в том, что сама церковь регулярно подчеркивает, что наши храмы устроены по образцу ветхозаветного, и даже проводит аналогию, деля пространство храма на три части: притвор, Святое и Святое Святых (алтарь). Сама церковь давно привязала архитектуру храма к ветхозаветной, а значит, как бы повторяет ту же историю.

«И не позволял, чтобы кто пронес через храм какую-либо вещь». Храм – территория сакральная, все несакральное туда не должно было попасть, поэтому перед храмом всегда существовало особое место, где сидели рабы, которые мыли ноги входящим. Пришедшему нужно было смыть пыль языческого мира со своих ног, прежде чем войти внутрь, – это было принципиально важно. Это было символическое избавление от всего мирского, как будто все, что при тебе есть, оставляешь за пределами храма, а внутрь идешь только в рубашке, в верхней одежде. Кстати, в этом ключе современное посещение храма, когда сумочка, набитая всем подряд, включая телефон, выглядит непозволительно. Ничего не должно остаться при себе: ты должен войти не обремененный ничем, чтобы произошла четкая смена пространства с обычного на сакральное. Судя по тому, что Иисус запрещает людям что-либо проносить через храм, они это правило нарушают. Значит, храмовая дисциплина хромает: вещи проносят, во внешнем дворе расположились столы менял и продавцы жертвенных животных. История вполне жизненная – может быть, не очень приятная, но мы сегодня живем в абсолютно таких же условиях.

Станет ли сегодня кто-то из нас опрокидывать свечной ящик и выгонять людей, которые покупают свечки? Следуя логике повествования, нужно поступить именно так. Можно вооружиться Священным Писанием, войти, прочитать и все это устроить. Но никто не хочет так поступать, ведь, по большому счету, получается, что мы сами попадаем в категорию тех, которых Иисус выгоняет из храма – не отделяя продавцов от покупателей: «Пришли в Иерусалим. Иисус, войдя в храм, начал выгонять продающих и покупающих». Гнев Иисуса направлен не только на торговцев, но и на потребителей услуг, так как и те и другие ведут себя одинаково недостойно.

Иисус цитирует Исаию: «дом Мой домом молитвы наречется для всех народов» (Ис. 56:7), «А вы сделали его вертепом разбойников». Вертеп – это пещера. Пещера разбойников – место, где они устроили склад награбленного. Фраза Иисуса «сделали вертепом разбойников» буквально переводится так: «вы превратили храм в склад награбленного». Эти слова адресованы напрямую первосвященникам и священникам, потому что ни для кого не было секретом, кому принадлежит вся эта торговля. Однако никто не возмущался, ведь цены не особенно повышали – все для людей.

«Услышали это книжники и первосвященники, и искали, как бы погубить Его». Мы впервые встречаемся здесь с открыто заявленным намерением убить Иисуса. Раньше в повествовании Марка фарисеи, первосвященники и книжники могли спорить с Иисусом, но нигде еще не шла речь об убийстве. «Искали, как бы погубить Его, ибо боялись Его, потому что весь народ удивлялся учению Его». Народ удивлялся учению, то есть уже был знаком с этим учением. Здесь дело не в словах и даже не в том, что он исцеляет в субботу, делит трапезу с мытарями, блудницами и грешниками. Здесь все очень серьезно: речь о масштабных финансовых потоках. Иисусу никто не мешает, все признают его правоту, да и как ему помешать, если возразить особо нечего. В общем, ситуация неоднозначная, все это бьет по самолюбию и доходу первосвященников, потому что он фактически обозвал их разбойниками.

Иисус и ученики ушли в Вифанию, где ночевали, а утром опять пошли в Иерусалим: «Поутру, проходя мимо, увидели, что смоковница засохла до корня. И, вспомнив, Петр говорит Ему: Равви! посмотри, смоковница, которую Ты проклял, засохла». История с храмом вставлена в контекст истории со смоковницей, которую Иисус перед посещением храма проклял. Фактически Христос начал революцию, только не там, где от него ожидали. Думали, что он поднимет на восстание народ, а не будет настраивать против себя людей, но Иисус указал на больное место для всех.

Можно подумать, что погубить смоковницу негуманно, она же ни в чем не виновата. Однако надо учесть, что это сегодняшние представления, современный гуманизм не может вынести того, что невинное дерево прокляли. Но это просто дерево, оно не имеет ни вины, ни заслуг. В контексте всех жертвоприношений, которые совершались в храме, это вообще мелочь. Более того, вся история с проклятием смоковницы – это, естественно, театрализованная притча. В начале есть указание на это: «и, увидев издалека смоковницу, покрытую листьями, пошел, не найдет ли чего на ней; но, придя к ней, ничего не нашел, кроме листьев, ибо еще не время было собирания смокв». Если было не время собирания смокв, то, конечно, Иисус знал, что сейчас на ней ничего не растет. Это прямая параллель с храмом: Иисус так же пришел в храм и ничего там не нашел, а вот это уже серьезная проблема. Смоковница проклинается: «да не будет от тебя плода вовек». Что не приносит плод, то бесплодно. Вообще, смоковница может приносить плоды несколько раз, просто они не могут висеть на ней долго, поскольку их быстро кто-то съест. Почему же тогда в тексте подчеркивается, что «не время было для собирания смокв»? Потому что это – притча, театрализованное исполнение пророчества, к тому же заранее подготовленное.

Смоковница в данном случае – притча о бесплодности религиозной системы. Проклятием смоковницы Иисус выносит приговор существующей религиозной системе. Он буквально говорит: эта система бесплодна, она должна умереть. Но речь не только о Ветхом Завете. Иисус говорит об образе религиозного мышления. Храм построен, потому что Бог так велел, жертвы приносим, потому что Бог так велел – в законе Моисея написано. Более того, получается, Христос вынес приговор всем религиозным чаяниям народа. Фактически это приговор и людям.

Сегодняшняя ситуация в храме в точности повторяет сложившуюся на тот момент. Обоснования, которые приводятся в Ветхом Завете фарисеями в их защиту, сегодня так же преподносятся церковью.

То, что совершает Иисус, – смена парадигмы. Новый Завет – принципиально новая, качественно другая парадигма. Старое должно уйти, умереть. Но смена парадигмы на кардинально новую не означает, что старая сразу умерла. Она еще будет продолжать жить. По сути, это естественный отбор. Этот закон природы многим кажется жестоким. Если какое-то живое существо «не уродилось», мы говорим – ну что же, если родился, пусть живет. А естественный отбор говорит: пусть живет, но его съест волк, и он не оставит потомства.

В истории со смоковницей и храмом Иисус обозначил эволюционный принцип: нет плодов – умри. Более того, нет плодов – есть специальное место, где потихонечку догнивает все то, что не приносит плодов, – та самая геенна. С этим связаны притчи про десять талантов, сеятеля и т. д. Идея одна: если ты не выбираешь жизнь, ты выбираешь смерть. И если нет плодов – это не кара, не наказание и не гнев божий, который пытается изничтожить грешника. Это просто закон жизни: если у тебя нет плодов, тебе незачем жить.

О каких же плодах идет речь? В книге «Пастырь» Ерма предлагается идея строительства храма, где каждый человек является камнем, который либо пригоден, либо не пригоден для постройки. Пригодные – те, кто живет согласно духу. Одно время «Пастырь» Ерма был частью канона Нового Завета. Стругацкие в «Граде обреченном» вкладывают в уста одного из героев идею строительства подобного храма, только строится он не из людей, а из поступков, открытий, великих достижений человеческого духа. Разобраться в собственной душе и послужить строительству такого храма – и есть плоды. Строя храм, преодолевая ограничения своего существа, открывая новые горизонты духа, мы становимся частью этого храма, мы строим его из самих себя.

Глава 25

Мк. 11:22–12:12

Кто скажет горе сей – Какою властью ты делаешь это – Притча о виноградарях – Краеугольный камень

С 22-го стиха прямая речь Иисуса, скорее всего, не относится к непосредственно описываемому моменту. Возможно, это разрозненные высказывания из устного источника, который лежал в основе Евангелия от Марка. Это не единственный случай, когда евангелист объединяет в один блок похожие речения. Так называемая нагорная проповедь (с пятой по седьмую главы Евангелия от Матфея) выглядит как единая прямая речь, якобы произнесенная на какой-то горе. На самом деле это сборник разрозненных высказываний Иисуса, объединенных общей темой. Это просто работа с материалом – нужно было как-то включить в текст сохранившиеся высказывания, тогда как никаких подробностей об обстоятельствах, в которых это прозвучало, не сохранилось (напомню, что из евангелистов только Иоанн мог быть свидетелем этих событий, все остальные писали с чьих-то слов, включая Марка, который писал со слов Петра). Итак, с 22-го стиха мы как будто бы читаем ответ Иисуса на реплику Петра, что проклятая им смоковница засохла.

Мк. 11:22–26 «Иисус, отвечая, говорит им: имейте веру Божию, ибо истинно говорю вам, если кто скажет горе сей: поднимись и ввергнись в море, и не усомнится в сердце своем, но поверит, что сбудется по словам его, – будет ему, что ни скажет. Потому говорю вам: все, чего ни будете просить в молитве, верьте, что получите, – и будет вам. И когда стоите на молитве, прощайте, если что имеете на кого, дабы и Отец ваш Небесный простил вам согрешения ваши. Если же не прощаете, то и Отец ваш Небесный не простит вам согрешений ваших».

Обратите внимание, что Иисус не совершает чуда с передвижением горы, а только говорит о такой возможности – отправить ее в море. В одном древнем патерике есть эпизод, где два монаха обсуждают этот текст. Один из монахов уже очень просветленный, и он просто цитирует его другому монаху, пытаясь чему-то его научить, и в процессе цитации ближайшая гора передвигается на другое место. Монах обращается к горе и говорит, что он не приказывал ей перемещаться, а просто цитировал текст, и велит ей встать на место, и гора возвращается обратно. В общем, патерик предлагает версию, согласно которой даже цитация текста может передвинуть гору, если есть достаточно веры. Если мы принимаем логику патерика, то при словах Иисуса тоже должна была передвинуться какая-то гора, ведь Иисус не просто цитирует текст, а пытается что-то продемонстрировать, но гора, однако, никуда не двигается. Это не значит, что у Иисуса нет силы, просто его слова метафоричны.

Речь идет про «эту гору», то есть гору Сион – ту самую, на которой стоит Иерусалим и находится храм. Говоря, что все это любой может ввергнуть в море, Иисус обесценивает храм. То есть он утверждает, что если у человека достаточно много веры, то вся эта история с храмом, святым градом, всем этим могуществом, которого чают ученики, не имеет никакого значения – все это можно выкинуть в море. Если веры нет, не получится отказаться от всего этого. Но если вера есть и нет сомнений – не нужен ни святой град, ни храм. Вспомним, что и в эпизоде со смоковницей под деревом, не приносящим плодов, подразумевается тот самый храм. Иисус очищает храм от торгующих, показывая этим, что на самом деле в нем происходит. Проклиная смоковницу, Иисус фактически проклинает весь образ жизни, не приносящий плодов. Подобные слова, обесценивающие храм – а их было немало у Иисуса, – и будут потом служить поводом для обвинений, что он хотел разрушить храм.

Стих 24 переведен неправильно. «Потому говорю вам: все, чего ни будете просить в молитве, верьте, что получите, – и будет вам». В оригинальном тексте в словах, переведенных как «верьте, что получите», используется грамматическая форма, подразумевающая, что действие уже совершено. В переводе должен использоваться глагол «получили», а не «получите». То есть стих 24 должен звучать так: «Все, чего ни попросите в молитве, верьте, что вы это получили, и будет вам». Фраза «верьте, что получите» подразумевает какое-то откладывание и ожидание, а фраза «верьте, что получили» – убеждение. То есть, если вы действительно верите, то, помолившись, должны быть убеждены в том, что это уже есть. Тогда какое-то продолжительное, длительное вымаливание, которое принято практиковать, свидетельствует о том, что молящийся не поверил на самом деле.

В стихах 25–26 прослеживается связь с молитвой «Отче наш». Очевидно, что они не имеют отношения к предыдущему тексту, но почему-то вставлены сюда, чтобы уточнить предыдущую мысль. Разберемся, почему евангелист решил их объединить и какого эффекта хотел этим добиться. «И когда стоите на молитве, прощайте, если что имеете на кого, дабы и Отец ваш Небесный простил вам согрешения ваши. Если же не прощаете, то и Отец ваш Небесный не простит вам согрешений ваших». Любые наши просьбы и молитвы подразумевают какие-то интересы, которые мы хотим удовлетворить, но наши интересы не всегда согласуются с интересами других людей. Когда мы просим чего-то для себя, мы никогда не задумываемся о том, как это может повлиять на судьбы других людей. Может быть, чтобы у одного появилось то, о чем он просит, нужно, чтобы у кого-то другого что-то изменилось не в лучшую сторону. Кроме того, наша просьба может подразумевать чье-то наказание, чье-то воспитание, вообще вмешательство в чужую жизнь. Возможно ли согласовать все противоречивые человеческие желания? Иисус говорит, что все, чего мы просим, обязательно исполнится, но при двух условиях: если это не нарушает интересов других и не противоречит замыслу Бога. Поэтому речь здесь идет о прощении. Человек, не прощающий других, пытается подстроить мир под себя, думает не о целом, а о себе, не осознает себя частью целого, и Бог не будет выполнять желание такого человека. А если человек чувствует себя в единстве со всеми, он не сможет просить в ущерб интересам других. Поэтому условие «прощайте согрешения другим, чтобы и Бог простил вам» – это про то, что, испрашивая что-то для себя, ты всегда должен думать об интересах целого.

В этом ключе выглядит странной вообще вся молитвенная практика, когда мы просим чего-то для себя. Что мы можем знать такого, чего не знает Бог? Можем ли мы быть уверены, что наши желания точно не вступят в противоречие с желаниями других? Напрашивается только один вывод: единственная возможная молитва – «пусть будет Твоя воля» и благодарность за то, что есть. Все остальное будет попыткой что-то навязать Богу, что-то вроде: «Слушай, я тут подумал, что-то у тебя не очень хорошо в мире вот здесь устроено, я хочу внести рационализаторское предложение, обрати внимание, пусть там архангелы подсуетятся». В общем, если довести эту мысль до логического конца, все наши долгие молитвословия превращаются в какой-то фарс, бесконечный театр. И, кстати, в другом месте мы прочитаем слова Иисуса, что не стоит умножать слов на молитве (Мф. 6:7), потому что и Господь так знает, что вам нужно.

Мк. 11:27–33 «Пришли опять в Иерусалим. И когда Он ходил в храме, подошли к Нему первосвященники и книжники, и старейшины и говорили Ему: какою властью Ты это делаешь? и кто Тебе дал власть делать это? Иисус сказал им в ответ: спрошу и Я вас об одном, отвечайте Мне; тогда и Я скажу вам, какою властью это делаю. Крещение Иоанново с небес было, или от человеков? отвечайте Мне. Они рассуждали между собою: если скажем: с небес, – то Он скажет: почему же вы не поверили ему? а сказать: от человеков – боялись народа, потому что все полагали, что Иоанн точно был пророк. И сказали в ответ Иисусу: не знаем. Тогда Иисус сказал им в ответ: и Я не скажу вам, какою властью это делаю».

Типичный еврейский диалог. «Скажите Мойша, почему вы, евреи, всегда отвечаете вопросом на вопрос? – А почему-таки вас это интересует?» Здесь важно понять, о чем спрашивают первосвященники, книжники и старейшины. Мы, забывая контекст, представляем, что они имеют в виду все подряд дела, о которых мы прочитали, но на самом деле их интересует эпизод очищения храма. Они спрашивают примерно это: «Кто тебе дал право очистить храм, ты это от себя или тебя кто-то послал?» В наше время спросили бы так: «Кто благословил тебя наводить порядок в храме? Кто благословил критиковать Церковь?» Если никто не благословил, тогда это все следует расценивать как отсебятину и самомнение, хотя надо смиряться. И тогда, значит, можно по-прежнему делать в храме все то же самое, что и было. Они анализируют не само очищение храма, чтобы определить как верное или неверное, они лишь хотят знать, какой авторитет за этим стоит. Это, конечно, провокация.

Иисус вошел в Иерусалим несколько дней назад, он волнует народ, раздражает книжников, первосвященников и старейшин, но до сих пор восстания не происходит, нет никаких активных действий. Чтобы было в чем его обвинить, он должен провозгласить себя мессией, царем Израиля, тогда его можно будет арестовать и сдать прокуратору, поэтому они пытаются его спровоцировать. Однако же Иисус тоже из этого самого народа, и он отвечает вопросом на вопрос: «Крещение Иоанново с небес было, или от человеков?» Народ почитает Иоанна как пророка за его учение и его дела. У самих первосвященников, книжников и старейшин отношение к нему сложное. Они ему не поверили – не поддержали его, ничего не сделали в его защиту, в результате Иоанна посадили в тюрьму и отсекли голову. Если сейчас они признают, что его крещение было от Бога, возникнет вопрос, почему они ему не помогли. А если признают, что оно было «от человеков», вызовут недовольство народа, который так не считает. И тот, и другой ответ содержит ловушку для них, поэтому первосвященники, книжники и старейшины выбирают ответ «не знаем». И тогда Иисус предлагает им и в отношении его действий также не знать.

Кому решать, какое действие от Бога, а какое не от Бога? Ни у одного из пророков не было бумажки, в которой Господь написал: «Это мой посланец». Ни у кого из них не было специального патента. Каждый пророк приходил и говорил то, что считал нужным. И ему либо верили, либо нет. Как определить действия Иисуса, который очищает храм, изгоняет торгующих, – это от Бога или нет? Если мы решили, что это справедливые, правильные по сути действия, – для нас они от Бога. Если мы ищем какие-то доказательства, какое-то специфическое благословение, особые права на то, чтобы совершить очевидное, значит, мы уже не согласны с происходящим. В общем, Иисус говорит вот что: вам решить, кто здесь прав. Если вы сомневаетесь, что нужно было очистить храм, тогда все то, что я делал, не от Бога. Тогда, получается, от Бога было все, что здесь происходило до этого. Фактически Иисус говорит им: «решайте сами».

Мк. 12:1–9 «И начал говорить им притчами: некоторый человек насадил виноградник и обнес оградою, и выкопал точило, и построил башню, и, отдав его виноградарям, отлучился. И послал в свое время к виноградарям слугу – принять от виноградарей плодов из виноградника. Они же, схватив его, били, и отослали ни с чем. Опять послал к ним другого слугу; и тому камнями разбили голову и отпустили его с бесчестьем. И опять иного послал: и того убили; и многих других то били, то убивали. Имея же еще одного сына, любезного ему, напоследок послал и его к ним, говоря: постыдятся сына моего. Но виноградари сказали друг другу: это наследник; пойдем, убьем его, и наследство будет наше. И, схватив его, убили и выбросили вон из виноградника. Что же сделает хозяин виноградника? – Придет, и предаст смерти виноградарей, и отдаст виноградник другим. Неужели вы не читали сего в Писании: камень, который отвергли строители, тот самый сделался главою угла; это от Господа, и есть дивно в очах наших. И старались схватить Его, но побоялись народа, ибо поняли, что о них сказал притчу; и, оставив Его, отошли».

Если учесть исторический контекст, то, что здесь описывается, формально могло быть. То есть действительно хозяин мог уйти, сдав землю в аренду, чтобы на ней кто-то хозяйничал, и получать арендную плату. Это как сегодня сдавать квартиру в Москве, а самому жить где-нибудь в Гоа. Если вы будете таким хозяином квартиры, которому однажды не переслали арендную плату, вы, скорее всего, не станете подсылать разных доверенных лиц одного за другим, а что-то предпримете, чтобы больше не иметь дела с этими арендаторами.

«Они же, схватив его, били, и отослали ни с чем. Опять послал к ним другого слугу; и тому камнями разбили голову и отпустили его с бесчестьем. И опять иного послал: и того убили; и многих других то били, то убивали». Здесь описан очень странный арендодатель. Его полномочных одного за другим бьют, убивают, а он продолжает к ним кого-то посылать. При этом, когда убили многих слуг, он посылает еще и сына. А надо заметить, что в это время действует древнее право, в котором есть понятие «выморочное имущество». Согласно этому праву, земля, принадлежащая роду, все представители которого умерли, объявлялась выморочной. Она должна была некоторое время постоять свободной в ожидании возможных наследников, а после этого отдавалась тому, кто первым заъявил на нее права. То есть виноградари, которые на этой земле уже живут и работают, запросто могли бы завладеть этой землей, уничтожив наследников. Так что, если не знать контекста, прямое прочтение кажется странным. Но мораль притчи в том, что рано или поздно хозяин придет и наведет порядок. Кого же подразумевает Иисус под виноградарями и хозяином земли?

Виноградник – это некоторое хозяйство, а виноградари – те, кто поставлен, чтобы собирать плоды и отдавать хозяину положенную плату. Виноградари не владеют хозяйством, их права временны: земля дана им в аренду, и они должны приносить доход. Но вместо этого виноградари решают, что они могут распоряжаться виноградником как хотят, и ведут себя так, будто они здесь хозяева, будто они здесь не на временных правах, а на постоянных. Они всячески пытаются закрепить свое положение на этой земле. Это – общечеловеческая черта. Мы уверены, что мы здесь в своем праве, что все то, что мы имеем, принадлежит нам, и мы распоряжаемся этим как полновластные хозяева. Виноградник – это наша жизнь, планета Земля и все, что здесь есть, а виноградари – это все мы, и мы здесь не на постоянных правах, на временных. Каждый считает, что владеет каким-то имуществом, например, участком земли, но на этой земле уже жило множество людей, которые были уверены, что она принадлежит им. Времена меняются, земля переходит из рук в руки, и кто знает, что будет здесь через сто лет и кому она будет принадлежать, и что будет на месте того жилища, которое мы считаем своим. Даже наше тело нам не принадлежит. Все, из чего оно состоит, все частицы, из которых оно построено, находятся в процессе постоянного круговорота. Мы состоим из атомов, которые были когда-то частью чего-то другого, и то, из чего сделаны мы сегодня, когда-то станет частью других. Состав клеток в человеческом организме полностью обновляется в течение семи лет. То есть от того тела, которое было при рождении, давно уже не осталось ничего – его элементы стали частью окружающей среды, и во взрослом человеке нет ни одной клетки от ребенка, которым он родился. Все, что когда-либо было клетками нашего тела, разложится и станет частью мира – частью дерева, а может быть, собаки или птички, а может быть, насекомого, а может, частью другого человека. Мы – не хозяева даже собственной материи, в которой мы живем, не говоря уже обо всем остальном, чем мы стремимся овладеть. Это все дается нам во временное пользование, как виноградник виноградарям. Согласно притче, этот виноградник мы берем в аренду и должны приносить какой-то плод. Арендодатель, давший нам его в пользование, ожидает плату. Содержать виноградник в порядке – это обязанность, но нужна и плата – плоды.

Когда речь идет о плодах, которые мы должны принести, есть соблазн подумать о детях как плодах. Однако это ловушка. Дети могут быть как вкладом в развитие, так и вкладом в наше собственное эго. Вспомните другие слова Иисуса: «И всякий, кто оставит домы, или братьев, или сестер, или отца, или мать, или жену, или детей, или земли ради имени Моего, получит во сто крат и наследует жизнь вечную» (Мф. 19:29). Это о том, что попытка привязаться к дому и близким неизбежно привязывает нас к нашему эго.

Если мы по-настоящему вкладываемся в жизнь своего виноградника, то плодами может быть его совершенствование. Наша жизнь не должна быть жизнью потребителя, она должна быть жизнью человека, который что-то взращивает. Не случайно во всех этих притчах – про виноградник, сеятеля, поля, колос – используются образы, подразумевающие рост. Если смоковница не приносит плодов – долой. Взял в аренду виноградник, не приносишь плодов – умри. То, что мы здесь читаем, не имеет ничего общего с популярным сейчас представлением, что нужно просто быть собой. Этой притчей Иисус говорит, что Бог ждет от человека роста и дает ему это все, чтобы он вырос. Вспомним притчу про таланты (Мф. 25:14–30). Их можно только приумножать. А можно ли их сохранить и ничего не делать? Можно, но это – смерть. Человек должен приумножать таланты, вкладывать свою жизнь в то, чтобы изменить мир.

Если ты ничего для этого не делаешь, ты тот самый арендатор, который просто пользуется виноградником и ничего не возвращает. Тогда к тебе начинают посылать всевозможных слуг. В этих образах можно увидеть пророков, если понимать примитивно, а можно все то, что подталкивает тебя, все, что заставляет задуматься о смысле жизни, о том, на что стоит потратить отпущенное время, о том, что останется после тебя и какую пользу ты можешь принести. Это все, что напоминает тебе о твоей временности: разные события, люди. Слуги твердят: ты здесь временно, и миссия твоя рано или поздно закончится. И единственное, что ты можешь сделать сейчас, – это вложиться в эту свою временную миссию. И если игнорировать этих слуг, рано или поздно пришлют «сына возлюбленного», то есть какой-то очевидный знак, который поставит тебя лицом перед выбором и заставит решать, кто ты здесь и что ты конкретно предпочитаешь: только себя и свою жизнь или все-таки ты помнишь о том, что ты здесь не один и не навсегда. «Возлюбленный сын», если обратиться к архетипам, – это твоя сущность, твоя самость, твое подлинное Я, настоящая идентичность – идентичность, которая включает не только твое эго, но и весь мир. И если ты отказываешься от этого самого главного знака, ты фактически подписываешь себе собственный смертный приговор. Хозяин виноградника придет, предаст смерти виноградарей и отдаст виноградник другим. То есть все то, на что мы рассчитывали и что считали своим, просто перейдет другим работникам, и история повторится. Хозяин найдет таких работников, которые будут выполнять свою миссию.

«Неужели вы не читали сего в Писании: камень, который отвергли строители, тот самый сделался главою угла». Краеугольный камень – это камень, который не ложится в стены, не подходит в нашу стройную систему, неудобный. Мы его отвергаем, выкидываем, он нам мешает, но в итоге именно он способен стать основой фундамента. Это метафорично. Мы всегда выкидываем из жизни то, что нам неудобно, а именно оно становится настоящим основанием. То, что неудобно, нужно интегрировать в свою жизнь, а не отвергать.

«И старались схватить его, но побоялись народа, ибо поняли, что о них сказал притчу; и, оставив его, отошли». Первосвященники поняли, что он говорит о них, потому что они сопротивляются естественному ходу вещей, отвергают неудобное, сопротивляются развитию – внешнему, внутреннему. Это сопротивление той самой эволюции, а если ты отказываешься от роста, то гибнешь. Человек выбирает между геенной и некоторым новым уровнем развития. Мы свободны в выборе: мы можем ничего не делать, имеем полное право, но, если смоковница не приносит плода, она засыхает, и, если виноградари не отдают плату, они умирают. Если же мы приносим плод, то есть делаем свой вклад в единый процесс жизни, мы остаемся частью жизни – как-то иначе, по-новому остаемся. Отсюда тема воскресения (к ней мы еще вернемся).

Быть частью единого процесса жизни – вот о каком вкладе идет речь. А чтобы быть частью единого процесса, неизбежно нужно научиться принимать и понимать других людей, принимать и понимать мир таким, какой он есть, – весь мир, который тебя окружает. Это и есть бесконечный урок: смотри вокруг и учись принимать все, что здесь есть, потому что пока ты с чем-то здесь воюешь, сражаешься, пока пытаешься зацепиться здесь за самого себя, ты неизбежно попадаешь в ловушку, ты не можешь понять других. Чтобы стать частью единого процесса жизни, нужно прощать всех и принимать эту жизнь со всеми ее краеугольными камнями.

Глава 26

Мк. 12:13–27

Подать кесарю – Догмат о Троице – Саддукеи и воскресение мертвых

Мк. 12:13–17 «И посылают к Нему некоторых из фарисеев и иродиан, чтобы уловить Его в слове. Они же, придя, говорят Ему: Учитель! мы знаем, что Ты справедлив и не заботишься об угождении кому-либо, ибо не смотришь ни на какое лицо, но истинно пути Божию учишь. Позволительно ли давать подать кесарю или нет? давать ли нам или не давать? Но Он, зная их лицемерие, сказал им: что искушаете Меня? принесите Мне динарий, чтобы Мне видеть его. Они принесли. Тогда говорит им: чье это изображение и надпись? Они сказали Ему: кесаревы. Иисус сказал им в ответ: отдавайте кесарево кесарю, а Божие Богу. И дивились Ему».

