Лев Рубинштейн

Тайный ход

© 24

От составителя

В настоящую книгу вошли немногочисленные стихотворения «в столбик», которые Лев Рубинштейн писал начиная с середины 2010‐х годов (стихотворение «Зимние каникулы» также существует в «карточной» версии, с пронумерованными строками), и его неоконченная фрагментарная проза о детстве, за работу над которой он взялся осенью 2023 года. Тексты печатаются по материалам личного архива Л.Р., в некоторых случаях уточненным и дополненным благодаря авторским публикациям в социальных сетях и стихотворной подборке «Голубиная почта» на сайте проекта «Культурная инициатива» (2017). Порядок поэтических текстов и прозаических фрагментов произвольно определен составителем книги.

Сердечная благодарность Ирине Головинской и Марии Рубинштейн, без доброй воли и помощи которых это издание не было бы возможно.

Стихи

«Друг мой, друг мой, вот приснятся, допустим, под утро семь или даже девять рыбьих почему-то хвостов…»

Друг мой, друг мой, вот приснятся, допустим, под утро семь или даже девять рыбьих почему-то хвостов.

И пол под ногами вдруг некстати возьмет да и покачнется.

Или, например, стыдливо зардеется – опять же под утро – все тот же самый восток.

Ну и начнется, конечно же, новый день, новый день начнется.

Ну и что, ну и что, ну и не так уже и страшно наедине, как говорится, с собой

Сидеть в ожидании новых чум или семилетних – в лучшем случае – боен.

И я сам не знаю, куда подевалась вдруг эта самая, эта самая боль.

Так что, друг мой, друг мой, не верь мне, если я зачем‐то скажу тебе, что я очень и очень болен.

«Голубиная почта? Это что это? Это вообще-то про что…»

Голубиная почта? Это что это? Это вообще-то про что?

Уж не про то ли, как голубь однажды нагадил на маминого пальто левый рукав?

Не про то ли, что я навсегда запомнил каждую пуговку и каждую ворсинку на этом терракотового цвета пальто?

И не про то ли, что и после всего я пальто это буду помнить, смертию смерть поправ?

Что ж за такое послание этот поганый голубь по своей по голубиной почте хотел ей, маме, послать?

Про какую такую думал он сообщить ей радость или лиху беду?

Не про ту ли беду неминучую горькую, которой так опасалась мать,

Что у за гаражом курящего Сашки Целикова пойду я на поводу?

Да, мама, да, я и правда пойду на поводу – не стану скрывать —

У тех, кто за гаражом, и за сараем, и за тридевять земель, и не расти трава.

Чтобы от непонятной этой жизни время от времени получать

По голубиной почте приветы, падающие на рукава.

«Попробуем хотя бы последовать однажды правилам непонятно какой игры…»

Попробуем хотя бы последовать однажды правилам непонятно какой игры,

Игры, сыграть в которую решится не много кто.

Но «молчи, – говорят нам, – скрывайся и таи, – говорят нам, – до той самой поры,

Покуда не настигнет нас однажды то самое, то есть это самое то».

Попробуем хотя бы погреться однажды в очень редких теплых лучах. И, была не была,

Попробуем взять от всего понемногу и перемешать в котле,

И нарочито неуклюжее письмо это положить во главу угла,

Чтобы – вдруг и получится – заглушить наконец-то дух пленительный маминых безвозвратных котлет.

Ну и попробуем хотя бы проследить однажды за течением совсем еще юной реки

Туда, в ту сторону, где молча умирают и светлая влага, и темная грязь.

Или попробуем хотя бы сочинить однажды мнемонические восемь строчек про правило, допустим, правой руки.

И жизнь, можно будет сказать тогда, совсем, ну просто совсем удалась.

«Пришел, ушел, и будто бы не он…»

Пришел, ушел, и будто бы не он

Пускал по ветру легкие колечки.

Кто он? Шпион? Трехкратный чемпион?

Или седой из детства почтальон?

Не Печкин, нет, какой там еще Печкин!

А ты гори, заветная звезда.

Лишь ты одна не сука, не училка,

Не белка на заборе, не бутылка,

Не в поросячьем облике копилка.

Ты лишь одна как будто б навсегда.

Я это так, не принимай всерьез.

Сердечные забудутся уколы,

А воз все там же. Помнишь этот воз?

Он все скрипел, но никуда не вез.

Не помнишь, нет? Ну как же, возле школы!

Там еще были липы, был там снег,

Еще чего-то было там такое.

Вот, вспомнил! Шел навстречу человек,

Мне не знакомый. Он достал «Казбек»

И прикурил единственной рукою.

А ты гори, заветная звезда.

Тебя я вижу, а меня ты видишь?

Ты слышишь, как разнылись поезда,

Как на клеенку пролилась вода,

Как переходит бабушка на идиш?

Песенка (Куплеты под занавес)

1

Безветренно в могиле,

Не солнечно в гробу.

Ты спросишь: «А что мы забыли

На этом берегу?»

Придется за семь верст скакать,

Чтоб киселя хлебнуть.

Это ничего, что нечего сказать, —

Все же скажи хоть что-нибудь.

2

Последний час назначен

На некоторую ночь.

Ты спросишь: «Нельзя ли как-нибудь иначе?»

Ну а я-то чем могу помочь?

Придется взяться за уздцы,

Покуда свет не погас.

И пусть летят во все концы

Обрывки значительных фраз.

3

Одни лишь картины детства

Согреют нас и спасут

От горького сиротства,

Переполняющего сосуд.

Придется многое забыть

И заново начать,

Чтоб быть всегда, всегда чтобы быть

И за все чтобы отвечать.

4

Нет истинности текста,

Есть истинность пути.

Лишь в зависимости от того или иного контекста

Мы знаем, куда нам идти.

Придется так на свете жить,

Как ты и раньше жил.

А если голову сложить,

То так, как заслужил.

«Есть время никого не трогать…»

Есть время никого не трогать

С пяти примерно до шести,

Когда какой-то как бы коготь

Неспешно роется в шерсти.

Есть время ничего не тратить

От вечера до четверга,

Как станет щели конопатить

Вечно гонимая пурга.

Как станут временные силы

То уходить, то приходить.

И станут отчие могилы

Нас торопиться торопить.

И нынче в самый раз отчалить

В китайском папином плаще.

Есть время никого не жалить

И не жалеть. И вообще.

Зимние каникулы

Во дворе гуляли вместе

А на следующий день Степанов Юра

В школу не пришел

Что такое почему так

По дороге домой

Встретил Нину Николавну

С сумкой Юрину мать

Говорит заболел тридцать девять

На следующий день

Уроков почти не было

То есть было всего два

Завтра ж каникулы

Первый урок читали книжку про Леню

Голикова второй урок раздавали

Табели с оценками

Ну и всё и по домам

Решили проведать больного

Товарища пошли втроем

Я Смирнов и зачем-то

Таня Чвилева отличница

По дороге купили в аптеке

Пачку гематогена гостинец

Больному по кусочку всё же

Съели остальное ему

Пришли вытерли ноги сняли галоши

Юра в кровати румяный веселый

Ну ясно температура

Отдали ему его табель сплошные тройки

Нина Николавна весело так говорила

Говорила же ему одень кальсоны

А он не слушает бегает без кальсон

И вот пожалуйста заболел

Мы со Смирновым переглянулись

Отличница Чвилева зарделась

Юра Степанов укоризненно глянул на мать

В смысле что мама нельзя же так

Нельзя же при девочках

Про кальсоны нельзя же

Нельзя же так

Нельзя так мама нельзя ты что

Потом мы ушли и спохватились

Что гостинец для больного так и остался

У нас мы его честно разделили

И съели и начались каникулы

«Всё напрасно…»

Всё напрасно

Напрасно всё

Напрасно всё всё напрасно.

Напрасно всё и всё напрасно всё напрасно и напрасно всё

И всё напрасно и напрасно всё и напрасно всё и всё напрасно

Всё говорят напрасно напрасно говорят все говорят что всё напрасно что всё напрасно говорят все

Не правда ли всё напрасно всё напрасно не правда ли всё не правда ли напрасно напрасно не правда ли всё

Вообще-то всё напрасно всё напрасно вообще-то напрасно вообще-то всё всё вообще-то напрасно

И напрасно напрасно напрасно а что мы не знаем пока но ведь точно напрасно ведь точно

Всё конечно напрасно напрасно совсем но и это конечно напрасно

Всё напрасно и здесь и тогда и потом но и тут но и там всё напрасно

Всё напрасно пампам

Всё напрасно пампам

Всё пампам и пампам и пампам

Всё – пампам

И напрасно рыдать-голосить

По всем тем кто был найден однажды с утра в понедельник в капусте

И напрасно просить: «Мне только спросить»

Все равно никто не пропустит

И напрасно старушка ты ждешь меня я еще чуть полежу посижу похожу вот по этим по самым по тем полумертвым ступенькам по шатким по скользким по мерзлым по тем чуть живым неживым а и вдруг да получится как-то хоть как-то понять напоследок всё то что давно уж понятно не только любому ежу и чижу и стрижу но и всем остальным остальным остальным остальным остальным остальным остальным

Остальным

«В Центральном детском театре лимонад…»

В Центральном детском театре лимонад

Вкусней всего был, был всего вкуснее.

Но как хотелось приподняться над

Всем тем, что мог увидеть лишь во сне я.

Хотелось как забыться и забыть,

Из спичек вновь соорудив колодец,

Где травяной мешок и волчья сыть,

А также маленький лесной народец.

Но уж давно не подотчетны нам

Секретики, записки и ириски.

И уж давно не снятся по ночам

Из третьего подъезда Люськи сиськи.

Живем в такое время, что ни встать,

Ни лечь, ни сесть, ни выкрикнуть проклятье.

Проснешься ночью, а твоя кровать

Идет ко дну, и ты вместе с кроватью.

Тайный ход

В минуты жизни трудные я с давних пор привык спасаться, включая на полную мощность механизмы памяти. Я привык спасаться и утешаться, восстанавливая в деталях и мелких подробностях картины из детства, юности и даже из относительно недавних времен – картины, события, мелодии, речи, строчки, реплики, лица, запахи, тактильные ощущения, которые хотелось и хочется вспоминать как моменты счастья, как якоря и спасательные круги, не позволяющие идти на дно.

Сейчас, вот уже несколько месяцев, я, пытаясь прибегнуть по давней привычке к этому, казалось бы, испытанному средству, с ужасом обнаруживаю, что на счастливые воспоминания налипла какая-то непонятного происхождения вязкая слизь, не позволяющая не только брать их в руки, но даже и просто прикасаться к ним.

Остается надеяться лишь на то, что это не навсегда.

Тайный ход

Тайнинка. Так назывался – впрочем, называется и теперь – небольшой дачный поселок рядом с Мытищами, в котором я прожил значительную часть своего детства.

Там же я ходил в школу, и ходил я туда до 9‐го класса, пока мы с родителями не переехали в другое место.

Тайнинка, повторяю, была дачным местом. Но многие – как мы, например, – жили там постоянно. А какие-то семьи переселялись туда только в летние месяцы. Поэтому среди моих тайнинских дружков были вроде как постоянные, а были, можно сказать, сезонные.

Меня, надо сказать, буквально с тех пор, как я стал читать увлекательные детские книжки вроде «Острова сокровищ», не оставляла настойчивая мечта найти клад, тайник, разгадать какую-нибудь важную тайну, которая радикально изменит мою жизнь, и изменит ее в исключительно лучшую сторону – а в какую же еще.

И в этом контексте название поселка, в котором я жил, оказалось как нельзя кстати. «Тайнинка», разумеется, от слова «тайна», а иначе и быть не может. А эту тайну необходимо разгадать. И разгадать ее должен не кто-нибудь вообще, а именно я.

Обдумывал я также и объемный историко-приключенческий роман, в сюжетном центре которого была бы она самая, моя Тайнинка.

Роман должен был называться «Тайный ход».

И этими своими планами я сдуру стал делиться с родственниками.

Они же, ограниченные в своем мещанском мирке и поэтому не способные по достоинству оценить величие замысла, восприняли эти мои литературные поползновения исключительно юмористически, что мое еще не развитое, но уже проклюнувшееся авторское самолюбие не могло, конечно же, не уязвлять.

Веселье взрослых по поводу моих великих замыслов принимало иногда даже и околохудожественные воплощения.

Так, например, мой дядя Сава, отец моего кузена художника Юрия Злотникова, будучи и сам художником-любителем, нарисовал однажды такую картинку. На краю железнодорожной платформы спиной к зрителю стоял мальчик. Параболическая пунктирная линия, начинавшаяся где-то в нижней половине его туловища и уходившая куда-то вниз, не оставляла сомнений в том, что изображенный на картинке отрок увлеченно мочится с платформы.

Под картинкой была подпись: «Левка описывает Тайнинку». Взрослым казалось это ужасно смешным. Мне – не очень. Но ощутить себя героем художественно-графического произведения было все же лестно.

Призрачная и до поры до времени не оформленная тайна Тайнинки все же продолжала интриговать мою беспокойную душу.

