Вирджиния Вулф

Как читать книги?

© Н. И. Рейнгольд, перевод, примечания, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2025 Издательство Азбука®

Своя комната

Глава 1

«При чем здесь своя комната? — спросите вы. — Мы же просили рассказать о женщинах и литературе». Я попытаюсь объяснить. Когда мне предложили выступить с темой «Женщины и литература»1, я села у реки и задумалась, что понимать под этими словами. Несколько замечаний о Фанни Бёрни и о Джейн Остен, дань уважения сестрам Бронте и история заснеженного Хоуорта, пара остроумных высказываний о мисс Митфорд, почтительный намек на Джордж Элиот, ссылка на госпожу Гаскелл^2 — и вопрос исчерпан? Но если вдуматься, проблема женщин и литературы куда сложней. Под ней можно понимать, как вы, наверное, и предполагали, разные вещи: какие они, женщины, или о чем они пишут, или что пишут о них, или же все эти три вопроса хитро переплетены и вы ждете от меня разбора темы во всей полноте. Последний путь казался самым заманчивым, и я уже было задумалась над ним — но тут мне открылась непреодолимая пропасть. Идя этим путем, я никогда не смогу прийти к окончательному выводу. Не смогу исполнить первую обязанность лектора — вручить вам драгоценный слиток истины, который вы унесли бы в своих блокнотах и положили навсегда на мрамор камина. Я могу только высказать свое мнение об одной стороне дела: у каждой женщины, если она собирается писать, должны быть средства и своя комната — но и это, как вы убедитесь, не ответ на фундаментальный вопрос об истинной природе женщин и сути литературы. Я так и не пришла к окончательному выводу — женщины и литература остаются у меня по-прежнему открытой проблемой. Но, чтобы как-то оправдать ваши ожидания, я постараюсь показать вам, что привело меня к этому мнению о своей комнате и деньгах. Проведу вас без утайки по всему лабиринту моей мысли. И может быть, когда раскроются стоящие за этим мнением идеи и предрассудки, вы решите, что не так уж они далеки от женщин и литературы. В спорных вопросах — а проблемы пола все таковы — в одиночку не найти истины. Можно только показать, как сложилось собственное мнение. И пусть слушатели сами делают выводы, подмечая за оратором его непоследовательность, его пристрастия, слабинки. Вымысел в этом случае может оказаться ближе к правде, чем факт. Поэтому я и хочу воспользоваться правами и всей свободой романиста и рассказать, как незадолго до прихода сюда я мучилась два дня поставленным вопросом, поворачивая его так и эдак в свете будней. Нужно ли говорить, что описанного ниже нет на самом деле, Оксбридж и Фернхем^3 — выдумка, как и «я» — безымянное, вымышленное лицо. С моих губ то и дело будут срываться небылицы, но в них может оказаться и доля правды: вы сами найдете ее и решите, стоит ли из нее что-то оставить. Если нет — вы просто бросите все в мусорную корзину и забудете.

Итак, неделю или две назад ясным октябрем сидела я в раздумье у реки (кто «Я» — не важно, зовите меня Мери Бетон, Мери Сетон, Мери Кармайкл^4 или как угодно). Проклятый вопрос, на который я должна ответить, — женщины и литература, этот объект столкновения людских предубеждений и страстей, притянул, словно хомут, мою голову к земле. Справа и слева от меня жгуче пламенели багрянцем и золотом какие-то кусты. На дальнем берегу застыли в вечном плаче ивы, распустив волосы. Река своевольно отражала что-то от неба, и моста, и горящего дерева, а когда по отражениям прогреб в лодке студент-выпускник, воды сомкнулись, словно никого и не было… Там, на берегу, любой сидел бы себе целый день и думал. А дума (хотя это слишком громко сказано) уже забросила свою ниточку в струю. Долго качалась туда и сюда среди отражений и водорослей, всплывая и снова уходя под воду, как вдруг… знаете легкий толчок, внезапность блеснувшей мысли? И затем осторожное извлечение ее на свет и придирчивый осмотр? Увы, при свете дня она оказалась пустяком, мелочью — хороший рыбак такую не возьмет, а пустит обратно в воду, чтоб нагуляла вес. Сейчас я вас не буду беспокоить этой мыслью, но если вы приглядитесь, то сами выудите ее из рассказа.

При всей малости в ней было что-то таинственное — стоило ей вернуться в свою стихию, как она вмиг стала значительной, захватывающей, устремилась вперед, ушла вглубь, сверкнула там и здесь — в общем, подняла во мне такую бурю идей, что не усидеть. И в следующую минуту я уже стремительно шла через газон. Незамедлительно навстречу мне поднялась мужская фигура. Правда, вначале я не поняла, к кому обращены жестикуляции курьезного субъекта в визитке и фрачной рубашке. Его лицо выражало ужас и возмущение. И тут во мне сработал инстинкт: он же педель^5, а я женщина. Здесь трава, там дорожка. По лужайкам разрешается гулять членам Университетского совета, мне же — исключительно по дорожке. Эти мысли пронеслись в голове в одну секунду. Я вернулась назад — педель сразу опустил руки, лицо его приняло обычное скучающее выражение, и, хотя по траве ходится лучше, чем по гравию, лужайка почти не пострадала. Одно жаль: защищая свой клочок травы, который, кстати, холят уже три столетия подряд, университетские мужи расстроили мне рыбалку.

Сейчас уже не вспомнить, повинуясь какой мысли, я шагнула на газон. На меня вдруг сошел благодатью дух умиротворения, обитающий исключительно на четырехугольных дворах Оксбриджа в ясные октябрьские утра. Среди этих древних университетских стен шероховатости жизни как бы сглаживаются. Тело словно упрятано в чудесный звуконепроницаемый футлярчик из стекла, и освобожденная от постороннего вмешательства фактов мысль вольна предаться любой игре, созвучной настроению (пока кого-нибудь опять не занесет на газон). В памяти всплыло старинное эссе о том, как кто-то давно (уж не Чарлз ли Лэм?) посетил в каникулы Оксбридж^6. «Святой Чарлз», — говорил Теккерей, благоговейно поднося ко лбу его письмо. В самом деле, среди мертвых (я передаю мысли, как они приходили мне в голову) Лэм — один из самых близких, любой захочет спросить его: как же вы писали свои эссе? С ними не сравнятся даже безупречные бирбомовские^7, а все из-за бешеного фейерверка фантазии, тех гениальных озарений Лэма, которые светом поэзии наполняют его, пусть в чем-то несовершенные, эссе. Лэм приезжал в Оксбридж сто лет назад. И точно написал эссе — не помню названия — о рукописи одного стихотворения Милтона, которую увидел там в библиотеке. Кажется, это был «Ликид»8, и Лэм писал, какой священный ужас вызывала у него мысль, что в рукописи этого бессмертного творения могли сначала стоять другие слова. Ему казалось святотатством представить Милтона за правкой этого стихотворения. От нечего делать я попробовала вспомнить что-нибудь из «Ликида» — интересно, какое слово мог бы переправить Милтон и почему? Но зачем гадать? Рукопись, которую держал в руках Лэм, всего в нескольких ярдах от меня; можно спокойно пройти по его следам через двор к библиотеке, где хранится это сокровище. Кстати, там же, вспомнила я, осуществляя свой план, и рукопись теккереевского «Эсмонда»9. Критики часто говорят, что «Эсмонд» — его лучший роман. Но по-моему, претенциозность стиля, подражание манере восемнадцатого века затрудняют читателя, хотя, возможно, для Теккерея стиль восемнадцатого века естествен — просто нужно взять его рукопись и посмотреть, стилевые там поправки или смысловые. Только прежде надо решить, что такое стиль и что такое смысл… впрочем, я уже у двери в знаменитую библиотеку. Видимо, я машинально ее открыла, потому что в ту же секунду передо мной возник, словно ангел-хранитель, преграждая путь взмахами черной мантии, добренький седой старичок: выпроваживая меня, он ласково объяснял, что дамы в библиотеку допускаются только в обществе члена Университетского совета или с рекомендательным письмом.

Для знаменитой библиотеки пустой звук, что какая-то женщина послала ее к черту. Спокойная за свои сокровища, надежно спрятанные в подземельях, она благодушно спит и с этой минуты заснула для меня навсегда. Ноги моей здесь больше не будет, сердито клялась я, сходя с крыльца. И все же еще целый час до завтрака и чем заняться? Гулять? Сидеть у реки? Нет ничего проще: все то же чудесное осеннее утро, листья падают красными перышками на землю. Но тут я услышала музыку. Видно, в часовне^10 начиналась служба или какая-то церемония. Когда я подошла, орган многоголосо взывал, но в ясном воздухе даже многовековая скорбь христианства растворялась воспоминанием, — казалось, и древний инструмент вздыхает как-то умиротворенно. Входить в часовню не хотелось: здесь тоже мог остановить служка, прося показать свидетельство о крещении или рекомендацию декана. И потом, фасады этих грандиозных построек не менее великолепны, чем их интерьер. Да и занятно понаблюдать за прихожанами, как они собираются, входят, выходят, хлопочут у двери часовни, точно пчелы перед летком улья. Многие в мантиях и шапочках, кое-кто с кисточками. Некоторые в инвалидных колясках, другие — помоложе — уже сплюснуты и втиснуты в формы настолько редкостные, что невольно вспоминались гигантские крабы и лангусты, с трудом передвигающиеся по дну аквариума. Я прислонилась к стене — университет и в самом деле казался заповедником редких экземпляров, которые давно вымерли бы, оставь их бороться за жизнь на общей мели. Вспомнились старые истории о деканах, о профессоре, который, услыхав свист, моментально переходил на галоп… и мне страшно захотелось засвистеть, но только я собралась с духом, как почтенная паства скрылась за дверями старой часовни. Теперь постройка была видна мне вся. Вы знаете — ее освещенные ночью купола и башни стоят над холмами, точно мачты застывшего парусника. Когда-то на месте этого четырехугольного двора с ровными клумбами, монолитными зданиями и часовней было болото, заросшее травой, изрытое кабанами. Потом из дальних графств потянулись воловьи и лошадиные упряжки со строительным камнем, и затем эти серые блоки, в тени которых я сейчас стояла, начали устанавливать с великим тщанием один на другой. Художники изготовили стекло для окон, и вот уже наверху застучали мастерками, засновали с цементом и замазкой каменщики. Каждую субботу чья-то рука, наверное, отсыпала им в истертые ладони серебро и золото из кожаного кошелька — должны же они были вечером иметь свои пиво и кости. В этот двор нескончаемым потоком сыпалось золото, подумала я, чтобы камень подвозили без задержки, чтобы строители работали: ровняли, окапывали, рыли и осушали. То был век веры, и денег на закладку прочного фундамента не жалели, и, когда наконец стены были возведены, из кофров королей, королев, вельмож посыпалось еще больше золота — в этих стенах должны были петь гимны и изучать латынь. Короли жаловали земли, монастыри платили десятину. Потом век веры истек, наступил век разума, но поток золота и серебра не оскудел, стипендии и лектуры жаловались по-прежнему щедро. Только изливался весь этот блеск уже не из королевской казны, а из сундуков купцов и фабрикантов, из кошельков людей, которые, скажем, сколотили себе состояние в промышленности, а потом в своих завещаниях воздали сторицей родному университету за науку — новыми стипендиями, новыми кафедрами и лектурами. Отсюда библиотеки и лаборатории, обсерватории, великолепные кабинеты с тончайшими дорогими приборами в стеклянных шкафах — хотя всего несколько веков назад на этом самом месте колыхалось море травы и рылись кабаны. Конечно, фундамент из золота и серебра выглядит внушительно, думала я, обходя университетский двор, из-под асфальта не видно дикой травы. По лестницам бегали мужчины с подносами. На окнах в ящиках рдели пышные цветы. Из внутренних комнат неслись звуки граммофона. Я подумала было… но тут пробили часы, и я потеряла свою мысль. Пора было идти завтракать.

Все же любопытно, как романисты всегда стараются внушить нам, будто главное на званом завтраке — чьи-то блестящие остроты или умные речи. Редкий писатель обмолвится о еде. Такое впечатление, что они никогда не курили сигар, не пили вина и настолько привыкли к супу из семги и жаркому, что договорились не упоминать о них. Сегодня я нарушаю этот молчаливый договор и объявляю, что торжество началось с большого блюда морских языков под белоснежным покрывалом сливок, опаленным там и сям коричневыми пятнышками, как у пятнистого оленя. Затем подали куропаток, но, если при этом слове вам почудилась пара тощих пережаренных птиц на тарелке, вы ошиблись. Куропатки разных пород достойно шествовали, сопровождаемые свитой салатов, острых и сладких соусов, строго по этикету. Рассыпчатый картофель нарезан не толще монеты, сочные головки брюссельской капусты уложены розанчиками. И едва мы одолели жаркое с его пышной свитой, как вышколенный слуга — уж не двойник ли того педеля? — поставил перед нами завернутое в салфетки сладкое: оно вскипало розовой глазурью. Назвать его пудингом, поставив в один ряд с низкородными рисом и тапиокой, было бы оскорблением. Тем временем бокалы успели уже несколько раз вспыхнуть желтым, малиновым, осушиться и снова наполниться. И постепенно там, внутри, где у человека душа, затеплился свет — не напряженный, наэлектризованный блеск, а ровное, глубокое тепло духовного общения. Не надо горячиться, блистать. Быть собой — и только. Мы все на верху блаженства, и нам улыбается Ван Дейк — другими словами, жизнь кажется прекрасной, ее награды — чудесными, обиды и зависти — таким пустяком в сравнении с дружбой и человеческим общением, когда, закурив хорошую сигарету, откидываешься на мягкие подушки у окна.

К сожалению, под рукой не оказалось пепельницы и пришлось украдкой стряхивать пепел в окно — если бы не это маленькое обстоятельство, никто, наверное, не заметил бесхвостую кошку. Внезапное появление этого куцего зверька на университетской лужайке изменило разом мой праздничный настрой. Точно на все легла тень. Или отличное вино постепенно ослабляло чары? Не знаю, но, когда я увидела в центре газона застывшую бесхвостую кошку, будто о чем-то вопрошающую мир, я ощутила какую-то пустоту, потерю. Но с чего вдруг? — спросила я, прислушиваясь к разговору гостей. И чтобы ответить себе на этот вопрос, я должна была выйти мысленно из комнаты и вернуться в прошлое — в довоенные годы — и вспомнить атмосферу тех прошлых званых завтраков. Комнаты были вроде этих, но все остальное, казалось мне, было другим. Сейчас рядом со мной шумела молодая компания, мужчины, женщины, разговор шел гладко, свободно, как бы шутя. Я невольно сравнивала сегодняшнюю беседу с теми довоенными встречами и в какую-то минуту решила, что мои сомнения напрасны: тот разговор и нынешний — родные братья. Все по-старому, только вот… и я стала напряженно вслушиваться в журчащий за словами поток. Да, вот оно, вот что изменилось. До войны на таких званых завтраках люди говорили вроде то же самое, но звучало это иначе из-за мелодичного, волнующего, невнятного напева, который был дороже любых слов. Можно ли его выразить? Думаю, что да — с помощью поэтов. Я открыла лежащую рядом книгу и случайно попала на Теннисона. Он пел:

С гелиотропа у ограды

Упала светлая слеза.

Ко мне, моя любовь, отрада.

Ко мне, мой день, моя судьба.

Роза кричит: «Она ближе, ближе»,

И плачет другая: «Ушла».

Шпорник кивает: «Я слышу, слышу»,

И лилия шепчет: «Сюда»11.

Неужели мужчины напевали это на званых завтраках перед войной? А женщины?

Мое сердце ликует, как птица,

Что свила гнездо у стремнины.

Мое сердце, как яблоня, — низко

Клонит ветви с плодами литыми.

Мое сердце — как теплая раковина,

Что играет радугой в море.

Мое сердце — воля и радость

От любви, нахлынувшей полно^12.

Неужели женщины это напевали на званых завтраках перед войной?

Это показалось мне до того забавным, что я рассмеялась и, чтобы как-то объяснить свой смех, показала гостям на бесхвостую кошку за окном — бедняга и в самом деле выглядела нелепо. Она уродилась такой или это несчастный случай? На острове Мэн есть бесхвостые кошки, но они редкостней, чем мы думаем. Это странное животное, больше чудно́е, чем красивое. Все-таки удивительно, как много значит «хвостик» — слова, что люди говорят друг другу на прощание, одеваясь в передней.

В этот день завтрак у гостеприимных хозяев затянулся. Чудесный октябрьский день уже увядал, когда я шла по аллее к выходу. За моей спиной смыкались ворота, повсюду щелкали хорошо смазанные замки: педели прятали свою сокровищницу на ночь. Сразу за аллеей начинается дорога — если пойти по ней и не спутать поворот, попадешь в Фернхем. Впрочем, куда спешить, обед будет не раньше половины восьмого. Да и вряд ли захочется есть после такого сытного завтрака. А клочок поэзии все бьется в памяти, и ноги невольно попадают в такт. Душа моя пела:

С гелиотропа у ограды

Упала светлая слеза.

Ко мне, моя любовь, отрада^13, —

подгоняя меня вперед. А потом в другом ритме, над бурными водами плотины:

Мое сердце ликует, как птица,

Что свила гнездо у стремнины.

Мое сердце, как яблоня, — низко…14

Какие поэты, вырвалось у меня в темноте, какие были поэты!

Обидевшись за наш век, я стала сравнивать, хотя это глупо и бессмысленно, прошлую поэзию с современной. Можно ли сегодня назвать двух поэтов, равных Теннисону и Кристине Россетти? Но их и сравнивать нельзя, отвечала я самой себе, глядя в водоворот плотины. Поэзия Россетти и Теннисона будит в нас такой порыв и восторг потому, что чувство, которое она празднует, знакомо каждому человеку (не по довоенным ли завтракам?). В нем не сомневаешься, его не сравниваешь со своими новыми впечатлениями. На такую поэзию откликаешься легко, привычно. И совершенно иное — у современных поэтов. Они как бы выхватывают у нас еще не остывшее чувство. Его трудно узнать, часто почему-то его пугаешься. Пристально следишь за ним, ревниво и недоверчиво сравниваешь со старым, знакомым. В этом трудность современной поэзии, из-за нее не вспомнить у хорошего поэта более двух строк… И из-за моей забывчивости вопрос повис в воздухе. И все же почему, настаивала я, шагая напрямик, мы больше не напеваем тихо на званых завтраках? Почему умолк Альфред:

Ко мне, моя любовь, отрада?15

И Кристина не отзывается:

Мое сердце — воля и радость

От любви, нахлынувшей полно?16

Обвинять ли войну? Пушки ударили в августе 1914-го — и лица мужчин и женщин предстали такими подурневшими в глазах друг друга, что романс оборвался? Конечно, было страшным ударом увидеть лица наших законодателей при свете рвущихся бомб, особенно женщинам с их иллюзиями относительно культуры, цивилизованности и пр. Какими безобразными они показались — немцы, англичане, французы, какими тупыми! Но как бы то ни было, иллюзия, вдохновлявшая Теннисона и Кристину Россетти так страстно петь о любви, ныне редкость. Достаточно оглянуться вокруг, почитать, прислушаться, вспомнить. Но зачем «обвинять», если то была иллюзия? Почему не оправдывать катастрофу, если она покончила с иллюзиями и установила истину? Ибо истина, подумала я, и… проскочила, в поисках истины, поворот на Фернхем. Нет, в самом деле, как отличить истину от иллюзии? — задавала я себе вопрос. Скажем, вон те дома — в сумерках праздничные, манят маяками окон, а наутро хозяева их, опухшие, неряшливые, копошатся за выпивкой и мелкой торговлей — какое из этих лиц истинное? А ивы, река, сады по берегам, вечерами серые, а на солнце золотые и багряные, — где тут истинное, где мнимое?.. Но я не буду утомлять вас рассказом о том, как петляла в потемках моя мысль: дорога эта не имела конца, и вскоре я поняла свою ошибку и вернулась к Фернхему.

Стоял, как я уже сказала, октябрь, и мне не к лицу менять время года и описывать сирень, шафран, тюльпаны и другие весенние цветы: так я рискую потерять ваше уважение и запятнать честное имя литературы. Все говорят, литература должна придерживаться фактов, и чем факты точнее, тем она правдивее. Поэтому пусть — стояла осень, и листья желтели и падали, разве чуть быстрее, чем раньше, наступил вечер (точнее, семь часов двадцать три минуты), и подул ветер (не какой-нибудь, а юго-западный). Но что-то странное творилось вокруг…

Мое сердце ликует, как птица,

Что свила гнездо у стремнины.

Мое сердце, как яблоня, — низко

Клонит ветви с плодами литыми^17.

Поэзия ли Кристины Россетти виновата в проделках фантазии (то, конечно же, фантазия) — но, когда я подошла к садовой ограде, за нею цвела сирень, мелькали бабочки-белянки и в воздухе пахло пыльцой. Дул ветер, из какой части света, не знаю, но он поднимал ранние листья, и те вспыхивали серебристо-серым. Был сумеречный час, когда цвета острее и пурпур и золото бьют в стекла окон ударами взволнованного сердца. Когда непонятно, почему красота мира, открывшаяся и уже обреченная (я вошла в сад: калитка настежь и вокруг ни педеля), — обреченная красота оттачивается смехом, оттачивается болью, разрывая сердце. Сады Фернхема лежали передо мной в весенних сумерках, дикие и просторные; в высокой траве будто разбрызганы, небрежно выплеснуты нарциссы и колокольчики: непокорные, как в лучшие свои часы, они волновались и бились под ветром, обнажая корни. Окна дома — крошечные иллюминаторы в толще красного кирпича — то желтели, то серебрились под быстро проплывавшими весенними тучами. Кто-то качался в гамаке — или мне только померещилось в сумраке? — кто-то рванулся по траве к дому — неужели некому остановить? И затем на террасе возникла — точно вырвалась глотнуть воздуху, взглянуть на сад — женская согнутая фигура, грозная и смиренная. Высокий лоб, изношенное платье — ужели это она, знаменитый ученый, сама Дж. X.?18 Все притихло и напряглось; казалось, газовый шарф лежавших над садом сумерек разорвала, сверкнув, то ли звезда, то ли сабля — словно ударила какая-то жуткая реальность, предательски вывернувшаяся из самого сердца весны. Ибо юность…

«Ваш суп». Я сижу в столовой. Идет обед. Весна только померещилась, на самом деле октябрьский вечер. Всех собрали в огромном зале. Время обедать. Есть суп. Простой бульон. На нем не пофантазируешь. Можно, конечно, поискать рисунок на дне тарелки — налитая жидкость прозрачна как слеза. Но рисунка нет. Простая тарелка. Дальше говядина с картошкой и зеленью — вечная постная троица, напоминающая о говяжьих крестцах, грязном базарном прилавке, увядшей капусте, торговле из-за каждого пенса и женщинах с кошелками утром по понедельникам. Никто не ропщет, пища здоровая, всем хватает — у семей английских шахтеров наверняка и того нет. Дальше чернослив с драченой. Нет, все-таки есть на свете люди, способные расщедриться хотя бы на чернослив, пусть он и черств, и черен, как сердца скупцов, экономивших всю жизнь на вине и тепле камина и ни гроша не уступивших бедняку. Затем бисквиты и сыр, и по столу пошел гулять кувшин с водой: бисквиты вообще сухие, а эти были просто камень. Всё. Еда окончена. Отодвинули стулья, заходила взад и вперед турникетная дверь, и вот уже зал стоит чистенький, приготовленный для утренней трапезы.

По коридорам и лестницам колледжа, распевая и хлопая дверями, шла юность Англии. И поскольку я чужая в Фернхеме, как, впрочем, и в любом другом колледже, у меня язык не повернулся сказать Мери Сетон^19 (мы поднялись к ней в комнату): «Невкусный обед, почему было не пообедать здесь, одним?» Не пристало гостю копаться в хозяйственных уловках этого приветливого, неунывающего дома. Нельзя обижать хозяев. И я замялась, разговор повис в воздухе. Таков человек — сердце, тело, мозг у него вперемешку, а не разложены по ящичкам, как, несомненно, будет через миллион лет, и потому без хорошего обеда разговор не клеится. Пообедал плохо — плохо думается, плохо любится, не спится. От говядины и чернослива в душе не затеплится свет. Мы вроде бы на верху блаженства, и нам, может быть, улыбнется когда-нибудь Ван Дейк — неопределенные и несмелые мысли порождают съеденные на ночь чернослив с драченой. К счастью, у моей подруги, она естественник, была припасена бутылка вина (правда, неплохо было бы начать с морских языков и куропаток, но где они?!) — так что, устроившись с рюмкой у камина, можно отыграться за прожитый день. Через минуту мы уже порхали вокруг тех интересных тем, что приходят в голову за время отсутствия некоторых персон и, естественно, обсуждаются при встрече, — кто-то женился, кто-то нет, один думает так, другой иначе, один неузнаваемо переменился к лучшему, другой на удивление испортился — со всеми вытекающими выводами о человеческой природе и нашем удивительном мире. Но скоро я смущенно заметила, что мысли мои бродят далеко, словно какой-то властный, могучий поток отвлекает меня от разговора. Испания, Португалия, книги, бега — все это было очень интересно, но меня задевала за живое только маленькая картина пятисотлетней давности: на крыше часовни копошатся каменщики, а внизу короли и знатные вельможи подносят мешки с золотом и ссыпают его под стены. И рядом — другая картина: тощие коровы, грязный рынок, увядшая зелень, стариковские жилистые сердца. Почему-то в моем воображении они всегда оживали вместе, кажется, без всякой связи, и я ничего не могла с собой поделать. Еще немного, и разговор зашел бы в тупик. Оставалось одно — высказаться немедленно, чтобы наваждение исчезло, испарилось, рассыпалось трухой, как череп короля, чей гроб вскрыли в Виндзоре^20. И я рассказала Мери о каменщиках на крыше часовни, о королях и вельможах, не жалевших золота на фундамент, о нынешних финансовых магнатах, которые вкладывают в дело уже не самородки и грубые слитки, а чеки с бонами. В Оксбридж вложены несметные сокровища, сказала я, — а что же Фернхем? Что лежит под его славным кирпичом и диким, заросшим садом? Откуда простая посуда, из которой мы ели? Говядина (вырвалось у меня невольно), чернослив с драченой?

Видишь ли, начала Мери, в 1860 году… да ты знаешь эту историю, заметила она с неохотой. Сняли женщины комнаты, выбрали комитет, организовали подписку, разослали письма. Потом на собраниях зачитывали ответы подписчиков: такой-то дает столько-то, такой-то ни пенса. В «Сэтерди ревью» назвали все это глупой затеей! Чем будем расплачиваться за услуги? Может, устроить благотворительный базар? Есть у кого-нибудь на примете хорошенькая девушка для первого ряда? А как на это посмотрел бы Джон Стюарт Милль?21 Кто возьмется уговорить редактора N напечатать письмо? Кто поедет заручиться поддержкой леди N? Но она в отъезде. Примерно так — медленно, преодолевая сопротивление, тратя силы, здоровье, время — действовали женщины шестьдесят лет назад. И все-таки после долгой борьбы им удалось насобирать те тридцать тысяч[1]. Сама понимаешь, улыбнулась Мери, мы не можем позволить себе вина, куропаток и слуг с подносами. Не говоря уже о диванах и отдельных комнатах. «С удобствами придется обождать»[2], — прочитала она по какой-то книге.

На минуту мы с Мери задумались о женщинах, которые никогда не держали в руках две тысячи фунтов, а тридцать тысяч собирали годами, и нам стало горько от такой постыдной нищеты. Чем же занимались наши матери? Носы пудрили? Разглядывали витрины? Щеголяли под солнцем в Монте-Карло? В комнате у Мери на камине стояли фотографии. Возможно, ее мать — если это она — и любила развлечься на досуге (тринадцать детей от приходского священника!), только на ее лице почему-то не осталось следов беззаботной и веселой жизни. Скромная пожилая женщина в клетчатой шали с брошью; сидя на плетеном стуле, она с доброй, напряженной улыбкой смотрит на спаниеля, словно знает заранее, что он дернется в самый неподходящий момент. А если бы она зарабатывала деньги — скажем, на производстве искусственного шелка — или играла бы на бирже и оставила Фернхему двести или триста тысяч? Мы чувствовали бы себя вольготно этой ночью, обсуждали бы проблемы физики, или археологии, или ботаники, антропологии, строение атома, астрономию, теорию относительности, географию. Если бы только наши матери научились в свое время великому искусству делать деньги и завещали их потом своим дочерям на звания и стипендии, как это делали для своих сыновей отцы, мы бы сегодня отлично поужинали птицей и бутылкой вина одни; и будущее представлялось бы нам надежным и безоблачным под сенью какой-нибудь высокооплачиваемой профессии. Мы бы исследовали, писали, бродили по древним уголкам земли, сидели у подножия Парфенона или шли бы к десяти на службу и в половине пятого возвращались пописать стихи. Только… здесь в наших рассуждениях возникла заминка — если бы наши матери с пятнадцати лет пошли работать… не было бы Мери. Что Мери думает об этом, спросила я. За окном стоит октябрьская ночь, ясная, тихая, только одна или две звездочки мерцают в желтеющих ветвях. Готова ли Мери отказаться от настоящего? Пожертвовать ради Фернхема своими детскими воспоминаниями об играх и ссорах в горах Шотландии, об ее чистейшем воздухе и коврижках (у них была большая, счастливая семья)? Потому что, если женщины начнут вкладывать деньги в колледжи, семьям придет конец. Делать деньги и рожать дюжину детей — ни один человек такое не вынесет. Рассмотрим факты, сказали мы. Сначала девять месяцев до рождения ребенка. Затем три или четыре месяца его надо кормить, а дальше лет пять с ним надо заниматься. Вы же не предоставите ребенка улице. Те, кто бывал в России и видел, как бегают без присмотра русские дети, говорят, что картина эта не из приятных. Еще говорят, человеческая природа оформляется между годом и пятью. Так если б твоя мать делала деньги, спросила я Мери, разве тебе было бы что вспомнить о детских ссорах и играх, о Шотландии, ее чудесном воздухе, коврижках и всем остальном? Праздные вопросы — тебя бы просто не существовало. Как и без толку размышлять о том, что было бы, если б наши матери накопили деньги и вложили их в строительство колледжа или библиотеки: женщинам ведь негде было зарабатывать, а если кому-то и случилось бы заработать, эти деньги по закону им не принадлежали. Только в 1880 году, то есть сорок восемь лет назад, женщина стала законной хозяйкой своих пенсов. Во все предыдущие века ее деньги были собственностью мужа — уже из-за одного этого она не стала бы играть на бирже. Раз выигранные деньги все равно будут не мои, а его, рассуждала она, и пойдут на учреждение стипендии или звания в мужском колледже, какой мне интерес зарабатывать? Пусть он этим и занимается.

Но кто бы ни был виноват, ясно, что наши матери по какой-то причине дело загубили. Ни пенса на «удобства», на куропаток и вино, газоны с педелями, книги и сигары, библиотеки и досуг. Самое большее, что они сумели, — это возвести голые кирпичные стены.

Так мы разговаривали с Мери, как беседуют вечерами тысячи людей у окна, глядя на купола и башни прославленного города. В осеннем лунном свете он был таинствен, прекрасен. Старые, точно убеленные сединою, камни. Думалось о бесценных собраниях книг, о портретах прелатов и вельмож на панелях красного дерева. О витражах, отбрасывающих на асфальт странные круги и полумесяцы; фонтанах, траве, о тихих комнатах окнами в квадратные оксбриджские дворики. И еще — простите мне эту прозу — о восхитительных сигаретах, винах, глубоких креслах и мягких коврах. О той атмосфере цивилизованности, радушия, достоинства, которая приходит только с комфортом, с роскошью, привычкой к уединению. Разумеется, наши матери не дали нам ничего подобного — наши нищие матери, еле добывшие тридцать тысяч фунтов, обремененные дюжиной детей от приходских священников.

Я пошла назад в гостиницу и, идя темными аллеями, перебирала в памяти события дня, как всякий после работы. Почему у миссис Сетон не оказалось для нас денег? Как действует на сознание человека нищета? Как влияет на его развитие достаток? Вспомнила ученых старцев в шляпах с кисточками, которые, услышав свист, немедленно пускаются в галоп. И гудевший в часовне орган, и запертые двери библиотеки. Думала о том, что неприятно, когда тебя выставляют, но гораздо хуже, если держат взаперти. О том, что один пол процветает, а другой нищ и неуверен в завтрашнем дне. Что у одних традиция, а за другими — пустота, и как это может сказаться на развитии писателя… Пока наконец не решила: «Хватит!» — и, скомкав измятую оболочку дня со всеми спорами, насмешками, обидами, запустила ею в изгородь. В ночном пустынном небе вспыхивали тысячи звезд. Казалось, ты один среди непостижимого людского общества. Все давно спали — кто вытянувшись, кто ничком. Ни души на улицах Оксбриджа. Даже дверь в гостиницу некому открыть, спят коридорные — и тут она сама, точно по волшебству, передо мной отворилась.

Глава 2

А теперь попрошу вас представить другую картину: лондонский листопад, мы поднимаемся мысленно над уличным потоком шляп, машин, автофургонов и заглядываем в одну из тысяч обыкновенных лондонских комнат, окнами выходящую в такие же окна напротив, и в глубине ее видим на столе пустой листок, на котором выведено крупно: «ЖЕНЩИНЫ И ЛИТЕРАТУРА», и ни слова больше. После Оксбриджа поход в библиотеку Британского музея казался неизбежным. Надо профильтровать свои впечатления, отделив все случайное, наносное, и дойти до драгоценных крупиц истины. Столько вопросов зароилось в голове после тех памятных завтрака и обеда в Оксбридже! Почему мужчины пьют вино, а женщины воду? Почему они процветают, а мы остались нищими? Как влияет на литературу нищета? Какие условия необходимы для создания произведений искусства? Но все ищут ответы, а не вопросы. За ответами же идут к ученым, к тем умудренным и беспристрастным, что, поднявшись над бренной суетой, оставили человечеству плоды своего разума в трудах, собранных в библиотеке Британского музея. Если истины нет на полках Британского музея, то где ж ее искать? — спросила я, беря блокнот и карандаш.

И с этими вопросами я пустилась за истиной. День был не сырой, но унылый, и на улицах рядом с музеем уже зияли угольные ямы, куда сгружали мешки с углем. У дверей пансионов прямо на асфальте лежали сваленные грудой коробки со скарбом итальянского или швейцарского семейства, заехавшего в Блумсбери^22 то ли в поисках счастья, то ли просто перезимовать. Со всех сторон неслись выкрики торговцев. Одни кричали наперебой, предлагая свой товар, другие пели. Лондон был похож на цех или станок. Мы все сновали челноками туда и сюда, словно выделывая на его простой основе какой-то немудрящий узор. Британский же музей был цехом особым.

Открывается входная дверь, и человек, встав под громадный музейный купол, чувствует себя ничтожной мыслью в гигантском лбу, обвитом пышной вязью прославленных имен. Идет к конторке, берет бланк, открывает томище каталога — и….. Это пятиточие означает пять долгих минут столбняка, удивления и, наконец, озадаченности. Представляют ли женщины, сколько о них ежегодно пишут мужчины? Известно ли им, что они самый обсуждаемый на свете зверь? Я пришла в библиотеку с блокнотом и карандашом, рассчитывая: почитаю всё утро, и в полдень истина будет у меня. Но я вижу, надо быть стадом слонов, скопищем пауков, чтобы все это осилить, — в ужасе я представила самых выносливых и многоглазых животных. Чтобы только отделить зерна от плевел, мне понадобились бы стальные когти и железный клюв. Искать крупицы истины среди этой бумажной массы? — спросила я растерянно и пробежала глазами длинный список книг. Названия — и те ставили в тупик. Понятно, когда вопросами пола занимаются биологи и медики, но, к моему неизъяснимому удивлению, женским полом интересовались все, кому не лень: эссеисты и ловкие писаки, молодые люди со степенью магистра искусств и люди без степени, все достоинство которых только в том, что они мужчины. Некоторые заглавия были с виду легкомысленными и шутливыми, но большинство серьезными и назидательными. В воображении рисовались строгие директора школ и священники на трибунах и амвонах, рассуждающие о женщинах с таким красноречием, что никаких регламентов не хватит. Странное явление, причем свойственное лишь мужчинам, — я специально проверила на букву «ж». Женщины не пишут о мужчинах, вздохнула я облегченно, потому что, если бы мне пришлось прочитать все, что те и другие написали друг о друге, боюсь, что кактус, который расцветает раз в столетие, успел бы дважды отцвести, а я бы все сидела. И вот, выбрав наугад несколько книг, я отослала заполненные бланки и стала ждать за своим столиком среди таких же, как я, охотников до истины.

И все же чем объяснить эту разницу? — думала я, черкая каракули на чистых бланках. Почему, судя по каталогу, женщины больше интересуют мужчин, чем мужчины женщин? Очень странный факт, и я попробовала себе представить, кто пишет о женщинах. Старики или молодые, женатые или холостяки, алкоголики, горбатые… В каком-то смысле лестно оказаться в центре внимания, если, конечно, его оказывают не одни лишь уроды и калеки, — предавалась я вольным мыслям, пока на мою конторку не обрушилась лавина книг. И начались мучения. Разумеется, оксбриджский студент умеет прямо гнать вопрос, пока не найдет ответ, словно баран — загончик. Рядом, например, сидел студент и старательнейше списывал с учебника. Чувствовалось, что он каждые десять минут извлекает не крупицы — слитки благородного металла. Он даже покряхтывал от удовлетворения. А тот, кто не прошел университетской выучки? Его вопрос не побежит овцой в загон, а шарахнется в сторону, как стадо, перепуганное сворой гончих. Профессора, директора, социологи, священники, романисты, эссеисты, журналисты, господа, все достоинство которых только в том, что они мужчины, — все травили мой простой вопрос: «Почему женщины нищие?» — пока он не рассыпался на пятьдесят вопросов и все пятьдесят не бросились очертя голову в поток и сгинули. Мой блокнот был весь исписан. Чтобы вы лучше поняли мое состояние, я зачитаю страничку. Она называлась ясно и просто: «Женщины и бедность», но дальше шло нечто такое…

Положение в Средние века…

Амазонки Фиджи…

Были предметом культа…

Морально неустойчивы…

Идеалистки…

Более ответственны…

Половая зрелость у жительниц тихоокеанских островов…

Хороши собой…

Приносились в жертву…

Малый объем черепной коробки…

Большая активность подсознания…

Меньший волосяной покров…

Моральная, умственная и физическая неполноценность…

Любовь к детям…

Дольше живут…

Более слабая мускулатура…

Сила привязанности…

Тщеславны…

Легче поддаются воспитанию…

Мнение Шекспира…

Мнение лорда Беркенхеда…

Мнение декана Айнджа…

Мнение Лабрюйера…

Мнение д-ра Джонсона…

Мнение г-на Оскара Браунинга…

Здесь я перевела дух и приписала на полях: «И почему это Сэмюэл Батлер говорит: „Умный мужчина никогда не скажет, что он думает о женщинах“?23 По-моему, умные мужчины ни о чем другом и не говорят». Но главное, что они думают все по-разному, — я откинулась на спинку стула, уже обозленно глядя в необъятный купол библиотеки. Например, Поуп^24: «У большинства женщин нет ни капли характера». А вот Лабрюйер^25: «Les femmes sont extrêmes, elles sont meilleures ou pires que les hommes»[3]. Явное противоречие у проницательнейших наблюдателей-современников. Способны женщины к наукам? Наполеон считал, что не способны. Д-р Джонсон был другого мнения[4].

Есть ли у женщины душа? Находятся дикари, которые говорят: нету. Другие, наоборот, считают женщин чуть не святыми и поклоняются им[5]. Одни мудрецы заявляют, что женщины неразумнее мужчин, другие — что они глубже. Гёте чтил их, Муссолини презирает. Кажется, во все времена мужчины думали о женщинах, и думали по-разному. Ничего не поймешь — с досадой я глядела на соседа, аккуратненько выводившего итог под А, В и С, тогда как мой блокнот бунтовал противоречивыми цитатами. Неприятно, глупо, обидно. Истина прошла сквозь пальцы, как песок. Вся до крупинки.

Нельзя же мне пойти домой, размышляла я, и выдать за серьезное изучение проблемы женщины и литературы рассуждения о том, что у женщин волосяной покров меньше, чем у мужчин, или что у жительниц тихоокеанских островов половая зрелость наступает в девять… или девяносто лет? — даже почерк совсем развинтился. Стыдно после целого утра работы показывать какую-то чепуху. И если я не откопала истину о Ж в прошлом (так я сокращенно стала называть женщину), то зачем беспокоиться о ее будущем? Нет, видно, пустая это трата времени — обращаться к многочисленным ученым, крупным специалистам в области женского вопроса и влияния женщин на политику, детей, зарплату, нравственность и так далее. Их книг и раскрывать не стоило.

Размышляя, я рассеянно водила карандашом по бумаге вместо того, чтобы писать заключение, как мой сосед. Вырисовывалось чье-то лицо, чья-то фигура. Да ведь это же профессор фон X, высиживающий свой монументальный опус «Умственная, нравственная и физическая неполноценность женского пола». Профессор вышел у меня очень некрасивым. Толстый, с огромной челюстью, глазки узкие, лицо багровое. По его выражению было видно — он рассержен; всаживает перо в листок, словно хочет прикончить одну зловредную букашку — и уже прикончил, да показалось мало, требует новой жертвы, и все равно у него, видно, оставался повод сердиться и раздражаться. Может, из-за супруги? — подумала я, разглядывая набросок. Она влюбилась в кавалериста? Стройного, элегантного, в каракулевой бурке? А может, если принять Фрейда, над его колыбелью расхохоталась прелестная шалунья? Потому что и в детстве, наверное, профессор на всех дулся. Как бы ни было, у меня он вышел очень злым и очень гадким со своей книгой об умственной, нравственной и физической неполноценности женского пола. Рисовать картинки — конечно, праздный способ подводить итоги. Но бывает, именно в минуту праздности, полудремы правда и выходит наружу. Простейшее психологическое действие — не сравнить с психоанализом — открыло мне, что своего профессора я набросала осерчав. Моим карандашом незаметно овладел гнев. Только откуда он взялся? Интерес, растерянность, веселье, скуку — все эти чувства я хорошо помню. Но гнев?.. Неужели он затаился гадюкой? Да, отвечал рисунок. Он ясно указывал, откуда исходил этот злой дух: из безоговорочного заявления профессора о моей умственной, нравственной и физической неполноценности. И — заколотилось сердце, запылали щеки. Я вспыхнула от гнева. Естественная человеческая реакция, хотя, может, и глупая. Кому понравится, если про него за глаза сказать, что он от природы ниже самого скромного представителя человеческого рода? Я взглянула на сопящего рядом студента, в мятом галстуке, две недели не бритого. В каждом сидит какое-то глупое тщеславие. Так уж устроен человек, подумала я, быстро зачеркивая свой набросок сердитого профессора. И вот он уже не профессор, а неопалимый куст или хвост пылающей кометы — словом, призрак, лишенный смысла и человеческого подобия. Вязанка хвороста, зажженная на Хемстед-Хит^26. Итак, я нашла причину своего гнева, и его как рукой сняло. Но любопытство осталось. Чем объяснить негодование профессоров? Чего они сердятся? Когда доходило до анализа их сочинений, в них всегда оказывалась примесь пыла. Эта запальчивость принимала различную окраску — сатирическую, сентиментальную, прорывалась то в излишней строгости, то в любопытстве. И был еще один элемент, который сразу не распознаешь. Гнев — так я его определила. Только он давно уже перекипел и смешался с разными другими чувствами. Судя по странным последствиям, то был каверзный и замаскированный гнев, а вовсе не праведный и искренний.

Как бы ни было, все эти книги мне ни к чему, подумала я, оглядев кипу на моем столе. Они никчемны, так сказать, в научном плане, хотя житейски в них очень много поучительного, развлекательного, скучного и очень странного насчет островитянок Фиджи. Они написаны в запальчивости, а не в холодном свете истины. Поэтому пусть лучше возвращаются на стол библиотекаря и разбегаются по своим ячейкам в громадном улье книгохранилища. Я же из утренних поисков вынесла один-единственный факт: профессора сердятся. Но почему — я уже вернула книги и стояла под колоннадой среди голубей и доисторических каноэ, — почему они сердятся? И, не переставая задавать себе этот вопрос, побрела завтракать. Что в действительности скрыто за профессорским гневом? Над этой задачкой поломаешь голову, пока тебя обслуживают в кафе неподалеку от музея. Кто-то из посетителей забыл на стуле утренний выпуск вечерних новостей, и скуки ради я начала его просматривать, дожидаясь своего заказа. Через всю страницу заголовок: кому-то повезло в южноафриканской партии. Буквочки помельче сообщали, что Чемберлен прибыл в Женеву. В подвале мясника найден топор с присохшими человеческими волосами. Г-н судья по делам разводов выступил вчера в суде с речью против бесстыдного поведения женщин. Мелькали и другие новости. Где-то в Калифорнии с головокружительной высоты спустили кинозвезду — она повисла в воздухе. Погода сохранится пасмурная. Попадись газета инопланетянину, он даже из этих разрозненных фактов понял бы, что Англия под башмаком у патриарха. Только безголовые не замечали повсеместного засилья профессора. Ему принадлежат власть, и деньги, и влияние. Он — владелец этого утреннего выпуска, его редактор и замредактора. Он — министр иностранных дел и судья. Он — удачливый игрок в крокет и хозяин яхт. Он стоит во главе компании, что выплачивает пайщикам двести процентов прибыли. Он завещает миллионы на нужды богаделен и колледжей, в которых сам же председательствует. Он подвесил в воздухе киноактрису. И он будет решать, человеческие ли волосы на топоре, виновен или невиновен подсудимый, казнить его или оправдать. Ему подвластно все, кроме, разумеется, погоды. И тем не менее он сердится. И я знаю почему. Читая его книгу о неполноценности женщин, я невольно думала о нем самом, а не о предмете разговора. Там, где спор ведется беспристрастно, спорящий думает лишь о сути, и тогда читатель тоже начинает думать о сути. Напиши профессор бесстрастно о женщинах, приведи он неопровержимые доказательства их неполноценности, не пожелай он с самого начала представить результат именно таким, а не другим, никто и не вспылил бы. Принял бы за факт, как то, что горох зеленый, а канарейки желтые. Быть по сему, ответила бы я. Но я рассердилась, ибо он горячился. Нелепо все-таки, — думала я, читая обратную сторону газеты, у человека столько власти, а он сердится. А может, гнев — это бес в услужении у власти? Например, богатые часто гневаются, потому что видят в нищих угрозу своему богатству. Профессора, или точнее назвать их патриархами, возможно, сердятся поэтому же или по другой причине, спрятанной чуть глубже. Они могут быть и не гневливы — часто, наоборот, восторженны, преданны, безупречны в личной жизни. Возможно, нажимая на неполноценность женщин, профессор фон X пекся не столько об истине, сколько о своем личном первенстве. Для него это бесценный алмаз, потому он защищал его с такой запальчивостью. Людская жизнь — вон за окном идут прохожие, выставив вперед плечо, — это борьба, напряженная, бесконечная. Она требует гигантской силы и отваги. А еще больше, при нашей привязанности к иллюзиям, — уверенности в самом себе. Без самоуверенности мы как младенцы в колыбели. А как быстрей развить в себе это загадочное, бесценнейшее свойство? Считать других ниже себя. Чувствовать за собой врожденное превосходство — скажем, богатство, или титул, или римский нос, или дедушкин портрет кисти Ромнея, — фантазия человеческая неистощима на всевозможные уловки самовозвышения. Так и патриарху, чтобы ему и дальше подчинять себе других, дальше властвовать, жизненно необходимо ощущение, что огромная масса людей, фактически половина человечества, ниже его патриаршего высочества. Должно быть, это и вправду один из главных источников его силы. Но перейдем от этого наблюдения к реальной жизни. Не послужит ли оно ключом к ежедневно отмечаемым психологическим загадкам? Например, недавний случай с Z — культурнейший, скромнейший из мужчин листал книгу Ребекки Уэст^27 и вдруг вскочил как ужаленный: «Отъявленная феминистка! Она считает мужчин снобами!» Восклицание изумило меня — если мисс Уэст и отозвалась нелестно по адресу другого пола, отчего сразу «отъявленная»? Это не просто крик уязвленного самолюбия, это протест против малейших нарушений его веры в себя. Все эти века женщина служила мужчине зеркалом, способным вдвое увеличивать его фигуру. Без такой волшебной силы земля, наверное, и по сей день оставалась бы джунглями. Мир так никогда бы и не узнал триумфов бессчетных наших войн. Мы по-прежнему сидели бы в пещерах и царапали фигурки оленей на обглоданных костях либо меняли кремень на овчину или какое-нибудь другое незатейливое украшение, пленившее наш детский вкус. История не знала бы ни Суперменов, ни отмеченных Перстом Судьбы. Некого было бы короновать и обезглавливать. Не знаю, как в цивилизованных галактиках, а в мире жестких и сильных личностей без зеркал не обойтись. Потому Наполеон и Муссолини и настаивают на низшем происхождении женщины: ведь если ее не принижать, она перестает возвеличивать. Отчасти это объясняет, почему мужчинам так необходима женщина. И почему им так не по себе от ее критики. Почему ей нельзя сказать им: это скучная книга, это слабая картина. Любое ее слово обидит и разгневает их куда больше, чем если бы то же самое сказал критик-мужчина. Слово правды — и господин в зеркале съеживается; он уже не столь жизнеспособен. Как же ему дальше жить, слыть знатоком, сеять свет среди непросвещенных, издавать законы, писать книги и, вырядившись, говорить спич на торжественном банкете, если дома за завтраком и обедом ему не дали вырасти в собственных глазах по крайней мере вдвое? Так думала я, катая хлебный мякиш, помешивая кофе, глядя на людей за окном. Зеркальный призрак жизненно необходим, он подстегивает мужчину, стимулирует его нервную систему. Отставьте зеркало, и мужчина, того гляди, умрет, как наркоман без дозы кокаина. Половина прохожих шагает на работу под властью этой иллюзии, думала я. Утром под ее теплыми лучами надевают они пальто и шляпы. На улицу выходят бодрые, уверенные, что будут желанными гостями на званом чае у мисс Смит; они, еще стоя на пороге гостиной, внушают себе: «Здесь каждый второй ниже меня» — и вступают в разговор с тем самомнением, с той самоуверенностью, которые так глубоко сказываются на жизни общества и наводят человека на любопытные мысли.

Эти размышления на опасную и увлекательную тему психологии другого пола — я надеюсь, вы исследуете ее, когда у вас будет пятьсот фунтов в год, — прервал официант со счетом. С меня пять шиллингов и девять пенсов. Даю официанту десятишиллинговую банкноту, и он идет за сдачей. А в кошельке лежит еще одна купюра. Я ее потому заметила, что до сих пор дивлюсь способности своего кошелька автоматически выдавать банкноты. Общество кормит меня, поит, дает мне постель и крышу над головой в обмен на известное число бумажек, оставленных мне тетей — тоже Мери Бетон.