Поскольку учение Иисуса и его поступки не очень удобны первосвященникам, они пытаются его каким-то образом спровоцировать. Давайте разберемся, в чем здесь провокация. Подать в римском государстве платится римской монетой, и это для евреев проблема. Дело даже не в том, что римляне – оккупанты, а в том, что на монете изображен цезарь и написано «Тиберий, сын божественного Августа». В общем, монета откровенно языческая. Даже держать в руках такую монету еврею непозволительно – она «нечистая», идолопоклонническая. Платить подать, да еще и такой монетой – верх национального унижения, причем не только политического, но и религиозного. В нее нужно вложить свой труд, а потом отдать цезарю, тем самым признавая его право на это и первенство в вопросах веры. Каждый раз, выплачивая такую подать, еврей фактически совершает религиозное преступление – как бы поклоняясь языческим богам. Любопытно, что к Иисусу с этим вопросом приходят вместе фарисеи и иродиане. Фарисеи – партия, которая появилась в период вавилонского пленения, то есть на момент повествования это сравнительно новое религиозное течение (впоследствии на нем будет выстроена синагогальная культура, которая станет соперницей храмовой). Фарисеи сильно ориентированы на закон и Писание. А вот иродиане – это прагматики, отнюдь не религиозная партия в отличие от фарисеев и саддукеев. Иродиане – политическая партия, команда Ирода-царя, марионетки Римской империи, то есть они способствуют процветанию римской власти. Когда иродиане приходят к Иисусу с вопросом «платить кесарю или нет», их позиция очевидна: естественно, платить. Задавая этот вопрос, они хотят понять, за римскую власть Иисус или против. Если против – добро пожаловать на допрос к прокуратору. Фарисеи как ревнители закона должны были придерживаться точки зрения, что кесарю платить не следует, ведь это противоречит закону, но публично они всегда заявляют, что подать платить нужно, ведь если не платить, это обернется бедами, восстаниями, казнями, войной. Это, кстати, во многом напоминает позицию современной церковной организации по вопросам, связанным с документами, ИНН, штрих-кодами: в кулуарах постоянно идут разговоры, что все это к концу света, к антихристу, но официальная позиция – можно. В общем, казалось бы, иродиане и фарисеи солидарны по вопросу «платить подать или нет», но, задавая его вместе, они ставят вопрошаемого в тупик. Если Иисус скажет, что платить нужно, иродиане будут удовлетворены, а фарисеи будут довольны таким ответом только с виду: ведь если человек, претендующий на статус мессии, говорит, что нужно платить подать, значит, он не собирается свергать власть римлян, то есть никакой он не мессия. Если же Иисус ответит, что платить не нужно, монета языческая, и держать ее в руках – это акт идолопоклонства, а римляне – оккупанты, тогда ему не миновать ареста иродианами.

«Но Он, зная их лицемерие, сказал им: что искушаете Меня? принесите Мне динарий, чтобы Мне видеть его. Они принесли. Тогда говорит им: чье это изображение и надпись? Они сказали Ему: кесаревы. Иисус сказал им в ответ: отдавайте кесарево кесарю, а Божие Богу. И дивились Ему». На монете действительно был изображен кесарь. В древней культуре легитимность той или иной валюты обеспечивалась изображением человека, которое было на монете. То есть фактически гарантом стабильности монеты было не римское государство, а конкретный человек – в данном случае цезарь Тиберий. Формально все золотые монеты, на которых было изображение цезаря, принадлежали ему в буквальном смысле слова: изображение выполняло функцию личной подписи, доказывавшей принадлежность подписавшему. Изображение гарантировало, что это золото – настоящее и чистое – и может ходить на территории этой географической области, обмениваться на разнообразные блага, ресурсы и услуги. Это золото принадлежит цезарю, даже если лежит в кармане какого-то человека, а так как все услуги и ресурсы обмениваются на его золото, то и жизнь всех людей тоже как бы принадлежат цезарю.

Итак, что отдавать цезарю – понятно: монету, на которой стоит изображение цезаря. Если продолжать аналогию, Богу надо отдавать ту монету, на которой стоит изображение Бога. Здесь мы возвращаемся к первой книге Библии, к первой книге Торы – к Бытию, и вспоминаем, кто носит на себе изображение Бога: «И сотворил Бог человека по образу Своему и по подобию» (Быт. 1:26). Иными словами, та самая ценность, та самая валюта, на которой стоит изображение Бога – образ Бога, отпечаток, чеканка Бога – это и есть сам человек. Монета, на которой стоит изображение цезаря, принадлежит цезарю. Монета, на которой стоит изображение Бога, принадлежит Богу. Таким образом Иисус переводит дилемму в другое измерение: из категории обвинения в идолопоклонстве в духовную сферу. Теперь никакой проблемы нет: золото цезаря – отдавайте его цезарю, пусть забирает свое золото. А то, что принадлежит Богу, то есть самого себя, нужно отдавать Богу. В контексте божественного промысла быть человеком, который отдает Богу то, что принадлежит Богу, – значит быть собой, потому что только в этом случае человек соответствует собственному призванию и собственной ценности. Не соответствовать образу Бога, не принимать его в себе – это и значит не отдавать Богу Божье. Ну и рано или поздно золото, которое не соответствует эталону, переплавляют, очищая от чуждых примесей, в процессе переплавки шлак выгорает, золото остается. Кстати, в этом ключе вся тема с огнем (геенна, огненное озеро) предстает немного по-другому: это не вечные мучения, а процесс очищения. Ненужное сгорит, ценное останется. И это в чистом виде эволюционный принцип, о котором спустя время в другом контексте расскажет Чарльз Дарвин.

Чтобы правильно понять метафору монеты, принадлежащей Богу, надо пояснить еще кое-что. Если мы представляем Бога как отдельное существо, выселяем его куда-то за пределы нашего мира, то образ монеты подразумевает, что человек – своего рода заложник у Бога. Но в христианском дискурсе Бог не где-то далеко, Бог – внутри нас. То есть человек – заложник не у кого-то запредельного, а только у самого себя. Так же как молоток, например, – заложник того, что он молоток. Ты, конечно, можешь сказать «я не хочу быть молотком», но ты – молоток, а значит, должен выполнять функцию молотка. А если ты человек – образ Бога, – значит, ты должен соответствовать этому образу. Это не долг перед кем-то, кто нас сотворил и ждет результата, а буквально долг перед самими собой. То есть это не вопрос наказания, расплаты перед кем-то вне тебя, кому ты обязан. Вся эта история – о выборе: либо отказаться от образа Бога в себе и стать навечно безызвестным, либо принять его и обрести вечную жизнь в нем. Этот выбор – и есть наша свобода. Свобода человека не абсолютна. На каждом уровне развития она сильно меняется и усложняется: чем выше уровень, тем больше свободы и автоматически больше ответственности. Как только появляются новые возможности, сразу появляются и новые обязанности – свободы без ответственности не бывает. Можно грустить, переживать, закрывать на это глаза, убегать обратно в счастливое прошлое. Но только вечная жизнь не позади, а впереди. Каждый раз, достигая нового уровня сознания, вы теряете беззаботность прошлого уровня, но приобретаете гораздо больше. И самая главная вершина, к которой здесь человека постоянно призывают, – стать Богом. Для этого и причастие, воплощающее идею обожения.

В этом ключе на фоне идеи подобия человека Богу особый смысл приобретает догмат о Троице. Мало кто задумывается о смысле этого догмата, его воспринимают как какую-то техническую информацию. Но идея Троицы сильно отличает христианское учение от ветхозаветного, существенно меняя образ Бога. Согласно этому догмату, Бог – одновременно единая сущность и три разных ипостаси-личности, которые обладают собственными уникальными особенностями и характеристиками, но при этом – это не три Бога, а одно существо. То есть догмат о Троице утверждает один принцип: Бог – это единство во множестве. Божественные ипостаси взаимно объединяются божественной любовью, при этом используется одно из греческих слов, которые у нас переводятся как «любовь», – слово «эрос», заметьте, не «агапе» [88]. Есть даже термин «Божественный Эрос», на эту тему писали христианские мистики, например, Дионисий Ареопагит. Лица Троицы объединены божественной любовью. И любовь, которая объединяет три ипостаси в одну божественную сущность, – это и есть сам Бог. Поэтому мы говорим: «Бог есть любовь». Единство во множестве означает, что каждый из них является и самим собой, и единым целым. Человек устроен точно так же: много личностей-ипостасей, но единая человеческая природа. Мы разделены постоянными распрями, войнами, спорами, интересами и много чем еще. И самая главная задача, к которой нас постоянно возвращает евангельский текст, – собраться воедино, стать единым целым, телом Церкви, где все соединены друг с другом божественной любовью. Когда несколько человек объединяются на основе настоящей любви, каждый сохраняет свою индивидуальность, но в то же самое время они образует единое целое. Подлинное согласие между ними начинается с принятия одним человеком другого. Принимая других, фактически принимаешь себя. А если других не принимаешь – это означает, что не принимаешь что-то в себе – то, что в психологии называется Тень. С полного принятия начинается путь к единству во множестве, которое необходимо, чтобы то самое Царство Божие, где «волк будет жить вместе с ягненком» (Ис. 11:6), как пишет Исаия, смогло реализоваться. Это и есть самое изначальное понимание Царства Бога: единство всего со всем. «Да будет Бог все во всем» (1Кор. 15:28).

Следом за фарисеями и иродианами с вопросом к Иисусу подходят саддукеи.

Мк. 12:18–27 «Потом пришли к Нему саддукеи, которые говорят, что нет воскресения, и спросили Его, говоря: Учитель! Моисей написал нам: если у кого умрет брат и оставит жену, а детей не оставит, то брат его пусть возьмет жену его и восстановит семя брату своему. Было семь братьев: первый взял жену и, умирая, не оставил детей. Взял ее второй и умер, и он не оставит детей; также и третий. Брали ее за себя семеро и не оставили детей. После всех умерла и жена. Итак, в воскресении, когда воскреснут, которого из них будет она женою? Ибо семеро имели ее женою. Иисус сказал им в ответ: этим ли приводитесь вы в заблуждение, не зная Писаний, ни силы Божией? Ибо, когда из мертвых воскреснут, тогда не будут ни жениться, ни замуж выходить, но будут, как Ангелы на небесах. А о мертвых, что они воскреснут, разве не читали вы в книге Моисея, как Бог при купине сказал ему: Я Бог Авраама, и Бог Исаака, и Бог Иакова? Бог не есть Бог мертвых, но Бог живых. Итак, вы весьма заблуждаетесь».

Саддукеи – это крайне консервативная религиозная партия, фундаменталисты, люди, которые настаивают на почитании Писания, аутентичных древних текстов. Тора не содержит учения о бессмертной душе, воскресении и каких-то духовных сущностях, поэтому в воскресение они не верят. Саддукеи – не атеисты, они – консервативные толкователи Библии. Они просто внимательно читают текст, а в тексте сказано, что человек исчезнет и ничего не останется. В Писании нет учения о бессмертной душе, фарисеи принесли эту идею из вавилонского плена. Сегодня это назвали бы модернизмом, обновленчеством. Фарисеи для саддукеев – самые настоящие обновленцы.

«И спросили Его, говоря: Учитель! Моисей написал нам: если у кого умрет брат и оставит жену, а детей не оставит, то брат его пусть возьмет жену его и восстановит семя брату своему. Было семь братьев: первый взял жену и, умирая, не оставил детей. Взял ее второй и умер, и он не оставит детей; также и третий. Брали ее за себя семеро и не оставили детей. После всех умерла и жена. Итак, в воскресении, когда воскреснут, которого из них будет она женою? Ибо семеро имели ее женою». Эта история обнажает серьезный логический конфликт. Здесь описывается закон левирата: обязанность младшего брата жениться на вдове старшего, чтобы восстановить род, потому что в контексте Ветхого Завета именно род мыслился как единственный способ бессмертия. Ситуация, которую описывают саддукеи, – для них аргумент против воскресения: ведь если женщина, бывшая при жизни женой семерых, будет женой их всех, когда все воскреснут, то это разврат. Любопытно, что здесь описана ситуация, где семеро братьев берут одну и ту же жену. Тексты Библии, например «Книга Руфь», доказывают, что в реальности закон левирата соблюдался не всегда, мало кто хотел брать за себя жену умершего брата. И дело не в том, что она старая или некрасивая, а в том, что это финансово невыгодно. Нужно взять на себя заботу о вдове, сделать ее женой, родить с ней детей, но эти дети не будут считаться твоими, и имущество ребенка, заботу о котором берешь на себя, не становится твоим. Никому этого не хотелось. Кстати, в истории про Онана (Быт. 38:1–10) Бог карает его не за акт мастурбации, а за то, что он не хочет, чтобы у женщины, доставшейся ему по закону левирата, родились дети. В общем, закон этот исполнялся, но не всегда и не настолько добросовестно. Поэтому история о семи братьях, женившихся на одной, выглядит несколько неправдоподобно. Вряд ли кто-то стал бы жениться на женщине, которая свела в могилу хотя бы трех его братьев. В реальности такое представить очень сложно, как и сюжет притчи про виноградник, в который хозяин продолжал посылать слуг, хотя их всех убивали.

«Иисус сказал им в ответ: этим ли приводитесь вы в заблуждение, не зная Писаний, ни силы Божией? Ибо, когда из мертвых воскреснут, тогда не будут ни жениться, ни замуж выходить, но будут, как Ангелы на небесах. А о мертвых, что они воскреснут, разве не читали вы в книге Моисея, как Бог при купине сказал ему: Я Бог Авраама, и Бог Исаака, и Бог Иакова? Бог не есть Бог мертвых, но Бог живых. Итак, вы весьма заблуждаетесь». На самом деле прямо на вопрос, чьей женой будет та женщина после воскресения, Иисус не ответил. Но подразумевается, что ничьей, потому что после воскресения все «будут, как Ангелы на небесах». Это для саддукеев не аргумент, потому что в Торе никаких ангелов нет. Слово «ангел» обозначает там буквально «вестник, почтальон». Образа ангела как существа с крыльями в Библии нет, кроме одного места у Иезекииля – у него были женщины с крыльями, но это уже позднейшие тексты – не Тора, а Танах. Саддукеи представляют воскресение материалистично и натуралистично, мыслить иначе им не позволяет их взгляд на мир. И примерно на том же настаивает догматика: мы должны воскреснуть в своих телах. Но здесь возникает такой же вопрос, как у саддукеев про жену: а как будем делить наши атомы? Если это те же тела, та же материя, то и атомы должны быть те же самые. Значит, либо мы понимаем концепцию воскресения неверно, либо это будут другие тела. Суть ответа Иисуса заключается в том, что проблема не решается на уровне, на котором она поставлена, и саму концепцию воскресения саддукеи понимают неверно. После воскресения, как утверждает Иисус, никто не женится и не выходит замуж. Но, к сожалению монахов, которые могут посчитать, что они все предусмотрели и стали как ангелы при жизни, «быть, как ангелы на небесах» вовсе не значит «не размножаться». Кстати, некоторые святые отцы утверждали, что ангелы размножаются. Отцы-каппадокийцы, например, Григорий Нисский, писали, что ангелы тоже размножаются [89]. В Библии также есть гендерное различие духовных сущностей, например, у пророка Захарии [90]. Дело не в размножении и не в половых признаках. Что же тогда значит «быть, как ангелы на небесах»? Дух живет в мире вечности, а не в мире времени. В мире времени существует динамика, постоянный процесс: познание, самопознание, познание других, соперничество, личная корысть, естественный отбор, эволюция, здесь много вражды, любви, страстей не в значении «грехов», а сильных аффектов. Вне времени – статика, вечность, там собрано все возможное время. Иными словами, в воскресении все будут, как ангелы, потому что не будет вращения колеса сансары [91]. Здесь сразу можно вспомнить, что сансара и есть нирвана [92] или, другими словами, Царство Божие уже здесь и сейчас, и тогда многое станет понятно совсем по-другому. То, чего мы ждем в будущем, находится совсем не в будущем. Царство Бога – не в будущем, а в вечности. Это та самая омега, конечная точка, где все собирается во всей своей полноте.

«А о мертвых, что они воскреснут, разве не читали вы в книге Моисея, как Бог при купине сказал ему: Я Бог Авраама, и Бог Исаака, и Бог Иакова? Бог не есть Бог мертвых, но Бог живых». Значит ли это, что в момент, когда Моисей произносил эти слова, Авраам, Исаак и Иаков были живы? Нет, их тела точно были в земле, это факт, но Бог живет во всем времени сразу. Бог объемлет собой все возможное время. Он живет как в вечности, так и во времени, которое вмещается в эту вечность. Бог везде. Для нас время Авраама, Исаака и Иакова миновало, но у Бога это время никуда не делось. Поэтому все те события, о которых мы здесь читаем и которые изучаем, для Бога не являются прошлым. Это реальность, которая всегда здесь и сейчас. Именно поэтому для Бога прямо сейчас совершается акт начала творения и акт его конца.

В литургии есть такой элемент – эпиклеза [93], смысл которой – претворение хлеба и вина в тело и кровь. В эпиклезе есть момент, который называется анамнесис – воспоминание. После претворения даров в молитве провозглашается: «поминающе убо спасительную сию заповедь, и вся яже о нас бывшая: Крест, Гроб, тридневное Воскресение, на Небеса восхождение, одесную седение, Второе и славное паки пришествие». В анамнесисе мы вспоминаем второе пришествие – то, что в нашей жизни не произошло, потому что литургия – символически та самая конечная точка, омега, где все уже произошло, и мы можем это вспомнить. Литургия буквально постулирует, что она – момент вечности. Поэтому, кстати, литургия совершается в воскресенье, день первый и он же последний, то есть восьмой день, который отображает собой день будущего века.

Итак, ответ Иисуса саддукеям начинается словами «вы сильно заблуждаетесь» и заканчивается словами «вы весьма заблуждаетесь», потому что саддукеи, задающие вопрос о воскресении, обладают примитивным сознанием, обрядовым, и не могут представить воскресение иначе, чем в буквальном смысле – как возвращение в тело. Но то, о чем говорит Иисус, относится вообще к другим реалиям, другим измерениям, другому сознанию, другой категории мышления, где вопрос воскресения по принципу «как делить будем» не стоит. Воскресение, согласно церковному учению, совершается в контексте тела Иисуса. Иными словами, мы воскресаем в Бога. И коль скоро только туда мы и можем воскреснуть, там мы сразу попадаем в единство во множестве, где все теснейшим образом друг с другом взаимосвязано, поэтому и атомы у нас могут быть одни и те же, потому что Тело для всех одно и то же, а не наше – маленькое, личное, за которое мы постоянно так лихорадочно цепляемся своим эго.

Глава 27

Мк. 12:28–44

Наибольшая заповедь – Чей сын Христос – Предостережение от книжников – лепта вдовы

Мк. 12:28–31 «Один из книжников, слыша их прения и видя, что Иисус хорошо им отвечал, подошел и спросил Его: какая первая из всех заповедей? Иисус отвечал ему: первая из всех заповедей: слушай, Израиль! Господь Бог наш есть Господь единый; и возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим, и всею душою твоею, и всем разумением твоим, и всею крепостию твоею, – вот первая заповедь! Вторая подобная ей: возлюби ближнего твоего, как самого себя. Иной большей сих заповеди нет».

Это один из самых концептуальных моментов в Евангелии. По этому отрывку понятно, что не все книжники были против Иисуса. Сегодня мы часто забываем о том, что первые его последователи были иудеями, как и те, кто его отверг. Многие принимали Иисуса. Начав распространять его учение среди язычников, эти иудеи фактически принесли в жертву свою национальную идентичность, ведь иудаизм был этноцентричной религией – способом собирания этноса. Книжник спрашивает о главной заповеди, к которой можно свести все остальные. И речь не о десяти заповедях, в Пятикнижии их 613. Многие из них противоречат друг другу, но все даны Богом, поэтому иудеев всегда волновал вопрос приоритета. Книжник хочет услышать от Иисуса, какую заповедь тот считает самой главной. И Иисус называет ту, которая по Ветхому Завету является фундаментальной: «Слушай, Израиль! Господь Бог наш есть Господь единый; и возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим, и всею душою твоею, и всем разумением твоим, и всею крепостию твоею» (Втор. 6:4–5). По сути дела, это перефразированная заповедь декалога, однако здесь акцент делается на любви. Надо пояснить, что такое любовь в библейском понимании. Встречая слово «возлюби», мы представляем себе «чувствуй к нему что-то хорошее». Но в ветхозаветном понимании это не про чувства, а про совершенно конкретные действия. Подразумевается определенный императив: ты должен делать то, что сказал Бог: сказал выполнять закон, значит, выполняй. Кто признает этого Бога своим и готов выполнять все, что он говорит, тот выполнит и остальные заповеди, следовательно, эта заповедь – самая главная. В этой формулировке есть несколько интересных уточнений: и всей душой, и всем сердцем, и разумом, и крепостью. Мы их воспринимаем как риторические фигуры. Но нет, это не поэтический прием. «Всей душой» в контексте Ветхого Завета – это не про какую-то субстанционально отдельную душу, это в первую очередь про жизнь человека, которая по библейской антропологии сводится к дыханию. «Всем сердцем» – это буквально всеми внутренностями. В представлении древних любовь не была привязана к сердцу, как у нас сейчас. Там, где сегодня мы читаем перевод «сердцем», в оригинале часто может стоять наименование других органов: иногда это печень, иногда почки, иногда просто утроба. То есть центр жизненной силы человека мыслился просто сосредоточенным внутри – во внутренних органах. «Всем разумением» означает всем мозгом, сознанием, а «крепостию твоею» – всеми делами. То есть «любить Бога» в этой заповеди – буквально полностью принадлежать Богу, отдаться ему. Не случайно у пророков образ отношений с Богом именно таков: как отношения мужчины и женщины, где душа отдается Богу буквально в акте полового соития (и здесь мы возвращаемся к теме Божественного Эроса, кстати). Здесь можно вспомнить «Песнь Песней». Да, полюбить Бога всеми внутренностями, делами, разумом, дыханием – это действительно отдаться, не чувствами, а полностью, без остатка.

Призыв возлюбить Бога часто воспринимается как призыв посвятить себя проповеди, отказавшись от всего в этом мире. Но от такой проповеди людям становится не лучше, а тяжелее. И потому Иисус тут же дает еще один ответ, которого у него не просили, он добавляет: «Вторая подобная ей: возлюби ближнего твоего, как самого себя. Иной большей сих заповеди нет», как будто это одна заповедь, а не две. Соединяя эти заповеди, Иисус говорит: любить Бога (всем нутром, всем дыханием, всеми делами и всем разумом) ты можешь только одним-единственным способом, и другого нет – делать реальные дела для других людей. При этом возведение храмов, что часто выдается за высшую степень проявления любви к Богу, – не то, чем можно выказать любовь к Богу, потому что (и об этом многократно сказано в Ветхом Завете) это не нужно никому, кроме собственного раздутого эго строителя храма. Если любишь Бога, делай что-то полезное для Бога. А так как Бог в первую очередь внутри человека, это полезное – реальная помощь людям.

Вспомним притчу Иисуса про овнов и козлищ (Мф. 25:31–46), которые встанут по правую и левую сторону от престола славы. Овцы – это те, которые накормили, напоили, одели, дали кров любому из братьев, а в его лице – и Богу, а козлы, соответственно, те, кто не напоил, не накормил и не дал кров тому, кто просил. И ни слова не сказано о проповеди истинного Бога. Встанешь ты по левую или правую сторону – зависит от того, сделал ли ты что-то хорошее для конкретного человека из плоти и крови в этом конкретном мире. Все остальные разговоры о духовности – демагогия. Мы любим представлять духовность как нечто отделенное, отстраненное и внечеловеческое – Великая Пустота, сияние, дух, ангелы бесплотные. Непонятно только, если оно все где-то там, зачем тогда все, что здесь? В контексте этой заповеди и всех остальных притч Иисуса идея духовности, которая где-то там, и Царствия Небесного, которое где-то там, вообще исчезает.

«Возлюби ближнего твоего, как самого себя». Обратите внимание, критерий любви к ближнему – любовь к себе. Невозможно любить других, если ты не любишь себя. Если ты знаешь, как сделать хорошо себе, то знаешь, как сделать хорошо и другим. Если принимаешь себя таким, какой ты есть, сможешь принимать и других. И только тогда ты действительно сможешь доказать, что любишь Бога, потому что Бог – вот в этом во всем, и доказать свою любовь и принадлежность к замыслу Бога можно только через принятие всех форм Бога, в которых он себя в этом мире являет.

Есть множество житийных историй, как под видом нищего к людям приходил Иисус. Все эти истории – сказочные, потому что они пытаются подвигнуть нас к метафорическому понимаю. Но Иисусу нет никакой необходимости превращаться в нищего. Потому что без всякой метафоры в лице каждого человека к нам приходит Бог, даже того, кто крайне неприятен. И в каждом человеке Бог выражает себя по-разному. Если что-то раздражает, не нравится в другом – это повод разобраться в себе: понять, что именно задевает, почему и что можно с этим сделать. Все тесно связано: любишь себя – любишь других – любишь Бога. Если что-то из этой цепочки выпадает, нет и всего остального. Если ты не можешь любить себя, какие бы дела во благо ближних ты ни совершал, это всегда будет невроз. Если любишь только себя, а другим от этого ничего – это эгоцентризм. Если ты рассказываешь, что ты любишь Бога, но никому от этого не хорошо, это просто какое-то лукавство. Настоящая любовь выражается в конкретных действиях по отношению к совершенно конкретным людям. И каждый, кто встречается на твоем пути, – это Бог. И именно так ты должен его рассматривать, даже если он тебе очень не нравится.

Мк. 12:32–34 «Книжник сказал Ему: хорошо, Учитель! истину сказал Ты, что один есть Бог и нет иного, кроме Его; и любить Его всем сердцем, и всем умом, и всею душею, и всею крепостью, и любить ближнего, как самого себя, есть больше всех всесожжений и жертв. Иисус, видя, что он разумно отвечал, сказал ему: недалеко ты от Царствия Божия. После того никто уже не смел спрашивать Его».

Книжник буквально повторяет то, что выше сказал Иисус, но тот отвечает ему странно: «недалеко ты от Царствия Божия». Недалеко – это еще не там. Для понимания истинного смысла книжнику чего-то не хватает: он повторяет слова, но не видит сути. Для книжника это перечень из двух заповедей, которые нужно выполнять по отдельности. Для Иисуса – одно и то же. Как будто Иисус видит одну идею в объеме и описывает ее с разных сторон, а книжник видит две отдельные проекции этой идеи на плоскость. На этом вопросы к Иисусу закончились.

Мк. 12:35–37 «Продолжая учить в храме, Иисус говорил: как говорят книжники, что Христос есть Сын Давидов? Ибо сам Давид сказал Духом Святым: сказал Господь Господу моему: седи одесную Меня, доколе положу врагов Твоих в подножие ног Твоих. Итак, сам Давид называет Его Господом: как же Он Сын ему? И множество народа слушало Его с услаждением».

По переводу синтагмы «сказал Господь Господу моему» совершенно невозможно понять, о чем идет речь. Получается, что Господь сказал самому себе. Там, где мы читаем «Господь Господу», на самом деле стоят разные слова, которые к тому же в зависимости от культурного контекста и времени понимались по-разному. «Сказал Господь» – это буквально «сказал Бог». В оригинале здесь стоит священная тетраграмма YHWH. Слово, переведенное как «Господу», это «адонай» [94], что значит «хозяин, господин». Оно часто используется в Библии для замены тетраграммы, но не в данном случае. С.  С. Аверинцев перевел это место наиболее удачно: «сказал Бог государю моему». Для нашего уха слово «государь» сразу расставляет все по местам. Потому что «государь» – это обозначение очень влиятельного человека, например царя, господина, хозяина, но не Бога. То есть Давид говорит примерно следующее: «Бог сказал моему государю – мессии, великому царю». Если Давид говорит, что мессия – его государь, как же он может быть ему сыном? С другой стороны, мы точно знаем, что Иисус – сын Давида, то есть потомок Давида, и это не подвергается сомнению. У нас есть две родословные в евангелиях, которые достаточно сильно на этом сконцентророваны. То есть Иисус – действительно потомок Давида, но при этом сам Давид называет своего потомка государем. Сталкивая две разных библейских традиции, Иисус демонстрирует народу следующее: все ваши представления о том, как должно выглядеть мессианское царство, мягко говоря, далеки от действительности. Царство Давида – это расцвет еврейской государственности, и это подлинный царь, которого все так ждали. Но мессия, его потомок, не является продолжателем дела Давида. И Давид мыслит своего потомка выше самого себя. Мессия не продолжает его дело: не строит еврейскую государственность, не собирает еврейские колена, скорее, наоборот, разрушает дело Давида, ведь иудеи, последовавшие за ним, отказываются от идеи своей государственности, отдают себя в жертву, растворяются в этом новом порядке. Но это не значит, что он – предатель идеи. Он тот, кто выводит идею на новый уровень.