Этим я делился и со своим сердечным дружком Смирновым, с которым нас объединяло неуемное фантазерство, граничившее с визионерством. Образ нашей Тайнинки как места загадочного заворожил и его.

Хорошо помню, как в один из летних дней 1961 года друг Смирнов сказал: «Я где-то прочитал, что из Кремля в Загорск (это теперь Сергиев Посад) прорыт тайный подземный ход. По моим расчетам, он должен проходить прямо под платформой Тайнинская». Где прочитал? Какой ход? По каким расчетам? Неважно. Главное – это моя несокрушимая готовность поверить в любую приключенческую чушь.

«Давай, – говорит, – залезем под платформу и посмотрим, что там. Вдруг какой-нибудь тайный вход. Все равно делать нечего».

Делать нечего. Мы взяли большой китайский фонарь и заползли под платформу. Самое смешное, что под ней действительно оказалось что-то вроде колодца. Причем открытого. Мы торжествующе переглянулись и полезли. Хода там не оказалось, а оказалось совсем не глубокое замусоренное дно. Смирнов первым делом наступил на ржавую проволоку, которая порвала ему штанину и здорово поцарапала ногу. Пока он долго и цветисто матерился, я с размаху вступил ногой в изобильную и почему-то совершенно свежую какашку.

Но мы решили не отступать и стали шарить фонариком по стенам. Ничего там не было, не считая одной короткой, очень выразительной и хорошо всем известной надписи.

Недолго подумав, мы решили приостановить поиски до следующего раза и вылезли на поверхность. Мимо нас с грохотом ехали поезда в ту и в другую сторону. Дождавшись, когда они утихнут, мы выбрались из-под платформы и отправились домой: он – поминутно задирая рваную штанину и рассматривая ссадину на ноге, я – не очень, надо сказать, успешно – обтирая ботинок о траву.

«Завтра придем опять», – с несколько искусственной, помню, бодростью в голосе говорил Смирнов. «Ага», – соглашался я. Но мы так и не пришли, потому что потом появились другие дела – очень какие-то важные и интересные, а вот какие – не помню. И, наверное, это даже хорошо, что не помню. Нельзя же совсем все помнить.

Подлива

Начать, боюсь, придется с зависти – не с самого, прямо скажем, доблестного чувства. Причем не с чьей-нибудь вообще зависти, не с абстрактной. С моей, с моей собственной, активно присущей мне в детском возрасте и не уверен, что в полной мере преодоленной к настоящему времени.

Я был, короче говоря, мальчик необычайно завистливый.

Но почему-то завидовал я чему-нибудь по большей части странному, чему-нибудь такому, чему обычно особенно завидовать как-то не очень принято.

Ну, например.

Были у меня в детстве два дружка-приятеля. Один из них жил на втором этаже, и я ему страшно завидовал, потому что ему можно было целыми днями сидеть у окна, рассматривать различных прохожих и иногда даже, когда никто его не видел, кидаться в кого-нибудь из прохожих катушками из-под ниток, пустыми спичечными коробками, конфетными фантиками или жеваными промокашками.

Второй, напротив, жил в полуподвале со своими родителями-дворниками. Ему я тоже завидовал, потому что как же: подземелье, подполье, пещера, тайные ходы и черт знает что еще.

Завидовал я еще и тому, что в этой семье говорили по-татарски, что они в своем заветном подземелье могли разговаривать на тайном, непонятном окружающим языке.

Нижние половинки окон показывали лишь кирпичную кладку, а в верхних были видны бодро сменявшие друг друга башмаки и валенки, а также приземлявшиеся рядом с окном окурки, плевки, подсолнечная шелуха и обгорелые спички. Разве не интересно?

Я-то жил на первом этаже, и это было как раз ужасно неинтересно.

Также я завидовал еще одному своему однокласснику, который вместе со своей матерью и вовсе жил в проходной завода. Это был, конечно, высший пилотаж! Целый день мимо них шастали разные люди, некоторые здоровались и останавливались поговорить. В их жилище как-то помещались две перпендикулярно расположенные относительно друг друга кровати и стол с керосинкой. Где-то каким-то образом размещалась и посуда. Я это знаю точно, потому что пару раз мне посчастливилось у них пообедать. И я навсегда запомнил, что именно мы ели. Ели мы на первое суп с макаронами, а на второе – просто макароны. Мне это ужасно понравилось, а другу я тяжело и даже отчасти злобно завидовал.

Но эти все зависти – сущий пустяк по сравнению с главной моей завистью, с завистью номер один, с завистью с заглавной буквы, с заветной, можно сказать, завистью.

Женя Ульянов, длинный и тощий, всегда какой-то бледный, тихий и неразговорчивый, мой одноклассник с 1‐го по 4-й класс, который часто пропускал занятия, потому что, счастливчик, часто болел, однажды исчез не на день, не на неделю, не на две недели, а чуть ли не на месяц или на еще дольше.

И что вы думаете! Оказалось, что его перевели в другую школу. Да не просто в какую-то там школу, нет! Бери выше – в интернат! В интернат, расположенный, заметьте, за городом! В лесу буквально! Одного, без всяких родителей и бабушек! Это уже само по себе дорогого стоит, и кто же об этом бы не мечтал!

Но ведь и это еще не все! Оказалось, что в этой школе занятий совсем мало, а бóльшую часть времени их там заставляют гулять. «Заставляют гулять»! Вы только вдумайтесь в эту издевательски звучащую формулу.

А все почему? Почему это такая ему обломилась везуха и за что это ему такие привилегии? А всего лишь, как оказалось, потому, что у него, у этого Жени, какой-то, видите ли, туберкулез.

Боже, как же я завидовал! Вместо того чтобы порадоваться за товарища, которому так в жизни повезло, я постыдно, преступно завидовал. До сих пор стыдно. Правда, правда!

Но это всё живые реальные мальчики. А как я завидовал всем литературным сверстникам, ночующим под мостами, в шалашах, под перевернутыми лодками… Вот Гаврош, например, и вовсе жил в утробе фанерного слона. А другой отрок – забыл, как звали и из какой книжки, – жил буквально в маяке, и жил там, слава богу, один, потому что его дедушка то ли захворал и его отвезли в больницу, то ли умер и его унесли на кладбище. Да и какая разница! Кому этот дедушка интересен, если можно одному жить в маяке, зажигать вечером фонарь, а остальное время смотреть на волны и, главное, не делать уроки и не ходить в школу.

А я? А что я! Квартира, мама, папа, бабушка, брат, печка, кошка… И скука, скука, скука. Ну, под столом еще можно было худо-бедно, включив довольно бесформенный фонтан брызгавшего во все стороны воображения, мысленно обустроить нору, пещеру, катакомбу, башню на отвесной скале…

Как же меня, мальчика, выросшего в тепле и в том уюте, который оказался доступен, влекла всякая бездомность! Как привлекало сиротство! Как же хотелось оказаться вдруг в том же самом интернате, пусть даже и с туберкулезом! Как же хотелось подобно Геку Финну плыть куда глаза глядят на плоту по широкой реке.

Какой там плот! Какая река! Какой интернат в лесу! Какая радостная и дарующая полную свободу бездомность! Какая свобода и прочие чарующие душу преимущества сиротства, описанные во многих книжках – от «Оливера Твиста» до «Мальчика Мотла»!

Дом, школа, двор. Двор, дом, школа. Школа, двор, улица. Улица, фонарь… И никак не дальше фонаря! Впрочем, ладно, чуть позже – уже и аптека, где мы, скидываясь по копеечкам, покупали вскладчину упаковку гематогена на троих. И все!

Опыт недомашней жизни ограничивался несколькими больницами, постепенно вылечившими меня не только и не столько от болезней, сколько от мечтаний о блаженной бездомности. Нет, я все равно, конечно, о чем-то таком мечтал, но уже как-то более вдумчиво, что ли, более, что ли, разборчиво.

Первая больница была, когда мне было четыре года, и я ее запомнил очень смутно и фрагментарно. Скарлатина. Мама рассказывала, что привезла меня в больницу на санках. Вот и всё. Нет, не всё! Именно после этой больницы я навсегда стал бояться уколов.

Вторая приключилась, когда мне было десять лет. Меня положили туда, чтобы вырезать гланды. Помню палату, где кроме меня располагалась куча мужиков. Судя по этому воспоминанию, это было не детское отделение, а общее. Мужики играли в карты, смеялись, непонятно и шумно шутили, некоторые – их называли «тяжелыми» – стонали и хрипели во сне.

Помню и саму операцию. Я боялся, но находился в том возрасте, когда открыто бояться было стыдно, потому что «ты мужик или кто?». Ясное дело – мужик! А кто же!

Хирург Тигран Арамович Мхитарьян (вот ведь, запомнил) во время операции что-то напевал, а его черные колючие усы прорастали сквозь марлевую повязку. Помню, что сразу после операции очень болело горло и я не мог спать. Помню, что мама, пообещавшая, что после операции она мне принесет много, очень много мороженого, пришла на следующий день и действительно принесла несколько пачек мороженого, а я не смог есть. Даже смотреть на него мне не хотелось. Потом жалел, конечно. До сих пор жалею, кстати.

Третья больница была на пару лет позднее. Это была детская больница, Морозовская. Я там лежал на предмет какого-то обследования. Сердце, что ли? Не помню. Мне показалось, что я там лежал очень долго.

Это была зима. В палате находилось несколько по-настоящему тяжелых ребят. Некоторые вообще не вставали. В соседней палате лежала девочка. Она-то как раз была ходячая, но про нее медсестры шепотом говорили, что она «не жилец». Врожденный порок сердца, кажется. С ней постоянно находилась ее мать.

Меня пообещали выписать к Новому году, и я этого очень ждал. Но почему-то меня не выписали, оставили еще на недельку. Так я и не попал домой на Новый год. Я очень плакал, мама, которая принялась меня утешать, в результате расплакалась тоже.

Новый год праздновался в больнице. Накануне силами медсестер и ходячих пациентов был устроен типа утренник. Меня заставили читать стихотворение про мороза-воеводу, который «дозором».

Эти больницы, эти небольшие примерки бесприютности и сиротства и одновременно прививки от них, ничего существенно не изменили в моем миропонимании. Я как был, так и остался исключительно домашним ребенком, смутно мечтавшим о какой-то иной участи.

Существует мнение, в соответствии с которым подобные детские мечтания на самом деле свидетельствуют о другом – о прямо противоположном. О поиске дома, настоящего дома. О том, что как бы ни была заботлива семья, как бы ни было натоплено и прибрано родительское жилье, многих из нас настигает тоскливое чувство бесприютности. Мы-то всю жизнь ищем родной дом, мы-то всю жизнь, когда и где бы мы ни находились, грезим о возвращении домой, а нам кажется, что мы мечтаем о трудных странствиях и житейской неустроенности.

Бывает так, что и в родительском доме человек чувствует себя как в чужом. Одного такого, наделенного на всю жизнь острым чувством сиротства, для которого не только родительский дом, но и целый мир был чужбиной, а отечеством стало Царское Село, одного такого, замыслившего побег и однажды навсегда сбежавшего в обитель чудную, все мы хорошо знаем.

Да, многие из нас всю свою жизнь ищут и не могут найти свой дом – не тот, в котором мы живем. Другой, настоящий. Поэтому возникает иногда властная потребность куда-то уйти. Хотя бы на время. Поэтому существуют люди, любящие жить в гостиницах. Поэтому некоторым старым людям в какой-то момент начинает навязчиво казаться, что дом, в котором они прожили многие десятилетия, это вовсе не их дом, а какое-то временное и к тому же враждебное им пространство – то ли больница, то ли тюрьма, то ли еще что. А они-то хотят домой!

Я, повторяю, был исключительно домашним ребенком. И очень, кстати, любил проводить время дома. Но именно там, дома, я в своих безудержных фантазиях беспрестанно преобразовывал этот родной и теплый дом во что-то мало постижимое – то ли в корабль, то ли в замок, построенный внутри горы, то ли в вагон бесконечно дальнего поезда.

Я даже и в детском саду-то никогда не был. А ведь и он казался мне необычайно привлекательным. Ну, уже хотя бы потому, что там было все не так, как дома. Прежде всего еда, конечно. Все мои сверстники, прошедшие эту суровую школу, на всю жизнь запомнили эту детсадовскую еду.

И конечно же, многие поколения бывших детсадовцев (кто-то однажды пошутил, что «бывших не бывает») неутомимо и энергично вспоминают такое знаковое (иначе не скажешь) культурно-гастрономическое явление, как подлива.

О, подлива! О, серовато-розоватое нечто такое, что суровой поварихой плюхалось поверх котлеты и картофельного пюре! Какие сильные чувства, какую же неугасимую ненависть, какую же неутихающую боль ты, такая с виду незначительная и скромная, способна была вызвать у миллионов самых разных людей самого разного возраста, самого разного социального статуса, образовательного уровня и чувственного опыта. Сколько вдохновленных одними лишь мимолетными воспоминаниями о тебе прозаиков и поэтов отдали тебе свою посильную дань! С какими неповторимыми и трудно описываемыми интонациями произносилось и повторялось на все лады твое имя, в самóм даже звучании которого мерещилось нечто подлое.