Дело в том, что моя тетя свернула себе шею, гарцуя перед изумленной бомбейской публикой. Известие о наследстве дошло до меня ночью, почти одновременно с принятым законом об избирательном праве женщин. По почте пришло письмо поверенного, из которого я узнала, что мне завещано пятьсот фунтов в год. Из двух этих событий — обретения наследства и права голоса — деньги казались куда важнее. На что я раньше жила? Попрошайничала по редакциям, тут сообщишь о выставке ослов, там о бракосочетании, конверты надписывала, слепым старушкам читала, искусственные цветы делала, детишек азбуке учила за гроши. Вот, собственно, почти все занятия, доступные женщинам до 1918 года. Описывать этот поденный труд нет надобности, — вероятно, вы знали женщин, которые им занимались; рассказывать о трудностях жизни на такой заработок тоже, думаю, нет смысла, — возможно, вы пробовали. Но что меня до сих пор преследует хуже любых напастей, так это ад страха и озлобленности, который постепенно во мне вызрел. Все время делать работу, противную себе, и делать по-рабски, льстя и заискивая, — тогда это казалось необходимым, и ставки слишком высоки, чтобы рисковать. И постоянная мысль, что твой дар — невелик он, но скрывать его самоубийственно, — дар твой гибнет, и с ним ты, твоя душа, — все это словно ржой поедало весенний яблоневый цвет, точа у дерева самую сердцевину. Впрочем, как я сказала, тетя умерла, и отныне с каждой разменянной банкнотой ржавчина понемногу сходит, нет уже того страха и той озлобленности. Удивительно, подумала я, пряча серебро в кошелек и вспоминая былую горечь, какую перемену настроения вызывает надежный годовой доход. Никакая сила в мире не сможет отнять у меня моих пятисот фунтов моей свободы. Еда, дом и одежда навсегда мои. Покончено не только с напрасными усилиями, но и с ненавистью, горечью. Мне незачем ненавидеть мужчин, они не могут задеть меня. Мне незачем им льстить, они ничего не могут дать мне. И незаметно во мне вырабатывался новый взгляд на другую половину рода человеческого. Винить класс или пол в целом бессмысленно. Огромные массы людей не ответственны за свои поступки. Все движимы силами, обуздать которые в одиночку никто не в состоянии. Патриархам и профессорам тоже приходится бороться с бесконечными трудностями. Их воспитание столь же ущербно, как и мое. Развило в них не меньшие изъяны. Да, они имеют деньги и власть, но слишком дорогой ценой: вскармливая в себе хищника, терзающего им печень и легкие, — инстинкт обладания, страсть добычи, порождающие ненасытное желание отбирать у людей землю и добро, устанавливать границы и вешать флаги, строить линкоры и изобретать отравляющие газы, жертвовать своей жизнью и жизнями своих детей. Пройдите под Адмиралтейской аркой (а я как раз подошла к ней) или любой другой дорогой, прославляющей пушки и трофеи, и подумайте, что за доблесть там увековечена. Или понаблюдайте на весеннем солнце за маклером и знаменитым адвокатом, как прячутся они в тень делать деньги, деньги, деньги, хотя известно: человеку для жизни нужно всего пятьсот фунтов в год. Воспитанный человек не стал бы вынашивать в себе эти дикие инстинкты. Их порождают условия жизни. Недостаток цивилизованности, подумала я, глядя на статую герцога Кембриджского, особенно на его петушиный плюмаж. Я открывала эти недостатки, и мало-помалу мои горечь и страх уступили место жалости и терпимости; а через год-другой и они прошли, и наступило величайшее освобождение, свобода думать о сути вещей. То здание, скажем, — нравится мне или нет? А та картина — она прекрасна или нет? А эта книга — как, на мой взгляд, интересная или так себе? Воистину, тетино наследство открыло для меня горизонты, научив видеть мир свободно, без страха перед милтоновским судией^28.

С этими мыслями возвращалась я вечером в мой дом у реки. Зажглись фонари, и нечто неописуемое охватило Лондон. Словно огромная эта машина создала за день с нашей помощью нечто захватывающее и прекрасное — огненно-рыжее, искристое чудище заката в клубах дыма. Даже ветер кидался, будто флаг, стегая дома и шатая заборы.

А на моей тихой улочке все было по-домашнему. Спускался с лесенки маляр, няня катала детскую коляску, угольщик складывал в стопку пустые мешки, зеленщица в красных митенках подсчитывала дневную выручку. Но, увлеченная проблемой, я и эти будничные сцены не могла не связывать с главным. Я думала о том, насколько сегодня труднее решить, какая профессия выше, полезнее. Угольщика или няни? Разве уборщица, поднявшая восьмерых детей, меньше значит для человечества, чем адвокат, состряпавший сто тысяч фунтов? Бесполезно задавать эти вопросы, на них нет ответа. И дело не только в относительности оценок уборщиц и адвокатов — они разные у каждого поколения, но мы даже не можем измерить, каковы они в данный момент. Глупо было просить у профессора «неопровержимых доказательств», подтверждающих его мнение о женщинах. Даже если кто-то и установил бы ценность какого-то таланта, оценки эти вскоре изменятся, а о следующем столетии и говорить нечего. Более того, думала я, подходя к двери, через сто лет женщины уже не будут огражденным полом. И наверняка примут участие во всех делах и трудах, прежде для них закрытых. Няня станет грузить уголь. Зеленщица водить паровоз. Изменятся все представления, основанные на фактах того времени, когда женщины еще были осажденным полом, — например, то, что женщины, садовники и священники живут дольше всех. Разрушьте у женщин их защиту, уравняйте их в делах с мужчинами, сделайте из них солдат, матросов, машинистов, докеров, и разве не станут женщины вымирать с такой угрожающей быстротой, что однажды кто-то заметит: «Я сегодня женщину видел», как бывало говорили: «А я сегодня видел аэроплан». Все может случиться, если женщины потеряют свое лицо, подумала я, открывая дверь. Но какое это имеет отношение к теме моего доклада «Женщины и литература»? — и с этим вопросом я вошла в дом.

Глава 3

Досадно вернуться домой с пустыми руками, не найдя за целый день ни одного веского мнения или точного факта. Женщины бедней мужчин, почему — неизвестно. Так не лучше ли оставить мои поиски истины и поберечь голову от потока мнений, горячих, как лава, и мутных, как застойная вода? Задернуть шторы, сосредоточиться, зажечь лампу, уточнить вопрос и спросить у историка, которого интересуют факты, а не мнения, — в каких условиях жили англичанки, скажем, в Елизаветинскую эпоху?29

Удивительная загадка, почему у них слова не вырвалось при том исключительном состоянии литературы, когда, кажется, каждый второй мужчина мог сложить песню или сонет. В каких же условиях они жили? — задалась я вопросом, ибо литература, плод воображения, не возникает с непреложностью научной истины. Литература словно паутина — пусть легче легкого, но привязана к жизни, ко всем ее четырем углам. Порой связь едва ощутима: например, пьесы Шекспира, кажется, держатся сами собой. Когда же нить идет вкось, цепляется, рвется, вспоминаешь, что сотканы эти паутины не на облаках бестелесными созданиями, а выстраданы людьми и привязаны к грубой прозе: здоровью, деньгам, жилью.

Я подошла к полке с книгами по истории и взяла «Историю Англии» профессора Тревельяна^30. Отыскиваю в оглавлении «Положение женщины» и открываю указанные страницы. «Считалось, — цитирую, — что муж вправе бить свою жену, и этим правом пользовались без стеснения». «Собственно, то же наказание, — продолжает автор, — ожидало и дочь, если она отказывалась выйти замуж по воле родителей. Как правило, ее запирали, били и таскали за волосы, и это никого не ужасало. Брак был вопросом семейной выгоды, а не личной симпатии, особенно в высших, „рыцарских“, слоях общества…Помолвки часто заключались между младенцами, а браки — между детьми». Так было в 1470-е годы, уже после Чосера. Следующая справка о положении женщины дается лишь спустя два столетия. «Выбор супруга по-прежнему остается привилегией женщин высшего и среднего сословия, и по-прежнему супруг — это бог и господин, по крайней мере в рамках общепринятого и дозволенного в обществе». «Но даже и в этих условиях, — заключает профессор, — женщины не страдают бесхарактерностью и безликостью; взять хотя бы героинь Шекспира или реальные лица из мемуаров семнадцатого века, скажем семейство Верни или Хатчинсон»31. Конечно, если приглядеться, Клеопатра — женщина с характером, леди Макбет умела добиваться своего, да и в Розалинде была своя девичья прелесть. Профессор Тревельян сказал лишь правду, заметив, что шекспировские героини не лишены ума и не страдают бесхарактерностью и безликостью. Неисторик пошел бы еще дальше и заявил, что у поэтов всех времен женщины горят как маяки: Клитемнестра, Антигона, Клеопатра, леди Макбет, Федра, Крессида, Розалинда, Дездемона, герцогиня Мальфи^32 — у драматургов; у прозаиков: Милламант, Кларисса, Бекки Шарп, Анна Каренина, Эмма Бовари, госпожа де Германт^33 — не счесть имен, и никто «не страдает бесхарактерностью и безликостью». Если бы женщина существовала только в литературе, созданной мужчинами, ее, наверное, приняли бы за страшно важную персону, многогранную личность: возвышенную и низкую, блестящую и жалкую, бесконечно прекрасную и крайне уродливую, во всех отношениях ровню мужчине и даже более значительную, чем он, как считают некоторые[6]. Но это в литературе. А в жизни, констатирует профессор Тревельян, женщину запирали, били и таскали за волосы.

Вырисовывается очень странное и сложное существо. Представить — нет значительнее, на деле — совершенный нуль. Она переполняет поэзию и полностью вычеркнута из истории. В ее руках жизнь королей и завоевателей — но это в литературе; фактически же она — рабыня мальчика с той минуты, как его родные наденут ей обручальное кольцо. Вдохновеннейшие слова, глубочайшие мысли слетают с ее уст; в реальной жизни она едва ли читала и писала, являясь мужниной законной собственностью.

Дичь страшная, если читать сначала историков, а потом поэтов, — червяк с орлиными крыльями, светлый и прекрасный ангел на кухне за рубкой говяжьих потрохов. В жизни этих монстров не существует, как бы ни тешили они воображение. Если мы хотим приблизиться к реальности, нам надо исходить одновременно из прозы и поэзии жизни, то есть держаться фактов: вот это миссис Мартин, ей тридцать шесть, она в синем платье, на голове черная шляпа, на ногах коричневые туфли, — но и о душе не забывать, этом вместилище вечно пульсирующих чувств и мыслей. Однако подойди мы с этой меркой к женщине Елизаветинской эпохи, и у нас ничего не выйдет. Мы не знаем о ней никаких подробностей, ничего точного и веского. История о ней молчит. И я снова обратилась к книге профессора Тревельяна, чтобы выяснить, а что, собственно, понимает он под историей. Смотрю названия разделов: «Поместье лорда-мэнора^37 и система неогороженных полей… Цистерцианцы^38 и овцеводство… Крестовые походы… Создание университета… Палата общин… Столетняя война… Война Алой и Белой розы… Ученые эпохи Возрождения… Распад монастырей… Борьба за землю… Религиозная война… Создание военно-морского флота… Непобедимая армада…» — вот что такое история для профессора Тревельяна. Иногда мелькнет женское имя Марии или Елизаветы, королевы или знатной дамы. Но чтобы женщины среднего класса лишь силой своего ума и характера стали участницами хотя бы одного из великих событий истории — это исключено. Не найдем мы женщину и у публицистов. Обри^39 о ней едва упоминает. Мемуаров она не пишет, дневник — едва ли; уцелела только горстка писем. Как нам судить о ней, если она не оставила после себя ни пьес, ни стихов? У нас нет информации — и почему бы какой-нибудь умнице студентке из Гэртона или Ньюнхема^40 не восполнить этот пробел? — во сколько лет женщина выходила замуж, сколько обычно имела детей, что у нее был за дом, была ли своя комната, сама ли готовила или могла нанять служанку. Эти сведения, наверное, пылятся в приходских метриках и бухгалтерских архивах; жизнь средней елизаветинки, должно быть, рассыпана где попало — вот бы восстановить ее по крохам! Я не предлагаю студенткам знаменитых колледжей переписать историю, хотя она мне и кажется несколько нереальной, призрачной, однобокой, подумала я, тщетно ища на полках нужные книги… Но почему бы им не написать приложение к истории? Разумеется, с каким-нибудь неброским названием, как и подобает женщинам. Ибо биографии великих не удовлетворяют: в них женщина только мелькнет и тут же скрывается в тень, пряча намек, улыбку и иногда, мне кажется, слезу. Я не говорю о Джейн Остен — ее биографий как раз достаточно; едва ли нужно пересматривать влияние трагедий Джоанны Бейли^41 на поэзию Эдгара По; готические романы Мери Митфорд^42 можно вообще не переиздавать еще лет сто. Скверно другое, продолжала я обводить глазами полки, мы с вами ничего не знаем о женщинах до восемнадцатого века. Не от чего оттолкнуться. Я спрашиваю, почему в Елизаветинскую эпоху не было женщин-поэтов, а сама толком ничего не знаю об их воспитании, образе жизни: учили ли их писать, был ли у них свой угол в общей комнате, у многих лиц к двадцати годам были дети — короче, чем они занимались целый день? Денег у них точно не было; по словам профессора Тревельяна, их выдавали замуж против воли прямо из детской — вероятно, лет пятнадцати. Уже поэтому было бы странно, если б одна из них писала, как Шекспир, решила я — и вспомнила о старом джентльмене, епископе, ныне покойном, который заявил, что у женщины не может быть шекспировского гения ныне и присно и во веки веков. И даже написал об этом в газеты. Даме, обратившейся за разъяснениями, он сказал, что кошек на небо не берут, хотя, добавил, у них есть что-то вроде души. Как привыкли думать за женщин старые бесы! Как безграничен человеческий мрак! Кошек на небо не берут. Женщинам не написать шекспировских пьес.

И все же в одном, я поглядела на полку, заставленную пьесами Шекспира, его преосвященство, пожалуй, прав: не могла современница Шекспира создать шекспировские пьесы. Раз с фактами туго, позвольте мне представить, что могло бы произойти, будь у Шекспира на редкость одаренная сестра, скажем, по имени Джудит. Сам он, видимо, ходил в грамматическую школу (у его матери были средства) и там наверняка познакомился с латынью — Овидием, Вергилием, Горацием и с началами грамматики и логики. Как известно, он был безудержный малый, браконьерствовал, таскал кроликов, может, даже раз подстрелил оленя и рановато женился на женщине из своей округи, родившей ему ребенка быстрее, чем предписано приличиями. Эта эскапада заставила его попытать счастья в Лондоне. Ему понравился театр, начинает конюхом при сцене. Вскоре добивается работы в труппе, становится любимцем публики, все это время живя в гуще событий, кого только не зная, с кем не встречаясь, разрабатывая свое искусство на подмостках, оттачивая остроумие в толпе, даже имея доступ во дворец ее величества. А одаренная его сестра все это время, представьте, оставалась дома. Она была такая же авантюристка, такая же выдумщица и путешественница в душе, как ее брат. Но в школу ее не отдали. У нее не было возможности учить грамматику и логику, читать Горация или Вергилия. Возьмет, бывало, книгу, скорей всего брата, прочтет две-три страницы, и вдруг входят родители и говорят: чем мечтать над книжками, поштопай-ка чулки или посмотри жаркое. Они были, вероятно, к ней строги — для ее же блага, ибо люди были здравые, понимали, что такое жизнь женщины, и дочку свою любили — отец, наверное, в ней души не чаял. Кто знает, может, забравшись на чердак, тайком ото всех она и царапала какие-то странички, а после со всей предосторожностью прятала их или сжигала. Но вот ее, несовершеннолетнюю, просватали за сына торговца шерстью из их округи. Мне ненавистен брак! — крикнула она отцу, за что была им жестоко бита. Потом, правда, он перестал бранить ее. Умолял пощадить, не позорить старика своей строптивостью. Он ей юбку тонкую подарит или бусы, говорит ей, а у самого на глаза навертываются слезы. Как она может его не слушаться? Как может терзать родительское сердце? Сила собственного дара — что же еще? — заставила ее решиться. Связала в узелок вещи, летней ночью выпрыгнула в сад и зашагала в Лондон. Ей было всего шестнадцать, а музыкальности — не меньше, чем у птиц в придорожных яблонях. Она могла взять любую ноту этого мира и — как ее брат — с ходу начать импровизировать. Ей тоже нравился театр. Толкнула дверь: хочу, говорит, играть на сцене. Мужчины покатились со смеху. Толстяк-хозяин, брызжа слюной, громко заржал. Он что-то проревел — она не поняла — насчет танцующих собак и лицедействующих женщин — ни одна из вас, сказал он ей, не может быть актрисой. Намекнул — догадываетесь на что. С этой минуты двери театра были для нее закрыты. Ей нельзя было даже зайти в таверну пообедать или бродить ночью одной по улице. И все-таки ее стихией была литература, гений ее изголодался по жизни людей, их характерам. В конце концов, она ж молоденькая, лицом до странного похожа на поэта Шекспира, те же серые глаза и круглые брови, — Ник Грин, хозяин актерской труппы, сжалился над ней. Она забеременела по его милости и зимней ночью — кто измерит отчаяние таланта, попавшего в вечные женские силки? — покончила с собой, бросившись под колеса проезжавшего экипажа, — напротив гостиницы «Слон и замок».

Так примерно мог бы пойти рассказ, я думаю, если бы у современницы Шекспира обнаружился шекспировский гений. Только не могло его у нее быть — тут я согласна с его покойным преосвященством. Такой талант не вырастает среди батрачества, темноты, холопства. Не расцвел он у древних саксов с бриттами. Не видно и сегодня у трудящихся. Так мог ли он развиться среди женщин, если за работу они принимались, по словам профессора Тревельяна, чуть ли не с порога детской, принуждаемые родителями и всей властью закона и уклада? И все же таилась в женщинах, как и в трудовом люде, искра гения. Нет-нет да и вспыхнет какая-нибудь Эмили Бронте или какой-нибудь Роберт Бернс и подтвердит ее существование. Когда читаешь о ведьме, обмакнутой в воду, о женщине, в которую вселился бес, о знахарке, лечившей травами, или каком-то одареннейшем человеке, сыне своей матери, — я думаю, мы с вами выходим на след погибшего прозаика или потаенного поэта, безвестной Джейн Остен, безгласной Эмили Бронте, что надрывала ум на вересковых пустошах или бродила, гримасничая, по дорогам, обезумев от пытки, на которую обрек ее талант. Я даже рискну угадать — неизвестным автором стольких безымянных наших стихов часто была женщина. Это ей, по мнению Эдварда Фитцджеральда^43, мы обязаны нашими балладами и песнями, ими баюкала она свое дитя, коротала долгие зимние сумерки за прялкой.

Правда это или нет — а кто скажет? — но, проверив свою историю об одаренной сестре Шекспира, я нашла ее правдоподобной в том смысле, что, уродись в шестнадцатом веке гениальная женщина, она наверняка помешалась бы, или застрелилась, или доживала свой век в домишке на отшибе, полуведьмой, полузнахаркой, на страх и потеху всей деревне. Не нужно быть большим психологом, чтобы знать: попробуй только одаренная душа заявить о своем таланте, ее так одернули бы и пригрозили, она была бы так измучена и раздираема противоречивыми инстинктами, что почти наверняка потеряла бы здоровье и рассудок. Пойти пешком без провожатых в Лондон, стать на пороге сцены и заговорить о себе в присутствии господ актеров — для девушки в те времена это значило бы совершить над собой насилие и обречь себя на душевные муки. И пусть они напрасны — фетиш безгрешия создается обществом на неразумных основаниях, но целомудрие для женщины — святыня, оно так срослось со всем ее существом, что лишь отчаянно смелая женщина может заговорить о нем вслух. Вести открытую жизнь художника в Лондоне в шестнадцатом веке для женщины было равносильно самоубийству. А если бы она все-таки выжила, все из-под ее пера вышло бы скомканным и изуродованным от сдавленного истеричного сознания. И уж конечно, свою работу — я оглянулась на полку, где нет женских пьес, — она б не подписала. Этим убежищем она бы обязательно воспользовалась. Живучее чувство целомудрия и в девятнадцатом веке требовало от женщин безымянности. Каррер Белл, Джордж Элиот, Жорж Санд^44 — все жертвы внутренней борьбы, судя по произведениям, тщетно пытались скрыться за мужским именем. Этим они отдавали дань условности, которую мужчины постоянно исподволь внушали: гласность для женщины отвратительна (главное достоинство женщины — не давать повода для сплетен, говорил всеми цитируемый Перикл^45). И поэтому безымянность, желание закрыться вуалью у женщин в крови. Они и сейчас не так обеспокоены своей славой, как мужчины. Во всяком случае, мимо надгробных плит проходят довольно спокойно. Их не тянет вырезать свои имена — в отличие от Альфа, Берта или Чеса^46, чей древний инстинкт не пропустит ни одной хорошенькой женщины — да что там женщины! — ни одной собаки, чтобы не поворчать: «Се chien est à moi»[7]. Разумеется, масштабы бывают разные, подумала я, вспомнив Парламентскую площадь, берлинскую Аллею победы и другие улицы. Вместо собаки это может быть чужая земля или курчавый африканец. И в этом, кстати, заключается одно из преимуществ женщины — уметь пройти мимо даже очень красивой негритянки, не пожелав сделать из нее леди.

Выходит, та, что родилась поэтом в шестнадцатом веке, была несчастной, ей приходилось воевать с самой собой. Все ее жизненные условия и все внутри нее противилось тому состоянию, когда свободно излагается любая тема. А что это за особое состояние, которое вызывает и поддерживает творческую активность в художнике? — спросила я. Можно ли его очертить? И я открыла трагедии Шекспира. В каком состоянии духа писал Шекспир «Лира» или «Антония и Клеопатру»? Оно было, безусловно, самым благоприятным для творчества за все время существования поэзии. Хотя сам Шекспир ничего о нем не сказал. Мы знаем только, что он «не вымарал ни строчки». Впрочем, художники ничего о себе не рассказывали вплоть до восемнадцатого века. Руссо был первый^47, и уже к началу девятнадцатого века самосознание писателей обострилось настолько, что для них стало привычным изливаться в исповедях. Параллельно писались их биографии, и после смерти публиковались письма. И хотя мы не знаем, через что прошел Шекспир со своим «Лиром», но нам известно, как мучился Карлайл со своей «Французской революцией», Флобер — с «Госпожой Бовари» и через что пробивался Китс, пытаясь писать поэзию наперекор холодному миру и смерти.

Из бесчисленных исповедей и самоанализов узнаешь, что написать гениальное произведение — дело почти всегда неимоверно трудное. Всё против того, чтобы оно вышло из-под пера полным и невредимым. Обычно материальная сторона против. Собаки лают, люди вмешиваются, деньги нужно делать, здоровье ни к черту. И вдобавок ко всем невзгодам — пресловутое равнодушие мира. Он никого не просит писать стихи, романы, исторические хроники: мир в них не нуждается. Миру все равно, найдет ли Флобер нужное слово, проверит ли со всей дотошностью тот или иной факт Карлайл. Разумеется, за ненужное он не станет и платить. И вот художник — Китc, Флобер, Карлайл — страшно мучается, особенно в самые творческие годы молодости, из-за всяческих помех и безнадежья. Проклятием, криком боли отзываются их исповеди. «Могучие поэты в невзгодах погибают»48 — их певческая ноша. Прорваться же можно только чудом, и, наверное, все книги выходят в чем-то недоношенными, недодуманными.

Но для женщин — я вглядывалась в пустые полки — эти трудности были неизмеримо страшнее. Женщина среднего класса даже в начале девятнадцатого века не могла и мечтать о своей комнате, не говоря о тихой или запертой от посторонних. Раз карманных денег милостью ее отца хватало лишь на платье, у нее никогда не наступало облегчения, которое приходило даже к Китсу, Теннисону, Карлайлу — людям бедным — с прогулкой за город, с короткой поездкой во Францию, наконец, с отдельным жилищем, худо ли бедно укрывавшим их от тяжб и ссор с домашними. Уже материальные трудности непреодолимы, нематериальные были в сто раз хуже. Каменное равнодушие мира к Китсу, Флоберу и другим гениальным писателям — к женщине оборачивалось враждебностью. Ей мир не говорил, как им: «Пишите, если хочется, разницы никакой». Он гоготал: «Писать? Глупости придумала!» И тут необходима помощь студенток-психологов, подумала я, снова всматриваясь в пустоты на книжных полках. Давно пора измерить действие холода на ум художника — видела же я, как на одной ферме определяли влияние разных сортов молока на крысу. Поставили рядом две клетки — и вот результат: в одной — маленькое, робкое, забитое существо, а в другой — матерый, ловкий, крупный зверь. Чем же мы кормим женщин в храме искусства? Я задала вопрос, припоминая тот обед из чернослива и драчены. А вместо ответа мне достаточно было открыть вечерний выпуск и прочитать, что лорд Беркенхед считает, — впрочем, меня мало интересует мнение лорда Беркенхеда о женщинах и об их творчестве. Декан Айндж говорит — бог с ним, с деканом. Специалисту-медику с Гарли-стрит^49 я сразу скажу, что он может поднять на ноги всю Гарли-стрит своими воплями — во мне ни один нерв не дрогнет. Но г-на Оскара Браунинга^50, пожалуй, стоит процитировать, ибо он был одно время заметной фигурой в Кембридже и обычно экзаменовал студенток женских колледжей. Он любил заявлять, что «после проверки экзаменационных работ складывается впечатление, что независимо от поставленных оценок самая умная женщина интеллектуально ниже самого последнего мужчины». И с этими словами г-н Браунинг уходит к себе в комнаты и застает на диване спящего конюха — чистый скелет, лицо испитое, желтое, зубы черные, казалось, он не мог двинуть ни рукой, ни ногой. «Это Артур, — говорит г-н Браунинг. — Славный мальчик, возвышенная натура». Не правда ли, это вторая, закулисная часть умиляет, даже придает фигуре г-на Браунинга некоторое величие? Мне всегда казалось, что две половинки этого портрета нужно соединить. И к счастью, это совсем не трудно сделать в наш век биографии и документа. Теперь мы можем оценивать мнения великих не только по их высказываниям, но и по их поступкам.

Теперь это возможно, а еще пятьдесят лет назад подобные мнения в устах какого-нибудь важного лица звучали устрашающе. Положим, отцу из самых добрых побуждений не хочется, чтобы его дочь ушла из дому и сделалась писателем, художником или ученым. «Послушай умного человека», — скажет он, зачитывая вслух мнение г-на Оскара Браунинга. А ведь, кроме этого господина, были еще и «Сэтерди ревью», и г-н Грег, который подчеркивал, что «жизнь женщин зиждется на том, что мужчины их поддерживают, а они им в этом помогают», — целый хор авторитетных мнений об умственной безнадежности женщин. Прочитает женщина такое, и у нее руки опускаются, не идет работа. Перед ней всегда стояло барьером — «не возьмешь», «не сможешь», — и ей нужно было это опровергнуть, доказать свое. Возможно, на женщину-прозаика этот микроб сегодня уже не так действует после великих романисток девятнадцатого века. Но для художников он и сейчас еще не безопасен, и представляю, насколько он должен быть вреден и ядовит для музыкантов. В наше время женщина-композитор находится на положении актрисы времен Шекспира. Ник Грин из моего рассказа о сестре Шекспира сказал: женщине играть на сцене, что псу плясать. Через двести лет Джонсон повторил его слова относительно женских проповедей. И сегодня я открыла книгу о современной музыке — прежние слова, в цивилизованном 1928-м, о женщинах, сочиняющих музыку. «Собственно, о м-ль Жермен Тайфер достаточно будет повторить крылатые слова д-ра Джонсона о женщине в роли проповедника, конечно, применительно к музыке. „Сэр, женщине сочинять музыку — это все равно что псу ходить на задних лапах. Получается плохо, но удивительно, что такое вообще возможно“»[8]. История повторяется слово в слово.

Итак, в девятнадцатом веке женщине тоже не давали заниматься творчеством, сказала я, захлопнув биографию Оскара Браунинга и иже с ним. Наоборот, ее всячески осаживали, оскорбляли нотациями и проповедями. Ее сознание было в постоянном напряжении, и она тратила силы и время, отвечая на тычки, уколы, опровергая одно, парируя другое. Здесь мы опять сталкиваемся с очень интересным мужским комплексом, который так сильно повлиял на женское движение. Я говорю об этом подспудном желании не столько подчинить ее, сколько самому быть первым, — оно ставит мужчину стражем на каждом шагу в искусстве, политике, даже когда он ничем, кажется, не рискует, а проситель покорен и предан. Даже леди Бесборо^51, я вспомнила, при всей ее страсти к политике, смиренно склоняется и пишет своему мужу лорду Гренвиллу Ливзон-Гауэру: «…хотя я одержима политикой и много говорю о ней, но я совершенно с Вами согласна, что вмешиваться в это и любое другое серьезное дело женщина может, не более чем высказав свое мнение (и то, если ее спросят)». И она продолжает расточать свой энтузиазм, зная, что не встретит никаких препятствий, на страшно важную тему — первое выступление лорда Гренвилла в палате общин. Странный спектакль, подумала я. Пожалуй, история борьбы мужчин против женской эмансипации интереснее рассказа о самой эмансипации. Забавная могла бы выйти книга, если б студентка из Гэртона или Ньюнхема собрала достаточно примеров и вывела теорию. Только ей пришлось бы работать в рукавицах (чтоб не испачкать руки) и найти себе надежную защиту (от возможных судебных исков).

Сейчас это забавно, я закрыла леди Бесборо, а раньше воспринималось с жуткой серьезностью. Мнения, которые сегодня собираешь как анекдотичные и пересказываешь летним вечером друзьям, — когда-то эти мнения доводили до слез, уверяю вас. Многие среди ваших бабушек и прабабушек из-за них глаза выплакали. Флоренс Найтингейл^52 криком кричала, мучилась[9]. И потом, хорошо вам — когда вы поступили в колледж и у вас есть своя комната (или лишь спальная?) — говорить, что гений должен презирать подобные мнения, что гений должен быть выше мнений. К несчастью, как раз гениальных больше всего и задевают чужие мнения. Вспомните Китса. Вспомните те слова, что завещал он высечь на своем надгробье^53. Подумайте о Теннисоне, о… впрочем, вряд ли нужно доказывать неопровержимый и очень горький факт, что так устроен художник — его ранят чужие мнения. Подобно рифу, о который разбиваются суда, литература полна разбитых судеб тех, кого слишком задевали людские толки.

Для художника эта зависимость от мнений вдвойне пагубна, подумала я, снова возвращаясь к вопросу о полноценном творческом состоянии. Ибо сознание художника в попытке излить постигнутое должно быть пламенным, как у Шекспира, я взглянула на книгу, раскрытую на «Антонии и Клеопатре». В нем любое препятствие, все чужеродное должно перегореть дотла.

Вот мы говорим, что ничего не знаем о творческом состоянии Шекспира, но этим уже многое сказано. Возможно, мы потому знаем о нем так мало — в сравнении с Донном, Беном Джонсоном или Милтоном, — что его зависть и злоба скрыты от нас. Автор нигде не напоминает о своей персоне. Любое «откровение», желание возразить, обличить, обнародовать обиду, отплатить, обнажить перед миром свою рану или язву поглощено творческим огнем без остатка. И поэзия его течет свободно и беспрепятственно. Если кто состоялся полностью как художник, так это Шекспир. Вот уж действительно пламенный, всепоглощающий ум, подумала я, снова подходя к книжному шкафу.

Глава 4

Итак, в шестнадцатом веке едва ли могла появиться женщина шекспировской свободы мысли. Задумайся любой о елизаветинских надгробьях с обычными фигурками младенцев на коленях, о ранней смерти женщин; взгляни на их дома с темными, тесными клетушками — могла ли хоть одна из них заниматься поэзией? Скорее какая-нибудь вельможная дама много позднее воспользуется своей относительной свободой, покоем и напечатает что-то под своим именем, рискуя прослыть чудовищем. Мужчины не снобы, продолжала я мысль, стараясь в поэзии не касаться «отъявленного феминизма» мисс Ребекки Уэст, но они сочувствуют в основном аристократкам. Наверняка титулованная леди нашла бы более солидную поддержку, чем неизвестная Джейн Остен или мисс Бронте того времени. Но и, конечно, поплатилась бы за свою попытку губительным чувством страха и горечи, которое обязательно отпечаталось бы в ее стихах. Леди Уинчилси^54 — я достала с полки томик. Она родилась в 1661 году, принадлежала к аристократическому роду, муж тоже происходил из знатной семьи, детей у них не было, писала стихи, а раскроешь — она вспыхивает от гнева против рабского положения женщин:

Как пали мы! В плену у образца,

От воспитанья дуры — не Творца;

Всех благ ума лишенные с рожденья,

В опеке глохнем мы, теряем разуменье;

И если ввысь поднимется одна,

Души стремлением окрылена,

Грозой объявится пред ней противник,

Надежда расцвести в сомненьи гибнет^55.

Ум ее отнюдь «не всепоглощающий и пламенный», как у Шекспира. Напротив — она изводит себя обидами и горечью. Человечество расколото для нее на два лагеря. Мужчины — «противник», они вселяют в нее страх и ненависть тем, что закрывают ей путь к желанному делу — писать.

Увы! лишь женщина возьмет перо,

Вмиг выскочкой ее объявят,

И никакая честь не оправдает.

Твердят: забыли мы обычай, пол,

Манеры, моды, танцы, платья, дом —

Предел и образец нам воспитанья;

Науки ж, книги, думы и писанье

Нам красоту лишь омрачат не в срок.

Поклонникам не быть у наших ног,

Меж тем блюсти порядок в доме рабском —

Вершина мастерства в искусстве дамском^56.

Она ободряет себя мыслью, что написанное останется неопубликованным, утешается печальной песнею:

В утеху другу пой, моя свирель,

Не ликовать тебе в лесах лавровых:

Смирись, и да сомкнутся глуше своды^57.

Нo нет сомнений, поэтический пламень в ней бушевал бы вовсю, освободись она от страха и ненависти, не копи в душе негодования и горечи. Нет-нет да и вырвется настоящая поэзия:

Так с блекнущей парчой всегда не в лад

Непревзойденной розы дивный склад^58.

Критики справедливо восторгаются этим двустишием; говорят, другую пару ее строк присвоил себе Поуп:

Вдруг овладеет разумом жонкиль.

Душистый плен, и вырваться нет сил^59.

Невыносимо, что женщина, способная так писать, мыслями настроенная на созерцание и размышление, была доведена до гнева и горечи. А что она могла сделать? — спросила я, представив хохот и издевки, лесть приживалов, скептицизм профессионального поэта. Вероятно, заперлась в деревне, в отдельной комнате, — писать, а сердце у ней разрывалось от горечи или раскаяния, хотя у нее был добрейший муж и жили они душа в душу. Я говорю «вероятно», потому что мы почти ничего не знаем о леди Уинчилси. Только что она страдала глубокой меланхолией, и этому есть объяснение, по крайней мере в тех случаях, когда она рассказывает:

Стих высмеян, в занятии узрет

Каприз никчемный, самомненья бред^60.

Занятие же было самое невинное — бродить в полях и предаваться грезам:

Рука — затейница созвучий странных,

Привычные пути ей не желанны.

Так с блекнущей парчой всегда не в лад

Непревзойденной розы дивный склад^61.

Разумеется, если она находила в этом наслаждение, над ней могли только смеяться; и правда, Поуп или Гей^62 выставили ее «синим чулком с чернильным зудом». Но прежде, говорят, она посмеялась над Геем: сказала, что, судя по его «Тривии»63, «ему больше подходит сопровождать портшез, нежели в нем ехать». Впрочем, все это темные слухи — «неинтересные», говорят критики. Но здесь я с ними не согласна, мне хотелось бы побольше «темных слухов» о печальной леди, любившей бродить в полях и думать о необычном. Хочется представить женщину, которая так опрометчиво и неблагоразумно отвергла «порядок в доме рабском». Но она начинает заговариваться, утверждают критики. Ее талант заглох, подобно гвоздике среди сорной травы. У него не было шанса показать себя во всей красе. И, убрав леди Уинчилси в шкаф, я обратилась к другой благородной даме — герцогине, любимице Чарлза Лэма, фантазерке и оригиналке Маргарет Ньюкасл^64, ее старшей сестре и современнице. При всем их несходстве обе были аристократки, без детей, нежно любимы своими мужьями. Обе одержимы одной страстью к поэзии, а значит, покалечены и изуродованы одним и тем же бесплодным протестом. Раскрой герцогиню, и она взорвется той же яростью: «Женщины живут, как Мыши или Совы, пашут, как рабочая Скотина, и умирают, словно Твари…»65 Маргарет тоже могла быть поэтом; в наши дни ее деятельность что-то бы да сдвинула. А тогда — какой уздой, в какую упряжь было запрячь горячую, дикую, необузданную фантазию? Она неслась без дороги, наобум, сплошным потоком стихов и прозы, философии и поэзии, застывшим в неразрезанных фолиантах. Вложить бы ей в руку микроскоп. Научить всматриваться в звезды и думать строго математически. Она же рехнулась от уединения и свободы. Никто ее не сдерживал. Не учил. Профессора перед ней лебезили. При дворе говорили колкости. Сэра Эджертона Бриджеса^66 оскорбляла грубость из уст «женщины высшего общества, воспитанной при дворе». Она заперлась в своем поместье.

Какая жуткая картина одиночества и произвола встает при мысли о Маргарет Ньюкасл! Словно в саду рядом с гвоздиками и розами вымахал гигантский лопух и заглушил их. Какая трата: прийти к мысли, что «самые воспитанные женщины — те, у кого просвещенный ум», и заниматься всякой ерундой, все глубже и глубже впадая во мрак и безумие, пока наконец не испустила дух на глазах у толпы, собравшейся вокруг ее кареты. Очевидно, помешанная герцогиня служила пугалом для умных девочек. Я отложила ее книги и раскрыла письма некой Дороти Осборн^67, где она пишет своему будущему мужу о новой книге герцогини. «Конечно, бедная женщина немного не в себе, иначе зачем бы она стала писать, да еще стихи, делая из себя посмешище; я б до такого позора никогда не дошла»68.

И раз воспитанной женщине не пристало писать книги, Дороти, тонкая, тихая Дороти, прямая противоположность герцогини по темпераменту, ничего и не написала. Письма не в счет. Письма женщина может писать и сидя у постели больного батюшки. Или у камина, пока мужчины за столом беседуют и она их не очень раздражает. Самое странное, задумалась я, перелистывая письма Дороти, что у этой невыученной и одинокой девочки было поразительное чутье на контур фразы, на зарисовку происходящего. Вслушайтесь:

«После обеда мы сидим и разговариваем, а потом разговор переходит на г-на Б., и я ускользаю. Жаркий день проходит за чтением или за работой, и в шестом или седьмом часу я иду на выгон, где молодые девки пасут скотину и, укрывшись в тени, поют баллады; я присаживаюсь и сравниваю их пение и красоту с греческими пастушками, про которых я читала, и нахожу огромную разницу, но, уверяю тебя, простоты в них ничуть не меньше. Я заговариваю с ними и вижу, что это счастливейший народ, но они этого не знают. Обычно в разгар нашей беседы одна вдруг оборачивается и видит, что ее корова идет к хлебам, и тогда все бросаются бежать, словно за ними кто-то гонится. Я же, тихоня, смотрю им вслед и, видя, что они погнали скотину к дому, решаю, что и мне пора. Поужинав, выхожу в сад, там у нас небольшой ручей — сижу и жалею, что тебя нет рядом…»69

Поклясться можно, в ней были задатки писателя. Но читаешь ее «я б до такого позора никогда не дошла» — и сразу понимаешь, как трудно приходилось пишущей женщине: даже талантливая Дороти убедила себя, что написать книгу — значит превратиться в посмешище, предстать чуть ли не умалишенной. И тут мы встречаемся (я убрала томик писем Дороти) с миссис Бен^70.

С миссис Бен мы проходим труднейший участок на всем пути. Мы оставляем в парках одиноких леди наедине с их фолиантами, написанными не для аудитории и критики, а лишь в свое удовольствие. Мы входим в город и толкаемся в обычной уличной толпе. Миссис Бен была женщиной среднего класса и обладала всеми его плебейскими достоинствами — чувством юмора, цепкостью и решительностью. Из-за смерти мужа и собственных неудачных авантюр ей пришлось сильно поизворачиваться. Она трудилась наравне с мужчинами. И зарабатывала достаточно, чтобы не нищенствовать. Факт этот по значению перевешивает любую ее вещь, даже великолепные стихи «Я тысячу сердец заставила страдать…» или «Любовь царицей восседала…», ибо отсюда начинается свобода мысли женщины или, вернее, надежда, что с течением времени ее сознание разговорится. Теперь уже любая девушка могла пойти к родителям и заявить: «Вам не нужно давать мне на расходы, я сама заработаю пером». Конечно, еще долгие годы перед ней захлопывали дверь с криком: «И жить будешь, как эта Афра Бен? Только через мой труп!» Здесь напрашивается интереснейшая тема — высокая цена женской добродетели в глазах мужчин и ее последствия для образования женщин. При желании у английских студенток могла бы выйти неплохая книга. В качестве фронтисписа предлагаю портрет леди Дадли, увешанной бриллиантами и в тучах шотландской мошкары. Ее муж лорд Дадли, писала недавно «Таймс» в связи с ее смертью, «был украшен многими добродетелями и достоинствами, щедрый благотворитель, но при всем том капризнейший деспот. Он настаивал, чтобы его жена даже в отдаленнейших уголках Северной Шотландии, куда он уезжал охотиться, надевала парадное платье, он увешивал ее бриллиантами, ни в чем ей не отказывал — за исключением и малой доли самостоятельности». А потом с лордом Дадли случился удар, и она нянчилась с ним и отлично управляла его поместьями до конца дней своих. Капризный деспотизм процветал и в девятнадцатом веке.

Но вернемся к Афре Бен. Она доказала, что пером можно зарабатывать, жертвуя кое-какими придуманными женскими свойствами; и постепенно женщины начали браться за перо уже не по «безумию» или «в беспамятстве», а из чисто практических соображений. Положим, умер муж или на семью обрушилось какое-то несчастье. Сотни женщин с наступлением восемнадцатого века начали помогать родным, выручая деньги за переводы, за тьму слабых романов, ныне всеми позабытых, которые можно раскопать только у букинистов за четыре пенса. Так что широкая активность среди женщин в конце восемнадцатого века — беседы, встречи, эссе о Шекспире, переводы классиков — имела уже под собой твердую почву: женщины стали зарабатывать своим творчеством. Деньги придали вес «пустому вздору». И хотя их еще можно было уколоть «синим чулком с чернильным зудом», но их практическую жилку отрицать уже было нельзя. Итак, к концу восемнадцатого века произошел сдвиг, который на месте историков я описала бы подробнее, чем крестовые походы или войну Алой и Белой розы. Женщины среднего класса взялись за перо. Повторяю: не уединенные аристократки в загородных виллах среди фолиантов и обожателей, а обыкновенные женщины. И весомейшее доказательство тому — романы Джейн Остен, сестер Бронте и Джордж Элиот. Ибо без этой предварительной работы у великих английских романисток написалось бы не больше, чем у Шекспира без Марло, а у того — без Чосера, а у Чосера — без тех канувших поэтов, которые наметили дороги и укротили природную стихию языка. Шедевры не рождаются сами собой и в одиночку; они — исход многолетней мысли, выношенной сообща, всем народом, так что за голосом одного стоит опыт многих. Джейн Остен должна была бы возложить венок на могилу Фанни Бёрни, а Джордж Элиот — поклониться борцовской тени Элизы Картер^71: мужественная старуха привязывала к кровати колокольчик, чтоб встать спозаранок и сесть за греческий. Дождем цветов должны осыпать женщины надгробие Афры Бен, которое со скандалом, но весьма точно оказалось в Вестминстерском аббатстве, ибо это она, авантюристка и любовница, добилась для них права говорить в полный голос. Это она позволяет мне сегодня предложить вам: попытайтесь-ка зарабатывать самостоятельно пятьсот фунтов в год.

Наконец, рубеж девятнадцатого века. И здесь я впервые обнаружила несколько полок с книгами женщин. Но почему — пробежала их глазами — всё романы? Ведь первый толчок обычно бывает к поэзии? «Первым среди лириков» была женщина^72. И во Франции, и в Англии женщины-поэты появились раньше прозаиков. Наконец, подумала я о четырех знаменитостях, что общего у Джордж Элиот с Эмили Бронте? Разве у Шарлотты Бронте нашлась хоть точка соприкосновения с Джейн Остен? Более несовместимые личности трудно представить в одной комнате (и тем интереснее было бы свести их для разговора!). И все же почему-то они все писали романы. Не оттого ли, что они вышли из среднего класса? — спросила я. А у семьи среднего класса, как объяснила позднее мисс Эмили Дейвис^73, в начале девятнадцатого века была одна общая комната. Если женщина решала писать, она писала в общей комнате. И как потом горько сетовала мисс Найтингейл («у женщин и тридцати минут нет… которые они могут назвать своими»), ее постоянно отрывали. И все-таки писать прозу было легче, чем пьесы или стихи. Не нужно большой сосредоточенности. Собственно, Джейн Остен так писала всю жизнь. «Как она все сумела написать, — пишет ее племянник в мемуарах, — вообще удивительно, ведь у нее не было своего кабинета, и большей частью ей приходилось работать в общей комнате, где все время возникали какие-нибудь помехи. Она зорко следила, чтобы о ее занятии не догадалась прислуга или кто-нибудь из гостей — словом, люди чужие»[10]. Джейн Остен прятала свои рукописи или прикрывала их листком промокашки. Кроме того, единственным литературным коньком женщины в начале девятнадцатого века было наблюдение характеров, анализирование чувства. Ее чувствительность не один век развивалась под влиянием общей комнаты. Женщина воспитывалась на чувствах людей, их взаимоотношения все время были у нее перед глазами. Естественно, когда женщина среднего класса садилась писать, у нее выходила проза, хотя Эмили Бронте и Джордж Элиот по своей природе не только романистки. Первая могла бы писать поэтические пьесы; энергия же Джордж Элиот должна была перекинуться, когда творческий импульс иссяк, на биографию или историю. И тем не менее они всю жизнь писали романы, и, сказать больше (я сняла с книжной полки «Гордость и предубеждение» Джейн Остен), хорошие писали романы. Без хвастовства или желания задеть другой пол любая из нас может сказать: «Гордость и предубеждение» — превосходная книга. Во всяком случае, ни одна не устыдилась бы, поймай ее за работой над рукописью. А вот Джейн Остен — та прислушивалась к скрипу дверной петли и скорее прятала листки, пока кто-нибудь не вошел. Она стеснялась. А интересно — как сказывалась на ее работе эта вынужденная игра в прятки?

Читаю страницу, другую, но нет, не замечаю, чтобы ее работа хоть малейшим образом страдала от обстоятельств. И это, пожалуй, самое удивительное. 1880 год, и женщина пишет без всякой ненависти, без страха, без горечи, без осуждения, без протеста. Так Шекспир писал, подумала я, взглянув на «Антония и Клеопатру»; и, возможно, сравнивая Шекспира и Джейн Остен, люди хотят сказать, что сознание обоих поглотило все препятствия и мы поэтому так мало о них знаем: как и Шекспир, Джейн Остен свободно живет в каждом своем слове. Если она и страдала от обстоятельств, то лишь от узости навязанной ей жизни. Женщине нельзя было ходить одной. Она никогда не путешествовала, не ездила по Лондону в омнибусе, не завтракала одна в кафе. Но может, не в природе Джейн Остен было требовать иного. Ее дар и ее образ жизни не противоречили друг другу. А вот для Шарлотты Бронте это едва ли справедливо, и я открыла «Джейн Эйр» и положила ее рядом с романом Джейн Остен.

Открыла я на 12-й главе, и в глаза бросилась фраза: «Пусть меня кто угодно упрекнет». В чем же, интересно, упрекали Шарлотту Бронте? И я прочла, как Джейн Эйр заберется, бывало, на чердак, пока миссис Фэрфекс^74 варит варенье, и смотрит на поля, вдаль. Тогда она мечтала — за это ее и упрекали — «тогда я мечтала обладать такой силой воображения, чтоб разорвать границы, проникнуть в кипучий мир, в города, страны, полные жизни, о которых я слышала, но никогда не видела: как мне тогда хотелось иметь больше жизненного опыта, больше общаться с моими сверстницами, познакомиться с самыми разными характерами, а не только с теми, кто был рядом. Я ценила все доброе в миссис Фэрфекс и Адели^75, но я верила в существование другой, более яркой формы добра, и мне хотелось видеть то, во что я верила.

Кто меня упрекнет? Знаю, многие назовут меня неудовлетворенной. Я же не могла иначе: нетерпение было у меня в крови, оно обжигало меня иногда до боли…

Напрасно говорят — люди должны удовольствоваться безмятежностью: им необходимо действие, и, если им не найдется дела, они его сами выдумают. Миллионы обречены на более неподвижное существование, чем я, и миллионы молчаливо борются со своим жребием. Никто не знает, сколько бунтов вызревает в толщах людской породы. Женщин вообще считают очень уравновешенными, но они так же чувствуют, как и мужчины; так же нуждаются в постоянном упражнении своих способностей и в поле деятельности, как и их братья; точно так же страдают от слишком жестких колодок, от полного застоя, как и мужчины наверняка страдали бы… Лишь от узости сознания наши более привилегированные ближние советуют нам ограничиться пудингами, штопкой чулок, игрой на фортепьяно и рукоделием. Глупо осыпать проклятиями или высмеивать тех, кто старается сделать больше или научиться большему, чем предписано обычаем.

Оставшись одна, я не раз слышала смех Грейс Пул…»76

Неуклюжий обрыв, подумала я. Ни с того ни с сего вдруг натолкнуться на Грейс Пул — беспорядок, нарушено целое. Любой скажет, продолжала я свою мысль, в женщине, написавшей эти страницы, больше заложено, чем в Джейн Остен, а вчитается — здесь рывок, там взрыв негодования — и поймет, что никогда ей не добиться полноты и цельности. Ее книги прежде перекосит и изломает. Она будет бушевать там, где требуется спокойствие. Заторопится вместо того, чтобы действовать обдуманно. Напишет о себе, когда надо о своих героях. Она воюет со своей судьбой. Как было ей не умереть в молодости, вконец издерганной?