Мк. 12:38–44 «И говорил им в учении Своем: остерегайтесь книжников, любящих ходить в длинных одеждах и принимать приветствия в народных собраниях, сидеть впереди в синагогах и возлежать на первом месте на пиршествах, – сии, поядающие домы вдов и напоказ долго молящиеся, примут тягчайшее осуждение. И сел Иисус против сокровищницы и смотрел, как народ кладет деньги в сокровищницу. Многие богатые клали много. Придя же, одна бедная вдова положила две лепты, что составляет кодрант. Подозвав учеников Своих, Иисус сказал им: истинно говорю вам, что эта бедная вдова положила больше всех, клавших в сокровищницу, ибо все клали от избытка своего, а она от скудости своей положила все, что имела, все пропитание свое».

«Остерегайтесь книжников» – говорит Иисус, – тех, которые постоянно занимаются толкованием закона: что делать нужно, что делать не нужно. То есть он призывает остерегаться тех людей, которые постоянно будут говорить, как правильно, а как неправильно. Как вы узнаете этих людей? Они любят ходить в длинных одеждах и принимать приветствия в народных собраниях (то есть приветствия принимают, а сами никого не приветствуют), занимать главное место в молитвенных собраниях и сидеть во главе стола на праздничных трапезах.

Естественно, у этого текста есть совершенно конкретный исторический ракурс, и во времена Иисуса не ходили в таких же одеждах, в каких мы ходим сегодня, но у книжников и первосвященников были особые одеяния, точно так же отличавшие их от остальных. Стремление выделиться за счет одежды есть у всех, кто мыслит себя представителем духовности. Возьмем, к примеру, бурятский буддизм – та же история, те же помпезные головные уборы. Ислам – опять же длинные одежды. Современные иудеи – черные сюртуки. Индуисты и кришнаиты – тоже специфические одеяния. Везде, как только начинается история про какую-то высшую духовность, сразу же появляется какой-нибудь специфический наряд. Почему так происходит? Здесь дело прежде всего в уровне человеческого сознания. Вся эта история с нарядами – попытка избежать настоящего понимания, что такое подлинная духовность. Нам свойственно представление, что духовность – что-то не такое, как этот мир. У всех длинных одежд есть одна характерная особенность: они непригодны для обыденной жизни. В такой одежде невозможно работать и вообще неудобно использовать ее повседневно. Поэтому она призвана подчеркнуть, что тот, кто ее носит, как бы не из этого мира. Надо сказать, что у древних монахов никаких мантий не было. Они носили самую простую одежду – одежду рабов. Это был просто плащ-накидка, который служил монаху всем. Современные монашеские одеяния, шелковые, с 40 заглаженными складочками по числу 40 дней поста Иисуса в пустыне – просто надругательство над первоначальной идеей. Первые монахи выбирали плащи из чисто практических соображений. Современная монашеская мантия, тем более ритуальные головные уборы, никаких практических задач не выполняют. Это исключительно атрибут украшения.

Сразу за описанием тех, чьей показной духовности не стоит верить, следует история с вдовой, которая кладет свои последние деньги в сокровищницу, и это не случайно. Иисус пытается донести до нас очень простую мысль: духовность – это не то, что напоказ, это реальные дела. Вот эта вдова пришла и отдала все, что у нее было. Она-то как раз и исполнила заповедь, с которой начинается глава, – полюбила Бога всем нутром своим, всем дыханием своим, всем мозгом и всеми делами. Она сделала все, что могла, потому что правильно понимает суть заповеди о любви к Богу и ближнему – как конкретные дела и всецелое посвящение себя. А вот книжники говорят много слов, но этого не понимают. Дело не в богатстве и бедности, а в том, чему себя посвящаешь, во что вкладываешь свою жизнь. «Сии, поядающие домы вдов» – это о книжниках, которые учат бесправных людей (а вдова – социально уязвимый элемент) быть еще более бесправными. Эта женщина пришла положить в сокровищницу все свое пропитание (хотя по большому счету ей не нужно этого делать – она сама нуждается в помощи), потому что ее так научили книжники: приди и положи последнюю копеечку. Никому от этого не стало лучше, только ей стало хуже.

Так о чем же первая заповедь? Сделай хорошо человеку. Человеку от твоей духовности должно быть хорошо. Если человеку от твоей духовности плохо, вряд ли это стоит называть духовностью.

Глава 28

Мк. 13

разрушение Храма и кончина века – Грядущая великая скорбь – Пришествие Сына Человеческого – Притча о смоковнице – Бодрствование

Мк. 13:1–33 «И когда выходил Он из храма, говорит Ему один из учеников Его: Учитель! посмотри, какие камни и какие здания! Иисус сказал ему в ответ: видишь сии великие здания? все это будет разрушено, так что не останется здесь камня на камне. И когда Он сидел на горе Елеонской против храма, спрашивали Его наедине Петр, и Иаков, и Иоанн, и Андрей: скажи нам, когда это будет, и какой признак, когда все сие должно совершиться? Отвечая им, Иисус начал говорить: берегитесь, чтобы кто не прельстил вас, ибо многие придут под именем Моим и будут говорить, что это Я; и многих прельстят. Когда же услышите о войнах и о военных слухах, не ужасайтесь: ибо надлежит сему быть, – но это еще не конец. Ибо восстанет народ на народ и царство на царство; и будут землетрясения по местам, и будут глады и смятения. Это – начало болезней. Но вы смотрите за собою, ибо вас будут предавать в судилища и бить в синагогах, и перед правителями и царями поставят вас за Меня, для свидетельства перед ними. И во всех народах прежде должно быть проповедано Евангелие. Когда же поведут предавать вас, не заботьтесь наперед, что вам говорить, и не обдумывайте; но что дано будет вам в тот час, то и говорите, ибо не вы будете говорить, но Дух Святой. Предаст же брат брата на смерть, и отец – детей; и восстанут дети на родителей и умертвят их. И будете ненавидимы всеми за имя Мое; претерпевший же до конца спасется. Когда же увидите мерзость запустения, реченную пророком Даниилом, стоящую, где не должно, – читающий да разумеет, – тогда находящиеся в Иудее да бегут в горы; а кто на кровле, тот не сходи в дом и не входи взять что-нибудь из дома своего; и кто на поле, не обращайся назад взять одежду свою. Горе беременным и питающим сосцами в те дни. Молитесь, чтобы не случилось бегство ваше зимою. Ибо в те дни будет такая скорбь, какой не было от начала творения, которое сотворил Бог, даже доныне, и не будет. И если бы Господь не сократил тех дней, то не спаслась бы никакая плоть; но ради избранных, которых Он избрал, сократил те дни. Тогда, если кто вам скажет: вот, здесь Христос, или: вот, там, – не верьте. Ибо восстанут лжехристы и лжепророки и дадут знамения и чудеса, чтобы прельстить, если возможно, и избранных. Вы же берегитесь. Вот, Я наперед сказал вам все. Но в те дни, после скорби той, солнце померкнет, и луна не даст света своего, и звезды спадут с неба, и силы небесные поколеблются. Тогда увидят Сына Человеческого, грядущего на облаках с силою многою и славою. И тогда Он пошлет Ангелов Своих и соберет избранных Своих от четырех ветров, от края земли до края неба. От смоковницы возьмите подобие: когда ветви ее становятся уже мягки и пускают листья, то знаете, что близко лето. Так и когда вы увидите то сбывающимся, знайте, что близко, при дверях. Истинно говорю вам: не прейдет род сей, как все это будет. Небо и земля прейдут, но слова Мои не прейдут. О дне же том или часе, никто не знает, ни Ангелы небесные, ни Сын, но только Отец. Смотрите, бодрствуйте, молитесь, ибо не знаете, когда наступит это время. Подобно как бы кто, отходя в путь и оставляя дом свой, дал слугам своим власть и каждому свое дело и приказал привратнику бодрствовать. Итак бодрствуйте, ибо не знаете, когда придет хозяин дома: вечером, или в полночь, или в пение петухов, или поутру; чтобы, придя внезапно, не нашел вас спящими. А что вам говорю, говорю всем: бодрствуйте».

13-ю главу Евангелия от Марка часто называют «Малым Апокалипсисом». В ней много устрашающих фраз, которые лишают нас способности критически мыслить. Здесь, как и в «Откровении» Иоанна Богослова, описываются апокалиптические события, только от лица самого Иисуса. Особенность этой речи в том, что она, очевидно, составлена из двух: в ней явно переплетаются два разных мотива. Один – это пророчество о разрушении Иерусалима, которое должно произойти совсем скоро. Другой – именно апокалиптический, касающийся последних судеб мира и не имеющий отношения к гибели Иерусалима в ближайшем будущем. Где граница между этими смыслами – определить весьма сложно. Речи скомпилированы таким образом, что один мотив является продолжением другого, и они как будто намеренно переплетены друг с другом. Кто перемешал эти смыслы в одной речи – может, сам Иисус, а может, Марк, – неизвестно, но относительно сути это вторичный вопрос. Важно понять, почему они переплетены – эти два разных мотива, эти два разных события, которые, очевидно, хронологически друг от друга очень далеки. Разрушение Иерусалима произошло в 70 г. н. э. при императоре Тите и императоре Веспасиане. А Апокалипсис все еще не произошел, а может, и произошел – зависит от того, что под ним понимать. И, возможно, поэтому речи специально собраны в одну и как бы намеренно вводят нас в заблуждение.

Прежде всего надо понять, что стало поводом для этой речи. Иисус выходит из храма, и один из учеников говорит: «Смотри, какие здания, Учитель, смотри какой храм!» И мы понимаем, что он имеет в виду: «Скоро все это будет наше, потому что римлян мы свергнем». На что Иисус отвечает: «Вот видишь это все? Великие здания. Все это будет разрушено». Иисус не первый раз высказывается так относительно храма. С одной стороны, он изгоняет из него торгующих, очищает его, а с другой – его отношение к храму довольно прохладное. Он спокойно говорит, что все будет разрушено, как бы подчеркивая, что не поддерживает восхищение ученика. После этого короткого диалога Петр, Иаков, Иоанн и Андрей, сидя на горе Елеонской, с которой хорошо видно храм, спрашивают Иисуса, когда же все это произойдет и какой признак, что это приближается. Но что именно? Это первое, с чем нужно разобраться для понимания всей последующей речи, потому что, если мы неправильно интерпретируем вопрос, то неправильно интерпретируем и ответ. Как мы уже поняли, все речи про смерть и воскресение ученики не воспринимают в том контексте, в котором знаем их мы. Ученики до сих пор ничего не понимают относительно будущего воскресения и вообще Царства Небесного как царства, которое не имеет отношения к их националистическим чаяниям. Слова Иисуса про то, что он должен умереть и воскреснуть, они могут понимать, как то, что он будет тяжело ранен и потом вновь оживет. В контексте ветхозаветных пророчеств (хочешь правильно понимать Новый Завет – читай Ветхий Завет) невозможно представить, чтобы мессия умер, потому что, согласно пророчествам, мессия царствует вечно. Значит, мысли учеников заняты насущным: свержением римской власти для воцарения мессии. Они уже вошли в Иерусалим – это был торжественный вход с пальмовыми ветвями. Уже началась провокация в храме. Вот-вот должно начаться освободительное восстание, которого они ждут. И если Иисус говорит, что храм будет разрушен, наверное, он будет разрушен в результате этой освободительной войны.

Так вот, вопрос учеников вовсе не о том, когда наступит конец света и даже не о том, когда падет Иерусалим. Вопрос все тот же: когда начало восстания. И его речь они понимают как ответ на свой вопрос, хотя он на самом деле отвечает на другой.

Теперь ответ Иисуса. Начиная с 5-го стиха и до 31-го текст построен по принципу хиазма. Соответственно, здесь есть центральная фраза, от которой нужно отталкиваться. На стержень этой фразы нанизаны все смыслы, и если мы ее поймем, то поймем и все остальное. Ключевая фраза этого отрывка – стих 10: «И во всех народах прежде должно быть проповедано Евангелие». У остальных стихов есть параллели, а у этого нет – значит, это и есть центральный стержень и сердцевина этой речи. Мы воспринимаем этот отрывок так, будто речь идет о признаке: когда Евангелие будет проповедано во всех народах – это будет означать, что конец уже близок. Те, кто ожидают конца света, понимают это буквально так: если осталось какое-нибудь племя аборигенов, которое живет на каком-нибудь тихоокеанском или атлантическом острове, и им Евангелие еще не проповедано, то только поэтому конец и не наступил. Но чтобы правильно понять эту фразу, имеет смысл обратиться к более древним текстам, которые предлагают несколько иную форму этого отрывка, требующую другого перевода. И он не подразумевает, что проповедь Евангелия во всех народах – это условие наступления конца. Пунктуация, предлагаемая синодальным переводом, не аутентична. То есть запятые и точки расставляли не авторы. Авторы вообще писали без знаков препинания, потому что их тогда не было. Та пунктуация, с которой мы читаем Евангелие, внесена переводчиками. И часто от того, где переводчик на свое усмотрение поставил точку или запятую, зависит смысл всего предложения. Но переводчик интерпретирует, и интерпретация зависит от его уровня сознания. И если переводчик ищет знаков, когда наконец-то наступит конец света, он их найдет, и почему бы тогда не увидеть в этом тексте знак: «Но вы смотрите за собою, ибо вас будут предавать в судилища и бить в синагогах, и перед правителями и царями поставят вас за Меня, для свидетельства перед ними. И во всех народах прежде должно быть проповедано Евангелие». Ни разбивка на стихи, ни синтаксис, который мы здесь видим, не аутентичны, более того, в древних кодексах разбивка иная. И другой вариант может выглядеть следующим образом: «Но вы смотрите за собою, ибо вас будут предавать в судилища и бить в синагогах, и перед правителями и царями поставят вас за Меня, для свидетельства перед ними и во всех народах. Прежде должно быть проповедано Евангелие». Суть меняется как будто бы незначительно. Но из признака это сразу превращается в напутствие, указание, императив. И этот самый императив и является центром хиазма.

То есть ученики размышляют в своей обычной земной плоскости и спрашивают Иисуса, когда же начнется восстание, чтобы наступило царство мессии. А он отвечает им в другой плоскости, в другом измерении, на другом уровне, хотя прекрасно знает, что ученики его не понимают. Он говорит им, что царство мессии начнется, когда они начнут проповедовать. Он имеет в виду то Царство, которое проповедует он, а они – свое конкретное еврейское царство.

Центр высказывания – не условие и не признак наступления Царства Небесного, а именно императив: иди и проповедуй это Царство, иди и сей его (вспомним притчу про сеятеля). То есть Царство Небесное – царство мессии – начнется тогда, когда ты его посеешь.

«Берегитесь, чтобы кто не прельстил вас, ибо многие придут под именем Моим и будут говорить, что это Я; и многих прельстят… Тогда, если кто вам скажет: вот, здесь Христос, или: вот, там, – не верьте. Ибо восстанут лжехристы и лжепророки и дадут знамения и чудеса, чтобы прельстить, если возможно, и избранных. Вы же берегитесь. Вот, Я наперед сказал вам все». Эти слова относятся одновременно и к Апокалипсису, и к пророчеству о конце Иерусалима. Потому что всегда кто-то претендует на то, чтобы быть мессией и прельстить всех, – и в момент падения Иерусалима были такие люди, и к концу мира кто-то наверняка будет на это претендовать.

«Когда же услышите о войнах и о военных слухах, не ужасайтесь: ибо надлежит сему быть, – но это еще не конец. Ибо восстанет народ на народ и царство на царство; и будут землетрясения по местам, и будут глады и смятения. Это – начало болезней. Но вы смотрите за собою, ибо вас будут предавать в судилища и бить в синагогах, и перед правителями и царями поставят вас за Меня, для свидетельства перед ними».

Если это признаки, которые должны указывать на близкий конец, они не слишком уникальны. Что из этого сейчас не происходит? Или что из этого не происходило вчера или 500 лет назад? В конце концов, что из этого не происходило 3000 лет назад, до нашей эры, до рождения Иисуса? Разве сейчас нет войн и военных слухов, нет восстания народа на народ, царства на царство, землетрясений или голода и болезней? Все это было всегда.

«Будут предавать в судилища и бить в синагогах, и перед правителями и царями поставят вас за Меня». Можно сказать, что сегодня нет гонений на христиан, но ведь здесь сказано «за имя Мое» – не за веру, а за имя, то есть буквально за идею. Дело не в принадлежности конкретной конфессии, а в следовании изначальной идее. Но, как правило, как раз гонения конкретной конфессии принимают за признак конца времен. Однако притеснение какой-то конфессии чаще происходит, когда она как политическая сила кому-то мешает, и это вовсе не признак Апокалипсиса. А что касается гонения на тех, кто поддерживает идею, – это всегда происходило и будет происходить. В общем, никакой из этих признаков не имеет конкретики. Это все вневременные признаки. Начиная с этих слов и до сегодняшнего дня – две тысячи лет – это все происходит.

«Когда же увидите мерзость запустения, реченную пророком Даниилом, стоящую, где не должно, – читающий да разумеет, – тогда находящиеся в Иудее да бегут в горы». «Мерзость запустения» – стандартный пророческий апокалиптический прием. Обычно этим термином обозначается осквернение Святая Святых Иерусалимского храма. Так, например, сделал Антиох Епифан во время маккавейских войн [95]: туда внесли языческих божеств и совершали перед ними языческие жертвоприношения. Когда римляне впервые взяли Иерусалим, они внесли туда римские штандарты, совершили жертвоприношение Зевсу в Святая Святых – обычная практика римлян. Все это и было «мерзостью запустения» – языческие идолы на святом месте. Можно предположить, что этот фрагмент описывает разрушение Иерусалима или что он метафорический. Ведь сейчас нет Иерусалимского храма. Можно ли считать наши храмы продолжением того, ветхозаветного? Если Иерусалимский храм снова построят, к нам он не будет иметь никакого отношения. Где же искать эту «мерзость запустения»? Видимо, это все же метафора. Но тогда это опять вневременной признак: в любую эпоху разрушались святыни и на их месте оказывались другие.

«От смоковницы возьмите подобие: когда ветви ее становятся уже мягки и пускают листья, то знаете, что близко лето. Так и когда вы увидите то сбывающимся, знайте, что близко, при дверях». Почки набухли, ветки мягкие – значит, скоро лето, то есть появились все названные признаки – скоро конец. Но тогда уже все должно было свершиться! Даже если эти слова относятся непосредственно к Иерусалимскому храму, это произошло 2 000 лет назад: храм разрушен, «мерзость запустения» была, но где конец света? Или же все это не про тот конец, и нужно понимать как-то иначе.

Вернемся к тому, что здесь две речи переплетены в одну. Одна речь про конец Иерусалима, другая носит явно апокалиптический характер. Итак, про храм Иисус сказал, что он будет разрушен – и город будет разрушен и никому больше не нужен. В 70-м году римские войска разрушили город, стерли с лица земли, разобрали полностью, засеяли солью, и так он простоял достаточно продолжительное время. Потом на этом месте построили новый языческий город – Капитолину. Поэтому, кстати, история про паломничества по Иерусалиму сразу вызывают много вопросов – откуда мы узнали, где он, ведь города нет, и очевидцев нет, и карт. Город был полностью уничтожен.

«Но в те дни, после скорби той, солнце померкнет, и луна не даст света своего, и звезды спадут с неба, и силы небесные поколеблются. Тогда увидят Сына Человеческого, грядущего на облаках с силою многою и славою. И тогда Он пошлет Ангелов Своих и соберет избранных Своих от четырех ветров, от края земли до края неба». То есть вскоре после разрушения храма должен был настать Апокалипсис и второе пришествие. Кстати, напоминаю, что ученики – первое поколение апостолов – ждали пришествия Иисуса буквально на днях. Это очень четко видно в посланиях апостола Павла. Он ждал второго пришествия сейчас, как минимум, в ближайшее десятилетие. Но ничего не произошло и с тех пор как-то отодвинулось на неопределенную дату.

«О дне же том, или часе, никто не знает, ни Ангелы небесные, ни Сын, но только Отец».

Это очень сложное место для догматики. Потому что догматика утверждает следующее: Троица единосущная и нераздельная – это единый Бог и три разных ипостаси. Но все они – равнобожественны, то есть нет ничего такого божественного, чего одна ипостась может, а другая не может. Соответственно, если мы говорим об ипостаси Сына, то он не может не знать о том дне, потому что, если о том дне знает только Отец, уже есть некоторое преимущество – одно из лиц Троицы выше других, а это уже ересь субординатизма. И догматика обычно применяет здесь следующий прием: это по человечеству Иисус не знает, а как Бог знает. Однако такое толкование противоречит христологии [96].

Халкидонский собор закрепил четыре определения, как соединены во Христе две природы – божественная и человеческая: нераздельно, неразлучно, неизменно и неслиянно. Это подчеркивает, что он и есть Бог, и он являет себя в виде человека. И, собственно говоря, мы только потому и изображаем на иконах Иисуса как Бога, потому что действительно считаем, что он так себя явил. Если же мы говорим, что Иисус как человек все до конца не знает, возникают следующие вопросы: а чудеса он творит как человек или как Бог? Вот эти слова он сейчас говорит как человек или как Бог? Воскресает он как человек или как Бог? Воскресая, он по-прежнему не знает дня и часа или уже знает? Ведь после воскресения он уже не совсем тот человек, которым был, а новый – прославленный, воскресший, на небеса вознесшийся и справа от Отца сидящий. Если по-прежнему не знает, тогда это говорит о глобальном сознательном расщеплении личности: одна личность знает про конец света внутри Иисуса, а другая – не знает. А это, вообще-то, еще хуже, чем ересь субординатизма. Иными словами, этот стих сильно противоречит догматике. Если следовать этому тексту, рушится вся христология и вся триадология [97]. Но это в том случае, если мы рассуждаем про конец света. Но что, если эти слова вообще не про конец света и даже не про разрушение Иерусалима? А, например, о том, что происходит в жизни каждого человека на протяжении всего его существования. О том, как в жизни каждого человека разыгрывается эта драма: разрушение старого, появление чего-то нового. Рушатся старые храмы – воздвигаются новые. Или новые идеи вместо старых. Поиск своего личного мессии. И здесь все время одни и те же предостережения, заметьте: не ищите здесь или там. Но где же тогда искать?

«Смотрите, бодрствуйте, молитесь, ибо не знаете, когда наступит это время. Подобно как бы кто, отходя в путь и оставляя дом свой, дал слугам своим власть и каждому свое дело, и приказал привратнику бодрствовать. Итак бодрствуйте, ибо не знаете, когда придет хозяин дома: вечером, или в полночь, или в пение петухов, или поутру; чтобы, придя внезапно, не нашел вас спящими. А что вам говорю, говорю всем: бодрствуйте». Итак, берем сухой остаток всей этой длинной речи, кажущейся ужасной, страшной, апокалиптической. В итоге, отвечая на вопрос учеников, когда же начало, – Иисус говорит следующее: начало тогда, когда вы будете сеять и проповедовать, а сейчас бодрствуйте. Он говорит: «Никто не знает, ни Ангелы небесные, ни Сын, но только Отец», – то есть «я не знаю». И важно не то, когда начнется, а то, что нужно бодрствовать и сеять, то есть проповедовать. А что касается признаков – они постоянно есть. И получается, что эти признаки на самом деле ничего не значат, потому что такие признаки можно наблюдать всю историю человечества. Или же это значит, что событие, которого вы ждете, уже происходит – и происходит постоянно. Апокалипсис – сегодня. Кстати, «Откровение» Иоанна Богослова не только не противоречит этой идее, а буквально дословно подтверждает ее. Часто оттуда берут цитаты про четырех всадников, про три шестерки, но это все вообще несущественно. У «Откровения» Иоанна Богослова великолепная структура, как и у его Евангелия, хотя они разные: если в Евангелии использован хиазм, то здесь – другой, но тоже интересный принцип построения текста, который нужно разгадать. Иоанн вообще был любитель писать смысловые головоломки.

Итак, что же значит императив «бодрствуйте»? Живите и любите! Займитесь делом! Трезво живите! Будьте в режиме реального времени! Делайте, что можете! Включайтесь в жизнь! И, наконец, конкретно: идите и проповедуйте.

«Вечером, или в полночь, или в пение петухов, или поутру; чтобы, придя внезапно, не нашел вас спящими». Это не про то, что никогда нельзя спать, – не спать невозможно. Значит, речь про какой-то другой сон. Это про осознанность, про максимальную включенность в жизнь. Быть в напряжении жизни – это и значит бодрствовать постоянно. Быть в напряжении – это заниматься чем-то реальным, чем-то таким, чем ты можешь внести свою лепту в Царствие Небесное. «Бодрствуйте» означает: «для вас Апокалипсис всегда». Не завтра, не послезавтра, не через неделю – всегда. Именно поэтому слова о разрушении Иерусалима, которое произойдет очень скоро, переплетены с апокалиптическими предсказаниями таким образом, что не отличить одно от другого. При этом, что важно отметить, ни одно из апокалиптических пророчеств, которые здесь произносит Иисус: что солнце померкнет, луна не даст света, звезды упадут, силы небесные поколеблются, – вовсе не оригинальны, это все цитаты из Ветхого Завета [98]. От себя Иисус сказал фактически только, что Иерусалим падет. Все остальное он просто переложил, как слоеный пирог, цитатами апокалиптических речений разных пророков из Ветхого Завета.

Хорошо, допустим, Апокалипсис всегда. Ну а когда же финальный? А финальный у каждого свой. Все же рано или поздно умрут, а значит, для каждого Апокалипсис точно случится. Поэтому единственное, что мы можем противопоставить смерти сейчас, – свою жизнь. А жизнь – это напряжение. Когда нет напряжения – это смерть. Не хочешь напрягаться – готовься к смерти. Все просто. Можно даже вспомнить другое выражение Иисуса, которое часто понимают не совсем правильно: «Или думаете ли, что те восемнадцать человек, на которых упала башня Cилоамская и побила их, виновнее были всех, живущих в Иерусалиме? Нет, говорю вам, но, если не покаетесь, все так же погибнете» (Лк. 13:4–5).

Не хочешь проживать жизнь в напряжении – можешь не проживать. Но тогда это смерть. Ты можешь сам выбрать между жизнью и смертью. Все очень просто.

Бодрствуйте.

Глава 29

Мк. 14:1–26

Заговор против Иисуса – Помазание Иисуса в Вифании – Предательство Иуды – Приготовление Пасхи – Тайная Вечеря

Мк. 14:1–2 «Через два дня надлежало быть празднику Пасхи и опресноков. И искали первосвященники и книжники, как бы взять Его хитростью и убить; но говорили: только не в праздник, чтобы не произошло возмущения в народе».

Первосвященники и книжники – люди, в привычную жизнь которых своими поступками и высказываниями Иисус вмешался больше всего, – принимают решение, что его нужно уничтожить. Надо заметить, что для той эпохи убийство не было чем-то противоречащим морали: если человек нарушает какие-то нормы закона, его можно убить. Более того, сам закон во многих случаях предписывает смертную казнь – через забивание камнями, например. За что же именно религиозная верхушка хочет убить Иисуса? Обвиняют в попытке захвата власти? Нет, он ведет себя совершенно не воинственно. Хотят отомстить за то, что он своими речами обнажает недостатки их религиозной организации? Нет, они не воспринимают это так, не считают это недостатками. Если большая группа людей под воздействием публичной критики вдруг осознает свои ошибки, начинается массовая рефлексия, и за этим следуют изменения, а тут никаких изменений не происходит. То, что действительно делает Иисус, – это мощнейшая перефокусировка. Он не просто меняет религиозную картину мира, он не оставляет от нее камня на камне. Формально он не богохульствует и не говорит, что закон – это плохо и не надо его соблюдать. Он пытается показать людям определенный уровень сознания, к которому кто-то готов, а кто-то нет. И тот, кто к этому уровню не готов (например, представители храмовой культуры), воспринимает слова Иисуса как направленные против закона, против религии и против Бога. Первосвященники и книжники абсолютно серьезно, без всякого лицемерия считают, что совершают доброе дело, устраняя Иисуса. Они делают это со всей любовью и милосердием – помогают народу избавиться от того, кто мешает им выполнять их религиозный долг и вести нормальную, правильную жизнь. Для них он – еретик, и его нужно устранить.

В праздник первосвященники убивать не хотят, потому что на Пасху в Иерусалиме много народа, а поскольку у Иисуса есть мессианские притязания, для него это будет шансом. Даже если Иисус не воспользуется случаем и не поднимет восстание сам (а праздник Пасхи – наиболее удачная дата, это же день исхода из Египта, поражения фараона, а здесь могло бы быть поражение римского «фараона»), нет гарантии, что народ не решит буквально силой принудить его к этому. Поэтому арестовать его нужно как-то по-тихому, не в праздничной толпе, чтобы это не стало провокацией. Нужен какой-то удобный случай. В эти дни, когда в Иерусалим стекается много паломников, найти конкретного человека в городе и его окрестностях сложно. Поэтому нужно, чтобы кто-то сдал пароли и явки.