Но она, эта злополучная подлива, еще и универсальный, с ходу понятный всем соотечественникам и соотечественницам символ того фатального водораздела, что делит соотечественников на тех, кто ходил в детский сад, и тех, кто туда не ходил.

Я, повторяю, туда не ходил. А потому я как обожал в детстве, так люблю и до сих пор всевозможный «общепит». Просто потому что он решительно отличался от маминой домашней стряпни, которая, разумеется, казалась скучной. А вот сосиски с горошком – это да, это праздник. А столовская хлебная котлетка со слипшимися макаронами и с… Да, да! С подливой! С ней! С той самой! И не надо делать выражение лица! Да! Я ее любил и до сих пор люблю ее! Вот только пропала она куда-то…

Ну вот, собственно… Начал я этот текст своим чистосердечным признанием в постыдной завистливости. И, пока я писал его, я имел твердое намерение озаглавить его тем же энергичным словом, каким назван известный роман Юрия Олеши, то есть словом «Зависть».

Но с одного признания я начал, а заканчиваю другим. Заканчиваю я признанием в тайной, а с этой минуты и явной любви к тому, что служит одним из самых устойчивых в наших широтах знаков тоскливой бесприютности и запрятанного глубоко внутрь каждого из нас неутолимого сиротства. Да, друзья, я люблю ее. Я скучаю по ней. И ее именем я называю мое скромное сочинение.

Брат

«Миша лежит на коврати!» – говорил я, и все вокруг смеялись. Да, такая у меня лет до четырех была особенность речи – «мама ходит в лахате», «дай мне сарах».

Взрослые считали это уникальным явлением. И даже высказывали на этот счет некоторые опасения. А я потом узнал, что эта штука свойственна многим детям и даже имеет какое-то название.

Миша – это мой старший брат. Он на девять лет старше меня. Он родился до войны, а я – после.

Его семейное прозвище было Доедалка. Потому что он всегда охотно доедал все то, что кто-нибудь не доел. А еще он на всю свою жизнь сохранил привычку стряхивать в ладонь хлебные крошки и отправлять их в рот. Я к этому так привык, что даже и не замечал. И эти крошки и эти «доедания» были одного и того же происхождения – война, эвакуация, полуголодное существование.

В эвакуации они с мамой жили в Уфе. Много разных историй.

Однажды, например, когда им выделили маленький земельный участок для картошки, мама дала Мишке ведро картофеля и велела посадить его ровными рядами. Когда он пришел со своим ведром на эту делянку, он сразу же понял, до чего же ему не хочется заниматься этой нудной деятельностью. И он выкопал одну ямку и высыпал туда весь наличный картофель.

«Все сделал?» – спросила мама, когда он вернулся. «Ага», – ответил он настолько уверенно, насколько ему позволяла его еще не очень тренированная совесть. «Молодец», – сказала мама.

Наступила, как говорится, пора урожая. И мама поехала с мешком и лопатой за молодой картошкой. Когда она увидела посреди скудной пашни нечто вроде довольно буйно разросшегося, но одинокого, как анчар, дерева, она сразу все поняла.

По ее собственному признанию, она возвращалась домой, имея твердое намерение убить своего сына. Потом она сама ужасалась тому, что такое с ней было. Ее праведный гнев и ее отчаяние, хорошо понятные всем людям того поколения, которым до смерти снились кошмары, связанные с потерей хлебных карточек, слегка растряслись по дороге, и дело завершилось всего лишь парой-тройкой вполне легитимных подзатыльников.

Что мне запомнилось из нашего общего детства? Общим оно, впрочем, было недолго. Когда умер Сталин, брату было уже пятнадцать лет, и с тех пор он для меня перешел в разряд взрослых. Да и вообще с тех дней началась совсем какая-то другая жизнь и другая история.

Очень долго, до моих примерно студенческих лет, брат мне время от времени говорил: «Ну что? Может быть, прорвем?» – «Прорвем!» – радостно отзывался я. Кроме нас двоих этот короткий диалог не был понятен никому.

А дело было вот в чем. Когда-то, когда мне было лет шесть, а ему, соответственно, пятнадцать, он придумал для нас двоих такую странную игру. Он ложился на диван, выставив вперед руки и согнув в коленях ноги. Я же должен был со стороны ног, преодолевая его «отчаянное сопротивление», продвигаться в сторону его лица. Вся игра венчалась моим торжеством, когда мне удавалось в конце концов своим носом коснуться его носа. Удавалось мне это всегда, хотя и не сразу – надо было приложить усилия. Игра называлась почему-то «Прорывать оборону противника». Это у него, скорее всего, застряло в голове со времен его военного детства и бесконечных сообщений Совинформбюро.

Постепенно это громоздкое, хотя и очень нарядное словосочетание превратилось в короткое «Прорвем? – Прорвем!».

Эта глупейшая и ничуть не развивавшая ни кругозора, ни интереса к знаниям, ни любви к Родине игра мне нравилась ужасно. Почему – не знаю. Возможно, потому что тактильные взаимоотношения с любимым братом успешно заменяли и то, и другое, и третье.

Брат был для меня непререкаемым авторитетом буквально во всех областях жизни. Родителей я всегда воспринимал как людей пожилых. Брат же был одновременно взрослым и молодым. Он был из поколения стиляг. То поколение молодых людей танцевало (причем иногда в буквальном смысле) от той печки, какой стал в 1957 году Фестиваль молодежи и студентов.

Джаз, абстрактная живопись, молодежные кафе, вечера в Политехническом – все это живо волновало и меня. Я тянулся к его компании с их магнитофонами, гитарами, походами.

Так было почти до окончания школы. Потом у меня появились свои приоритеты, и мы не то чтобы отдалились друг от друга, но пуповина как-то сама собой, без хирургического вмешательства, рассосалась.

А в памяти встает как живой один день, а точнее вечер 1952 года.

Это один из первых более или менее теплых дней. Сегодня я гулял уже не в шубе, а в длинном, на вырост, пальто с хлястиком.

А сейчас уже почти вечер. Стол накрыт. На столе нарезанный сыр с ярко-красной корочкой. Только что мама отдала мне цифру «2», выковырянную из этой корочки. Я держу эту красивую цифру в руках и думаю, во что бы мне с ней поиграть.

Потом приходят две девочки и три мальчика. Брат открывает им дверь. Они что-то ему говорят и суют в руку что-то разное, завернутое в оберточную бумагу. Вот книга «Два капитана» с дарственной надписью: «Пусть и твоим девизом станет „Бороться и искать, найти и не сдаваться“». Вот флакон одеколона. Вот перочинный ножик. Вот что-то еще.

Брат не очень естественным голосом говорит всем по очереди «спасибо», и все входят в комнату. Девочки слегка одергивают платья, мальчики синхронно достают из нагрудных карманов расчески и причесываются.

На столе, кроме упомянутого сыра, – салат и шпроты. В вазе – яблоки.

Из кухни уже пахнет пирогом. Но пирог позже, к чаю. Еще лимонад, про который мне строго сказано, что он «для гостей». Но мне все равно налили полстакана, чтобы я смог чокнуться вместе со всеми.

Потом патефон, «Рио-Рита», танцы. Девочки – с девочками, а мальчики вообще не танцуют, стесняются.

Они все уже взрослые, не то что я. Мне пять лет всего, а брату и его гостям целых четырнадцать.

Это пятое апреля, Мишкин день рождения. Мишки уже сколько лет нет на этом свете, а память, ни на что не обращая внимания, как ни в чем не бывало знай себе делает свое дело. И правильно делает, между прочим.

Четыре дня

Все эти четыре дня после пятого марта до дня похорон за нашим окном все время шел снег и было как-то мучительно скучно. Но и тревожно тоже. Потому что мама с бабушкой вполголоса встревоженно говорили что-то друг другу и почему-то испуганно оглядывались в мою сторону.

До меня доносилось только: «Что же теперь будет? Как же теперь будет?» И правда, совсем непонятно в те дни было, что же и как же теперь будет – со страной, с детьми, с ними самими, со всеми остальными…

На кухне две тетки, две вдовые сестры с относительно недавним деревенским прошлым как начали ритуально и заунывно голосить днем пятого числа, так и продолжали до самых похорон, прерываясь на сон и посещения уборной.

И было ужасно скучно. И шел за окном снег.

Мне только что исполнилось шесть лет, у меня только что закончилась очередная ангина, но на улицу меня пока не пускают. «Завтра!» – говорит мама и добавляет: «Если будешь себя хорошо чувствовать». И совсем уже загадочно прибавляет: «И вообще если все будет в порядке». Что она имеет в виду?

Я сижу и жду, когда уже будет завтра. И я тоже очень надеюсь, что «все будет в порядке», хотя и не понимаю, о чем речь. И я слушаю радио. А там – вместо моих любимых радиоспектаклей – нескончаемая скучная музыка. Ужасно скучная музыка, прерываемая скорбным голосом Левитана, зачитывающего бесконечные телеграммы с практически одинаковыми словами глубокого соболезнования всему советскому народу в связи с кончиной…

И за окном снег. Все время снег.

Из школы приходит пятнадцатилетний старший брат. У них в школе только что прошел траурный митинг, и он еще не успел стереть с физиономии не слишком правдоподобное скорбно-торжественное выражение. Так с этим выражением на лице он и сел обедать.

Он молчит. Таинственно молчит. Потому что он уже принял кое-какое решение, но он не намерен посвящать в это дело домашних. Он знает, что мама его не захочет отпускать туда, куда он собрался отправиться завтра.

А завтра он собрался вместе со своим авантюрным другом-одноклассником Юркой Винниковым, автором и разработчиком идеи, какими-то знакомыми проходными дворами и какими-то знакомыми крышами, через какие-то знакомые дырки в знакомых заборах пробраться туда, к Колонному залу, где будут проходить исторические похороны.

И пока мой брат с мрачно-таинственным видом сидит за столом, угрюмо хлюпая, ест суп и вынашивает дерзкие планы на завтрашний день, пока мама и бабушка продолжают тревожно гадать, что же и как же теперь будет, пока я жду завтрашнего дня, как ждут условно-досрочного освобождения, где-то совсем недалеко от нас нескончаемая сумрачная толпа молчаливо движется, движется, движется под мокрым снегом в сторону Колонного зала.

И вот наступает завтра. И брат уходит куда-то, небрежно сообщив маме, что он идет к Юрке Винникову, чтобы немножко поднатаскать его перед контрольной по алгебре. И они с Юркой, встретившись в условленном месте, отправляются в свою траурную экспедицию.

И их, слава богу, где-то в районе Петровских Ворот останавливает наряд милиции. И они, слава богу, получив от дяденьки-милиционера по одному легкому отеческому поджопнику, с соответствующими нежными напутствиями отправлены восвояси. И вполне возможно, что таким образом они были спасены.

Про убийственную давку на Трубной площади станут шептаться лишь спустя несколько дней. И, разумеется, очень тихо. И, разумеется, не в моем присутствии.

А меня в этот день выпускают во двор, впервые за пару недель. И вот я радостно вдыхаю сырой мартовский воздух. И вот я прямо всеми клетками своего небольшого организма чувствую, что впереди бесконечно долгая и бесконечно увлекательная, как приключения Буратино, жизнь.

В дворе я сразу же встречаю Павлика Аронова, дружка из соседнего подъезда. Он старше меня на целый год, он в этом году пойдет в школу, и он для меня большой авторитет. Не такой, конечно, как старший брат, но все же.

Павлик говорит: «Сегодня в пять часов вечера все машины остановятся и будут пять минут гудеть. И заводы все тоже будут гудеть. Давай и мы с тобой в пять часов встанем как вкопанные посреди двора и тоже погудим! Умеешь гудеть?» Я попробовал. «Годится», – великодушно сказал Павлик.

Идея погудеть мне понравилась. Но она так и не осуществилась, потому что мы, дождавшись этих пяти часов и не услышав ниоткуда никаких гудков, затеяли совсем другую игру – игру, надо сказать, совсем не безопасную, о чем мы тогда, разумеется, не догадывались.

Игра была такая. Сначала я в полном несоответствии с первоначальным намерением «встать как вкопанные» принялся носиться как угорелый туда-сюда – от сарая к ржавому гаражу и обратно. Пока я так носился и махал руками, Павлик, по заданному сценарию исполняя роль резонера, как бы укоризненно говорил: «Не бегай! Ты что, не знаешь, что Сталин умер!» На что я – тоже в соответствии со сценарием – громко кричал: «А мне-то что!»

И мы с Павликом радостно хохотали. Что-то было неосознанно освобождающее в этом нашем дурацком хохоте.

Потом мы менялись. И тогда туда-сюда и тоже размахивая руками носился Павлик, а я его «урезонивал» тем, что, мол, Сталин умер, нехорошо, мол. А он диким петушиным голосом кричал: «А мне-то что!» И мы хохотали.

К счастью, никто не видел и не слышал этой спонтанной манифестации нашего стихийного антитоталитаризма. А если кто-нибудь видел и слышал, то никому об этом не рассказал.