Остается увлечься на секунду мыслью, что случилось бы, имей Шарлотта Бронте триста фунтов в год — но безрассудная женщина отдала свое авторское право за полторы тысячи фунтов! — приобрети она каким-то образом больше знаний о кипучем мире, городах и странах, полных жизни, больший жизненный опыт и общение с единомышленниками, знакомство с разными характерами. Своими словами она прямо указывает не только на собственные минусы романистки, но и на уязвимые стороны всего женского пола того времени. Она лучше других знала, как выиграл бы ее талант, если б не тратилась на миражи, если бы у нее была возможность общаться, путешествовать, набирать опыт. Но ей не дали такой возможности, и мы должны принять за факт, что все эти добрые книги — и «Городок», и «Грозовой перевал», и «Миддлмарч» — написаны женщинами, чей жизненный опыт был ограничен четырьмя стенами родительского дома, женщинами настолько бедными, что им приходилось буквально по дестям^77 покупать бумагу, чтобы закончить тот же «Грозовой перевал» или «Джейн Эйр». Правда, одна из них, Джордж Элиот, вырвалась после долгих метаний, но и то лишь на загородную виллу в Сент-Джонз-Вуд^78, где и засела изгнанницей. «Я хочу быть правильно понятой, — пишет она, — я никого к себе не приглашаю, кроме тех, кто сам пожелал прийти»79. Разве не известно, что она состояла в греховной связи с женатым мужчиной и один вид ее мог осквернить целомудрие миссис Смит при случайной встрече? Оставалось одно — подчиниться условности и «перестать существовать для так называемого света». А в это самое время на другой стороне Европы совершенно свободно жил молодой человек, сегодня с цыганкой, завтра с княгиней; ходил воевать; познавал без помех и надзора все разнообразие человеческой жизни, что блестяще сослужило ему службу, когда он начал писать книги. Если бы Толстой жил в монастырской келье с замужней женщиной, перестав «существовать для так называемого света», то, как бы ни поучительна была такая практика, вряд ли он написал бы «Войну и мир».

Но можно, наверное, еще немного углубить вопрос о романе и влиянии пола на романиста. Закрыть глаза и представить роман вообще — увидится строение, зеркально схожее с жизнью, разумеется, со многими упрощениями и искажениями. И уж само строение фиксируется в нашем сознании то в образе квадратов либо пагоды, то раскинувшихся крыльев и аркад, то монолита под куполом, подобного собору Св. Софии в Константинополе. Эти образы, подумала я, оглядываясь на знаменитые романы, вызывают у нас соответствующую реакцию. Но поскольку строится роман из отношения не камня к камню, а человека к человеку, впечатление сразу смешивается с другими нашими переживаниями. Роман поднимает целую бурю противоречивых чувств. Жизнь спорит с чем-то, что не является жизнью. Договориться о романах поэтому всегда трудно, и влияние личных пристрастий очень велико. С одной стороны, мы чувствуем: Джон, герой, ты должен жить, иначе мне будет очень плохо. И одновременно — увы, Джон, тебе придется умереть, этого требует склад романа. Жизнь спорит с чем-то, что не является жизнью. Но коль скоро роман все же связан с жизнью, мы о нем так и судим. «Джеймс из тех людей, которых я не выношу», — скажет иной. Или — «абсурдная мешанина, такое невозможно почувствовать». В целом же, если мысленно окинуть любой знаменитый роман, это сложнейшая постройка, собранная из множества разных суждений. Удивительно, как вообще держатся романы более года или двух и могут иметь для английского читателя тот же смысл, что для русского или китайца. Но иногда они держатся просто замечательно. И выстаивают в редких случаях (я раздумывала над «Войной и миром») благодаря так называемой безукоризненности писателя (что не связано с оплатой счетов или благородным поведением в критической ситуации). Безукоризненность художника — это ощущение правды, которое он дает каждому из нас. Да, чувствует иной, никогда не думал, что так может быть, ни разу не встречал людей, которые вели бы себя подобным образом. Но вы меня убедили в этом — значит, случается. Ибо, читая, мы каждую фразу, каждую картину как бы смотрим на свет — чудно, но Природа снабдила нас внутренним светом, чтобы судить о безукоризненности писателя. Или, может быть, в приливе безудержной фантазии она лишь обозначила на стенах нашего ума симпатическими чернилами некое предчувствие, подтверждаемое великими художниками, некий набросок, который нужно поднести к пламени гения, чтобы он проявился. И вот он на глазах оживает, и тебя охватывает восторг: я же всегда это чувствовал, знал и стремился к этому! И не унять волнения, и, перевернув страницу, книгу ставят на полку уже с благоговейным чувством, словно это что-то очень драгоценное, опора, к которой возвращаются всю жизнь, сказала я, держа «Войну и мир» и убирая в шкаф. Если, с другой стороны, бойкие предложения, что берешь и смотришь на свет, в первую минуту увлекают яркой окраской и смелыми жестами, а потом — стоп, что-то их удерживает в развитии или если с ними проступают лишь слабые царапины и пятна по углам сознания, а целого и законченного не возникает, тогда вздыхаешь разочарованно и говоришь: очередная неудача. И этот роман не устоял.

И так очень многие романы. Воображение сдает под непосильным напряжением. Притупляется взгляд, уже не различить правду и ложь; нет силы ежеминутно сосредоточиваться. А интересно, как влияет на работу романиста его пол, — я думала о «Джейн Эйр» и ее сородичах. Не вредит ли он безукоризненности женщины-прозаика — тому, что я считаю спинным хребтом писателя? По отрывку, что я процитировала из «Джейн Эйр», ясно видно: гнев смешал писательские позвонки Шарлотты Бронте. Она бросила свой рассказ совсем беспомощным и занялась личной обидой. Она вспомнила, как изголодалась по настоящему опыту — как коснела в доме приходского священника за штопкой, когда ей хотелось вольно бродить по свету. От негодования мысль ее занесло в сторону, и мы это почувствовали. Но было и множество других помех плодотворному развитию ее фантазии. Невежество, например. Портрет Рочестера сделан вслепую, в нем проглядывает страх. Еще мы постоянно ощущаем едкость — результат угнетения, и подспудное страдание, тлеющее под ее страстью, и затаенную вражду, которая сводит эти великолепные книги мучительной судорогой.

А раз роман согласуется с реальной жизнью, его ценности — в какой-то мере жизненные. Только ценности женщин очень часто не совпадают с расценками, установленными другим полом, и это естественно. Однако превалируют мужские ценности. Грубо говоря, футбол и спорт — «важно», покупка одежды — «пустое». Неизбежно этот ценник из жизни переносится в литературу. «Значительная книга, — серьезно рассуждает критик, — она посвящена войне». «А эта — ничтожная, про женские чувства в гостиной». Батальная сцена важнее эпизода в магазине — всюду и гораздо тоньше различие в оценках утверждается. И следовательно, все здание женского романа начала девятнадцатого века было выстроено слегка сдвинутым сознанием, вынужденным в ущерб своему развитию считаться с чужим авторитетом. Перелистай давно позабытые романы, и сразу угадаешь между строк постоянную готовность женщины ответить на критику: здесь она нападает, а здесь соглашается. Признаёт, что «она всего лишь женщина», или возражает: «ничем мужчины не хуже». Отвечает, как ей подсказывает темперамент, послушно и робко или гневно и с вызовом. И дело даже не в оттенках — она сосредоточена на постороннем, а не на самом предмете. И вот ее книга падает на наши головы, как неспелое яблоко с червоточиной. И я подумала обо всех женских романах, что валяются, словно падалица в саду, по второсортным букинистическим лавкам Лондона. Их авторы изменили своим ценностям в угоду чужому мнению.

Но и как трудно было женщинам стоять, не шелохнувшись ни вправо ни влево! Какой самостоятельностью надо было обладать, чтобы перед лицом всей этой критики, среди исключительно патриаршей публики держаться твердо своего взгляда на вещи. Только Джейн Остен выдержала и Эмили Бронте. И это, возможно, самая главная их победа. Они писали как женщины, а не как мужчины. Из тысячи писавших тогда женщин одни они полностью игнорировали вечную директорскую указку — пиши так, думай эдак. Одни они остались глухи к настойчивому голосу, то ворчливому, то милостивому, то жесткому, то искренне опечаленному, то шокированному, то гневному, то добренькому дядюшкиному. Голосу, навязанному женщинам, как слишком ревностная гувернантка, что пилит и пилит их, заклиная интонациями сэра Эджертона Бриджеса^80 быть леди, даже в критику поэзии влезая с критикой пола[11], увещевая их, если будут хорошо вести себя и выиграют, надо понимать, какой-нибудь мишурный приз, и впредь держаться рамок, указанных господином критиком: «…Романистки должны добиваться мастерства исключительно путем смелого признания ограниченности своего пола»[12]. Коротко и ясно, и, если я, к вашему удивлению, скажу, что сентенция написана в августе не 1828-го, а 1928 года, полагаю, вы согласитесь, что при всей ее сегодняшней трогательности она представляет достаточно массовое мнение — я не собираюсь волновать старое болото, я только подняла случайно выплывшее под ноги, — мнение, которое век назад высказывали намного энергичнее и громче. Нужно было быть очень стойкой молодой женщиной в 1828 году, чтобы устоять против всех щелчков по носу, отчитываний и обещаний призового места. В любой должно быть что-то от горящей головни, чтобы сказать себе: литературу им не купить. Литература открыта для всех. Я не позволю вам, господа педели, согнать меня с травы. Запирайте свои библиотеки, если угодно, но на свободу моей мысли никаких запоров, никаких запретов, никаких замков вам не наложить.

Но как бы ни страдало писательское дело женщин от окрика и критики, это не шло в сравнение с другой их трудностью; я еще вглядывалась в романисток девятнадцатого века: за ними не было традиции или была, но до того короткая и случайная, что не помогала. Женщины в литературе всегда мысленно оглядываются на матерей. Идти за помощью к великим писателям-мужчинам им бесполезно, с какой бы радостью они к ним ни обращались. Лэм, Браун, Теккерей, Ньюмен, Стерн, Диккенс, Де Квинси^81 — кто угодно — никогда еще не помогли женщине, хотя она, может, и переняла у них пару приемов и приспособила к своей руке. Весом, шагом, ритмом мужской ум слишком отличается от ее собственного, чтобы ей удалось скопировать что-то существенное. Мартышкин труд, сколько ни старайся. Возможно, первое, что обнаружила женщина, взяв перо, — ей не от чего оттолкнуться в языке. Все великие прозаики, подобные Теккерею, Диккенсу, Бальзаку, писали естественной прозой — ходкой, выразительной, без вычурности и излишеств, принадлежащей именно им, и притом общей. За основу ее они брали ходовую сентенцию времени. В начале девятнадцатого века она звучала в таком духе: «Грандиозность создаваемого не останавливала их, но побуждала к действию. Ничто не могло дать им большего импульса или удовлетворения, чем разработка своего искусства, бесконечное возведение истины и красоты. Успех окрыляет, усилие же вознаграждается успехом»82. Это чисто мужское суждение — за ним видишь Джонсона, Гиббона^83 и остальных. Куда с ним женщине? Шарлотта Бронте, при всем ее таланте, спотыкалась и падала с этим нескладным оружием. Джордж Элиот натворила с ним бед. А Джейн Остен посмотрела, улыбнулась и придумала свое, очень естественное, ловкое, — и никогда от него не отступала. В итоге: таланта меньше, чем у Шарлотты Бронте, а сказать сумела несравнимо больше. Если свобода и полнота высказывания — плоть искусства, то отсутствие традиции, скудость и несообразность средств должны были серьезно сказаться на писательском деле женщин. А кроме того, книга ведь складывается не из образов, поставленных в ряд, а, так сказать, из архитектуры образов в форме аркад или куполов. Но и эта форма тоже дело мужских рук. Нет основания считать, что форма эпической или поэтической пьесы более удобна женщине, чем проза. Просто, когда она стала писателем, все более старые литературные формы успели отвердеть и застыть. Роман — единственный — был достаточно молод и мягок под ее пальцами, — возможно, еще поэтому она писала романы. Но кто сейчас скажет — «роман молод»? И что даже эта наиподатливейшая из форм не стесняет ее руку? Мы еще увидим, нет сомнений, как она обкатает ее по-своему, — дайте ей только научиться свободно владеть пером, и она найдет новый выход своей поэзии, и не обязательно в стихах. Ибо именно поэзию до сих пор держат под спудом. И я задумалась над тем, как бы женщина в наши дни написала поэтическую драму в пяти актах. Стихами? Или все-таки прозой?

Впрочем, все это непростые вопросы, скрытые в потемках будущего. Я, пожалуй, их оставлю, ибо они побуждают меня уклониться от нашего предмета в нехоженые чащи, где того гляди потеряюсь и меня разорвут дикие звери. Я не хочу — и вы, надеюсь, тоже не хотите — обсуждать эту очень туманную тему, будущее литературы, и я только на минуту остановлю ваше внимание на той огромной роли, которую тогда будут играть физические условия, во всяком случае, у женщин. Книгу нужно так или иначе приспособить к своему существованию, и можно заранее сказать, что у женщин книги должны быть емче, короче, посжатей, чем у мужчин, и рассчитаны на немногочасовое непрерывное сидение. Ибо отрываться женщине все равно придется. Кроме того, нервная система у мужчин и женщин не одинакова, и, если вы хотите, чтобы ваша работала с полной отдачей, нужно выяснить, что вам подходит — эти лекции, придуманные монахами тысячу лет назад, или все же что-то другое? Как лучше женщине чередовать труд и отдых, понимая под отдыхом не безделье, а тоже занятие, только иного рода, и какое сочетание занятий будет самым плодотворным? Все надо обсудить, до всего доискаться; все это входит в проблему женщин и литературы. Я снова потянулась к книжному шкафу: где найти мне у женщин искусный анализ женской психологии? Если из-за неумения играть в футбол им не дадут заниматься медициной… К счастью, мои мысли приняли новый оборот.

Глава 5

Я подошла наконец к полкам с книгами современных писателей — точнее, писателей и писательниц, ибо женщины сегодня пишут почти наравне с мужчинами. А если они все-таки пишут меньше и мужчины по-прежнему многоречивы, то уж, во всяком случае, не ограничиваются лишь романами. Есть книги Джейн Хэррисон по греческой археологии, Вернон Ли по эстетике, Гертруды Белл о Персии^84. Женщины пишут на различнейшие темы, которых еще предыдущее поколение не смело бы коснуться. А сегодня: и стихи, и пьесы, и критика, исторические, биографические книги, описания путешествий и исследования, есть даже несколько трудов по философии, естественным наукам, экономике. И хотя романы по-прежнему преобладают, но они, наверное, тоже изменились в содружестве с иными жанрами. Первая угловатость и эпический век женского творчества, наверное, прошли. Благодаря чтению и критике появилась большая широта и продуманность. Преодолена наконец тяга к биографиям. И женщина начинает разрабатывать литературу как искусство, а не только как метод самовыражения. Пожалуй, новые романы ответят на некоторые предположения.

Беру, не глядя, с конца полки: роман Мери Кармайкл^85 «Наступление жизни» или что-то в этом роде, опубликованный в октябре. Ее первая книга, подумала я, но читать ее всякий будет как последнюю, продолжающую довольно длинный ряд отмеченных мною произведений — поэзию леди Уинчилси, пьесы Афры Бен, романы четырех великих романисток. Ибо книги продолжают друг друга, вопреки нашей привычке судить их порознь. И в ней — совершенно незнакомой женщине — я должна буду видеть преемницу других женщин, чьи судьбы я здесь мельком оглядела, чтоб разобраться в ее непростом наследстве. И вздохнув — ибо романы чаще действуют как валерьянка, усыпляют, вместо того чтобы обжечь, как головней, — я принялась читать, с блокнотом и карандашом, первый роман Мери Кармайкл «Наступление жизни».

Прежде всего пробежала взглядом страницу. Сначала узна́ю, как ложатся фразы, сказала себе, а затем уже утону в голубых и карих очах Хлои и Роджера и взаимоотношениях героев. Прежде надо выяснить — перо у нее в руке или мотыга. Пробую фразу, другую. Не в порядке что-то. Нет плавного перехода. Что-то рвется, царапает, отдельные слова бьют в глаза. Мери Кармайкл «забывается», как говорили в старых пьесах. Словно человек, чиркающий сломанной спичкой. Но чем тебе не угодили фразы Джейн Остен? — спрашивала я ее, точно она сидела рядом. Неужели их надо комкать только потому, что Эммы и м-ра Вудхауза^86 больше нет? Жаль, если так, вздохнула я. Ибо Джейн Остен идет от мелодии к мелодии, как Моцарт от пьесы к пьесе, а нынешнее чтение напоминает плавание в открытом море на простой лодке. То летишь вверх, то ухаешь в пропасть. Эти сжатость и короткое дыхание — уж не от страха ли прослыть сентиментальной? Или она вспомнила, что женский слог назвали цветистым, и заготовила избыток колючек? Но пока я внимательно не прочитаю сцену, я не смогу сказать, искренна она или притворяется. Во всяком случае, живое настроение читателя она не понижает, думала я, вчитываясь. А вот фактов нагромождает лишку. Ей и половины не использовать в таком объеме (роман был примерно вдвое короче «Джейн Эйр»). И все же ей как-то удалось усадить нас всех — Роджера, Хлою, Оливию, Тони и м-ра Бигема — в один челнок у истока. Минуту — откинулась я на стуле, — мне надо хорошенько все обдумать, прежде чем пуститься дальше.

Я почти уверена, что Мери Кармайкл нас разыгрывает. Чувствуешь себя как на русских горках, когда вагончик вместо ожидаемого нырка взмывает снова вверх. Мери играет предполагаемым ходом действия. Сначала скомкала фразу, теперь нарушила ход. Конечно, она имеет на это полное право, если ее цель — не разрушение, а создание нового. Точно не определю, пока она не выйдет на конфликт, на препятствие. И тут я даю ей полную свободу выбора, она может выстроить его хоть из консервных банок и старых чайников, но ей надо убедить меня, что это действительно препятствие. И когда она его подготовит, она должна взять его. И дав себе слово быть ей верным читателем, если, конечно, и она не подведет, я перевернула страницу и прочла… Извините за резкий обрыв. Здесь нет мужчин? Вы уверены, что за той красной портьерой не прячется сэр Шартр Бирон^87 собственной персоной? Только женщины? Тогда я скажу вам, что дальше я прочитала: «Хлое нравилась Оливия». Не спешите пугаться. Краснеть. Давайте признаемся в своем кругу, что случается и такое. Иногда женщинам нравятся женщины.

Итак, «Хлое нравилась Оливия». И тут до меня дошло, какое громадное изменение крылось за этими словами. Оливия понравилась Хлое, возможно, первый раз за всю литературу. Клеопатре, например, не нравилась Октавия. А как изменились бы «Антоний и Клеопатра», случись наоборот! А так, думала я, немного отвлекаясь от романа Мери Кармайкл, положение действующих лиц упрощается, осмелюсь сказать, до глупой условности. У Клеопатры к Октавии единственное чувство — ревность. Она выше меня? Какая у нее прическа? Возможно, пьеса и не требовала большего. Но как все оживилось бы, будь их взаимоотношения сложнее. Все эти отношения между женщинами, я подумала, пробегая в памяти пышную галерею женских образов прошлого, слишком однообразны. Столько интересного осталось неосвещенным. И я попробовала вспомнить хотя бы случай из своей читательской практики, когда две женщины изображались подругами. У Мередита в «Диане с перепутья»88 есть попытка. У Расина и в греческой трагедии женщины часто наперсницы. Иногда матери и дочери. Но все они неизменно изображаются по отношению к мужчинам. Странно подумать, что все великие женские образы до Джейн Остен рисовались лишь в отношении к другому полу. А какая это малая часть жизни женщины и как мало может знать о ней мужчина, когда он ее видит через черные или розовые очки, которые надевает ему на нос его положение! Отсюда и своеобразие женского образа: эти озадачивающие крайности красоты и уродства, превращения из божественной добродетели в исчадие ада — ибо такой видел женщину влюбленный, в зависимости от того, росла его любовь или чахла, была взаимной или оставалась безответной. Разумеется, это не совсем так у романистов девятнадцатого века. У них женщина уже более сложна и интересна. Возможно, из стремления писать о женщинах мужчины постепенно отошли от поэтической драмы с ее резкостью и теснотой и придумали роман как более подходящее выразительное средство. Но и в романе, даже у Пруста^89, остается очевидным, что мужчина очень узко и однобоко смотрит на женщину, как, впрочем, и она на него.

И, кроме того, продолжала я, снова заглядывая в книгу, интересы женщин не ограничиваются только домом: сегодня это уже очевидный факт. «Хлое нравилась Оливия. Они работали в одной лаборатории…» Хотя одна из них была замужем и с двумя маленькими детьми. И дальше я узнаю, что героини занимались препарированием печени, — говорят, это помогает при злокачественной анемии. Мужчины, конечно, все эти подробности опускали, и пышный образ выдуманной женщины упрощался и скучнел на глазах. Представьте, если бы мужчин изображали только возлюбленными и никогда — друзьями, солдатами, мыслителями, мечтателями; им почти нечего было бы играть в пьесах Шекспира, какая потеря для литературы! Да, у нас осталась бы бóльшая часть Отелло, добрая половина Антония, но ни Брута, ни Цезаря, Гамлета, Лира, Яго — литература невероятно обнищала бы, как, впрочем, она и так веками нищенствовала из-за того, что перед женщинами вечно закрывали двери. Мог ли драматург полно и интересно, правдиво их описать, если их еще девочками выдавали замуж и запирали в четырех стенах, усадив за пяльцы? Любовь была единственным мостиком. Поэт поневоле становился влюбленным либо насмешником или, на худой конец, объявлял себя женоненавистником, что чаще всего означало, что он не пользуется у женщин успехом.

Если же Хлое нравится Оливия, они вместе работают и их дружба складывается интереснее и крепче былых женских ревностей и если Мери Кармайкл, которая начинает мне уже нравиться, сумеет это описать и докажет свою самостоятельность — но это мы еще посмотрим! — тогда я скажу: действительно произошло нечто очень существенное.

Это значит, что Мери Кармайкл первая зажгла факел в просторной палате, где до нее еще никто не бродил. Там всё полусвет и глубокие тени, как в лабиринте, когда идут со свечой и смотрят сразу вверх и под ноги, боясь оступиться. И я продолжала читать дальше: Хлоя следит, как Оливия ставит кувшин на полку, и говорит, что ей пора домой, к детям. Картина, невиданная со дня творения! — воскликнула я. И стала тоже с любопытством наблюдать. Мне хотелось посмотреть, как Мери Кармайкл начнет угадывать эти неведомые жесты, эти невымолвленные или полувымолвленные слова, что возникают не более осязаемо, чем тени мотыльков на потолке, когда женщины остаются одни и на них не падает окрашенный и капризный свет другого пола. Ей придется затаить дыхание, подумала я, читая дальше: ведь женщины так подозрительны к любому нечаянному интересу, так ужасающе привыкли к молчанию и подавлению, что стоит только повести бровью в их сторону, как они тут же прячутся. Единственный способ, сказала я ей, точно она сидела рядом, — отвернуться к окну и говорить о другом, а самой тем временем записывать, да не карандашом в записной книжке, а надежнейшим стенографом, словами, еще не выговоренными, о том, что происходит, когда женщина — этот организм, миллионы лет чахнувший в тени скалы, — чувствует прояснение и видит совсем новую пищу: знание, дорогу, искусство. И она уже тянется к ней, подумала я, снова отрывая глаза от книги, и ей придется заново комбинировать свои возможности, столь сильно развитые для другого дела. Чтоб новое вошло в старое, не нарушая сложное и искуснейше выработанное целое.

Но, увы, я нарушила обещание: незаметно для себя начала расхваливать свой пол. «Сильно развитые возможности», «сложное и искуснейше выработанное целое» — разумеется, это хвалебные слова, а похвала в свой адрес всегда выглядит подозрительно, часто просто смешна, ибо чем ее в данном случае оправдаешь? Никто из нас не может подойти к карте и указать — Америку открыл Колумб, а Колумб, как известно, был женщиной; или взять яблоко и заметить, что закон притяжения нашел Ньютон, а Ньютон, между прочим, был женщиной; или поднять голову и сказать: аэропланы летают, а кто их изобрел? — женщины. Не определяется высота женщины по дверному косяку. Не измерить ростомерами с аккуратными делениями в доли дюйма доброту матери, или преданность дочери, или верность сестры, или талант хозяйки. Очень немногие женщины даже сегодня удостоены ученой степени; великие испытания многих профессий в армии, флоте, торговле, политике, дипломатии едва изведаны ими. Женщины и сейчас почти не оценены. Но если я захочу узнать все подробности о сэре Холи Батсе, например, стоит мне только открыть справочник, и я найду, что у него такие-то степени, что он владелец поместья, имеет наследника, занимал в такие-то годы пост секретаря, был послом Великобритании в Канаде и в общей сложности получил столько-то званий, орденов, постов и разных других знаков отличия, несмываемым блеском покрывших его персону. Разве что Провидению больше известно о сэре Холи Батсе.

Итак, мне не подтвердить своих хвалебных слов в адрес женщин никакими энциклопедиями и справочниками. Как же выйти из затруднения? И я снова взглянула на книжные полки. Там стояли биографии Джонсона, Гёте, Карлайла, Стерна, Шелли, Каупера, Вольтера, Браунинга^90 и многих, многих других. И я задумалась обо всех этих великих людях, которые по той или иной причине восхищались женщинами, искали дружбы с ними, вместе жили, делились секретами, любили, посвящали им стихотворения, верили в них, нуждались — в общем, по-своему зависели от них. Не скажу, что все это были чисто платонические увлечения, а сэр Уильям Джойнсон-Хикс^91 — тот, наверное, прямо сказал бы, что ничего платонического в них не было. Но мы погрешили бы против правды, если бы стали настаивать, что великие люди искали в этих связях лишь лести, комфорта и плотских утешений. Всякому ясно, они искали в них то, чего не мог им дать их собственный пол, и я, пожалуй, попытаюсь определить это точнее, без возвышенных поэтических цитат — как некий стимул, обновление творческой силы, одаривать которыми дано лишь другому полу. Какой-нибудь Джонсон открывал дверь детской или гостиной, подумала я, а там сидела она, может окруженная детьми или с рукоделием на коленях, всегда в центре совсем иной системы ценностей, иного жизненного порядка, и контраст между его и ее миром — а его миром был зал суда или палата общин — моментально освежал и взбадривал; а дальше следовала, даже за самым пустяковым разговором, такая естественная разница взглядов, что ссохшийся его ум оказывался опять взрыхленным; и образ ее, создающей что-то свое своими средствами, так возбуждающе действовал на творческую силу, что, само собой, его стерильный ум принимался опять выдумывать, творить и приходила наконец та фраза или эпизод, который никак ему не давался, когда он надевал шляпу перед встречей с нею. У каждого Джонсона есть своя Трэйл, и ему страшно потерять ее из-за чего-то такого, и, когда его Трэйл выходит замуж за итальянца, учителя музыки, у Джонсона от бешенства темнеет в глазах, и не потому, что ему жаль милых вечеров на Стретхеме, а потому, что из его жизни точно «ушел свет»92.

Да и вовсе не обязательно быть Джонсоном, Гёте, Карлайлом или Вольтером, чтобы почувствовать — пусть не так, как они, по-своему — всю сложность и силу творческой способности у женщин. Нам надо войти в свою комнату… только прежде, чем мы войдем и расскажем, что происходит, когда женщина оказывается в своей стихии, английской речи придется сначала сильно порастянуться и пробить потолок пролетами новых понятий. Комнаты такие разные: спокойные, грозные, с окнами на море или в тюремный двор, завешанные бельевыми веревками, в шелку и опалах, жесткие, как конский волос, или мягкие, словно пух, — достаточно переступить порог любой комнаты на любой улице, и в лицо ударит вся многосложная сила женского. Как же иначе? Миллионы лет женщины просидели взаперти, так что сегодня самые стены насыщены их творческой силой, которая уже настолько превысила поглощающую способность кирпича и извести, что требует выхода к кистям и перьям, делу, политике. Но это совсем иная творческая сила, чем у мужчин. И мы должны понять всю невосполнимость потери, если будем сдерживать ее или растрачивать впустую, — она завоевана веками наистрожайшей самодисциплины, и заменить ее нечем. Ужасно жаль, если женщины начнут писать, или жить, или будут выглядеть как мужчины — два пола с их различиями совсем немного на огромный и разнообразный мир, а как же мы станем обходиться одним? Не призвано ли воспитание более выявлять и поддерживать различия, нежели сходство? У нас уже много сходного, и если бы вернулся кто-то из путешествия и рассказал о существовании иных полов, что смотрят из-за ветвей иных деревьев на иные небеса, — какая польза была бы человечеству! И сколько удовольствия доставил бы нам профессор X, который тут же рванулся бы озабоченно к линейкам доказывать свой «приоритет».

Похоже, Мери Кармайкл уготована роль простого наблюдателя, подумала я, мыслями еще витая над страницей. Боюсь, она поддастся искушению стать тем, что я считаю менее интересной разновидностью писателя, — романистом-натуралистом, а не мыслителем. Вокруг так много новых объектов для изучения. Ей уже не придется ограничиваться благопристойными домами среднего класса. Она войдет по-дружески — без одолжения и снисходительности — в душные комнаты, где сидят куртизанка, гулящая и дама с мопсом. Сидят в уродливых, заранее готовых платьях, напяленных на них мужчиной-писателем. Но Мери Кармайкл достанет ножницы и точно вырежет каждую впадинку и выступ. Любопытно будет увидеть, какие на самом деле женщины, — правда, сначала Мери надо справиться со своим смущением, этим наследством нашего сексуального варварства. Она и теперь еще опутана искусственными оковами сословности.

Впрочем, большинство женщин не куртизанки и не гулящие и вряд ли просиживают летние дни напролет, прижимая мопсов к пронафталиненным бархатным платьям. Чем же они тогда заняты? И моему мысленному взору предстала одна из длинных улиц к югу от реки с бесконечными перенаселенными кварталами. Силой воображения я различила древнюю старушку, которая переходит через улицу, опираясь на руку пожилой женщины, похоже дочери: обе так благопристойнейше укутаны в мех и зашнурованы в ботинки — я так и вижу их ежедневный обряд выхода на улицу и как потом они убирают платья в шкафы с нафталином — год за годом, из лета в лето. Они переходят через улицу, когда зажигают фонари (их час — сумерки), день за днем, год за годом. Старшей около восьмидесяти, но, если спросить ее о жизни, она вспомнит уличный фейерверк в честь победы при Балаклаве или пушечную пальбу в Гайд-парке по случаю рождения короля Эдуарда VII^93. А начнешь расспрашивать, желая пригвоздить мгновение с календарной точностью, — 5 апреля 1868 года что вы делали? а 2 ноября 1875-го? — она посмотрит рассеянно и скажет, что ничего ей не припоминается. Еще бы, обедов готовить больше не надо, посуда вымыта, дети давно окончили школы и разбрелись по свету. Все куда-то ушло. Ничего не осталось. Ни одна биография или история не добавит к ее рассказу и слова. И так, вопреки себе, романы оказываются ложью.

Эта беспросветная жизнь ждет своего исследователя, обратилась я к Мери Кармайкл, точно она стояла рядом; и пошла мысленно по лондонским улицам, чувствуя тяжесть немоты и непроглядный сумрак жизни — от женщин ли с кольцами на опухших толстых суставах, что стояли на углу подбоченясь, жестикулируя в ритме Шекспира, от продавщиц ли спичек и цветочниц, от старых кляч, изваянных в дверном проеме, от девушек ли на улицах, чьи лица, как солнечная или затуманенная гладь, ловили приближение мужчины или женщины, мерцание огней витрин. Все это ты должна будешь исследовать, твердой рукой держа факел, говорила я мысленно Мери Кармайкл. Главное же, ты должна высветить свою душу с ее глубинами и мелководьем, тайниками тщеславия и великодушия. Сказать, что для тебя значит твоя красота или уродливая внешность и как ты относишься к вечному круговороту вещей, туфель, перчаток, лаков — этому миру приторных запахов, что, просачиваясь из флаконов с химией, стекают по аркадам занавесей на пол, отделанный «под мрамор». Оказывается, замечтавшись, я попала в магазин, пол там был выложен белыми и черными плитами, все изумительно украшено цветными лентами. Мери Кармайкл вполне могла заглянуть сюда дорогой, подумала я, и здешний пейзаж под ее пером засверкал бы с неменьшим блеском, чем какой-нибудь заснеженный пик или скалистое ущелье в Андах. А вот и девушка за прилавком — я куда охотнее выслушаю ее искренний рассказ, чем прочитаю стопятидесятое жизнеописание Наполеона или семидесятый анализ Китса^94 об использовании им милтоновской инверсии в сочинительствах старого профессора X и компании. И уже шепотом, очень осторожно, чуть слышно (а все из-за моего малодушия, боязни окрика за спиной) я продолжала говорить Мери Кармайкл: еще тебе нужно научиться смеяться по-доброму над суетностью другого пола — или, лучше сказать, над их странностями, это звучит не так оскорбительно. Ибо у каждого на затылке есть пятно не больше шиллинга, которого самому не рассмотреть. Хороший случай, когда один пол полезен другому, — описать это темное пятно на затылке. Вспомните, какую огромную пользу извлекли женщины из замечаний Ювенала, критики Стриндберга^95. Подумайте, с какой человечностью и юмором мужчины испокон веков указывали женщинам на это темное пятно в их родословной. И будь Мери Кармайкл очень смелой и честной, она б не побоялась — зашла бы за спину другого пола и рассказала о том, что она там увидела. Жизненно правдивый мужской портрет лишь тогда сложится полностью, когда женщина опишет это шиллинговое пятно. М-р Вудхауз и м-р Кейсобон^96 — как раз пятнышки такого рода. Разумеется, ни один здравый человек не посоветует ей смеяться со злым умыслом — литература показывает тщетность таких попыток. Пиши правду, хочется ей сказать, и результат может выйти самый неожиданный. Обогатится комедия, откроются новые факты.

Впрочем, мне давно пора вернуться к странице романа. Чем думать о том, что могла и должна писать Мери Кармайкл, лучше посмотреть, о чем она пишет. И я снова взялась за книгу. Ага, вспомнила я свою досаду, она скомкала фразу Джейн Остен, не дав мне случая продемонстрировать мой безупречный вкус и тонкость критика. Что толку говорить «неплохо, очень неплохо, но, согласитесь, у Джейн Остен получалось гораздо лучше», если я и сама вижу: между ними нет точек пересечения. Затем она еще спутала ход — предполагаемый порядок действия. Возможно, у нее это вышло бессознательно, по-женски, чтобы внести живую струю. Но неожиданный результат: не угадываешь назревающую волну, перелом за очередным поворотом. И мне уже не покичиться тонкостью своих чувств, глубоким знанием человеческой натуры. Только я настроюсь, кажется, на верные представления о любви, о смерти, как неуемное существо дергает меня, увлекая дальше, словно самое важное не в этом. С ней невозможно произнести внушительно фразы о «запредельных чувствах», об «исконно человеческом», «тайнах души» и все другие, поддерживающие в нас уверенность, что, какие мы ни искусственные снаружи, внутри мы сама серьезность, глубина и человечность. Напротив, она дала мне ощутить вместо серьезности, глубины и человечности в каждом из нас — мысль малособлазнительная — возможную леность души и ограниченность в придачу.

Но продолжаю читать и отмечаю другие факты. Она не «гений» — это очевидно. Ни любви к природе, ни пламенной фантазии или необузданности стиха у нее нет; она не блещет остроумием и философской глубиной мысли своих великих предшественниц — леди Уинчилси, Шарлотты Бронте, Эмили Бронте, Джейн Остен, Джордж Элиот. Нет в ней и мелодичности и достоинства Дороти Осборн — словом, просто талантливая девушка, чьи книги через десять лет будут выжаты издателями. И все-таки у нее есть то, что еще полвека назад и не снилось великим писательницам. Для нее мужчины уже не «противники», и ей не надо тратить время на препирательства с ними; не надо лезть на чердак и выходить из равновесия при мысли о недоступных путешествиях, опыте, всем кипучем и разнообразном мире. В ней уже почти не осталось страха и ненависти — только следы их видны в слегка подчеркнутом упоении своей независимостью, в склонности к насмешливому и сатирическому изображению другого пола, вместо прежнего, романтического. И еще она, без сомнения, обладает очень важными для романиста природными задатками. У нее очень щедрая, широкая и свободно чувствующая натура. Она отзывается на малейший толчок извне. Как народившийся цветок — празднует каждый новый цвет и звук. Исследует осторожно и пытливо явления неизвестные, но традиционно отвергнутые как незначительные, и показывает, что, возможно, это и не мелочи вовсе. Выносит на свет давно забытое, вызывая удивление — зачем надо было хоронить? Пусть у нее нет того внутреннего наследства, которое облагозвучивает малейший штрих Теккереев или Лэмов, но она усвоила первый большой урок: она пишет, как женщина, забывшая о своей принадлежности к женскому полу, и от этого ее страницы обретают тот особый тон, удающийся, лишь когда человек держится естественно.

Все это было в ее пользу. Но никакая гибкость чувства или отточенность восприятия не спасут, если она не выстроит из личных и мимолетных наблюдений прочной, неразрушаемой постройки. Я говорила: подожду, пока она не выйдет на конфликт, не создаст коллизию. То есть пока не докажет — сведя воедино все намеки и подробности, — что не по поверхности скользит, а и вглубь заглядывает. Теперь пора, скажет себе в известную минуту, теперь я могу наконец, не совершая ничего сверхъестественного, показать, что все это значит. И начнет — как понятно это крещендо! — собирать и увязывать, и вот уже в памяти встают, казалось бы, полузабытые, случайно оброненные мелочи из разных глав. И обнаружит она их как можно более естественно, за каким-нибудь обычным занятием героев — она шьет, он курит трубку, и возникает чувство, чем дальше читаешь, словно ты достиг вершины мира и он открылся тебе во всей красоте и величии…

Во всяком случае, она пыталась. И, наблюдая, как она вытягивается в прыжке, я знала, но не подавала виду, что к ней со всех сторон лезут деканы и епископы, профессора и доктора, педагоги и законодатели с предупреждениями и советами. Этого не сможешь, этого не должна! По траве разрешается ходить только членам университета! Дамам вход только по рекомендациям! Особо увлекающихся романисток с изящным слогом просим сюда! Они дразнили ее, точно псы за барьером ипподрома, а для нее было делом чести взять барьер, не взглянув ни вправо, ни влево. Смотри, мысленно говорила я ей, остановишься послать их к черту или высмеять, и ты пропала. Минутное колебание или растерянность, и ты погибнешь. Думай только о прыжке, я ее умоляла, словно все свои деньги на нее поставила, и она взмыла над барьером, как птица. А впереди еще барьер и еще. Достанет ли у нее выносливости? Стоял оглушительный лай и треск, — казалось, лопаются нервы. Но она держалась молодцом. Учитывая, что Мери Кармайкл не гений, а неизвестная девушка, которая в однокомнатной квартирке, без денег, урывками пишет свой первый роман, у нее вышло, думала я, не так плохо.

Дайте ей сотню лет, заключила я, дочитывая последнюю главу, где людские носы и голые плечи предстали в их наготе на фоне звездного неба, ибо кто-то отдернул занавес в гостиной, — повторяю, дайте ей сотню лет, свою комнату и пятьсот фунтов в год, возможность думать открыто и избавиться от лишних слов, и, уверяю вас, она напишет очень скоро лучшую книгу. Она будет поэтом, сказала я, ставя роман Мери Кармайкл на самый конец полки, будет — через сотню лет.

Глава 6

Наутро в незанавешенные окна падал пыльными колонками октябрьский свет и с улицы доносился гул машин. Лондон опять завелся, фабрика ожила, станки пошли. Заманчиво после всего прочитанного выглянуть в окно и узнать, что делал Лондон утром 26 октября 1928 года. И что же? «Антония и Клеопатру» никто, похоже, не читал. Лондон, казалось, был совершенно равнодушен к шекспировским пьесам. Никого не заботили — и я не осуждаю — будущее литературы, исчезновение поэзии или развитие прозы средней женщиной в направлении полного выражения ее мысли. Кажется, напиши об этих проблемах на тротуаре — взглядом не удостоили бы. В полчаса затерли бы спешащие безразличные подошвы. Пробежал посыльный, прошла женщина с псом на поводке. На лондонской улице не встретишь двух одинаковых лиц, тем она и завораживает: такое впечатление, будто каждый идет по своему, сугубо частному делу. Деловые с папочками, праздные, барабанившие тростью по ограде, любезные, обо всем осведомленные личности, окликавшие людей в повозках, точно приятелей по клубу. Шли также и похоронные процессии, перед которыми мужчины снимали шляпы, вдруг осознав скорый уход своих бренных тел. И наконец, со ступеней сошел важный господин и остановился, избегая столкновения с суматошной дамой — в шубе и с букетиком пармских фиалок. В то утро, казалось, все были разобщены, заняты собой, своими делами.

И вдруг, как часто бывает в Лондоне, улица стихла и замерла. Ни машины, ни души. Только в дальнем конце от платана оторвался лист и, покружившись в воздухе, упал. Точно символ, знак незамечаемой связи явлений. Той реки, что течет, невидимая, рядом, через людской водоворот, выхватывая и затягивая людей, как в Оксбридже поток унес студента и мертвые листы. Сейчас, увлекаемая этим потоком, через улицу летела девушка в лаковых туфельках и следом за ней молодой человек в темном пальто. Навстречу им плыло такси. И вот в какое-то мгновение все трое сошлись в одной точке под моим окном: машина остановилась, остановились и девушка с молодым человеком, сели в такси, и оно умчалось, словно подхваченное потоком.

Обычная картина — но почему в моем воображении она предстала с ритмической четкостью? Почему привычные двое в кэбе заражают своей радостью другого? Очевидно, встреча двух молодых людей на углу освободила сознание от напряжения, подумала я, глядя вслед отъезжающему такси. Все-таки это усилие — мысленно отделять два дня подряд один пол от другого. Нарушается целостность сознания. И только сейчас, когда я увидела, как двое на углу встретились и сели в такси, я ощутила, что напряжение спало и мысль ожила. Загадочная штука — человеческий ум, подумала я, убирая голову из окна, ничего о нем не известно, хотя мы всецело от него зависим. Почему, например, я так же остро чувствую внутренние разрывы и разногласия, как и вполне объяснимые физические нагрузки? Что вообще такое «целостность сознания»? — раздумывала я. Ибо мысль, при ее необыкновенной способности сосредоточиваться на чем угодно, очевидно, не имеет единого состояния. Она, например, может отделиться от людей на улице и вообразить себя независимой, как человек на балконе, глядящий на все сверху. Или, наоборот, может слиться стихийно с мыслями других людей, как бывает в толпе, застывшей в ожидании известия. Она может обращаться к своим отцам или матерям — так женщина-писатель, я говорила, мысленно отталкивается в своем творчестве от матерей. Сознание женщины неожиданно раздваивается, скажем, во время прогулки по Уайтхоллу^97, когда из естественной преемницы цивилизации женщина становится ей посторонней, отчужденной и несогласной. Действительно, сознание постоянно меняет фокус и показывает мир с разных точек зрения. Правда, некоторые из этих состояний менее естественны, чем другие. В них приходится себя удерживать, пока не становится невмоготу. Но есть такие психологические состояния, в которых пребываешь без всяких усилий, легко и непринужденно. И вот это, подумала я, отходя от окна, одно из них. При виде пары, севшей в кэб, я вновь ощутила свою мысль естественным целым, как будто прежде она была разъята на две половинки. Что объясняется очень просто — полам свойственно сотрудничать. В каждом сидит глубокое, пусть интуитивное знание, что союз мужчины и женщины приносит самое полное удовлетворение и счастье. И еще одна догадка мелькнула у меня при виде пары, остановившей кэб: а может, в человеческом сознании тоже есть два пола и им тоже необходимо соединиться для полного удовлетворения и счастья? И я схематично представила себе, как в человеческой душе уживаются два начала — мужское и женское; в мужском сознании тон задает мужчина, а в женском — женщина. Нормальное, спокойное состояние приходит, лишь когда эти двое живут в гармонии, духовно сотрудничая. Пусть ты мужчина, все равно женская половина твоего сознания должна иметь голос; так и женщина должна прислушиваться к своему напарнику. Не это ли имел в виду Колридж, когда говорил, что великий ум — всегда андрогин? Только при полном слиянии мужской и женской половин сознание зацветает и раскрывается во всех своих способностях. Видимо, чисто мужское сознание не способно к творческой деятельности, как, впрочем, и чисто женское, подумала я. Но не мешало бы остановиться и уточнить понятия мужественно-женственного и, наоборот, женственно-мужественного типов сознания на одной или двух книгах.

Разумеется, когда Колридж говорил, что великий ум — всегда андрогин, он и не думал подчеркивать различия между полами: их неравноправие или неверное толкование в литературе. Такому сознанию вообще несвойственно мыслить различиями. Андрогинный ум — тот, что на все отзывается, все впитывает, свободно выражает свои чувства; ум насквозь творческий, пламенный и неделимый. Собственно, таким был шекспировский ум — андрогинным, мужественно-женственным по складу, хотя трудно сказать, что именно думал Шекспир о женщинах. И если действительно свобода от вражды полов — один из признаков зрелого сознания, то выходит, мы сейчас, как никогда, далеки от состояния зрелости. Я как раз подошла к книгам современных писателей и остановилась в раздумье — не это ли обстоятельство лежит в корне удивляющих меня явлений? Нет века более ожесточенно себялюбивого, более яростно сосредоточенного на своем мужском или женском достоинстве, чем наш; бесчисленные опусы мужчин о женщинах в Британском музее — доказательство. Виновницей этому, безусловно, суфражистская кампания. Она разожгла в мужчинах страсть к самоутверждению, вынудив их подчеркивать в пику женщинам свои достоинства. Сами они бы никогда этого не сделали. Но когда тебя подвергли сомнению, пусть несколько злых чепчиков, следует отплатить с лихвой, даже если раньше и не трогали. Возможно, это объясняет кое-какие странности в новом романе м-ра А. — я достала его с полки. Сейчас он в расцвете лет и, похоже, на очень хорошем счету у рецензентов. Открываю. Все-таки удовольствие после женщин читать мужской слог. Прямой, открытый, без лишних слов. А какая свобода, широта, уверенность в себе! Физически приятно находиться в обществе столь ухоженного, вышколенного ума, который с пеленок имел полную свободу выбора, ни разу не был сбит со своего пути. Все было чудесно. Но через одну или две главы на страницы легла темным препятствием тень, напоминающая чем-то букву «Я». Ее пытаешься обойти, чтобы хоть мельком схватить задний план. Что там — дерево или женщина идет? Не разберу. Сзади постоянно окрикивала буква «Я». Она начинала меня уже раздражать. Нет, это в высшей степени достойное «Я», честное и логичное, крепкое, как дуб, отполированное веками хорошей школы и добротной пищи. Я уважаю его и восхищаюсь им от всего сердца. Но — я недоуменно перелистнула страницу или две… нехорошо, что в тени этого замечательного «Я» все остальное расплывается туманом. Это дерево? Нет, это, оказывается, женщина. Но… она же безжизненна, подумала я, наблюдая, как Фиби — так звали героиню — выходит на пляж. Тут Ален встает и своей тенью стирает Фиби. Еще бы: у него на все собственный взгляд, и Фиби захлебывается в потоке его речей. И потом, по-моему, Алену не чужды страсти; чувствуя близость развязки, я залистала книгу быстрее и не обманулась. Это случилось на пляже, под солнцем. И было сделано очень свободно. Очень по-мужски. Непристойнее не бывает. Но… сколько можно говорить «но»? На них не уедешь. Доведи свою мысль до конца, упрекала я себя. «Но — мне скучно!» Но отчего? Слишком уж сильно давит буква «Я» — она, как баобаб, сушит все живое вокруг. Тут ничего не растет. И потом, по-моему, есть еще одна причина. Похоже, у м-ра А. имеется внутренний барьер, затор, который сковывает его творческую энергию, не дает ей выхода. И, вспомнив разом званый завтрак в Оксбридже, сигаретный пепел, бесхвостую кошку, Теннисона и Кристину Россетти, я поняла, кажется, в чем у него затор. Раз он больше не напевает про себя: «С гелиотропа у ограды…», когда Фиби идет по пляжу, и она не отвечает: «Мое сердце ликует как птица…», когда Ален подходит, что ему остается делать? Честному, как сегодняшний день, и логичному, как пляжное солнце, ему остается лишь одно. И он это делает, надо отдать ему должное, еще, и еще (я перелистала книгу), и еще раз. А это, учитывая ужасающую суть такого кредо, довольно тупо. Шекспировская непристойность рвет с корнем тысячу сорняков в читательском сознании, и в ней нет ничего скучного. Потому что Шекспир делает это ради удовольствия, а м-р А., как сказала бы няня, нарочно, назло. Он выступает против другого пола, утверждая собственное превосходство. Оттого-то и скован, зажат и неловок, чего не избежал бы и Шекспир, будь он знаком с мисс Клоф и мисс Дейвис^98. Елизаветинская литература, конечно, выглядела бы совершенно иначе, если бы борьба женщин за равноправие началась тремя столетиями раньше.

Выходит, что мужская половина сегодня скована — если следовать теории о двух сторонах сознания. Мужчины пишут только одной гранью своего ума. Женщине читать их бесполезно, это все равно что блуждать в пустоте. Я взяла критику м-ра В. и попыталась очень внимательно и добросовестно вчитаться в его замечания об искусстве поэзии. И что же? Высокоученейшие, умные, проницательные суждения — одно плохо: автор не наводит на размышления, его чувства не передаются, точно его сознание разбито на камеры, разделенные глухой стеной. И поэтому, когда начинаешь размышлять над его высказыванием, оно лопается, как мыльный пузырь, а возьмешь суждение Колриджа — оно взрывается и рождает всевозможные мысли, и это единственный род литературы, про который можно сказать — он обладает секретом бессмертия.

Как бы то ни было, это грустный факт. Он означает, что первоклассные произведения наших великих современников — я как раз подошла к шеренгам книг м-ра Голсуорси и м-ра Киплинга^99 — наталкиваются на непонимание. Женщине при всем желании не найти в них того фонтана вечной жизни, о котором ей твердят критики. И не только из-за того, что в них прославляются мужские добродетели, навязываются чужие оценки и расписывается мир мужчин. Просто их книги по своему духу чужды женщине. Задолго до конца романа начинаешь говорить себе: сейчас, сейчас это произойдет, обрушится на голову. Эта картина таки свалится на старика Джолиона^100, он не переживет удара, старый слуга помянет его добрым словом, и разольется над Темзой прощальная лебединая песнь. Но ты ее уже не услышишь — сбежишь, усевшись где-нибудь под кустом крыжовника, ибо чувство, столь глубокое и символичное для мужчины, женщину оглушает. Как и Гордые Офицеры Киплинга, и его Сеятели, сеющие Ростки Нового, и его Серьезные Деловые Мужчины, и его Имперский Флаг — от всех этих заглавных букв становится неловко, точно случайно подслушал разговор расхваставшихся мужчин. Дело в том, что ни в м-ре Голсуорси, ни в м-ре Киплинге нет и капли женского. Потому все их свойства и кажутся женщине грубыми и незрелыми. Не в их власти будить читательскую мысль. Такие книги могут поражать, но до мысли и сердца им не достучаться.