Мк. 14:3–9 «И когда был Он в Вифании, в доме Симона прокаженного, и возлежал, – пришла женщина с алавастровым сосудом мира из нарда чистого, драгоценного и, разбив сосуд, возлила Ему на голову. Некоторые же вознегодовали и говорили между собою: к чему сия трата мира? Ибо можно было бы продать его более нежели за триста динариев и раздать нищим. И роптали на нее. Но Иисус сказал: оставьте ее; что ее смущаете? Она доброе дело сделала для Меня. Ибо нищих всегда имеете с собою и, когда захотите, можете им благотворить; а Меня не всегда имеете. Она сделала, что могла: предварила помазать тело Мое к погребению. Истинно говорю вам: где ни будет проповедано Евангелие сие в целом мире, сказано будет, в память ее, и о том, что она сделала».

Марк не указывает имя женщины. Часто этот поступок приписывают Марии Магдалине, хотя здесь такой информации нет. Есть схожий эпизод в других текстах, и в одном из них сказано, что это делает сестра Лазаря, но в целом это не особо важно. Важно, что какая-то женщина вылила на Иисуса целый сосуд с миром. Читая «сосуд», мы представляем себе большую емкость, что-то вроде кувшина, но здесь подразумевается небольшой пузырек, как для духов. Собственно, это и были духи – маслянистая жидкость с большим количеством ароматов. Миро – благовоние той эпохи. Его использовали, чтобы приятно пахнуть, с этой же целью – улучшить запах – применяли при подготовке к погребению (египетская традиция, которую позаимствовали многие другие этносы, в том числе и еврейский). Миро стоило дорого, и использовали его понемногу. Женщина, о которой идет речь, решает вылить весь сосуд на Иисуса. Что же она хотела этим сказать? Дело в том, что в еврейской традиции знаком, с помощью которого человека можно было отличить, выделить, было именно возлияние масла и мира ему на голову. Для нас это выглядит несколько дико. Едва ли кто-то сегодня хотел бы, чтобы ему на голову вылили пусть даже маленький пузырек с маслом. А в культуре двухтысячелетней давности не было никакой косметики, парфюмерии, шампуней и бальзамов. В условиях жаркого климата единственным способом смягчить последствия палящего солнца было масло. И периодически, если хотели кого-то отличить, восхвалить, сделать, чтобы ему было хорошо и приятно, ему возливали масло на голову и втирали в кожу, выражая таким образом свое почтение и уважение. Однако любое прикладное действие может превратиться в ритуальное. Логика проста: если для того, чтобы сделать приятно и выразить почтение, нужна капля масла, то целый пузырек масла будет означать высшую степень почтения. Именно поэтому возлияние масла было принято при возведении в царское достоинство. Когда в Ветхом Завете возводили царей, главным символическим действием было именно помазание: приходил какой-то пророк, возливал человеку на голову масло, это и считалось коронацией. Никаких головных уборов на голову не возлагали. Именно из еврейской культуры пошла эта история с помазанием на царство и всеми остальными помазаниями, которые, пройдя длительный путь трансформации через византийскую культуру, сегодня остались рудиментами в церковных таинствах.

Тот, кого возвеличили таким образом, – помазанник. И здесь стоит обратиться к этимологии слов «Христос» и «машиах» (мессия). Оба переводятся на русский язык одинаково: «тот, кого помазали», «помазанник» [99]. То есть, если мы переводим на греческий выражение «царь – помазанник Божий», получается, что мы называем любого земного царя Христом, что, наверное, не очень соответствует первоначальной идее. Но все давно перестали замечать этот неловкий момент. Итак, коль скоро Иисус – претендент на царский престол, на титул «помазанника», кто-то должен его помазать, чтобы символически обозначить его царствование. Но других пророков, больше и сильнее Иисуса, нет – Иоанна Крестителя давно обезглавили. Первосвященники не собираются этого делать. Помазать некому. Кроме того, некоторые считают это действие несвоевременным. Когда женщина помазывает Иисуса, люди говорят, что можно было бы продать это миро за 300 динариев и раздать нищим. Они не считают уместным помазать Иисуса, потому что он еще ничего не сделал, чтобы быть объявленным царем, ведь царства у него нет, и римляне не свергнуты.

Иисус определяет это ее действия как погребальное помазание, а не помазание на царство: «Она сделала, что могла: предварила помазать тело мое к погребению». С одной стороны, она выливает миро на голову – так принято помазывать на царство. С другой стороны, она разбивает сосуд, а это было принято при помазании к погребению. То есть женщина совершает двоякое действие с признаками как одного, так и другого вида помазания. Она не знает, что делает, не вкладывает в свои действия двойного смысла. Она просто делает то, что ей хочется, как она сейчас чувствует. Она хочет отдать эту царскую власть, сказать своим поступком: «Я верю, что над тобой это потом совершат, но пока этого никто не делает, я тебя помажу, ты уже этого достоин, и пусть это не дает тебе пока царского титула, но я убеждена, что так должно быть». То есть это знак некого признания. После случая с помазанием, согласно мысли Марка, Иуда решается на предательство. Как будто этот эпизод был для него триггером, заставившим решиться на предательство.

Мк. 14:10–11 «И пошел Иуда Искариот, один из двенадцати, к первосвященникам, чтобы предать Его им. Они же, услышав, обрадовались, и обещали дать ему сребреники. И он искал, как бы в удобное время предать Его».

Существует множество теорий, пытающихся как-то объяснить действия Иуды. Есть даже гностический памятник – апокрифическое Евангелие от Иуды, где этот человек предстает мистическим героем, который по-настоящему понял керигму Иисуса и фактически выполнил его запрос, чтобы «освободить его от бренного тела». Но подобные истории нас не интересуют. Все объясняется проще.

Иуда ждет наступления Царства Мессии, как и остальные ученики, поэтому он смотрит на Иисуса как на человека, который должен поднять восстание. Однако Иисус постоянно намекает, что восстания не будет и что вообще все несколько не так, как ученики себе это представляют. Они не вполне понимают его намеки, и многие продолжают ждать завоевания царства. Но Иуда, видимо, понял, что Иисус действительно не собирается ничего предпринимать. А что это значит для человека, верящего в мессию-царя, который свергнет ненавистных римлян, их иго, их власть? Иуда разочарован. Он смотрит, как на Иисуса изливают масло, как бы помазывая его на царство, а тот говорит, что это помазание на погребение, и теряет всякую веру. Для него становится очевидно, что сам Иисус восстание поднимать не хочет, а народ готов, и все это чревато тем, что, пытаясь свергнуть римлян, евреи попадут под еще худшую власть. В конечном счете, кстати, так и произошло: через 40 лет после описываемых событий евреи не вытерпели и все же подняли вооруженное восстание [100]. Кончилось это очень плохо: Иерусалим оказался в осаде, начался голод, были даже прецеденты каннибализма, а затем его разрушили. Осознание, что народ пытается сделать мессией того, кто не хочет быть мессией, толкает Иуду выдать Иисуса первосвященникам. Первосвященники «услышав, обрадовались, и обещали дать ему сребреники». То есть он не просил у них денег, обратите внимание. Он совершил этот поступок, судя по всему, из идейных соображений, а деньги ему дали как благодарность. Обсуждая эпизод предательства, часто говорят, что Иуда прельстился совсем небольшой суммой. Но он, видимо, вообще не планировал получить денежное вознаграждение. Поступок, конечно, предательский. Но если мы попытаемся увидеть корысть или что-то особо дьявольское, мы ничего не найдем. Иуда, как и все остальные участники событий, не считает себя человеком, противящемся воле Бога, наоборот – совершающим благое дело.

Мк. 14:12 «В первый день опресноков, когда заколали пасхального агнца, говорят Ему ученики Его: где хочешь есть пасху? мы пойдем и приготовим».

В организации пасхального вечера – седера [101] – есть определенные принципы. Это день, когда нужно особым образом заколоть ягненка, приготовить его и небольшой компанией съесть целиком. Все по правилам – как написано в Ветхом Завете. Это день бегства из Египта – день, когда не было времени поставить опару и испечь хлеб, и в память об этом принято печь пресный хлеб, поэтому «день опресноков». Все хозяйки должны очистить кухню и все поверхности от всяких следов закваски: хлеб должен быть исключительно пресным. Все это делается ритуально и празднично. Компания, которая должна съесть ягненка, составляет порядка 10–12 человек, потому что это именно то количество людей, которое может съесть ягненка без остатка. Поэтому компания из 12 апостолов полностью подходила для пасхального седера.

Мк. 14:13–16 «И посылает двух из учеников Своих и говорит им: пойдите в город; и встретится вам человек, несущий кувшин воды; последуйте за ним, и, куда он войдет, скажите хозяину дома того: Учитель говорит: где комната, в которой бы Мне есть пасху с учениками Моими? И он покажет вам горницу большую, устланную, готовую: там приготовьте нам. И пошли ученики Его, и пришли в город, и нашли, как сказал им; и приготовили пасху».

Можно подумать, что Иисус предвидит, как все будет, но на самом деле никакой мистики здесь нет. В эпизоде входа в Иерусалим описана ситуация с ослом, который был уже подготовлен и ждал. Ученики должны были найти его и отвязать, а хозяин по определенным словам должен был понять, от кого он, и отдать осла. Это была подготовленная история. И в этом эпизоде также все заранее спланировано. У Иисуса есть какие-то неочевидные связи, которые он использует и которые здесь не оговариваются. Опознавательным знаком человека, который встретит учеников, служит кувшин воды, и это подсказывает, что у Иисуса была с ним какая-то договоренность. Без знания обычаев народа эта информация бесполезна: дело в том, что мужчины воду в кувшинах не носили. Они вообще не занимались подобным, это была обязанность женщин. Более того, в тексте употреблены глаголы, которые указывают, что он несет этот сосуд на голове, то есть именно так, как носили только женщины (мужчины при необходимости носили воду в кожаном бурдюке). Такая картина – мужчина, несущий кувшин на голове, – была крайне странной для современников Иисуса. Среди множества народа, который собрался на праздник, человек с таким отличительным признаком точно будет уникален. То есть это – условный знак. Дальше – запланированные слова, которые помогут ученикам и провожатому узнать друг друга. Вообще, эта история с конспирацией очень хорошо укладывается в картину восстания, то есть ученики точно могли воспринимать это так, будто все идет по плану свержения римлян.

Мк. 14:17–18 «Когда настал вечер, Он приходит с двенадцатью. И, когда они возлежали и ели, Иисус сказал: истинно говорю вам, один из вас, ядущий со Мною, предаст Меня».

Празднование пасхального вечера подчинено определенным правилам. Самый младший из компании должен спросить у остальных, чем сегодняшний вечер отличается от всех других вечеров. И тогда самый старший должен вкратце пересказать историю Исхода. Потом они начинают выпивать за это определенным образом, а в перерывах петь 114–118 псалмы – «Гилель». Слова, которые нужно говорить, тоже прописаны. То есть ученики не просто сидят и едят, они делают это по строгим канонам традиционного пасхального седера, как это делают евреи до сих пор. Когда они возлежат (кстати, эту практику евреи переняли от римлян), Иисус говорит: «Истинно говорю вам, один из вас, ядущий со Мною, предаст Меня», – и эта информация, конечно, сильно тревожит учеников. Они хотят понять, кто.

Мк. 14:19 «Они опечалились и стали говорить Ему, один за другим: не я ли? и другой: не я ли?»

Было бы точнее перевести это немного по-другому: «но ведь не я же». Говоря это, они надеются, что человек, который знает, что он предатель, выдаст себя или же его уличит Иисус. Но Иисус не разрешает этот вопрос.

Мк. 14:20–22 «Он же сказал им в ответ: один из двенадцати, обмакивающий со Мною в блюдо. Впрочем, Сын Человеческий идет, как писано о Нем; но горе тому человеку, которым Сын Человеческий предается: лучше было бы тому человеку не родиться. И, когда они ели, Иисус, взяв хлеб, благословил, преломил, дал им и сказал: приимите, ядите; сие есть Тело Мое».

Каждое действие в пасхальном седере строго ритуализировано. В определенный момент нужно брать чашу с вином, воздавать благодарение, благословлять его, брать хлеб, воздавать благодарение, благословлять его. Для этого есть специальные формулы. Сегодня евангельские слова «приимите, ядите; сие есть Тело Мое» являются частью евхаристического канона. Но слова, с которыми Иисус реально благословлял хлеб и преломлял его, мы знаем из канонов традиционного еврейского седера. Формулы с тех пор не менялись и используются до сих пор: «Благословен Господь Бог наш, Царь вселенной, произрастивший этот хлебный колос» и «Благословен Господь Бог наш, Царь вселенной, давший сок этой лозе». С этими словами разламывается хлеб, который должны все есть, и наливается вино в чашу, из которой все пьют. После этих слов можно сказать короткую речь, что-то вроде проповеди. Иисус делает все строго по ритуалу, а после традиционных фраз говорит ученикам, что это его тело и кровь. В контексте древней восточной культуры тело напрямую ассоциируется с человеком. То есть он говорит не то, что мы привыкли читать. Он говорит: «Ешьте, это я». Не просто «мое тело», а именно «я».

Мк. 14:23–24 «И, взяв чашу, благодарив, подал им: и пили из нее все. И сказал им: сие есть Кровь Моя Нового Завета, за многих изливаемая».

Заметьте, сначала пили, и только потом он предложил толкование. Здесь есть один нюанс, который для нас незаметен. Эти слова можно толковать двояко: «то, что находится в чаше, – моя кровь» и «это чаша Нового Завета, который будет совершен через пролитие моей крови». Для понимания смысла, который вкладывал Иисус, надо абстрагироваться от всей догматики – от того, что в чаше Тело и Кровь Бога. Ученики не смотрят на Иисуса, как на Бога, они этого не знают и так не мыслят. Они ждут мессию, который придет и спасет их от власти римлян. Они ждут помазанника, который восстановит царство Бога на земле, воплотит их чаяния. То есть они ждут внешнюю фигуру, которая решит все их проблемы. А Иисус показывает им, что рассчитывать надо не на кого-то другого. «Съешьте, и будете, как я, – как бы говорит он, – вы все теперь – мессии, все – цари. Каждый из вас – тот самый человек, на которого вы возлагаете надежды и ожидания, который возьмет на себя ответственность за изменение мира. Вас и назначил Бог, чтобы менять мир. Вы и будете устраивать Царство Божие на земле. Не ждите, что это буду я или кто-то еще. Это вы!» А как его устраивать – об этом было сказано Иисусом раньше: Царство Божие совершается тогда, когда мы его сеем, таланты реализуются тогда, когда мы пускаем их в ход.

Это и есть Новый Завет в противовес Ветхому, который был дан Моисеем. Это новый договор, по условиям которого Иисус идет на смерть, а ученики остаются жить, и мессией теперь будут они. Иисус должен умереть и воскреснуть – как зерно. Образ хлеба здесь не случаен. Зерно умирает в земле, но через колос воскресает. Колос – это не то же самое зерно, которое было брошено в землю, но в каком-то смысле и оно тоже. Кстати, образ колоса с зерном опять же не специфически христианский: колос был центром древнегреческих элевсинских мистерий, в которых он рассматривался в таком же смысле [102].

Мк. 14:25–26 «Истинно говорю вам: Я уже не буду пить от плода виноградного до того дня, когда буду пить новое вино в Царствии Божием. И, воспев, пошли на гору Елеонскую».

Итак, они поют «Гилель». Евреи поют псалмы совсем не так, как принято в православных храмах. Их исполнение имеет радостный характер, а не заупокойный. Радостно распевая псалмы, ученики идут на Елеонскую гору. Так заканчивается Тайная Вечеря, главной целью которой для Иисуса было донеси до учеников мысль: «Вы и есть мессии. Идите и творите».

Глава 30

Мк. 14:26–72

Предсказание об отречении Петра – Молитва в Гефсимании – Поцелуй Иуды – Взятие под стражу – У Каиафы – Отречение Петра

Мк. 14:27–31 «И говорит им Иисус: все вы соблазнитесь о Мне в эту ночь; ибо написано: поражу пастыря, и рассеются овцы. По воскресении же Моем Я предварю вас в Галилее. Петр сказал Ему: если и все соблазнятся, но не я. И говорит ему Иисус: истинно говорю тебе, что ты ныне, в эту ночь, прежде нежели дважды пропоет петух, трижды отречешься от Меня. Но он еще с большим усилием говорил: хотя бы мне надлежало и умереть с Тобою, не отрекусь от Тебя. То же и все говорили».

Ученики не могут поверить в предсказание Иисуса, что они отрекутся от него. Они искренне убеждены, что не могут отречься, и готовы умереть вместе с ним. Почему же никто из них не выполнит своего обещания?

Ученики действительно готовы пойти на смерть. Но только на другую смерть. Они готовы идти в бой, а не на заклание. Готовы умереть, но под градом стрел, с кровью врагов на руках. Готовы умереть, как герои, которые принесли свободу и процветание своему народу. А то, что их ждет, не имеет никакого отношения к геройским подвигам. То, что здесь описывается, прекрасно иллюстрирует определенные процессы психики. Ученики не понимают, что говорит Иисус, хотя, казалось бы, он говорит достаточно прямо. Они истолковывают слова Иисуса в ключе, который понятен и удобен им. Так работает психика, которая находится на определенном уровне сознания и использует определенные психологические защиты, которые просто не позволяют информации другого рода быть воспринятой. Можно сказать, что некоторые защиты просто закрывают другой уровень сознания до какого-то момента, как будто его не существует. Потенциально он есть, структуры мозга позволяют его воспринять, но он еще не открылся. Чтобы перейти на новый уровень, нужно совершить грандиозный прорыв. Вытолкнуть туда может только сильнейшее переживание. Для этого нужен аффект – неуправляемое эмоциональное переживание. И тогда при напряжении ума и направлении воли возможен инсайт – озарение. И мы понимаем, какого рода аффект ждет учеников впереди и почему после воскресения им становится понятен истинный смысл слов Иисуса. Они переживут тяжелейшие состояния в своей жизни.

«Поражу пастыря, и рассеются овцы». Если убрать пастыря, который ведет, ведомые разбегутся. Если оставить, он сможет вести дальше, но тогда овцы так и останутся овцами. И так и не поймут, кем должны стать. Сейчас каждый из учеников – овца. Поэтому, как бы трагично это ни звучало, как бы ужасно ни выглядело, но, чтобы запущенные Иисусом процессы принесли результат, необходимо совершить последнее действие: эти люди должны лишиться пастыря. Чтобы ученики всерьез осознали и приняли свою миссию, свое достоинство и начали сами действовать, их необходимо оставить. Когда пастырь будет сражен, овцы испытают шок, и тогда в их психике произойдут мощнейшие трансформации, в результате которых они либо полностью разочаруются, либо примут ответственность на себя и пойдут дальше проповедовать уже вместо Иисуса. Они должны понять, что все, что они слышали от него, имеет отношение не к установлению земного мессианского царства, а именно к изменению сознания людей, к той самой метанойе – изменению образа мыслей. Напоминаю, что Евангелие начиналось с призыва к покаянию: «Приблизилось Царствие Божие, покайтесь и веруйте в Евангелие» (Мк. 1:15) – где покаяние подразумевает перемену ума, а не сожаление о допущенных грехах. И вот эта перемена ума и должна произойти с учениками.

«Петр сказал Ему: если и все соблазнятся, но не я. И говорит ему Иисус: истинно говорю тебе, что ты ныне, в эту ночь, прежде нежели дважды пропоет петух, трижды отречешься от Меня». Касательно того, сколько раз кричал петух и отрекался Петр, в Евангелиях есть разночтения, но мы берем наиболее близкий к Петру текст как наиболее аутентичный. Согласно этому тексту, он кричал два раза. Образ петуха здесь не так прост, как кажется. Интересно, что ацтекский крест содержит те же образы: крест и петух. Крест – это солярный символ. Солнце – один из первых нуминозных [103] божественных архетипов, который формируется в человеческом сознании и остается в нем. Сам феномен солнца предшествует психике человека, она формируется в присутствии восходящего и заходящего солнца. Это один из важнейших феноменов, который наблюдает человек в процессе жизни и испытывает его сильнейшее влияние. Солнце в небе – человеку хорошо, тепло, светло, хищников нет. Солнце зашло – наступает тьма, из тьмы выходят хищники, становится опасно, страшно. Наступает час томительного ожидания восхода солнца – «час быка» [104]. Час мучительного предвкушения восхода, когда вокруг еще темно, когда сидишь и ждешь, затаившись в своей пещерке, когда же наконец солнце снова появится на небе, когда же этот огромный шар выглянет из-за горизонта или из моря, и у тебя будет еще целый день, прежде чем он снова умрет и канет во тьму преисподней – куда-то туда, где кто-то пожирает его в ночной тьме. Представьте, что вы не знаете, что Земля круглая. Куда каждый раз девается солнце? Непонятно. Его поглощает тьма, но каждый раз оно побеждает тьму и воскресает, и это повторяется каждый день. Движение солнца было одним из феноменов, которые наблюдало человечество с самого своего появления – насколько часто и на какой срок появляется солнце: летом его больше – больше жизни, зимой меньше – и жизни меньше. Кстати, такая встроенность одного цикла в другой приводит нас к истории с фрактальным самоподобием [105].

Все, что связано со смертью и воскресением солнца, важно для человека, например, кто возвещает появление солнца на небе, кто прогоняет ночную тьму? Это – петух, он своим криком провозглашает, что ночная тьма проходит. Вспомните Гоголя. Когда проходит власть ночных демонов, когда вурдалаки и вся нечисть должны обратно вернуться в преисподнюю? Хома Брут должен продержаться до петухов. Это архетипический сюжет: петух предвосхищает восход солнца, свет новой жизни. Архетипичность их связи доказывает и крест ацтеков, хотя появился этот символ совсем на другом материке.

Почему же в евангельской истории ученики должны отречься прежде, чем закричит петух и возвестит восход солнца? Потому что с каждым должна произойти его собственная смерть. Каждый из учеников вот сейчас должен испытать настоящее внутреннее преображение, а для этого – оступиться и понять, насколько же его прежние взгляды не соответствовали той реальности, о которой на самом деле шла речь. Каждый из них испытает глубочайшее разочарование, потому что ожидал одно, а будет совсем другое. Каждый испытает ужасный страх за свою жизнь, потому что это совсем не та смерть, которую он хотел. Каждый вернется от своих фантазий о царском троне обратно в реальность, к своему настоящему: кто ты, кем ты себя возомнил? Ты думал, что будешь справа или слева от владыки и повелителя мира? А ты – простой рыбак, который трясется за свою жизнь. И ничего не изменилось, а то, что ты себе намечтал, только что было распято на кресте. Или все-таки что-то изменилось? Кому решать? Останешься ты простым рыбаком или станешь чем-то большим? Кстати, любопытный момент, на который редко кто обращает внимание: каждый из этих людей, став апостолом, не перестал быть тем, кем он был. Петр остался рыбаком, Павел продолжал шить палатки. Изменилось их отношение к тому, что они делали, и к тому, что они хотели бы делать в своей жизни вообще.

Мк. 14:32–35 «Пришли в селение, называемое Гефсимания; и Он сказал ученикам Своим: посидите здесь, пока Я помолюсь. И взял с Собою Петра, Иакова и Иоанна; и начал ужасаться и тосковать. И сказал им: душа Моя скорбит смертельно; побудьте здесь и бодрствуйте. И, отойдя немного, пал на землю и молился, чтобы, если возможно, миновал Его час сей».

Мы видим, что Иисус готовится к испытаниям, начинает «ужасаться и тосковать». То есть человеку настолько плохо, что он валяется на земле, плачет, скрежещет зубами, ужасается, тоскует. Иисусу страшно от того, что должно произойти. Акцент на человеческих чувствах и переживаниях Христа крайне важен. Обычно мы говорим о фигуре Иисуса, акцентируя внимание на том, что это Бог, который откуда-то сверху правит, а здесь, в человеке, страдает. Это вводит в заблуждение. Если вы точно знаете, что игра закончится выигрышем, победой, можно и проиграть в середине или под конец, совершив хитрый ход, гамбит. В том-то и дело, что в этом божественном гамбите, возможно, сам Иисус не знает, чем все закончится. Да, конечно, как Бог он знает. А как человек? И вот мы опять подходим к истории: кто же он, Бог или человек? Если человек, то какой? Если Бог, то какой? Догматика дает четкие ответы на эти вопросы, но нам важнее понять это из уровня опыта: как из овцы ты можешь стать пастырем. Чтобы овца стала пастырем, она должна умереть. Но овцам далеко не всегда этого хочется.

Мк. 14:35–36 «И, отойдя немного, пал на землю и молился, чтобы, если возможно, миновал Его час сей; и говорил: Авва Отче! все возможно Тебе; пронеси чашу сию мимо Меня; но не чего Я хочу, а чего Ты».

Моление о чаше. Мы прекрасно понимаем, что здесь есть просьба о том, чтобы этого не произошло. Давайте будем смотреть правде в глаза: Иисус не хочет этого пути. Из песни слов не выкинешь: «Авва Отче! все возможно Тебе; пронеси чашу сию мимо Меня», – то есть «не делай этого со мной». Коль скоро чаша мимо не была пронесена, Бог этого хочет. На это нужно обратить внимание: Иисус хотел бы избежать этой участи, но готов принять то, что уготовал для него Бог.

Мк. 14:37–38 «Возвращается и находит их спящими, и говорит Петру: Симон! ты спишь? не мог ты бодрствовать один час? Бодрствуйте и молитесь, чтобы не впасть в искушение: дух бодр, плоть же немощна».

Почему Петр с Иаковом и Иоанном спят? Ведь спать можно, только если ты абсолютно спокоен, не переживаешь, не волнуешься. Даже когда утром серьезный экзамен, ты можешь всю ночь не спать от волнения. Но и Петр, и Иаков, и Иоанн – все спят, все спокойны, все уверены. У них все в порядке. Никто не понимает, что их на самом деле ждет утром. Иисус берет их с собой в качестве поддержки, но он страдает, а они спят.

Мк. 14:39–41 «И, опять отойдя, молился, сказав то же слово. И, возвратившись, опять нашел их спящими, ибо глаза у них отяжелели, и они не знали, что Ему отвечать. И приходит в третий раз и говорит им: вы все еще спите и почиваете?»

Здесь «спите» – не просто про физический сон. Акцент на внутренних процессах красной нитью проходит через все Евангелие, и здесь мы снова к нему возвращаемся. «Вы спите внутри» – вот что самое главное, вот что пытается донести Иисус до всех своих учеников. Это мир спящих, «матрица». Они еще не очнулись, не пробудились, поэтому и не видят, что происходит на самом деле. Ученики – еще не будды («будда» – в переводе с санскрита – «пробужденный»), они – овцы. Их привели, посадили – они сидят. Их разбудили – они проснулись. Иисус ушел – опять заснули. Они делают, что им говорят. Они никак не могут делать то, что у них внутри, потому что внутри они спят.

Мк. 14:42–43 «Кончено, пришел час: вот, предается Сын Человеческий в руки грешников. Встаньте, пойдем; вот, приблизился предающий Меня. И тотчас, как Он еще говорил, приходит Иуда, один из двенадцати, и с ним множество народа с мечами и кольями, от первосвященников и книжников и старейшин».

Видимо, когда ученики взошли на гору Елеонскую в Гефсиманский сад, Иуда был с ними, а оттуда уже побежал в условленное место. А потом у него была очень простая задача: привести людей – «множество народа с мечами и кольями». Они идут подавлять восстание в зародыше.

Мк. 14:44–47 «Предающий же Его дал им знак, сказав: Кого я поцелую, Тот и есть, возьмите Его и ведите осторожно. И, придя, тотчас подошел к Нему и говорит: Равви! Равви! и поцеловал Его. А они возложили на Него руки свои и взяли Его. Один же из стоявших тут извлек меч, ударил раба первосвященникова и отсек ему ухо».

Оказывается, на самом деле у учеников было оружие – по крайней мере, у кого-то (по некоторым источникам это Петр). Это действие было чем-то вроде призыва к битве. Но битвы не случилось, никакого вооруженного столкновения не произошло, потому что не было того самого геройского клича «в атаку!», «в бой!» от того, кто должен бы был стать предводителем восстания.

Мк. 14:48–52 «Тогда Иисус сказал им: как будто на разбойника вышли вы с мечами и кольями, чтобы взять Меня. Каждый день бывал Я с вами в храме и учил, и вы не брали Меня. Но да сбудутся Писания. Тогда, оставив Его, все бежали. Один юноша, завернувшись по нагому телу в покрывало, следовал за Ним; и воины схватили его. Но он, оставив покрывало, нагой убежал от них».

На эпизод с юношей обращали внимание гностики. Не совсем понятно, зачем здесь об этом упоминается. Почему юноша нагой? Когда он успел раздеться? Что он вообще делает голый в Гефсиманском саду? Почему он смог убежать, оставив покрывало у стражи? Гностики видели в этих словах метафору: то, что будет описано дальше, – это только видимость, а на самом деле именно здесь, когда воины схватили Иисуса, его дух ускользнул от них, оставив в руках стражников только тело. Поэтому нагой юноша – это и есть настоящая личность Иисуса, а покрывало, которое осталось в руках у стражников, – это тело Иисуса. Как бы то ни было, даже если мы рассматриваем этот текст как метафору, мы не должны забывать, что события, которые изложены дальше, реальные и исторические. И говорить, что в руках стражи осталось только тело Иисуса – такой биоробот, который по-настоящему не страдал, – мы не можем.