Так мы, никем не замечаемые, носились с этими кощунственными воплями по двору примерно с час, если не дольше, и нас все это время переполняло идиотское необъяснимое счастье, которое умело внезапно настигать нас только в детстве, и все это время шел бесконечный мокрый снег.

Брат-2

Был и еще один брат у меня – второй, средний.

Он был младше старшего, Миши, на пару лет.

Он был де-факто не родным братом, а двоюродным. И его отец и его мать, Фира, старшая сестра моей мамы, погибли в самом начале войны. Отец – на фронте, мать – попала под трамвай через несколько дней после того, как получила похоронку.

Остался двухлетний мальчик, которого взяла к себе бабушка. А поскольку бабушка, мамина мама, жила вместе с нами, то и мальчик стал расти в нашей семье.

И он сам, и Миша, и, конечно же, я до поры до времени были уверены, что мы все трое – родные братья.

И когда, уже после 7‐го класса, он узнал о своем происхождении, узнал свое настоящее отчество и свою настоящую фамилию, он все равно всю жизнь продолжал называть моих родителей мамой и папой.

Его звали Гарик, полностью Григорий.

После 7‐го класса ему выдали все его документы, и он отправился в Ленинград к родственникам своего отца. Потом был техникум. Потом армия. Потом институт. Потом все остальное.

Когда он приезжал к нам в Тайнинку, для меня это был долгожданный праздник.

Кажется, в первый год его ленинградской, то есть отдельной от нас жизни мы с мамой поехали в Ленинград, чтобы с ним повидаться и заодно чтобы мне показать этот волшебный город.

Это была моя самая первая поездка в Ленинград. Год был, кажется, 53-й. И было, кажется, лето. Так я думаю потому, что в поезде я слышал взволнованные разговоры взрослых о том, как могло случиться так, что Берия оказался врагом и шпионом. Сталина, стало быть, уже не было, а в школу я еще не пошел.

Ленинград произвел на меня сильнейшее впечатление. Особенно царь Петр на вздыбленном коне. Ну и вообще.

Гарик единственный из всей нашей семьи умел что-то делать руками. Он вырезал из деревяшек кинжалы. Он что-то выжигал увеличительным стеклышком на фанерке. Он однажды разобрал будильник, но, когда стал его собирать обратно, одна деталь оказалась лишней. Как он ни пытался ее куда-нибудь пристроить, будильник ее отказывался принимать.

В конце войны – это мама рассказывала – один очень предприимчивый родственник подарил Гарику сапоги, сшитые из сэкономленного куска кожи. Гарик, имея какие-то невнятные исследовательские цели, изрезал их бритвенным лезвием на лоскуты.

Он вообще был исследователь.

Однажды он решил добыть из березы присущий ей березовый сок. Он привязал к березовому стволу поллитровую банку, сделал надрез на коре, надрез этот он обернул широким бинтом, а свободный конец бинта опустил внутрь банки.

Предполагалось, что к завтрашнему утру в банку натечет свежайший и вкуснейший березовый сок.

По соседству жил Мишкин дружок и одноклассник Юрка Винников, ужасный и неутомимый шкодник.

И вот этот Юрка стал подговаривать Мишку (я сам это слышал), пока Гарик не видит, в эту банку помочиться, а Гарика назавтра поздравить с впечатляющим успехом его предприятия.

Мишке эта богатая идея очень понравилась, но произошло что-то (не помню, что именно), что помешало ее воплощению. И слава богу – Гарик иногда впадал в ярость и по менее значительным поводам. А тут-то что было бы!

В общем, Гарик был по сравнению с прочим мужским составом нашей семьи «мастером золотые руки».

Когда мы с мамой приехали в Ленинград и пришли в дом, где Гарик жил у родственников, он первым делом подарил мне подарок, сделанный своими руками.

Это были вырезанные из круглых деревянных черенков ученических ручек шахматные фигурки. Полный комплект. «Белые» от «черных» отличались тем, что на одних были сохранены фрагменты, выкрашенные желтой краской («белые»), на других – красной («черные»). Все они помещались в жестяной коробочке с надписью «Кубики бульонные».

В шахматы я играть не умел и не умею по сей день, а фигурками я долго играл как солдатиками. Они были миниатюрные и очень трогательные.

У нас было общее детство. О том, что мы не вполне родные братья, никто из нас не знал. Поэтому старший, Миша, страшно обижался на то, что бабушка откровенно и практически демонстративно баловала Гарика. Меня – это еще ладно, это можно, я маленький. А Гарик был близок ему по возрасту, и почему такая вопиющая несправедливость, он понять и принять не мог.

Бабушка тоже понимала, что так не очень хорошо. Но Гарик был сирота, и бабушка не могла наступить на горло собственной песне.

Я помню, что, когда все сидели за столом, бабушка сооружала маленькие бутербродики с селедочкой, с сыром, с колбасой и подкладывала их Гарику в тарелку. Гарик, надо сказать, воспринимал это как должное, а Мишка страшно заводился. Я хорошо помню напряжение, царившее за столом, и свою радость от того, что меня-то все это совсем не касается.

Эти бутербродики назывались «кубики». Мне тоже иногда такие доставались.

У Гарика была еще одна ярко запомнившаяся многолетняя бытовая привычка. Он во время еды и даже после нее посредством трех пальцев лепил из кусочков хлебного мякиша шарики. Потом эти шарики в засохшем до каменного состояния виде обнаруживались в самых неожиданных местах квартиры, что вызывало иногда довольно бурное недовольство нашего отца, помешанного на чистоте и порядке.

Когда я рассказал дочерям Гарика и моим, соответственно, племянницам об этой странной детской привычке их отца и моего брата, они, ничуть не удивившись, сообщили мне, что эти «шарики» никуда никогда и не исчезали, что их отец неутомимо крутил их до конца своей жизни.

Гарик, мой второй брат, умер несколько лет тому назад в Питере.

<Московская бабушка>

Одну из моих бабушек, мамину маму, я вспоминал и вспоминаю довольно часто. Это и понятно – мы вместе жили до самой ее смерти, и я стал ее свидетелем.

Другая бабушка, мать отца, называлась «московская». Она жила в самом центре Москвы, в Скарятинском переулке, в старом доме XIX века, в огромной перекроенной вдоль и поперек коммуналке. В этой же коммуналке жили и две мои тетки со своими семьями. В этой же квартире жил и я с родителями до примерно 52‐го года. Но и после переезда в подмосковную Тайнинку я часто и помногу гостил в той самой квартире у той самой «московской» бабушки. Там, в этом доме, я проводил довольно много времени, окруженный иногда трогательной, а иногда и слишком настойчивой заботой бабушки и теток, обожавших и баловавших меня и называвших меня словом «мизынэк», потому что я до поры до времени был самым младшим в их многочисленной семье.

Вся моя детская дошкольная жизнь разделилась между Скарятинским и Тайнинкой. Поэтому и многие семейные воспоминания путаются и мешаются в сознании и, соответственно, в их описаниях, обнажая черты и приметы то одного быта, то другого. «Московская» бабушка, в отличие от «тайнинской», не была особо набожной. Она, например, позволяла себе ветчину из Елисеевского. А на упреки некоторых высокоморальных родственников или «правильных» еврейских соседей она говорила, что «это не свинина, а ветчина».

Была она довольно даже иногда и хулиганистой, и насмешливой. О выросших детях своей старшей дочери, моей любимой тети Эти, она говорила так: «Что за семья. Что за дети. Один зачем-то – артист, а второй – ахуйдожник. Это не семья, а какой-то Цедрей». Имелись в виду Этины сыновья и, соответственно, мои двоюродные братья Миша и Юра Злотниковы. А «Цедрей» – это, по-видимому, ЦДРИ.

В конце 30‐х в квартире в Скарятинском по вечерам бывало весело. Собирались сестры и братья отца, а также их друзья и подруги. Заводился патефон, и начинались танцы. Тогда было принято и модно уметь танцевать. В основном это были фокстроты и танго. Глядя, как молодежь танцует танго, бабушка говорила: «Я все понимаю. Но почему это делается стоя».

Однажды в конце войны она вернулась из магазина ужасно взволнованная. В магазине на стене висит плакат, сообщила она. На нем написано: «Мойте руки – бойтесь дезертиров». Тогда действительно довольно много говорили о каких-то дезертирах, которые шатаются по городам и грабят прохожих.

Тетя Рахиль не поверила. Не поленилась сбегать в этот магазин. Вернулась хохоча. «Дизентерии», разумеется, надо было бояться.

Когда она в один из летних дней приезжала в Тайнинку, она, гуляя по нашему скудному участку с тремя яблонями и одной вишней, спрашивала, на каком дереве растет клубника. То ли шутила, то ли серьезно – непонятно.

У бабушки было шестеро детей – моих, соответственно, теть и дядь. Мой отец был младшим из них.

Давно умерли все тети и дяди. Умерли все двоюродные братья, кроме одного, которому за 90.

А в моем детстве вся эта родня часто собиралась вместе. Они все постоянно ругались, но при этом друг друга обожали. Было шумно и оживленно. Часто это было у нас в Тайнинке. Когда гости расходились, я спрашивал у мамы: «Мама, ведь ты всегда учишь меня не перебивать, когда кто-нибудь говорит. А почему они все говорят одновременно?» Действительно, почему!

* * *

Дядю Исаака, мужа тети Рахили, я побаивался. Он при встрече любил зажимать мою щеку между указательным и средним пальцами и довольно болезненно ее выкручивать. Это было проявление ласки – это я понимал. Но мне от этого было не сильно легче. Я старался его избегать, но не всегда получалось.

Севастопольский рассказ

Кем была тетя Люба по профессии, я никогда не знал. Сколько я ее помню, она была просто дяди-Мотиной женой – очень любящей и очень любимой.

Она была толстая, смешливая, говорливая. Она довольно много читала и умела хорошо и увлекательно пересказывать прочитанное.

Еще она славилась на всю семью каким-то особенным, нетривиальным каким-то храпом. Об этом я даже когда-то написал целый рассказ, он называется «Мечты и звуки». Прочтите, не поленитесь, не пожалеете, он даже мне самому нравится.

Дядя Мотя был мамин старший брат. И даже сильно старший: он был вторым ребенком в семье, а мама – пятым. И последним.

Он был морской офицер, в чине, между прочим, капитана первого ранга. Но служил он не на судне, а на берегу. Он был инженер и занимался всякими портовыми сооружениями. И, кстати, не умел плавать, что многие годы служило поводом для дежурных шуток среди его родных и друзей.

Мне было все равно, где он служил и умел ли он плавать, потому что к нам он всегда приезжал в красивой капитанской форме, и это уже само по себе заметно повышало мой статус в нашем дворе.

Дядя Мотя и тетя Люба жили в Севастополе.

Когда я был ребенком младшего и среднего школьного возраста, мы с мамой почти каждое лето ездили туда, к ним. Мы проводили там примерно месяц, а иногда и больше.

Севастополь был тогда закрытым городом, и дядя Мотя всякий раз присылал нам приглашение. А потом город стал открытым, и мы ездили туда уже без всяких приглашений.

Я хорошо помню свой самый первый приезд. Я только что закончил 1-й класс и перешел во 2-й. Город как минимум наполовину был все еще в послевоенных руинах, что на меня произвело сильнейшее и мрачнейшее впечатление. Я видел настоящие землянки, в которых жили реальные люди. До этого я видел такое только в кино или читал об этом в книжках.

Кроме этого, мне ярко запомнилась знаменитая панорама «Оборона Севастополя», к тому времени только что восстановленная. Мне, помню, ужасно понравилось, что в настоящую телегу, нагруженную настоящим сеном и чем-то еще – кажется, пушечными ядрами, – была впряжена совсем не настоящая, а нарисованная на холсте лошадь. И как же ловко там одно переходило в другое!

А также и тетя-экскурсовод сумела-таки завладеть моим податливым воображением посредством той самой специфической профессионально-взволнованной интонации, которая спустя сколько-то лет стала чудовищно раздражать и нарываться на всяческое недоброе пародирование, а тогда, по малости лет, принималась за непорочно чистую монету.

Бульвар, на котором располагалась Панорама, назывался, что вполне объяснимо, Историческим. Помню, как все мы – дядя, тетя, мама и я – шли по этому Историческому бульвару и я, решив пошутить, сказал: «Истерический бульвар».

Кроме меня самого, никто не засмеялся, и это меня настолько задело и смутило, что я, пытаясь заглушить обидное молчание, стал смеяться все громче и громче. И смеялся я до тех пор, пока смех мой, которому придуманное мною шутливое название для бульвара подходило гораздо больше, чем бульвару, не перешел в неудержимую икоту.

Я вообще был необычайно смешлив в те годы. Ну и, как вы только что заметили, пошутить я тоже любил. А то, что это не всякий раз получалось, так что ж с того…

Дядя Мотя и тетя Люба в свою очередь довольно часто приезжали в Москву и всегда останавливались у нас.

Я очень любил, когда они приезжали. И не только во фруктах было дело, хотя и это тоже. Мне казалось, что они привозили с собой какой-то неуловимый, но отчетливый черноморский дух, дух своего нарядного белокаменного города.