И уже обеспокоенно и в тревожном ожидании — так бывает, когда берешь с полки книги и ставишь обратно, не раскрыв, — я попробовала представить недалекую эпоху чисто мужского, агрессивного сознания, что маячит в письмах профессоров (сэра Уолтера Рэлея^101, например) и уже воплощена правителями Италии. Ибо в Риме трудно не поразиться этой жесткой мужественности; но, какую бы ценность ни представляла она для государства, на искусство поэзии ее влияние сомнительно. Во всяком случае, судя по газетам, в Италии озабочены состоянием литературы. Уже прошло заседание академиков, призванное ни больше ни меньше как «развивать итальянский роман». На днях этот вопрос обсуждался «представителями знати, финансовых, промышленных и партийных кругов», и была послана телеграмма дуче, выражавшая твердую надежду, что «фашистская эра скоро породит достойную ее поэзию». Мы все, конечно, можем присоединиться к упованиям, только вряд ли поэзию вырастишь в инкубаторе. Поэзии нужны родители — и мать не меньше, чем отец. Боюсь, как бы «достойное» детище фашизма не оказалось ошибкой природы, какие случается видеть в склянках в провинциальном музее. Долго они, известно, не живут, — во всяком случае, еще никто не видел, чтобы это чудо природы резвилось на зеленом лугу. Две головы — еще не залог бессмертия.

Виноваты же в создавшемся равно и тот и другой пол. Все, кто пускался в обольщения и реформы: и леди Бесборо, солгавшая лорду Гренвиллу, и мисс Дейвис, выпалившая правду м-ру Грегу. Виноваты все, кто разжигал самолюбие и раздувал достоинства своего пола. И именно они толкают меня, когда хочется поразмять мысли, к той счастливой поре до мисс Клоф и мисс Дейвис^102, когда художник одинаково свободно владел обеими сторонами своего сознания. И опять приходишь к Шекспиру, андрогину по духу, какими были и Китс, и Стерн, и Каупер, и Лэм, и Колридж. Шелли, пожалуй, был бесполым. Милтон и Бен Джонсон слишком мужчины. Как и Вордсворт, и Толстой. В наше время можно считать андрогином Пруста, если б не излишек женского. Но это слишком редкий недостаток, так что грех жаловаться. Обычно, если мужское и женское начала не уравновешены в сознании, верх берет интеллект в ущерб другим внутренним потенциям. Впрочем, утешала я себя, и это преходяще. Многое из того, что я здесь сказала, делясь своими мыслями, покажется завтра устарелым; многому из того, что очевидно для меня, вряд ли поверят сегодняшние несовершеннолетние.

И все равно первым предложением, подумала я, подходя к столу и берясь за листок «Женщины и литература», я бы поставила следующее: губительно человеку пишущему думать односторонне. Нельзя быть просто женщиной или просто мужчиной по складу мысли: нужно быть женственно-мужественным или же мужественно-женственным. Губительно женщине писать с обидой, затевать любую, даже справедливую защиту, о чем бы то ни было говорить, сознавая свою принадлежность к женскому полу. И это не пустые слова. Все, написанное с внутренней несвободой, обречено на смерть. Оно бесплодно. Блестящее и действенное, мощное и совершенное, как может казаться день или два, оно завянет — придет ночь, не прорастая в людских умах. Какой-то союз мужчины и женщины должен сложиться в сознании, прежде чем произведение будет закончено. Противоположностям нужно пожениться. Сознание должно стать ненарушаемой гладью, чтобы чувствовалось: художник сообщает целиком свой опыт. Здесь должны быть свобода и мир. Ни шороха колес, ни огонька. Шторы плотно задернуты. Едва же все отдано, подумала я, писателю нужно отойти в сторону, и пусть мысль празднует свою свадьбу втайне от всех. Не надо вновь заглядывать или сомневаться в сделанном. Лучше обрывать розовые лепестки или смотреть на лебедей, спокойно плывущих по реке. И я снова увидела поток, унесший лодку со студентом и мертвые листы; такси подхватило мужчину с женщиной, и поток унес их — подумала я, слыша рев лондонского движения, — в эту грохочущую лавину.

И здесь Мери Бетон^103 умолкает. Она рассказала вам, как пришла к той прозаической мысли, что каждый, кто думает писать, должен иметь пятьсот фунтов в год и комнату на замке. Она попыталась обнажить перед вами мысли и наблюдения, заставившие ее так думать. Приглашала вас броситься с ней в руки педеля, позавтракать, поужинать, рисовать картинки в Британском музее, брать с полки книги, смотреть в окно. Все это время, держу пари, вы отмечали ее слабости, родинки и думали, как они отразились на ее суждениях. Возражали ей, вносили дополнения и делали важные для себя выводы. Так и должно быть, в сложных вопросах правду не найти иначе, как сложением разнообразных ошибок. Закончу я уже от своего имени, предвосхищая два критических замечания в свой адрес.

Мы так и не услышали, скажете вы, какой пол одареннее хотя бы в литературном отношении. Я об этом нарочно не заговаривала, так как считаю, что сейчас гораздо важнее знать, сколько у женщин средств и комнат, чем теоретизировать об их талантливости. Но даже если я ошибаюсь и настало время обсудить этот вопрос, я не верю, что человеческую одаренность можно взвешивать, как масло или сахар. Даже в Кембридже, где столь умело классифицируют людей, надевают им на головы шапочки и метят имена буквами. Я не верю, что даже табель о рангах Уитеккеровского альманаха^104 представляет конечную систему ценностей и есть разумная причина, почему все же капитан ордена Бани^105 должен идти к обеду за приставом комиссии по умалишенным. Вся эта суета — противопоставление полов, достоинств, претензии на превосходство и приписывание неполноценности — из школьного этапа жизни, где всегда есть «две стороны» и одной нужно побить другую, и высший смысл заключается в том, чтобы подойти к высокой трибуне и получить из рук самого директора необыкновенно раскрашенный горшок. С возрастом люди перестают верить в директоров и раскрашенные горшки. Во всяком случае, к книгам прочные ярлыки клеить невероятно трудно. Не вечный ли пример тому обзоры текущей литературы? «Великая книга», «пустая книжонка» — говорится об одной и той же вещи. Что могут значить после этого чья-то похвала или хула? Нет, как ни увлекательно строить оценки, это бесполезнейшее из занятий, а подчиняться оценкам или указам — наиболее рабская из всех позиций. До тех пор пока вы пишете, как думаете, только ваши мысли и чувства и имеют значение, а на века ли пишете или на несколько часов, этого никто не знает. Но поступиться хотя бы волоском с головы своего образа, тенью его есть самое низкое предательство, рядом с которым обычные страшные людские жертвы собственностью или добродетелью покажутся просто темным пятнышком.

Затем вы можете возразить, что я слишком преувеличила значение материальных условий. Даже со скидкой на символы — что пятьсот фунтов в год — это способность думать, а замок на двери — самостоятельность мыслей — все равно, скажете вы, человеческий ум должен быть выше всего материального, недаром же многие великие поэты были нищими. Позвольте в таком случае процитировать вам мнение профессора литературы, который знает лучше меня, откуда берутся поэты. Сэр Артур Квиллер-Куч^106 пишет:

«Назовем крупнейших английских поэтов последнего столетия: Колридж, Вордсворт, Байрон, Шелли, Лэндор, Китс, Теннисон, Браунинг, Арнолд, Россетти, Суинберн — пожалуй, достаточно. Из них все, кроме Китса, Браунинга и Россетти, имели университетское образование, а из этих троих один Китс не был состоятельным человеком — Китс, который умер молодым в самом расцвете! Возможно, я излишне прямолинеен — мне больно обо всем этом говорить, — но суровая действительность опровергает теорию, будто поэтический гений дышит одинаково вольно что в бедном, что в богатом. Жестокая действительность такова, что из двенадцати поэтов девять окончили университет: а это значит, что они смогли каким-то образом обеспечить себе лучшее образование, какое могла в то время дать Англия. Из остальных троих Браунинг, вы знаете, был человеком со средствами, и я готов поспорить, что в противном случае ему б не удалось написать своего „Саула“ или „Кольцо и книгу“, как, впрочем, и Рёскину своих „Современных художников“, если бы его отец не преуспел в торговле. У Россетти (Данте Габриэл. — Н. Р.) же был небольшой капитал, и, кроме того, он мог зарабатывать живописью. Остается нищий Китс, павший жертвой Атропос^107, как позднее это случилось с Джоном Клером^108, кончившим в сумасшедшем доме, и с Джеймсом Томсоном^109, принявшим с отчаяния опиум. Страшные факты, позор для нашей нации! Но давайте посмотрим им в лицо. Совершенно ясно, что из-за какого-то изъяна в нашем государственном устройстве у нищего английского поэта уже двести лет нет никаких шансов выжить. Поверьте моему опыту — за десять лет я побывал в более чем трехстах начальных школах, — мы только болтаем о демократии. А в действительности у сына английского бедняка шансов на духовную свободу, в которой и рождаются великие произведения, не больше, чем у афинского раба»[13].

Яснее не скажешь. «…У нищего английского поэта уже двести лет нет никаких шансов выжить…У сына английского бедняка шансов на духовную свободу, в которой и рождаются великие произведения, не больше, чем у афинского раба». Вот так. Духовная свобода зависит от материальных вещей. Поэзия зависит от духовной свободы. Женщины же были нищими не только два последних столетия, а испокон веков. Они не имели даже той духовной свободы, какая была у сыновей афинских рабов. То есть у женщин не было никаких шансов стать поэтами. Почему я и придаю сегодня такой вес деньгам и своей комнате. Правда, стараниями тех безвестных женщин прошлого, о которых нам надо бы знать больше, и, кстати говоря, двум войнам — Крымской войне, выпустившей Флоренс Найтингейл из ее гостиной, и войне 14-го года, распахнувшей двери перед средней женщиной, — дела наши поправляются. Иначе не сидели бы вы здесь, и ваши ненадежные шансы на пятьсот фунтов в год сократились бы до предела.

И все-таки, усомнитесь вы, стоит ли так настаивать на женском творчестве, если оно требует стольких усилий, доводит до убийства тетушек, опозданий к званому завтраку и может даже вовлечь в неприятные споры с авторитетными персонами? Признаться, отчасти мною движут личные мотивы. Как и многие неученые англичанки, я люблю читать все. Но в последнее время мой стол стал скучен и однообразен. Исторические книги все о войне, биографии сплошь о великих личностях, поэзия, по-моему, склоняется к стерильности, а проза — но я уже убедилась на романе Мери Кармайкл, насколько трудно быть критиком современной прозы, и говорить о ней больше не буду. Я прошу вас писать любые книги, не заботясь, мала ли, велика ли тема. Правдами и неправдами, но, надеюсь, вы заработаете денег, чтобы путешествовать, мечтать, и размышлять о будущем или о прошлом мира, и фантазировать, и бродить по улицам, и удить в струях потока. И я вас вовсе не ограничиваю прозой. Как вы порадуете меня — и со мною тысячи простых читателей, — если будете писать о путешествиях и приключениях, займетесь критикой, исследованиями, историей, биографией, философией, науками. Ибо книги каким-то образом влияют друг на друга, и искусство прозы только выиграет от содружества с поэзией и философией. Кроме того, если вы обратитесь к любой крупной фигуре прошлого — Сапфо, госпоже ли Мурасаки^110 или Эмили Бронте, — вы увидите, что она не только новатор, но и преемница и своим существованием обязана развившейся у женщин привычке писать. Поэтому даже в качестве прелюдии к поэзии ваша деятельность была б неоценимой.

И все же мои мотивы не узколичные: сейчас я это вижу, когда еще раз мысленно взвешиваю ход моих рассуждений. За всеми замечаниями и наблюдениями стоит убеждение — или инстинкт? — что литература — дело полезное и что хорошие авторы при всех их разнообразных грехах — люди нужные. И, предлагая вам сегодня писать больше книг, я подталкиваю вас к делу для вашей же и общечеловеческой пользы. Как оправдать этот инстинкт или веру, я не знаю, неученых философские термины часто подводят. Что такое «реальность»? Нечто очень рассеянное, непредсказуемое сегодня находишь в придорожной пыли, завтра на улице с обрывком газеты, иногда это солнечный нарцисс. Словно вспышкой освещает она людей в комнате и отчеканивает брошенную кем-то фразу. Переполняет душу, когда бредешь домой под звездами, делая безгласный мир более реальным, чем словесный, — а потом снова обнаруживается где-нибудь в омнибусе среди гвалта Пикадилли. Порой гнездится в таких далеких образах, что и не различишь их природу. Но все, отмеченное этой реальностью, фиксируется и остается. Единственное, что остается после того, как прожита жизнь и ушла вся наша любовь и ненависть. И мне кажется, никому так не дано жить в постоянном ощущении этой реальности, как писателю. Отыскивать ее, и связывать с миром, и сообщать другим — его задача. Во всяком случае, в этом убеждает чтение и «Лира», и «Эммы», и «В поисках утраченного времени»111. Эти книги словно снимают с глаз катаракту: видишь яснее все впереди; кажется, с мира спала пелена и он зажил ярче. Можно только позавидовать враждующим с нереальностью и пожалеть разбивших лоб по собственному равнодушию или невежеству. Так что, прося вас зарабатывать пятьсот фунтов в год и добиваться своей комнаты, я убеждаю вас жить в ощущении реальности — захватывающая будет жизнь! Даже если и не передать ее.

Здесь самое время кончить, но, по обычаю, во всякой речи должно быть заключение. И согласитесь, заключительное слово, обращенное к женщинам, должно быть особенно торжественным и возвышенным. Мне следовало бы умолять вас быть выше, духовнее, помнить о возложенной на вас ответственности, о том, как много от вас зависит и какое влияние вы можете оказать на будущее. Впрочем, оставим эти высокие слова мужчинам, они произнесут их гораздо красноречивее. Я же тщетно ищу в себе возвышенные фразы о братстве, равенстве, продвижении человечества к вершинам. Вместо этого говорю коротко и буднично — будьте самими собой, это куда важнее. Не мечтайте изменить других — жаль, не умею произнести это возвышенно. Думайте о сути вещей.

И снова газеты, романы, биографии напоминают мне: если женщины обращаются друг к другу, значит жди какого-то подвоха. Женщины беспощадны друг к другу. Женщины терпеть друг друга не могут. Женщины… но неужели вам еще не надоело это слово? Мне лично — до смерти. В конце концов, ладно: пусть обращение женщины заканчивается какой-нибудь шпилькой.

Но какой? В каком духе? По правде сказать, мне нравятся женщины. Нравятся своей необычностью. Отточенностью. Своей безымянностью. Своей… но так дальше не пойдет. В том буфете, по-вашему, лежат чистые салфетки? А если я сейчас вытащу оттуда сэра Арчибальда Бодкина?112 Позвольте мне лучше взять более суровый тон. Разве мало я передала вам угроз и мужского неодобрения? Я указала в докладе, сколь низкого мнения о вас был м-р Оскар Браунинг. Что о вас думал в свое время Наполеон, а сегодня заявляет Муссолини. На случай же, если кто-то мечтает о литературе, выписала совет критика о том, что женщинам следует держаться границ своего пола. Я сослалась на утверждение профессора X, что женщины интеллектуально, морально и физически ниже мужчин. Я передала вам все, что попалось на пути, долго не отыскивая, и вот последнее предупреждение — от м-ра Джона Дейвиса^113. Он считает, что «с исчезновением потребности в потомстве отпадет и всякая необходимость в женщинах»[14]. Надеюсь, вы это себе отметили.

Как еще мне заставить вас всерьез заняться жизнью? Молодые женщины — скажем так, и прошу не отвлекаться, начинается заключительное слово, — вы, по-моему, погрязли в невежестве. Вы ничего не открыли стоящего. Не покачнули ни одной империи, не бросили в бой ни одной армии. Пьесы Шекспира по-прежнему принадлежат не вам, и не вы приобщаете варварские народы к благам цивилизации. А оправдание ваше? В ответ обведете рукою улицы, площади и леса планеты, кишащие черным, белым и цветным народом, занятым в общем круговороте — кто делом, кто любовью, и скажете: у нас много другой работы. Без наших рук моря остались бы нехожеными, а благодатные земли пустыми. Мы выносили, выкормили и дали детство этому миллиарду шестистам двадцати трем миллионам человек, насчитывающихся сегодня по статистике, а на это, согласитесь, нужно время.

Ну что ж, в ваших словах есть правда — не отрицаю. Но напомню, что с 1886 года в Англии существуют два женских колледжа. С 1880 года замужней женщине позволено иметь личную собственность, а в 1919 году — целых девять лет назад — ей дали и право голоса. И уже почти десять лет для вас открыто большинство профессий. Если вы обдумаете грандиозные привилегии и сроки пользования ими и тот факт, что уже сейчас около двух тысяч женщин в Англии зарабатывают в год пятьсот фунтов, вы согласитесь, что оправдываться отсутствием условий, подготовки, поддержки, времени и денег уже нельзя. Кроме того, экономисты говорят, что тринадцать детей у миссис Сетон^114 — лишек. Рожать женщинам, разумеется, все равно придется, но по два, по три, а не десятками и дюжинами.

А раз так, то, выгадав немного свободного времени и имея в голове кое-какой книжный багаж — знаний другого рода у вас достаточно, надеюсь, не за софистикой послали вас в колледж, — вы должны будете ступить на следующий этап вашего очень долгого, очень трудного и неисследованного пути. Тысячи перьев берутся подсказать, куда вам плыть и что из этого получится. Мое предложение чуть фантастическое, прибегаю поэтому к вымыслу.

Помните, я говорила, что у Шекспира была сестра? Только не ищите ее в биографиях поэта. Она прожила мало — увы, не написав и слова. Ее похоронили там, где сегодня буксуют омнибусы, напротив гостиницы «Слон и замок». Так вот, я убеждена — та безымянная, ничего не написавшая и похороненная на распутье женщина-поэт жива до сих пор. Она живет в вас, и во мне, и еще во многих женщинах, кого сегодня здесь нет, они моют посуду и укладывают детей спать. Она жива, ибо великие поэты не умирают, существование их бесконечно. Им только не хватает шанса предстать меж нами во плоти. Придет ли такая возможность к сестре Шекспира, думаю, теперь зависит от вас. Я уверена: если мы проживем еще сотню лет — я говорю о нашей общей жизни, реальной, а не о маленьких отдельных жизнях, что у каждого своя. Зарабатывая пятьсот фунтов в год и обживая свои комнаты. Развивая в себе привычку свободно и открыто выражать свои мысли. Видя людей, какими они есть, а не только в отношениях друг с другом, и небо, и деревья, и все существующее. Без страха перед милтоновским пугалом, ибо никому не позволено заслонять простор. Признав наконец факт, что опоры нет, мы идем одни и связаны не только с миром мужчин и женщин, но и с миром реальности… Тогда — случай представится, и тень поэта, сестры Шекспира, обретет наконец плоть, которой так часто жертвовали. Вобрав в себя жизни безвестных предшественниц, как прежде ее брат, она родится. Рассчитывать же, что придет сама, без наших приготовлений и усилий, и выживет, и сможет писать свои стихи, — нельзя, ибо это невозможно. Но я убеждена: она придет, если мы станем для нее трудиться, и труд этот, даже в нищете и безвестности, все же имеет смысл.

Как читать книги?[15]

Прежде всего хочу обратить ваше внимание на вопросительный знак в конце: он подчеркивает, что вам предлагается не совет, а вопрос. Потому что, даже если бы я знала ответ на этот вопрос, — а я его не знаю, — все равно он был бы моим ответом, а не вашим. Что же касается советов по части чтения книг, то, пожалуй, единственный дельный совет — это не слушаться ничьих рецептов, доверять своему чутью, работать собственной головой и делать самостоятельные выводы. Если такое предложение вам по нраву, тогда я готова без боязни нарушить вашу независимость суждений, без которой не бывает настоящего читателя, поделиться с вами некоторыми соображениями и идеями. В конце концов, разве можно вывести относительно книг какие-то непреложные законы? По отношению к историческим событиям, безусловно, да: никто не усомнится в том, что битва при Ватерлоо произошла в определенный день и час. А кто скажет, какая пьеса лучше — «Гамлет» или «Лир»? Никто. Каждый решает это сам. Поэтому недопустимо, чтобы к нам в комнату, где мы сидим за книгой, пожаловали маститые господа законодатели, при степенях и званиях, и стали поучать нас, что и как читать и как оценивать прочитанное; случись такое, это означало бы конец свободе, которой дышат эти стены, уставленные книгами. В любом другом месте правило для нас закон — здесь же, среди книг, не существует ни правил, ни законов.

Но разумеется, чтобы наслаждаться царством свободы, надо уметь — прошу прощения за трюизм — владеть собой. Нельзя попусту, вслепую разбазаривать силы, громоздя гору, чтобы в итоге родить мышь: нет, нам нужно с этой самой минуты, здесь и сейчас, заняться самовоспитанием, не давая себе никаких поблажек и послаблений. И вот здесь нас подстерегает первая трудность, с которой сталкивается каждый, кто останавливается перед книжной полкой. Что значит «здесь и сейчас»? Здесь столько всего, что глаза разбегаются — не знаешь, на чем остановиться: бок о бок теснятся стихи, романы, исторические книги, воспоминания, словари, правительственные отчеты, книги на иностранных языках, древние, новые, созданные мужчинами, женщинами, представителями разных народов. А за окном столько всего интересного! Кричит осел, у колодца собираются местные кумушки, в поле резвятся молодые жеребцы… Итак, с чего начнем? За какую ниточку надо потянуть, чтобы этот тугой клубок начал, по мере чтения, распутываться, доставляя нам истинное наслаждение самим процессом?

Кажется, нет ничего проще: поскольку книги подразделяются на классы — беллетристику, жизнеописания, поэзию, нужно все их рассортировать, а потом из каждой группы извлечь то особое, что отличает ее от других. На самом деле, мало кто знает, как лучше подойти к книгам и что у них просить, потому что редкие люди знают, что те могут дать читателю. Обычно мы подходим к книжной полке с очень туманным представлением, лелея смутную надежду получить от прозы — правду, от поэзии — обман, от жизнеописаний — лесть, от исторических книг — дополнительную пищу для предрассудков. Так вот, для начала хорошо бы выбросить из головы всю эту чепуху и подойти к книгам без всякой задней мысли. Забудьте о себе, постарайтесь не навязывать автору свои взгляды: лучше попытайтесь в него перевоплотиться. Попробуйте стать ему верным товарищем и помощником. Поймите: если начать знакомство с того, чтобы отойти в сторону, напустить на себя строгий вид, настроиться на критику, то вы этим самым закроете перед собой дорогу к величайшему богатству, дарованному чтением. Не запирайтесь — откройтесь автору умом и сердцем, и вы сами не заметите, как первые же фразы знакомства, по едва уловимым признакам и намекам, введут вас в мир человека, абсолютно не похожего на всех других. Отдайтесь этому чувству новизны, постарайтесь в нем освоиться, и скоро вы поймете, что автор сообщает нам или пытается сообщить что-то гораздо более определенное. В своих тридцати двух главах романист — как видите, мы начали с романа — пытается соорудить что-то вроде зримой и законченной постройки: только слова — не кирпичи, они не так плотны и осязаемы^1, а чтение — процесс более долгий и сложный, чем зрительское восприятие. Возможно, быстрей всего понимаешь, с какой материей имеет дело романист, если начать не с чтения, а с пробы пера: самому попробовать поупражняться в опасном и трудном деле писательства. Попытайтесь припомнить какой-нибудь случай, врезавшийся в память; положим, вы шли по улице и на углу вам встретились двое: они о чем-то разговаривали. Ветер, дерево, фонарь, обрывки фраз, вроде бы смешных и одновременно рвущих душу, — кажется, законченная картина, целостный образ, запечатленное мгновение так и просится на бумагу.

Да не тут-то было! Едва попробуешь выразить увиденное словами, как все разлетается на тысячи мелких, раздробленных впечатлений. Что-то надо приглушить, что-то, наоборот, выделить — глядишь, от того первоначального, пригрезившегося тебе образа к концу вообще ничего не осталось. Не горюй! Отложи в сторону свои жалкие исчерканные листочки и открой кого-нибудь из великих — Дефо, Джейн Остен или Гарди. Видишь? Теперь ты можешь лучше оценить их мастерство. Перед нами не просто другой человек — Дефо ли, Джейн Остен или Томас Гарди, нет, с каждым из них мы попадаем в другой мир. В «Робинзоне Крузо» мы шагаем по каменистой тропе, события следуют одно за другим — этот мир определенно построен на правде факта. Стихия и приключения — вот альфа и омега в мире Дефо, а Джейн Остен за них не даст и ломаного гроша: в ее мире все по-другому. Ее мир — это гостиная, разговоры, характеры людей, которые в беседе отражаются как в зеркале. Только-только мы освоились в гостиной среди зеркал — открываем Гарди, и тут нас снова разворачивает на сто восемьдесят градусов: ночь, на сотни миль вокруг безлюдная вересковая пустошь, над головой — звездное небо. Здесь уже верх берет изнанка человеческой души — ее темная, оборотная сторона: сестра одиночества, противница шумной компании. До людей нам дела нет — нас влекут Природа и судьба… Три разных мира, однако в каждом из них налицо своя логика. Ни один из создателей не пойдет на разрушение перспективы, лежащей в основании его мира, и, хотя нам порой бывает трудно выдержать эту оптику до конца, сам он никогда не спутает карты и не введет нас в заблуждение, предложив в одной и той же книге две разные реальности, как это сплошь и рядом бывает у писателей менее крупных. Так что в действительности это безумная морская качка — браться за чтение великих романистов, переходить от Джейн Остен к Гарди, от Пикока к Троллопу, от Скотта к Мередиту^2 — это все равно что оказаться в открытом море, где тебя бросает из стороны в сторону, подбрасывает вверх и ты судорожно глотаешь воздух. Если ты стремишься взять от романа все то, что в него вложил и чем готов поделиться с тобой его автор — большой художник, пощады не жди: оттачивай слух и раскрепощай воображение.

Впрочем, возвращаясь к разношерстной компании на книжной полке, — среди писателей очень редко попадаются «большие художники», чаще всего книга вообще не претендует на звание произведения искусства. Так что же, нам отказываться читать те книжки, что стоят бок о бок с высокородными соседями — романами и стихами, под тем предлогом, что так называемые биографии, автобиографии, жизнеописания людей великих и маленьких, давным-давно умерших и позабытых, — все это «не искусство»? А может, все-таки читать, но по-другому и с другой целью? Почему не попытаться удовлетворить с их помощью то чувство любопытства, какое порой охватывает нас, когда наступают сумерки и в доме напротив зажигаются огни, ставни еще не закрыли и на ярко освещенных этажах в разных комнатах идет своя жизнь?3 Нам становится страшно интересно, как живут эти люди: о чем судачат слуги, как проходят обеды в благородном семействе, как наряжается к вечеру девушка, о чем думает старуха, сидя с чулком у окна? Кто они, что собой представляют? Как их зовут, чем занимаются, о чем думают, мечтают?

Именно этими вопросами занимаются жизнеописания и мемуары, освещая комнату за комнатой, дом за домом: рассказывают, как люди живут день изо дня, трудятся, терпят неудачи, добиваются успеха, любят, ненавидят, и так до самой смерти. Бывает, стены тают у нас на глазах, железные решетки улетучиваются, и мы оказываемся в открытом море за тридевять земель от родных берегов; охотимся, плаваем, сражаемся; встречаем туземцев, воюем бок о бок с солдатами; участвуем в исторических событиях. А бывает, никуда не едем — остаемся дома, в Англии, в Лондоне, правда, пейзаж вокруг меняется: узкие зловонные улочки, тесные домики с ромбовидными окошечками. И вдруг на наших глазах из дверей одного дома выбегает человек — ба, да это же Джон Донн: не выдержала душа поэта детского визга и шума, от которых некуда деться, невозможно сосредоточиться — стены тонкие, все слышно. И куда он теперь? Давайте пойдем следом, протоптанными на страницах книг дорожками, прямиком в Туикнем, в Бедфорд-парк к леди Бедфорд, знаменитое место встреч вельмож и поэтов; потом свернем к Уилтону, глянем одним глазком на роскошное поместье у подножия холмов, где Сидни читает сестре «Аркадию» — слышите? — пройдем теми самыми заболоченными местами, увидим тех самых цапель, что воспеты в его знаменитом романе^4; потом возьмем снова на север и посетим, в компании с другой леди Пемброк, Энн Клиффорд, ее любимые дикие пустоши; а захотим — свернем в город, и первым же встречным на нашем пути окажется Габриэл Харви в черном бархатном камзоле: он о чем-то спорит со Спенсером — вот заметил нас, посуровел, и мы сразу скисли… Как это здорово — бродить по елизаветинскому полосатому Лондону, попеременно попадая в полосу то ослепительного света, то беспросветной темноты! Но, увы, нам здесь нельзя задерживаться: нас уже призывают Темплы, Свифты, Харли и Сент-Джоны. Нам предстоит потратить много часов, распутывая их хитроумные интриги, ссоры, докапываясь до самой сути их характеров, а когда нам наскучит вся эта возня, мы отправимся на прогулку: отвесив поклон даме в черном, увешанной бриллиантами^5, нанесем визит Сэмюэлу Джонсону, Голдсмиту, Гэррику; захотим — сядем на корабль, пересечем Ла-Манш, повстречаемся с Вольтером и Дидро, с мадам дю Деффан^6, а потом назад, в родную Англию, в Туикнем, — какова, однако, магия известных мест и имен! — туда, где когда-то жила в своем поместье леди Бедфорд, а после живал Поуп; туда, в дом Уолпола, в Строберихилл. Но с Уолполом мы оказываемся вхожи в такой широкий круг новых знакомств, перед нами открывают двери столько новых домов и столько хозяев ждут не дождутся, когда мы позвоним у их подъезда, что нам, пожалуй, стоит чуточку замешкаться на пороге дома, например, мисс Берри^7, — ба! А вот и Теккерей собственной персоной: оказывается, здесь живет его знакомая, в которую был когда-то влюблен Уолпол… Круги расходятся все шире и шире — получается, что, просто обходя друзей, гуляя садами, переходя из дома в дом, мы прошли английскую литературу от края до края и снова очутились в настоящем, если, конечно, вообще возможно отделить настоящий момент от всего предшествовавшего. Вот так, если хотите, можно подойти к биографиям и письмам — и это, разумеется, только один из способов: используя их как факел или вспышку для освещения темных окон прошлого; заглядывая с их помощью внутрь и замечая, скажем, у стола знаменитую тень, завидев которую мы уже мысленно потираем руки от удовольствия — мол, застал врасплох, теперь выведаю все секреты! — во всяком случае, иногда нам действительно везет, и мы успеваем выхватить из-под руки только что законченную пьесу или стихи и посмотреть, как они читаются в присутствии автора. Но тут встают уже другие вопросы, и грех ими не задаться: а какова мера влияния авторской биографии на произведение искусства? Насколько вообще мы вправе допустить, чтобы биографический автор «объяснял» художника? Следует ли сдерживать личные эмоции сочувствия и неприязни, которые вызывает у нас сам человек, или, наоборот, надо дать им волю — ведь слова так восприимчивы, в них наверняка запечатлелось что-то от авторского характера? От таких вопросов не уйти, если уж взялся за жизнеописание или письма, и отвечать на них придется самому — не станешь же ты руководствоваться чужими вкусами в таком частном деле, как это, иначе тебе пришлось бы поставить на себе крест как на читателе.

Но и это не всё. Помимо просветительской и ознакомительной целей — вызвать к жизни прошлую литературу, ближе узнать замечательных людей, — книги решают еще одну задачу: они помогают освежить и развить наши собственные творческие силы. Взгляните: справа, рядом с книжной полкой, открытое окно — как хорошо бывает оторваться от книги и посмотреть, что делается на улице! А за окном идет своим чередом обыкновенная, как всегда немножко несуразная жизнь — в поле резвятся жеребцы, женщина у колодца набирает воду, вон осел задрал голову и ну давай кричать свое заунывное, резкое «и-а, и-а!». Картина моментально освежает и взбадривает. Так вот, книги по большей части представляют собой не что иное, как попытки застенографировать такие мгновения в жизни мужчин, женщин и ослов. Судьба каждой литературы — накапливать подле себя кучу мусора, куда сваливают всякий хлам: позабытые описания утраченных мгновений и повести о промелькнувшей жизни, рассказанные скороговоркой, с запинками, по-графомански беспомощно. И все же, если вы дадите себе труд хоть немножко покопаться в этой бумажной куче, вас ждет много интересного — вы откроете для себя такие раритеты, такие обломки человеческой жизни, какие вам и не снились! Это может быть всего одно письмо — зато какие оно открывает горизонты! Всего несколько строк — зато в них заключен целый мир. А иногда складывается целый рассказ — не рассказ, а игрушечка! Написанный с таким юмором и огоньком, что, кажется, работал большой мастер, а на самом деле, оказывается, это воспоминания старого актера Тейта Уилкинсона об одной странной истории, приключившейся с капитаном Джоунзом. Один маленький фактик — о том, что в Лиссабоне под началом Артура Уэлзли служил молодой младший офицер и он влюбился в хорошенькую девушку; один беглый штрих — про то, как Мария Аллен^8, сидя в пустой гостиной, всплеснула руками, уронив на колени рукоделие: зря, мол, не послушалась доброго совета д-ра Бёрни и убежала со своим Риши; сказать, что все эти мелкие подробности дорогого стоят, было бы неправдой: так, прах, не более того; хлам, выброшенный на свалку прошлого… И все же порой стоит покопаться в старой куче мусора — глядишь, авось вытянешь на свет божий колечко, или ножницы, или отбитый нос: сидишь себе, пытаешься склеить что-то внятное из обломков, а за окном резвятся в поле молодые жеребцы, женщина идет по воду, кричит осел.

Но потом в какой-то момент становится тошно. Неохота больше домысливать за Уилкинсонов, Банбериз и Аллен их полусырые истории, а ведь большего из них не выжмешь: нет у этих любителей ни художнической хватки, ни гибкости, ни глазомера, уж если они даже о своей жизни всей правды не скажут, переврут и скомкают ее так, что от доброго замысла не останется и следа, то что еще от них прикажете ждать? Голые факты, больше ничего, а от фактов до литературы, как известно, — дистанция огромного размера. В общем, устали мы от половинчатости, «воды», переливания из пустого в порожнее: нас потянула какая-то иная стихия — более отвлеченная, более вдохновенная. Мы настраиваемся на высокую волну, на чистый звук, на ровный слог, на отбиваемый кем-то ритм — словом, настраиваемся на поэзию. Если нам захотелось писать стихи, значит пришло время их читать:

Западный ветер, подуй скорей

И дождик с неба пролей!

Ах, если бы вновь моя любовь

Спала на груди моей!9

Мы оглушены, сбиты с ног — единственное чувство, заслонившее все остальное, это сами стихи. Мы и не ведали о глубинах, которые таит в себе поэзия; а прочли — и утонули с головой! Испытали мгновенное и полное погружение в стихию лирики. Здесь нет никаких зацепок — мы в свободном полете. В прозе всё иначе: художественная иллюзия создается медленно, плавно; никаких экспромтов — все повороты готовятся заранее… А здесь — скажите на милость, кому из прочитавших это четверостишие придет в голову спрашивать, кто написал эти стихи, или рисовать в своем воображении домик Донна или писаря Сидни? Кого волнуют позабытые имена, кому есть дело до прошлых поколений? Никого и никому: читателю поэт — всегда современник. Встреча с поэзией на мгновение переворачивает наше существование, действуя как мощный заряд или катализатор. Но душа отходчива, и со временем пережитое потрясение становится пищей для ума: вовлекаются другие, более опосредованные чувства — так всё шире и шире расходятся «круги по воде», порождая новые отклики, раздумья, комментарии. Эмоциональное воздействие поэзии необыкновенно глубоко и обширно. Только сравните обезоруживающую ясность этих строк —

Я, как дерево, рухну и в могилу сойду,

Лишь подумаю — в сердце тоска^10,

с мерной поступью октавы:

Текут минуты, как крупицы праха

В часах песочных; время тратит нас,

К могиле постепенно приближая;

Мы видим, как веселье наше сякнет

В печали поздней; и, устав от буйства,

Вздыхает жизнь над каждою песчинкой,

Пока последняя не упадет,

Чтоб исцелить все горести покоем^11;

философскую медитативность

…Будь мы молоды иль стары,

Наш дом родной, душа и цель скитаний —

Лишь там, где пребывает бесконечность,

В обители немеркнущей надежды,

Куда стремятся наши ожидания

В предощущенье вести небывалой^12,

с музыкой стиха:

Луна вплывала в небеса,

Сияя все сильней:

И пара звездочек, дрожа,

Мигала рядом с ней^13;

или вдохновенным полетом фантазии —

И мечтатель, в чаще

Допоздна бродящий,

Видит за листвой

В жарком рыжем блеске

В дальнем перелеске

Не пожар вселенский,

А шафран лесной^14, —

и вы поймете, что искусство поэзии разнообразно, как никакое другое: только поэту дано превращать нас сразу и в актеров, и в зрителей; влезать в чужую шкуру, представая то Фальстафом, то Лиром; уплотнять слова, создавать между ними воздух, творить себе памятники.

«Только сравните» — в этом весь секрет: в умении сравнивать сосредоточена вся сложность чтения. Мало прочитать, насытиться впечатлениями и по возможности глубоко и полно в них вжиться — это только половина дела! Если мы хотим сполна насладиться книгой, нам необходимо довершить процесс, обобщив все множество мимолетных впечатлений и увязав их в единое целое. Но не сразу! Сразу не получится: дайте впечатлениям отстояться; пусть уляжется буря чувств, поднятая несогласием и желанием поспорить с автором, — отложите книгу в сторону, отправляйтесь гулять, беседуйте с друзьями, займитесь букетом роз — оборвите засохшие лепестки, или, на худой конец, поспите. Предоставьте это дело природе, и, поверьте, вы сами не заметите, как книга вернется к вам — но уже в другом качестве: всплывет в памяти как целое. А книга, воспринятая как целое, это совсем не то, что книга, проглоченная частями или даже за один присест. Теперь уже мозаика впечатлений более или менее отстоялась; постройка открылась со всех сторон: мы видим теперь, что это амбар, или свинарник, или собор. Вот теперь можно сравнивать: как порой мы соотносим архитектурные сооружения, так теперь мы можем сопоставлять между собой книги. И сразу меняется отношение: если раньше мы были заодно с писателем, то теперь мы ему судьи, и судьи очень строгие, настоящие зоилы, точно так же, как раньше, в пору дружбы с писателем, мы были не разлей вода. Да и как иначе? Книги — те же преступники, ведь мы убиваем на них столько времени и душевных сил! К тому же они представляют опасность для общества, они злейшие его враги, — подрывают устои, выливают грязь, плодят обман, отравляют воздух нездоровыми и вредоносными бациллами! Нет, с ними надо по всей строгости, если сравнивать, то устанавливать планку надо повыше: соотносить только с самыми крупными величинами. А величины — вот они, далеко ходить не надо: просто вспомнить прочитанное, образы, которые мы держим в памяти благодаря составленному впечатлению: «Робинзона Крузо», «Эмму», «Возвращение на родину». Вот с ними-то и нужно сравнивать романы, даже самые свежие или самые никудышные: с образцами, с лучшими произведениями своего жанра. И то же самое с поэзией: как только мы почувствуем, что больше не пьяны ритмом, что магнетизм слов поослаб, стихи всплывут у нас в памяти как образ, как видение, и вот его-то нам и надо сравнивать с «Лиром», «Федрой», «Прелюдией»15 — словом, с лучшей поэзией или с той поэзией, которую мы полагаем лучшей в своем роде. Только так мы поймем, что новизна новейшей поэзии и прозы — это самая поверхностная их черта и что критерии оценки прошлой литературы работают и сегодня: их можно только слегка подкорректировать, но никак не упразднять.

Так что было бы глупо притворяться, будто второй этап чтения — строгий отбор и сравнение — ничуть не труднее первого, состоящего в открытом и широком впитывании разнообразных впечатлений. Конечно, это трудно — продолжать читать, когда, собственно, книга уже закончена; трудно соотносить один «архитектурный» образ с другим; еще труднее — опираясь на свой книжный багаж и понимание, вдохнуть в эти сравнения живой смысл. Однако самый трудный момент наступает тогда, когда ты пытаешься сделать следующий шаг и говоришь себе: «Да, эта книга такого-то свойства, она ценна тем-то и тем-то; вот ее слабая сторона, а вот сильная; то-то не получилось, а это вышло здорово». Такой поступок требует от читателя огромных усилий воображения, обширных знаний и исключительной интуиции, что, вообще говоря, редко когда сходятся в одном человеке; даже абсолютно уверенный в себе читатель едва ли будет претендовать на обладание всеми этими достоинствами сразу — скорее речь может идти о каких-то задатках. В таком случае не правильнее ли будет освободить читателя от этого бремени и предоставить решать вопрос об абсолютной ценности той или иной книги критикам, вкупе с учеными, этими маститыми законодателями, облаченными в шапочки и мантии магистров и докторов философии? Однако же нет, нет и еще раз нет! Пусть мы преувеличили меру сопереживания в процессе чтения, пускай мы излишне приглушили роль собственного «Я» — мы все равно знаем, что всецело сопереживать или полностью стушеваться мы не можем: это не в природе читателя. Все равно в нас сидит бесенок, нашептывающий «ненавижу, люблю», и унять его невозможно. Именно из-за этих личных «люблю», «ненавижу» наши отношения с поэтами и романистами такого частного свойства, что мы не выносим присутствия чужих лиц. Мы можем ошибаться, плодить, с точки зрения критиков, жуткую ересь, но нам порукой наш вкус и будоражащий нерв интереса — они освещают нам дорогу. Мы постигаем чувством; для читателя подавить свое «Я» — значит обеднить самое себя. И потом, время работает на нас: мы оттачиваем вкус; возможно, в будущем он станет больше нам послушен, чем теперь. Во всяком случае, когда видишь, с какой жадностью начинающий читатель набрасывается на книги, стремясь перепробовать все на свете — поэзию, прозу, исторические документы, жизнеописания, а затем возвращается к ним после долгой передышки, «насладившись» абсурдной картиной мира, хочется верить, что вкус понемногу меняется: уже нет той всеядности, появляется разборчивость. Теперь ему мало высказаться об отдельных книгах — ему подавай обобщение. Послушай, а что ты думаешь об этом? — начинает теребить тебя и не унимается до тех пор, пока не прочитает «Лира», а после, обратившись к «Агамемнону»16, не отыщет в них то общее, что не давало ему покоя. Так пойдем же на поводу у собственного вкуса — пусть ведет нас туда, где кончаются вопросы о том, что отличает одно произведение от другого и начинается поиск общих свойств: попробуем назвать их, обобщить в виде правила и тем самым внести порядок в наши несколько сумбурные впечатления. Нашему вкусу такая тренировка только пойдет на пользу. Ведь правила на то и существуют, чтобы их нарушали: так и наше «правило» живет лишь до того момента, пока его не разобьют в пух и прах реальные живые книги — туда ему и дорога! Нечего создавать правила на пустом месте, скажем мы без сожаления, и, в надежде укрепиться в сложном деле осмысления прочитанного, обратимся за просвещенным советом к тем немногим редким из редких писателей, кто понимает толк в искусстве литературы: Колриджу, Драйдену, Джонсону^17. Удивительно, как часто их критические замечания, оброненные как бы невзначай, мимоходом, попадают в точку — не потому ли, что они сами писали стихи и прозу? Те смутные идеи, которые мы с таким трудом пытаемся извлечь из общей каши впечатлений, — в их изложении предстают ясными и чистыми, как стекло. Но для того, чтобы это случилось — чтобы их помощь не осталась втуне, нужно соблюсти маленькое условие: сначала попотеть над книгами, докопаться до трудных вопросов, и только потом идти к консультантам за советом. Иначе, если мы собьемся в стаю и будем смотреть им в рот послушными овечками, ничего не выйдет. Чтобы оценить по достоинству их взгляд на вещи, мы должны противопоставить им собственную точку зрения: только так рождается истина.

Получается, что читать книги — дело весьма ответственное: оно требует таких редких качеств, как богатое воображение, интуиция, трезвость суждений; из чего вы можете заключить, что литература — очень сложное искусство, которому учатся всю жизнь, и все равно нет никакой гарантии, что, даже положив жизнь на чтение книг, мы сумеем добавить новое слово к литературной критике. Нет, действительно, нам не стоит добиваться лавров, по праву принадлежащих тем немногим редким личностям, которые, занимаясь литературой, обладают еще и даром критика. Нет, мы останемся читателями. Тем более что быть читателем — не менее почетная и ответственная обязанность, чем быть критиком. Те критерии, которые мы вольно или невольно задаем, те мнения, которые высказываем, создают ту общую атмосферу, в которой работают и которой дышат писатели. Напечатают наши отклики, не напечатают — это не важно: главное, мы задаем тон, и не учитывать его писатели не могут. Чем просвещеннее, активнее, самостоятельнее, искреннее этот общий тон читательской аудитории, тем более ценен он, особенно сегодня, когда критика вынужденно молчит; когда книги проходят стройными рядами по колонкам ревьюеров и у критика на все про все есть одна секунда — зарядил, прицелился, выстрелил — все! Отстрелялся, а что уж там получилось в конечном итоге, никого не интересует: ну обознался — принял кролика за тигра, орла за курицу, а может, вообще промазал и всадил пулю не в мишень, а в мирную буренку, что пасется на соседнем поле, — что с того? Так вот, если бы за беспорядочными выстрелами прессы автор слышал другую критику — читательскую, то есть мнения людей, которые читают, так сказать, из любви к искусству — искусству чтения; читают без спешки, не профессии ради; чей суд доброжелателен, а приговор суров, разве не сказалось бы это на состоянии литературы, не обогатило бы ее, не укрепило, не разнообразило? Помочь книгам — что может быть лучше, благороднее такой цели?

Впрочем, кто ж читает книги с какой-то целью, пусть самой что ни на есть похвальной? Ведь не все же в человеческих устремлениях определяется целью — есть занятия, которые интересны сами по себе, удовольствия ради, и разве чтение — не одно из таких бесцельных и приятных времяпрепровождений?.. Мне часто снится сон: и вот грянул Судный день, и выстроились в очередь за наградами великие мира сего — завоеватели, законники, государственные мужи, все жаждут получить из рук Всевышнего причитающиеся им венцы, лавровые венки, мраморные таблички с их именами на вечную память, для потомков. И тут Господь замечает нас, скромно стоящих в сторонке, — у каждого под мышкой книга; поворачивается он к святому Петру и говорит с легкой завистью: «Смотри, эти не требуют наград, и мы для них ничего не припасли. Наградой им — любовь к чтению».

Джейн Остен

Существует вероятность, что из творческого наследия Джейн Остен до нас могли бы дойти только ее романы, — это в том случае, если бы у ее сестры мисс Кассандры Остен хватило духу довести начатое ей дело до конца. Мы знаем, что откровенной Джейн Остен была только с нею, своей старшей сестрой: говорят, в письмах ей одной поверяла она свои самые заветные желания и историю своей единственной великой любви, обернувшейся и самым горьким разочарованием в жизни. Так вот, когда дожившая до преклонных лет мисс Кассандра Остен убедилась, что с течением лет посмертная слава ее младшей сестры не только не глохнет, а, наоборот, растет и ширится, она предположила, что не за горами тот день, когда в доме появятся чужие люди — журналисты, ученые — и начнут рыться в бумагах, читать письма; и тогда она, обливаясь слезами, решила сжечь всю личную переписку, содержащую хоть малейшие подробности их частной жизни, оставив только те письма, в которых, как она полагала, не было ничего важного или интересного для чужих глаз. Так она и поступила.

Поэтому сегодня в нашем распоряжении три источника сведений о Джейн Остен: несколько сплетен, дюжина писем и ее книги. Если кто-то сомневается насчет сплетен, то это зря: хорошая сплетня дорогого стоит — если оказалась жизнестойкой, то в сплетне определенно что-то есть, из нее можно извлечь пользу, если, конечно, подойти к ней умно. Например, маленькая Филадельфия Остен сплетничает о своей кузине: Джейн «вовсе не хороша собой и очень надменна, так двенадцатилетние девочки себя не ведут: Джейн капризна и жеманна»1. А вот своими воспоминаниями делится миссис Митфорд^2: она знавала женскую половину семейства Остен, когда те были еще совсем юными, — так ей Джейн всегда казалась «прехорошенькой, глупенькой, влюбчивой бабочкой, у которой на уме одно только замужество». Дальше — больше: пожелавшая остаться неизвестной знакомая мисс Митфорд сообщает, что «нынче Джейн не узнать, она превратилась в чопорнейшую педантшу: держит спину, словно проглотила аршин, слова лишнего не скажет, в общем, чистейшей воды „одинокая невинность“3, что до выхода в свет „Гордости и предубеждения“ никто и предположить не мог, что у этой прямой как палка, неразговорчивой особы за душой большой талант, — в свете на нее обращали не больше внимания, чем на кочергу или каминную решетку… Теперь же все переменилось, — продолжает доброжелательная дама, — она хоть и осталась кочерга кочергой, только теперь все ее боятся!..Одно дело, когда человек острит, это нормально, но когда он поддевает тебя на странице, выводя в образе какого-то смешного персонажа, это хоть кого напугает!» Опять же, не забудем про семейство Остен, — этот народ редко когда себя расхваливал, и тем не менее говорят, что братья «души не чаяли в сестре и очень ею гордились. Она для всех них была образцом для подражания — талантлива, добродетельна, обаятельна, и каждый из братьев втайне про себя мечтал о том, что какая-то из его дочерей или племянниц наследует черты его дорогой сестры, понимая при этом, что полного сходства все равно не добиться»4. Итак, что мы имеем? Очаровательно-чопорную особу; любимицу дома и пугало для посторонних; обаятельного, острого на язык и доброго в душе монстра — сплошные противоречия, которые тем не менее как-то уживаются в словесном портрете, и, что самое удивительное, с похожими парадоксами мы сталкиваемся и в романах Джейн Остен.

Начать с того, что пройдет несколько лет, и та самая надменная двенадцатилетняя барышня, показавшаяся Филадельфии не по возрасту капризной и жеманной, напишет удивительную и совсем не детскую повесть под названием «Любовь и друшба»[16]5 — сегодня трудно поверить, что такую вещь можно написать в пятнадцать лет. И тем не менее это так: автор явно пишет для своих сверстников, посвящая одну из историй, рассказанных в книге, своему брату, причем делает это с шутливой торжественностью; а другая история в книге идет с «комментариями» сестры — серией женских головок, выполненных акварелью. Некоторые шутки определенно перекочевали в книгу из семейных анекдотов, а сатирические стрелы, которых в повести немало, потому точно бьют в цель, что наверняка много раз оттачивались братьями и сестрами, постоянно вышучивавшими томных дам, которые только и делают, что «вздыхают на диване и падают в обморок».