Мк. 14:53–54 «И привели Иисуса к первосвященнику; и собрались к нему все первосвященники и старейшины и книжники. Петр издали следовал за Ним, даже внутрь двора первосвященникова; и сидел со служителями, и грелся у огня».

Петр продолжает надеяться до последнего.

Мк. 14:55–61 «Первосвященники же и весь синедрион искали свидетельства на Иисуса, чтобы предать Его смерти; и не находили. Ибо многие лжесвидетельствовали на Него, но свидетельства сии не были достаточны. И некоторые, встав, лжесвидетельствовали против Него и говорили: мы слышали, как Он говорил: Я разрушу храм сей рукотворенный, и через три дня воздвигну другой, нерукотворенный. Но и такое свидетельство их не было достаточно. Тогда первосвященник стал посреди и спросил Иисуса: что Ты ничего не отвечаешь? что они против Тебя свидетельствуют? Но Он молчал и не отвечал ничего».

«Все, что вы скажете, может быть использовано против вас», – это было известно и в древние времена, поэтому лучшая стратегия – молчать. «Решайте сами», – как бы говорит им Иисус своим молчанием.

Мк. 14:61 «Опять первосвященник спросил Его и сказал Ему: Ты ли Христос, Сын Благословенного?»

Прямой вопрос. Как правильно на него ответить? «Нет, я не Христос»? Тогда можно сделать вывод, что он лжец и его нужно казнить. «Да, я Христос»? Тогда будет вывод, что он возгордился, а значит, надо казнить. Любой из ответов ведет к смерти.

Мк. 14:62 «Иисус сказал: Я; и вы узрите Сына Человеческого, сидящего одесную силы и грядущего на облаках небесных».

Все же он дает утвердительный ответ.

Мк. 14:63–64 «Тогда первосвященник, разодрав одежды свои, сказал: на что еще нам свидетелей? Вы слышали богохульство; как вам кажется? Они же все признали Его повинным смерти».

Раздирание одежды – знак великой скорби: первосвященник показывает этим, как сильно он огорчен. Это символический акт – надрыв горловины одежды. Сделав это, он подчеркнул, как сильно задели его слова Иисуса, насколько сильным богохульством это для него прозвучало. Хотя формально оскорбления в адрес Бога в словах Иисуса не было, и за то, что человек считает себя Христом и мессией, смертная казнь не положена. Но священник, раздирая на себе одежду, тем самым настаивает, что это – богохульство, и не оставляет шанса остальным членам синедриона думать иначе. Синедрион, конечно, орган коллективный и совещательный. Однако «все равны, но некоторые равнее», поэтому вариантов думать и голосовать как-то иначе после этого жеста уже нет.

Мк. 14:65–68 «И некоторые начали плевать на Него и, закрывая Ему лицо, ударять Его и говорить Ему: прореки. И слуги били Его по ланитам. Когда Петр был на дворе внизу, пришла одна из служанок первосвященника и, увидев Петра, греющегося, и всмотревшись в него, сказала: и ты был с Иисусом Назарянином. Но он отрекся, сказав: не знаю и не понимаю, что ты говоришь».

Казалось бы, как это возможно, что Петр не помнит того, что говорил ему Иисус? Но он действительно не помнит – по той простой причине, что его психологические защиты выключили эти воспоминания. Его психика не связывает происходящее с тем, что совсем недавно говорил ему Иисус. Мы иногда не можем понять и представить себе, как такое может быть, что человек не осознает, что творит, и почему ему говорили, а он вообще не понял. Но так работает наша психика. Она может вообще выключить воспоминания и как будто превратить одного человека в другого.

Мк. 14:68 «Но он отрекся, сказав: не знаю и не понимаю, что ты говоришь. И вышел вон на передний двор; и запел петух».

Здесь, кажется, уже трудно не вспомнить.

Мк. 14:69–72 «Служанка, увидев его опять, начала говорить стоявшим тут: этот из них. Он опять отрекся. Спустя немного, стоявшие тут опять стали говорить Петру: точно ты из них; ибо ты Галилеянин, и наречие твое сходно. Он же начал клясться и божиться: не знаю Человека Сего, о Котором говорите. Тогда петух запел во второй раз. И вспомнил Петр слово, сказанное ему Иисусом: прежде нежели петух пропоет дважды, трижды отречешься от Меня; и начал плакать».

Заверения Петра, что он не знает этого человека, – не ложь. Просто он знает совершенно другого Христа. Тот Иисус, которого знает Петр, – тот образ вождя, лидера – живет внутри самого Петра. Все это время Петр и остальные ученики, общаясь с Иисусом, на самом деле общались только с собой, с собственными представлениями, иллюзиями, очарованиями. И вот происходит крах иллюзий, и оказывается, что ничего этого не было. Они все это выдумали. Представляете, насколько тяжело выходить из мира иллюзий в реальный мир? Каждый из учеников сейчас испытывает ужас: ожидания царствования и победы летят в тартарары. Фактически, с их психикой сейчас совершается своеобразная хирургическая операция. От нее отрезается целый пласт, как будто ампутируется конечность, которая уже жила в земном мессианском царстве, где они были почти царями и делили мир. И вот вдруг выясняется, что эту «конечность» нужно отрезать. На пустом месте что-то непременно возникнет, но не сразу, а позже, спустя какое-то время. А пока там страх, ужас и разочарование. Петухи пропели, а значит, конец. Значит, скоро взойдет солнце, начнется новый день. Этот цикл завершился. Это солнце уже было на небе, теперь оно должно умереть. Оно уже начало умирать в Гефсиманском саду, а теперь умрет окончательно, чтобы начался новый цикл. Собственно говоря, восхождение на крест в новом дне – это еще один абсолютно солярный символ.

Солнце – символ одновременно торжествующий и страдающий. Торжествует он, когда на небе, а страдает, когда заходит за горизонт и пожирается ночной тьмой. Люди всегда воспринимали это именно так. Это потом мы узнали про движение планет, но до этого психика воспринимала реальность исходя из контекста, который был ей доступен, поэтому в ней есть идея, что Бог может страдать. Такой же сюжет мы наблюдаем и в Египте, и у ацтеков. Да и у всех остальных народов есть история, где Бог должен страдать, чтобы победить тьму на пути к своему воскресению. Сюжет архетипичный и древнейший. И он продолжает жить там, где возник, – внутри нашей психики. И вот здесь он разыгрывается в физическом мире, полностью совпадая с внутренними представлениями. Реальность, которая состоит из данного физического мира, совмещается с идеей, которая заключена в мире идеальном. Идеальное становится материальным, а материальное – идеальным. Мир идей воплотился в мире материи. Бог стал человеком, а человек – Богом. Только овцы пока еще не поняли главного. Но всему свое время.

Глава 31

Мк. 15:1–15

Допрос – Иисус или Варавва

Мк. 15:1–2 «Немедленно поутру первосвященники со старейшинами и книжниками и весь синедрион составили совещание и, связав Иисуса, отвели и предали Пилату. Пилат спросил Его: Ты Царь Иудейский? Он же сказал ему в ответ: ты говоришь».

По еврейским законам для вынесения приговора о смертной казни должно было быть два заседания, между которыми прошли хотя бы сутки, чтобы могли открыться какие-то новые обстоятельства. Синедрион не соблюдает букву закона и пытается придать ситуации какую-то видимость законности. Но по большому счету это несущественно, потому что, даже если бы они его выполнили, все равно приняли бы то же самое решение. Соблюдение судебного порядка ничего бы не изменило: они не собирались поступать иначе. Все происходящие события – это ведь в некотором смысле суд и над законом как механизмом регулирования отношений в обществе. Да, закон необходим, для кого-то он благо, но где-то он просто не работает, как здесь. Спешка первосвященников и саддукеев обусловлена желанием успеть провести казнь до Пасхи, ведь это большой праздник, и нехорошо, чтобы распятие происходило в такой день. Хотя вроде бы уже прошла Тайная Вечеря, а значит, был пасхальный седер. Здесь есть путаница в датах, к тому же синоптики [106] говорят об одном времени, а Иоанн – о другом. Дело в том, что Пасха – действительно большой праздник, и евреи старались отпраздновать его в Иерусалиме – это считалось правильным, поэтому к Пасхе в Иерусалим стекались толпы народа. И уместиться в нем все могли не все желающие. Поэтому допускалось, что за несколько дней до Пасхи уже можно было начинать проводить пасхальный седер, предвосхищая наступление праздника, которое знаменовалось конкретными действиями и событиями. Этим обычно и объясняют разницу во времени событий, описанных у Иоанна и у синоптиков. С одной стороны, пасхальный седер уже прошел, а с другой – вроде бы и не начинался. Обычная антиномия [107], свойственная любой религиозной традиции.

Еврейский народ имел судебные и исполнительные механизмы смертной казни. Но с тех пор, как они оказались под властью римлян, право выносить решение о казни у них было отнято – римляне не любили, чтобы казнили без их ведома. Главное, что римляне привносили при завоеваниях, – это свои нормы, правила и законодательную систему, при этом оставляя местным народам их культурные особенности: «Можете верить, во что хотите, говорить, на каком хотите языке, но жить вы будете по нашим законам». Если по римским законам человек не заслуживает смерти, то никто не имеет права его казнить, поэтому первосвященники вынуждены идти к Пилату, чтобы убедить его, что схваченный ими человек заслуживает смертной казни. Проблема в том, что обвинения, которые предъявляются Иисусу, с точки зрения Пилата вообще неактуальны. Из второго стиха мы узнаем, что конкретно инкриминируется Иисусу: «Ты Царь Иудейский?» – спрашивает Пилат. Первосвященники предают Иисуса в руки римской государственной машины с обвинением в притязаниях на царский трон. Для Пилата очевидно, что человек, стоящий перед ним, не похож на царя. Но ответ Иисуса «ты говоришь» – характерный ответ, подразумевающий согласие с оппонентом: «Раз ты про это говоришь, значит ты про это уже все знаешь, мне добавить нечего».

Мк. 15:3–5 «И первосвященники обвиняли Его во многом. Пилат же опять спросил Его: Ты ничего не отвечаешь? видишь, как много против Тебя обвинений. Но Иисус и на это ничего не отвечал, так что Пилат дивился».

Мы и сегодня знаем эту норму: «Вы имеете право хранить молчание, потому что все, что вы скажете, может быть использовано против вас». В данном случае молчание в ответ на обвинение – лучшее свидетельство того, что данные обвинения – ложь. А как только ты принимаешься на эти обвинения что-то возражать, сразу попадаешь в ловушку. Дальше начинается казуистика, и тебе докажут, что именно потому, что ты пытаешься защищаться, ты и виноват. Как в басне: «Ты виноват уж тем, что хочется мне кушать». Иисус молчит, принципиально не отвечая на те обвинения, которые против него выдвигают. Не потому, что он с ними согласен, а потому, что доказать эти обвинения невозможно.

Во все правовые системы мира сейчас включен принцип презумпции невиновности. Он подразумевает, что человек не обязан доказывать свою невиновность, пока ему не докажут обратное. Интересно, что в древних обществах действовал обратный принцип – презумпции виновности. Вообще, в описываемый в Евангелии период в серьезных законодательных процессах он уже не использовался, но рудименты презумпции виновности оставались еще долго после этих событий даже в очень развитых обществах [108].

В описываемых событиях так просто применить презумпцию виновности нельзя, потому что смертная казнь требует все-таки более обоснованных обвинений. Поэтому Пилат, задавая вопрос, ожидает получить ответ. Иисус не дает ответа, потому что не видит необходимости защищать себя от тех обвинений, которые ему предъявляются: они бездоказательны. Фактически он пользуется зарождающимся принципом презумпции невиновности. Пилат понимает, что молчание Иисуса говорит о его уверенности в своей правоте. Единственное, что непонятно Пилату, – это почему беснуется толпа, почему так яростно желают ему смерти первосвященники и старейшины.

Надо сказать, что отношение к римскому прокуратору в Палестине было своеобразным. Когда Понтий Пилат стал прокуратором, он сразу прослыл человеком крайне жестоким, циничным, прагматичным. А самое главное – бескомпромиссным, то есть вообще неспособным к диалогу с местным населением. Договориться и продавить какую-то свою волю с Понтием Пилатом было практически невозможно. Он был очень скор на расправу, и все его решения всегда были в пользу Рима. Рассматривая ту или иную фигуру, мы чаще всего стараемся учитывать исторический контекст, но не учитываем психологический. Чтобы понять происходящее дальше, нужно немного коснуться именно психологического контекста. Именно из-за невнимания к этой стороне вопроса фигура Пилата стала амбивалентной. С одной стороны, есть предания о том, что он потом покаялся и стал христианином, чуть ли не святым, с другой – о том, что впоследствии он был жестоко наказан. Любопытно, что эти традиции пытается как-то примирить М. А. Булгаков в романе «Мастер и Маргарита», где Пилат показан как человек глубоко сомневающийся, колеблющийся и боящийся за себя. На самом деле этот образ довольно романтичен и к реальности никакого отношения не имеет. Исторический образ Пилата вовсе не такой.

Объясняя, почему Пилат поддался уговорам евреев, обычно его обвиняют в малодушии. Как будто он струсил, потому что Иисус притязал на царство, и оправдать его для Пилата означало бы бросить вызов цезарю. Но это маловероятно, потому что Пилат прекрасно видит, что Иисус ни на какие царские лавры не претендует и его совершенно безбоязненно можно отпустить: никакого восстания он не поднимет и угрозы для царской власти здесь нет. Пилат мог бы подвергнуть Иисуса какому-нибудь телесному наказанию, публично унизив и показав, что никакой он не царь, и отпустить восвояси. Это было бы лучшим решением, в том числе и для авторитета цезаря, поскольку желающие встать на место царя были бы посрамлены. Убийство же – противоположный знак, что-то вроде признания, что его претензии восприняли очень серьезно и поэтому не видят другого выхода, кроме как его умертвить. И это уже гораздо хуже для репутации Пилата в глазах цезаря: получается, что он допустил ситуацию, в которой какой-то человек претендовал на статус царя, причем настолько серьезно, что его пришлось публично судить накануне Пасхи и казнить на кресте.

Чтобы правильно понять психологический контекст, надо вспомнить, как римляне вообще относятся к евреям. Дело не в религии: в вопросах веры римляне были максимально толерантны. Да, для них было диковато, что евреи верят в одного бога и не признают других. Они даже пытались приучить евреев уважать богов того народа, который их победил, но после пары показательных акций передумали: пусть делают, что хотят, главное, чтобы жили в соответствии с законом. Римлянам было неинтересно, верят в евреи в одного бога или в трех-четырех. И сами римляне могли, проживая на территории Иудеи, присоединиться к еврейскому празднеству, ничего плохого они в этом не видели. То, что евреи не признавали императора богом, – не было большим преступлением с точки зрения римлян. Императоры лишь недавно стали провозглашать себя богами, и эти претензии на божественность были наподобие нашего «святейший патриарх». Мы патриарха богом не называем, но «святейший» – все же превосходная форма от «святой», то есть означает предел духовных высот. Касательно того, что евреи считали себя избранными, римлянам тоже было все равно – считайте кем хотите. И даже в казнях первых христиан римляне были относительно толерантны. Они хотели, чтобы те граждане империи, которые таковыми себя считали, доказали, что они полноценные граждане. Одним из главных обвинений, которое предъявлялось христианам, было вовсе не то, что они верят в другого Бога, а то, что они не верят вовсе ни в какого, потому что не исполняют никаких очевидных ритуалов. У всех есть боги, храмы, все куда-то ходят, кому-то поклоняются, приносят жертвы, а христиане храмов не строят и ритуалов не исполняют. Когда римляне видят, что внешних атрибутов поклонения Богу нет, они расценивают это как атеизм. Римляне в какой-то момент дошли до того, что сделали статую Христа, чтобы христиане приносили ему жертвы. Но с точки зрения первых христиан это было язычество, потому что их вера не требовала атрибутов, она была внутри. Вот тогда начались казни. Любопытно, что сегодня мотивы, по которым римляне казнили христиан, совершенно непонятны, потому что внешних атрибутов веры у нас теперь более, чем достаточно, иногда все только к ним и сводится. Римляне не любили евреев по одной простой причине: из-за их варварства. Они откровенно считали евреев дикарями. Палестина – это самая захолустная провинция Рима. Римскому прокуратору совершенно не понятно, что делать в Палестине. Это нецивилизованная местность, архитектуры как таковой нет, культуры нет, просвещения и образования тоже – дикие люди, «дети гор». Представьте образованного римлянина, патриция, наследника культуры. А тут люди ходят по пустыне с лопатками, потому что так предписывает их закон. Для римлян это нонсенс, у них давно есть водопровод и канализация. И на еврейские обычаи и их странную религию они смотрят с недоумением и обращаются с ними соответствующим образом. Пилат вынужден управлять этими дикими людьми. Договоров с ними он вообще никогда не заключает. Поэтому первосвященники, которые приводят Иисуса к Пилату, выбирают именно то обвинение, которое должно задеть прокуратора, – обвинение в том, что он провозгласил себя царем. Пилат, несомненно, очень быстро понимает, в чем настоящая проблема, и даже пытается это как-то исправить.

Мк. 15:6–15 «На всякий же праздник отпускал он им одного узника, о котором просили. Тогда был в узах некто, по имени Варавва, со своими сообщниками, которые во время мятежа сделали убийство. И народ начал кричать и просить Пилата о том, что он всегда делал для них. Он сказал им в ответ: хотите ли, отпущу вам Царя Иудейского? Ибо знал, что первосвященники предали Его из зависти. Но первосвященники возбудили народ просить, чтобы отпустил им лучше Варавву. Пилат, отвечая, опять сказал им: что же хотите, чтобы я сделал с Тем, Которого вы называете Царем Иудейским? Они опять закричали: распни Его. Пилат сказал им: какое же зло сделал Он? Но они еще сильнее закричали: распни Его. Тогда Пилат, желая сделать угодное народу, отпустил им Варавву, а Иисуса, бив, предал на распятие».

Пилат предлагает отпустить одного из осужденных, которого они выберут. Но ведь на самом деле Пилату плевать на мнение народа. Он – римский префект, эти люди для него – не народ, а дикари, спрашивать их бессмысленно. И кстати, аргументы, что Пилат боится обвинений в предательстве за освобождение иудейского царя, опровергаются еще одной деталью: прокуратор легко оперирует этим термином. Он говорит: «Что же хотите, чтобы я сделал с Тем, Которого вы называете Царем Иудейским?» Он спокойно называет его так, как они хотят, – ему все равно. Он прекрасно понимает глупость, надуманность этих обвинений. Традиция отпускать кого-нибудь в честь приближающегося праздника была не всегда – иногда ее отменяли, иногда возвращали. Пилат, несмотря на свою жесткость, периодически следовал этой традиции. Но он никогда особо не советовался с народом.

В данном случае весь этот диалог интересен следующим. Варавва – это не имя. Вартимей, Варфоломей – все это своего рода отчества, мы это уже обсуждали [109]. Но в данном случае имя отца тоже не указывается. Мы имеем дело с очень интересной лексической конструкцией: Вар Авва – сын отца [110]. Какого отца? Причина такого странного прозвища у разбойника нам неизвестна и непонятна. Возможно, там были какие-то нюансы, но нам это неважно. Интересно то, что жизнь человека с таким именем оказывается на одних весах с жизнью Иисуса. Все мы знаем, что Иисуса можно назвать сыном Бога. То есть с одной стороны – сын небесного Отца, с другой – сын обычного человеческого отца. Иными словами, предстоит выбор между чем-то знакомым, привычным и чем-то незнакомым и далеким. Ближе и понятнее оказывается сын обычного человеческого отца. Народ выбирает Варавву, потому что он понятен. То, что он убийца, – так это и неплохо: они же и хотят взять и вырезать всех римлян. А то, что говорит Иисус, – прекрасно, но что с этим делать, непонятно. Если делать то, что он говорит, жизнь станет принципиально другой, а кому этого хочется?

Когда мы встаем перед выбором между знакомым и понятным (как жили тысячелетиями) и чем-то новым и непонятным (пусть даже внутренне прекрасным), мы склонны выбирать первое. Есть поговорка: лучше синица в руках, чем журавль в небе. Все великодушные рассуждения Иисуса прекрасны, но актуальнее – свергнуть римлян. Поэтому народ просит Варавву – разбойника – взамен человека, который не совершил никакого злодейства. Ревнители закона говорят: Пилат должен был соблюдать закон. Варавва совершил серьезное преступление, нарушил римское законодательство. Против Иисуса обвинений нет – Иисуса нужно было отпустить. Почему же Пилат пошел на поводу у толпы? Мы даже читаем здесь: «хотел сделать угодное народу». Но Пилат не собирался угождать толпе. Все, что здесь происходит, – максимально открытый цинизм и выражение презрения со стороны Пилата к еврейскому народу. Он открыто смеется над евреями. С его точки зрения, это дикари, которые не могут даже разобраться, виновен ли человек. Они не могут рассуждать объективно, первосвященники сказали им кричать «распни», и они кричат. Сказали отпустить убийцу, и они просят отпустить убийцу. Пилат сидит, смотрит и думает: «Да вы просто звери. Вы же бессмысленная толпа, абсолютно бессознательная. Какой там закон, какая римская власть? Вы – дикари и заслуживаете дикого обращения. Никаких переговоров с вами вести невозможно».

Оба узника для Пилата одинаково не ценны. Ему что Варавва, который разбойник, что Иисус, который непонятно в чем виновен, – они ему одинаково безразличны, как представители дикого еврейского народа. Отпустить Варавву не составляет для него никакой сложности. Его отпустят, но, если он действительно представляет серьезную помеху римской власти, его несложно будет убить другим способом. Что касается казни невиновного – Пилату абсолютно все равно. Для него Иисус – просто один из еврейских проповедников, который не сошелся в чем-то с местными первосвященниками. Отдавая Иисуса на расправу толпе, он фактически демонстрирует им, кто они такие: люди, готовые казнить невиновного без доказательств, обуреваемые страстями, настолько ущербные разумом, что не могут принять простого решения – сесть и договориться относительно разногласий в своей религии. Что бы сделали в Риме? Собрали бы кворум и начали дискутировать. Так делали философы. Они могли дискутировать несколько дней, но точно не стали бы разбираться с идейными оппонентами на уровне казни. Поэтому Пилат, глядя на эту ситуацию, думает, что с этими дикими людьми можно и поступать только так же. Он им вроде бы угождает, соглашаясь на их выбор, но в этом угождении прослеживается тот пилатовский характер, о котором мы читаем у историков [111]: это жестокий, прагматичный, циничный человек. Он прекрасно понимает, что Иисус, будучи отпущен, с большой долей вероятности не дойдет до конца площади – начнется самосуд. А Пилату это совершенно не нужно. Тогда какая разница, кто его казнит: он здесь или евреи там? А отпустить Варавву – это пожалуйста, в крайнем случае, можно просто отправить следом пару человек, чтобы убрать его незаметно. Решения Пилата прагматичны, как и сама римская власть.

Когда Пилат призывает народ ответить, какое же зло сделал осуждаемый, они еще громче кричат «распни его». Это ведь откровенная издевка: он пытается говорить с толпой, чтобы призвать ее к здравому смыслу, но безрезультатно. Поэтому прокуратор демонстрирует свою непричастность к казни. Это описано в другом Евангелии – от Матфея (Мф. 27:24). В нем Пилат публично омывает руки, показывая следующее: «Не я выношу этот приговор, это вы его выносите. Вы вершите эту судьбу. Я вам продемонстрировал, как только мог, что вершите вы ее по-варварски, но раз вы этого не понимаете, я для успокоения собственной совести умываю руки». Пилат прекрасно понимает, что Иисус – проповедник, тот, кто пытается просвещать народ. В Риме с этим человеком разговаривали бы. Как будто Пилат пытается намекнуть: «Смотрите, это тот человек, который должен возвысить ваше народное сознание. Может, вы как-то с ним поговорите и станете немного умнее?» На что народ отвечает: «Нет, не хотим. Мы хотим, чтобы ты его убил». «Ну, тогда вы сами отказываетесь от роста и развития. Хотите убить свое будущее. Пожалуйста, убивайте. Если вы собственными руками готовы растерзать человека, который пытается показать вам какие-то более высокие пути, вам надо позволить это сделать. Вы должны сами наступить на горло своей песне».

Сама по себе проповедь Иисуса Пилату не интересна. Он понимает, что здесь идет речь о нюансах, которые важны для евреев, но не для римлян. Если евреи неспособны понять ценность пути, который предлагает им их же соплеменник, и готовы его уничтожить, значит, они наказывают себя сами. Что может сделать Пилат, чтобы продемонстрировать им их ничтожество? Позволить им лишить себя будущего. Именно поэтому на кресте будет стоять та самая надпись: «Царь Иудейский». Это еще один плевок в лицо евреев. Это же не просто обвинение. Это демонстрация того, что Пилат думает о них: «Вот ваш царь. Посмотрите, что вы с ним сделали. Вместо человека, который мог открыть вам что-то важное, вы выбрали убийцу».

Таков психологический контекст фигуры Понтия Пилата и всего этого длинного диалога. Нет у Пилата никакого сомнения и страха. Он просто плевать хотел на всех на них, что он и делает абсолютно публично и открыто, демонстрируя евреям их варварскую природу.

Глава 32

Мк. 15:16–28

Истязания перед казнью – распятие

Мк. 15:16–28 «А воины отвели Его внутрь двора, то есть в преторию, и собрали весь полк, и одели Его в багряницу, и, сплетши терновый венец, возложили на Него; и начали приветствовать Его: радуйся, Царь Иудейский! И били Его по голове тростью, и плевали на Него, и, становясь на колени, кланялись Ему. Когда же насмеялись над Ним, сняли с Него багряницу, одели Его в собственные одежды Его и повели Его, чтобы распять Его. И заставили проходящего некоего Киринеянина Симона, отца Александрова и Руфова, идущего с поля, нести крест Его. И привели Его на место Голгофу, что значит: Лобное место. И давали Ему пить вино со смирною; но Он не принял. Распявшие Его делили одежды Его, бросая жребий, кому что взять. Был час третий, и распяли Его. И была надпись вины Его: Царь Иудейский. С Ним распяли двух разбойников, одного по правую, а другого по левую сторону Его. И сбылось слово Писания: и к злодеям причтен».

Страсти Христовы – одно из важнейших евангельских событий, на которые всегда обращают особое внимание. Им посвящают отдельные богослужения, о них рассказывают произведения искусства. Когда об этом заходит речь, все делают один и тот же акцент, но если посмотреть на это событие несколько в ином ракурсе, можно выйти на другой уровень понимания. В описании распятия и страстей всегда подчеркивается мучительность смерти на кресте и ее особый статус: это смерть позорная. Акцентируя внимание на этом, мы делаем вывод, что это была самая ужасная смерть.

Смерть через распятие действительно была жестокой. Это разновидность удушения. Когда вешают за шею на веревке – это быстрое удушение, а распятие – медленное: в силу того, что человек висит на своих собственных руках, рано или поздно сухожилия и мышцы растягиваются, и происходит удушение из-за сдавливания грудной клетки (то есть сдавливается не дыхательный проход в шее, а сами легкие). Человек мог висеть так несколько дней, пока окончательно не ослабеет, потому что он провиснет на руках только тогда, когда его полностью оставят силы и желание сопротивляться смерти. Прибавьте к этому палящее солнце, птиц, которые, когда человек ослабевал, прилетали выклевывать глаза, насекомых. Кроме того, практиковалось предварительное бичевание, а открытые раны привлекали еще больше насекомых. Хотя в то же время бичевание ускоряло смерть, потому что кровотечение способствует более быстрой смерти. Часто этот эпизод преподносят так, будто Иисус претерпел особые издевательства, но история с избиением и терновым венцом не уникальна. Это была обычная солдатская забава, и такому подвергался не только Христос. Любой приговоренный к смерти фактически лишался гражданских прав, и для воинов, которые служили в императорской армии, издеваться над таким человеком было развлечением. В среду воинов всегда подбирались люди с определенной структурой психики. Когда человека учат быть жестоким, некоторые психические функции по понятным причинам атрофируются, что не мешает расцветать другим комплексам личности. К тому же развлечений в то время вообще было мало, тем более у воинов, не занятых в данный момент на войне. Поэтому издевательства над человеком, лишенным гражданских прав, были вполне обычной историей.

«И давали Ему пить вино со смирною; но Он не принял». Вино со смирной – напиток, притупляющий сознание. Его варили еврейские женщины, чтобы давать идущим на казнь. Это был опять-таки своеобразный акт гуманизма: дозволялось его принимать, чтобы облегчить страдание. Это фактически наркотик, который лишал человека трезвости восприятия. Здесь подчеркивается, что Иисус не принял вино, то есть хотел быть в сознании.