Последний раз они приехали к нам вместе по очень грустному поводу. У тети Любы обнаружили рак, и они прибыли на консультацию в Москву. В Москве им сказали, что нужна срочная операция, но при этом, сказал врач, тети-Любино сердце в довольно плохом состоянии, и он, врач, не ручается, что оно, сердце, выдержит такую тяжелую и сложную операцию.

Решили все же рискнуть, и тетя Люба легла в больницу. Пока шла подготовка к операции, дядя Мотя, естественно, жил у нас и каждое утро уезжал в больницу, откуда возвращался поздно вечером, усталый, молчаливый, с опустошенным взглядом.

Потом была операция, и тетя Люба действительно, как и подозревал врач, умерла прямо под наркозом.

На следующий день с утра мы все – резко постаревший за один день дядя Мотя, мать, отец, мой старший брат и я – поехали в больничный морг, чтобы проститься с тетей Любой. Через день или два ее тело должны были транспортировать в Севастополь, чтобы похоронить его на местном кладбище, рядом с родственниками.

В морге я был в первый раз. Мы все встали вокруг тети-Любиного тела. Дядя Мотя неотрывно и безмолвно смотрел на тети-Любино лицо, а по его лицу текли слезы. Все остальные тоже заплакали. И мужчины.

А я – нет, у меня это как-то не получалось, хотя я знал, что надо, надо, что так полагается.

Но я не плакал. Я неотрывно смотрел на очень знакомое, но совершенно чужое лицо тети Любы. И я все не мог понять, как это так.

Это была, в общем-то, всего лишь вторая смерть в моей жизни. Первой, когда мне было восемь лет, умерла моя бабушка, мамина мама. Бабушка долго болела и умерла во сне. Мы жили вместе, и я спал с ней в одной комнате. Я проснулся ранним утром от голосов родителей. Они говорили тихо, чтобы не разбудить меня, но я проснулся. Я не слышал отдельных слов, но я понял, чтó произошло. И я, помню, плотно зажмурил глаза, притворившись спящим. Почему и зачем я так поступил, я не помню, точнее, не знаю.

После этого я долгое время боялся заснуть, потому что боялся не проснуться. Как бабушка. Со временем это прошло, но было это довольно долго, года полтора или даже два.

А теперь я стоял и оцепенело смотрел на тети-Любино чужое лицо.

В какой-то момент я заметил, что из ее ноздри выглядывает некрасивая засохшая козявка. Видимо, в тот же самый момент это же самое заметил и дядя Мотя. Потому что он как-то неуверенно и робко, чуть ли не на цыпочках просеменил к ее лицу и очень бережным, очень осторожным движением, как будто боясь ее разбудить, вынул эту самую козявку, после чего завернул ее зачем-то в свой носовой платок и положил в карман пальто.

Вот тут уже разревелся и я. И ревел я от души.

Ревел ли я оттого, что почувствовал, как неудержимо и болезненно отпал от меня в тот момент целый пласт моей прошлой жизни – со своими маленькими, но непререкаемыми до поры до времени ценностями, приоритетами, авторитетами?

Понял ли я тогда, что не только дорогие мне люди рано или поздно исчезают непонятно куда, но и связанные с ними звуки, запахи, слова, мелодии, картинки, места перебираются из цветущего чувственного мира в ненадежную дырявую память?

Понял ли я тогда, что никогда больше не приеду в город Севастополь, который так любил в детстве?

Нет, конечно, я этого не знал, еще долгие годы после этого вынашивая какие-то призрачные планы паломничества в давно утерянный рай.

Ничего этого я не знал и не чувствовал тогда, в тот день, когда, пятнадцатилетний, в запотевших очках, с кроличьей шапкой в руках, стоял я в промозглом больничном морге у неживого тела любимой тетки. А просто стоял и плакал, стоял и плакал.

Странное имя

1

Я помню, как на кухне женщина со странным именем Ганя, окруженная взволнованными соседками в разноцветных халатах, рассказывала им новости про Люську.

Помню, как поразила меня эпическая невозмутимость ее интонации. Дело в том, что речь шла о возможно трагических перспективах в дальнейшей судьбе этой непутевой Люськи.

Люська была ее дочкой. Она постоянно меняла кавалеров, последовательно изменяя одному с другим, и вся ее полная приключений жизнь всегда горячо и азартно обсуждалась всей кухней.

Последним ее ухажером был милиционер, который, узнав о дежурном ее коварстве, твердо пообещал ее застрелить из табельного оружия. И даже показывал ей это оружие, подкрепляя таким образом серьезность своих намерений.

«В общем, завтра все и решится! – неторопливо говорила Ганя, ловко переворачивая котлеты. – Или, значить, он ее убьёть…»

2.

Я помню, как на кухне женщина со странным именем Ганя говорила женщине средних лет Тоне: «Я накипь с бульона всегда снимаю. Я эту накипь люто недолюбливаю. Мне гораздо лучше нравится, когда бульон прозрачный». «А по-моему, зря, – степенно не соглашалась с ней Тоня. – Может, с накипью и не так красиво выходит, зато в этой накипи самый полезный глюкоз».

3.

Я помню, как в кухню в майке-«алкоголичке» и в брюках с подтяжками входил, позевывая, человек Соловьев. У него, кажется, вовсе не было имени. Все называли его просто Соловьев. Он и сам себя так называл, причем говорил он о себе всегда в третьем лице. Он был сколько-то-юродный брат женщины Гани.

Он приехал откуда-то из провинции и какое-то время прожил в Ганиной комнате. Потом куда-то незаметно исчез. Позже я узнал, что он был госпитализирован в психиатрическую больницу. А куда он делся потом – остался ли там навсегда или уехал на родину, – я не знаю. Во всяком случае, в нашей квартире я его больше не видел.

А мне он, между прочим, очень нравился.

Во-первых, он, – повторяю, – говорил о себе в третьем лице. Например, так: «Человек-Соловьев поел-покушал! В аппетите сытность, в здоровье поправка!»

Что означали эти загадочные конструкции, претендующие на статус афоризмов, я не понимал тогда, не понимаю и теперь. Но мне нравилось.

А еще он, когда сердился, укоризненно говорил: «Хамства недолюбливают!» Уже не просто в третьем лице, а еще и во множественном числе. И это мне тоже нравилось.

А больше всего мне нравилось, что Соловьев был, что называется, «человек-часы». В любое время суток у него можно было спросить, который час, и он без запинки, не глядя ни на какие часы, четким военным голосом произносил точное время, отличаясь от соответствующей телефонной службы «100» лишь тем, что мог позволить себе ошибиться на минуту или полторы.

4.

Я помню, как на кухне женщина Алевтина Андреевна рассказывала женщине со странным именем Ганя про своего покойного мужа: «Такой был культурный человек Валерий Аркадьевич, такой воспитанный, такой предупредительный! Вы не представляете себе! Я вот, например, соберусь, бывало, пойти в уборную, а он всякий раз спросит: „А ты, Алечка, газетку-то взяла? Не забыла газетку?“ Как мне его не хватает, если бы вы знали!»

5.

Я помню, как в кухню вошел полоумный Соломон и, обращаясь к женщине со странным именем Ганя, радостно сказал: «Наташа!» (почему вдруг Наташа?). «Наташа! – сказал он громким восторженным голосом. – Я вчера только приехал из лесу!» (Какой лес? Он четыре дня не выходил из своей комнаты, а за окном стоял безнадежный февраль.) «Я только что из лесу! Грибов – видимо-невидимо! Следующее воскресенье прошу ничем не занимать! Поедем вместе. Такие покажу места!»

А четыре дня тому назад Соломон, разговаривая с кем-то по телефону, кричал в трубку: «Если я завтра же не получу письменный ответ на мое заявление, я пишу лично товарищу Сталину!»

«Соломон, – сказала проходившая мимо с дымящейся папиросой женщина Лидия Степановна, – Сталин уже четыре года как умер». «Как – умер! Что вы такое говорите! – бледнея, произнес Соломон и дрожащей рукой повесил трубку. – Этого не может быть!» «Точно, точно!» – сказала мстительно Лидия Степановна. Она не очень почему-то любила Соломона. Сталина, кстати, тоже.

Держась за сердце, Соломон ушел к себе, заперся на ключ, и четыре дня его не было ни видно, ни слышно. А потом вдруг появился на кухне бодрый и веселый, и вот, пожалуйста, – «Лес», «Грибы», «Наташа»…

А вообще-то он был тихий и безобидный. Любил играть в шахматы, хотя и не умел.

6.

Я помню, как на кухне женщина со странным именем Ганя, обтерев руки фартуком, неумело завязывала галстук на шее холостяка Залипского.

Холостяк Залипский недавно грохнулся с лестницы в темном парадном и сломал руку. Теперь рука его была в нарядном белоснежном гипсе, и он никак не мог сам себе завязать галстук.

А завязать было надо. Потому что полчаса тому назад Залипский утробным голосом говорил в телефонную трубку: «Натэллочка, нам необходимо встретиться именно сегодня. Лучше всего прямо сейчас. Да-а. А то потом ведь, я знаю, начнутся эти ваши традиционные три дня. Шучу, шучу! Ну-у, прекра-асно… До скорой встречи!»

Женщины на кухне за глаза говорили между собой, что Залипский – «ходок». Хотя странно: ни на одного из бородатых ходоков с мешками и в лаптях, изображенных на репродукции в «Огоньке», он ничуть похож не был. Напротив: он был хорошо выбрит, носил красивый ровный пробор, и за ним всегда тянулся длинный шлейф одеколона «В полет».

Мужчины, курившие в коридоре, – тоже за глаза – часто произносили его фамилию, меняя ударное «И» на «У». Судя по всему, это означало примерно то же самое, о чем говорили женщины. При этом они привычно и даже как-то нехотя ухмылялись.

7.

Я помню, как женщина со странным именем Ганя, стоя во дворе с клеенчатой хозяйственной сумкой в руке, истошно орала в сторону нашего балкона: «Лена! Лена!»

Леной звали мою мать. Она в этот момент была на кухне и не могла ответить Гане. А Ганя продолжала кричать и звать ее. А с балкона в это же самое время раздавался другой крик, не менее, а пожалуй что и более истошный. Это кричал трехлетний мальчик Лева, чья голова застряла между прутьями балконных перил.

Это длилось довольно долго, до тех пор пока женщина со странным именем Ганя не вбежала в квартиру, не рассказала моей матери про то, что случилось, пока мать не сбегала за дворником Фаридом, пока дворник Фарид не прибежал и не разогнул проволочные прутья.

После освобождения своей злополучной головы мальчик Лева кричал еще примерно двадцать минут. Потом он успокоился. Тем более что за свои страдания он был достойно вознагражден: в этот день его не заставили пить рыбий жир.

8.

Я помню, как на кухне женщина со странным именем Ганя говорила соседке Клавдии Николаевне, женщине культурной и, по выражению Гани, начитанной. «Вчера полночи читала книжку, – говорила Ганя. – На скамейке нашла. Хорошая книжка, интересная. Кто написал? Не помню. Какой-то мужчина. Название? Это помню. Название называется „Рассказы“. Там собака потерялась, а ее подобрал на улице артист из цирка. Ну, и всякие события. Интересно, хотя и грустно. Но ведь и в жизни все так».

9

Я помню, как в комнате у женщины со странным именем Ганя поселился мужчина. Его звали Иван Петрович. Он был одноногий. Она про него говорила, что он – родня из Белоруссии. Но соседки, кажется, не очень этому верили и лишь переглядывались.

Он был столяр. И он смастерил для Гани кухонную полочку с перекладиной для развешивания кастрюль и сковородок. А также – табуретку.

И то и другое так понравилось остальным соседкам, включая мою маму, что и они все заказали Ивану Петровичу такие же. Тем более что брал он за это совсем немного, а работал быстро.

Через какое-то время у всех появились совершенно одинаковые полочки и табуретки, к тому же одинаково покрашенные в неопределенный серо-розовый цвет.

Потом все постоянно выясняли друг у друга, где чья табуретка. Хотя какая разница, если они все равно одинаковые!

А потом Иван Петрович куда-то пропал. То ли уехал на родину, то ли еще что-нибудь…

10

Я помню, как женщина со странным именем Ганя вбежала в нашу комнату с криком «пожар». Мы все побежали в ее комнату, из окна которой был виден пожар. Пожар был во дворе. Горели сараи и гаражи.

Я увидел, как Толик из соседнего подъезда вбежал в свой пылающий гараж и вывез оттуда трофейный мотоцикл с коляской. О том, что мотоцикл был заправлен бензином, он не успел подумать. Но все закончилось благополучно.

11

Я помню канун ноябрьского праздника. Мне десять лет. Телевизор. Торжественное заседание. На трибуне Хрущев. Он говорит бесконечно долго.

Заглядывает женщина со странным именем Ганя.

У нее телевизора нет. Она ждет, когда уже можно будет прийти к нам, чтобы смотреть праздничный концерт. Она уже накрасила губы и сменила ситцевый халат на блузку и юбку.

Ох, как я помню и как не забуду я никогда эти праздничные концерты!

Сначала – хор. Вано Мурадели! «Партия – наш рулевой». Сцены из спектакля «Кремлевские куранты». Чтец. Отрывок из поэмы «Владимир Ильич Ленин».