Надо думать, что творилось в комнате, когда Джейн Остен читала вслух свой последний опус про дамские слабости, — каким хохотом встречали братья и сестры ее остроумные выпады против жеманства, которое они терпеть не могли. «Несчастная страдалица, я умираю от горя, не вынеся потери Огастеса. Еще один обморок, и я больше не очнусь. Лаура, дорогая, не надо больше обмороков; рви на себе волосы, сходи с ума, только прошу тебя — в обморок не падай — пощади!..»6 И дальше в том же духе, на одном дыхании, она шпарила без остановок про невероятные приключения Лауры и Софии, Филандера и Густава, про хозяина дилижанса, который мотается из Эдинбурга в Стерлинг и обратно, про деньги, выкраденные из секретера, про голодающих матерей и сыновей, играющих в «Макбете». Слушатели, конечно, животы надрывали, слушая эти истории, и тем не менее ясно как день, для кого писала, укрывшись в уголке общей комнаты, наша шестнадцатилетняя барышня: уж точно не на потеху братьев и сестер и, разумеется, не для узкого круга домочадцев. Она писала для всех, для каждого, ни для кого в особенности, для нас, потомков, для современников — словом, писала, потому что не писать не могла, и так было с самого начала. Это видно по ритму фразы — она строит предложения, не обрезая углы. «Она представляла собой обыкновенную молодую женщину — в меру воспитанную, милую, любезную: таких, как она, нельзя ни любить, ни ненавидеть, их можно только презирать»7. Согласитесь, такое не пишут, чтобы развлечь гостей на рождественских каникулах, автор явно стремится создать нечто большее, чем «стихи на случай». Причем это не вырванная из контекста сентенция — вся повесть «Любовь и друшба» написана в таком ключе: азартно, вдохновенно, с блеском, с бравадой, переходящей в ребячество, и что особенно интересно: читая, не можешь отделаться от чувства, будто на заднем плане звенит и звенит какой-то тоненький звоночек. Что за чудеса? А звоночек этот — смех: это пятнадцатилетняя девушка, сидя в укромном уголке, заливается тихим смехом, наблюдая за поведением взрослых.

Это нормально — когда девочки в пятнадцать лет, не переставая, смеются: возраст такой! Смеются по каждому поводу и без повода: потянулся м-р Бинни за солонкой вместо сахарницы — хихикают; плюхнулась старуха Томкинс на стул, а там кошка, — чуть не умирают со смеху. Правда, смех очень быстро переходит в слезы, а все потому, что у пятнадцатилетних девочек, как правило, не бывает внутренней убежденности в том, что в любом человеке от природы есть что-то неизбывно смешное, отчего каждый мужчина и каждая женщина может оказаться предметом насмешки — хочет он того или нет. Девочкам не приходит в голову, что не бывает бальных залов без леди Гревилл, которая любит всех ставить на место, и бедной Марии, которой обязательно укажут, где ей сесть. А вот Джейн Остен об этом знала с колыбели: не иначе как дар одной из тех добрых волшебниц-фей, что присутствовали при ее рождении, — едва Джейн появилась на свет, та, наверное, взяла ее на руки и облетела с ней весь подлунный мир, а потом снова положила в колыбельку. Так что с самого рождения Джейн Остен не только хорошо представляла себе мир, но и точно знала, каким королевством будет править. Она заранее дала слово, что не будет зариться на чужие земли при условии, что приглянувшиеся ей владения навсегда останутся за ней. Поэтому никаких иллюзий по поводу окружающих и самой себя у нее к пятнадцати годам не было. Что бы она ни писала, имело свои границы, свой поворот и свою соотнесенность с миром, — нет, конечно, не с мирянами, не с приходом, где распоряжался батюшка, а с миром сущего. В ее пределах все безлично, все — тайна. Ведь что получается? В своей книге писательница Джейн Остен дает, скажем, замечательную зарисовку разговора леди Гревилл^8 и, заметьте, ни сном ни духом не поминает в ней собственное разочарование, пережитое, когда ей, дочери священника, дали щелчок по носу, поставили на место. Ничего подобного в книге нет: Джейн Остен говорит только о сути, и мы вслед за ней прекрасно понимаем, о какой человеческой сути идет речь. А все почему? Потому что Джейн Остен держит слово: она твердо держится положенных границ. Пусть ей только пятнадцать, она все равно ни за что не позволит себе впасть в самоуничижение, скомкать язвительную реплику только оттого, что в горле стоит ком и хочется сочувственно зарыдать или напустить лирического туману там, где требуется четкая линия горизонта. Тут нужно особое мастерство: решимость указать эмоциям на дверь; способность раз и навсегда решить для себя, что лирике и рыданиям нет места, и твердо держаться выбранной позиции. Опять же, это вовсе не означает, будто для нее не существует ни луны, ни гор, ни замков — отнюдь! У нее тоже есть свои романтические увлечения: например, Мария Стюарт, которой она искренне восхищалась. «Героическая личность»9, — писала она о королеве Шотландии, — «неотразимая принцесса! В жизни у нее был один верный друг, герцог Норфолк, а сейчас есть несколько преданных слуг — м-р Уитекер, миссис Лефруа, миссис Найт и я»10. Вот так, несколькими словами, с легкой самоиронией, выражает Джейн Остен свою привязанность: не правда ли, звучит иначе, чем славословие герцогу Веллингтону^11, которым несколькими годами позже разразились сестры Бронте, еще в бытность пребывания их на севере, в доме отца, приходского священника?

Но, как помним, надменная девочка выросла, превратилась в «прехорошенькую, глупенькую, влюбчивую бабочку, у которой на уме одно только замужество», по воспоминаниям миссис Митфорд, а заодно и автора романа «Гордость и предубеждение»: рукопись этого романа, писавшегося украдкой, под прикрытием скрипевшей входной двери^12, много лет пролежала без движения^13. Чуть позже, полагают, Джейн Остен взялась писать другую историю — «Уотсонов», но не закончила^14, отложила: видно, что-то в ней ее не устроило. Вообще говоря, нет лучшего способа критически оценить шедевры великого писателя, чем внимательно прочитать его неудавшееся произведение: так, по «Уотсонам» хорошо видно, с какими трудностями сталкивалась Джейн Остен и каким образом она их преодолевала, — по зрелым вещам ведь этого не скажешь, там все концы очень искусно спрятаны в воду. А здесь уже в первых главах видно, что Джейн Остен из тех писателей, что решительно берут быка за рога в первом же черновом варианте, — недаром начало «Уотсонов» читается туговато, скованно, — а потом переписывают, переписывают, пока вещь не задышит, как живая. Как именно Джейн Остен собиралась вдохнуть жизнь в этот роман, сказать невозможно: он остался незаконченным, и мы не знаем, какие перестановки, сокращения, дополнения она посчитала бы необходимым ввести в текст. Но то, что она чудесным образом преобразила бы рукопись, — в этом нет сомнений: уж она нашла бы, как расцветить скучную историю из жизни одной семьи, длившуюся долгие четырнадцать лет, превратив ее в захватывающую, написанную на одном дыхании увертюру, и уж поверьте, никогда никто б не догадался, каких ей это стоило усилий, сколько страниц она исписала, прежде чем добилась этой кажущейся легкости. Тут мы понимаем: она не кудесница; ей так же, как и другим писателям, приходилось много работать над тем, чтобы создать такой инструмент, при котором ее талант заиграл бы всеми красками. У нее стало получаться далеко не сразу, огрехи налицо: тут она замешкалась, там скомкала фразу, а вот здесь вдруг сыграла чисто, и дальше все пошло как по маслу. Взять эпизод с Эдвардсами: семейство собирается на бал; под окнами проехала карета Томлинсонов — значит, им тоже пора. Нам сообщают, что «Чарлзу дали пару перчаток и строго сказали не снимать их, пока не закончится бал»15. Мы наблюдаем, как в укромном уголке пристроился с бочонком устриц довольный Том Масгрейв: он и знать ничего не хочет про бал — ему и здесь хорошо. По этой сцене видно: Джейн Остен развернулась, вошла во вкус; мы, читатели, тоже сидим как на иголках, охваченные непередаваемым ожиданием какого-то события. Но подождите — что такого есть в этой сцене, что она западает в душу? Описывается загородный бал, в зале встречаются и расходятся танцующие пары, кавалеры предлагают дамам прохладительные напитки, угощение, а в качестве кульминации выступает эпизод с мальчиком, которого одна молодая леди ставит на место, зато другая обласкивает. Никакой трагедии, ничего героического, а проходной, казалось бы, эпизод почему-то выдвигается на первый план, обнаруживая свою значительность. Мы невольно задумываемся: на балу Эмма вела себя очень достойно, а ведь это всего лишь бал — невесть какое событие; а случись ей столкнуться с нешуточными жизненными испытаниями? — какой недюжинный ум, сколько такта и сочувствия она тогда, наверное, проявила бы. Джейн Остен на поверку оказывается тонким психологом, а все потому, что побуждает нас читать между строк: пустяковый эпизод, кажется, а — западает в душу, обрастает живыми подробностями, и вот уже внешне незначительное событие наполняется глубоким смыслом. Притом что все увязано с характером. Нам делается страшно интересно, как поведет себя Эмма при встрече с лордом Осборном и Томом Масгрейвом, которые собираются нанести ей визит без пяти минут три, и обязательно столкнутся с Мери^16, — та явится, как обычно, некстати, со своим вечным подносом и подставкой для ножей. Ситуация очень щекотливая, ведь молодые люди привыкли к рафинированной обстановке: вдруг Эмма сконфузится, опростоволосится, стушуется? И вот начинается диалог, мы напряженно следим за ходом разговора: ловим каждую реплику, каждое слово, при этом мысленно забегаем вперед — что дальше?.. И когда под конец беседы мы понимаем, что наши ожидания полностью оправдались — Эмма не уронила себя ни словом, мы радуемся так, будто присутствуем при событии исключительной важности. Да так оно и есть на самом деле: ведь в этой незаконченной и по большому счету неудавшейся повести видны все главные линии остеновского дарования — все, что делает произведение литературой. Попробуем мысленно убрать из «Уотсонов» событийную канву, жизнеподобие, и мы увидим, что произведение от этого не обеднело — в нем сохраняется главное: тончайшее соотношение человеческих ценностей. Уберем и этот план — у нас все равно останется возможность наслаждаться особого рода мастерством, благодаря которому эпизод на балу дышит подлинным чувством, а все части его гармонично уравновешены, такое искусство сродни поэзии: оно ценно само по себе, независимо от служебного назначения — быть мостиком в рассказе.

Но вернемся к сплетням о Джейн Остен: говорят, она была чопорнейшей педантшей, скрытной и злой — «все как огня боятся ее острого словца». Что есть, то есть: она умела быть беспощадной — другую такую насмешницу в литературе только поискать. По ней никак не скажешь, что она гений от Бога, — посмотрите, как она неловко рубит сплеча в начальных главах «Уотсонов». Это вам не Эмили Бронте — той стоит только открыть дверь, и она моментально населяет собой пространство. Нет, Джейн Остен, как скромная пташка, собирает по травинке, по веточке, строит свое гнездо, аккуратно кладя прутик к прутику, соломку к соломке: пусть веточки подсохли и слегка запылились — что с того? Вот тут большой дом, там поменьше; за чаепитием следует званый обед, потом пикник — жизнь идет заведенным порядком: дружат домами, сообразно достатку, ездят друг к другу в гости по раскисшим дорогам; бывает, барышни возвращаются домой пешком, промочив ноги, уставшие; и держится все это хозяйство на пустяшной завязке, без всяких трагических финалов, — на крепком замесе семейного воспитания в зажиточных домах английского поместного дворянства. Пороки, авантюры, страсти — это не про них, не про здешнюю размеренную жизнь. Тут она полновластная хозяйка: от ее зоркого глаза не укроется ни одна деталь, ни один конец в ее многодельном хозяйстве не останется неподвязанным. Все-то она терпеливо, подробно объяснит: как они «ехали, без остановок до самого Ньюбери, где их ждал роскошный стол; после, отобедав, точнее, отужинав, они отошли ко сну. Вот так и закончился этот хлопотный, полный радостных треволнений день»17. Она и условности блюдет не формы ради, а потому, что верит в них, принимает всем сердцем. Это особенно видно по описаниям служителей церкви, например Эдмунда Бертрама, или людей военной профессии, скажем моряков: она с таким пиететом относится к делу, которому они служат, что стесняется направлять против них свое главное оружие — стрелы иронии, и в итоге впадает или в славословие, или в скучный пересказ. Впрочем, такое случается редко: большей частью ее отношение заставляет вспомнить крик души дамы, пожелавшей остаться неизвестной: «…хоть кого напугает, когда она подденет тебя на странице, выведя в образе какого-то смешного персонажа!» Джейн Остен не занимается перевоспитанием, она никому не мстит на странице — она просто молча всматривается в лица, и от этого делается по-настоящему страшно. Она выводит на сцену одного за другим своих «героев» — шутов, ханжей, бонвиванов: всех этих господ коллинзов, сэров уолтеров эллиотов, матрон беннетт; молча рассаживает их по местам, а потом хлесткими фразами начинает их одного за другим припечатывать, и они застывают, будто пригвожденные к месту: человеческие типажи, эмблемы, символы. Их не осуждают, не оправдывают, не милуют: их просто уничтожают одной убийственной репликой. Так она расправляется с Джулией и Марией Бертрам — от них остается пустое место; с леди же Бертрам она поступает по-другому: о той просто забывают, и она остается вечной тенью, «сюсюкающей над своим мопсом, который то и дело норовит испортить цветочную клумбу»18. Каждому воздается по заслугам. Взять д-ра Гранта — начинал за здравие, кончил за упокой: любитель нежной гусятины «не перенес апоплексического удара, наступившего вследствие трех обильнейших званых обедов в течение одной недели»19. Иной раз кажется, герои Остен появляются на свет только для того, чтобы доставить своей создательнице удовольствие аккуратненько их обезглавить. Она и вправду довольна; оглядывает с удовлетворением дело рук своих: ни убавить ни прибавить — всё на месте, всё целесообразно в этом восхитительнейшем из миров.

Нам тоже нечего добавить: даже если бы мы и захотели из чувства оскорбленного достоинства или по соображениям нравственной справедливости попытаться исправить свет, погрязший во лжи, глупости, низости, нам эта задача оказалась бы не по плечу. Люди таковы, каковы они есть: в пятнадцать лет Джейн Остен об этом прекрасно знала, а став зрелой писательницей, она это еще и доказала. Леди Бертрам не умирают: и сегодня, в эту самую минуту, какая-нибудь леди Бертрам трясется над своей клумбой, пытаясь согнать с нее собачку; в итоге Чэпмен, которую она посылает-таки помочь мисс Фанни, приходит слишком поздно. Оцените, как точно расставлены акценты; как уместна саркастическая нота, притом что мы ее почти не замечаем. Человеческая мелочность никак не педалируется, ненависти, кажется, и следа нет — ничто не отвлекает нас от вдумчивого чтения. Странным образом удовольствие мешается с иронией: они, конечно, чудаки, — думаем мы о героях Остен, — но сердиться на них невозможно.

На самом деле, то, что нам кажется игрой — желанием уйти от прямого ответа, складывается из многих, очень многих разных посылок, уравновесить которые дано лишь редкому таланту. Остроумие у Джейн Остен всегда сочетается с безупречным чувством меры: если у нее появляется шут, так это настоящий шут гороховый; появляется сноб — так это точно сноб, и причина здесь одна: писательница настолько ясно представляет, что такое разум и здравый смысл, что любое отклонение от образца ею безошибочно определяется и передается читателю, пусть даже в комической форме. Никогда еще романисту не удавалось так здорово применить на практике точное представление о человеческих ценностях — в полной мере это удалось только Остен. Ее внутренний камертон настолько чист и точен, вкус ее столь безупречен, нравственное чувство настолько сурово, что для нее, кажется, не составляет никакого труда высвечивать малейшие отклонения человеческого духа от идеалов доброты, правды, искренности, причем делает она это без всякого морализаторства, на радость читателю. Именно таким способом рисует она барышень типа Мэри Крофорд — со всеми их достоинствами и недостатками. Спокойно слушает, как Мэри честит на все корки священников, мечтает вслух о титуле баронессы с десятитысячным годовым доходом, а потом вставляет негромким голосом меткую реплику, и все радужные мечты барышни лопаются как мыльный пузырь. Картина получается объемной, глубокой и сложной: в такой многозначности есть своя красота и особая царственная сила, которые не только не противоречат остроумию писательницы, но и составляют с ним единое целое. Впервые Джейн Остен приоткрыла свое тайное могущество в «Уотсонах»: то-то, читая роман, мы все время удивлялись, почему обыкновенное проявление доброты обретает под ее пером такой глубокий смысл. Постепенно она в совершенстве овладела искусством многозначности и в своих лучших произведениях пользуется им просто мастерски. Взять любой ее зрелый роман: ничего особенного не происходит, все как всегда — обыкновенный день в Нортгемптоншире, унылый молодой человек поднимается по лестнице вместе с хрупкой на вид молодой женщиной — каждый идет к себе переодеться к обеду; они говорят друг другу какие-то слова на глазах у снующих туда-сюда служанок. Только отчего-то вдруг эти малозначащие, вроде бы дежурные фразы наполняются глубоким смыслом, и мгновение это становится для обоих самым памятным в жизни. Вот оно — блеснуло, ожило, засияло — дрожит перед тобой влажное, чистое… Прошла служанка, и нет ничего: наполненная до краев чаша, в которой, как в капле воды, сошлось все счастье мира, качнулась и потекла дальше своим ходом привычная, ничем не примечательная жизнь.

Так спрашивается: если Джейн Остен умела с такой проникновенностью и глубиной писать о житейских мелочах вроде провинциального бала, пикника и званого обеда, разве этого было мало? Она и не думала соблазняться «предложениями изменить свою писательскую манеру»20, которые поступали ей от принца-регента или м-ра Кларка. Она прекрасно знала: чтобы высветить суть происходящего на лестнице в провинциальном доме так, как она это видела, ей совсем не нужны ни любовный или авантюрный романы, ни политические сплетни или интриги. В лице Джейн Остен принцу-регенту и хранителю его библиотеки попался очень крепкий орешек: все их благие намерения обламывались о ее нравственную неподкупность — ничто не могло поколебать ее внутреннюю убежденность в своей писательской правоте. Как пятнадцатилетним подростком она попробовала писать отточенными фразами, так она и продолжала писать всю жизнь, и принц-регент и хранитель королевской библиотеки тут ни при чем: писала-то она не для них, а для широкого читателя. Она хорошо знала свои сильные стороны и точно представляла материал, который позволил бы ей развернуться и показать, как говорится, товар лицом, а мастер она была наитребовательнейший. За некоторые темы она никогда не взялась бы, поскольку они выходили за рамки знакомого ей материала; иные переживания приводили ее в замешательство, она не знала, как их подать, как к ним подступиться. Так, ей совсем не удавались восторженные монологи девушек о воинской доблести и христианской добродетели: получалось натужно и искусственно. И романтические переживания — тоже не ее стихия: она всегда находила способ уйти от описания страстных признаний. Пейзажи и красоты природы внушали ей некоторое недоверие, и она подходила к ним бочком: описывает чудную ночь и ни слова не говорит о луне. Но и без луны несколько скупых фраз о «прозрачности ясного ночного неба и на его фоне черного как тень леса» являют ночь «во всей ее красе, торжественности и покое»21 — при всей простоте описания, кажется, по-другому ночь и не представить.

Грани ее писательского дарования пребывали в состоянии полной уравновешенности: ее законченные романы — сплошь шедевры, ни одной неудачи, редкая глава выбивается из общего ряда как откровенно слабая. А ведь ей было всего сорок два, когда она умерла: самый расцвет творческих сил! И она нигде не повторялась, до конца сохранив способность удивлять новыми поворотами, которые, кстати, часто делают заключительный этап писательской деятельности самым интересным. Если б не смерть, она, конечно, писала бы и дальше — с ее-то кипучим, неотразимым даром комического, и еще неизвестно, как изменилась бы ее писательская манера. Да, границы были заданы: горы, замки, лунные ночи — все это находилось по ту сторону заранее очерченного круга. И тем не менее разве не хотелось ей преступить заповедную черту? Разве не начала она под конец готовить свою веселую блестящую флотилию, чтоб пуститься первооткрывательницей в плавание?

Взять ее последний законченный роман — «Доводы рассудка»22: интересно заглянуть в него, как в магический кристалл, и попробовать увидеть те книги, которые она могла бы написать, если б не ранняя смерть. В «Доводах рассудка» есть своя красота и есть своя особого рода утомленность: такой утомленностью обычно отмечен переходный этап от одного периода творчества к другому. Писательница немного рассеянна; такое впечатление, что она настолько хорошо изучила повадки своих «подданных», что ей уже не очень интересно — нет той свежести восприятия, что была раньше. В комических сценах появляется некоторая жесткость, она наводит на мысль, что Остен больше не веселит тщеславие очередного сэра Уолтера или снобизм мисс Эллиот^23. Сатира получается злой, комедия — карикатурной. Милые житейские пустяки больше не радуют, — кажется, писательница думает о своем, забыв о теме. Нас не покидает ощущение, что Джейн Остен проделывала все то же много раз и с гораздо большим успехом; но мы понимаем и другое: она пытается сделать что-то небывалое. В этом романе появляется новый ли поворот, новая грань, во всяком случае, именно «Доводы рассудка» привели д-ра Уэвелла в восторг, и он категорично заявил, что это «самое прекрасное ее произведение»24. В этом романе она заново открывает для себя мир, будто раньше не подозревала о том, насколько он огромный, таинственный и романтичный. Мы понимаем, что, говоря об Энн, она имеет в виду и себя: «В молодости она против своей воли усвоила благоразумие, а когда стала старше, открыла для себя мир романтических переживаний. Ну что ж, естественное следствие неестественного хода вещей»25. Все чаще пишет о красоте и осеннем увядании природы; весна ее больше не вдохновляет. Говорит о том, что «осенние месяцы в деревне действуют на душу умиротворяюще и печально»26. Замечает «рыжие листья и поникшие живые изгороди»27, роняя как бы между прочим: «Ты помнишь, как страдал, живя в этом доме, но любовь твоя к нему остается прежней»28. И что интересно: происшедшая перемена видна не только в ее отношении к природе — изменилось ее отношение к жизни, вот что главное. То, что в романе происходящее описывается глазами несчастной женщины, которая, настрадавшись в жизни, сострадает другим и в счастье, и в горе, — а причина ее повышенной способности сопереживать окружающим не раскрывается полностью до самого конца, — все это делает роман не вполне типичным для Джейн Остен: в нем мало фактов и много переживаний. В эпизоде с концертом чувства выплескиваются наружу; а чего стоит знаменитая тирада о женском постоянстве? — эти сцены со всей определенностью доказывают, что Джейн Остен не только познала муки любви, но и — что гораздо важнее — перестала бояться о них рассказывать. Пережитое должно отстояться; нужно выждать, пока притупится боль, перестанет ранить горечь потери, только тогда она сможет свободно писать о былом. И такое время наконец пришло — в 1817 году. К тому же и обстоятельства медленно, но верно менялись: известность была не за горами. Как пишет м-р Остен-Лей: «…сомневаюсь, чтобы кто-то из выдающихся писателей так же долго оставался в полной безвестности, как это случилось с ней»29. Еще несколько лет, и все переменилось бы: ездила бы в Лондон, выезжала бы в свет, ходила бы на званые завтраки и обеды, встречалась со знаменитыми людьми, завела знакомства, читала новые книги, путешествовала, а потом возвращалась бы, обогащенная впечатлениями, в свой тихий загородный домик — писать.

И как, интересно, — давайте помечтаем, — новая жизнь подействовала бы на полдюжины романов, которые Джейн Остен могла бы написать, но не написала? Она едва ли переключилась бы на криминальные, любовные или авантюрные сюжеты, а издательские заказы, которые, скорей всего, посыпались бы на нее как из рога изобилия, вряд ли сказались бы отрицательно на тщательной отделке ее произведений; дифирамбы же друзей наверняка оставили бы ее равнодушной. Но что точно изменилось бы, так это ее кругозор: он, конечно, расширился бы. И она уже не чувствовала бы себя в полной безопасности, как прежде. Это ослабило бы комическую сторону ее романа, зато она меньше полагалась бы на диалог (как она уже попробовала делать в «Доводах рассудка») и все больше углублялась бы в характеры своих героев. Ведь знаменитая остеновская скоропись, ее потрясающий минимализм хороши тогда, когда необходимо двумя-тремя фразами, воспроизводящими светскую болтовню, навсегда запечатлеть в сознании читателей образ какого-нибудь адмирала Крофта или какой-нибудь миссис Мазгроув; когда можно целые главы анализа психологического состояния героев убрать в подтекст. Однако этот метод перестает работать, как только ты ставишь целью передать всю сложность человеческой природы. Поэтому Джейн Остен пришлось бы искать новую манеру письма: столь же ясную и взвешенную, как прежде, только намного глубже и многозначнее, манеру, которая не только емко передавала бы то, о чем говорят герои, но и то, о чем они умалчивают; не только раскрывала бы характеры людей, но и описывала бы саму жизнь. А это значит — ей пришлось бы научиться видеть своих героев со стороны и показывать их не крупным планом, по отдельности, а общим, групповым. Это придало бы бо́льшую остроту и злость ее перу сатирика, заставив ее реже, зато резче пускать свое оружие в ход. Она стала бы предшественницей Генри Джеймса и Пруста… — впрочем, довольно. Что толку мечтать, если гениальная писательница, мастер художественного слова, автор бессмертных книг умерла в тот момент, когда «она только-только почувствовала уверенность в успехе»30.

«Джейн Эйр» и «Грозовой перевал»[17]

Со дня рождения Шарлотты Бронте прошло сто лет, а прожила она — ныне легендарная личность, предмет поклонения, законодательница литературы, всего тридцать девять^1. Интересно, не умри она молодой, проживи обычный срок, отпущенный смертному, какие про нее ходили бы тогда легенды? Ведь могла бы стать, подобно некоторым своим знаменитым современникам^2, завсегдатаем литературных салонов в Лондоне и иных местах, объектом повышенного интереса портретистов, героиней нескончаемых историй, автором более десяти романов; наверняка написала бы воспоминания о событиях сорокалетней давности, о которых еще помнило бы старшее поколение — свидетели ее громкой прижизненной славы. Как знать, возможно, она разбогатела бы, — во всяком случае, жила бы себе припеваючи. Только все это неправда: на самом деле, единственный способ представить ее образ неискаженно, это вообразить неприкаянную душу, которой нет места в современном мире, и, вернувшись мысленно на пятьдесят лет назад, нарисовать в воображении дом приходского священника, затерянный среди необжитых йоркширских пустошей. В этом доме на безлюдье — самое ей место: где еще преклонить голову сирой, несчастной, восторженной душе, вынужденной зарабатывать себе на хлеб насущный?

А раз таковы обстоятельства, они не могли не сказаться на характере писательницы и, скорей всего, оставили след в ее творчестве. Как же иначе, рассуждаем мы: ведь, возводя задуманную постройку, романист использует очень хрупкий материал, стремясь во что бы то ни стало придать сооружению всамделишный вид, и постепенно городит вокруг непролазные дебри чепухи. Поэтому мы с большой неохотой засаживаем себя снова за «Джейн Эйр», подозревая, что выстроенный в ее воображении мир окажется на поверку сундуком моей бабушки — пронафталиненным викторианским хламом времен середины девятнадцатого века: а чем еще может удивить дом приходского священника в северной глуши, куда заглядывают одни зеваки да архивариусы? Итак, «Джейн Эйр» — открываем, начинаем перечитывать и буквально на второй странице все наши сомнения улетучиваются:

«Тяжелые складки пунцовых драпировок загораживали меня справа; слева оконные стекла защищали от непогоды, хотя и не могли скрыть картину унылого ноябрьского дня. Перевертывая страницы, я время от времени поглядывала в окно, наблюдая, как надвигаются зимние сумерки. Вдали тянулась сплошная завеса туч и тумана; на переднем плане раскинулась лужайка с растрепанными бурей кустами, их непрерывно хлестали потоки дождя, которые гнал перед собой ветер, налетавший сильными порывами и жалобно стенавший»3.

Если в этом и есть что-то хрупкое, то только сама пустошь, а нафталином отдает разве что «жалобно стенавший». Что же до восторженной ноты, то она отнюдь не захлебывается в самом начале. Наоборот, на ее волне мы пролетаем роман от начала до конца, не отрываясь от страницы, одним залпом. Роман забирает нас так, что мы вздрагиваем при малейшем шорохе — кажется, мы не у себя в комнате, а на севере в Йоркшире. Мы как дети малые — смотрим писательнице в рот, держимся за руку, идем за ней след в след, ни на секунду не забывая о ее присутствии. И, дойдя до конца романа, мы уже каждой клеточкой души ощущаем гениальность, бешеный темперамент, мятежный дух Шарлотты Бронте. Какие удивительные личности прошли перед нашими глазами, сколько ярких фигур врезалось в память, какие необыкновенные черты поразили воображение! Но что интересно — видели мы их только ее глазами, только пока она была рядом. А как ушла со сцены — нет никого: мы одни. Стоит вспомнить Рочестера, как сразу вспоминается Джейн Эйр. Мелькнет в памяти пустошь, и опять перед нами Джейн Эйр. Даже если вспоминается гостиная[18], «белые ковры, с наброшенными на них пестрыми гирляндами цветов», камин «бледного паросского мрамора», уставленный богемским «рубиновым» стеклом, «вся эта смесь огня и снега»4, все равно ясно, что это мир, где безраздельно царит Джейн Эйр.

Быть Джейн Эйр совсем не просто, и уязвимые стороны этой роли видны невооруженным глазом: согласитесь, что иметь амплуа гувернантки, помноженное на роль влюбленной барышни, в мире, где люди играют совсем другие роли, значит, заведомо ограничивать свои возможности. Насколько богаче и многостороннее получаются характеры у той же Джейн Остен или того же Толстого, а все потому, что их герои живут и действуют среди многих себе подобных и эти последние, подобно зеркалам, высвечивают в каждом персонаже разные грани его личности. Герои этих писателей живут самостоятельной жизнью, независимо от воли их создателей, и настолько самодостаточным кажется населяемый ими мир, что мы можем сами запросто войти в него и свободно в нем расположиться. Совсем не то у Шарлотты Бронте: по силе личности и избирательности взгляда она сравнима разве что с Томасом Гарди, от которого, впрочем, многое ее и отличает. Например, читаем мы «Джуда незаметного»5 — там нет стремительной развязки, как в «Джейн Эйр»; наоборот, мы нет-нет да отвлечемся от текста, задумаемся над вопросами, подсказанными судьбой героев, хотя сами они ни о чем подобном не думают. Люди простые, «от сохи», они тем не менее побуждают нас размышлять о смысле жизни, искать ответы на самые сложные вопросы бытия, создавая впечатление, что главные действующие лица в его романах всегда безымянные. Ничего подобного у Шарлотты Бронте нет: взыскующий дух, мощь философского обобщения — все это не ее. Она не пытается разрешить проблемы бытия, вполне возможно, она и не догадывается об их существовании. Единственное, во что она вкладывает всю себя — и делает это с потрясающей силой, не размениваясь на мелочи, — это крик души «Я люблю!», «Я ненавижу!», «Мне больно!».

Дело в том, что писатели с ярко выраженным личностным началом, замкнутые в самих себе, обладают душевной энергией такой высокой плотности, какая и не снилась художникам более свободным и терпимым. Эти впечатлительные натуры цепко держатся за каждый клочок воспоминаний, запавший им в душу; они неохотно расстаются с заветными мечтами, а если и случается, то их не спутаешь с чужими мыслями — на всем лежит печать именно их и только их таланта. Другие писатели им не указ: они не усваивают даже то малое, что вроде бы перенимают. Создается впечатление, будто и Гарди, и Шарлотта Бронте взяли за основу стиля неестественный и вычурный язык газетчиков, во всяком случае, в их прозе сохраняется некоторая неуклюжесть и туговатость. Однако отдадим им должное: они с таким усердием и упорством били в одну точку, так упрямо гнули свое, стараясь подчинить слова образу мысли, что в конце концов создали язык, один в один выражающий их замысел: язык, по-своему прекрасный, могучий и стремительный. В нем нет и следа читательского опыта — Шарлотта Бронте точно ничего не использовала из своего багажа читательницы. Она так и не научилась, по примеру профессиональных литераторов, гладкой, накатанной речи, то напористой, то витиеватой. «Мне всегда с трудом давалось общение с умными, тонкими, внимательными собеседниками или собеседницами, — начинает она тоном, напоминающим передовицу в провинциальном журнале, однако постепенно ее голос крепнет, согревается, обретает гибкость и богатство модуляций, — но стоило мне сломать лед светских приличий и перебороть собственную нерешительность, как я отвоевывала себе местечко в глубине их жарких гостеприимных сердец»6. А это уже ее епархия — сердечная душевная атмосфера, ею пронизана буквально каждая страница. Другими словами, конек Шарлотты Бронте — не тонко обрисованные характеры, нет, все ее герои пылки и прямолинейны; и не комическая сторона сюжета — напротив, в ее историях нет ничего легкого или смешного; и не философский взгляд на вещи — она же до мозга костей дочь своего отца, приходского священника. Нет, истинная ее стихия — это лирика. Возможно, таков удел всякой творческой личности — недаром про таких в жизни говорят: не хочешь, а заметишь. Есть в них что-то неукротимое — какой-то творческий зуд, мешающий им стоять в стороне безучастными наблюдателями: вечно он заставляет их идти наперекор устоявшемуся порядку. Именно этот мятежный дух вынуждает их забыть о полутонах и прочих мелких деталях и устремиться в бурное море страстей человеческих, отметая в сторону рутину, житейские заботы обывателей. Такие становятся поэтами; а случись им писать прозу, они не будут мириться с ее условностями. Не случайно Эмили с Шарлоттой чуть что — сразу обращаются к природе: им обеим необходим мощный символ тех беспредельных вулканических страстей в душе человека, которые едва ли можно выразить словом или поступком. Недаром свой лучший роман «Городок»7 Шарлотта заканчивает сценой бури: «Темное, набрякшее небо висело низко над волнами — точно парус под ветром, и тучи, шедшие с запада, принимали причудливые формы»8. Еще бы: природа в этом случае призвана описать настроение, которое по-другому выразить нельзя. Заметим, однако, что пейзаж как предмет, достойный наблюдения, сестер совсем не увлекает: они не стремятся, как Дороти Вордсворт, к точному его описанию или к тонкой зарисовке, как Теннисон. Нет, они хватаются за те природные явления, которые сопредельны их собственному настроению или состоянию героев, потому что все эти бури, пустоши, редкие просветы чистого летнего неба — не декоративный прием, не яркое пятно, призванное оживить сцену, и не похвальба собственной зоркостью: нет, они несут эмоциональный заряд, высвечивая смысл книги.

Постичь же смысл произведения, как правило, довольно сложно, поскольку выражается он чаще всего не в том, что описывается, и не в том, как изъясняются герои, а в том не лежащем на поверхности сопряжении внешне далеких явлений, которое имел в виду писатель. Особенно сложно бывает с такими поэтами прозы, как сестры Бронте: у них смысл неотделим от языка, да и о смысле-то можно говорить с большой натяжкой, скорее о настроении, о чем-то неуловимом. И чем сильнее, талантливее поэт, тем труднее поддается пониманию его идея: именно поэтому разобраться в «Грозовом перевале» Эмили намного труднее, чем в «Джейн Эйр». Если для Шарлотты писать было равнозначно темпераментному, яркому, безудержному самоизлиянию: «Я люблю!», «Я ненавижу!», «Мне больно!», и это очень похоже на то, как мы в обыкновенной жизни выражаем свои чувства, хотя по силе переживания наш опыт не сравнится с душевной драмой Джейн Эйр, то в «Грозовом перевале» все совсем не так. Там нет ни героини, изливающей душу, ни гувернанток, ни хозяев. Любовь там, правда, есть, но то не любовь между мужчиной и женщиной: какая-то иная, более общая идея служила Эмили источником вдохновения. Ее не увлекали собственные страдания или болячки: она не находила в них поэзии. Но вот картина мира, расколотого надвое, пребывающего в состоянии вселенского хаоса, — это ей по нраву: она верит, что ей по плечу восстановить распавшуюся связь вещей. В ее романе видно титаническое стремление сдвинуть глыбу с мертвой точки, разрешить дилемму: когда устами своих героев она не просто изливает душу — «Я люблю!», «Я ненавижу!», — но от лица всего человечества бросает вызов холодным вечным стихиям, мы поражаемся убежденности, с какой она заставляет нас поверить в свою силу! И что с того, что вызов, брошенный звездам, не был услышан, что фраза оборвана на полуслове, борьба закончилась поражением? По-другому и быть не могло, зато сколько скрытой мощи таится в полукосноязычном признании Кэтрин Эрншо: «Если погибнет все, но он останется, жизнь моя не прекратится; но если все другое сохранится, а его не будет, вся вселенная сделается мне чужой, и мне нечего будет в ней делать»9. Даже перед лицом смерти не дрогнет эта сила: «Я вижу покой, которого не потревожить ни земле, ни адским силам, и это для меня залог бесконечного, безоблачного будущего — вечности, в которую они вступили, где жизнь беспредельна в своей продолжительности, любовь — в своей душевности, а радость — в своей полноте»10. Собственно, почему ее роман и занимает столь высокое место среди прочих: в нем словно прозревается, за внешними поступками людей, существование такой силы духа, которая поднимает житейское до уровня истинного величия… Но почему роман? Разве поэзии мало? Действительно, в стихах, которые, возможно, переживут века, Эмили Бронте в нескольких строках запечатлела и крик души, и свое кредо. И все же талант романиста не давал ей покоя: хотелось попробовать себя на более трудном и менее благодарном поприще — в прозе, где приходится, как известно, лепить характеры, неусыпно следить за нитью действия, создавать реалистические зарисовки жизни на ферме, в усадьбе; воспроизводить живую речь мужчин и женщин, совершенно на тебя не похожих. И надо сказать, ей это удалось: мы сопереживаем героям не оттого, что они изливают душу или сыплют тирадами, а опосредованно: вот слышится старинный мотив, который напевает девочка, качаясь на ветке дерева; вот на наших глазах отара овец поднимается по склону, щипля траву; вот ветер прошелестел в траве. Перед нами, как на ладони, жизнь йоркширской фермы, несуразная, хлопотная, — для многих из нас это диво дивное. И что очень важно, никто нам не запрещает сравнить жизнь, описанную в «Грозовом перевале», с житьем-бытьем на настоящей ферме или, скажем, сравнить Хитклиффа с живым человеком. Естественно, у нас возникает вопрос: если мы в жизни не видали таких людей, какие изображены в «Грозовом перевале», то с какой стати говорить об убедительности, глубине и тонкости их образов? Только вот какая штука: при всей правомерности наших вопросов трудно не согласиться с тем, что только в Хитклиффе Кэтрин могла увидеть кровного ей по духу брата. Да, таких, как он, не бывает, и тем не менее другого, столь же убедительного подростка в литературе просто не сыскать! То же самое — образы обеих Кэтрин: в жизни мы таких не встречали, женщины так себя не ведут, это совсем не женские чувства, отмечаем мы про себя, читая. И все равно образов прелестней, чем эти двое, в английской литературе нет. Такое впечатление, будто Эмили Бронте вырвала с корнем все внешние атрибуты представителей рода человеческого и наделила бестелесных духов такой неукротимой жаждой жизни, что они существуют по ту сторону реальности. А если так, то она — романист от бога: ей ничего не стоит взять и выпустить жизнь на волю, освободив ее от оков обстоятельств. Одним взмахом пера обрисовать душу и отпустить на все четыре стороны тело — за ненадобностью. С полуслова привести в движение ветер и поднять бурю.

Джордж Элиот

Надо внимательно вчитаться в Джордж Элиот, чтобы понять, насколько плохо мы ее знаем, а заодно и оценить собственную детскую доверчивость (прямо скажем, не делающую нам чести), с которой мы полузлорадно-полуравнодушно приняли на веру поздневикторианский миф о писательнице: дескать, женщина была не от мира сего, и вопросы, в обсуждении которых она представлялась законодательницей, были столь же харизматичны, как она сама… Сейчас трудно сказать с уверенностью, когда и каким образом к этому мифу о Джордж Элиот добавилась другая громкая сенсация: кто-то связывает последнюю с появлением ее «Жизнеописания»1. Но возможно, руку к перемене общественного настроения приложил, сам того не желая, Джордж Мередит: своей неосторожной репликой о появлении на публике «живчика антрепренера» и «странницы, сбившейся с пути»2, он невольно подлил масла в огонь той критики, которая раздавалась по адресу несчастной со стороны невежественного и падкого на скандалы света. И вот результат — Джордж Элиот сделалась объектом насмешек молодежи, увидевшей в ней удобную мишень для ниспровержения — ладно бы ее одной! — нет, целой группы серьезных зрелых людей, которые оказались виноваты в том, что они разделяли общее восхищение этой странной фигурой, и за это любой мальчишка мог щелкнуть каждого из них по носу. Как же, лорд Эктон отозвался о Джордж Элиот как о современном Данте, причем более крупного масштаба, чем средневековый мистик, а Герберт Спенсер, потребовавший убрать из Лондонской библиотеки всю беллетристику, почему-то сделал исключение только для ее романов^3, словно они не беллетристика! Называть Джордж Элиот гордостью и украшением женского пола, когда ее поведение не только в свете, но и в домашней обстановке оставляло желать лучшего, — какое заблуждение! И дальше наш мемуарист пускается в описание своего первого воскресного визита в Прайори, не преминув сообщить, что не может без улыбки вспоминать о тех давних серьезных беседах. Он помнит, в какое замешательство привела его своим строгим видом дама в кресле; как он тщился выдавить из себя что-то умное. Разговор действительно шел по существу: в дневнике великой романистки, написанном ее привычным каллиграфическим почерком, сохранилась запись, датированная утром следующего понедельника, так вот автор упрекает себя в том, что намедни в беседе она ошибочно упомянула Мариво, и тут же успокаивает себя, говоря, что ее собеседник наверняка заметил ее оговорку и понял ее мысль правильно. Согласитесь, романтического в воспоминании о беседе с Джордж Элиот на тему Мариво маловато, недаром с годами воспоминание потускнело, и возвращаться к нему не хотелось.

В самом деле, трудно поверить, что образ Джордж Элиот запечатлелся просветленным и чистым в памяти тех, кто с ней встречался, скорее, наоборот: глядя на длинное, вытянутое лицо, что смотрит на нас с форзаца книги, мы не можем не ощутить исходящую от всей ее фигуры тяжелую, мрачную, почти крестьянскую силу. Вот как пишет о ней м-р Госс, которому довелось увидеть ее в Лондоне в открытом экипаже: «…грузная, дородная сивилла, с опушенными веками, неподвижная; слоноподобные черты ее лица, которое в профиль кажется мрачноватым, плохо сочетались с широкополой шляпой, украшенной, по последней парижской моде, огромным страусовым пером»4. С неменьшим мастерством рисует ее портрет в домашней, более теплой обстановке леди Ричи: «Она сидела у камина в блестящем черном атласном платье, рядом, под рукой, на столике с зажженной лампой под зеленым абажуром лежали книги с немецкими названиями, брошюры и разрезальные ножи слоновой кости. Она была само тихое благородство: я сидела, завороженная ее нежным голосом, чувствуя на себе внимательный взгляд ее острых глаз. В ее расположении сквозило что-то дружеское, радушное, хотя настоящей доверительности не было»5. Сохранился отрывок беседы с ее репликой: «Нам следует осторожнее относиться к своему влиянию. Мы по себе знаем, как сильно воздействуют на нашу жизнь другие люди, и мы обязаны помнить о том, что и мы в свою очередь оказываем на кого-то не менее сильное впечатление». Можно себе представить, как ревниво оберегал эту реликвию ее собеседник, хранил в памяти, вспоминал, а когда потом через тридцать лет перечитал сентенцию, то неожиданно для себя расхохотался.

По сохранившимся свидетельствам видно, что любой мемуарист всегда держал с ней дистанцию, даже в живом общении: увлечься ею или даже просто прочитать ее поздние романы сквозь призму прелестного, обворожительного женского образа, такого манящего, никому и в голову не приходило. Обаяние в литературе — великая вещь, ведь писатель невольно раскрывается в своем произведении, и критики, а большинство их представители другого пола, подспудно ждут от писательницы проявления этого самого желанного и притягательного свойства — женского обаяния. А когда не находят, сильно досадуют. Так вот, Джордж Элиот ни обаятельной, ни женственной не назовешь, и все те милые ужимки и капризы, которые обычно придают художнику трогательную наивность, — говорят же о многих: «он сущий ребенок», — ей были чужды. Наверное, поэтому многие, подобно леди Ричи, находили «что-то дружеское, радушное» в ее расположении, но «настоящей доверительности» не испытывали. Однако, если присмотреться внимательнее, все эти воспоминания, в общем-то, повторяют друг друга: все они рисуют портрет немолодой знаменитой женщины в черном атласном платье, откинувшейся на подушки в собственном экипаже; видно, что она много в жизни боролась, многого добилась и теперь хотела бы помогать людям, но сближаться не собирается, ей вполне хватает тесного кружка друзей ее молодости. Правда, об этой странице ее жизни — молодости, нам почти ничего не известно, кроме того, что ее образованность, познания в философии, слава и влиятельность выросли на очень скромном общественном фундаменте: дед ее был плотником.

В первом томе биографии нарисована безрадостная картина отчаянных попыток молодой девушки вырваться из душного провинциального мирка, пользуясь тем, что она работает помощником редактора в одном высокоинтеллектуальном лондонском издании^6 и сотрудничает с Гербертом Спенсером (к тому времени семья их, заняв более респектабельное положение в табели о рангах среднего класса, уехала из живописной сельской местности^7). В печальном автобиографическом очерке, который она позднее напишет по настоянию м-ра Кросса^8, этап за этапом описывает она свою тогдашнюю непростую жизнь. В молодости ей прочили «судьбу хозяйки дамских пошивочных мастерских»9, а она затеяла благотворительную кампанию по сбору средств на восстановление храма, началом которой послужил собственноручно составленный экскурс в историю христианской церкви. Завершился этот этап кризисом веры, который настолько потряс ее отца, что тот отказался было жить с дочерью под одной крышей. Потом она взялась за перевод Штрауса^10, и мало того что труд сам по себе оказался утомительным и, по ее словам, «душевно отупляющим», так тяжесть его еще усугублялась обычными женскими хлопотами по дому и уходом за больным отцом: те годы отложились в ней стойким убеждением, что любовь и внимание близких, уважение родного брата дороже ей судьбы синего чулка. Она вспоминала: «Я ходила по дому крадучись, как сова, — моего брата это просто бесило»11. «Бедняжка, — делилась своим впечатлением подруга, которой довелось наблюдать, как та корпела над Штраусом, поставив перед собой статуэтку воскресшего Христа, — мне иногда ее жалко. Надо же себя так изводить многочасовыми бдениями, жуткими мигренями, беспокойством о больном отце»12. Читая ее биографию, сострадаешь ей всей душой: натерпелась, намучилась, неся свой крест, — сколько сил, здоровья, красоты загублено зря! И тут же ловишь себя на мысли, что страдания эти были не напрасны и жалость наша ни к чему: ведь ценой лишений она поднималась все выше и выше на культурный Олимп. Да, она двигалась мелкими шажками, неуклюже, неуверенно, зато неуклонно: ее вело глубокое и благородное стремление к высшей цели. Никакие препятствия ей были не страшны. Она всех знала, все читала и в конце концов одержала победу — покорила интеллектуальную вершину. Молодость прошла, зато и с муками юности было покончено: сильная, свободная женщина, в свои тридцать пять она сделала шаг, перевернувший всю ее — и в каком-то смысле нашу с вами — жизнь: вдвоем с Джорджем Генри Льюисом она отправилась в Веймар^13.

Вскоре из-под ее пера вышли книги — если хотите, плод ее союза с Льюисом, — которые в полной мере выражают обретенную ею благодаря личному счастью свободу: настоящий пир ума и сердца. Но интересно отметить связь между ее первыми романами и некоторыми жизненными обстоятельствами: стоя на пороге нового для себя литературного творчества, она почему-то обращалась к прошлому, к детским воспоминаниям, тихим сельским радостям, красоте природы, словно хотела отвлечься от себя нынешней и своего положения. Становится понятно, почему она сначала написала «Сцены из клерикальной жизни», а не «Миддлмарч»14: их с Льюисом союз дал ей эмоциональное удовлетворение, но из-за известных обстоятельств и общественных условностей их гражданский брак сделал ее изгоем. «Я хочу быть правильно понятой, — написала она в 1857 году, — я никого к себе не приглашаю, кроме тех, кто сам пожелал прийти»15. Позднее она скажет, что «перестала существовать для так называемого света» и совсем о том не жалеет. Однако, став заметной фигурой — сначала невольно, из-за обстоятельств, затем благодаря своей славе, она лишилась возможности свободно, на равных общаться с современниками, а для романиста, согласитесь, это серьезная потеря. Впрочем, когда мы читаем «Сцены из клерикальной жизни», ощущения потери отнюдь не возникает: наоборот, такое впечатление, будто купаешься в теплых лучах солнца, чувствуя, с каким наслаждением щедрая, зрелая мысль Джордж Элиот, вновь окунувшись в мир «далекого-далекого прошлого», буквально расправляется каждой своей складочкой, впитывая чувство свободы. Такой богатой душе, как у нее, все идет впрок: каждое новое впечатление она пропускает через себя, и оно откладывается, образуя слой за слоем опыт ума и сердца, питающий и поддерживающий ее. Что же касается отношения Джордж Элиот к литературе, то, поскольку нам мало что известно о ее жизни, с уверенностью можно говорить лишь о том, что она глубоко усвоила определенные истины, прежде всего ту печальную истину, что нет большей добродетели, чем терпимость; люди обычно постигают ее к концу жизни, а для многих она так и остается втуне. Джордж Элиот же, кажется, всегда была на стороне людей кротких, обыкновенных, и ее вполне устраивало повествование о жизни семьи с ее повседневными радостями и тревогами. В ней не было ни на йоту того романтического напора, который рождается из чувства собственной индивидуальности, чувства ненасытного и неукротимого, которому надо во что бы то ни стало пробиться, выделиться на общем фоне, блеснуть. Это все равно что сравнивать серенькие мысли старого священника, который клюет носом над стаканчиком виски, распространяя вокруг запах табака и свечного воска, с подобным комете, огненным темпераментом Джейн Эйр. Насколько прекрасны те первые ее книги: «Сцены из клерикальной жизни», «Адам Бид», «Мельница на Флоссе»!16 О достоинствах Пойзеров, Додсонов, Гилфилов, Бартонов, их родственных связях, домочадцах, обстановке и т. д. можно говорить часами, а все потому, что они живые, как мы с вами, — люди из плоти и крови: мы живем с ними одной жизнью, иногда нам делается скучно, иногда мы им сочувствуем до глубины души, ни минуты не сомневаясь в том, что это именно их слова, их поступки, — согласитесь, это верный признак подлинности! Как река естественно заполняет свое русло, точно так же, стремительно и щедро, наделяет писательница одного за другим своих героев детскими воспоминаниями, шутками, обживая эпизод за эпизодом, пока не воспрянет под ее пером на странице как живая, во всем своем богатстве и многокрасочности добрая старая Англия. Нам остается только упиваться этой картиной: наш внутренний критик благодушно спит. Мы ощущаем разлитую вокруг атмосферу добра и духовной свободы, даровать которые дано лишь великим писателям, наделенным творческим воображением. Столько лет прошло с тех пор, как мы последний раз читали эти книги, а они, вопреки ожиданиям, как встарь, заряжают нас той же энергией, так же воодушевляют, как и прежде: так бы сидел себе и сидел, греясь возле них, как в лучах солнца, что стекают жаркой волной по садовой ограде красного кирпича. Кажется, это самое верное в данных обстоятельствах: довериться, без долгих размышлений, стихии воспоминаний о земляках-миддлендцах^17, тамошних фермерах, их женах… Это такой бездонный человеческий мир, что копаться в собственных впечатлениях просто неохота. А ведь если задуматься, мир этот, мир Шеппертона и Хейслоупа, настолько от нас далек по времени, а образ мысли того же фермера или, положим, скотника настолько непредставим, не то что для нас — для большинства читателей самой Джордж Элиот! — что, естественно, возникает вопрос: почему же нам так легко и приятно выйти из дома и отправиться на кузню или, посидев в гостиной, пойти гулять в пасторский сад? Объяснить это можно только одним — духом сопереживания, которое Джордж Элиот испытывает к своим героям, увлекая за собой и нас, читателей, ибо в ее отношении к ним нет ни малейшей снисходительности или нездорового любопытства. Она же не сатирик; комедия — не ее жанр: там мысль должна двигаться молниеносно и отточенно. Зато она умеет так много всего разного черпать в человеческой природе и, не пролив ни капли, предлагать тому столь вольное и широкое истолкование, что, перечитывая, диву даешься: как только ей все это удается — и сохранить свежесть и живость характеров, и придать им нечто такое, что вызывает у нас смех сквозь слезы? Взять знаменитую миссис Пойзер. Можно легко себе представить, до какого абсурда довел бы описание ужимок и причуд этой матроны любой другой писатель, будь он на месте Джордж Элиот, у нее же разве что чуть лишку переложено одной и той же краски. Только вот какая штука: прочитали мы роман, отложили, а наша память, независимо от нас, выносит на поверхность незамеченные, но важные подробности, как порой случается и в жизни. Да, припоминаем мы, она ведь частенько недомогала; бывало, сидела, словно воды в рот набрав. Терпеливая, — как ухаживала за больным ребенком! В Тотти души не чаяла… И так до бесконечности: сидим, перебираем в памяти милые подробности душевного облика того, другого героя или героини Джордж Элиот. И что интересно: даже в самом эпизодическом персонаже у нее угадывается тайна, над которой она сама не властна, как говорится, чужая душа потемки — это сказано про героев Джордж Элиот.