«Распявшие Его делили одежды Его, бросая жребий, кому что взять». Палач всегда получал сапоги казненного или что-то другое из его имущества. Такая традиция была распространена и в средневековой Европе, и на Руси. Для нас сегодня это дико: человек только что был жив, ты его казнил и собираешься носить его одежду. Но речь идет об эпохе, когда одежда была в дефиците. Она была дорогой и было ее немного – буквально только то, что носилось каждый день. Одежда была ресурсом, который покупали единожды и надолго.

Казнь на кресте длилась, как правило, очень долго: человек мог висеть несколько дней. Иногда в виде исключения ради облегчения страданий принималось решение перебить голени казнимым. Это могло быть послаблением в честь праздника или значимого события. Этот эпизод описан в романе Булгакова «Мастер и Маргарита». Перебить голени – это значит лишить человека точки опоры, а такая опора только продлевает страдания. Иисусу голени не перебивали, потому что к тому времени, когда решили это сделать, он уже умер. То есть его смерть произошла сравнительно быстро – за несколько часов, он не страдал несколько суток. Существует предположение, что смерть Иисуса наступила не от удушения. Оно основано на том, что, когда ему проткнули копьем грудную клетку, вытекли кровь и вода (лимфа). Это указывает на разновидность инфаркта, при которой лимфа и кровь расслаиваются и собираются в разные сердечные сумки.

«Был час третий, и распяли его». Третий час – это около девяти-десяти часов по нашему времени. Смерть происходит «до часа девятого» (Мк. 15:33). Таким образом, от распятия до смерти проходит шесть часов, что по меркам казни на кресте относительно немного. Церковный дискурс всегда подчеркивает, что это была самая жестокая смерть, на которую Бог пошел, чтобы искупить грехи человека. Но здесь есть несколько противоречий. Во-первых, сама по себе жестокая смерть на кресте в случае Иисуса не была максимально жестокой. Даже разбойники, которые были распяты рядом с ним, мучились дольше и претерпели еще дополнительную боль из-за перебивания ног. Люди, которых распинали до Христа и после, могли мучиться больше. Поэтому мы не можем утверждать, что была осуществлена самая жестокая форма казни. Во-вторых, действительно ли казнь на кресте по сравнению с множеством других придуманных человеком способов умерщвления является самой жестокой? Пытки и казни всегда были изощренными, люди вкладывали в это дело всю свою фантазию. Вот, например, из довольно распространенных казней древнего мира: человека запирали в ящике, он там же испражнялся и гнил заживо с червями. Было и похуже – посадить на кол, например. И, кстати, это еще более позорная смерть. Многие народы практиковали закапывание живьем или закапывание наполовину, когда голову оставляли снаружи, и человек мучился еще дольше. Была такая восточная форма казни: приговоренного сажали в медного быка и разводили под ним костер. Византия, кстати, этот способ умерщвления переняла и практиковала. Гунны придумали еще одну изощренную форму наказания: человека привязывали в пустыне к столбу, выбривали голову, вешали над ним наполненный водой бурдюк с маленьким отверстием, и вода медленно капала ему на темечко. Человек сходил с ума. В общем, распятие – казнь очень жесткая, но могло быть и хуже. Даже христианские империи зачастую практиковали гораздо более страшные формы казни. В общем, утверждение, что это была самая жестокая смерть и самые страшные страдания, которыми Иисус искупает людей из власти греха, – сомнительно. Было полно людей, которые умирали в еще более страшных муках, однако это не считается спасительным актом.

В том, что Иисус умер именно на кресте, а не как-то иначе, следует обратить внимание на другое. В канонических книгах Ветхого Завета говорится: «всякий висящий на древе проклят» (Втор. 21:23). Этот текст там никак не комментируется, Ветхий Завет не дает никакого объяснения, почему. В Библии есть несколько описаний смерти через повешение на дереве. Одно из них – случай с Авессаломом, который зацепился волосами за дерево и повис на нем, когда спасался бегством с поля боя (2Цар. 18:9–17). Иуда тоже умер на дереве, это была форма самоубийства (Мф. 27:5). Но никто нигде не объясняет, почему висящий на древе проклят, а, например, бросившийся со скалы или заколотый во сне – не проклят. В чем разница? Толкователи ссылаются на фразу о проклятии висящего на древе при попытке объяснить позорность казни на кресте. Но бесчестных форм казней было очень много. Чтобы обесчестить смерть, вообще много не нужно. Можно было просто убить человека и бросить его тело на съедение псам, приставить стражу, чтобы никто не подошел и не посмел похоронить этого человека – для иудейского контекста это было крайне позорно. У апостола Павла неоднократно встречаются ссылки на эту максиму ветхозаветного закона. Он пишет, что Христос понес на себе наказание и проклятие вместо нас, ибо написано «проклят всякий висящий на древе». То есть он принимает на себя проклятие смерти, тем самым нас искупая. Но здесь тоже вскрывается много нелогичных ходов.

Дерево – это довольно-таки древний архетип. Мировое древо присутствует во всех мифологиях, во всех религиях. Более того, мы этот архетип успешно сохраняем и даже привязали его к христианскому празднику Рождества. Наряженная елка с игрушками – не что иное, как символ древа жизни и, что самое интересное, никакого отношения непосредственно к Рождеству оно не имеет. Фактически это языческий рудимент, который перекочевал из одной мифологической системы в другую и выражает те же самые психологические тенденции. Итак, древо жизни – это и есть то самое древо, о котором нужно вспомнить, читая ветхозаветное «всякий висящий на древе проклят». Человеческое сознание усматривает в дереве то, что дает жизнь. Древо жизни есть также отсылка к материнскому архетипу, архетипу великой матери (поэтому «всякий висящий на древе» – это в каком-то смысле застрявший в материнском лоне). Оно дает плоды жизни, а в случае смерти на дереве получается, что на нем – дающем жизнь – висит плод, который представляет собой смерть. Человеческое сознание, встречаяя подобный факт, воспринимало его как противоречие – когнитивный диссонанс. Это как бы надругательство над самой идеей древа жизни, поэтому всякий висящий на дереве в сознании архаичного человека действительно проклят: человек не должен умирать от того, что дает жизнь. Здесь нужна сложная психологическая аргументация, поэтому Ветхий Завет не дает никаких объяснений тезису «проклят всякий висящий на древе»: никто его толком и не понимает, это архетипический сюжет, который воспроизводят, не осознавая до конца.

В книге «Бытие» описаны два дерева: древо жизни и древо познания добра и зла. Одно дает человеку смерть, а другое – жизнь. Как ни странно, подобное разделение довольно условно: это просто попытка человеческой психики расщепить один архетип на два, чтобы в одну из половин выселить все плохое, а в другую поместить все хорошее. Древо познания добра и зла неизбежно становится в человеческом сознании злом, потому что дает знания о зле. А древо жизни – недосягаемым добром. Древо жизни дает жизнь. «И насадил Господь Бог рай в Едеме на востоке, и поместил там человека, которого создал. И произрастил Господь Бог из земли всякое дерево, приятное на вид и хорошее для пищи, и дерево жизни посреди рая, и дерево познания добра и зла» (Быт. 2:8–9). Если Христос умирает на дереве, то это как бы древо смерти. Но мы ведь называем крест и древом жизни, в нем мы буквально отыгрываем тот самый райский архетип потерянного древа жизни. И в этом событии эти две стороны одного архетипа сливаются воедино.

Когда Адам и Ева попробовали плод с древа познания, Господь выгнал их, чтобы они не стали «как один из Нас», отведав с древа жизни. С тех пор, как человека выгнали из райского сада, где он обрел познание добра и зла, он лишен древа жизни и постоянно стремится к нему. «И сказал Господь Бог: вот, Адам стал как один из Нас, зная добро и зло; и теперь как бы не простер он руки своей, и не взял также от дерева жизни, и не вкусил, и не стал жить вечно. И выслал его Господь Бог из сада Едемского, чтобы возделывать землю, из которой он взят» (Быт. 3:22–23). Возникает ощущение, как будто бы Бог опасается, что Адам и Ева могут стать равными ему. Как будто бы Бог боится некоторой конкуренции. В традиционном толковании указывают на то, что в данном случае выражение «стал, как один из Нас» не про то, что стал подобен нам в своем познании добра и зла, а стал разъединенным, раздробленным. Действительно, он утратил первоначальное единство. Потерянный Рай – это потеря первоначального единства – хотя и досознательного, но все же единства. Отведав с древа познания добра и зла, человек обрел эго, но потерял связь со всем миром. И если человек в этой своей раздробленности отведает с древа жизни, то увековечит себя в этом состоянии – увековечит свое эго, которое является лишь частью психики, то есть следствием раздробленности, и лишит себя возможности дальнейшего движения.

Древо жизни становится для человека целью, к которой он будет стремиться. Но для этого нужно заново собрать себя воедино. Всегда происходит именно так: сначала человек начинает познавать вещи по отдельности – это называется «анализ», – а потом собирает то, что проанализировал, – это называется «синтез». Это два главных инструмента познания. Когда человек вкушает с древа познания добра и зла – это анализ, но синтез невозможен до тех пор, пока человек не осознает все части своего первозданного единства. Тогда появляется древо жизни, которое собирает в себе раздробленное человеческое сознание опять воедино.

Крест, на котором повешен Иисус, в нашем сознании тоже фигурирует как древо жизни. Это прямая отсылка к ветхозаветному древу из райского сада. С одной стороны, мировое древо – это древо смерти, познания добра и зла, с другой – древо жизни, которое через смерть дает человеку жизнь. Чтобы возникла новая жизнь, что-то должно умереть – претерпеть трансформацию, чтобы возродиться в совершенно новом качестве. Должно умереть эго. Воскресший Христос интерпретируется церковью как единое тело всех верующих. Тело Христа – это именно сообщество людей. То есть эго, которое умирает, трансформируется и воскресает, но не как отдельная часть, живущая сама в себе, а как та самая целостность. Но чтобы к этой целостности прийти, нужно уметь оторваться от своей ограниченности, от эго. Только так можно шагнуть в следующую эпоху, которая в церковном и религиозном дискурсе называется Царство Божие. Это не синоним рая, как многим хочется думать. Это вообще не про рай, а про собирание всего воедино, когда Бог царствует над всем, Бог становится царем.

Глава 33

Мк. 15:29–35

Злословие и насмешки над распятым – Элои! Элои!

Мк. 15:29–32 «Проходящие злословили Его, кивая головами своими и говоря: э! разрушающий храм и в три дня созидающий! Спаси Себя Самого и сойди со креста. Подобно и первосвященники с книжниками, насмехаясь, говорили друг другу: других спасал, а Себя не может спасти. Христос, Царь Израилев, пусть сойдет теперь с креста, чтобы мы видели, и уверуем. И распятые с Ним поносили Его».

Насмешки над тем, кого низвергли, – закономерное проявление человеческой природы. Здесь не надо искать какой-то особенной специфической жестокости, адресованной непосредственно Христу. Люди склонны к тому, чтобы потоптаться на той ценности, которую низвергли. Высокое всегда напоминает массе людей о том, что они ему не соответствуют. Пока высокое находится на вершине, до которой не дотянуться, они склонны его обожествлять. Как только высокое оказывается повергнутым, люди его обесценивают. Это объясняется очень просто: когда что-то низринуто, обесценивание помогает людям простить себя за то, что они раньше заблуждались, обожествляя его. Распятие Иисуса – именно такой повод обесценить то, что было возвышено. При этом личность Иисуса и суть его учения отождествляются. Если личность распята на кресте, то все учение бессмысленно, хотя, казалось бы, если учение истинно, какая разница, что происходит с человеком, который его излагал? Главное ведь в сути. Но нет, для людей это не так. Обесценивание – одна из самых эффективных психологических защит, которые помогают избавить психику от нестерпимого напряжения из-за несоответствия идеалу. Проще всего сказать себе: со мной все нормально, это ваши ценности были неправильными. Причем в этом обесценивании солидарны все: прохожие, первосвященники, книжники и даже распятые с ним вместе тоже поносили его. Хула от распятых кажется предельной нелепостью, но на самом деле она тоже легко объяснима с точки зрения человеческой психики: они знали себе цену, знали, что они разбойники, а он считал себя учителем, а не преступником, и в итоге оказался с ними наравне. Для них своего рода утешение, что что бы человек ни думал о себе, все равно закончится вот так.

Вообще, тема с тремя распятиями крайне любопытна. Здесь представлено три персоны: Иисус и два разбойника по бокам. В коллективном бессознательном есть архетип кватерности – числа 4 (мы о нем уже упоминали [112]). Он легко объясним. Все культурные феномены развивались от простого к сложному: от первичного разделения на два, потом на четыре и так далее. Например, сегодня принято выделять двенадцать зодиакальных созвездий (на самом деле созвездий на эклиптике можно найти больше – мы просто перестали делить сектора), а до того, как выделили 12, их насчитывалось только четыре. Те созвездия, которые сейчас являются самостоятельными, были частью каких-то других, более крупных кластеров. То есть изначально, когда люди изучали небесный свод, они просто делили его на четыре сектора, и каждый был привязан к какому-то архетипическому существу. Изначально это были телец, лев, орел и человек – те самые животные, которые двигают Меркаву – божественную колесницу в видении пророка Иезекииля (Иез. 1:4–28). Уже потом, когда эти четыре сектора были изучены и освоены, их стали делить дальше. То есть психика всегда делает так, ей так удобно: разделить сначала на две части, потом еще пополам.

Принцип кватерности хорошо описан Юнгом. Он доказывает, что человеческая психика тяготеет к тому, чтобы сводить любую реальность к разделению на четыре. Это некоторый принцип равновесия. Возьмем для примера классический артефакт, который всегда является наглядным пособием по философии – стол (во всех философских рассуждениях об идеях или феноменах всегда почему-то берут стол). Он тоже является иллюстрацией кватерности. Обычный классический стол в нашем сознании – это стол с четырьмя ножками. Ножек может быть одна или три, но, в целом, мы тяготеем к представлению о столе с четырьмя точками опоры. В человеческом сознании присутствует принцип кватерности, но психике сложно освоить сразу все четыре части. Просто это осознается обычно на внешнем примере. Что касается освоения психикой самой себя – здесь начинаются проблемы. Она свою кватерность начинает немного ущемлять, потому что для познания всегда нужен наблюдатель. В результате какой-то один элемент кватерности вытесняется, и получается троичность. Такое бессознательное вытеснение блестяще иллюстрирует «Троица» А. Рублева. На ней три ангела, которые сидят за столом. На столе чаша, в которой лежит голова тельца – жертва. В этой иконе, как ни странно, выражен архетип кватерности – за счет того, что стол повернут четвертой стороной к наблюдателю. В основании стола есть квадратное прямоугольное отверстие, символизирующее место, куда вкладываются мощи – часть жертвы. То есть за столом четыре места, а не три. И четвертое место свободно. «Троица» – это прекрасно отыгранный архетип кватерности, который зовет скорее закончить его, замкнуть этот круг. Треугольник должен превратиться в квадрат, а квадрат – это уже прямая дорога, как ни странно, к кругу (вспомните старинную задачку о квадратуре круга). И замкнуть его призывают того, кто смотрит на икону.

Итак, сознание стремится к кватерности. Троичность несколько неустойчива для человеческого сознания, человек не наблюдает ее в мире, поэтому надежным психическим феноменом является кватерность, а не троичность. Везде, где возникает троичность, вытеснен какой-то четвертый элемент, который необходимо найти, чтобы закончить и собрать целостность. На Голгофе три креста, то есть где-то потерялся четвертый фактор. Вспомните изображение распятия: в основании обычно находится череп с костями. Это Адам, который, по преданию, похоронен под Голгофой. Вообще, такое место его захоронения маловероятно, но это неважно – человеческая психика туда его поместила, и этого достаточно. Таким образом, принцип кватерности замыкается: Иисус наверху, Адам внизу, разбойники по бокам. Кто же является вытесняемым компонентом из этой четверки? С одной стороны, мы видим три креста, и хочется сказать, что вытесняемым является Адам, но ведь про него вспомнили, наше сознание туда его интегрировало. Более того, Адам уже находится в царстве смерти, два разбойника фактически тоже там. Получается, что вытесняемым и отторгаемым является сам Иисус. Он отвергается большей массой человеческого сознания. Любопытно, что только тогда, когда психика принимает последний элемент любой кватерности, и приходит целостность – то, что у Юнга называется архетипом Самости. И человеческая психика тоже неспроста всегда отторгает четвертый элемент, так как он является сложно воспринимаемым. Он всегда какой-то провокативный, он не вмещается в человеческую психику, которая часто бывает раздроблена. По Юнгу, вытесненное содержание человеческой психики – это Тень. Христос, казалось бы, не имеет отношения к теневым сторонам психики, но как посмотреть. Вспомним библейскую историю про медного змея – Нехуштана, которого сделал Моисей по велению Бога, когда израильтян в пустыне поражали ядовитые змеи (Чис. 21:4–9) [113]. Посмотрев на него, можно было исцелиться от укуса змеи. Любопытно, что традиционная христианская экзегеза [114] совершенно однозначно толкует эпизод с медным змеем как прообраз распятия Христа. То есть Христос ассоциируется со змеей, что для нашего сознания весьма необычно.

Мк. 15:33 «В шестом же часу настала тьма по всей земле и продолжалась до часа девятого».

Современная христианская апологетика пытается притянуть какие-то исторические данные, что в это же время в Китае тоже была замечена тьма. Но воспринимать здесь историю про тьму как реальное физическое явление очень сложно по нескольким причинам. Даже сегодня для людей любое солнечное затмение является интересным событием. В древности к подобным явлениям относились еще более внимательно. Затмение могло использоваться знающими о нем людьми для манипуляции толпой (в «Апокалипсисе» Мэла Гибсона есть любопытный эпизод, связанный с этим, а также в «Фараоне» Болеслава Пруса). Солнечное затмение было большим событием. Но в данном случае речь явно не о нем: три часа тьмы – с часа шестого до часа девятого по всей Земле – это слишком долго. При этом возникает ощущение, что внезапно наступившая на три часа тьма вообще никого особо не взволновала. Даже сегодня мы, люди цивилизованные, внезапное наступление темноты можем воспринять как конец света, хотя вроде бы понимаем, что у событий могут быть какие-то объяснения. Давайте представим себе общество прошлого. Например, обычный римский гражданин, живущий где-нибудь в Иерусалиме или на Сицилии, вдруг однажды в пятницу внезапно в самый разгар дня (с шестого до девятого часа – это с 12 до 15 по нашему времени) оказывается во тьме. Предположим, сначала он подумает, что у него потемнело в глазах, поморгает, попьет воды, но все равно через некоторое время начнет думать, что происходит что-то очень страшное. В подобной ситуации неизбежно наступит паника, и начнутся беспорядки. Но в тексте ничего подобного не описано, кажется, это вообще никого не волнует: «Ну, тьма, и что? Нормально. И в том месяце была». Стражники, охранявшие крест, вообще должны были бы сбежать: глупо было бы сидеть у креста и сторожить распятых, когда в мире происходит что-то глобальное и непонятное. Однако по окончании тьмы стражники по-прежнему сидят у крестов и по их поведению не похоже, что они пережили сильный экзистенциальный шок. Поэтому воспринимать это как реальную физическую тьму не стоит. Может быть, были какие-то грозовые тучи, но обычно мы такое явление природы не интерпретируем как тьму. То есть речь идет о психической реальности. Это про внутренние ощущения и интерпретацию, которая относится не к конкретному событию, а к последующему воспоминанию. Можно сказать, это духовная тьма.

В эпизоде с тьмой отыгрывается крайне важный архетип – один из важнейших феноменов человеческой психики: образ Солнца. Из представлений о его ежедневном умирании и воскресении во многом произошла мифология, связанная с умирающими и воскресающими богами, которая была еще задолго до христианства. Этот архетип присутствует практически во всех религиозных и мифологических системах в том или ином виде. Самый очевидный пример – Осирис из египетской мифологии. Есть даже в современной культуре примеры подобных культов. Один из них – танец маори «Хака». Его можно увидеть в исполнении представителей этого народа перед спортивными состязаниями. Там есть несложный текст (можно найти его перевод), по которому понятно, что танец есть не что иное, как отыгрывание восхода солнца. Архетип умирающего и воскресающего Солнца – основа практически всех мифологий по одной простой причине: заход и восход солнца – главное событие в жизни древнего человека. К циклу солнца привязана вся его жизнь. А символом солнца с древности, задолго до христианства и в совершенно разных культурах, человек выбрал крест в разных вариантах его изображения.

Не случайно, что тьма длится с шестого часа до девятого – это период, когда солнце должно находиться в апогее, светить наиболее ярко. Именно в этот промежуток времени наступает тьма. Это попытка психики замкнуть образ кватерности за счет Адама, который лежит у подножия креста в своей смерти, – соединить свет и тьму. Это закат, за которым должен последовать восход, новое воскресение. Солнце меркнет в психическом мире человека. Происходит важный психический феномен, с которого вообще начиналось изучение человеческой психики – так называемый перенос. Солнце – то, что дает свет. Оно меркнет, но без света люди не живут. Христос становится как бы новым солнцем. И, кстати, в христианской церковной поэтике Христос часто называется именно так – это можно услышать в литургии. То есть солнце померкло не потому, что оно исчезло само по себе, а потому, что зажглось новое солнце. Фактически померкло одно солнце, но засветило другое. Произошел перенос, смещение образа, а в нем получилось хитрое совмещение света и тьмы, небес и ада. Все совмещается в единую картину, архетип кватерности замыкается, и наступает вожделенная целостность. Но напоминаю, что интеграция четвертого элемента любой кватерности всегда сопряжена с некоторым шоком для человеческой психики, потому что она не так просто отвергает и пытается вытеснить этот самый четвертый элемент: он для нее крайне нестерпим, причем именно в контексте человеческой культуры. Чем более мы продвигаемся по пути развития нашего сознания, тем сложнее нам оказывается воспринимать некоторое вытесненное содержание, потому что оно может прятаться в самых неожиданных местах.

Мк. 15:34 «В девятом часу возопил Иисус громким голосом: Элои! Элои! ламма савахфани? – что значит: “Боже Мой! Боже Мой! для чего Ты Меня оставил?”»

Здесь нам пытаются передать еврейское звучание, но на самом деле фонетика там несколько иная. Более важен перевод: «Боже мой! Боже мой! для чего ты меня оставил?»

Мк. 15:35 «Некоторые из стоявших тут, услышав, говорили: вот, Илию зовет».

Воспринимая «Элои» как обращение к Илии (что, в общем-то, объяснимо, потому что Илия – имя теофорное и имеет тот же корень) [115], кто-то расценил эти слова как призыв пророка Илии. Но ясно, что речь идет не о пророке: “Боже мой! Боже мой! для чего ты меня оставил?” Эти слова толкуют как принцип богооставленности, которую испытывает Иисус на кресте. Но это не его слова, а цитата из псалма. Первый стих – техническое указание, адресованное начальнику хора – регенту.

Псалом 21

1  Начальнику хора. При появлении зари. Псалом Давида.

2  Боже мой! Боже мой! [внемли мне] для чего Ты оставил меня?

Далеки от спасения моего слова вопля моего.

3  Боже мой! я вопию днем, – и Ты не внемлешь мне, ночью, – и нет

мне успокоения.

4  Но Ты, Святый, живешь среди славословий Израиля.

5  На Тебя уповали отцы наши; уповали, и Ты избавлял их;

6  к Тебе взывали они, и были спасаемы; на Тебя уповали, и не остава-

лись в стыде.

7  Я же червь, а не человек, поношение у людей и презрение в народе.

8  Все, видящие меня, ругаются надо мною, говорят устами, кивая

головою:

9  «он уповал на Господа; пусть избавит его, пусть спасет, если он

угоден Ему».

10  Но Ты извел меня из чрева, вложил в меня упование у грудей

матери моей.

11  На Тебя оставлен я от утробы; от чрева матери моей Ты – Бог мой.

12  Не удаляйся от меня, ибо скорбь близка, а помощника нет.

13  Множество тельцов обступили меня; тучные Васанские окру-

жили меня,

14  раскрыли на меня пасть свою, как лев, алчущий добычи и рыкающий.

15  Я пролился, как вода; все кости мои рассыпались; сердце мое сдела-

лось, как воск, растаяло посреди внутренности моей.

16  Сила моя иссохла, как черепок; язык мой прильпнул к гортани моей,

и Ты свел меня к персти смертной.

17  Ибо псы окружили меня, скопище злых обступило меня, прон-

зили руки мои и ноги мои.

18  Можно было бы перечесть все кости мои; а они смотрят и делают

из меня зрелище;

19  делят ризы мои между собою и об одежде моей бросают жребий.

20  Но Ты, Господи, не удаляйся от меня; сила моя! поспеши на по-

мощь мне;

21  избавь от меча душу мою и от псов одинокую мою;

22  спаси меня от пасти льва и от рогов единорогов, услышав, избавь

меня.

23  Буду возвещать имя Твое братьям моим, посреди собрания вос-

хвалять Тебя.

24  Боящиеся Господа! восхвалите Его. Все семя Иакова! прославь Его.

Да благоговеет пред Ним все семя Израиля,

25  ибо Он не пренебрег, и не вознегодовал на моление нищего,

и не отвратил лица Своего от меня, и когда я воззвал к Нему,

услышал меня.

26  О Тебе хвала моя в собрании великом; воздам обеты мои пред боя-

щимися Его.

27  Да едят бедные и насыщаются; да восхвалят Господа ищущие Его;

да живут сердца ваши во веки!

28  Вспомнят, и обратятся к Господу все концы земли, и поклонятся

пред Тобою все племена язычников,

29  ибо Господне есть царство, и Он – Владыка над народами.

30  Поели и поклонились все тучные земли; пред Ним припадут все

нисходящие в землю. И душа моя для Него живет,

31  Потомство [мое] будет служить Ему, и будет называться

Господним вовек:

32  придут и будут возвещать правду Его людям, которые родятся,

что сотворил Господь.

То есть Иисус на кресте начинает петь псалом, который должен исполняться при появлении зари. Основные темы в этом псалме такие: томление, некоторый страх, но твердая надежда, что все точно изменится. Здесь присутствует мотив соединения мучителей и мучимого: «тучные Васанские» его обступили и ищут его жизни, но потом они преклонятся пред Богом и перед ним. Это о соединении несоединимого на первый взгляд. Стоит особо обратить внимание на комментарий о моменте исполнения псалма: «при появлении зари». Это время, когда солнце еще не взошло, не появилось на небе. На земле еще тьма, но на горизонте появляется зарево. Чтобы солнце взошло и стало светло, требуется еще некоторое время – около часа. Этот час перед восходом в древней культуре считался самым тяжелым. Потому что хищники, которые за ночь себе еды не нашли, в этот час особо голодные и опасные. Это настроение и передает псалом – настроение самого тяжелого, самого психологически невыносимого часа перед рассветом – «часа быка». Он об ожидании новой жизни, но и о страхе, внутреннем напряжении. Поэтому в такой, казалось бы, прекрасный, обнадеживающий момент перед восходом солнца звучат такие неожиданные слова, такая претензия: «Боже мой, Боже мой, почему ты меня оставил?» Это настроение того самого момента, когда ты должен сам пройти сквозь тьму – тьму неведения, тьму забвения, тьму страха, тьму испытания, – чтобы выйти с другой стороны и стать совсем уже другим существом.

Глава 34

Мк. 15:36–45

Смерть на Кресте – Жены‑мироносицы – ИосифАримафейский

Мк. 15:36–39 «А один побежал, наполнил губку уксусом и, наложив на трость, давал Ему пить, говоря: постойте, посмотрим, придет ли Илия снять Его. Иисус же, возгласив громко, испустил дух. И завеса в храме раздралась надвое, сверху донизу. Сотник, стоявший напротив Его, увидев, что Он, так возгласив, испустил дух, сказал: истинно Человек Сей был Сын Божий».

Итак, воины, охраняющие Иисуса, неверно трактуют его слова, воспринимая возгласы «Элои, Элои» как призыв Илии, потому что в основе этого имени лежит тот же божественный корень «Эл», а римские воины вряд ли большие знатоки арамейского. Ветхозаветный пророк Илия был известен своей непримиримостью и тем, что был скор на расправу. В народном сознании этот пророк трансформировался в громовержца, который едет по облакам на огненной колеснице, мечет молнии и посылает дождь, что соответствует образу Перуна в славянской мифологии. Есть один эпизод из биографии пророка Илии, он обычно опускается и остается незамеченным – когда он состязался с языческими жрецами, которых было много при дворе царицы Иезавели. Это описано в Третьей книге Царств, глава 18. В состязании пророк Илия победил и исполнил право победителя: «И сказал им Илия: схватите пророков Вааловых, чтобы ни один из них не укрылся. И схватили их, и отвел их Илия к потоку Киссону и заколол их там» (3Цар. 18:40). После победы над пророками Ваала Илия собственноручно отводит 450 человек пророков другого бога и убивает их всех. Соответственно, в сознании народа Илия был тем, кто мог очень быстро разобраться с обидчиками. В том эпизоде Евангелия, который мы рассматриваем, предположение, что Иисус зовет Илию, – явный сарказм наблюдающих за казнью. Никто всерьез не ожидает, что пророк придет его снимать, и даже бегут пропитать губку уксусом, чтобы немного привести Иисуса в чувство и продлить его страдания.