«Никита там еще не кончил трепаться?» – весело и непочтительно спрашивает Ганя. Уже, в общем-то, можно, уже 57-й год.

12.

Я помню, как женщина со странным именем Ганя говорила с укоризной: «Что же вы, Клавдия Николаевна, пеленки в коридоре вывесили, а даже их не постирали? Ведь ссаками же пахнет даже на кухне!»

«Так это же детские! – улыбаясь, отвечала ей интеллигентная, но не очень хозяйственная Клавдия Николаевна. – Детские же не пахнут!»

«Очень даже пахнут!» – сердито отвечала Ганя и ногой открывала дверь своей комнаты, потому что руки ее были заняты огромной миской с котлетами.

13

Я помню, как на кухне женщина со странным именем Ганя, как всегда, разговаривала с репродуктором, висевшим на стене и рассказывавшим о собаке Лайке. Она ворчала: «Тут людям жрать нечего, а они собак в космос запускают!»

Меня же волновало совсем другое. Мне сказали зачем-то, что Лайка на землю уже не вернется, и я расплакался, вспомнив про бестолковую и заполошную дворняжку Бульку, кормившуюся в нашем дворе.

14

Я помню, как женщина со странным именем Ганя, когда она подходила к телефону, всякий раз говорила: «Это кто?» Женщина Валентина Николаевна говорила: «Слушаю». Ее дочка Анька говорила: «Вас слушают». Бывший майор Никитенко говорил: «На проводе». Пожилая и интеллигентная Клавдия Николаевна, семье которой когда-то принадлежала вся квартира, говорила: «Алоу». Метростроевец Гаврилов коротко и грубовато говорил: «Да». Алкоголичка Нюра, которой никто никогда не звонил, брала трубку и говорила: «Вам кого?»

15

Я помню, как из подъезда в синем сатиновом халате и в галошах на босу ногу стремительно выскочила совсем не знакомая мне женщина и резво помчалась по периметру квадратного двора.

Вслед за ней не менее стремительно выскочила другая незнакомая женщина, тоже в халате и вовсе босиком, но зато с березовым поленом в руке. Она довольно быстро нагнала первую женщину и от всей души огрела ее поленом по спине, истошно крича при этом: «Отстанешь ты от меня или нет!»

После чего она столь же стремительно вбежала обратно в подъезд, громко хлопнув дверью.

Куда при этом подевалась женщина, ударенная поленом, я как-то упустил из виду. Куда-то, в общем, она подевалась…

16

Я помню, как 1‐го (или 2‐го?) мая пятьдесят, представьте себе, третьего года мы с соседским Павликом (я в новой розовой тенниске, а он не помню в чем) во весь голос распевали во дворе: «Союз нерушимый, сидим под машиной и кушаем кашу за Родину нашу!»

Проходившая мимо Клавдия Ефимовна с двумя авоськами в руках лишь фыркала в ответ. Ее дочка Рита, наша ровесница, семенила вслед с равнодушным, но при этом торжествующим видом. А все потому, что в этот же самый день ее приехавшая из Харькова тетя Бетя подарила ей целую коробку игрушечной посуды. Ого! До нас ли ей было.

А все остальные, кто во дворе, включая даже и нетрезвого с самого утра одноногого баяниста дядю Колю, и вовсе нас не замечали, что было даже и несколько обидно.

Примерно в тот же самый момент мой старший брат, уже пятнадцатилетний почти что круглый отличник, на коммунальной кухне, умываясь под рукомойником, комически отфыркиваясь и сдувая мыльную пену с губ, дурным голосом, заметно фальшивя и слегка меняя слова, подпевал висевшей на ободранной стене черной тарелке-радиоточке: «Кипучая! Вонючая! Никем не победимая!»

Женщина со странным именем Ганя неопределенно хмыкала и почему-то озиралась по сторонам.

А Сергей Александрович Фомин, летчик в отставке с больным сердцем, проходя мимо, слегка, шутливо проходился своей большой рукой по его затылку, как бы говоря: «Ну, ты это, не очень-то». И, в общем-то, улыбался.

Потому что праздник. Потому что вообще-то все хорошо в этом мире, и все целы, и нет войны.

А страшно почему-то не было. Мы не боялись почему-то совсем. Даже и в голову такое не приходило. И даже взрослые почему-то не боялись. Даже не знаю почему. Видимо, потому что его уже не было.

17.

Я помню длинный рассказ женщины со странным именем Ганя про какого-то своего дальнего родственника, знаменитого среди своих родных и знакомых не столько тем, что он много и часто женился, сколько тем, что его разнообразные разводы всегда имели какие-то анекдотические причины.

С одной из своих жен, например, он расстался потому, что она невыносимо храпела. А самым для него оскорбительным было то, что она это яростно отрицала и категорически утверждала, что это храпит он. Он потерпел, потерпел и ушел к маме, взяв с собой только две пары штанов.

«А мог бы и совсем без порток убежать! – говорила Ганя. – Так она его допекла».

Другая жена изменила ему с соседом по лестничной площадке, с которым она регулярно встречалась около мусоропровода, когда выбрасывала мусор, или около лифта, а то и в самом лифте. Она сама призналась в этом, объяснив свою измену тем, что ей стало его ужасно жалко. «Он так смотрел, прямо как собака», – говорила она своему мужу. Ну, и они разошлись.

«Блядь, в общем, оказалась», – лапидарно резюмировала Ганя.

А еще одна, которая ему поначалу ужасно нравилась и за которой он долго ухаживал, скрыла от него свою фанатичную приверженность модному тогда поветрию – уринотерапии.

«Ну, ссаки пила. Для здоровья. Дурочка совсем», – пояснила Ганя.

Ему это – что, в общем-то, нетрудно понять – нравилось не так чтобы очень, но он решил отнестись к этому толерантно, поставив, впрочем, одно, тоже вполне объяснимое и не вполне, надо сказать, обременительное условие: для этих дел он выделил ей определенную и легко запоминающуюся чашку с веселой картинкой на боку и настоятельно просил пользоваться для этих ее оздоровительных целей только ей, и больше никакой другой. («Отсюда, – говорит, – пей свою руину. Ну, урину, какая разница! А остальное не трогай!»)

Но она по рассеянности время от время путала чашки, и он никогда не знал точно, в какой чашке что было налито до того, как он собирался попить чаю.

В общем, с ней он разошелся тоже. («Иди, – говорит, – отсюда и лакай свою дурину где хочешь! Только чтоб не здесь!»)

А уж потом он больше не женился.

«Так и живёть один. А ведь культурный человек, инженер по электролампочкам. Инфаркт уже был. Правда, пока всего один».

18

Я помню, как посреди кухни на шаткой табуретке сидел одноногий и не очень трезвый дядя Коля с баяном. Он играл на баяне и пел «На границе часто сниц-ца дом рад-но-о-ой…»

А женщина со странным именем Ганя вытирала влажные глаза фартуком. Всплакнула ли она от песни или от того, что в этот же момент резала лук для котлет, – кто знает…

Я помню клубящихся в густом котлетном дыму теток в разноцветных халатах, вертлявого мальчика Костю, пытавшегося вытащить из-под тумбочки закатившийся туда резиновый мячик, полоумного седого Соломона, стоявшего в дверях с шахматной доской и бессмысленной улыбкой, помню все.

Нюра

Такая была в Тайнинке Нюра. Не тетя Нюра, просто Нюра, женщина без возраста, без биографии, без каких бы то ни было зубов, в вечном синем сатиновом халате, в сером платке, в галошах на босу ногу. Техничка в нашей одиннадцатой школе. Тогда было такое слово «техничка», то есть уборщица.

Мыла пол в классах и в коридоре. Разливала из специального замурзанного чайничка с длинным узким носиком чернила в чернильницы на наших партах. Поэтому и сама – руки, халат – вечно была в чернилах.

Была столь же привычной и обязательной, как классная многократно крашенная доска, как досконально изученный мною потолок с развивающими воображение мутными пятнами и разводами, как облупленные перила школьной лестницы.

В общем, Нюра.

У Нюры была дочка. Наташа. Наташа была, как тогда говорили, «дурочка».

Ходила по улице в чем бог послал, все время улыбалась, здоровалась по нескольку раз с одними и теми же людьми. К ней относились по-доброму, но без какого бы то ни было интереса. Не смеялись над ней, нет. Но и не то чтобы как-то специально жалели. Тоже, в общем-то, часть ландшафта, привычная и неизбежная. Дурочка и дурочка.

Однажды она куда-то пропала. Взрослые говорили: «Наташа-дурочка пропала».

День, два, неделя… Поговорили и перестали. Ну пропала, что ж теперь.

В один из дней я услышал, как соседка Елена Илларионовна говорила моей маме: «Наташу-то нашли! В лесу! Изнасиловали и убили. Какой ужас! Какие звери же бывают! И ведь не найдут, небось. Бедная Нюра!»

Бедную Нюру не видно было несколько дней. И я даже не заметил тот момент, когда она опять появилась в школе. Заметил лишь, что она снова, как всегда, молча разливала чернила по чернильницам. Никак она вроде бы не изменилась. Только стала, как мне показалось, чуть меньше ростом. Или это просто я слегка подрос? Кто его знает?

Тот двор

В семье это называлось у нас «Тот двор». «Мама! – кричал я вглубь квартиры. – Я пошел на Тот двор». «Ладно! – отвечала мама откуда-то из кухни. – Только недолго. Скоро будем обедать!»

«Тот двор» был соседний двор, двор через забор от нашего. Он в отличие от нашего, скудного, с тремя яблонями и двумя грядками с щавелем и луком соответственно, был большой и активно обитаемый. Центр, можно сказать, общественной и культурной жизни.

Этот двор был двором большого, странного и густо заселенного дома. Странным этот дом был потому, что его архитектурная судьба – это история бесконечных и многочисленных пристроек к нему. Этих пристроек было так много, что распознать его первоначальный облик не представлялось никакой возможности.

Изначально дом принадлежал женщине Ксении Алексеевне, про которую мама и многие другие, кто ее знал, говорили, что она «совсем простая, но очень хорошая женщина». Она и правда светилась добротой и крестьянской кротостью и терпеливостью.

Терпеливость приходилась ей очень даже кстати, если учитывать очень, мягко говоря, непростой, сложно и разнообразно устроенный состав ее многочисленной родни, тоже обитавшей в этом доме. Оттуда и многочисленные пристройки – с одного боку, с другого, с третьего, сверху…

Разобраться, кто там кому кем приходился, было довольно трудно. Из-за того, что там проживали не только актуальные, но и бывшие мужья-жены со своими старыми и новыми семьями, у всех были разные фамилии. Сама Ксения Алексеевна была, насколько я помню, Гусевой. Два ее внука, с которыми я играл в Том дворе, между собой были родные братья, но носили разные фамилии. Один был Новиков, второй Маскаленко. Зато фамилию Гусева носила знаменитая Райка. Она не была дочерью Ксении Алексеевны. Она была ее невесткой. Со своим сыном Юрой (у него тоже была другая какая-то фамилия) она жила там же.

Юра-то был более или менее нормальный – тихий, слегка забитый, но, в общем, нормальный. От него я услышал однажды удивительную вещь, которую ни до ни после я не слышал. Мы, помню, рассматривали какой-то пластмассовый «под стекло» набалдашник от старого зонтика. Этот набалдашник, имитируя своим видом какой-нибудь «бажовский» самоцвет, переливался разноцветными прожилками – зеленым, красным, желтым. «Вот посмотри, – говорил Юра каким-то торжественным голосом, – как этот драгоценный камень переливается разными тётеньками».

Эти «разные тётеньки» в силу своей предельной иррациональности произвели на меня сильнейшее впечатление, и я на некоторое время взял их на вооружение, определяя именно таким образом все то, что переливалось разными цветами, включая и радужную поверхность бензиновых луж.

Между прочим, от того же тихого Юры я впервые услышал слово «импрессионизм». Видимо, какие-то он читал книжки, которые никто кроме него тогда не читал. Он мне рассказывал: «Были такие во Франции художники – эдуарманы и клодманы. Они и придумали импрессионизм». Через несколько лет я прочитал «культовую» в те времена книгу, которая называлась «Жажда жизни». Про Ван Гога и его трагическую, но такую ослепительную судьбу. Там же я прочитал в том числе и про клодманов с эдуарманами и вообще заразился, причем навсегда, «не таким, как положено» искусством.

Райка же, его мамаша, была настоящая чума. «Рая – исчадье ада», – говорил склонный к заковыристым каламбурам наш сосед Сергей Александрович, летчик в отставке.

Во-первых, общепризнанная блядь. К ней таскались какие-то хмыри, каждый из которых поселялся у нее на несколько дней, после чего с треском изгонялся из ненадежного и эфемерного Райкиного рая. А после этого почти без паузы появлялся следующий.

Во-вторых, она славилась гомерической стервозностью и скандальностью. Она вечно ругалась с соседками, включая по таким случаям какой-то особенный, какой-то специальный тембр голоса, ни перекричать который, ни заглушить другими источниками звука было практически невозможно. Поэтому она всегда выигрывала по очкам любую дискуссию. Я часто вспоминаю ее и такую ее коммуникативную особенность. Особенно часто – в последнее время.