Но, притом что ранние романы исполнены стихии терпимости и сострадания, в них есть внутренний драматизм. Да, она показывает себя мастером большой формы, способным охватить широкий круг персонажей и тем: и деревенских дурачков, и неудачников, и матерей с детишками, и собак, и цветущие миддлендские луга, и фермеров за кружкой эля — то философствующих, то в стельку пьяных, и торговцев лошадьми, и хозяев постоялых дворов, и поддъяков, и плотников… Все окутано легкой романтической дымкой — дымкой прошлого: между прочим, это единственная ее поблажка романтическому чувству. Все до одного романы читаются поразительно легко, без всякой натянутости. Но если посмотреть на них в целом, в перспективе, то станет ясно, что флер воспоминаний постепенно тает. И дело вовсе не в том, что слабеет ее перо: как раз наоборот — на наш взгляд, ее талант как нигде мощно проявился в «Миддлмарче», а он был написан в зрелые годы: это великая книга, несмотря на все огрехи, один из немногих английских романов для взрослых, зрелых людей. Нет, дело в другом: просто сама писательница потеряла интерес к миру сельской природы, как, собственно, и в жизни ее пристрастия тоже переменились. Как ни приятно предаваться воспоминаниям о прошлом, от себя не убежишь: даже в самых ранних романах прорывается беспокойный дух томления, поиска, разочарования и неудовлетворенности, который может принадлежать только одному человеку — самой Джордж Элиот. И если в «Адаме Биде» ее личность только угадывается в образе Дины, то в Мэгги из «Мельницы на Флоссе» она открывается с обезоруживающей полнотой и откровенностью. В «Раскаянии Дженет» она, понятное дело, сама Дженет, она же Ромола, она же Доротея, жаждущая мудрости и обретающая лишь ей одной ведомое счастье в браке с Ладиславом^18. Такие alter ego могут запросто настроить читателей против автора, и не без оснований: ведь это из-за них нам кажется, что она ведет себя дурно, то и дело попадает впросак, тушуется, берет менторский тон и обнаруживает нрав простолюдинки. Однако не будь в ее романах таких сестер-близнецов, от них мало что осталось бы, хотя, наверное, на художественном мастерстве, на праздничной и домашней атмосфере соответствующих сцен такая гипотетическая утрата сильно не сказалась бы. Неудача же, постигшая Джордж Элиот с ее героинями, — если мы вообще вправе говорить о неудаче, — явилась следствием того, что прозу она начала писать только в тридцать семь лет, когда у нее уже сложилась болезненная привычка самоотторжения. В течение долгого времени она гнала от себя всякую мысль о самой себе, а когда занялась литературой и первый творческий запал прошел и появилось чувство уверенности в собственных силах, она уже усвоила повествовательную манеру от первого лица и иначе писать не могла, хотя делала это всегда с оглядкой, без той непринужденности, какая бывает у писателя в молодые годы. Стоит только какой-нибудь ее героине обмолвиться о чем-то, что ей близко самой, как в речи тут же появляется натянутость. Как только не старалась она скрыть это внутреннее родство! И наделяла своих героинь красотой и богатством (коими сама не обладала), и придумывала разные невероятные способы самомаскировки, например пристрастие своих женщин к бренди… И все равно, несмотря на всяческие уловки, факт остается фактом: в каждом романе она появляется перед нами собственной персоной на фоне мирного буколического пейзажа, и ничего тут не поделаешь — такова неотразимая сила ее личности и таланта.

Самый наглядный пример того, что может натворить в романе своенравная героиня, — это судьба прелестной девочки благородных кровей, появившейся на свет в местечке «Мельница на Флоссе». Пока она маленькая, с ней нет особых хлопот: шалунью можно утихомирить с помощью цыганского табора или куклы — положим, дать ей в руки молоток и пусть себе вгоняет гвозди в тряпичное туловище. Но вот беда: девочка-то подрастает, и не успела Джордж Элиот оглянуться, как на руках у нее оказывается взрослая женщина, которую ни цыганами, ни куклами, ни городком Сент-Огг не заманишь, — ей подавай что-то совсем другое. Приходится выводить на сцену сначала Филипа Уэйкема, затем Стивена Геста. Критики часто пеняли ей на то, что первый из персонажей неубедителен, а второй слишком плоский, однако дело не столько даже в неумении Джордж Элиот рисовать мужские образы (а они у нее действительно получаются малоубедительными и ходульными), сколько в сомнении и растерянности, охватывавших ее всякий раз, когда она задумывалась над образом подходящего для героини спутника жизни. Ведь это означает, что ей надо забыть о привычном, знакомом и дорогом ее сердцу мире детства, где царят простые нравы, и заставить себя переступить порог великосветской гостиной, где молодые господа по утрам занимаются вокалом, а барышни вышивают на пяльцах для благотворительных базаров ночные колпаки. Естественно, она чувствует себя не в своей тарелке — то-то она так прямолинейно изображает жизнь «добропорядочного общества».

«Представители добропорядочного общества пьют кларет, ходят по мягким коврам, ездят на званые обеды, куда их приглашают не позднее чем за полтора месяца; ходят в оперу, развлекаются на костюмированных балах… науку знают по Фарадею, а слово Божие вкушают из уст священнослужителей высшего ранга, с которыми встречаются в лучших домах. Зачем же приличному обществу вера и принципы?»19

В этом описании нет ни нотки юмора, ни вдохновения — одна голая мстительность, вызванная, судя по всему, личной обидой. Но как ни тяжело воздействие нашей строго регламентированной общественной системы на нравственное чувство самолюбивой романистки, осмелившейся преступить сословные границы, эта сторона вопроса еще куда ни шла. А вот то, что Мэгги Талливер заставила Джордж Элиот ввести в роман кульминацию огромной эмоциональной силы, гораздо рискованней. Тут хочешь не хочешь, а надо сделать так, чтоб Мэгги влюбилась, пережила сердечную драму и утонула, крепко прижав к груди родного брата, которого пыталась спасти. Чем пристальней вчитываемся мы в эпизоды, изображающие душевные переживания героев, тем сильнее подозрение, что не зря сгущаются у нас над головами тучи — не иначе как скоро разразится гром и разверзнутся хляби небесные, излившись потоками разочарования и пустых словес. Отчасти это происходит из-за того, что ей плохо дается диалог, если только он не идет на местном говоре, а еще сказывается возраст: ей трудно держать эмоциональное напряжение, и она подспудно боится драматических сцен. Потом, она позволяет своим героиням много болтать — и это при отсутствии у нее настоящего вкуса к художественному слову. Нет у нее того чутья, которое позволяет безошибочно выбрать фразу и вложить в нее глубинный смысл всей сцены. «„С кем вы пойдете танцевать?“ — спросил мистер Найтли… „С вами, — отвечала Эмма, — если вы меня пригласите“»20. Этим все сказано — ничего лишнего. Совсем не то у Джордж Элиот: ее миссис Кейсобон проговорила бы целый час, а мы бы сидели, скучая, и смотрели в окно.

Только вот какой получается парадокс: положим, поставили мы крест на героинях Джордж Элиот, загнали мы ее в угол «старинной» сельской Англии и в итоге не только занизили значение, но и утратили самую «изюминку» ее творчества. А то, что значимость ее романов велика, сомневаться не приходится: открывающаяся перспектива столь широка, образы главных героев обрисованы такой уверенной рукой, атмосфера в ранних романах столь подкупает, а стремление постичь смысл жизни и философская глубина в поздних вещах настолько искренни, что мы не спешим переворачивать страницу, и мысль наша витает далеко-далеко. И все же самое притягательное в ее романах — это героини. «Сколько себя помню, я всегда искала, во что верить», — говорит Доротея Кейсобон. «Помню, как я истово молилась, а сейчас у меня и молитв не осталось. Я стараюсь ни о чем не мечтать, если только эти желания связаны со мной одной…»21 Эти слова могла бы сказать любая героиня Джордж Элиот: ведь каждая решает один и тот же вопрос — вопрос веры. Каждая встает на путь богоискательства в раннем детстве; каждая обуреваема одной пламенной женской страстью — творить добро, и, собственно, именно благодаря этому обстоятельству ее путь, полный мучений и поисков, становится сердцевиной книги — тихим потаенным местом, подобным келье, где вроде бы и можно молиться, да только некому. Ее героини ищут цель — кто в познании, кто в повседневном женском труде, кто в служении ближнему… Цели они так и не находят, и это неудивительно: древнее сознание женщины, отягощенное страданиями и чувствами, веками пребывающее в немоте, кажется, достигло критической точки насыщения, подобно налитой до краев и переполнившейся чаше, — оно жаждет чего-то, что, скорей всего, не совместимо с фактами существования. Бороться с ветряными мельницами Джордж Элиот не пыталась — для этого у нее слишком ясный ум, а закрывать глаза на правду не позволял характер, суровый и честный. Так что, при всем благородстве порыва, борьба для ее героинь заканчивается либо трагедией, либо, что еще печальнее, компромиссом. Впрочем, судьба их — это незаконченная история судьбы самой Джордж Элиот. Ей, как и им, было мало познать всю тяжесть и мучительность женского существования: непременно хотелось вырваться из предписанного женщине мирка и начать самой собирать неведомые запретные плоды искусства и науки. Когда же она обрела желанное знание — а им могли похвалиться очень немногие ее современницы, — она не отказалась от прежнего своего наследства, выражавшегося в особом взгляде на вещи, в особых, отличных от общепринятых критериях, но и не приняла награды и почести, которые, очевидно, полагала незаслуженными. Такой мы ее и запомнили: знаменитостью, перед которой курят фимиам, а она отшатывается от славословий, дичится, замыкается в себе, ищет утешение в любви, как будто в любви все счастье и любовь всему оправдание, а сама при этом тянется «душой, изголодавшейся и тонко чувствующей»22, ко всем тем сладостным плодам, которыми жизнь манит свободный, жадный до просвещения ум, и азартно примеряет женские мечты к реальности, где правят бал мужчины. В своем споре с жизнью она вышла победительницей, как бы ни оценивали ее произведения, и если вспомнить все, к чему она стремилась и чего достигла, вопреки стольким обстоятельствам, работавшим против нее, — слабому здоровью, принадлежности к женскому полу, условностям; если вспомнить, с какой жадностью впитывала она новые знания, как до самой последней минуты, пока не рухнуло под двойным напряжением тело, искала большей свободы, то мы, ни минуты не задумавшись, покроем ее могилу самыми прекрасными гирляндами из роз и лавра, какие только сумеем найти.

Герцогиня Ньюкасл[19]

«…Я жажду одного — прославиться», — писала Маргарет Кэвендиш, герцогиня Ньюкасл. И желание ее сбылось — при жизни, во всяком случае, она действительно пользовалась славой оригиналки в павлиньих перьях, фантазерки с невиданными повадками, благородной дамы, целомудренной, как монашка, с одним только отличием от особы духовного звания — в выражениях не стеснялась! Ученая публика ей рукоплескала, а для придворной знати она была мишенью для колкостей и насмешек. Но вся эта прижизненная слава давным-давно отшумела, и если сегодня что-то и живо от былой известности герцогини, то лишь несколько строк роскошной эпитафии, посвященной ей Лэмом^1, а все остальное — ее стихи, ее пьесы, ее философические мысли, ее речи и беседы, в которых, как она любила говорить, и заключена истинная квинтэссенция ее жизни, все эти томики в половину и четверть листа пылятся нечитаные в подвалах публичных библиотек: из немереного океана слов в памяти потомков осело разве что пять-шесть, остальные испарились, подобно духам, которых осталось во флаконе несколько капель, с наперсток — вот тебе и вся квинтэссенция! Так что если даже какой-нибудь дока студиозус, вдохновившись восторженным отзывом Лэма, и захочет проникнуть в святилище герцогини, он, скорей всего, не пойдет дальше порога: приоткроет дверь, заглянет внутрь и, устрашенный представшей его глазам картиной книжного развала, тихонько отойдет в сторону.

Но и самый беглый взгляд, брошенный в сторону герцогини, обязательно отметит черты личности вдохновенной. Маргарет родилась (предположительно!) в 1624 г.2 в семье некоего Томаса Лукаса^3 и была самым младшим ребенком. Отца она не помнила: он умер, когда ее еще качали в колыбели, и своим воспитанием Маргарет была целиком обязана матери — женщине волевой, с осанкой королевы, над чьей красотой, «казалось, не властно время». «Она была на редкость практична: сдавала в аренду недвижимость, торговала земельными участками, держала собственный двор, отдавала распоряжения слугам и все прочее». Накопленные же лизинговой практикой немалые средства она отнюдь не откладывала, как можно было бы предположить, на приданое дочерям, а щедро тратила на воспитание своих детей, «поскольку была убеждена, что если станет экономить на нашем образовании и просвещении, то мы вырастем хищниками». Плоды просвещения не заставили себя ждать: ее сыновья и дочери, а их у нее было восемь, не знали, что такое порка, — на них воздействовали только методом убеждения; они всегда были ярко и со вкусом одеты; им не разрешали вступать в разговоры с прислугой, объясняя этот запрет тем, что у слуг «по большей части дурные манеры и низкое происхождение». Дочерей учили привычным для того времени женским занятиям, но больше «для проформы, чем для пользы дела», и опять-таки тон в этом вопросе задавала мать: она не находила большого смысла в игре на скрипке, пении, «щебетании на нескольких иностранных языках», полагая, что женщине в жизни пригодятся совсем другие ценные качества — сила духа, вера в счастье и честность.

И такова была сила материнского убеждения, что Маргарет без всякого принуждения, с великой охотой принялась культивировать в себе задатки и вкусы, тем более что проявились они очень рано. Еще девочкой она поняла, что читать любит больше, чем вышивать крестиком, а еще больше — наряжаться и «придумывать фасоны», но больше всего на свете она обожает писать. От той поры сохранились шестнадцать безымянных тетрадей, исписанных вдоль и поперек ее размашистым почерком — видно, что рука не поспевала за ее стремительной мыслью, и эта первая проба пера служит наглядным доказательством того, какие плоды принесло вольное и раскованное материнское воспитание. Имелись, впрочем, и другие плоды просвещения: их семью сблизила и сплотила обстановка счастья и радости в доме, созданная матерью. Как позднее писала Маргарет, они с братьями и сестрами всю жизнь «держались вместе», и это притом что у всех давно уже были собственные семьи. Они выделялись в обществе — своей красотой, статью, открытым выражением лица, каштановыми волосами (без признака седины), крепкими белыми зубами, «приятным голосом» и безыскусной манерой выражаться. При посторонних они обычно молчали, но в своем тесном кругу они чувствовали себя раскрепощенно; стоило им только остаться одним, не важно, в какой обстановке — во время ли прогулки по Гайд-парку или Спринг-гарденс, за музицированием или за ужином в кают-компании, как языки у всех развязывались и они «веселились от души… обсуждали все на свете, щедро раздавая похвалы и проклятия».

Атмосфера семейного счастья своеобразно сказалась на характере Маргарет. В детстве она, бывало, часами гуляла одна, погрузившись в размышления, мечтания, сосредоточенно обдумывая «собственные чувства». Физическая деятельность ее не увлекала, игрушки ее не интересовали; учить иностранные языки или наряжаться, как прочие барышни, ей не хотелось. И единственной страстью ее в те годы было придумывать для самой себя такие фасоны одежды, которые никто не смог бы повторить, «…ибо, — поясняла она, — я всегда любила все исключительное, не только в манерах, но даже в экипировке».

При таком замкнутом и одновременно вольном образе жизни девушке очень просто сделаться синим чулком, старой девой и, радуясь своему затворничеству, произвести на свет божий томик писем или переводов из классической литературы, о которых мы умиленно вспоминали бы всякий раз, когда требовалось доказать, что среди наших прабабушек были грамотные люди. И так, скорей всего, и случилось бы с Маргарет, если бы не ее неукротимый нрав, сумасбродство и любовь к блеску и славе. Стоило ей прослышать о том, что королева с самого начала гражданской войны^4 испытывает недостаток во фрейлинах, как она тут же «загорелась желанием» присоединиться к монаршей свите. Вся семья была против такого шага, справедливо полагая, что поскольку Маргарет ни разу не покидала родной кров и всю жизнь провела под крылышком матери, то ей трудно придется при дворе и она может оскандалиться. Тем не менее мать ее отпустила. Уже позднее Маргарет признавалась: «Я и в самом деле оскандалилась, ведь я была такой застенчивой, что, оставшись одна, без матери, братьев и сестер… я с непривычки не смела поднять глаз, заговорить, стояла истуканом и смотрела в пол! Естественно, все меня приняли за полную дуру». Дальше — больше: при дворе над ней стали открыто потешаться, а она платила обидчикам той же монетой. Тогда ее стали осуждать: мужчины за то, что слишком умна, а женщины за то, что она выскочка. Справедливости ради следует заметить, что никому, кроме нее, не приходило в голову размышлять на прогулке над такими философскими вопросами, как природа материи и наличие зубов у улиток. Ей бы спокойно задуматься над исключительностью своего положения, а она не выдержала насмешек и стала проситься обратно к матери. Но та отказала, и правильно сделала, как показали дальнейшие события: прослужив еще два года фрейлиной (с 1643 по 1645 г.), Маргарет отправилась в составе королевской свиты в Париж и там, на одном из приемов, познакомилась с маркизом Ньюкаслом, который, находясь в изгнании, пришел засвидетельствовать свое почтение королеве. К всеобщему изумлению придворных, этот аристократ голубых кровей, еще недавно командовавший войсками короля и пусть не одержавший победу, но тем не менее проявивший чудеса героизма, влюбился в застенчивую, тихую, чудно одетую фрейлину. По словам Маргарет, то были не «амурные дела, а честная чистая любовь». Блестящую партию составить она ему не могла: при дворе ее давно записали в ханжи и оригиналки. Все терялись в догадках: что могло заставить такого родовитого аристократа пасть к ногам этой выскочки? Естественно, на нее посыпались со всех сторон презрительные насмешки и сплетни. «Боюсь, — писала она маркизу, — окружающие постараются сделать все, чтобы помешать нашему счастью, пусть даже сами мы в это не верим и думаем, что никакая сила не в состоянии нас разлучить». И дальше: «Сен-Жермен — очень лживое место^5, здесь полагают, что мне не следует так часто Вам писать». «Умоляю, не верьте слухам, — предостерегала она в другом письме, — их распускают мои враги». Но какие бы козни ни строили недоброжелатели, было ясно, что герцог и Маргарет идеально подходят друг другу. Знаток поэзии, музыки, сочинитель пьес, начитанный в философии, убежденный в том, что «истинную причину не знает никто и знать не может», романтик, человек необычайной душевной щедрости, герцог, естественно, видел в Маргарет свою вторую половину. Ведь она сама тоже писала стихи, увлекалась теми же философскими идеями, что и он: как истинный товарищ по поэтическому цеху, она всей душой разделяла его творческие порывы и вдобавок с не меньшим душевным тактом и чуткостью, чем у него, давала ему понять, насколько она ценит его щедрое покровительство и понимание. «Он с сочувствием отнесся к моим девическим строкам, — писала она, — не то что другие… и хотя меня страшило супружество — ведь сколько себя помню, я всегда избегала общества мужчин, но отказать ему… я была не в силах». Начались долгие годы изгнания^6, и неизменно она находилась рядом с мужем, стараясь если не понять, то морально поддержать его: герцог занимался тем, что приобретал чистопородных скакунов и объезжал их с таким искусством, что приезжие испанцы крестились и кричали «Miraculo!»[20], глядя на выделываемые лошадьми прыжки и пируэты. По ее словам, животные так его любили, что, едва завидев его в манеже, начинали от радости «бить копытом». Она же специально ездила в Англию просить за герцога у лорда-протектора^7, а когда после восстановления монархии им представилась возможность вернуться на родину, в период Реставрации, они поселились вдвоем в отдаленнейшем замке и жили себе в полном уединении в гармонии: сочиняли пьесы, стихи, философические трактаты, читали их с упоением друг другу, восторгались, а если случалось узнать о каком-то новом явлении природы, они подолгу обсуждали ее чудеса и таинства. У современников эта странная пара вызывала улыбку, а у потомков — насмешку: известен снисходительный отзыв Хораса Уолпола^8. И тем не менее герцог и герцогиня были абсолютно счастливы — только слепой мог этого не видеть.

У Маргарет была теперь полная свобода: хочешь — предавайся сочинительству; хочешь — колдуй, сколько вздумается, над фасонами платьев для себя и своих служанок; хочешь — исписывай горы бумаги, не утруждая себя заботой об аккуратном и разборчивом почерке. Пожалуйста, ты можешь совершить такое чудо — добиться постановки твоих пьес на лондонской сцене, ты можешь даже сделать так, чтобы ученые покорно склонились над страницами твоих философических опусов. Но вот итог: полка с томиками в книгохранилище Британского музея, от которых веет духом личности живой, увлекающейся и, увы, несмотря ни на что, стесненной. Герцогиня не знала ни самодисциплины, ни строгой логики и последовательности в изложении мысли. Она не боялась критики: какая-то детская беззаботность сочеталась в ней с высокомерием титулованной дамы — такой взбредет в голову фантазия и — пиши пропало! — закусив удила, она будет доказывать ее состоятельность. Мысли у нее бегут наперегонки, обгоняют друг дружку, ум кипит в волнении, кажется, еще минута, и мы услышим ее голос: «Джон, а Джон! Меня осенило!» — обращается она к мужу, который сидит в соседней комнате и что-то пишет. А что ее осенило? — бог весть, да это и не важно: все пойдет в ход — смысл, бессмыслица, догадки о женском воспитании: «…женщины живут, как Мыши или Совы, пашут, как рабочая Скотина, и умирают, словно Твари… Самые воспитанные женщины — те, у кого просвещенный ум»9; какие-то вопросы, пришедшие ей в голову во время прогулки: почему у свиней бывает свинка? почему собаки от радости виляют хвостом? из чего сделаны звезды и какая бабочка появится из куколки, что принесла намедни ей служанка, а она спрятала ее в теплом месте? Вот так она и порхает: от вопроса к вопросу, от одной темы к другой, перескакивает, нимало не заботясь о связности рассказа, не утруждая себя правкой: «…ведь гораздо интереснее писать, чем переписывать», — и все, что ни придет ей в голову, она заносит к книгу: подумает о войне — напишет о войне; вспомнит про школы-интернаты — выскажется про интернаты; увидит, как рубят деревья, — не преминет пройтись и по этому вопросу; задумается о языке и нравах — обязательно выразит свое мнение; зайдет речь о чудовищах и британцах — непременно подденет на перо; услышит про опиум — ударится в пространные рассуждения о пользе небольших доз опиума для лечения лунатиков; потом ни с того ни с сего перескочит на музыкантов и задумается, отчего они все безумные. Поднимет глаза вверх — и устремится мыслью в заоблачные дали: откуда взялась Луна? И почему звезда похожа на медузу? Потом опустит глаза долу — и задумается: интересно, знают ли рыбы, что вода в море соленая? Откуда в наших головах взялись феи и почему Бог любит их не меньше, чем нас? Интересно, существуют ли еще миры, помимо нашего, и что если какой-то путешественник откроет мир, нам не известный? Короче, «мы — полные невежды», и все же какое же это наслаждение — мыслить!

Естественно, что, когда плоды ее мысли, рожденные за стенами Уэлбека^10, появлялись на свет в виде опубликованных сочинений, критика встречала их в штыки — дело обычное, и ей поневоле приходилось в предисловии к каждой последующей книге либо оправдываться, либо, в зависимости от настроения, отметать замечания критиков, а иногда и отстаивать свою точку зрения. В чем только ее не упрекали! Например, вменяли в вину то, что она не сама пишет книги, поскольку в них-де попадаются ученые слова и «говорится о материях, в которых она совершенно несведуща». В отчаянии она бросалась к мужу, ища защиты, а он только подливал масла в огонь, отвечая за нее: герцогиня «никогда не вела бесед с учеными людьми, за исключением меня и своего брата». К тому же назвать герцога ученым можно было с большой натяжкой. Он не скрывал: «Я давно вращаюсь в высшем свете и привык думать самостоятельно, нежели повторять мнения ученых мужей: и я не дам водить себя за нос ни нынешним „знатокам“, ни античным мудрецам. В моем случае ipse dixit^11 не пройдет». Тогда герцогиня пробует защититься сама, берет в руку перо и с детской непосредственностью начинает убеждать ученый мир в том, что она невежественна по чистоте душевной. Да, она встречалась с Декартом и Гоббсом, но беседовать с ними не беседовала; да, действительно, однажды она пригласила Гоббса на обед, но он не смог приехать, и вообще, она имеет обыкновение не слушать то, о чем ей говорят; французского языка она не знает, хотя и прожила пять лет во Франции; античных философов читала только в пересказе г-на Стенли^12; из Декарта читала всего одну работу о Страсти^13 — и то только до середины, а из Гоббса — «маленькую книжечку под названием De Cive»14. И вся эта канонада устроена с одной целью: убедить ученую публику в своей природной одаренности, в том, что проницательность ее настолько безгранична, что любое внешнее вмешательство, даже с самыми благими намерениями, может лишь навредить ей, а внутренняя порядочность не позволяет ей пользоваться плодами чужого ума. Пафос ее речи, таким образом, сводился к тому, что она решила выстроить с чистого листа, исключительно на основе своих природных способностей, самостоятельную философскую систему, которая должна была затмить все остальные. Увы, результат не оправдал ожиданий. Ее природный хрупкий дар не выдержал тяжести философских конструкций, и та свежая чистая нота, что звучала в ее первой книге стихов о королеве Маб и Стране фей, очень быстро смолкла, точно ее и не бывало:

Замок феечки в глуши,

Из ракушек и слюды,

Занавешен семицветным

Покрывалом из парчи;

Спальня вся из янтаря,

Дух смолистый камелька, —

В глубине под балдахином

Колыбель из лепестка;

Ей пушинка покрывалом,

А подушкой — цветик алой^15, —

так Маргарет писала в молодости, а потом ее добрые феи начали потихоньку увядать, а те, что сохранились и выжили, превратились в баобабы — видно, Бог буквально внял ее молитве:

Даруй мне стиль свободный, во всю ширь,

Пусть будет дик он и размашист^16.

Она научилась кудряво писать, «загибать» барочные концепты и возводить многоярусные метаморфозы — вот пример не самых длинных и витиеватых ее виршей:

Уподоблю голову городу,

Рот представлю рыночной площадью:

Как на рынке толпится народ,

Так и рот наш набитый жует,

А мосток над рекой точно брови дугой.

Она упорно набивала руку, сравнивая без разбору всё и вся: море — с цветущим лугом, моряков — с сельскими пастухами, мачту с праздничным майским деревом. Мушка под ее пером укрупнялась до размеров взрослой птицы, деревья вырастали в сенаторов, дома превращались в корабли, и даже ее любимые феи — предмет ее обожания, с ними мог тягаться только герцог, — даже они рассыпались, будто по мановению волшебной палочки, на малейшие крупицы, называемые тупыми и острыми атомами, и начинали кружиться в диком хороводе, словно в такт барабанной дроби, которую она отбивала своей дирижерской палочкой, разыгрывая этот вселенский спектакль. Вот уж действительно «странный рассеянный ум у моей госпожи Sanspareille»[21]. Кончилось тем, что она взялась за драму — и это притом что у нее не было ни крупицы драматического таланта! Ей самой казалось, это очень просто — писать пьесы: возьми да переиначь невнятные мысли, которые бродят у тебя в голове, в сэра Золотую Жилу, в плебейку Молли, в сэра Тузика и так далее; посади их рядком вокруг ученой и мудрой госпожи, которая будет с легкостью разрешать их споры о строении души или, например, о добродетели и ее отличии от порока накопительства, и всякий раз указывать им на ошибки непререкаемым тоном законодательницы (голос этот, кстати, мы уже где-то слышали!), и — дело в шляпе — пьеса готова!

Впрочем, герцогиня не только сочиняла: ей случалось и выезжать в свет. Бывало, разодетая в пух и прах, сверкая бриллиантами, она наносила визиты местным джентри^17, а потом записывала свои впечатления об этих «вылазках»: леди N — «в присутствии гостей отдубасила мужа», а сэр X, «как ни печально, настолько низко пал, что, как я слышала, женился на собственной кухарке»; «барышню NN не узнать — она стала набожной, как постный день: волос не завивает, мушек боится как огня, туфли и ботинки на высокой шнуровке называет не иначе как вратами в преисподнюю, — как же, теперь у нее одна забота: в какой позе лучше всего молиться?». Свой ответ новоявленной монашке герцогиня не сообщает — видно, пустила в сердцах непечатное словцо. «Отъездилась!» — записывает она в дневнике после очередных «посиделок». Тут между строк ясно читается, что ни желанной гостьей, ни радушной хозяйкой герцогиня не была. Она знала за собой дурную привычку «похваляться», знала, что отпугивает гостей, но изменить своим привычкам не считала нужным. Ей было покойно в Уэлбеке; своим уединением она не тяготилась, — наоборот, оно было ей приятно, тем более что разделяли они его вдвоем, на пару с герцогом: супруги жили душа в душу, читали друг другу свои пьесы и философические сочинения, и муж всегда был рад помочь с ответом на вопрос или дать отпор клеветникам. И все-таки жизнь затворницей не преминула сказаться на ее манере выражаться: пройдет время, и сэр Эджертон Бриджес придет в ужас от словечек, которые «позволяла себе Герцогиня»: его оскорбляла грубость из уст «женщины высшего общества, воспитанной при дворе». Он, правда, не учел, что данная особа к тому времени давно уже не появлялась при дворе и общалась главным образом с феями, за неимением друзей, отошедших в мир иной. Так что стоило ли обижаться на ее грубоватую манеру? И потом, пускай ее философия пуста, а пьесы невыносимо плоски, да и стихи большей частью скука смертная, тем не менее в ней жило настоящее поэтическое чувство: оно-то и освещает, и согревает все, ею написанное. Это оно заставляет нас забыть о сумасбродствах капризной женщины и, забросив дела, бежать за мерцающим дразнящим огоньком, глотая страницу за страницей. При всех чудачествах в этой благородной душе есть что-то от Дон Кихота: ей ведом высокий полет мысли. Или, скорее, она напоминает лукавого, беззаботного, очаровательного эльфа — так она непосредственна, открыта и нежна по отношению к феям и животным. И пусть «они» — злые языки, зоилы — всё никак не успокоятся с тех самых пор, как она застенчивой фрейлиной боялась взглянуть в лицо своим обидчикам, факт остается фактом: почти ни у кого из ее недоброжелателей почему-то не хватило ума помыслить о происхождении вселенной, проявить сочувствие к страданиям зайчонка, раненного на охоте, задуматься о фигуpax «шекспировских шутов». Так что еще неизвестно, над кем следовало бы смеяться: над ней или над ее насмешниками?

Впрочем, при жизни Герцогини этот вопрос вообще не стоял. Прослышав о том, что из Уэлбека в Лондон приезжает засвидетельствовать свое почтение ее Величеству помешанная Герцогиня, публика с утра заполонила городские мостовые: все жаждали взглянуть, хоть одним глазком, на это чудо, а любопытный Пипс^18 даже дважды наведывался в Парк^19 в надежде первым увидеть ее кортеж. И вот наконец подъехала карета с герцогским вензелем, и столько сразу набежало народу, что протиснуться в толпе не представлялось возможным, и Пипсу пришлось довольствоваться тем, что он мельком углядел серебристую парчу на карете, лакеев в бархатных ливреях, бархатную шляпу Герцогини и закрывавшие ухо локоны. В какой-то момент занавески разлетелись, в окошке показалось лицо «очень миловидной женщины» и тут же скрылось: карета двигалась по улице, а с обеих сторон напирали лондонские кокни, пришедшие поглазеть на необыкновенную даму, — ту, что смотрит на тебя с портрета в замке Уэлбек: у стола, едва касаясь края кончиками длинных изящных пальцев, застыла, держа спину, женщина необыкновенно утонченной наружности, и в ее бездонных грустных глазах читаются спокойствие и уверенность в своей непреходящей славе.

Джозеф Конрад

Мы еще не успели собраться с мыслями, не сообразили, что сказать, а гость наш уже исчез — ушел, не попрощавшись, без церемоний, так же неожиданно и таинственно, как и появился среди нас много лет назад. В этом загадочном незнакомце, решившем когда-то давно обосноваться в Англии, всегда чувствовалась какая-то тайна. Виной ли тому польское происхождение, или необычная внешность, или же уединенный образ жизни — он всегда предпочитал жить подальше от столичного шума, сплетен, хозяек светских салонов; но сведений о нем просачивалось крайне мало, и чаще приходилось довольствоваться свидетельствами случайных заезжих гостей, которым довелось встретиться с таинственным незнакомцем. По их словам, он безукоризненно воспитан, у него пронзительно-голубые глаза, а по-английски он говорит с сильным акцентом.

Смерть человека обостряет воспоминания: мы начинаем восстанавливать по крупицам все, что о нем знали, о чем когда-то слышали, — это неизбежный процесс. Но вот беда: к Конраду трудно подступиться — в этом гениальном писателе изначально была какая-то закавыка. Под конец жизни он пользовался славой самого выдающегося современного английского писателя — разумеется, за одним исключением^1, однако популярен он не был. У него был круг восторженных почитателей, но многих его книги оставляли равнодушными. Его читали люди самых разных возрастов и литературных пристрастий. С одной стороны, четырнадцатилетние подростки: те залпом проглатывали его морские романы, вместе с томами Мариата^2, Вальтера Скотта, Хенти^3, Диккенса; с другой — искушенная, разборчивая публика, которая, перечитав все на свете, с годами привыкла смаковать отдельные находки: такие ценители слова находили в прозе Конрада особый изыск. Возможно, именно в этом — старом как мир споре о красоте — кроется одна из причин разногласий, окружавших имя Конрада: достаточно прочитать несколько страниц его прозы, и ты невольно ощущаешь себя Еленой Прекрасной — глядишься в зеркало и понимаешь, что ни при каких обстоятельствах не сойти тебе за простушку. Ничего не поделаешь — такой уж у Конрада талант, так он себя вышколил, что, изъясняясь на чужом наречии, он почему-то ревниво отбирал, будто драгоценные камни, выражения романского происхождения, а германских его корней сторонился. Вот и получилась сплошная красота без единого изъяна. Кто-то решит, что его стиль слишком томный, как наложница, откинувшаяся в истоме на диванные подушки. А попробуй заговорить с красавицей — как она поднимется, сколько обнаружится блеска, силы, великолепия! Нет, еще неизвестно, выиграл ли бы Конрад в глазах недоверчивых читателей, пиши он как бог на душу положит — без оглядки на лица, не охорашиваясь каждую секунду. А критики не унимаются: «Лишнее это все! Посмотрите, разве не утяжеляют, не тормозят, не отвлекают от главного эти ваши изыски?» — говорят они, тыча пальцем в выхваченные из контекста цитаты: у них вошло в привычку разбирать произведение на эпизоды и сравнивать их между собой — так цветочницы составляют букеты из срезанных цветов. «Здесь слабо, здесь плоско, тут вычурно! И вообще, его завораживал собственный голос, а на беды человечества ему было наплевать», — придираются зоилы. Ну что ж, обвинения известные, и противопоставить им что-то убедительное так же трудно, как доказать глухому гениальность Моцарта. Глухой все равно не поймет: он видит перед собой оркестр, до него доносится какой-то шум, из-за которого ему почему-то приходится переходить на шепот; естественно, он раздражен и с каждой минутой все больше укрепляется в мысли, что для всех было бы лучше, если бы эти пятьдесят бездельников-скрипачей, вместо того чтобы пиликать концерт Моцарта, отправились на мостовую укладывать брусчатку. Пользы, во всяком случае, было бы гораздо больше. Глухому ведь не объяснишь, что музыка — тоже благо, что музыка требует строгой самодисциплины, что в музыке обучающее начало неотделимо от красоты звука. Остается одно: читать Конрада не по хрестоматии, а целиком, отдавшись на волю его ритма, чуть замедленного, плавного, исполненного торжественности, достоинства, головокружительно свободного и высокого. И если после этого ты не проникся мыслью о добре, верности, чести и доблести, пускай Конрад и озабочен только одним — явить нам красоту ночного океана, то, значит, ты не только на ухо тугой, но и вообще тугодум. Впрочем, пустое это занятие — толковать музыку: все равно что пытаться ложкой измерить море, уместить океан в мензурку. Так и с Конрадом: вне могучей волшебной стихии его речи, без постоянной проверки слов на прочность — этой основы основ его прозы — любые наши откровения кажутся вялыми, плоскими и никчемными.

Ведь чем подкупали юного читателя ранние романы Конрада — те, что были написаны до «Ностромо»?4 Немногословностью, сдержанностью, постоянной проверкой на прочность, причем достоинства эти читатель-подросток невольно переносил на автора. Ему импонировали конрадовские герои — открытые, мужественные, и ему не было дела до того, что автор, человек изощренного ума и затейливой писательской манеры, — полная противоположность его кумирам. Сердце читателя было заведомо отдано его морским волкам, в одиночестве бороздившим океаны, бросавшим вызов суровой стихии и не знавшим разлада ни с собой, ни с другими. Эти люди соперничали с природой, проявляя в схватке со стихией редкостные доблесть, верность, великодушие, как и подобает мужчинам. И, как положено, они влюблялись в прекрасных девушек, таких же сильных духом и верных, как они сами. Солью же земли были такие, как капитан Уолли и старик Синглтон, — они прошли огонь, воду, медные трубы и не сломались, не сдались, это настоящие герои, без бахвальства, никогда не искали славы и этим гордились, Конрад не упускал случая помянуть их добрым словом: «Они были сильны, как сильны те, кто не знает ни сомнений, ни надежд. Они были нетерпеливы и выносливы, буйны и преданны, своевольны и верны. Благонамеренные люди, пытаясь изобразить их, утверждали, будто они вечно ныли над каждым глотком пищи и работали в постоянном страхе за свою жизнь. Но на самом деле это были люди, которые знали труд, лишения, насилие, разгул, но не знали страха и не носили в сердце злобы. Этими людьми было трудно командовать, но зато ничего не стоило воодушевить их; они были безгласны, но достаточно сильны, чтобы заглушить презрением сентиментальные голоса, оплакивавшие в глубине их сердец суровость выпавшей им на долю судьбы. Это была единственная в своем роде судьба — их собственная судьба; одна возможность нести ее на своих плечах уже казалась им привилегией избранных. Жизнь этого поколения была бесславна, но необходима. Они умирали, не познав сладости нежных привязанностей или отрады домашнего очага, но, умирая, не видели перед собой мрачного призрака узкой могилы. Они вечно оставались детьми таинственного моря»5.

Это сказано о героях его ранних книг — «Лорда Джима», «Тайфуна», «Негра с „Нарцисса“», «Юности»6: все они, несмотря на перемены и поветрия, давно заняли достойное и прочное место среди нашей классики. Согласитесь: чтобы добиться такого успеха, мало быть просто приключенческой литературой — ведь почему-то Мариат и Фенимор Купер до сих пор не числятся по разряду классиков. Ответ ясен: только писатель с двойной оптикой может так страстно, беззаветно и опьяняюще восторженно преклоняться перед героями «морского» жанра и прославлять скитальческий образ жизни. Для этого ему нужно находиться одновременно внутри и вовне описываемых событий. Первая задача — найти верный тон, ведь сами моряки о себе не рассказывают. Второе — знать не понаслышке, что такое усталость, и уметь передать колоссальную нагрузку и выдержку. И еще: надо уметь жить с Уолли, Синглтонами на равных, одновременно скрывая от их подозрительных взглядов именно те качества, которые помогают тебе их понять. Ни у кого, кроме Конрада, не было этой двойной оптики, а у него она появилась благодаря тому, что в нем жили два человека: рядом с морским капитаном неотлучно находился прозорливый, тонкий аналитик, которому Конрад придумал имя «Марло», — «в высшей степени осторожный и проницательный человек»7, это он о нем так отзывался.

Такие прирожденные наблюдатели, как Марло, лучше всего чувствуют себя в укрытии. Расположиться на палубе, устроиться в каком-нибудь укромном местечке на берегу Темзы, посасывать трубку и предаваться воспоминаниям — да разве может что-то с этим сравниться? Сидишь себе, покуриваешь, вспоминаешь, философствуешь, пускаешь вслед за табачным дымом восхитительные колечки слов, и они тают в летней ночи, понемногу завораживая всю честную компанию. Марло не меньше капитана уважал товарищей, с которыми ходил в море, зато, в отличие от старшего, видел и их смешные стороны. Он нюхом чуял сухопутных паразитов, прилипал, знающих, как примазаться к старым бывалым морякам, списанным на берег за ненадобностью, и умел мастерски их описывать, до мельчайших подробностей. От его острого взгляда не могла укрыться ни одна человеческая слабость; он любого мог поддеть. Да и табачный дым был ему не помеха — он любил раскрыть вдруг широко глаза и устремить взгляд на какой-то предмет: на лежащую рядом кучу мусора, на портовый причал вдали, на прилавок в магазине, и предмет этот, выхваченный его острым взглядом, как бы вспыхивал в темноте, подобно яркому кончику сигары, и уже не пропадал, запоминался навсегда. Марло знал за собой эту способность и, будучи человеком аналитического склада ума, пытался разобраться, что к чему; говорил: на меня находит. Как-то раз, например, случайно услышал, как офицер с французского судна пробормотал: «Mon Dieu, как время-то идет!», и поразился: «Ничто (комментирует он) не могло быть банальнее этого замечания, но для меня оно совпало с моментом прозрения. Удивительно, как мы проходим сквозь жизнь с полузакрытыми глазами, притупленным слухом, дремлющими мыслями…Однако лишь очень немногие из нас не ведали тех редких минут пробуждения, когда мы внезапно видим, слышим, понимаем многое — всё, пока снова не погрузимся в приятную дремоту. Я поднял глаза, когда он заговорил, и увидел его так, как не видел раньше»8.

Таким образом, все, что он ни рисовал, высвечивалось на темном фоне, — картина за картиной. Прежде всего, разумеется, корабли — разные, в разных ракурсах, на якоре, в бурю, в гавани; потом пошли морские пейзажи: закаты, рассветы, ночное море, море утреннее, море при разном освещении; потом он увлекся зарисовками портовой жизни: запестрели яркие краски Востока, портреты мужчин, женщин, интерьеры, зарисовки быта. Рисовальщик он был классный, настоящий профессионал — за ним чувствовалась хорошая школа: он знал, что нельзя «отступать ни на йоту от того, что видишь и чувствуешь»; при «любом творческом порыве, — писал Конрад, — автор не должен терять голову»9. Именно это мы и наблюдаем на его «полотнах»: посреди буйства красок Марло обязательно оставит неброскую, но точную эпитафию — чтоб не забывали о темном фоне, о грядущем мраке.

Воспользуемся рабочей гипотезой о двух друзьях, живших в душе писателя: комментаторе Марло и художнике Конраде. Как ни плоха теория, но она, при всей ее зыбкости, поможет нам разобраться в том, что за перемена произошла, по словам Конрада, в тот момент, когда он поставил точку в последнем рассказе из сборника «Тайфун»: «Что-то во мне надломилось… Я вдруг подумал, что писать больше не о чем. Ничего интересного в жизни не осталось»10. Посмотрим на это признание писателя с точки зрения отношений двух закадычных приятелей: может, в них что-то изменилось? Представим на минуту: старый сказочник перебирает в памяти рассказанные им истории и с грустью и удовлетворением признается — лучше описать шторм, чем он когда-то это сделал в «Негре с „Нарцисса“», ему вряд ли удастся, да и воздать должное выдержке британских моряков он уже вряд ли сумеет так, как у него получилось в «Юности» и «Лорде Джиме». А рядом на палубе сидит старый болтун Марло и на жалобы приятеля отвечает, невозмутимо посасывая трубку: все мы когда-то стареем, это естественно, пора бросать плавать. Только совсем уж списывать со счетов тяжелые годы морских походов не следует — осталось много воспоминаний. И тут, надо полагать, Марло делает ход конем, подмигнув расчувствовавшемуся приятелю: мол, пусть ты и сказал последнее слово о капитане Уолли и его тернистом пути под звездами, но ведь на берегу остается немало мужчин и женщин, чьи судьбы вполне достойны твоего пера, может быть, не в таком суровом ключе… А если еще представить, что в кают-компании их судна завалялся томик Генри Джеймса и Марло подсунул его приятелю на сон грядущий, то вот вам в руки и доказательство того, почему в 1905 году Конрад написал очень сочувственное эссе о мастерстве Джеймса^11.

Так Марло стал играть первую скрипку в их диалоге, и продолжалось это несколько лет. Кое-кто и сегодня убежден, что их двойственный союз той поры вылился в создание подлинных шедевров — «Ностромо», «Случая», «Золотой стрелы»12. Как же, — указывают ценители, — душа человеческая — потемки, это омут, в глубинах души обитают жуткие чудовища; только романисту подвластна эта стихия внутренней жизни, ведь подлинный соперник человека он сам; наша Голгофа — это не одиночество, а другие. Таким читателям особенно нравится, когда острый взгляд рассказчика устремлен не на пустынную гладь океана, а на бедную, корчащуюся в муках душу. Согласитесь, однако: поворот был сделан резкий, если Конрад и вправду последовал совету Марло изменить угол видения. Дело в том, что «оптика» романиста — инструмент сложный и глубоко персональный. Сложный потому, что приходится каждый раз подолгу настраивать фокус, чтобы «поймать» героев и точно дать стоящий за ними и существующий помимо них фон. А избирательный он потому, что у романиста, как у каждого человека со своим особым видением, не такой уж безграничный круг обзора и есть всего несколько сторон жизни, которые он может представить со всей достоверностью и убедительностью. Сбить эти настройки очень легко — во всяком случае, Конрад во второй половине жизни так и не смог вернуть точный фокус, чтобы герои и фон не разъезжались. Когда он принялся живописать сложные характеры своих новых героев, он уже не верил в них так, как верил когда-то в своих бывалых мореходов. Только попробует выстроить связь, определить их отношение к миру ценностей и верований — той незримой субстанции, с которой имеют дело романисты, все распадается: не знает он толком эти ценности. Вот и приходится спасать положение, прибегая в который раз к знакомой сентенции: «Он крепко держал штурвал, зорко всматриваясь в даль»13. Вот и вся философия. С течением времени такие короткие жесткие фразы удовлетворяли все меньше и меньше — мир менялся на глазах, усложняясь, становясь все более тесным. Нарождались новые типы мужчин, женщин, с разносторонними интересами, взглядами, — их уже невозможно было уложить в прокрустово ложе одной фразы, а если даже это и удалось бы, то очень многое попросту осталось бы за бортом. Тем не менее сильная романтическая натура Конрада искала императива, который можно применить ко всем героям его историй. В глубине души он по-прежнему верил в то, что мир цивилизованных тонких личностей живет по «нескольким очень простым законам»; вопрос только в том, как обнаружить их среди тьмы им подобных? В гостиной ведь нет мачты, на которую можно забраться, чтобы кинуть взгляд окрест и закричать «Земля!», а тайфун, к сожалению, не может служить лакмусовой бумажкой для определения истинных качеств политиков и предпринимателей. Вот и получается, что Конрад искал и не находил желанных опор; возможно, поэтому его поздние произведения оставляют чувство разочарования, недоумения и усталости — всё в них как-то размыто и незаконченно. Единственное, что по-прежнему различаешь в неясном полумраке повествования, — это извечную конрадовскую заповедь: верность, сострадание, честь, долг… И она, конечно, прекрасна, вот только звучит несколько заученно, словно автор и сам понимает: времена уже не те. Все-таки, что ни говори, а по складу ума Марло — философ. Любил засиживаться на палубе; рассказчик он был великолепный, а вот беседу вести не умел. Как ни хороши «мгновения озарения», но их уже не хватает, чтоб осветить медленное течение лет и расходящиеся по воде круги. И потом, он, похоже, упустил из виду главное: чтобы писать, художник должен верить.

Вот почему мы обходим стороной позднего Конрада, хотя иногда и делаем вылазки в его зрелые произведения, причем небезуспешно. И все-таки наша главная любовь — его ранние романы «Юность», «Лорд Джим», «Тайфун», «Негр с „Нарцисса“», их мы готовы перечитывать до бесконечности. И если спросят: что, по-вашему, останется из сочинений Конрада и какое место займет он среди романистов, то мы вспомним эти ранние саги, именно благодаря им мы постигаем некую древнюю истину, лежащую в основе сущего. Сравнивать их с другими книгами кажется пустым и несерьезным занятием. Они встают в нашей памяти — высокие, прямые, ослепительно-чистые и прекрасные: так звезды медленно загораются во мраке тропической ночи, вон одна сверкнула алмазом в вышине, а вон другая засияла в ответ.