37-й стих говорит о том, что Иисус умирает. А дальше происходит вот что: «И завеса в храме раздралась надвое, сверху донизу». О какой завесе идет речь, может быть понятно только в контексте Ветхого Завета. Изначально, еще до строительства единственного храма, у евреев была так называемая скиния – походный храм, переносной храм-шатер. Он очень подробно и тщательно описан в книге Исход. Скиния была устроена определенным образом: у нее был внешний двор, отделение, которое называлось Святилище и внутреннее отделение, которое называлась Святая Святых. Там находился Ковчег Завета. Ковчег – это буквально сундук из благородного дерева, обложенный золотом. В этом сундуке лежал расцветший посох Аарона, сосуд с манной и скрижали завета, на которых были высечены десять заповедей. На крышке этого сундука стояли херувимы славы – это не ангелы, как хочется подумать, а крылатые быки. В месопотамской культуре эти существа встречаются часто. Из Святая Святых иногда вещал Бог, обращаясь к пророкам, священникам и первосвященникам. Это место было отделено завесой – толстой (около 5 см) тканой занавеской из червленой шерсти разного состава. Завеса была очень массивной, поскольку это была граница, разделяющая миры. Когда народ уже осел в той самой обетованной земле, первым, кто задумался о постройке храма, чтобы заменить скинию, был царь Давид, ему на смену пришел его сын, царь Соломон, который эту идею осуществил.

Храм был устроен по образу скинии: в нем тоже был внешний двор, было Святилище и было Святая Святых. Такая архитектура подразумевала мистерию поэтапного посвящения (вхождение в храм всегда было ритуализировано). Во двор допускались язычники, чтобы помолиться Богу. Там совершались жертвоприношения животных, их нужно было зарезать, разделать, помыть и сжечь. Во дворе была специальная купель, где омывали туши животных перед сжиганием на жертвеннике. Кстати, любопытный факт: крестьяне, земля которых примыкала к храмовой территории, платили иерусалимскому храму налог за то, что из храма отводилась кровь, которая служила удобрением для их земли. В храме совершалось очень большое число жертвоприношений, особенно в праздники. На праздник могло прийти порядка 15 000 человек, то есть в жертву приносилось 15 000 голов скота. В животном, которое сжигалось, не должно было быть крови – ее сцеживали. И эта кровь отводилась по специальным каналам.

Второе пространство – Святилище – для избранных, там стоял другой жертвенник, хлебный. Там приносились бескровные жертвы в виде хлеба и вина. Считалось, что это жертвы другого уровня святости, они не были распространены среди простого народа. Там же был кадильный жертвенник, где горел фимиам. Святилище символизирует уже более высокий уровень осознания и непрозрачно намекает на современную христианскую парадигму с хлебом и вином как с особыми священными артефактами.

Следующим священным пространством было Святая Святых, где находился только Ковчег и больше ничего. Туда единожды в году мог заходить первосвященник со словами молитвы, которая содержала имя Бога, дословный перевод которого – «я есть такой, какой я есть». То есть первосвященник, входя туда раз в год, провозглашал буквально следующее: «я есть такой, какой я есть», обращаясь с этими словами к Богу.

Таким образом, строение храма подразумевало постепенное усиление сакральности. Завеса отделяла самое сакральное место от всего остального мира. На самом деле и скиния, и последующий храм насчитывали более, чем одну завесу. Но самой сакральной считалась та, которая отделяла Святилище от Святая Святых – самого главного священного пространства. Вот описание Святая Святых из Второй книги Паралипоменон (2Пар. 3:10–14): «И сделал он во Святом Святых двух херувимов резной работы и покрыл их золотом. Крылья херувимов длиною были в двадцать локтей. Одно крыло в пять локтей касалось стены дома, а другое крыло в пять же локтей сходилось с крылом другого херувима; равно и крыло другого херувима в пять локтей касалось стены дома, а другое крыло в пять локтей сходилось с крылом другого херувима. Крылья сих херувимов были распростерты на двадцать локтей; и они стояли на ногах своих, лицами своими к храму. И сделал завесу из яхонтовой, пурпуровой и багряной ткани и из виссона и изобразил на ней херувимов». Здесь описана та самая завеса, которая в момент смерти Иисуса разрывается надвое, сверху донизу. Это очевидный символ устранения преграды между сакральным и несакральным. С этого момента уже нет границы между Святилищем и Святая Святых, где провозглашается имя Бога, которое фактически означает, что он может быть любым, но только не таким, каким мы его хотим видеть. Формула «я есть такой, какой я есть» максимально апофатична. Она предполагает, что мы не можем поймать Бога в ловушку своих представлений. Как только мы пытаемся его хоть как-то представить, изобразить, определить, мы упираемся в изначальное определение «я есть такой, какой я есть» – не такой, каким вы себе меня представляете в любом случае. В этой формулировке можно и другое услышать, но пусть это каждый додумает сам для себя. Итак, преграда устраняется, а значит, истина, которая заключается в Святая Святых, вырывается наружу. То, что было заключено в этом закрытом священном пространстве, вдруг становится достоянием всего мира, потому что завеса разодрана надвое в результате смерти Иисуса. Символически это интеграция архетипа изначальной Самости в психику человека.

Вместе с объединением Святая Святых с остальным миром устраняется сама идея храма как сакрального пространства. И надо заметить, что первые христиане (в течение примерно 400 лет) жили без храмов. Храмостроительство начинается в IV веке. То есть от смерти Иисуса до первых храмов прошло 300–400 лет. Все это время христианам храмы были не нужны. Они собирались там, где могли собраться: в катакомбах, в домах, любых помещениях – там, где получалось. Богослужебного ритуала у них тоже не было. Начиная с IV века, когда христианство становится государственной религией Римской и Византийской империй (при императоре Диоклетиане, который делит империю на западную и восточную, и именно поэтому делает ее символом двуглавого орла), начинается эпоха активного храмостроительства. Появляются всевозможные толкования, которые пытаются привязать христианскую архитектуру к ветхозаветному храму. В любом учебнике по Закону Божию или катехизисе написано, что современный храм устроен по образу и подобию ветхозаветного: у него есть притвор, соответствующий внешнему двору, – то место, куда могут заходить некрещеные и кающиеся грешники (в остальное пространство храма некрещеные, по идее, заходить не могут). Следующее пространство – трапезная часть, как Святилище в Иерусалимском храме, и самая священная часть – алтарь, который связывается со Святая Святых. Алтарь сегодня отделен иконостасом и укрыт завесой. Ее периодически открывают и закрывают, но никто толком не может объяснить, в чем смысл этих действий. Есть вариант, что при закрытой завесе происходят особо священные события, а при открытой – менее священные. Но это объяснение очень сомнительно, потому что, например, чтение евхаристического канона и преложение Даров [116] происходят с открытой завесой, а вот причащение священнослужителей – с закрытой. Кроме того, все это вообще не имеет никакого значения, потому что завеса давно ничего ни от кого не скрывает: все это делает иконостас, за которым и так ничего не видно. Если иконостас появлялся как техническая преграда, которая должна была предотвратить давление людей и проникновение их в алтарную часть без необходимости, то завеса – это исключительно клерикальная история. Завеса просто призвана отделить мир сакрального, который где-то там, от мира профанного, который здесь и в котором стоим мы все – обычные люди. Иными словами, мы снова ее повесили, ту самую завесу. Мы уже встречались с примерами, как можно полностью изменить парадигму и сам дискурс Священного Писания строго до наоборот («никого не называйте отцами, не умножайте молитв ваших» и т.  д.). Увы, никого эта красная завеса сегодня в храме не смущает, более того, к ней относятся как к чему-то крайне важному. На языке церковного дискурса она называется катапетасма. Некоторые священники считают, что касаться ее могут только имеющие священный сан – алтарникам делать этого нельзя.

Момент раздирания завесы – очень важный символ. Он означает конец эпохи Ветхого Завета и наступление новой, которая ждет нас с воскресением Иисуса, – эпохи Нового Завета.

«Сотник, стоявший напротив Его, увидев, что Он, так возгласив, испустил дух, сказал: истинно Человек Сей был Сын Божий». Не нужно питать иллюзий, что этот сотник открыл для себя что-то серьезное. Сотники – это римские воины, язычники. Он не может смотреть на Иисуса как на сына Бога, потому что он вообще в еврейской культуре ничего не понимает. Единственное, что он может, – это посмотреть на происходящее, исходя из собственной культуры. В греко-римской традиции наименование «сын бога» тоже было. Так называли героев мифов и легенд, которые, по преданию, были сыновьями какого-либо божества. Самым плодовитым в этом смысле был Зевс. У него было много сыновей в пределах греко-римского мира. Эти сыновья считались полубогами или героями. То есть сотник хотел сказать, что этот человек – герой. Не нужно стараться нагружать его слова каким-то смыслом, который вкладывают в них, руководствуясь догматикой, – его там нет, как и в словах другого сотника, который говорит «посмотрим, придет ли Илия снять его».

Мк. 15:40–41 «Были тут и женщины, которые смотрели издали: между ними была и Мария Магдалина, и Мария, мать Иакова меньшего и Иосии, и Саломия, которые и тогда, как Он был в Галилее, следовали за Ним и служили Ему, и другие многие, вместе с Ним пришедшие в Иерусалим».

На эти слова опираются, говоря о достоинстве женщин и их преданности. Этому посвящен праздник жен-мироносиц, которые с приходили к гробу помазать тело миром, чтобы восполнить несовершенные обряды погребения. Обычно гомилетика – церковная проповедь – указывает на то, что трусливые ученики-мужчины разбежались, а преданные и храбрые ученицы-женщины последовали за Иисусом до креста, демонстрируя свою искреннюю преданность и бесстрашие. Это церковный реверанс в сторону женщин, но он откровенно лицемерный, потому что никаких других признаков подобного отношения к женщине в церковной парадигме нет. При этом все запреты, касающиеся посещения женщинами храма, не имеют никакого внятного объяснения, а по сути своей являются совершенно дикими архаическими отсылками к мифическим представлениям о чистоте/нечистоте.

Действительная причина, почему женщины стояли у креста, была немного другой: они просто были никому не интересны. Женщина в ветхозаветной культуре не представляет угрозы, она вообще не наделена правами. Она – собственность либо отца, либо мужа. Ну стоят женщины – что с них взять, всерьез на них никто не обращает внимания. Толпа мужчин возле креста вызвала бы определенную реакцию, потому что они бы представляли потенциальную угрозу. А толпа женщин – нет. И женщины знают, что им никто ничего не сделает, – максимум прогонят. В общем, то, что они стоят у креста, – не свидетельство преданности и какой-то особой смелости, а показатель отношения к женщине, свойственного эпохе. Между прочим, в культуре ранних христиан запрета на вхождение женщины в алтарь не было. Сейчас даже во время крещения мальчиков заносят в алтарь, а девочек – нет. На самом деле это поздняя история: в первых храмах обносили (обводили) вокруг престола и женщин. Вообще христиане свои первые храмы не воспринимали как мы сегодня – как сакральное пространство, в котором Бога больше, чем где-то в другом месте. Храмы для христиан были просто местами собраний, выполнявшими техническую функцию: пространство, где можно совершить общие молитвы, преломить хлеб и разделить общую чашу – никакого сакрального пафоса.

Мк. 15:42–45 «И как уже настал вечер, – потому что была пятница, то есть день перед субботою, – Пришел Иосиф из Аримафеи, знаменитый член совета, который и сам ожидал Царствия Божия, осмелился войти к Пилату, и просил тела Иисусова. Пилат удивился, что Он уже умер, и, призвав сотника, спросил его, давно ли умер? И, узнав от сотника, отдал тело Иосифу».

Иосиф Аримафейский – один из членов синедриона, этот факт намекает на то, что у Иисуса были там покровители. Иосиф был не единственным представителем синедриона, который проникся проповедью Иисуса. Он осмелился войти к Пилату, а это было на самом деле дерзко: иудей тревожит великого прокуратора, да еще и тем, что просит тело казненного преступника. Пилат удивился, что Иисус уже умер. Его удивление вполне понятно, мы уже обсуждали, что казнь на кресте длилась обычно несколько дней, а Иисус умирает за шесть часов. Для Иосифа принципиально важно похоронить Иисуса до наступления шаббата, чтобы тело не осталось на кресте, где его будут осквернять животные и птицы. Он не может совершить все основные ритуальные мероприятия, связанные с погребением, потому что уже вечер пятницы, а для иудеев это фактически начало субботы. Поэтому Иосиф хоронит Иисуса достаточно быстро.

Глава 35

Мк. 15:46–16

Плащаница – Воскресение – Явление Воскресшего Марии Магдалине и двум ученикам – Поручение апостолам – Вознесение

Мк. 15:46–47 «Он, купив плащаницу и сняв Его, обвил плащаницею, и положил Его во гробе, который был высечен в скале, и привалил камень к двери гроба. Мария же Магдалина и Мария Иосиева смотрели, где Его полагали».

Иосиф не совершает полного обряда погребения, поскольку наступает суббота. У него нет времени выполнить все необходимые ритуалы, поэтому он просто кладет тело Иисуса, завернув его в плащаницу, в пещеру и закрывает ее камнем. Такой обычай был довольно распространен в Палестине и не предполагал, что пещера станет местом финального погребения. Дело в том, что такие пещеры были многоразовыми могилами. В них тело помещали на год, чтобы оно истлело. После этого пещеру открывали, а кости, которые оставались от тела, собирали в специальный сосуд, который уже переносили в другую пещеру, где могли стоять другие сосуды с костями. Эта форма погребения имела разные варианты в зависимости от места (например, в Иране при зороастризме тело клали на «башни молчания», которые представляли собой невысокие цилиндрические строения с плоской крышей, чтобы тело склевали стервятники), но суть всегда заключалась в одном: должна исчезнуть плоть. Тело как бы возвращалось обратно в ту материю, из которой вышло. Но с момента обретения сознания люди стали задумываться о том, как неприятно умирать и как здорово было бы жить вечно, поэтому стали пытаться каким-то образом приостановить, замедлить процесс тления и, в некотором смысле, победить смерть. Поэтому в обрядах погребения появились элементы мумификации.

Наиболее сложная процедура мумификации использовалась в Древнем Египте: из тела извлекали внутренности, само тело мумифицировали и укладывали в саркофаг, а внутренности закрывали в разные сосуды и хоронили по отдельности. Такое внимание к телу умершего объясняется тем, что египтяне верили в воскресение мертвых. Мумифицирование тел было попыткой сберечь их для будущей жизни. А сама идея воскресения идет от Осириса – из образа умирающего и воскресающего бога. Интересно, что в египетской похоронной практике можно увидеть много пересечений и параллелей с традициями современного погребения. Если внимательно посмотреть Евангелие и послания апостолов, там нет никакой информации о 40-м дне. Это египетский обычай, связанный с правилами мумификации и пришедший к нам из Александрии, где христианство довольно быстро распространилось и приобрело весомый авторитет, но не избежало влияния местных традиций.

Практика погребения в Палестине носила общий для Востока характер, поэтому некоторая мумификация тоже предполагалась. Натирание ароматными маслами – это была легкая форма мумификации: не как в Египте, но в целом тоже выражалось почтение к телу как сосуду души, духа, сознания, хотя канонического учения о душе в Палестине еще не было. Первыми, кто среди евреев начал говорить о бессмертии души, были фарисеи. Именно они, а не Иисус, впервые принесли весть о воскресении тела, воскресении души и будущей жизни. Из-за этих представлений и возник конфликт между фарисеями и саддукеями. Саддукеи были консерваторами, которые утверждали, что все должно быть так, как написано в Торе, а там ничего не говорится о бессмертии души и воскресении. Фарисеи – синкретическое течение, возникшее во времена вавилонского плена. Идею бессмертия души иудеи переняли именно в Вавилоне и интегрировали ее в свое учение. В иудаизме она приобрела форму представления, что человек умирает и исчезает, а от него остается тень, которая нисходит в Шеол [117]. Шеол – место не мучений, а безвестности. При этом считалось, что тень не исчезает до тех пор, пока человека помнят. Отсюда, кстати, еще один рудимент из прошлого: «вечный покой» и «вечная память» – те самые формулы, которые мы произносим на панихидах. В Евангелии и посланиях апостолов подобных понятий нет, это еще один привет дохристианскому прошлому.

Итак, истлевание в пещере предполагалось в течение года. Другие евангелисты [118] делают акцент на том, что в пещеру, куда был положен Иисус, никого не клали до него (в Евангелии от Марка этого нет). Вообще, это маловероятно: если пещера находится рядом с местом казни и предназначена для погребения, ее будут использовать. Но для евангелистов это принципиальный момент. Дело в том, что образ пещеры здесь несет особый смысл. Иисус рождается и заканчивает жизнь в пещере. При этом в обоих случаях присутствует человек с одним и тем же именем: при рождении это Иосиф, обручник Марии, при погребении – Иосиф Аримафейский. Иосиф – имя теофорное, можно перевести его как «Яхве прибавит», то есть «Бог начнет». Смысл – в начинании нового цикла. Иосифа можно считать архетипическим образом отца и в первом, и во втором случае. Получается замыкание круга, цикла.

Пещера воплощает архетипический образ Великой Матери и Пожирающей Матери. Начинается этот образ материнства с пещеры, в которой Иисус рождается, а заканчивается пещерой, которая его тело как бы пожирает. Интересно то, что те самые египетские саркофаги в переводе с греческого – «пожиратели плоти» [119]. Здесь неизбежно всплывает архетип Пожирающей Матери – обратная сторона Великой Матери, которая дает рождение. И тот, и другой архетип – две стороны одной медали, которые отображают материю в целом – из которой появляется жизнь и в которую жизнь возвращается, которая дает строительный материал для всех существующих форм жизни. Сама жизнь возникает на стыке идеи, то есть информации, и материи, которая начинает структурироваться по принципам этой информации. Так получается процесс динамики и жизнедеятельности. И только потому, что есть процесс начала жизни и ее конца, существует это движение. Иными словами, жизнь существует только потому, что она конечна. А став бесконечной, она превращается в статику, в абсолютный гомеостаз [120], в тот самый «вечный покой», где нет никакого движения, а значит, и жизни. Парадоксальным образом то, с чем мы боремся, то есть смерть, есть непременное условие существования всех многообразных форм жизни. Как только не станет смерти, не станет и жизни, как это ни странно.

Мк. 16:1–4 «По прошествии субботы Мария Магдалина и Мария Иаковлева и Саломия купили ароматы, чтобы идти помазать Его. И весьма рано, в первый день недели, приходят ко гробу, при восходе солнца, и говорят между собою: кто отвалит нам камень от двери гроба? И, взглянув, видят, что камень отвален; а он был весьма велик».

Мария Магдалина, Мария Иаковлева и Саломия в первый день недели, то есть по прошествии субботы, собираются закончить обряды и ритуалы, которые не доделал Иосиф Аримафейский. Первый день недели – это день, который стал называться у нас воскресеньем. В древних культурных традициях это день солнца (название сохранилось, например, в английском языке – Sunday). Обратите внимание, это не последний день недели, а действительно первый, и таковым всегда считался. В христианском дискурсе воскресенье – как первый день недели, сохраняющий свое первоначальное значение, так и последний, буквально восьмой – день будущего века, день замыкания архетипа. Потому что восемь – это дважды четыре, замыкание архетипа и его финальное восполнение. Этот день как бы переход к следующему этапу – замыкание цикла, но и перевод его на следующий, более высокий уровень. Мироносицы (так они называются потому, что несут миро для помазания тела) приходят в первый день недели при восходе солнца. Женщины сомневаются, не зная, кто отвалит камень от гроба. В современных толкованиях можно встретить мысль, что они пошли, потому что на самом деле верили в какое-то чудо, но это вызывает скепсис. У пещер, где кладут умерших, как и на любом кладбище, часто кто-то есть. То, что камень был весьма большой, затрудняет их намерение, но не делает невозможным его исполнение. Не надо думать, что камень был ростом с человека – это был бы уже мегалит, и, чтобы привалить его к отверстию пещеры, нужно было бы много народу. Иосиф смог привалить его в одиночку (или, допустим, кто-то ему помог). Не нужно думать, что пещера, в которой был положен Иисус, имела огромный дверной проем, как часто изображают на иконах. У пещеры всегда небольшой низкий вход. Главная функция камня была в том, чтобы в пещеру не смогли забраться животные. Видимо, он был довольно тяжел для женщин, но в целом отвалить его было вполне по силам человеку.

Мк. 16:5 «И, войдя во гроб, увидели юношу, сидящего на правой стороне, облеченного в белую одежду; и ужаснулись».

Правая сторона упомянута не случайно: она считалась знаком правдивости видения, и евангелист не минует указания на то, что юноша сидел именно на этой стороне. Здесь не говорится, что у юноши были крылья, что у него нимб над головой, – ничего из атрибутов ангела, как мы его себе представляем. Просто юноша в белой одежде. Если бы жены-мироносицы увидели у него крылья, об этом обязательно написали бы. Библия вообще не содержит образов юношей с крыльями.

Мк. 16:6–8 «Он же говорит им: не ужасайтесь. Иисуса ищете Назарянина, распятого; Он воскрес, Его нет здесь. Вот место, где Он был положен. Но идите, скажите ученикам Его и Петру, что Он предваряет вас в Галилее; там Его увидите, как Он сказал вам. И, выйдя, побежали от гроба; их объял трепет и ужас, и никому ничего не сказали, потому что боялись».

Обратите внимание, что события воскресения нигде в Евангелии не описываются. Когда Иисуса изображают выходящим из гроба в лучах света – это все абсолютно не каноническая история, потому что сам момент воскресения никем и никогда зафиксирован не был. Каноническая традиция изображает воскресение либо как пустой гроб рядом с женами-мироносицами, либо как схождение во ад, где Иисус попирает двери ада и выводит наружу заключенных. В Евангелии воскресение не описано, поэтому богослужебный устав предписывает, что пасхальное богослужение совершается именно так, как здесь указано: «весьма рано, в первый день недели», «при восходе солнца». То есть ночная литургия на Пасху – история неканоническая.

На этом (Мк. 16:8) аутентичное Евангелие от Марка заканчивается. Последующий текст с 9-го по 20-й стих был написан позже и является откровенной компиляцией, древние манускрипты его не содержат. Почему нет продолжения – на этот счет существует три гипотезы: Марк не успел дописать, концовка была утеряна и просто Марк действительно завершил на этом свое повествование. Третий вариант вполне вероятен – это может быть открытая концовка. С психологической точки зрения, она гораздо выгоднее, чем какой-то эпилог и завершение, потому что открытая концовка предполагает дальнейшее решение: а что ты думаешь делать с этой информацией? Как собираешься ее воспринимать? Что она тебе говорит и говорит ли вообще что-то? Мироносицы побежали и никому ничего не сказали, потому что боялись. А что выберешь ты: молчание и страх или голос и смелость? Получается нечто похожее на коан – дзенскую притчу, которая не дает ответа, а только провоцирует вопросы. Концовка сразу положила бы финал произведению и вывела нас из его контекста, а без концовки мы остаемся в нем, погружаемся дальше и вынуждены интегрировать эту информацию. Марк как будто создает один полюс, а второй находится в психике человека. И начинается долгая история с перевариванием всего того, что было воспринято.

Принцип отсутствия финала напоминает эффект песни, которая непроизвольно проигрывается в уме. Чтобы избавиться от навязчивой песни, на самом деле нужно совершить очень нехитрую операцию: прослушать ее внимательно от начала до конца. Это называется «закрыть гештальт». Когда финала нет, гештальт не завершен. Здесь мы возвращаемся к теме восьмого дня недели, являющегося одновременно первым и последним. Это постоянно незакрытый гештальт: с одной стороны, он заканчивает, но с другой – начинает: такой постоянный момент перехода. Есть соблазн свалиться в завершение, но ты никак не можешь этого сделать и выходишь куда-то снова и снова – по спирали.

Дальше идет эпилог, причем он есть в двух вариантах: краткий и пространный. В синодальный текст вошел пространный эпилог. Он появляется как попытка средневековой церкви каким-то образом сгладить непонятное и неприятное ощущение напряжения от открытой концовки. В плане уважения человеческой свободы концовка Марка более лояльна: она признает за человеком возможность как поверить, так и не поверить. Средневековая концовка такого выбора не предлагает, и это ключевое отличие.

Мк. 16:9–13 «Воскреснув рано в первый день недели, Иисус явился сперва Марии Магдалине, из которой изгнал семь бесов. Она пошла и возвестила бывшим с Ним, плачущим и рыдающим; но они, услышав, что Он жив и она видела Его, – не поверили».

Здесь содержится просто пересказ информации из других евангельских текстов, которые дополняют историю имеющимися там сведениями, чтобы довести ее до какого-то конца. Марк же, как первый евангелист, соблюдает стиль рассказчика, который после своего рассказа предлагает обсудить услышанное, а не претендует на то, чтобы убедить.

Мк. 16:14–20 «После сего явился в ином образе двум из них на дороге, когда они шли в селение. И те, возвратившись, возвестили прочим; но и им не поверили. Наконец, явился самим одиннадцати, возлежавшим на вечери, и упрекал их за неверие и жестокосердие, что видевшим Его воскресшего не поверили. И сказал им: идите по всему миру и проповедуйте Евангелие всей твари. Кто будет веровать и креститься, спасен будет; а кто не будет веровать, осужден будет. Уверовавших же будут сопровождать сии знамения: именем Моим будут изгонять бесов; будут говорить новыми языками; будут брать змей; и если что смертоносное выпьют, не повредит им; возложат руки на больных, и они будут здоровы. И так Господь, после беседования с ними, вознесся на небо и воссел одесную Бога. А они пошли и проповедовали везде, при Господнем содействии и подкреплении слова последующими знамениями. Аминь».

Неизвестно, на каких текстах основана финальная речь Иисуса с 15-го по 18-й стих. Это фактически несуществующий эпизод. В Евангелии от Матфея финальная речь Иисуса выглядит иначе: «И приблизившись Иисус сказал им: дана Мне всякая власть на небе и на земле. Итак идите, научите все народы, крестя их во имя Отца и Сына и Святого Духа, уча их соблюдать все, что Я повелел вам; и се, Я с вами во все дни до скончания века. Аминь» (Мф. 28:18–20). В этом варианте ничего не сказано ни про говорение языками, ни про испитие опасных напитков. В Евангелии от Луки предлагается другой вариант: «И сказал им: так написано, и так надлежало пострадать Христу, и воскреснуть из мертвых в третий день, и проповедану быть во имя Его покаянию и прощению грехов во всех народах, начиная с Иерусалима. Вы же свидетели сему. И Я пошлю обетование Отца Моего на вас; вы же оставайтесь в городе Иерусалиме, доколе не облечетесь силою свыше» (Лк. 24:46–49). Финальная речь Иисуса в Евангелии от Иоанна вообще обращена к автору и никакого назидательного характера не имеет: «Если Я хочу, чтобы он пребыл, пока приду, что тебе до того? ты иди за Мною» (Ин. 21:23).

Фактически автор компиляции в Евангелии от Марка в заключительной речи Иисуса своими словами передал идею, что нужно уверовать и креститься, и будешь спасен. В знамениях, которые он перечислил, автор собрал чудесные элементы, связанные с деятельностью апостолов, чтобы показать, что христианство – новая жизнь, которая неуязвима для угроз прошлого: укусов змей, смертоносного яда и т. п.

С одной стороны, можно оправдываться тем, что речь не принадлежит Иисусу, а с другой стороны, можно сделать вывод, что мы не так уж и уверовали, поскольку никто из нас не берет в руки ядовитых змей и не принимает яды без ущерба для здоровья. Но разумнее всего эту речь понимать метафорически. На протяжении всего Евангелия мы убеждались, что не все в нем нужно воспринимать буквально и не обязательно за каждым чудесным актом видеть именно чудо. Возможность брать змей здесь можно понимать как иносказательное определение интеграции, употребление чего-то смертоносного – как усвоение идей, которые вначале могут быть действительно смертоносны, но при правильном к ним отношении приобретают совершенно другой характер. Возложение рук и изгнание бесов можно понимать в контексте лечения болезней, а что касается новых языков – никто не мешает их учить.