Имени ее мужа – к тому времени уже бывшего – я не помню. Кажется, Володя. Он был сильно пьющим и время от времени куда-то пропадал. Однажды, видимо, в процессе рутинной пьяной драки он был вытолкнут из тамбура электрички (в то время двери электрички открывались и закрывались вручную) и раздавлен поездом.

Это дело было тогда вполне обычным. Так и говорили без особой даже экзальтации: «Выкинули из электрички прямо под колеса. Ну и все…»

Я запомнил похороны. Гроб стоял в середине двора. Вокруг была небольшая, но заметная толпа народу. Играл духовой оркестр.

Обитали в Том дворе не только родственники Ксении Алексеевны.

Жила там также и Таня Синотова, моя первая в жизни подружка. Мы таскали другу «подалочки» (так она произносила это слово). «Подалочек» – это карамелька, завернутая в листик шоколадной фольги, желтенький одуванчик и ломтик печенья «Привет».

Также жили в Том дворе Павлик и Рита Ароновы. С Павликом я одно время близко дружил. Он впоследствии стал милиционером.

Жила с родителями Таня Чирикова, девушка довольно-таки легкомысленная в смысле пресловутой социальной ответственности. Она была долговязая, длинноногая, спортивная, веселая.

Там же жила ее сестра Валя, носящая, в соответствии с традициями двора, тоже другую какую-то фамилию, какую – не помню. Нет, помню – Арсеньева.

Там же жил их младший брат Сережа по фамилии, если не ошибаюсь, Кашин. Он потом пошел по кривой, как говорили взрослые, дорожке. То есть стал подворовывать и попал в колонию. С тех пор я его не видел.

Тот двор был веселый и оживленный. Там играли в штандар, в прятки, в круговую лапту, в «колдунчики» и в «жопки». Там на каких-то ничьих, бесхозных досках ставили какие-то спектакли. Там летними вечерами на своей веранде, выходившей во двор, пели заунывные народные песни еще две жилички, сёстры. Их имена, кажется, никогда не произносились. Они вели исключительно замкнутую жизнь. Соседки говорили про них, что они то ли сектантки, то ли староверки.

Тот двор, как и наш, располагался на «берегу» Ярославского шоссе. Между нашими дворами и шоссе было небольшое пространство, называвшееся «полянкой». На полянке была волейбольная площадка. Посреди полянки торчала колонка с водой. Там играли, бегали, бесились, дрались, мирились.

Совсем недавно, проезжая на машине по Ярославке, я обнаружил, что ни Того двора, ни нашего, ни, соответственно, наших домов уже нет. Они пали жертвами энергичных мероприятий по расширению шоссе. Шоссе, конечно, расширять необходимо – я ж понимаю, что я, против прогресса, что ли! Да ни в коем случае!

Таня Синотова

Мы с ней дружили еще с дошкольного возраста. Потом – в первом классе – некоторое время сидели за одной партой.

Потом меня пересадили поближе к доске, потому что опытная учительница Александра Федоровна стала замечать, что я щурюсь, глядя на доску. Этим наблюдением она поделилась с моей мамой, которая, конечно, потащила меня к глазному, а глазной, пожилой, лет тридцати восьми, лысоватый дядька выписал мне очки минус два с половиной.

Оправу мне достали через дальнюю родственницу Берту Львовну, работавшую в «Оптике» на Сретенке.

Дети-очкарики в те годы были вообще-то редкостью. Во всяком случае, в классе я был единственный, кто носил очки. Среди одноклассников это вызывало сложную смесь чувств, соединявшую в себе почтительность и насмешливость. С одной стороны – дразнили, впрочем, добродушно, с другой – просили дать примерить, после чего в ужасе срывали с себя мои очки и спрашивали, как я могу в них вообще что-нибудь видеть.

Очки, впрочем, к моему рассказу не имеют отношения. Речь идет о Тане Синотовой, вернее о ее причудливой фамилии. Мне-то эта фамилия не казалась причудливой, потому что я знал ее столько же, сколько помнил самого себя.

* * *

Мы с Павликом Ароновым у него дома.

Помню, что мы оба в валенках. Значит, зима. Ну конечно, зима, если к тому же и печка затоплена!

Во что-то мы играем.

Я сижу рядом с настежь раскрытой дверцей платяного шкафа. За дверцей переодевается сестра Павлика Зина. Она собирается на вечер в свой институт. На дверце по очереди повисают юбка, чулки, лифчик. Потом исчезают в обратном порядке. Мое непослушное внимание отвлекает меня от из без того не слишком увлекательной игры. Павлик на меня злится.

Зина – студентка. Она очень строгая. Я не видел, чтобы она улыбалась. Но однажды я видел, как она возвращалась со станции со свернутым листом ватмана в одной руке и с букетом сирени в другой. Она шла и улыбалась. И это меня потрясло. Больше, впрочем, никогда не видел.

* * *

Нина Николаевна, мать Юры Степанова, мало того что говорила «пондравилось», так еще и ради сугубой интеллигентности своей речи к месту и не к месту добавляла слово «к сожалению» в значении «к вашему сведению» или «чтобы вы знали». «Я, к сожалению, правила знаю». «Я, к сожалению, коридор уже мыла на этой неделе. Так что не надо вот этого вот».

Но зато на буфете в их комнате стояла фарфоровая ваза с невозможной красоты и правдоподобия восковыми яблоками и грушами. И только поэтому я любил бывать у них. А больше ничего интересного там не было. Даже книжек.

* * *

В «Родной речи» за первый класс я вдруг увидел рассказ «Филиппок. Быль». Эту быль я к тому времени уже знал наизусть. Она была в отдельной тонкой книжке из серии «Мои первые книжки». Потом подзабыл.

Недавно она где-то возникла вновь. Я перечитал ее и испытал забытое, но отчетливое волнение: зима, сугроб выше роста, санки, Филиппок, скоро в школу, ура. Очень, очень хотелось в школу. До второго учебного дня буквально.

* * *

Между сараем и ржавым гаражом всегда было свеженасрано. Там же можно было наступить на дохлую крысу. Там же показывали «глупости». Дворник Фарид никогда там не появлялся. Хорошее было место, спокойное.

Свадьба

Помню, помню. Сколько себя помню, помню и это. Помню, что в один из самых темных и студеных дней года все прогрессивное человечество с небывалым подъемом отмечало день рождения великого вождя и учителя. И отмечало до тех пор, пока…

Ладно. Об этом учителе и вожде я ничего говорить и писать не буду – хватит уже, я считаю. Хватит. Я лучше расскажу про что-нибудь совсем другое. Про свадьбу, например. Да, представьте себе, про свадьбу!

Я рос в коммуналке, а поэтому разных свадеб насмотрелся вдоволь. И в квартире, и во дворе.

Но я хочу рассказать про самую первую свадьбу, которую я запомнил не как шумное, в ритме звучащего патефона мелькание разноцветных пятен, а как именно свадьбу – с женихом, с невестой, с гостями.

Примерно с тех пор, как я стал кое-как различать отдельные слова и фразы из гомогенного речевого «шума времени», я постоянно слышал, не пытаясь даже понять значения не вполне ясных слов: «Топится, топится в огороде банька. Женится, женится мой миленок Ванька».

Так пела на кухне, в густом котлетном дыму соседская Маруся, женщина малограмотная, но добрая и веселая.

Про «баньку» я знал. В баню за отсутствием в квартире ванной меня таскал отец и там яростно тер мне спину жесткой мочалкой. Но это знание с глаголом «жениться» увязывалось как-то не очень.

«Миленок» был, пожалуй, ближе к делу. Потому что миленком назывался муж этой самой Маруси. И был он никакой не Ванька, а, кажется, Мишка. Она же за глаза называла его именно «миленком». Именно поэтому я долгое время, пока не стал взрослым, твердо знал, что миленок – это вечно пьяное, слюнявое с оловянными глазами чудище, месяцами где-то пропадавшее, а потом появлявшееся в нашей квартире, отнимавшее у Маруси все деньги, что она зарабатывала мытьем полов в школе и на лестнице нашего дома, и снова – к явному облегчению всех жильцов квартиры, включая и саму Марусю, – исчезавшее на неопределенное время.

«Вот у всех мужики как мужики, – сокрушалась Маруся в минуты откровения. – Нюркин спьяну под поезд попал. Шуркиного прямо у проходной зарезали. А мово-то миленка никакая холера не берет. Эх-х».

В определенной социальной среде такой тип супружеских отношений считался если не нормой, то, скажем так, вариантом нормы.

Помню, например, такой эпизод, тоже из детства. Какой-то у нас в квартире был ремонт. То ли полы перестилали, то ли еще чего.

А в разгар этого ремонта мой отец уехал в какую-то очередную командировку, и рабочие знали об этом.

Однажды утром мама, умываясь на кухне под рукомойником, так стремительно и так неловко как-то опустила голову, что сильно ударилась лицом об этот самый рукомойник. Под глазом, конечно, расцвел выразительный синяк.

Пришли рабочие. Молча посмотрели. Покачали головами. «Вернулся, значит?» – сочувственно спросил один из них.

Но мы отвлеклись. Я-то ведь обещал про свадьбу. Вот вам и свадьба.

Эта свадьба случилась именно в конце декабря 52‐го года. А возможно, что и в Тот Самый День, в последний день рождения учителя и вождя.

Вождю и учителю оставалось пыхтеть своей трубкой чуть больше двух месяцев, и, хотя «дело врачей» началось чуть позже, в январе следующего года, юдофобская истерия была в самом разгаре.

Я помню, как в один из этих дней из школы пришел мой старший брат, пришел заплаканный, что меня совершенно потрясло. Он же был взрослый, ему было уже целых пятнадцать лет, он же никогда не плакал, он же был храбрый и, конечно, самый сильный.

Он сказал: «Сегодня Нина Дмитриевна на уроке литературы заставила всех в классе по очереди встать и сказать, кто какой национальности». Он сглотнул постыдные слезы и тихо добавил: «Я там такой один». Мама лишь вздохнула, бабушка произнесла что-то на идиш и вышла в другую комнату, а я вообще ни черта не понял.

Ну вот, мы, кажется, снова отвлеклись. Мы же про свадьбу вроде! Да, про свадьбу. Итак.

Мне пять лет. И я помню если не все, то почти все.

Помню, что замуж выходила соседка Галя Фомина, студентка педагогического института, та самая, что учила меня буквам посредством бублика. «Вот целый бублик. – говорила она. – Это буква „о“. А это (и она ломала бублик пополам) буква „с“».

Я помню все эти приготовления. Я помню, что творилось на кухне. Я помню, как наряжались Галя и ее родители. Помню, что ее отец, летчик в отставке, Сергей Александрович надел на себя все боевые ордена и ходил по коридору, слегка позвякивая…

И я помню общее волнение, постепенно перешедшее в панику, потому что жених не просто опаздывал, а как-то очень прямо сильно опаздывал.

«Он передумал! Он решил меня бросить!» – плакала бедная Галя. «Да не выдумывай, пожалуйста! – успокаивали ее и родители, и все соседки. – Не такой Леня человек, чтобы…»

Я этого Леню уже видел. Я уже знал, что он был врач, причем детский, и что его фамилия была Танкилевич. Запомнил я эту фамилию потому, что она была созвучна слову «танк». А именно, как я узнал, из горящего танка сумел выбраться в 43‐м году этот самый Леня, но выбрался не весь – без руки.

Его пальто на вешалке в прихожей легко было распознать по рукаву, глубоко засунутому в один из карманов. Я хорошо помню это пальто – серое в елочку, такая ткань была редкостью в те годы. Трофейный, видимо, матерьяльчик.

Время между тем шло. А Лени все не было.

И наконец он пришел.

Я все видел – я, естественно, болтался в коридоре. Я все видел и слышал, мало что понимая, но заражаясь всеобщей нервозностью и тревогой.

«Что? Почему? В чем дело, Леня?» – накинулись все на него. Но он, никому ничего не объясняя, подошел к Гале и сказал совсем непонятную мне вещь. Он сказал: «Галка, извини меня. Я два часа ходил вокруг дома, чтобы дать тебе возможность как следует подумать. Вдруг ты решишь отказаться».

Дальше произошло нечто уж совсем непонятное, потому что он немедленно и совершенно для меня неожиданно получил от Гали по физиономии.

Дальше произошло нечто еще более непонятное, потому что Леня этот вместо того, чтобы обидеться и дать сдачи, обнял Галю и стал просить у нее прощения.

«Ничего себе свадьба! – думал я. – Это что, и мне, что ли, когда-нибудь так же вот придется?»

А потом была свадьба. И она была, кажется, очень веселая.

Помню, как кто-то пронес мимо меня гитару с огромным алым бантом. Помню, как кого-то с шутками и прибаутками вывели на крыльцо «немножко продышаться». Помню, как кто-то пел под гитару «в огороде, бабка, в огороде, Любка, в огороде, ты моя сизая голубка».