Романы Томаса Гарди[22]

Когда мы говорим, что со смертью Томаса Гарди английская литература лишилась своего духовного лидера^1, этими словами мы хотим сказать, что никто из современных писателей не может претендовать на это высокое звание — только он один: ему одному должны по праву достаться лавры победителя. Собственно, никто и не сомневается в значимости Гарди: разве что сам писатель — большой скромник и человек не публичный — был бы смущен и даже обескуражен всей риторикой в свой адрес, без которой не обходится ни одна знаменательная дата — даже если это дата смерти. И тем не менее это не пустые слова: действительно, пока Гарди был жив, можно было надеяться, что существует хотя бы один романист, который не уронит высокого достоинства литературы, при котором просто стыдно писать плохо. Такова уж особая природа его таланта — таланта гениального. Но не только в таланте, даже гениальном, дело: заражала его личность — безукоризненность художника, его равнодушие к успеху, скромная жизнь в провинциальном Дорсетшире, без всяких поползновений сделать из литературы карьеру или привлечь внимание к своей персоне. Как художник, он мог вызывать только уважение собратьев по писательскому цеху; как человек — любовь и понимание ближних. Но сегодня речь не о нем, а о его творчестве: о романах, написанных так давно, что, кажется, дальше и быть не может от нынешнего состояния литературы, — собственно, точно так же далек от злободневности, суеты и мелочности был и сам Гарди.

Чтобы проследить его путь романиста, нам придется вернуться на несколько десятилетий назад. В 1871 году Гарди исполнился тридцать один год, он закончил свой первый роман «Отчаянные средства»2, но уверенности в том, что он на правильном пути, у него не было. По его собственным словам, в то время он лишь «нащупывал свой путь к овладению методом»3, он словно находился на развилке: его влекли самые разные устремления, которые он в себе осознавал, но какого они свойства и куда их наилучшим образом направить — этого он тогда не знал. И, читая тот первый роман, мы невольно заражаемся чувством раздвоенности, которое владело автором. Богатое воображение — и сардонический смех. Книжный кругозор — и местечковость. Умение лепить характеры — и при этом полное непонимание, что с ними делать. В общем, ему не хватало техники, и — самое поразительное — в нем глубоко сидело убеждение в том, что человек — это игрушка в руках высших сил, и он был готов, рискуя впасть в мелодраму, эксплуатировать до бесконечности прием случайных, а на самом деле закономерных совпадений. Он уже тогда знал, что роман не забава и не довод в споре, а способ высказать, пусть неприятные, неудобные, но выстраданные впечатления о жизни взрослых людей, мужчин и женщин из плоти и крови. Но самое замечательное в книге даже не это, а тот неотчетливый мощный гул, который, подобно шуму водопада, сопровождает действие. Он и есть первая ласточка могучего таланта, который со временем развернется в полную силу. Уже в этой первой пробе пера видна рука тонкого и вдумчивого любителя природы, который знает не по книгам, как идет дождь, как шумит в деревьях ветер: вот застучали по корням градины дождя, вот упали первые тяжелые капли на свежевспаханную полосу, вот ветер тронул верхушки сосен, вот загудел в кронах дубов, вот засвистел в редкой рощице… — у Гарди всему есть свое точное название. Но природа выступает у него не только в качестве объекта наблюдения — она и та надличная сила, что взирает на потуги человеческие то с сочувствием, то с насмешкой, то с полным равнодушием. Уже в первом романе звучит эта тема страстей, разыгрывающихся среди роскошной природы на глазах у равнодушно внимающих богов, — она-то и спасает в глазах читателей довольно-таки сырую повесть о мисс Олдклиф и Цитерии^4.

Итак, поэтическое дарование Гарди после выхода в свет его первого романа доказательств не требовало, а вот его судьба романиста оставалась под вопросом. Но уже следующий роман «Под деревом зеленым»5, опубликованный годом позже, ясно показал: «путь к овладению методом» Гарди в основном преодолел. Правда, не без потерь. Насколько первая книга отличалась упрямой самобытностью, настолько вторая была «беззубая»: «Под деревом зеленым» — это очаровательная, отточенная идиллия, не более того. Отныне, казалось, прямая дорога Гарди в пейзажисты: зарисовывать коттеджи, яблоневые сады, пожилых крестьянок, их нравы, быт, говор — словом, стремительно исчезающие приметы старины. Только стал бы краевед-любитель или натуралист, не расстающийся с карманной лупой, тем паче ученый-языковед, изучающий диалекты и изменения в языке, разве стали бы они напряженно вслушиваться в крик растерзанной совой пташки, доносящийся из соседнего леса? Как пишет Гарди, птица вскрикнула, и крик ее «будто камнем ухнул в воду, при общем окружающем безмолвии»6. И снова — в который раз! — мы слышим тревожные глухие раскаты где-то далеко-далеко, точно эсминец дал предрассветный залп из бортовых орудий, а потом снова тишина. И тем не менее ранние романы Гарди оставляют общее впечатление даром потраченных усилий. Невозможно отрешиться от мысли, что его талант писателя — это дух строптивый и непредсказуемый: то одна наклонность в нем взыграет, то другая, а ладу между ними нет. Ну что ж, это обычная судьба писателя с задатками и поэта, и прозаика: преданный своему краю сын полей и холмов — и он же терзаемый сомнениями и отчаянием книжник; любитель старины и простых сельчан — и он же трезвый реалист, на глазах у которого эта самая милая его сердцу сельская Англия превращается в мираж.

А тут еще и Природа постаралась, добавила к его и без того противоречивой натуре дополнительный бродильный элемент. Дело в том, что иные писатели рождаются сложившимися художниками, тогда как другим еще многое предстоит в себе открыть. Первые — например, Генри Джеймс или Флобер, прекрасно знают не только как поставить свои разнообразные таланты на службу искусству, но и как ввести творческий процесс в нужное русло: им не надо объяснять, чем чреват каждый новый поворот сюжета, и застать их врасплох практически невозможно. Писатели же, творящие по наитию, как Диккенс или Вальтер Скотт, кажется, против своей цели, благодаря какой-то неведомой силе, отрываются от земли и взмывают ввысь. Почему? Что за волна подхватила их и понесла? Спроси у них — они только пожмут плечами в ответ. Так вот, Гарди принадлежит ко второй группе писателей: в этом и сила его, и слабость. Его собственное выражение — «мгновения прозрения»7 — вот точное определение тех пронзительно прекрасных и сильных сцен, которые случаются в каждой его книге. Подобно землетрясению, они начинаются ни с того ни с сего, с мелкого подрагивания почвы под ногами, когда вдруг, кажется, неожиданно для самого автора, вся картина выламывается из общего действия — и застывает у тебя перед глазами раз и навсегда. Так раз и навсегда движется по дороге, задевая сырые ветки, повозка, в которой лежит мертвая Фанни; так раз и навсегда бродят, спотыкаясь среди клевера, раздувшиеся овцы; так раз и навсегда скачущий бесом с обнаженной шпагой Трой делает круги все у`же и у`же вокруг застывшей недвижно Батшебы, пока наконец не отхватывает у нее локон и не пронзает живую гусеницу у нее на груди^8. Сцены эти стоят перед глазами как живые — на них откликаешься всем своим существом, не только зрением. Но вот эпизод закончился, а с ним спа́ла и волна: за «мгновением прозрения» идет долгая полоса безветрия и штиля, когда, кажется, ничто не способно вернуть и поставить на службу делу ту первородную дикую стихию, что прорвалась так неожиданно. Словом, в ранних романах Гарди полно, условно говоря, кочек и ям: читателя то подбрасывает вверх, то бросает вниз, то убаюкивает, как на ровной дороге, но чего-чего, а пустыни в них точно нет^9. Есть иное: легкая дымка забытья, некий ореол чего-то небывалого, дрожащее марево невысказанного, а это часто в литературе дорогого стоит. Гарди словно намеренно сохранял какую-то недоговоренность, а может быть, наоборот — им владело безотчетное желание побудить читателя самому додумать, довоображать, договорить, исходя из собственного опыта.

Так или иначе, гений Гарди с переменным успехом, через тернии побед и поражений, нащупывал свой путь, неуклонно двигаясь к вершине. И вот наконец вершина была взята, безусловно и безоговорочно: ею стал его роман «Вдали от обезумевшей толпы». В нем сошлось все: тема, метод, так сказать, конь и трепетная лань — все удалось впервые впрячь в телегу авторского замысла, впервые был достигнут лад между Гарди-поэтом, Гарди — любителем природы, Гарди — чувственным человеком, созерцателем, ученым… И вот итог: получилась книга, которая, при любых изменениях литературной моды и конъюнктуры, навсегда вошла в число великих английских романов. Чем она притягивает, так это прежде всего картиной природы: ты понимаешь, что рядом с тобой дышит могучая, независимая от тебя стихия, кстати, никому из романистов не удается в такой степени создать эту осязаемую картину, как Гарди: именно она и ставит предел краткому людскому веку, и делает прекрасной разворачивающуюся на ее фоне драму страстей человеческих. Темный склон, утыканный надгробными камнями и шалашами пастухов, напоминает палицу, дерзко поднятую к небу, которое выгнулось волной и застыло — гладкое, неприступное, вечное, а вокруг, сколько хватит глаз, рассыпаются, укрывшись в оврагах да долинах, тихие деревеньки — днем видны мирные струйки дыма, поднимающиеся к небу из труб, а по ночам, среди кромешной тьмы, теплятся там и сям огни. Там, на задворках мира, пасет спокон веку своих овец Габриэл Оук — вечный пастух; как встарь, определяет путь по звездам, и нет у него другой правды, кроме его отары.

Зато внизу, в долине, разогретой солнцем, кипит жизнь: на фермах спорится работа, в амбары свозят зерно, кругом блеют овцы и мычат буренки. Природа, Мать-прародительница, сыплет щедрыми дарами как из рога изобилия — Мать-покровительница, она пока еще благоволит своим детям, труженикам земли. Здесь Гарди первый раз дает волю юмору, подслушанному им у земляков: сочной шутке пополам с соленым словцом. Закончен трудовой день, и вот в местной солодовне под вечер собираются приятели — Джон Когген, Генри Фрэй и Джозеф Пурграсс^10, и отводят они душеньку за разговором, который зрел-вызревал в голове целый день, пока наконец не вылился за кружкой пива в поток дружеских признаний, сдобренных меткой прибауткой, — собственно, такие речи вели еще паломники во времена их путешествия к святым местам^11; их привечали и Шекспир, и Скотт, и Джордж Элиот, но больше всего любил и знал им цену Гарди. Впрочем, персональных ролей у крестьян в уэссекских романах^12 нет: они олицетворяют народную мудрость, шутку, смекалку, неиссякаемый источник жизни. Заглавные роли принадлежат не им — они только наблюдают со стороны за главными персонажами: Троем, Оуком, Фанни, Батшебой, и тем не менее герои и героини приходят и уходят, а эти, казалось бы, эпизодические фигуры остаются. Вечером кружка пива, а с утра снова в поле пахать, и так всю жизнь. Они бессмертны — эти Коггены, Фрэи, Пурграссы. Они кочуют из романа в роман, и во всех них есть что-то типическое — словно они вышли из одного корня, а личные черты как бы стерты. Великий кладезь здравого ума — крестьяне, земля — последнее прибежище счастья. Исчезнут они, и пиши пропало: некому будет занять их место.

Другое дело Оук, Трой, Батшеба и Фанни Робин: это образы мужчин и женщин, взятых, так сказать, в полный рост. В каждой книге выделяются три-четыре такие высокие фигуры, которые, кажется, созданы для того, чтобы притягивать высшие силы, — если хотите, некие громоотводы для гнева богов. Одна триада — это Оук, Трой и Батшеба; другая — Юстасия, Уайлдив и Венн; третья — Хенчард, Люсетта и Фарфри; четвертая — Джуд, Сью Брайтхед и Филлотсон^13. Группы разные, но между ними есть сходство. Каждый из героев — индивидуальность, у каждого своя, не похожая ни на кого жизнь, и они же являют некие общие типы, и этим общим, типическим они схожи. Кажется, кто может быть неповторимее Батшебы? Но по-женски она родная сестра Юстасии, Люсетты и Сью; точно так же неповторим Габриэл Оук, но по своим мужским повадкам он — родной брат Хенчарда, Венна и Джуда. Прелестная и очаровательная Батшеба — тем не менее слабое создание, а строптивый, как сто чертей, и своенравный Хенчард, несмотря ни на что, человек сильный. Такой взгляд Гарди на человека лежит в основе его мировидения, он — краеугольный камень многих его книг. Женщина, существо более слабое и приземленное, ищет защиты у того, кто сильнее, и спутник ее теряет ясность цели: вот неизменный, повторяющийся из книги в книгу сюжет. Но при этом насколько же вольно жизнь бьет ключом в его лучших произведениях! Вот мы видим сидящую в повозке с зеленью Батшебу, и, следя за тем, как она любуется на себя в зеркальце, мы отчетливо понимаем — в том-то и сила Гарди, что он дает нам это ясно понять! — что девушка в жизни сильно настрадается и заставит других страдать вместе с ней, и ничем хорошим это не кончится. Но пока до конца еще далеко, и мы во власти упоительного сладкого мгновения. И так каждый раз! Видно, что для Гарди его персонажи, мужские ли, женские, были все равно что живые существа — полны бесконечной притягательности. К женщинам, правда, он относится чуть более трепетно и заботливо — возможно, они ему интереснее, чем мужчины, и он принимает в них большее участие. Ну и что с того, что их красота тщеславна, а судьба жестока, — до тех пор, пока идут пружинистой походкой, беззаботно улыбаясь, выбор за ними; либо слиться с Природой, утонув в ее торжественном безмолвии, либо подняться, уподобившись плывущим облакам и буйному цветению полей и лугов. У мужчин, в отличие от женщин, страдающих по вине других, своя Голгофа: они бросают вызов судьбе, и, сопереживая им, мы сдержанны в своих эмоциях. Такие люди, как Габриэл Оук, не нуждаются в сочувствии — уважать их мы уважаем, но любить не любим. Габриэл твердо стоит на земле, держит удар, и, если соперник его вынудит, он первым сделает выпад. Кажется, он все знает наперед и редко обманывается в ожиданиях: такой уж у него характер, а вовсе не потому, что он всезнайка. Его трудно вывести из себя, своих симпатий он не меняет и, не дрогнув, смотрит в лицо опасности. Ни дать ни взять типичный супермен, но на самом деле это не так. В житейской обстановке он обычный деревенский парень. Такой пройдет по улице — никто на него не оглянется. Словом, Гарди — настоящий мастер романной прозы: он умеет сделать так, чтоб мы поверили в его вымысел, в то, что его герои — такие же люди, как мы с вами, со своими привычками и причудами; и при этом, как истинный поэт, он достигает такой степени обобщения, что мы понимаем: и они, и мы одного поля ягоды.

И вот когда мы так сидим, задумавшись над удивительной способностью Гарди лепить мужские и женские образы, только тогда нам приходит в голову мысль, насколько же они непохожи на фигуры у других романистов. Мысленно перебираем в памяти его героев: чем запомнилась нам такая-то героиня, чем запал в душу такой-то герой? Конечно, прежде всего накалом обуревавшей их страсти. Мы вспоминаем их глубокую любовь и преданность друг другу; как трагически все закончилось. Воскрешаем в памяти верную любовь Оука к Батшебе, бешеную и быстро угасшую страсть Уайлдива, Троя, Фитцпирса^14; вспоминаем, как по-сыновнему обожал свою мать Клим^15, какую отцовскую ревность испытывал Хенчард к Элизабет-Джейн^16. Только как они любили, мы совсем не помним. У нас не отложилось в памяти то, как они впервые заговорили друг с другом, почувствовали взаимный интерес, начали понемногу сближаться, выведывать друг о друге то-се. Ничего этого у Гарди нет: его влюбленные пары чужды интеллектуальных сомнений и тонких психологических материй, которые, при всей их внешней ажурности, и придают роману глубину. Во всех книгах Гарди любовь предстает, без преувеличения, событием судьбоносным. Это всегда потрясение: любовь обрушивается на человека внезапно, захватывая его целиком, и не оставляет места словам. Даже если двое влюбленных у него беседуют, то их разговор (если только он не касается страстных признаний и клятв) идет на самые что ни на есть житейские темы или, наоборот, носит отвлеченный, философский характер, будто бытовая сторона жизни побуждает их больше задумываться о смысле существования, нежели копаться в собственных чувствах. Жизнь не ждет, и даже самокопание — это непозволительная роскошь. А поскольку силы человеческие не безграничны и они все уходят на то, чтобы противостоять ударам судьбы, дьявольской хитрости и изворотливости враждебных человеку сил, то влюбленным просто некогда, да и неохота, тратить время на ненужные перипетии взаимоотношений.

Вот тут-то и обнаруживается отсутствие у Гарди таких сторон, которые в творчестве других романистов оказываются самыми притягательными. Так, мы не находим в его прозе и следа художественного совершенства, каким исполнены романы Джейн Остен; у Гарди нет ничего от мередитовского остроумия, от той широты охвата событий, какая есть у Теккерея, ни грана интеллектуальной мощи, какая так поражает в произведениях Толстого. Кого бы из великих классиков мы ни взяли, творчество каждого из них несет на себе печать завершенности, благодаря которой некоторые сцены в том или другом произведении, независимо от сюжета, обретают свойство нетленности: переменам такие эпизоды неподвластны. Как они соотносятся с основным повествованием, можно ли их применить в качестве ключа к вопросам, выходящим за рамки самих этих сцен, — для нас не важно. Нам достаточно того, что сцены эти стоят как живые у нас перед глазами: чья-то улыбка, чья-то робость, одна-две невзначай брошенные реплики — всё! Мы радуемся им, как дети, — они навсегда с нами. У Гарди же ничего и близко нет: ничего такого, что врезалось бы в память законченной сценой — ни убавить ни прибавить. Такое впечатление, будто ему мало человеческого сердца: мысль его влечется дальше, в темноту вересковой пустоши, к деревьям, сотрясаемым бурей. То, что в доме у камина остались люди, — он об этом и думать забыл. Главное в другом: каждый человек, мужчина ли, женщина, в какой-то момент оказывается один на один со стихией, и нигде так не проявляется характер человека, как в этой одинокой схватке, когда вокруг ни души. Потому-то мы и не знаем героев Гарди так же глубоко, как мы понимаем Пьера, Наташу, Бекки Шарп. Тех мы изучили вдоль и поперек. Чьими только глазами мы на них не смотрели: и случайного гостя, и чиновника, и титулованной дамы, и генерала на поле боя! Герои же Гарди от нас закрыты: что творится в их душах, мы не знаем и можем только догадываться об их сомнениях и тревогах. К тому же они всегда привязаны к одному месту на карте: это сельская Англия. А стоит только Гарди забросить своих любимых йеменов и фермеров и взяться описывать людей сословием повыше, как жди неудачи: он не знает, как толком вести себя в гостиной, в клубе, на балу, среди праздной толпы образованных щеголей, хотя именно в их среде рождается комедия и обнажаются характеры. Все это так! Но в таком случае верно и обратное. Пусть мы не знаем, каковы его герои и героини с точки зрения людских взаимоотношений, зато мы знаем, что они такое с точки зрения вечности, смерти, судьбы. Пусть мы никогда не видим их на фоне городской суеты или в толпе разодетых прохожих, зато мы хорошо знаем, как они смотрятся на фоне земли, бури, смены времен года. Нам не нужно объяснять, что они думают об иных из наиболее серьезных вопросов, которые стоят перед человечеством, — нам ли этого не знать? Мы на всю жизнь запомнили их, так сказать, крупным планом: не отдельными штрихами, а цельно, во весь рост, в полный масштаб личности. Вот Тэсс, расхаживая по комнате в ночной рубашке, «с почти королевским чувством собственного достоинства» читает проповедь по случаю крещения^17. А вот Марти Саут кладет цветы на могилу Уинтерборна, и мы видим в ней «человека, отринувшего соображения пола ради более возвышенных ценностей абстрактного гуманизма»18. Их речь по-библейски торжественна и поэтична. В них чувствуется сила, которую сразу не определишь, — то ли это сила любви, то ли ненависти, мужчин такая сила обычно заставляет бунтовать против жизненного уклада, а женщин толкает на самопожертвование: как бы ни было, именно она задает тон всему образу и «гасит» мелкие детали как посторонние и несущественные. Имя этой силе — трагедия, и, соответственно, Гарди, если уж так хочется найти определение, — величайший ее мастер среди английских романистов всех времен.

Однако не будем торопиться с выводами насчет философии Гарди: это зыбкая почва. Когда читаешь писателя с таким богатым воображением, как у него, самое важное — это держаться на правильном расстоянии от страницы. Ведь соблазн наклеить ярлычок, «вывести» писательское кредо очень велик, когда имеешь дело с ярким автором: «пригвоздить» его намертво к определенной точке зрения, которую он якобы последовательно проводит в своем творчестве, — это пара пустяков. Особенно при том чисто художническом складе ума, что отличает именно Гарди, — его феноменальной восприимчивости к впечатлениям и нежелании делать выводы. Поэтому во всех отношениях будет правильнее предоставить право судить читателю: он получил мощный заряд впечатлений, и теперь настал его черед сказать свое слово. Только он один способен решить, где в романе видно сознательное намерение автора, а где проявляется та мера художественной правды, о которой тот и не подозревал, создавая произведение. Гарди сам прекрасно это понимал. Роман, — не уставал он предостерегать читателей, — «это впечатление, но не довод в споре»19: «Отклики могут быть самыми разными, и этим они ценны: пожалуй, именно тогда, когда мы смиренно подмечаем в себе разнообразные толкования, которые рождают в нас явления жизни в их бесконечной смене и случайности, именно тогда мы действительно продвигаемся по пути постижения философии бытия»20.

Выходит, самое сильное у Гарди — это впечатления, которыми он заражает читателя, а самое слабое — это высказываемые им идеи. Лучшие его романы: «В краю лесов», «Возвращение на родину», «Вдали от обезумевшей толпы» и особенно «Мэр Кэстербриджа» — представляют собой живой, развернутый во времени и пространстве образ бытия в том виде, в каком он явился Гарди без всякого сознательного усилия с его стороны. Там же, где он начинает подправлять впечатления, он моментально проигрывает. «Ты говорила, что звезды — это миры, Тэсс?» — спросил маленький Абрэхем свою сестру, когда они вдвоем тряслись в повозке вместе с ульями, спеша доставить их к началу субботнего базара. В ответ Тэсс сказала, что «иногда они похожи на яблоки с нашей яблони. Почти все красивые, крепкие, но есть и подгнившие». — «А мы на какой живем — на красивой или подгнившей?» — «На подгнившей»21, — ответила Тэсс, точнее, не Тэсс, а разочарованный философ, который на минуту прикинулся девушкой. Кажется, только что мы слышали живую речь, и вдруг нас точно окатили ушатом холодной воды: эти слова «на подгнившей» царапают слух, будто непонятно откуда взявшаяся металлическая конструкция. Мы чувствуем, что нас вышибли из седла, — былого сочувствия к героям как не бывало, и только спустя какое-то время, когда повозку Тэсс сильно тряхнуло и мы воочию убедились в том, что планета наша действительно с гнильцой, мы снова проникаемся состраданием к нашим героям.

Так стоит ли удивляться тому, что из всех романов Гарди самая тяжелая судьба выпала на долю его «Джуда незаметного»? Это, пожалуй, единственная книга, которую можно, не кривя душой, обвинить в пессимизме. Идея здесь правит бал, подминая под себя впечатление, и вот итог: горше судьбы, чем судьба Джуда, невозможно себе представить, а трагедии не получилось! Беды преследуют героя, но мы, вместо того чтобы сострадать ему всей душой, сомневаемся в справедливости выдвигаемых им в адрес общества упреков и в трезвости его взгляда на вещи. Здесь и не ночевала критика общества, хоть сколько-то похожая на ту, которую предъявляет общественному устройству Толстой, — картины шире, мощнее и глубже по проникновению в самую подноготную человечества и вообразить нельзя: от приговора Толстого становится по-настоящему страшно. В «Джуде» же мы сталкиваемся с людской низостью и жестокостью, но высшая несправедливость богов остается втуне. А ведь именно она составляет подлинную силу Гарди-художника: чтобы понять это, не надо далеко ходить, достаточно просто сравнить «Джуда незаметного» с «Мэром Кэстербриджа». Если Джуд ведет заведомо проигрышную войну с деканами колледжей и условностями рафинированного общества, то Хенчард схлестывается с некой высшей силой, противостоящей таким, как он, — личностям волевым и дерзким. Люди ему не враги. Даже те, кого он обидел и кто, казалось бы, должен был желать ему зла — Фарфри, Ньюсан, Элизабет-Джейн, — все они под конец испытывают к нему чувство жалости и восхищаются его решительностью. Он бросает вызов судьбе, и Гарди так организует роман, что Хенчард борется за старого мэра, которого своими же руками довел до поражения, — получается, что писатель берет нас в союзники: мы чувствуем, что это мы в неравной схватке боремся за человека. В этом нет ни малейшего пессимизма. На протяжении всей книги тебя не оставляет ощущение серьезности происходящего, хотя выражается оно в самых что ни на есть конкретных формах. Рассказ захватывает тебя с самой первой страницы, когда Хенчард на ярмарке продает свою жену матросу, и до последней, когда он гибнет на Эгдон-Хилл, причем все работает на это впечатление: действие — свободное, раскованное; юмор — ненатужный, сочный; интрига — невероятная, сулящая массу возможностей. Роман уже растащили на эпизоды: верховая прогулка, рукопашная между Хенчардом и Фарфри на чердаке, надгробная речь миссис Каксом по случаю смерти миссис Хенчард, разговор бродяг на Питерс-Фингер среди притихшей или, наоборот, загадочно-назойливой Природы навсегда вошли в золотой фонд английской литературы. Пусть недолог век человеческого счастья, но до тех пор, пока человек восстает против фатума, как Хенчард, а не против законов, установленных людьми, пока борьба идет в открытую, на кулаках, а не обманом и хитростью, повторяю, до тех пор, пока это так, поединок человека велик, достоин и прекрасен, и смерть разорившегося торговца зерном в собственном доме на Эгдон-Хилл — событие того же порядка, что гибель Аякса, покровителя Саламина^22. А мы — участники древней как мир трагедии.

Перед таким талантищем обычные критерии, которые мы применяли к литературе, просто бледнеют. Например, мы заявляем, что каждый великий романист — непременно мастер лирической прозы. Однако Гарди вовсе не таков. Каждый раз он мучительно нащупывает путь к искомой фразе, используя весь отпущенный ему арсенал мудрости и непреклонной искренности, и часто он ее находит: тогда мы плачем над страницей. Иногда она ему не дается в руки, и тогда он пускает в ход любое подручное средство: местный ли говор, устаревшее выражение, грубое ли слово, книжный оборот — все идет в дело. Это самый трудный литературный стиль со времен Вальтера Скотта: он практически не поддается анализу. На первый взгляд он не лезет ни в какие ворота — настолько он плох, но, если приглядеться, бьет в цель без промаха. Пытаться его разбирать — это все равно что искать очарование в грязной проселочной дороге или в неубранном картофельном поле. Стиль Гарди словно повторяет пейзажи Дорсетшира: описание тянется страница за страницей, как ровная скучная колея миля за милей, а потом вдруг в какой-то момент преображается до неузнаваемости: начинает звучать торжественно и важно, с чеканной поступью латыни, будто вторя округлым линиям окрестных ложбин и холмов… Или взять другое требование, часто предъявляемое к романисту: не выходить за рамки возможного, держаться ближе к действительности. Как быть с этим? Ведь по запутанности и «кровожадности» сюжеты Гарди сравнимы разве что с елизаветинской драмой. И тем не менее мы им верим! Более того, вчитываясь в его, казалось бы, абсолютно неправдоподобные истории (мы, конечно, не говорим о чертовщине, отражающей любовь деревенских жителей ко всему сверхъестественному), мы понимаем вдруг, что они подсказаны тем яростным духом поэзии, что смотрит в самый корень бытия, без больших иллюзий, ибо знает, что никакие попытки истолковать жизнь не сделают ее менее странной, чем она есть на самом деле, и никакие причуды фантазии не смогут объять непредсказуемые повороты существования.

Впрочем, цепляться за мелочи по меньшей мере странно, когда речь идет о целом архитектурном ансамбле уэссекских романов. Ведь не горстку же декоративных деталей оставил нам в наследство Гарди, пусть даже этими деталями являются образ героя, или сцена, или фраза, исполненная глубокого смысла и гармонии. Он завещал нам нечто более масштабное. Уэссекских романов не один и не два — их много. Они занимают огромное пространство; разумеется, они не без изъяна — что-то не получилось, что-то оказалось не с руки мастеру. Но одно несомненно: когда мы охватываем взором весь масштаб им созданного, отдаваясь целиком открывшейся перед нами картине, мы испытываем восторг и глубокое удовлетворение. С нас будто спали оковы суетной и мелкой жизни. Горизонт воображения раздвинулся — открылась высота. Мы высмеяли все наши чудачества. Впервые за долгое время испили из родника земных красот. А еще — над нами распростер свою сень дух скорби и печали, который никогда, даже в минуты величайшей грусти, не терял решимости и твердости; который никогда, даже в минуту величайшего гнева, не забывал обласкать мужчин и женщин за их страдания. Словом, Гарди оставил нам больше, чем просто слепок с жизни в известном месте в известный час: он оставил нам образ мира и судьбы человека, какими они явились могучему воображению художника, глубокому поэту, душе человечной и чистой.

Дефо[23]

Тот страшный сон, который иногда посещает главу юбилейного комитета, — ему снится, что число юбилейных торжеств неотвратимо сокращается и не за горами тот черный день, когда лавочку придется и вовсе закрыть, — так вот, страхи эти не только беспочвенны в случае с «Робинзоном Крузо», но они попросту смехотворны. Да, на дворе двадцать пятое апреля 1919 года, и «Робинзону Крузо» исполняется двести лет со дня рождения, но вместо привычных в таких случаях вопросов — «Интересно, а его сегодня еще читают?», «Любопытно, а будут ли его и дальше читать?» — воспоминание о двухсотлетнем юбилее, наоборот, вызывает удивление совсем другого рода: как, всего двести лет? Двести лет — это так мало для вечного и бессмертного «Робинзона Крузо». Дело в том, что книга эта скорее сродни безымянному народному эпосу, нежели беллетристике, написанной конкретным автором, а что до празднования двухсотлетней годовщины «Робинзона», так оно сравнимо с юбилеем Стоунхенджа — явления одного порядка! Во всяком случае, мы это так воспринимаем, возможно, из-за того, что нам всем читали «Робинзона Крузо» в детстве и мы сызмальства привыкли думать о Дефо и его истории примерно так же, как, наверное, древние греки о Гомере. Нам и в голову не приходило, что на свете жил-был такой человек — Даниель Дефо, и если бы нам в детстве рассказали о том, что «Робинзона Крузо» написал конкретный человек — написал, как положено, сидя за письменным столом, водя гусиным пером по бумаге, — мы бы, скорее всего, возмутились, сочтя это беззастенчивой ложью, или же пропустили бы это сообщение мимо ушей. Ведь детские впечатления — самые прочные и глубокие, и мы до сих пор удивляемся в глубине души, по какому такому праву имя Даниеля Дефо стоит на обложке «Робинзона Крузо», и вообще, зачем устраивать шум по поводу двухсотлетней годовщины? «Робинзон Крузо», подобно Стоунхенджу, — всегда был, есть и будет.

Огромная слава книги несколько задвинула в тень самого автора: он превратился в полулегендарную фигуру, и книга приняла на себя, так сказать, всю полноту читательского интереса, а ведь у Дефо есть и другие романы, и их нам, будьте уверены, в детстве не читали. Следы такого перекоса обнаружились в 1870 году: когда тысячи маленьких английских мальчиков и девочек откликнулись на просьбу главного редактора «Кристиан Уолрд» пожертвовать деньги на восстановление пострадавшего от удара молнии памятника на могиле Дефо, то на новом мраморном постаменте было увековечено имя автора именно «Робинзона Крузо»1, но никак не «Молль Флендерс»2. Мы, конечно, можем возмущаться такой несправедливостью, но на самом деле ничего удивительного в этой купюре нет: достаточно сравнить сюжет «Робинзона Крузо» с темами других произведений Дефо — той же «Роксаны», тех же «Капитана Синглтона», «Полковника Жака» и других. Эти книги не предназначены «для чтения в гостиной», писал биограф Дефо г-н Райт, и, пожалуй, он был прав. Мы можем спорить о том, насколько мнения, высказанные в гостиной, являются истиной в последней инстанции, возможно, для кого-то так и есть, — но печальный факт остается фактом: эти книги оказались незаслуженно преданы забвению то ли из-за их внешней натуралистичности, то ли из-за безграничной популярности романа о Робинзоне. На самом же деле, «Молль Флендерс» и «Роксана» только делают честь их автору, и на каждом уважающем себе памятнике эти названия необходимо высекать так же четко, как и имя их создателя — Дефо. Их место — среди тех немногих английских романов, которые считаются бесспорно великими. Почему это так, в чем именно состоит их значительность, в которой, кстати сказать, очень много общего с величием всеобщего любимца — «Робинзона», этими вопросами самое время заняться в год празднования двухсотлетия их более удачливого собрата.

Дефо взялся писать романы уже человеком бывалым, много повидавшим на своем веку, он задолго до Ричардсона и Филдинга^3 стал одним из пионеров романного жанра, который и форму-то свою обрел, и состоялся во многом благодаря его стараниям. Впрочем, нет особой надобности подчеркивать заслуги Дефо — упомянуть о них стоит разве что в связи с тем обстоятельством, что именно положение первопроходца заставило Дефо выработать некоторые представления об искусстве романа, которым он занялся на старости лет. Он полагал, что существование романа оправдано в том случае, если в нем рассказывается правдивая, невыдуманная история, которая может послужить читателю достойным нравственным уроком. Как писал Дефо, «эти новомодные выдумки являются самым злостным преступлением — человек открывает сердце для лжи и постепенно вранье входит в привычку»4. Поэтому сам он не перестает подчеркивать, используя для этого малейшую возможность — в предисловиях ли к романам или же по ходу повествования, что в его книгах нет ничего выдуманного, он опирается только на факты, и что главной его целью было наставить заблудшие души на путь истинный и предостеречь невинных. К счастью, эти принципы не шли вразрез с его собственными творческими наклонностями, а шестидесятилетний опыт изменчивой фортуны научил его считаться с фактами не принципа ради, а для большей художественной правды. Как он однажды заметил: …я недавно обобщил События моей жизни в таком двустишии:

Никто не падал и не возносился чаще моего, —

Тринадцать раз я богател и разорялся^5.

Провести полтора года в Ньюгейте^6, ежедневно общаясь с ворами, пиратами, разбойниками и фальшивомонетчиками, а потом написать историю жизни Молль Флендерс — в этом весь Дефо. Но конечно, одно дело — быть игрушкой в руках Фортуны и стать невольной жертвой обстоятельств, и совсем другое дело — идти навстречу судьбе, не страшась любых ее поворотов, и до конца дней своих сохранить дух авантюризма и правдоискательства. Мало того что Дефо на себе испытал тяжесть нищеты и мог влезть в шкуру тех, кто всю жизнь мыкался, но его как художника влекла стихия жизни: он черпал вдохновение в таких жизненных историях, когда человек оказывался один на один со стихией, выживал вопреки обстоятельствам; в этом противостоянии, казалось Дефо, и заключена вся соль искусства. Каждый свой великий роман он начинает с того, что бросает своего героя или героиню на дно жизни, и отныне судьба этого мужчины или женщины в романе становится борьбой за выживание, причем в таких неимоверных условиях, что диву даешься, как им вообще повезло, что они ухитрились выкарабкаться из той ямы, в которой очутились. Так, Молль Флендерс выпало родиться в тюрьме Ньюгейт у матери, осужденной за преступление; капитана Синглтона в детстве похитили и продали цыганам; полковник Жак — «человек благородных кровей», волей обстоятельств оказался в учениках у карманника^7; Роксана — единственная героиня, к которой судьба поначалу благоволила, — в пятнадцать лет вышла замуж, родила одного за другим пятерых детей, а потом ей пришлось туго: разорился муж и Роксана осталась одна с пятью малышами на руках, «в таком жутком положении, что никакими словами не опишешь»8.

Итак, человек оказывается в трудных обстоятельствах — не важно, мужчина или женщина, ему предстоит с малых лет отстаивать себя и самоутверждаться в этом мире. Такое начало Дефо обожал. Взять Молль Флендерс — самую яркую из его героинь, ведь ей с первой минуты появления на свет, или если не с первой, то после полугодовой передышки, приходится воевать с «беспощаднейшим из зол — нищетой»!9 Она еще толком не научилась вдевать нитку в иголку, а ей уже приходится зарабатывать на жизнь трудом швеи; голод и бедность гонят ее по свету, а она и не думает роптать — ну что с того, что у ее создателя не получается задушевная домашняя обстановка? Зато он все знает о заморских странах и обычаях и щедро делится с ней своим опытом. Дня не проходит, чтобы ей не приходилось отстаивать свое право на существование, доказывая самой себе, что спасение утопающих — дело рук самих утопающих, что все зависит исключительно от собственной смекалки и воли и что опереться она может только на собственный опыт, с годами сложившийся в своеобразную философию «авось». Стремительность, с которой развиваются события в романе, объясняется очень просто: Молль Флендерс свободна как ветер, она — изгой, общество отвергло ее в тот момент, когда она первый раз нарушила закон. Поэтому она должна быть готова к любому повороту фортуны, за исключением одного — спокойной оседлой жизни. Что же, получается приключенческий роман? К счастью, этого не происходит, и знаете, что мешает роману сделаться по-настоящему авантюрным? — гениальная проницательность его автора: Дефо заставляет нас поверить в то, что его героиня — самостоятельная женщина, с ней нельзя не считаться, ею нельзя крутить как попало. Словно показывая независимый нрав, Молль Флендерс у Дефо начинает напропалую влюбляться — кстати, точно так же поступает Роксана; и то, что при этом Молль не теряет головы и думает о своем будущем и материальной обеспеченности, нисколько не умаляет ее страсти и вовсе не повод упрекнуть ее в неискренности: опять-таки, все объясняется просто — ей всю жизнь приходится пробиваться самой и, подобно другим героиням Дефо, у нее нет права на ошибку. Вот она и хитрит, изворачивается, может соврать, если нужно; зато уж если решит сказать правду, то ее словам веришь безоговорочно. «Охи-ахи» по поводу несчастной любви — это не про нее; она не может позволить себе долго сокрушаться: погоревала, всплакнула — и дальше: «Вперед, читатель!» Она из тех, кто любит идти наперекор судьбе, решать все по-своему. Так, она решила выйти замуж за человека, с которым встретилась в Виргинии, и они поженились; но стоило ей узнать, что это ее единоутробный брат, как все в ней восстает против такой связи, — она порывает с ним и уезжает. Сходит на берег в Бристоле, и тут ее посещает «шальная мысль отправиться в Бат и немного развлечься — ведь я еще молода, кровь кипит, хочется разгуляться»10. Она вовсе не бессердечная красавица и не жадная плутовка — просто она любит жить, а нам, читателям, ничего другого и не надо: нас только помани пальчиком героиня, в которой жизнь бьет ключом, и мы за ней побежим, как собачки. К тому же в своем победном самоутверждении Молль Флендерс не лишена некоторой толики воображения, а это переводит ее заносчивое честолюбие в разряд весьма благородных чувств. Нужда заставляет ее держаться начеку, быть практичной и недоверчивой, но при этом ее не оставляет смутная тоска по возвышенным, рыцарским отношениям, которые делают мужчину настоящим джентльменом (на ее вкус, разумеется). «В нем чувствовалось внутреннее благородство, и от этой мысли мне стало его совсем жалко. Одно дело, когда тебя обчистит мелкий воришка, и совсем другое дело — благородный разбойник»11, — записала она после того, как сама обвела вокруг пальца грабителя, представившись бедной как церковная мышь. Собственные широта души и благородство позволяют ей ценить те же качества в других; именно они вызывают в ней чувство гордости за любимого человека — ее последнюю любовь: когда они с ним добрались наконец до цели, он отказался работать на плантациях, предпочитая охоту, так вот она с особым удовольствием начала покупать для него парики и шпаги с серебряными эфесами, стремясь «придать ему вид истинного джентльмена, каким он и был на самом деле»12. Она и жару любит, потому что у нее горячая кровь, и сына обожает так страстно, что готова целовать его следы на земле, и с любыми недостатками она готова примириться по врожденной щедрости и благородству сердца, если только они не перерастают в «совершеннейшее угнетение духа, надменное, жестокое и беспощадное, со стороны власть имущих и, наоборот, полное самоуничижение и малодушие со стороны неимущих»13. А в остальном она в полном ладу с миром.

Разумеется, это далеко не полный перечень достоинств и недостатков нашей отнюдь не добродетельной героини, поэтому стоит ли удивляться, что описанная у Борроу торговка яблоками на Лондон-Бридж называла ее не иначе как «благословенная Мария» и готова была отдать за эту книжку всю свою дневную выручку?14 Да что там торговка! Сам Борроу вцепился в книжку, сел с ней прямо за прилавком и не встал, пока резь в глазах не почувствовал — до того зачитался! Эти восторженные отклики о героине романа мы приводим как доказательства того, что создатель «Молль Флендерс» — это не просто газетчик и документалист без малейшего намека на понимание психологии, каким его часто представляют. В самом деле, у Дефо герои живут и действуют самостоятельно, словно независимо от воли автора, а иногда и вопреки ей. Топтаться на одном месте, вдаваться в тонкости или впадать в патетику — не по нему: он упорно, невзирая на отвлекающие моменты, гнет свою линию. Если в рассказе появляются лирические вставки — взять эпизод с Принцем, когда тот сидит у колыбели, «любуясь спящим сынишкой»15, как замечает Роксана, то складывается впечатление, что лирика эта больше трогает нас, читателей, нежели Дефо. А если случаются отвлечения другого рода, например, увлекся автор и начинает распространяться о том, что бывает разумнее поделиться с кем-то важным делом, чем проговориться о нем неожиданно во сне, как это произошло с вором в Ньюгейте, причем пассаж звучит свежо и современно^16, то Дефо обязательно извинится за отступление от темы. Он, видимо, настолько глубоко вжился в своих героев, что невольно отождествлял себя с ними, не мыслил себя отдельно от них, и поэтому, как обычно бывает у художника, одаренного богатой интуицией, в его произведениях скрыта бездна смысла, а близорукие современники эту золотую жилу не то что раскопать — разглядеть не сумели.

Поэтому, скорее всего, Дефо с недоверием отнесся бы к нашему толкованию образов его героев: еще бы, ведь мы обращаем внимание на такие подробности, в которых он ни за что не признался бы самому себе. Так, вместо того чтобы обвинять Молль Флендерс, мы ею восхищаемся; нам трудно поверить в то, что он про себя точно определил меру ее виновности и что он не отдавал себе отчета в том, что своей повестью о судьбах отверженных он задел много острых тем, и более того — наметил способы их обсуждения, если не решения, причем способы эти весьма далеко расходились с проповедуемыми им же самим принципами. Чтобы не быть голословными, обратимся к его эссе «Образование женщин»17: мы увидим, насколько глубоко задавался он вопросом о дарованиях женщин — в этом отношении он намного опередил свой век, поскольку ставил их способности очень высоко, и с какой прозорливостью указывал он на жесточайшую несправедливость их положения: «Мы полагаем, что являемся страной цивилизованной и христианской, однако посмотрите, с какой решительностью отказываем мы женщинам в плодах просвещения. Дня не проходит, чтоб мы не упрекнули противоположный пол в непослушании и глупости, тогда как я убежден в обратном: имей они равные с нами возможности пользоваться плодами просвещения, они гораздо реже нашего впадали бы в грех непослушания и упрямства»18.

Возможно, нынешним защитникам прав женщин и в голову не придет вписать Молль Флендерс и Роксану в свои «святцы» матерей-покровительниц, однако ясно, что Дефо задумывал их образы не только из желания высказать свои — повторим, звучащие очень современно — взгляды на предмет положения и воспитания женщин, но и с тем художественным расчетом, чтобы читатель непременно сопереживал его героиням, поставленным в столь бедственные обстоятельства. Чего недостает женщинам, так это отваги, заявляет Молль Флендерс, им необходима сила воли, чтоб «не уступить ни пяди»19, и, недолго думая, она доказывает делом, какие блага сулит такая неуступчивость. Против супружеского рабства выступает и Роксана, служительница той же профессии, что и Молль Флендерс: только делает она это гораздо тоньше. Как выразился один купец, обращаясь к Роксане: «Вы предложили нечто новое, противоположное тому, что делают все»20. Однако кого-кого, а Дефо невозможно обвинить в голом морализаторстве. Ведь мы потому и сопереживаем Роксане, что та ни сном ни духом не думает о роли, которую ей поручено играть, — наставницы грядущих поколений женщин, и когда она сама удивляется про себя, мол, «поначалу у меня и в мыслях не было, что я делаю что-то благородное»21, то мы ей верим. Оттого, что она лишена чувства собственной непогрешимости и с каждым поступком стремится честно разобраться в самой себе, как обычно бывает с теми, кто знает за собой слабости, образ ее не только не теряет свежести и человечности, — наоборот, имеет счастливую способность жить своей жизнью в воображении читателя, в то время как столько персонажей — страдальцев или пионеров авторских идей — давно уже превратились в деревянные ходульные схемы.

И все же мы не потому восхищаемся Дефо (точнее сказать, мы не в силах сопротивляться своему чувству восхищения), что в нем можно увидеть идейного предтечу Мередита или автора, перу которого принадлежит несколько сцен, которые при желании можно легко переделать (неожиданная параллель!) в пьесы Ибсена. Ведь его взгляды на положение женщин естественно вытекали из его главного достоинства — сосредоточенности на самых значимых, непреходящих ценностях, при полном безразличии к сиюминутным увлечениям. Да, местами он невыносимо скучен; страницами идут дотошнейшие описания мельчайших подробностей в духе записок ученого путешественника, от которых мы приходим в уныние: Господи, внуши его перу что-нибудь поживее, чем голые факты! Да, растительный мир в его книгах отсутствует полностью, а мир человеческий представлен с большими пробелами. Все это так, — впрочем, у кого из великих мастеров не случается подобных и более серьезных огрехов? Главное — то, что в «сухом остатке»: оно не размывается никакими изъянами. Дефо начал с того, что очертил для себя круг тем и умерил писательское честолюбие: это позволило ему добиться такой психологической правды, с какой не сравнится никакая документальная достоверность^22. Он ведь заинтересовался Молль Флендерс и компанией не в силу, так сказать, «жанровой живописности» и не из-за того, что они являли собой, как он утверждал, наглядное воплощение дурного образа жизни, осуждение которого поможет излечить общественные пороки. Нет, его заинтриговало другое: природное мужество этих людей, которые за годы лишений становились только крепче на изломе. Прощения ждать им было неоткуда; мечтать о том, чтобы укрыться под сенью благодетеля, они не могли, поэтому ничто не затуманивало ясность их намерений. Их всему научила нищета. И так называемое осуждение Дефо — не более чем риторика: на самом деле, он был сражен храбростью и волей к жизни этих несгибаемых упрямцев. Он чувствовал себя как дома в их остроумной компании, где любили меткое словцо, травили интересные истории, где все были заодно и жили по своим неписаным законам и правилам чести. Жизнь вышибала их из седла бессчетное число раз; они прошли огонь, воду и медные трубы, а поскольку он познал такую жизнь на собственной шкуре, то не мог не восхищаться, умиляться и преклоняться перед их мужеством. А самое главное — эти мужчины и женщины не стеснялись говорить открыто и свободно о тех страстях и желаниях, что спокон веку двигали человечеством и до сих пор сохраняют жизненную силу. Вообще, в этом есть особое достоинство — смотреть на мир открытыми глазами: даже такой грязный предмет, как деньги, играющий в истории их жизни ключевую роль, — и тот оборачивается не подлой, а трагической стороной, когда на карту оказываются поставлены честь, честность, да и собственная жизнь, а не просто благополучие и связи. Может, Дефо и несет несусветную чушь, как полагают некоторые, но плоским он никогда не бывает.

Выходит, он принадлежит к школе великих мастеров прозы жизни, чье творчество основано на знании наиболее характерных и — что там говорить! — малоприятных свойств человеческой природы. Есть какое-то внутреннее родство между его произведениями и видом Лондона, открывающимся с моста Хангефорд^23: серые неприступные фасады зданий, приглушенный шум моторов, занятые делом люди — вот она, суровая проза жизни, которую скрашивают разве что мачты кораблей вдали да городские башни и купола соборов. На углу стоят цветочницы с букетиками фиалок, под арками сидят старухи, трясущимися руками предлагая купить у них спички или шнурки для ботинок, — точь-в-точь списаны с героинь Дефо. Он — романист той же школы, что Крабб^24 и Гиссинг^25, с той существенной разницей, что, хоть они все и вышли из одной суровой alma mater, он им не просто однокашник, но отец-основатель и учитель.

Монтень

Монтень рассказывает, как однажды в Бар-ле-Дюке он увидел картину, на которой себя запечатлел король сицилийский Рене, и этот автопортрет навел его на мысль: «Почему же нельзя позволить и каждому рисовать себя самого пером и чернилами, подобно тому как этот король нарисовал себя карандашом?»1 Да ради бога! — вот первый ответ, который приходит в голову; к тому же нет ничего проще, чем описать себя самого. Это характер другого человека сложно передать на бумаге, а собственный знаешь как свои пять пальцев. Приступим! Берем в руку перо, листок, садимся писать — да не тут-то было! Оказывается, самоописание — дело неимоверно, непостижимо, невероятно трудное.

Задумаемся: многим ли писателям в мировой литературе удалось создать автопортрет? По большому счету эта задача оказалась по плечу только Монтеню, Пипсу и еще, быть может, Руссо^2. Знаменитое «Кредо врачевателя»3 — не более чем витраж, сквозь который смутно проглядывает незнакомая мятущаяся душа в обрамлении ярко переливающихся звезд, а известная биография Босуэлла^4 сравнима с отполированным до блеска зеркалом, в котором отражается толпа и только где-то на заднем плане мелькает его лицо. Искусство же самораскрытия, самообнажения, картография души смятенной, бездонной, грешной — вплоть до указания точного масштаба, глубины, рельефа сокровеннейшего из душевных движений — это искусство ведомо лишь одному человеку: Монтеню. Проходят столетия, а его картина неизменно собирает толпу поклонников: они вглядываются в черты лица, изображенные на портрете, стремясь постичь его глубину, видят собственное отражение и чем дольше всматриваются в полотно, тем сильнее оно их завораживает — как тайна, разгадать которую невозможно. И в подтверждение слов о том, что притягательность Монтеня неувядаема, появляются все новые и новые переиздания его сочинений. Например, недавно Общество Наварры в Англии переиздало пятитомник[24] «Опытов» Монтеня в переводе Коттона^5, а во Франции издательство Луиса Конара готовит к публикации полное собрание его произведений под редакцией и с критическими комментариями д-ра Арменго^6, который посвятил изучению творчества Монтеня целую жизнь.