Все хотят получить что-то снисхождением Святого Духа, чтобы, как в фильме «Матрица», можно было сказать: «Загрузи мне программу управления вертолетами», – и ничего не делать самостоятельно. Никто не имеет права воспрепятствовать человеку не действовать, он может ничего не делать, и никто здесь вмешиваться не должен. Но те, кто не хочет что-то делать, хорошо описаны в притче про 10 талантов. Часто то, чего мы ожидаем в награду от Бога, можно сделать самостоятельно, к чему всех и призываю.

Примечания

1

Эсхатологический – др. – греч. εσχατολογία [эсхатологиа] от др. – греч. ἔσχατος «конечный, последний» + λόγος «слово; знание» – раздел богословия, религиозное учение о конце света.

2

Есть вариант перевода: «Гряди, Господь». В каком-то смысле эту фразу можно перевести как «Господи, давай!»

3

Источник Q – от нем. Quelle – источник.

4

Ко́декс – от лат. codex – «ствол», «пень», то есть деревянные таблички для письма – одна из исторических форм книги. Форму кодекса имеют современные книги. Технически кодекс – это тетрадь из согнутых пополам и прошитых по сгибу листов писчего материала, сфальцованных в мягком или твердом (из досок) переплете.

5

Пятидесятница – Неделя Святой Пятидесятницы, в русской традиции чаще – День Святой Троицы – один из главных христианских праздников.

6

Синоптики – греч. συνοπτικός [синоптикос] – «сонаблюдающий».

7

Εὐαγγέλιον [эвангелион] (греч.) – евангелие, от εὖ [эв] «добро, благо» + ἀγγελία [ангелиа] «весть, известие» – хорошая новость, благая весть.

8

Таргум – от евр. תרגום‏‎ [таргум] буквально: «перевод, интерпретация».

9

Μετάνοια [метанойа] (греч.) – сожаление, раскаяние, от µετα – «между, среди, после» и νοῦς – «замечать, значить, думать».

10

Λόγος [логос] (греч.) – слово, смысл, наука, порядок. Философский (начиная с Платона), а затем и религиозный и мистический термин, обозначающий «духовное первоначало, божественный разум».

11

Паради́гма – от греч. παράδειγµα (пример, модель, образец) – исходная концептуальная схема, модель постановки проблем и их решения, методов исследования, господствующих в течение определенного исторического периода в научном сообществе; жесткие рамки, модель, схема.

12

Εὐθύς [эвтис] греч. – тотчас, сразу.

13

δεῦτε (греч.) – Эй! Сюда!

14

То́ра (ивр.) – ‏תּוֹרָה‏‎ [тора] – «учение, закон» – в иудаизме первая часть еврейской Библии, так называемое Пятикнижие Моисеево, куда входят Бытие, Исход, Левит, Числа, Второзаконие.

15

Тана́х (ивр.) – תַּנַ״ךְ [тэнах] – принятое в иврите название еврейской Библии, акроним названий трех ее разделов: Тора, Невиим (Пророки), Ктумим (Писания). В древнееврейском, как и во всех семитских языках, слова записывались при помощи только согласных, гласные произносились в зависимости от контекста и словоформы. Для сравнения: «ДМ» по-русски можно произнести как дом/дым/дума и т. д. в зависимости опять же от контекста и словоформы. Таким образом, получился акроним: ТНК(Х) (буква каф (כ) может читаться и как К, и как Х). Термин «Танах» вошел в употребление в Средние века.

16

Например, «Вы слышали, что сказано древним: не убивай, кто же убьет, подлежит суду. А Я говорю вам, что всякий, гневающийся на брата своего напрасно, подлежит суду; кто же скажет брату своему: “ракá”, подлежит синедриону; а кто скажет: «безумный», подлежит геенне огненной» (Мф. 5:21–22). Так же можно сравнить стихи: Мф. 5:27–28, 31–32, 33–34, 38–39, 43–44.

17

Φιµώθητι καί ἔξελθε (греч.) – дословно: «заткнись и выйди». Однако здесь есть нюанс: как и в русском языке, когда мы хотим придать приказу угрожающий характер, мы не просто усиливаем интонацию, мы ставим глаголы в прошедшее время: «заткнулся и вышел». Согласитесь, это звучит гораздо серьезнее.

18

κατεδίωξεν [катэдиоксен] – от греч. Καταδιώκω – «преследовать».

19

σπλαγχνισθείς [спланхнистис] (греч.) – сжалившись, ὀργισθεὶς [оргистис] (греч.) – разгневавшись.

20

Синайский кодекс (лат. Codex Sinaiticus) – список Библии на греческом языке с неполным текстом Ветхого Завета и полным текстом Нового Завета (за исключением нескольких лакун). Наряду с другими древнейшими рукописями Синайский кодекс используется текстологами для конструктивной или сводной критики в целях восстановления первоначального греческого текста Библии. Кодекс был обнаружен немецким ученым Константином фон Тишендорфом в 1844 г. в Синайском монастыре, от которого и получил свое наименование.

21

Имеется в виду Халкидонский символ веры, принятый в 451 году на IV Вселенском (Халкидонском) соборе. Написан для уточнения некоторых понятий. В богослужении Православной церкви продолжает использоваться Никео-Цареградский символ веры.

22

Коа́н – короткое повествование, вопрос, диалог, обычно не имеющий логической подоплеки, зачастую содержащий парадоксы, доступные скорее интуитивному пониманию. Отличается от притчи, поскольку в последней есть логический сюжет.

23

Традиционно считается, что название «фарисей» происходит от древнегреческого φαρισαῖος [фарисеос], а оно в свою очередь – от арамейского ‏פְּרִישָׁא‏‎ [pərīšā], во множественном числе ‏פְּרִישַׁיָּא‏‎ [pərīšayyā], что означает «отделившийся». Это может быть ссылка на их отделение от язычников, источника ритуальной нечистоты, или от нерелигиозных евреев. С другой стороны, это может иметь особое политическое значение как «сепаратисты» из-за их отделения от элиты саддукеев.

24

Библеист Томас Уолтер Мэнсон и специалист по талмуду Луи Финкельштейн в начале ХХ века выдвинули теорию, что «фарисей» происходит от арамейских слов [pārsāh] или [parsāh], что означает «персидский».

25

Святая святых (др. – греч. ἅγιος αγίων, лат. sancta sanctorum) – калька с еврейского Кодеш ха-Кодашим (ивр. ‏קֹדֶשׁ הַקֳּדָשִׁים‏‎) – самое сокровенное место Скинии собрания, а затем и Иерусалимского храма, где хранились Скрижали Завета.

26

Хлебная жертва – см. Лев. 2:10; Лев. 6:17–18; Лев. 7:9–10.

27

См. 1Цар. 21:1–6.

28

Пресвитер (греч.) πρεσβύτερος [пресвитерос] – «старейшина, глава общины».

29

Иерей (греч.) – Ἱερεύς [иеревс] – «жрец», в поздней традиции – «священник». Протоиере́й (греч.) πρωτοιερεύς [протоиеревс] – «первоверховный жрец, первосвященник»; от πρώτος – «первый», и ἱερεύς – «жрец». Архиере́й (греч.) ἀρχιερεύς [архиеревс] – «самый старший жрец» от греч. ἀρχι– «главный, старший» и ἱερεύς – «жрец».

30

Апостол (греч.) – ἀπόστολος «посланник».

31

Шалиах (ивр.) – שליח [шалиАх] – буквально «посланник», функционально – некто, выполняющий поручение. В этом смысле интересно сравнить с Ин. 5:30.

32

Воанергес – (греч.) Βοανηργές, искаженное ивр. רעם ‏בני [бней раам], с греческим окончанием множественного числа; буквально «сыновья грома».

33

Варфоломей (арам.) – תולמי בר [бар толмаи], греч. Βαρθολοµαίος.

34

Фома́ – (греч.) Θωµάς; восходит к арамейскому תאומא [томо] – «близнец».

35

Си́мон Канани́т (греч.) – Σίµων ο Κανανίτης, также Симон Зилот (греч.) Σίµων ο Ζηλωτής. По-еврейски – Шимон ха-Канаи – ‏שמעון הקנאי‏‎.

36

Иу́да Искарио́т (ивр.) – קריות איש ‏יהודה [Йехуда иш Керийот] – дословно: Иуда, человек [из] Кериота.

37

Сикарий (лат.) – sicarius, букв. – «кинжальщик»; от sica – «кинжал».

38

Апокрифический – относящийся к апокрифу. Апо́криф (от др. – греч. ἀπόκρυφος – «скрытый, сокровенный, тайный» – от ἀπο – приставка со значением прошлого и κρύφος, κρυφός, κρυπτός – «скрытый») – произведение религиозной литературы (здесь – христианской), преимущественно посвященное событиям и лицам Священной и церковной истории, не включенное в канон Церковью.

39

Веельзевул, или Вельзеву́л (ивр.) זבוב ‏בעל [Баал-Зевув] «повелитель мух» – в Новом Завете так называют владыку демонов. В Ветхом – это название ассиро-финикийского божества Баалзевув (Баал-Зебуб), одного из олицетворений Ваала.

40

1Ин. 5:7 «Ибо три свидетельствуют на небе: Отец, Слово и Святый Дух; и Сии три суть едино». Так называемая «Иоаннова вставка» или «Иоаннов стих».

41

Шехина, или Шхина (ивр.) – שכינה‏‎ – дословно: «присутствие, пребывание, проживание».

42

Тест Роршаха – психодиагностический тест для исследования личности, опубликован в 1921 г. швейцарским психиатром и психологом Германом Роршахом. Известен также под названием «пятна Роршаха».

43

Тень – термин, введенный К.  Г. Юнгом для обозначения подавляемых аспектов личности.

44

Ср. Мф. 13:57.

45

Исида (Изида) – в египетской мифологии богиня плодородия, символ женственности, семейной верности.

46

Джед (древнеегипетск.) – [ḏd] – один из наиболее древних и широко распространенных религиозных символов в Древнем Египте в виде колонны с расширенным основанием и четырьмя поперечными перекладинами сверху. Часто его также называют «позвоночник Осириса». Является символом плодородия, возрождения и новой жизни, а также устойчивости и постоянства.

47

Элевсинские мистерии – обряды инициации в культе богинь плодородия Деметры и Персефоны, которые проводились ежегодно в Элевсине (около Афин) и из всех древнегреческих обрядов считались наиболее важными.

48

Ср. Мф. 7:6.

49

Анх (др. египетск.) – [Ꜥnḫ] – один из наиболее значимых символов в Древнем Египте в форме креста с кольцом наверху. Символизировал жизнь, бессмертие, вечность, мудрость, жизненную силу.

50

Рифма (др. – греч.) – ῥυθµός [риthмос] «размеренность, ритм». Буква θ на русский язык может передаваться и как Ф, и как Т. Таким образом, рифма и ритм этимологически одно и то же.

51

В период с VII по XI век ученые-масореты зафиксировали традиционное произношение в Еврейской Библии и выработали систему диакритических знаков для обозначения гласных в еврейском письме.

52

Для примера: если записать одними согласными слова «шум» и глагольную форму «шуми», мы получим одно и то же: ШМ.

53

Исх. 3:14 «Бог сказал Моисею: Я есмь Сущий. И сказал: так скажи сынам Израилевым: Сущий Иегова послал меня к вам».

54

Ковчег Завета – переносной ящик, в котором хранились каменные скрижали Завета с 10 заповедями, а согласно Евр. 9:4, также сосуд с манной и жезл Аарона.

55

Гермес Трисмегист (Триждывеличайший) – вымышленный автор теософского учения, излагаемого в нескольких книгах и отрывках египетско-греческого происхождения, известных под его именем. Хотя это имя не случайно взято у греческого бога Гермеса (лат. Меркурия, соответствующего египетскому Тоту), проводника душ и покровителя тайных знаний, тем не менее в герметических книгах Г. Трисмегист является не богом, а мудрым мужем, получающим высшее откровение и сообщающим его людям через своих сыновей Тота, Асклепия и Амона.

56

Керигма (греч.) κήρυγµα – проповедь, объявление, призыв. В Септуагинте этот термин почти не встречается. Близок по смыслу к понятию греч. εὐαγγέλιον – Евангелие. См. сноску 4 на стр. 6. В современной библеистике термином «керигма» также принято обозначать основное богословское послание книг или отдельных текстов Ветхого Завета.

57

Трикстер (англ. trickster – обманщик, ловкач) – вообще: архетип в мифологии, фольклоре и религии – «демонически-комический дублер культурного героя, наделенный чертами плута, озорника» – божество, дух, человек или антропоморфное животное, совершающее девиантные действия или во всяком случае не подчиняющееся общим правилам поведения. Как правило, трикстер ставит задачей поменять суть игрового процесса, ситуации, а не действует по злому умыслу. В художественных произведениях трикстеры часто выступают в роли антигероев. Божество-трикстер нарушает установления богов или законы природы, иногда злонамеренно (например, Локи), но при этом, как правило, добиваясь, пусть и ненамеренно, какого-нибудь позитивного эффекта.

58

Пифон (др. – греч.) Πύθων – в древнегреческой мифологии змей, охранявший вход в Дельфийское прорицалище. Кстати, интересный момент: здесь в корне слова находится уже известная нам буква θ, которая в русском языке может передаваться и как Т, и как Ф, и тогда Пифон может читаться как Питон (собственно, это и дало название семейству неядовитых змей).

59

Причет (причитание) – жанр обрядового фольклора, характерный для многих мировых культур. Как правило, причитания имеют особую плачевую мелодику, в них выражается горе исполнительницы по поводу какого-то конкретного события (смерти близкого человека, войны, стихийного бедствия и т. д.).

60

Ср. Иез. 16; 23; Ос. 2; Ос. 5 и т. д.

61

См. книгу пророка Осии (Ветхий Завет).

62

Возглас Иисуса на кресте, который переводится: «Боже Мой! Боже Мой! для чего Ты Меня оставил?» (Мф. 27:46) слегка отличается от аналогичной у Марка: «Элои! Элои! ламма савахфани?» (Мк. 15:34). Оба варианта представляют собой цитату начала 21-го псалма на арамейском языке. Единственная разница между двумя вариантами в том, что у Марка выражение передано полностью на арамейском, в то время как у Матфея сохраняется еврейское слово для обозначения Бога (что было достаточно характерно для говорящих по-арамейски иудеев).

63

Териоморфный – зверовидный. От др. – греч. ϑηρίον – зверь, и µορφή – форма.

64

См. 3Цар. 16:31–4Цар. 9:37.

65

Иосиф Флавий (ок. 37 – ок. 100 н. э.) – древнееврейский историк, военачальник. Известен дошедшими до нас на греческом языке трудами: «Иудейская война» (о восстании 66–71 годов) и «Иудейские древности» (где изложена история евреев от сотворения мира до Иудейской войны). Труды Иосифа Флавия приводились в качестве свидетельства смерти Иоанна Крестителя (Древн. XVIII, 5, 2), побиения камнями Иакова, брата Господня (Древн. XX,9,1), а также распятия Христа (Древн. XVIII, 3, 3), в частности (Древн. XVIII, 3, 63). Подлинность этих описаний пока не доказана, но и не опровергнута.

66

В оригинале здесь употребляется слово ἀσύνετος [асинетос] (греч.), которое можно перевести довольно грубо, как «бестолковый» и даже «тупой».

67

В оригинале здесь стоит слово ἀφροσύνη [афросини] (греч.), состоящее из отрицательного префикса α– и корня φρον со значением «думать». И тогда точнее будет перевести этот термин как «неразумие, отсутствие ума, глупость», но никак не «безумие» в том смысле, в котором мы его употребляем в нашей речи.

68

Д. Бонхёффер. Сопротивление и покорность. – М.: Прогресс, 1994. – С. 33–36.

69

Прозелитический – относящийся к прозелитизму. Прозелитизм – от др. – греч. προσήλυτος [просилитос] – «обращенный; нашедший свое место» – стремление обратить других в свою веру, а также деятельность, направленная на достижение этой цели.

70

Πολίτης [политис] греч. – гражданин, горожанин, происходит от слова πόλις [полис] – город.

71

Подробнее см. глава 12, Мк. 6:5–6.

72

В данном случае в оригинале стоит глагол ἀναστενάζω [анастеназо] «возопить, восстенать».

73

См. глава 1, Мк. 1:1.

74

¡No pasarán! (исп.) – «(Они) Не пройдут!» Политический лозунг, выражающий твердое намерение защищать свою позицию.

75

Строфа из кондака Преображению. Кондак – κοντάκιον [кондакион] (греч.) – жанр церковных песнопений.

76

Преображение – µεταµόρφωσις [метаморфосис] (греч.) – состоит из приставки µετα, обозначающей «между, среди, после «и корня µορφή «образ, форма». Интересно сравнить это со словом µετάνοια «покаяние», см. сноску 6 к главе 1 на cтр.5.

77

В оригинале: ὁ δὲ ἀποκριθεὶς αὐτοῖς λέγει (греч.). Дословно: он же, отвечая, им говорит.

78

См. главу 17. Мк. 8:14–21.

79

Глава 17. Мк. 8:22–26.

80

Геенна – (ивр.) ‏גהנום, גהנם‏‎ [гехинном], др. – греч. γέεννα.

81

Самость – термин, введенный К.  Г. Юнгом. Означает объединение сознания и бессознательного в человеке и представляет психику в целом. В некотором роде самость – это архетип Единого, из которого происходят все другие архетипы.

82

По сведениям античных авторов, на стене храма Аполлона в Дельфах, где пророчествовала Пифия, было сделано несколько надписей-граффити. Одна из надписей гласила: «Познай самого себя». Спартанцу Хилону (одному из семи греческих мудрецов) приписывался и расширенный вариант высказывания: «Познай самого себя, и ты познаешь богов и вселенную».

83

См. главу 13.

84

Βαπτίζω [ваптизо] (греч.) – «погружать», в классической системе произношения буква β читается как русская б, отсюда в русском языке слово «баптистерий» – крестильня.

85

Подробнее в главе 6 (Мк. 3:13–19).

86

Вульгарный (от лат. vulgaris – обыкновенный, простой, из vulgus «простой народ, народная масса; толпа») – термин традиционной стилистики для обозначения слов и речевых оборотов, применяемых в просторечии, но не допускаемых стилистическим каноном в литературном языке. Здесь тот же корень, что и в слове «вульгарный», которое означало просто: «употребляемый народом». Хотя латынь была основным языком, на котором говорили в Западной Римской империи, существовала разница между тем, как она использовалась в научных кругах, и тем, как на ней говорили обычные люди. Ученые обычно писали на «классической латыни», тогда как люди говорили на «вульгарной латыни». Отсюда же происходит название перевода Библии на латинский язык – Вульгата (от versio vulgata), что означает «обычная версия».

87

Тетраграмма, тетраграмматон (греч. τετραγράµµατον; от греч. τετρα «четыре» + γράµµα «буква») – в иудейской религиозной и каббалистической традициях – четырехбуквенное непроизносимое имя Бога, считающееся собственным именем Бога, в отличие от других его титулов. Тетраграмматон записывается следующими четырьмя буквами: י (йуд) ה (хей) ו (вав) ה (хей): יהוה, образующими слово: ‏יהוה‏‎. Латинскими буквами тетраграмма транскрибируется как IHVH, YHWH или JHWH.

88

Эрос – Ἔρως (др. – греч.) – любовь страстная, всепоглощающая. Агапе – ἀγάπη – любовь жертвенная, божественная.

89

«Трактат о создании человека».

90

См. Зах. 5:9.

91

Сансара संसार (санскр.) – блуждание, странствование – понятие индийской религиозной мысли, здесь: круговорот рождения и смерти.

92

Нирвана निर्वाण (санскр.) – угасание, прекращение, отсутствие волнения, беспокойства, неудовлетворенности, нетерпения, страстей – понятие, противоположное сансаре.

93

Эпиклеза – ἐπίκλησις (др. – греч.) – призывание – часть анафоры христианской литургии. Анафора – ἀναφορά (др. – греч.), или евхаристи́ческий канон – буквально: возношение – центральная часть христианской литургии, древнейшая по происхождению и наиболее важная. Во время анафоры, согласно христианскому вероучению, происходит чудо пресуществления хлеба и вина в Тело и Кровь Иисуса Христа.

94

Адонай – судья (ивр.) от ‏דן‏‎ [дан], как всемилостивый и праведный судья. В современной литературе чаще переводится как «наш Господь».

95

Антиох IV Эпифан (ок. 215 до н. э. – 164 до н. э.) – сирийский царь из династии Селевкидов македонского происхождения, царствовал в Сирии в 175–164 гг. до н. э. Проводил политику эллинизации населения, которая привела в итоге к восстанию в Иудее и маккавейским войнам (166–142 гг. до н. э.)

96

Христология – учение об Иисусе Христе, раздел христианского богословия, освещающий вопросы воплощения Бога Сына, сочетания во Христе божественной и человеческой природы, а также вопросы, связанные с Его жизнью.

97

Триадология – христианское учение о трех лицах единосущного Бога.

98

«…солнце померкнет, и луна не даст света своего; и звезды спадут с неба, и силы небесные поколеблются» (Мк. 13:24–25) – ср. Ис. 13:10, 34:4; Иез. 32:7–8; Иоил. 2:10, 2:31, 3:15; Соф. 1:15.

99

См. подробнее глава 1, Мк. 1:1.

100

Первая Иудейская война – восстание евреев (66–73 гг.) против владычества Римской империи. Восстание описано еврейским историком Иосифом Флавием, озаглавившим свой труд «Иудейская война».

101

Седер Песах (от ивр. ‏סֵדֶר‏‎ [седер] – «порядок» и ‏פֶּסַח‏‎ [песах] – название праздника) – ритуальная семейная трапеза, проводимая в начале праздника еврейской Пасхи. Происходит вечером (после наступления темноты) на исходе 14 нисана по еврейскому календарю (по григорианскому календарю может приходиться на период с 25 марта по 24 апреля). В основе ритуала лежит воспоминание о выходе евреев из египетского рабства, история которого изложена в книге Исход.

102

См. глава 8, Мк. 4:3–20, 26–29.

103

Нуминозный (от лат. numen– божественное волеизъявление, божество) – свойственный интенсивному переживанию таинственного и устрашающего божественного присутствия.

104

Час быка – самый темный час в сутках, который настает перед рассветом (1:00 – 3:00). В восточном календаре названия животных имеют не только годы, но и часы в сутках. Поскольку «календарных» животных, как известно, двенадцать, то восточный час в среднем равен двум нашим современным. На часах древнего Китая, Монголии и Японии был час тигра, час крысы, час кролика. Выражение «час быка» превратилось в метафору: так называется момент, когда уже хуже уже невозможно, затем вскоре следует решительное улучшение, а то и восстановление статус-кво. Так называется один из романов И. А. Ефремова.

105

Фрактал – это множество, обладающее свойством самоподобия, когда целое имеет ту же форму, что и каждая из частей, но в ином масштабе.

106

См. сноску 6 на стр. 5.

107

Антиномия – (др. – греч. ἀντινοµία «противоречие в законе», или «противоречие закона <самому себе>» от ἀντι «против» + νόµος «закон») – ситуация, когда противоречащие друг другу высказывания об одном и том же объекте имеют логически равноправное обоснование и их истинность или ложность невозможно доказать в рамках принятой парадигмы.

108

См. глава 5, Мк. 2:13–14.

109

См. глава 6, Мк. 3:13–19.

110

Вар Авва – אבא בר [бар Аба] (ивр.) – Аба в переводе означает «отец», в русский язык перешло через греческий в виде «авва».

111

См., например, Филона Александрийского.

112

Глава 2, Мк. 1:13.

113

Нехуштан – נחושתן [нехуштан] (ивр.) – медный.

114

Экзегеза – др. – греч. ἐξήγησις [эксигисис], «истолкование, изложение» – раздел богословия, в котором истолковываются библейские и другие религиозные тексты.

115

Илия́ – ‏אֵלִיָּהוּ‏‎ [элийяху] – переводится как «бог мой Яхве», [Эл] означает «Бог».

116

См. сноску 87 к главе 26 на стр. 216.

117

Шеол (др. – евр. ‏שְׁאוֹל‏‎) – обитель мертвых в иудаизме.

118

См. Мф. 27:60, Лк. 23:53, Ин. 19:41.

119

Саркофаг – от др. – греч. σάρξ [саркс] «плоть» и φάγω [фаго] «поедать».

120

Гомеостаз – от др. – греч. ὅµοιος [гомиос] «одинаковый, подобный» и στάσις [стасис] «стояние; неподвижность» – саморегуляция, способность открытой системы сохранять постоянство своего внутреннего состояния посредством скоординированных реакций, направленных на поддержание динамического равновесия. Стремление системы воспроизводить себя, восстанавливать утраченное равновесие, преодолевать сопротивление внешней среды.

Content

Антон Шугалей
Апокалипсис всегда. Психология религии и духовности

Предисловие

Введение

Глава 1 Мк. 1:1–9 Проповедь Иоанна Крестителя – Крещение Иисуса

Глава 2 Мк. 1:10–15 Дух в виде голубя – Искушение в пустыне – Приблизилось Царствие Божие

Глава 3 Мк. 1:16–31 Призвание Петра, Андрея, Иакова и Иоанна – Исцеление тещи Петра

Глава 4 Мк. 1:32–2:12 Исцеление больных и изгнание бесов – Проповедь в Галилее – Очищение прокаженного – Исцеление и прощение расслабленного

Глава 5 Мк. 2:13–28 Призвание левия (Матфея) – Вопрос о посте – Христос и суббота

Глава 6 Мк. 3:1–19 Исцеление сухорукого в субботу – Исцеление множества людей – Избрание двенадцати

Глава 7 Мк. 3:20–35 Хула на Духа Святого – Непростительный грех – Мать и братья Иисуса Христа

Глава 8 Мк. 4:1–34 Притчи о царствии Божием Притча о сеятеле – Притча о свече – Какой мерою мерите – Притча о посеве и всходах – Притча о горчичном зерне

Глава 10 Мк. 5:1–20 Изгнание бесов

Глава 11 Мк. 5:21–43 Исцеление кровоточивой – Воскрешение дочери Иаира

Глава 12 Мк. 6:1–13, 30–33 Нет пророка в отечестве своем – Отправление апостолов на проповедь

Глава 13 Мк. 6:14–29 Смерть Иоанна Крестителя

Глава 14 Мк. 6:32–56 Насыщение пяти тысяч – Хождение по водам – Исцеление больных в Генисарете

Глава 15 Мк. 7:1–23 Предания старцев

Глава 16 Мк. 7:24–37 Исцеление дочери сирофиникиянки – Исцеление глухого косноязычного

Глава 17 Мк. 8:1–26 Насыщение четырех тысяч – Требование знамения с неба – Исцеление слепого в Вифсаиде

Глава 18 Мк. 8:27–38 Исповедание Петра – Предсказание о смерти, воскресении и втором пришествии

Глава 19 Мк. 9:1–13 Преображение

Глава 20 Мк. 9:14–37 Исцеление бесноватого отрока – Повторное предсказание о смерти и воскресении – Будьте, как дети

Глава 21 Мк. 9:38–50 Кто не против вас, тот за вас – Геенна огненная – Имейте в себе соль

Глава 22 Мк. 10:1–27 Позволительно ли разводиться – Благословение детей – Богатый юноша

Глава 23 Мк. 10:28–52 Обещание награды – Будут первые последними, и последние первыми – Третье предсказание о смерти и воскресении – Просьба сыновей Зеведеевых – Исцеление слепого Вартимея

Глава 24 Мк. 11:1–21 Вход Иисуса Христа в Иерусалим – Бесплодная смоковница

Глава 25 Мк. 11:22–12:12 Кто скажет горе сей – Какою властью ты делаешь это – Притча о виноградарях – Краеугольный камень

Глава 26 Мк. 12:13–27 Подать кесарю – Догмат о Троице – Саддукеи и воскресение мертвых

Глава 27 Мк. 12:28–44 Наибольшая заповедь – Чей сын Христос – Предостережение от книжников – лепта вдовы

Глава 28 Мк. 13 разрушение Храма и кончина века – Грядущая великая скорбь – Пришествие Сына Человеческого – Притча о смоковнице – Бодрствование

Глава 29 Мк. 14:1–26 Заговор против Иисуса – Помазание Иисуса в Вифании – Предательство Иуды – Приготовление Пасхи – Тайная Вечеря

Глава 30 Мк. 14:26–72 Предсказание об отречении Петра – Молитва в Гефсимании – Поцелуй Иуды – Взятие под стражу – У Каиафы – Отречение Петра

Глава 31 Мк. 15:1–15 Допрос – Иисус или Варавва

Глава 32 Мк. 15:16–28 Истязания перед казнью – распятие

Глава 33 Мк. 15:29–35 Злословие и насмешки над распятым – Элои! Элои!

Глава 34 Мк. 15:36–45 Смерть на Кресте – Жены‑мироносицы – ИосифАримафейский

Глава 35 Мк. 15:46–16 Плащаница – Воскресение – Явление Воскресшего Марии Магдалине и двум ученикам – Поручение апостолам – Вознесение

Примечания