И забудешь разве огромное блюдо с «наполеоном», которое я не выпускал из поля собственного зрения, пока не получил счастливую возможность принять и свое посильное участие в его стремительном опустошении.

Кухня

Чувственный опыт, коллективный или персональный, у каждого поколения соотечественников свой. И из закоулков, щелей и складок каждой эпохи, особенно той, на которую пришлось наше детство, тянутся к нам и живут вместе с нами какие-то навязчивые мелодии и картинки, какие-то словечки и прибаутки, какие-то запахи.

Запахи – как-то особенно.

Бывает так, что вдруг какой-то безымянный, нездешний, заезжий какой-то ветерок донесет до наших чутких ноздрей какой-нибудь забытый запах, один из тех, каких давно уже нет в нашем активе, в каталоге актуальных запахов.

Зря, конечно, я употребил здесь слово «забытый», зря. Никто не забыт, и ничто не забыто. И любое, даже самое слабое и мимолетное, самое косвенное дуновение того или иного фантомного запаха из детства мгновенно включает на полную громкость нашу задремавшую было память.

Вот ни с того ни с сего выскочит вдруг из подворотни притаившийся в закоулках памяти дух черной лестницы – незабываемый букет из запахов подвальной сырости, прелой капусты, засоренного сортира и кошачьих эротических проказ.

И ты немедленно, как в глубокий обморок, впадаешь в блаженное и мучительное детство. Прямо в середину 50‐х годов. Прямо в самую гущу огромной, как целая галактика, коммунальной кухни.

Вот помнит ли кто-нибудь из тех, кто помоложе, такое не слишком благозвучное слово, как «комбижир»? А я вот не просто помню, не просто не могу забыть (хотя и ужасно этого хочется) это ненавистное слово, но и время от времени явственно ощущаю его незабываемый дух. Тот самый, что доносился из недр нашей кухни, когда соседка Клавдия Николаевна жарила тресковое филе на этом самом комбижире.

Я никогда не знал, не знаю до сих пор и не очень, честно говоря, хочу знать состав этого уникального квазипищевого продукта. Но уникальный этот запах, который неделями не выветривался из кухни, а также и из коридора, а также и из всех комнат, стал что-то слишком часто в последнее время актуализироваться в моей оперативной чувственной памяти.

Когда слышишь или читаешь некоторые высказывания некоторых людей – даже не самых глупых, не самых тупых и необразованных, – первым делом хочется открыть форточку. Потому что первое ощущение – это ощущение спертой духоты с хорошо заметной примесью запаха пресловутого комбижира.

В одном из моих поэтических текстов есть такое место: «Я помню: в кухне полусонной вскипала мыльная вода. И синий ящик патефонный приоткрывался иногда. И под шипящие пластинки ушли блаженные года. И бледный пламень керосинки сокрыла мутная слюда».

Да, да, незабываемая керосинка. Да, то самое закопченное слюдяное окошко. Да, керосин. Да, керосинная лавка около станции.

Лавка находилась в странном полуподземном помещении, наподобие землянки. В глубине этого тускло освещенного пространства сидел печальный еврей с карикатурно огромным носом. На стене за его спиной висел портрет. Почему-то Энгельса. Почему? Непонятно. Энгельс в керосиновой лавке, тем более выдранный из канонического контекста, состоявшего из профилей Маркса, Ленина и Сталина, выглядел диковато. Но все как-то к нему привыкли. Еще мне запомнилась огромных размеров эмалированная, видавшая виды воронка, посредством которой керосин наливался в бидоны покупателей. Ну и вечный жестяной черпак с длинной ручкой.

И как, конечно же, забыть запах керосина, который я, к слову сказать, почему-то очень любил. И как забыть ту паническую интонацию, с которой из кухни время от времени доносилось: «Ой, я перекрутила фитиль! Какой ужас!»

Я-то хорошо, разумеется, знал и знаю, что значит «перекрутить фитиль», я навсегда запомнил густые хлопья жирной копоти, разлетавшиеся по всей квартире и густо оседающие на стенах, на мебели, на сохнущем белье, на потолке.

И до сих пор в тех или иных жизненных, общественных или политических ситуациях я время от времени вспоминаю о том, что значит «перекрутить фитиль». Я-то знаю. Я-то помню…

Начав вспоминать, остановиться уже невозможно. И все эти выплывающие наружу антикварные кадры, сцены и обрывки навсегда уже со мной.

Я помню клубящихся в густом котлетном дыму теток в разноцветных халатах, вертлявого мальчика Костю, пытавшегося шваброй вытащить из-под тумбочки закатившийся туда резиновый мячик, девочку Таню с куклой Розой в руках, седого и растрепанного Соломона, стоявшего в дверях с шахматной доской и бессмысленной улыбкой, помню все.

Дилектор Тепленький

Вот мама с утра пораньше щупает прохладной ладонью мой лоб и говорит более чем странную с точки зрения профана фразу: «Ой, какой-то ты сегодня дилектор».

Чушь какая-то, правда же?

Но нет, не чушь. Всё проще некуда.

Дело в том, что «дилектором» наша домработница Маруся – которая сама по себе заслуживает отдельного рассказа – называла директора нашей школы № 11, где она подрабатывала уборщицей. А в школе она мыла, соответственно, «колидор».

Она была совсем неграмотная, не умела ни читать, ни писать, но была необыкновенной доброты, отзывчивости и безотказности. Все знали об этом, и все этим с душевной легкостью пользовались. Марусю звали, чтобы сгрести с крыши снег, чтобы выгрести помойную яму, чтобы затопить печку или посидеть пару часов с неугомонным младенцем, которого не на кого было оставить. За работу она брала мало, а иногда и вовсе ничего.

А еще она налево и направо раздавала мудрые советы по медицинской части. «Если горло болить, – авторитетно говорила она, – то надо сначала прополоскать карасином. А потом – полстакана перцовки». «А если колену ушиб – то смазать колену карасином…» При этом всегда находился кто-то, кто иронически уточнял: «А потом полстакана перцовки?» «Конечно! – убежденно подтверждала Маруся. – Как же без этого!»

Одним словом, с «дилектором» мы в этой загадочной маминой фразе кое-как разобрались. То есть понятно, что имелся в виду «директор».

«Ну и что?» – слегка уже раздраженно спросит нетерпеливый читатель – и будет, в общем-то, прав.

А то, скажу я ему, что фамилия этого «дилектора» была – внимание! – Тепленький. Семен Григорьевич Тепленький – так звали многолетнего директора нашей одиннадцатой школы.

«Какой-то ты тепленький!» – подразумевала мама под этой странной фразой и шла за термометром. А «дилектор» был нужен ей для юмора – нельзя же, чтобы совсем без юмора. Особенно при том, что болел я в те годы беспрерывно. Ангина за ангиной, пока светило ухо-горло-носа Тигран Арамович Мхитарьян не удалил мне гланды, и ангины тотчас прекратились.

Семен Григорьевич Тепленький был бессменным директором многие годы. Он был директором все те десять лет, что там проучился мой старший брат, и почти столько же, когда уже учился там я.

Когда я рассказываю разным людям, как звали директора моей школы, разные люди, как правило, начинают смеяться. Я их понимаю – фамилия и правда смешная.

Но удивительное дело: никакого смеха или хотя бы улыбки это имя не вызывало у всех тех, кто ходил в эту школу, или у тех, кто в ней преподавал. Более того, фамилия эта внушала людям лишь почтительный страх. И страх этот испытывали буквально все, включая отпетых второгодников, некоторые из которых отправлялись за свой веселый нрав в исправительную колонию, не доучившись даже до 7‐го класса.

Страх начинался уже тогда, когда в конце «колидора» появлялась коренастая фигура в неизменном коричневом костюме.

Паническое восклицание «Атас! Тепленький!» звучит в моей памяти и по сей день, заставляя внутренне съеживаться и втягивать голову в плечи.

Он преподавал историю. Причем историю Древнего мира. В том числе и в нашем 5‐м «А». Его излюбленный дидактический прием был такой. Он подходил, клал ладонь на мою голову и говорил: «Как твоя фамилия? Рубинштейн? Отлично. Так вот Рубинштейн, допустим, – гражданин Спарты». «А Смирнов, – говорил он, подходя к Смирнову, предварительно осведомившись о его фамилии и кладя руку ему на голову, – гражданин Афин. И вот Смирнов говорит Рубинштейну…» Дальше не помню, но все смеялись и действительно запоминали, что Рубинштейн – гражданин Спарты.

Он действительно внушал трепет, хотя не только забавная фамилия, но также и внешний облик его, и его речевые особенности к этому вроде бы ничуть не располагали. Он говорил с сильным местечковым акцентом белорусского еврея – «трапка», «пьятница». На его голове вертикально торчали вьющиеся мелким бесом проволочные волосы. А на левой его ноздре даже издалека виднелась большая родинка, имевшая вид безупречно круглого веселого шарика.

* * *

«Мама, – спросил я однажды, – что больше, эра или эпоха?» Про эру я знал, что залп «Авроры» провозгласил начало новой эры. А когда эра закончится, никто не сообщил. С эпохой – та же история примерно. И было интересно, эпоха ли является частью эры или наоборот.

«Не знаю, отстань!» – с неожиданной резкостью ответила мама. Видимо, она была чем-то расстроена в тот момент.

Но меня тогда потрясла не резкость ее ответа, а внезапное шокирующее открытие, что мама может чего-то не знать.

* * *

Какие-то блинчики! Блинчики, два свежеиспеченных блинчика в двух маминых руках. Почему они, эти два блинчика, до сих пор не дают мне покоя? Почему мне так и не удалось забыть, как я иду заплаканный по полутемному коридору. Иду, обиженный мамой, обиженный на нее, на весь свет, злой и неприступный иду по коридору. А мама выходит из кухни, улыбаясь, с этими вот только что испеченными блинчиками в руках. Она несет их мне. Она идет мириться. Она улыбается. А я делаю злое лицо и отмахиваюсь двумя руками в значении «отстань». И я даже с закрытыми глазами, даже через столько лет вижу, как мгновенно уходит мамина улыбка, и я вижу сконфуженное, расстроенное мамино лицо и ощущаю острые уколы собственной совести. Надо ли напоминать о том, что после этих злополучных блинчиков было много чего, от чего сводит пальцы ног, но помню я именно это, именно это. И не знаю, как это теперь исправить.

Апельсин

Я-то этого, разумеется, помнить не могу. Но мама столько раз рассказывала об этом, что мне стало в какой-то момент казаться, что я это помню и сам.

Когда мне было примерно полгода, рассказывала мама, я приобрел ужасное обыкновение вставать, вцепившись в сетчатый бортик своей кроватки, на ноги и, ритмично подпрыгивая на скрипучем матрасике, громко повторять: «Тяп-тяп! Бути-бути! Тяп-тяп! Бути-бути! Тяп-тяп! Бути-бути!»

Это бесконечно повторяемое шаманское заклинание могло длиться очень долго, сводя с ума родителей, бабушку и старших братьев.

Однажды мама сунула мне в руки только что купленный в магазине апельсин, чтобы я с ним поиграл и отвлекся хотя бы ненадолго от своих «тяптяпов» и «бутибутей».

Это помогло. Я и правда заинтересовался круглым красивым предметом и на некоторое время заткнулся.

Но через какое-то время мама вновь услышала мое монотонное и невыносимое «Тяп-тяп! Бути-бути!».

Подойдя к моей кроватке, чтобы забрать отыгравший свою роль апельсин, она с изумлением обнаружила, что никакого апельсина там нет. Не было его под матрасом, под одеялом, под подушкой – нигде его не было. Также его не было на полу, под моей кроватью, под кроватями всех членов семьи, под шкафом, под буфетом, под комодом, под этажеркой с книгами, за занавеской. Вот просто нигде.

Предположить, что я в свои полгода, лишенный каких бы то ни было зубов, мог втихаря сожрать здоровенный цитрусовый плод, к тому же и вместе с коркой, было никак невозможно.

Пока вся семья ползала и металась в поисках злополучного апельсина, мое монотонное, выворачивающее наизнанку камлание сопровождало эти бесплодные поиски.

«Ладно, потом найдется», – легкомысленно решила мама. Но нет, он не нашелся. Не нашелся никогда. Не нашелся и до сих пор. Так и осталось это одной из непостижимых загадок моей едва начавшейся биографии.

Content

Лев Рубинштейн
Тайный ход

От составителя

Стихи

«Друг мой, друг мой, вот приснятся, допустим, под утро семь или даже девять рыбьих почему-то хвостов…»

«Голубиная почта? Это что это? Это вообще-то про что…»

«Попробуем хотя бы последовать однажды правилам непонятно какой игры…»

«Пришел, ушел, и будто бы не он…»

Песенка (Куплеты под занавес)

«Есть время никого не трогать…»

Зимние каникулы

«Всё напрасно…»

«В Центральном детском театре лимонад…»

Тайный ход

Тайный ход

Подлива

Брат

Четыре дня

Брат-2

<Московская бабушка>

Севастопольский рассказ

Странное имя

Нюра

Тот двор

Таня Синотова

Свадьба

Кухня

Дилектор Тепленький

Апельсин