Непростое это дело — говорить правду о своей душе, не отпуская ее от себя ни на шаг.

«Так писали о себе (говорит Монтень) всего лишь два или три древних автора… С тех пор никто не шел по их стопам. И неудивительно, ибо прослеживать извилистые тропы нашего духа, проникать в темные глубины его, подмечать те или иные из бесчисленных его малейших движений — дело весьма нелегкое, гораздо более трудное, чем может показаться с первого взгляда. Это занятие новое и необычное, отвлекающее нас от повседневных житейских занятий, от наиболее общепринятых дел»7.

Прежде всего, трудность заключается в самом высказывании. Все мы любим предаваться странному, но приятному времяпрепровождению, называемому размышлениями, но когда доходит до желания поделиться своими мыслями с сидящим напротив собеседником, мы разводим руками — нам нечего сказать! Что-то привиделось и тут же растаяло в воздухе, прежде чем ты сумел ухватиться за мелькнувшую мысль. А бывает и по-другому: шевельнется в душе какая-то догадка, ты ждешь — вот-вот наступит озарение, а чуда не происходит, и душа снова погружается в потемки. В разговоре еще куда ни шло: тут высказаться помогают мимика, интонация, тембр голоса — они придают словам особые вес и красноречивость. Но письмо — искусство суровое: оно скрыто за семью печатями, и постичь его законы и ограничения может далеко не каждый. К тому же это опасное оружие: слабых оно превращает в пророков, а изреченную мысль лишает ее естественной сбивчивости и заставляет чеканить шаг в плотном строю рядовых, имя которым легион. А вот Монтеня не поставишь под ружье — для этого он слишком живой, он выбивается из общего ряда. Вот почему мы ни на секунду не сомневаемся в том, что его книга — это он сам. Он ни в какую не хотел никого учить, проповедь — это не по нем, он все время повторял, что он такой же, как все. Его единственным помыслом было описать самого себя, поделиться мыслями, высказать правду, а это — «тернистый путь, каких мало».

Ведь главная трудность заключается даже не в том, чтобы высказаться начистоту или поделиться мыслями с другими: самое сложное — это быть самим собой. Между душой, или тем, что у тебя внутри, и тем, что вовне, царит постоянный разлад. Попробуй, наберись смелости, спроси себя, о чем ты думаешь, и ты увидишь, что в душе ты всегда думаешь противоположное тому, что говорят другие. Люди, например, давно уже про себя решили, что немощным старикам надо сидеть дома и показывать пример супружеской верности. А душа Монтеня, наоборот, просилась на волю, подсказывая ему, что если вообще путешествовать, то в старости, а что до брачных уз, то они, как правило, имеют свойство превращаться к концу жизни в пустую формальность, ибо редко когда скреплены чувством любви, и поэтому лучше их разорвать к обоюдной пользе. Или другой пример: политика. Государственные мужи на все лады прославляют империю и кадят ладан христианскому долгу сеять просвещение среди дикарей. А Монтеня эти сладкие речи приводят в ярость. «Столько городов разрушено до основания, столько народов истреблено до последнего человека… и богатейшая и прекраснейшая часть света перевернута вверх дном ради торговли перцем и жемчугом: бессмысленная победа!»8 И тот же Монтень спрашивает себя после разговора с местными крестьянами — те пришли к нему доложить, что они нашли в лесу человека, истекающего кровью, и бросили его на произвол судьбы, опасаясь, как бы им не приписали убийство: «Что я мог им сказать? Несомненно, им пришлось бы пострадать, прояви они человечность…Ничто на свете не несет на себе такого тяжелого груза ошибок, как законы»9.

В этих словах слышится душевное смятение: возмущенная мысль Монтеня бунтует против двух заклятых его врагов — приличий и протокола. Но стоит ему только расположиться у камина во внутренних покоях башни рядом с домом, с которой видно далеко-далеко окрест, как душа его обретает равновесие и покой. Да, удивительное это создание — душа! Ни капли героизма, переменчива, будто флюгер: «…я нахожу в себе и стыдливость и наглость; и целомудрие и распутство; и болтливость и молчаливость; и трудолюбие и изнеженность; и изобретательность и тупость; и угрюмость и добродушие; и лживость и правдивость; и ученость и невежество; и щедрость и скупость и расточительность»10, в общем, душа — существо настолько капризное и непредсказуемое, настолько далекое от расхожего представления о душе, бытующего среди людей, что напасть на ее след необычайно трудно: на поиски может уйти вся жизнь, и тогда пиши пропало — твоя карьера! Зато какое безбрежное наслаждение доставляет сам процесс поиска, сторицей вознаграждая тебя за возможные издержки: ведь если человек осознает самого себя, он независим, ему отныне неведома скука, и сожалеет он лишь о том, что жизнь слишком коротка, ибо им владеет глубокое и ровное ощущение счастья. Он один, можно сказать, живет, тогда как другие люди — рабы приличий — существуют, будто во сне, не замечая, что жизнь уходит. Но стоит тебе только раз дать слабину и поступить как все, не задаваясь вопросом, зачем и почему, как твоя душа впадает в летаргический сон. Еще недавно живая и ранимая, она вдруг делается вульгарной и пустой: так незаметно для себя ты душевно грубеешь, становишься вялым и толстокожим.

Поэтому если спросить у этого великого чародея совета, как жить, то он наверняка предложит нам уйти в себя и, уединившись в башне одиночества, погрузиться в чтение книг, предаваясь прихотям фантазии, а хлопотное дело управления обществом предоставить другим. Уединение и размышление — вот его рецептура, как нам кажется. Однако мы, похоже, ошиблись: Монтень — не сторонник прямого действия. Этот тонкий, слегка ироничный, печальный человек с тяжелыми веками и мечтательно-пытливым взглядом не любит давать простые советы. Дело в том, что жизнь в деревне, наедине с книгами, огородом и садом, на поверку невыносимо скучна; к тому же он не из тех, кого можно убедить в том, что его зеленый горошек уродился лучше, чем у соседей. Все равно больше всего на свете его влек к себе Париж — «jusques à ses verrues et à ses taches»11. Что же до книг, то он никогда не мог себя заставить просидеть над книгой больше часа, а память у него, по его словам, настолько дырявая, что, выйдя из комнаты, он тут же забывал, о чем думал. Люди напрасно гордятся книжной премудростью, — как и в научных достижениях, в ней нет ничего особенного. Он с детства привык вращаться среди умных людей — в их семье был культ просвещения, но, по его наблюдениям, самые умные и образованные люди мало чем отличаются от фанатиков, особенно когда они в ударе, их осеняет вдохновение или они рассуждают о своих идеях. Присмотритесь к себе: сейчас вас опьяняет восторг, а в следующую секунду вы готовы сорваться из-за разбитого стакана. О чем это говорит? — любые крайности опасны и лучше всего держаться золотой середины: как говорится, лучше в общей куче, чем сбоку или с краю. На письме хороши слова обыкновенные, без выспренности и краснобайства; опять же, поэзия — особая статья, поэзия упоительна, и нет лучшей прозы, чем та, что исполнена лиризма.

Уж не демократическую ли простоту имеет в виду Монтень? Сколько бы мы ни наслаждались уединением в башне, с уютно устроенной библиотекой, увешанной картинами, — грех забывать о работнике, копающемся в саду: сегодня утром он похоронил отца, а ведь именно такие, как он, ближе всего к правде жизни, и язык у них незаемный. В таких наблюдениях, безусловно, есть доля истины: на дальнем конце стола, где обычно сидят слуги, умеют пустить словцо, да и по человеческим качествам необразованная публика может дать несколько очков вперед ученому сословию. И все же что за мерзкая эта братия — чернь! «Мать невежества, несправедливости и непостоянства! Не бессмысленно ли жизнь мудреца ставить в зависимость от суда глупцов и невежд?»12 Слабовольная, тупая, неспособная к сопротивлению масса. Глухи к учению — шагу не сделают без поводыря! Смотреть на вещи трезво — это не про них. Только благородная душа способна постичь истину: «l’âme bien née»13. В таком случае расскажите нам, просветите нас, г-н Монтень, что же это за благородные души такие — так хотелось бы им подражать!

Увы. «Je n’enseigne poinct; je raconte»14. В конце концов, как он может влезть в чужую душу, если о своей собственной он не может ничего сказать «просто, цельно и основательно… единым словом, без сочетания противоположностей»?15 Если с каждым днем он все меньше и меньше понимает самого себя? Хотя, пожалуй, один отличительный признак или, если хотите, принцип имеется: благородная душа чужда всяким предустановлениям и правилам. Тот, на кого больше всего хотелось бы походить, всегда открыт душой, как, например, Этьен де Ла Боэси^16. «С’est estre, mais ce n’est pas vivre, que de se tenir attaché et obligé par necessité a un seul train»17. Законы — это чисто формальные ограничения, они не покрывают и десятой доли того безбрежного океана, что представляют собой разнообразные и хаотичные движения души, и то же самое привычки и обычаи — это не более чем удобные костыли для тех, кто слаб душой и боится дать волю фантазии. Мы же, полноправные владыки своей частной жизни, ценим ее превыше любых других наших сокровищ, и поэтому с огромной подозрительностью относимся к малейшим признакам тенденциозности. Стоит только запротестовать, выразить свое отношение к тому, к сему, ввести законы, и нам, чувствуем мы, конец: мы больше себе не принадлежим, мы живем ради других. На самом деле все должно быть иначе: пусть другие жертвуют собой на благо общества — мы им за это только в ножки поклонимся, осыплем почестями, а в глубине души и пожалеем за неизбежный компромисс между личным и общественным долгом. Но сами-то мы ни славы, ни милостей, ни казенной службы не ищем! Если мы у кого-то и в долгу, так только у самих себя: не дать потухнуть тому животворящему огню, что у тебя внутри; не расплескать живую воду спонтанных, непредсказуемых движений, не дать бездонному котлу впечатлений и восторгов выпариться — словом, поддержать огонь в волшебном очаге, каким является твоя душа, ибо, пока она жива, она поминутно сыплет чудесами как из рога изобилия, — вот первейшая наша обязанность. Жизнь — это движение и перемена, неподвижность — смерть, соглашательство — это конец; так давайте же говорить наобум, давайте повторяться, впадать в противоречия, нести околесицу, какой свет не слыхивал, городить чушь и вообще пускаться в фантазии и чудачества, нимало не заботясь о том, что подумает или скажет или как на это посмотрит свет. Главное — это жизнь, все остальное не важно… кроме, разумеется, порядка.

Что же, получается, свобода — альфа и омега нашего существования — не безгранична? В таком случае непонятно, о какой узде может идти речь, поскольку до сих пор все попытки ограничить личное мнение или противодействовать неписаному закону Монтень встречал в штыки, осыпая градом насмешек человеческие слабость, малодушие, тщеславие. Уж не советует ли он нам обратиться за помощью к религии? — Возможно. Слово «возможно» — вообще один из любимых его оборотов. Он любит уснащать свою речь словечками, которые призваны смягчить категоричность иных наших суждений: все эти «я думаю», «пожалуй» ставят препоны на пути невежества; к тому же там, где необходимо избежать прямолинейности в высказывании, они хорошо помогают срезать углы. Ведь о многом приходится умалчивать; обиняком, оставляя обсуждение до лучших времен, — все мы пишем для узкого круга посвященных. Разумеется, суд Всевышнего нам всем порукой, и все же если живешь своим умом, то лучшего судии, чем внутренний критик или невидимый цензор — «un patron au dedans»[25], — не сыскать: он один знает правду, и поэтому его суда боишься больше всего на свете, зато и похвалы нет слаще, чем его одобрение. Так что подчинимся суду нашего внутреннего критика — он один поможет нам достичь той благодати, которой отмечена благородная душа: внутреннего порядка и ясности. Ибо «C’est une vie exquise, celle qui se maintient en ordre jusque en son privé»18. Но действует критик всегда сам: он долго настраивается, пока не обретает наконец той подвижной точки равновесия, которая и не дает сместиться центру тяжести, и одновременно не стесняет свободу душевных движений и поиска. Жить в мире с самим собой без такого самонастраивающегося инструмента и без образца для подражания гораздо труднее, чем жить просто в обществе. Этому искусству каждый учится на собственном опыте, хотя, возможно, среди древних и найдутся два-три достойных мастера, например Гомер, Александр Македонский и Эпаминондас^19, а из современников — Этьен де Ла Боэси. По сложности это искусство ничем не уступает другим, а материя у него сверхтонкая — изменчивая и загадочная: одно слово, человеческая природа. Отрываться от нее нам негоже: «…il faut vivre entre les vivants»20. Нельзя допустить, чтобы из-за какого-нибудь чудачества или минутной блажи мы потеряли благорасположение соотечественников. Нет большей благодати, чем запросто судачить с соседями о том о сем: кто чем увлекается, как идет строительство, кто с кем поссорился, наслаждаясь от души общением с людьми простого звания, плотниками и садовниками. Мы созданы, чтобы общаться; в жизни есть две большие радости — дружба и застольная беседа; и даже радость чтения состоит не в том, чтобы увеличивать свои познания или зарабатывать на жизнь, а в расширении круга нашего общения вне времени и пространства. В мире столько невиданных чудес: и птица алкион, и неведомые страны, где живут люди с собачьими головами, которые держат свои глаза в шкатулке, и где законы и обычаи намного цивилизованнее наших. Возможно, жизнь — это сон; возможно, где-то существует иной мир, доступный существам с богатой фантазией, которую мы на сегодняшний день утратили.

Так вот о чем эти эссе, если отвлечься от многих оговорок и противоречий: это опыт самораскрытия, опыт передачи сокровенного. И надо сказать, свое намерение Монтень высказывает со всей определенностью. Он не ищет популярности, он не озабочен посмертной славой, воздвигать себе памятник на рыночной площади он тоже не собирается — у него единственное желание: раскрыть перед собеседником душу. Опыт сообщения самого сокровенного делает нас чище, он прививает нам привычку говорить правду, он делает нас счастливыми. Мы созданы для того, чтобы делиться своими открытиями: если уж мы решились заглянуть в самые потаенные уголки своего сердца, то надо не побояться и вынести на свет все то болезненное, что накопилось на дне души, не надо ничего скрывать, не надо притворяться — не знаешь чего-то, так и скажи; если любишь своих друзей, признайся им в своем чувстве: «…car, comme je scay par une trop certaine expérience, il n’est aucune si douce consolation en la perte de nos amis que celle que nous aporte la science de n’avoir rien oublié a leur dire et d’avoir eu avec eux parfaite et entière communication»21.

Иные люди, путешествуя, отгораживаются от окружающих и замыкаются в себе — «se défendans de la contagion d’un air incogneu»22. Они требуют, чтоб им подавали точно такие же блюда, какие они привыкли есть у себя дома; им все не ладно — и вид не тот, и обычаи скверные, а все потому, что в их родной деревне по-другому. Такие горе-путешественники мечтают только об одном: поскорей бы вернуться домой. На самом деле, все должно быть наоборот. Отправляясь в путь, ты не знаешь толком, где ты заночуешь или когда вернешься назад, ведь главное — это само путешествие. Очень важно — если, конечно, повезет, а это бывает не часто, — найти хорошего спутника, под стать себе, такого же заядлого искателя приключений и благодарного собеседника, с которым можно делиться всем, что придет в голову: ведь одинокому человеку и радость не в радость!.. Еще не надо бояться рисковать: положим, простудился или заболела голова — такие легкие недомогания только добавляют азарта опытному путешественнику: «Le plaisir est des principales espèces du profit»23. К тому же, делая то, что нам нравится, мы всегда действуем себе во благо, а если подобный гедонизм вызывает у кого-то возражение — если врачи и философы полагают, что он вредит физическому и духовному здоровью, ну что же, тут ничего не поделаешь: врачуйте и философствуйте себе на здоровье, а нам, простым смертным, позвольте жить на полную катушку, упиваясь всеми чувствами, которыми одарила нас матушка Природа, за что ей вечное спасибо! Предоставьте нам самим решать, в каком направлении нам двигаться, в какую сторону меняться, идя вслед за солнцем на звук чарующего голоса, поющего Катулла, спеша до захода солнца насладиться всеми радостями жизни, не отказывая себе ни в чем, ни в малейшем удовольствии! Ведь каждое мгновение бытия исполнено глубокой радости: не важно, дождик ли идет, солнце ли светит, пьешь ли красное, белое вино, общаешься с друзьями или сидишь один — каждое время года хорошо по-своему. Даже сон, крадущий у нас драгоценные часы жизни, — и тот обогащает нас видениями, а что же говорить о делах житейских, будничных? Бывает, что короткую прогулку, случайную встречу, миг наедине с самим собой в саду — каждое из этих мгновений, если задуматься, можно растянуть во времени и наполнить смыслом. Красота разлита в мире, а от прекрасного до добра один шаг. Поэтому давайте не будем, во имя разума и продолжения жизни, зацикливаться на конце путешествия. Пускай смертный час пробьет, когда ты копаешься у себя в огороде, на капустной грядке, или мчишься верхом во весь опор, или, на худой конец, пусть чья-то незнакомая рука закроет тебе глаза, среди чужих людей, в чужом доме, куда ты скроешься, чтобы не слышать рыданий слуг и самому не разрыдаться от прикосновения родной руки. А еще лучше, если умрешь как бы нечаянно, за обычными делами, в окружении девушек и молодых людей, которые не будут устраивать шума, не будут предаваться горю, — лучше, если смертный час застанет нас «parmy les jeux, les festins, faceties, entretiens communs et populaires, et la musique, et des vers amoureux»24. Впрочем, хватит о смерти: жизнь — вот что главное.

И надо сказать, по мере того как достигают не то чтобы конца, но свободного парения эти эссе, все яснее, все отчетливее проступают контуры жизни. Именно жизнь, перед лицом приближающейся смерти, — а под словом «жизнь» понимаются твое «Я», твоя душа, каждая малая подробность твоего существования: зимой и летом носишь шелковые чулки, разбавляешь вино водой, подстригаешься после ужина, пьешь непременно из стакана, не носишь очков, у тебя громкий голос, привык ходить со свежесрезанным прутиком, часто прикусываешь язык, сучишь ногами, любишь потирать мочку уха, мясо ешь хорошо прожаренное, чистишь зубы (слава богу, крепкие!) салфеткой, привык спать под балдахином и, странное дело, в детстве любил редиску, потом разлюбил, а теперь, на старости лет, снова ешь с удовольствием, — все эти «пустяки» забирают тебя все сильнее и сильнее. На самом деле, оказывается, что мелочей-то нет, и мало того что существуют факты и они интересны сами по себе, но мы еще можем необъяснимым образом изменить силой воображения существо предмета. Посмотрите, как по-разному организует наша душа игру света и тени, высвечивая мелочи и, наоборот, затушевывая главное; как погружается она в мечты при свете дня; в какое волнение ее приводят не только реальные события — это понятно, но и призраки, и как какой-нибудь пустяк может отвлечь ее в последнюю предсмертную минуту. Как умеет она изворачиваться, ловчить: услышит о смерти друга и пожалеет, а про себя тайно позлорадствует, что горе приключилось не с ней, а с другими. Как бывает: ты веришь и не веришь в душе… Посмотрите, насколько впечатлительна душа — особенно в молодости! Богач, уже будучи взрослым человеком, ворует только потому, что в детстве отец держал его на скудном пайке, не давая денег на карманные расходы. А этот возводит стену не потому, что любит строить, а потому, что строителем был отец. Короче говоря, душа наша — сплошной клубок нервов и переживаний: стоит задеть какую-нибудь струнку, и движение ее мгновенно меняется; но как все это точно происходит и что вообще это такое — душа человеческая, — для нас, трусишек и лентяев, по-прежнему потемки. Хотя на дворе уже 1580 год, мы все еще очень смутно представляем себе эту тонкую и сложную материю, и единственное, что мы можем сказать о своем внутреннем мире: это величайшая загадка, чудо из чудес, чудовище, каких свет не видывал: «…plus je me hante et connois, plus ma difformité m’estonne, moins je m’entens en moy»25. А потому: наблюдайте за душой без устали, ни на минуту не выпускайте ее из поля зрения до тех пор, пока существуют чернила и ручка, писал Монтень, — «sans cesse et sans travail»26.

И все же попробуем оторвать Монтеня от его всепоглощающего занятия и, рискуя навлечь на себя гнев этого великого знатока искусства жизни, зададим ему напоследок еще один вопрос. Итак, мы дочитали до конца эти изумительные описания — то короткие, отрывочные, то многословные, исполненные учености, то логичные, то противоречивые, и нам открылась постепенно жизнь человеческой души: сквозь словесную ткань, столь точно облекающую мысль, что покрова почти не видно, мы почувствовали, как бьется день за днем пульс человеческого «Я». Вот он, счастливчик, говорим мы, познавший на себе, на своем опыте, подводные камни бытия. Вот человек, которому ведомо, кажется, все: и гражданская жизнь, и частная — он попробовал себя и в роли землевладельца, и супруга, и отца. Он принимал в своем доме королей, любил женщин, он знает, что такое уединение: он подолгу засиживался над старинными книгами. Всю жизнь он неустанно изучал самого себя, ставил на себе опыты и в конце концов добился того, чтобы разнородные элементы, составляющие душу, работали слаженно, как часы. Красота сама плыла ему в руки. Он был по-настоящему счастлив: если бы, говорил он, мне выпало жить еще раз, я прожил бы точно так же. И в тот самый миг, когда мы смотрим, широко раскрыв глаза, как купается в лучах жизни эта довольная собой душа, мы задаемся вопросом: но разве смысл жизни состоит в удовольствии? Откуда, собственно, этот всепоглощающий интерес к природе человеческой души? К чему это страстное желание сообщаться с другими? И разве посюсторонняя красота — это всё? И нет никакой другой разгадки таинственного смысла?

Что тут ответишь? Ничего. И только новый вопрос напрашивается: «Que scais-je?»27

«Я — Кристина Россетти»

Нынче пятого декабря[26] Кристине Россетти исполняется сто лет, хотя правильнее сказать — это мы, в ее отсутствие, празднуем столетие со дня ее рождения^1. Второй вариант празднования годовщины, наверное, устроил бы ее больше — как человек стеснительный, она чувствовала бы себя неловко, присутствуя при разговорах о своей персоне. Впрочем, таковы правила игры, неумолимые правила юбилеев: без разговоров и речей в адрес виновницы торжества обойтись никак нельзя. Впереди у нас много открытий: «Жизнь Кристины Россетти», ее опубликованные письма; галерея ее портретов; история ее болезни, благо недугов у нее было предостаточно, и полная опись содержимого ее письменного стола, до последнего потайного ящичка, — правда, список будет короткий. А посему начнем с самого занимательного — с биографии. Каждый читатель знает по себе: оторваться от жизнеописания невозможно, оно тебя завораживает. Еще не разрезаны пахнущие типографской краской страницы «Жизни Кристины Россетти», написанной некой мисс Сэндарс и опубликованной издательством Хатчинсон^2, — книги наверняка добротной и точной во всех деталях, а ты уже развесил уши и приготовился слушать старую сказку. Вот оно, прошлое, прямо перед тобой, словно аквариум, подсвеченный волшебным фонарем: за стенкой толстого зеленоватого стекла видны как на ладони все его обитатели; кажется, прильни к экрану, смотри во все глаза и слушай, слушай и смотри, и скоро коротышки-тени оживут, заговорят, и ты сможешь двигать ими, как пешками, составляя из них разные фигуры, а они про то и знать не будут, ведь при жизни казалось, им никто не указ — шли куда хотели, поступали, как им вздумается. А стоит им только открыть рот, как ты обнаружишь в их словах тысячу разных значений, о которых они не думали, ведь при жизни им казалось — они выпаливали первое, что приходило на ум. Но в биографии, а мы, не забывай, попали с тобой в биографию, там все не так, как в жизни.

Итак, перенесемся мысленно в 1830 год в дом на Халам-стрит в Портленд-Плейс^3, где живет семья Россетти, переселенцы из Италии: муж, жена и четверо детишек. Место непритязательное, обстановка бедноватая, но, как говорится, бедность не порок: эти иностранцы Россетти не очень-то и пеклись о соблюдении кодекса правил, принятых в типичной английской семье среднего класса. Держались замкнуто, одевались скромно, помогали беженцам — кто только из земляков у них не перебывал! даже горе-органисты и те находили у них кров; жили случайными заработками — уроками, переводами, — словом, не гнушались никакой работы. Кристина в семье всегда держалась особняком. Девочкой она росла тихой, сосредоточенной — она всегда про себя знала, что будет писать стихи, но это не только не умаляло, а, наоборот, укрепляло ее глубокое восхищение старшими сестрой и братьями^4. Дальше — больше: мы представляем, как в ее жизни появились первые друзья; пытаемся из обрывочных воспоминаний ее близких составить ее образ. Она терпеть не могла ездить на балы. Наряжаться не любила, зато обожала домашнюю компанию: когда у них в доме собирались друзья и приятели братьев, она сидела в сторонке и слушала, как юные поэты и художники грозятся перестроить мир — их разговоры ее забавляли, и она время от времени вставляла какую-нибудь шпильку: не по вредности характера — нрава она была спокойного, а просто чтобы остудить горячие головы и разбавить поток самовлюбленной риторики. Сама она хоть и мечтала о славе поэта, тщеславие и фразерство собратьев по цеху не жаловала: чуждо ей это было. Про себя она знала, что стихи приходят на ум сами собой, от первого слова до последнего, будто их кто-то диктует, и ее не очень волновало, что о них скажут другие: в душе она знала им цену. Еще у нее была поразительная способность ценить и восхищаться талантами других людей: так, она безмерно уважала свою мать, в которой было столько кротости, ума, простоты и искренности. Она восхищалась своей старшей сестрой Марией: та, может быть, не понимала стихов и живописи, зато на ней держался весь дом. Ту же Марию, например, нельзя было затащить в египетский зал Британского музея — она наотрез отказывалась под предлогом, что не хочет оказаться среди праздной публики в тот момент, когда протрубят ангелы, возвещая Страшный суд, и мумиям придется на виду у всех напяливать на себя белые одежды. Кристине такое соображение не приходило в голову, и она была потрясена сестринской мудростью. Нам это «объяснение» кажется жуткой наивностью, и мы от души хохочем, тыча пальцем в аквариум, а вот Кристина, не знавшая другой жизни, кроме той, что шла «за стеклом», была уверена, что поведение сестры заслуживает всяческого уважения. Тут, пожалуй, первый раз за все время, пока мы наблюдаем за Кристиной через стекло, мы чувствуем в ней какую-то «стенку», что-то неподдающееся, какой-то «камешек» — иначе говоря, внутренний стержень.

Конечно, стержнем этим была вера. Еще девочкой она подчинила всю свою жизнь духовному общению с Богом. Это только со стороны кажется, что она тихо прожила отпущенные ей шестьдесят четыре года в доме на Халам-стрит, потом на Эндслей-гарденс и Торрингтон-сквер^5; на самом же деле она обитала в той неведомой части света, где дух человеческий страждет невидимого Бога — Бога Судию (так решила для себя Кристина), Бога, проклявшего все земные удовольствия. Поэтому театр — это грех, опера — грех, обнаженное тело — грех, и нечего ее подруге мисс Томпсон убеждать ее в обратном: де обнаженные фигуры на ее новой картине — это феи; Кристина сразу поняла, что та лукавит. Словом, все в ее жизни определялось этим главным внутренним стержнем, средоточием муки и ликования. Вера, как камертон, все расставляла по своим местам: шахматы — занятие вредное, а вист и крибедж^6 — вполне невинные игры. Но одно дело — развлечение и совсем другое — влечение сердца. Ей повстречался молодой художник Джеймс Коллинсон^7, они полюбили друг друга, а потом оказалось, что он папский католик, и все распалось: она ему отказала. Тогда он пошел на решительный шаг — ради нее вступил в лоно англиканской католической церкви, и после этого она передумала: приняла его предложение. Но потом он, слабый человек, опять заколебался, поехал в Рим, и тогда Кристина, зная, что сердце ее разбито и счастья ей не видать, расторгла их помолвку. Прошло несколько лет, и последовало другое интересное предложение: свои руку и сердце ей предложил Чарлз Кейли^8. И все бы ничего — ну что ж с того, что он — рассеянный с улицы Бассейной, ходит неряхой, зато он — ходячая энциклопедия, переводит Евангелие на язык ирокезов, смущает хорошеньких барышень во время бала вопросом о том, «интересуются ли они Гольфстримом», а Кристине подарил на день рождения заспиртованную морскую свинку, — но вот беда: он атеист! Естественно, Кристина дала ему отставку: «…видит Бог, я любила его так, как не любила мужчину ни одна женщина», но выйти замуж за безбожника было выше ее сил. Как говорится, дружба дружбой, а табачок врозь: Кристина хоть и обожала «пушистые и круглые мордочки», всяких вомбатов, жаб, бурундучков — она и Чарлза Кейли ласково звала «ненаглядный мой соколик, крот ты мой единственный», но, когда дело доходило до небесной кельи, вход туда был заказан: ни кроты, ни вомбаты, ни соколы, ни даже Кейли в ее святая святых не допускались…

Так и сидел бы целую вечность перед «аквариумом», в котором, как в кунсткамере, собрано прошлое: диковинные фигуры, странные речи — им нет конца и края, сиди себе, смотри, слушай. А не заглянуть ли мне теперь во-он в тот уголок этого удивительного подводного царства? — спрашиваешь себя, прильнув к экрану, и вдруг в страхе отшатываешься: перед тобой встает в полный рост главная фигура. Словно та маленькая золотая рыбка, за которой ты полулениво наблюдал через стекло, сновала себе среди водорослей, тыкалась туда-сюда возле камешков, вдруг разом превратилась в чудо-кита, ударила хвостом и разбила вдребезги «стекляшку». Это произошло за чаепитием. Как-то однажды Кристина отправилась на вечер, который устраивала миссис Вертью Тебз. Почему она туда пошла — неизвестно, что там происходило — никто не знает, скорей всего, за чаем разговор зашел о поэзии и кто-то что-то сказал, как обычно бывает, в шутку, небрежно. И тут вдруг «поднимается со стула маленького роста женщина в черном, становится посередине комнаты и громко, во весь голос объявляет: „Я — Кристина Россетти!“ — и с этими словами возвращается на свое место». Всё: после этих слов возврата к аквариуму нет — старой сказке пришел конец. Своими словами Кристина Россетти расставляет все точки над «i». «Я — поэт», — говорит она. Вы можете хоть сто раз праздновать ваши юбилеи — вы все равно ничем не отличаетесь от той праздной публики, что собралась за чаем у миссис Тебз. Чем вы здесь занимаетесь? — копаетесь в мелочах, перетряхиваете ящики моего рабочего стола, потешаетесь над мумиями, Марией, а заодно над моими сердечными привязанностями? Глупцы! Разве ради этого я старалась? Разве в этом суть? Суть — она вот: этот зеленый томик. В нем собраны мои стихи. Книжка стоит четыре шиллинга шесть пенсов^9. Пожалуйста, прочтите. И с этими словами Кристина Россетти возвращается на свое место.

Да, ничего не поделаешь — поэтам не угодишь! В самый неподходящий момент кто-нибудь обязательно встанет и брякнет: поэзия и жизнь несовместны. Все это полная чушь: все эти ваши мумии, вомбаты, Халам-стриты, омнибусы, Джеймсы Коллинсоны, Чарлзы Кейли, морские свинки, госпожи Вертью Тебз, Торрингтон-скверы, Эндслей-гарденсы, вкупе с накладываемыми на себя веригами, постами и прочими религиозными штучками, — все это пустое, никчемное, не имеет никакого отношения к реальности. Все не важно — кроме поэзии: она одна имеет смысл. Единственный вопрос, который имеет значение, — это хорошие стихи или плохие? Правда, это самый трудный вопрос (торопимся мы вставить слово, чтобы успеть хоть что-то сказать): со времен начала мира о поэзии по существу сказано очень мало. Современники почти всегда ошибаются. Например, большинство стихотворений Кристины Россетти, напечатанных в этом зеленом томе — посмертно изданном собрании сочинений, при жизни поэта редакторы отвергли. Долгие годы публикация стихотворений приносила ей не более десяти фунтов в год. Тогда как опусы Джин Ингелоу^10, — замечала она с сухим смешком, — переиздавались по восемь раз. Конечно, не все современники отличались близорукостью: были один-два поэта, один-два критика, к чьим мнениям она прислушивалась. Но даже и они настолько по-разному воспринимали ее творчество, что непонятно было, какими критериями они руководствуются! Так, рассказывают, что Суинберн, познакомившись с ее стихами, воскликнул: «По-моему, выше этого в поэзии ничего нет!»11, и, послушайте дальше, как он расписывает ее «Новогодний гимн»12: «…опаленный, омытый лучами солнечного света, он подобен музыке сфер, величественным аккордам и каденциям морских приливов и отливов, что неподвластны рукотворным арфе и органу»13. Затем появляется профессор Сейнтсбери^14 во всеоружии теоретического знания, наводит свой монокль на «Гоблин Маркет»15 и делает следующее заключение: «Центральное стихотворение сборника [Гоблин Маркет] (скобки Вулф. — Н. Р.) написано метром, который можно охарактеризовать как эклектическое сочетание приведенного к общему знаменателю скелтонического стиха с разнообразными ритмическими формами, которые возникли в послеспенсоровскую эпоху, придя на смену деревянному эпигонству последователей Чосера. Наблюдается также некоторое тяготение к неравномерной строке, которое временами проявлялось в пиндарической поэзии конца семнадцатого — начала восемнадцатого века, а также, на более раннем этапе, в нерифмованной поэзии Сэйерса, а на более позднем — у м-ра Арнолда^16». А вот что по тому же поводу говорит сэр Уолтер Рэлей^17: «Полагаю, она самый сильный из современных поэтов… Беда заключается в том, что о чистой поэзии говорить в лекции по большому счету нечего, точно так же как бесполезно разбирать составляющие чистой воды. Лекцию о поэзии хорошо читать тогда, когда в стихотворениях полно грязи, примесей, осадка: тогда есть что разбирать, и получается интересная лекция. А что сказать о стихах Кристины Россетти? Когда я их читаю, мне хочется плакать, а не рассуждать, стоя за кафедрой»18.

Получается, что существуют по крайней мере три школы литературной критики: одна — это школа «музыки сфер», вторая — школа неравномерной строки и третья — школа, предписывающая не критический анализ, а слезу. Все это выглядит очень странно и не вызывает доверия: ясно, что, если мы последуем такой методе, дело обернется провалом. Поэтому будет лучше, если мы просто откроем книгу и начнем читать, мыслями открываясь навстречу поэзии, а про себя попутно отмечая скорописью тот мгновенный отклик, что рождают в нас ее стихи. И запишется у нас примерно вот что: о, Кристина Россетти! Не судите строго: признаемся, мы не прочитали вашу книгу от начала до конца, хотя многие стихи помним наизусть. Мы не прошли ваш творческий путь и не проследили ваше становление поэта. Честно говоря, нам кажется, вы не сильно менялись. На наш взгляд, вы родились поэтом и всегда смотрели на мир одними и теми же глазами. Ни годы, ни интеллектуальное общение в мужской компании, ни прочитанные книги не оказали на вас и малейшего влияния. Вы предусмотрительно избегали читать то, что могло бы поколебать вашу веру, и с той же предосторожностью вы не пускали в свой мир никого, кто мог бы смутить ваши чувства. Ну что же, возможно, вы и правы — вам виднее. В поэзии вас вело настолько безошибочное чувство слова, что стихи рождались на слух, как музыка — как моцартовская «Волшебная флейта» или ария Глюка. Но гармоничность ваших песен вовсе не означала их простоту. Вы трогали струны — и в ответ каждый аккорд, как арпеджио, отзывался разными голосами и тонами. Как истинный прирожденный поэт, вы были зорки к цветам и краскам бытия. Ваши стихи золотятся пыльцой и ласкают глаз «матовой киноварью герани»19; сколько раз, надо думать, ваш пытливый глаз отыскивал в прибрежных зарослях «бархатные набалдашники»20 камышей, различал на спинке ящерицы «неземную вязь кольчуги»!21 То, с какой жадностью прерафаэлитки вы упивались оттенками цветов, наверняка изумляло вашу сестру — другую Кристину, прихожанку англиканской церкви. Та тоже внесла свою лепту в ваши стихи, добавив вашей музе строгости и сосредоточенной печали. Безграничная, немыслимая вера обвивает и закольцовывает ваши песни в невиданный красоты венок. Возможно, именно ей обязаны они своей нетленностью. Ваша грусть — конечно, от нее; ваш Бог — это суровый Судия, и ваш венок поэта больно колется терновыми шипами. Глаз радуется красоте, а мысль отрезвляет, нашептывая: красота — это тлен, все проходит, все суета сует. В музыку ваших песен вплетается колыбельная, навевающая сон, забвение, покой. Потом внезапно, ни с того ни с сего все приходит в движение, раздается смех, кто-то порскает в разные стороны, улепетывая со всех ног. Слышно, как возятся зверушки; резко кричат грачи, издавая странный гортанный звук; тычутся во все углы смешными мохнатыми мордочками, забавно похрюкивая, четырехпалые увальни. Вам ведь не чуждо ничто человеческое — и вы любили посмеяться, показать нос. На дух не переносили фальшь и притворство. Скромность не мешала вашей самодисциплине, убежденности в своем таланте, уверенности в своей точке опоры. Не дрогнувшей рукой прореживали вы строчку за строчкой, убирая лишнее; вслушивались в каждое слово, проверяя его на чистоту звучания. Никакой воды, ваты, ничего сырого в вашей книге нет. Вы — Мастер, одним словом. Разбуди вас ночью, застань за виршами, за утренними гаммами — вы вся как натянутая струна: готовы к встрече с тем единственным осиянным суженым, что, являясь всегда нежданным гостем, сплавлял ваши стихи, будто в тигле, в один нерасторжимый слог:

Но дай мне маки, до краев напитанные сном,

И вьюн, прильнувший к ветке жадным ртом,

И первоцвет, луны печальной око^22.

Да, странная это штука — природа вещей, и столь непредсказуемо чудо поэзии, что — как знать? — может, иные из ваших стихов, которые вы когда-то писали в стол в вашей крохотной спальне под крышей, переживут века и уцелеют в их первозданной свежести даже тогда, когда от Музея Виктории и Альберта останутся одни руины^23. Как знать, может, наши далекие потомки будут петь ваше знаменитое:

Когда, мой брат, умру я…24

или это:

Мое сердце ликует, как птица^25, —

даже тогда, когда Торрингтон-сквер превратится в коралловый риф и в том месте, где была когда-то ваша спальня, заснуют туда-сюда косяки рыб. А может, случится так, что со временем лес отвоюет городской асфальт, перегородки зарастут травой и в ней закопошится всякая живность, запрыгает на мягких упругих лапах зверье — разные вомбаты, бурундучки, мыши полевки… Чего только не бывает! Поэтому, возвращаясь к вашей биографии, я скажу так: окажись я за столом в гостиной миссис Вертью Тебз, я бы не упустила момент — едва со стула поднялась немолодая женщина в черном, вышла на середину зала и сказала: «Я — Кристина Россетти!», я бы не постеснялась — грохнула бы об пол чашку в знак восхищения или, на худой конец, сломала бы перочинный ножик.

Обыкновенный читатель

У Сэмюэла Джонсона в его «Жизнеописании Грея»1 есть фраза, достойная того, чтобы вынести ее на стену если не каждой домашней библиотеки — это громко сказано, — то уж точно каждой комнаты, где тесно от книг и где люди обычно проводят время за чтением. Вот эта фраза: «…мне доставляет радость общаться с обыкновенным читателем, ибо в конечном итоге это благодаря его здравому смыслу, его не испорченному литературными пристрастиями вкусу судят люди о праве поэта на поэтические лавры: за ним последнее слово, после того как умолкнет суд тонких ценителей художественности и несгибаемых приверженцев науки»2. В этом проницательном наблюдении Джонсона скрыта точная характеристика природы читателя; к тому же оно наделяет особым смыслом — как бы осеняет знаком благоволения мэтра — невинное, хотя и весьма сомнительное времяпрепровождение: ведь чтение книг, поглощая уйму времени, кажется, не оставляет никаких вещественных следов.

Не путайте! — словно отделяя одно от другого, уточняет Джонсон: обыкновенный читатель — это не критик и не ученый. Во-первых, он не так хорошо образован, как они, а во-вторых, природа не одарила его теми щедротами, какими осыпала при рождении этих счастливчиков. Читает он в свое удовольствие, а не ради того, чтобы поделиться знаниями или уличить собратьев в неправильном суждении. Главное же, в отличие от критика и ученого, читатель вечно стремится по наитию, неведомо из какого сора, сам для себя создать нечто целостное: то соберет из обрывочных впечатлений портрет, то набросает черты эпохи, то выведет целую теорию писательского ремесла. Поглощенный чтением, он день за днем словно ткет полотно — пусть оно не очень ладно скроено, местами лежит косо, кое-где просвечивает, как рядно, зато занятие это каждый раз доставляет ему минутную радость оттого, что получается похоже: хочется полюбоваться, засмеяться, поспорить. Да, он торопится, допускает неточности, он враг последовательности — сегодня хватается за стихотворение, назавтра его увлекает какая-то старинная диковинная форма, ему не важно, откуда они, с чем их едят, главное, они ему в строку, складываются в единую картину. Ясно, что высокая критика здесь и не ночевала. Однако если, как утверждает Джонсон, слово обыкновенного читателя берут тем не менее в расчет при окончательном определении поэтических достоинств, если, при всей внешней необязательности и ничтожности, оно не только не тонет в общем хоре голосов, а, напротив, звучит полновесно в заключительном аккорде ценителей литературы, то, согласитесь, слово это, видимо, стоит подхватить, развить и записать.

Примечания

Своя комната

Это эссе ранее публиковалось на русском языке (Вулф В. Своя комната // Эти загадочные англичанки. М., 1992. С. 80–154). Перевод выполнен по: Woolf V. A Room of One’s Own. Herts; London, 1978.

На английском языке эссе впервые опубликовано в 1929 г. издательством «Хогарт Пресс».

1 Когда мне предложили выступить с темой «Женщины и литература»… — В основу эссе легли два доклада, с которыми писательница выступила в октябре 1928 г. перед студентками английских колледжей Ньюнем и Гэртон.

2 Несколько замечаний о Фанни Бёрни и о Джейн Остен, дань уважения сестрам Бронте и история заснеженного Хоуорта, пара остроумных высказываний о мисс Митфорд, почтительный намек на Джордж Элиот, ссылка на госпожу Гаскелл… — Здесь Вулф шутливо воспроизводит привычный набор имен и литературных легенд, всплывающих в разговоре, как только заходит речь об английских писательницах. Это Бёрни Фрэнсис (1752–1840), автор романов «Эвелина» («Evelina», 1778), «Цецилия» («Cecilia», 1782), «Камилла» («Camilla», 1796). Это легендарная Джейн Остен (1775–1817), см. примеч. 1–30 к эссе «Джейн Остен» на с. 290–293 наст. изд. Это знаменитые писательницы первой половины XIX в. Шарлотта, Эмили и Анна Бронте, чье детство прошло в доме отца Патрика Бронте, священника в местечке Хоуорт на севере Англии, графство Йоркшир (одно из самых первых эссе Вирджинии Вулф, «Хоуорт, ноябрь 1904 г.», было посвящено описанию ее поездки в Хоуорт), о Шарлотте и Эмили Бронте см. примеч. 1 и 9 к эссе «„Джейн Эйр“ и „Грозовой перевал“» на с. 294 и 295 наст. изд. Это Мери Митфорд (1787–1855) — английская поэтесса, драматург, прославилась как автор очерков и рассказов «Наша деревня» («Our Village», 1832). Это Джордж Элиот (1819–1880), см. примеч. 1–22 к эссе «Джордж Элиот» на с. 295–299 наст. изд. И это, наконец, Элизабет Гаскелл (1810–1865), английская писательница второй половины XIX в.

3 …Оксбридж и Фернхем… — Оксбридж — сокращенное название двух старейших английских университетов Оксфорда и Кембриджа; впервые его употребил У. М. Теккерей в романе «Пенденнис» («Pendennis», 1849) для обозначения вымышленного университета. Название «Фернхем» (букв. «заросли папоротника») придумано Вирджинией Вулф как обобщенное название колледжей для женщин. Как известно, первые женские колледжи Ньюнхем и Гэртон появились в Англии в 1860-е годы. В первой главе этого эссе читатель найдет немало отголосков истории создания первых женских образовательных учреждений в Англии.

4 …зовите меня Мери Бетон, Мери Сетон, Мери Кармайкл… — Здесь Вулф вводит трех вымышленных персонажей, которые пройдут через все эссе «Своя комната»: Мери Бетон — рассказчица, Мери Сетон — преподавательница в Фернхеме, она же многодетная мать, и Мери Кармайкл — молодая начинающая писательница, автор вымышленного романа «Наступление жизни». Интересно, что для создания обобщенных образов женщин и женских судеб Вулф использовала старинную английскую балладу о четырех Мери, известную как «Мери Гамильтон», или «Четыре Мери», и т. д.: «Вчера у королевы было четыре Мери, / Сегодня осталось только три, / А были у нее Мери Сетон, Мери Бетон, / Мери Кармайкл и еще я» («Yestreen Queen Магу had four Maries, / Today she’ll hae but three; / She had Mary Seaton, and Mary Beaton, / And Mary Carmichael, and me»). Цитата из баллады приводится по: English and Scottish Popular Ballads / Ed. by F. J. Child. Boston and New York, 1904. P. 421–423.

5 Педель — университетский надзиратель.

6 …старинное эссе о том, как кто-то давно (уж не Чарлз ли Лэм?) посетил в каникулы Оксбридж… — Здесь Вулф, вероятно, вспоминает эссе английского романтика Чарлза Лэма (1775–1834) «Оксфорд в каникулы» («Oxford in the Vacation»), которое вошло в его книгу «Эссе Элии» (1823, 1833).

7 С ними не сравнятся даже безупречные бирбомовские… — Вулф предлагает сравнить эссе Ч. Лэма с очерками Максимилиана Генри Бирбома (1872–1956), своего старшего современника.

8 Кажется, это был «Ликид»… — Речь идет об элегии Дж. Милтона (1608–1674) «Ликид» («Lycidas», 1637) на смерть молодого поэта, выпускника Кембриджа Джона Кинга, утонувшего во время плавания. Элегия Милтона служила образцом для подражания многих поэтов XVII–XIX вв.

9 …рукопись теккереевского «Эсмонда». — Речь идет о романе У. М. Теккерея «История Генри Эсмонда» («The History of Henry Esmond», 1852).

10 Видно, в часовне… — Прототипом часовни, изображенной в первой главе эссе Вулф, могла служить часовня Кингз-колледжа в Кембридже, построенная в 1446–1547 гг.

11 С гелиотропа у ограды / Упала светлая слеза. ~ И лилия шепчет: «Сюда». — Цитата из поэмы Альфреда Теннисона «Мод: монодрама» («Maud», 1855) приводится в переводе Н. Рейнгольд по: Tennyson A. The Works of Alfred Tennyson. L., 1878. P. 346–347.

12 Мое сердце ликует, как птица ~ От любви, нахлынувшей полно. — Цитата из стихотворения Кристины Россетти «День рождения» («A Birthday», 1857) приводится в переводе Н. Рейнгольд по: Rossetti Ch. The Poetical Works of Christina Georgina Rossetti. L., 1904. P. 335.

13 С гелиотропа у ограды ~ Ко мне, моя любовь, отрада… — См. выше примеч. 11.

14 Мое сердце ликует, как птица ~ Мое сердце, как яблоня, — низко… — См. выше примеч. 12.

15 Ко мне, моя любовь, отрада? — См. выше примеч. 11.

16 Мое сердце — воля и радость / От любви, нахлынувшей полно? — См. выше примеч. 12.

17 Мое сердце ликует, как птица ~ Клонит ветви с плодами литыми. — См. выше примеч. 11.

18 …знаменитый ученый, сама Дж. X.? — Вероятно, Вулф имеет в виду Джейн Эллен Хэррисон (1850–1928), кембриджского ученого-классика.

19 Мери Сетон — см. выше примеч. 4.

20 …череп короля, чей гроб вскрыли в Виндзоре. — Речь идет о случае, описанном в книге Ч. У. Койта, когда в 1813 г., во время раскопок в часовне Св. Георгия в Виндзоре, резиденции английских монархов, вскрыли склеп с останками короля Карла I. См.: Coit Ch. W. The Royal Martyr. L., 1924.

21 А как на это посмотрел бы Джон Стюарт Милль? — Речь идет о Джоне Стюарте Милле (1806–1873), английском философе, написавшем трактат «Подчинение женщин» («The Subjection of Women», 1869).

22 …семейства, заехавшего в Блумсбери… — В начале XX в. этот район Лондона неподалеку от Британского музея считался демократическим, там селились писатели и художники. Сегодня Блумсбери — респектабельный район, центр столицы.

23 «И почему это Сэмюэл Батлер говорит: „Умный мужчина никогда не скажет, что он думает о женщинах“?» — Речь идет о Сэмюэле Батлере, английском романисте второй половины XIX в.

24 Поуп Александр (1688–1744) — английский поэт-классицист.

25 Лабрюйер Жан де (1645–1696) — французский писатель, автор книги «Характеры и нравы этого века» («Les caractères ou les mœurs de ce siècle», 1688).

26 Вязанка хвороста, зажженная на Хемстед-Хит. — Известно, что в доме на Хемстед-Хит (в XIX в. этот район Лондона считался рабочей окраиной) жил английский поэт-романтик Джон Китс. Возможно, Вулф создает здесь образ яркой и трагической жизни талантливейшего поэта, умершего в 27 лет, непризнанного, затравленного критиками.

27 …культурнейший, скромнейший из мужчин листал книгу Ребекки Уэст… — Речь идет о Ребекке Уэст (наст. имя Сесили Изабелла Фэрфилд; 1892–1983), журналистке, известной своими феминистскими взглядами, писательнице, авторе романа «Возвращение солдата» («The Return of the Soldier», 1918) и многих других произведений.

28 …видеть мир свободно, без страха перед милтоновским судией. — Здесь Вулф высказывает критическое отношение к излишнему ригоризму Джона Милтона в отношении к женщинам, который проявился в его супружеской и семейной жизни.

29 …в каких условиях жили англичанки, скажем, в Елизаветинскую эпоху? — Под Елизаветинской эпохой имеется в виду эпоха правления королевы Елизаветы I (1533–1603), с 1558 по 1603 г.

30 …«Историю Англии» профессора Тревельяна. — Речь идет об английском историке Джордже Маколи Тревельяне (1876–1962) и его труде «История Англии» («History of England», 1926).

31 «Выбор супруга по-прежнему остается привилегией женщин высшего и среднего сословия ~ из мемуаров семнадцатого века, скажем семейство Верни или Хатчинсон». — Цитата из «Истории Англии» Дж. М. Тревельяна. Интересно, что «Мемуары семейства Верни, составленные на протяжении XVII века» («Memoirs of the Verney Family during the Seventeenth Century», 1904) служили Вулф настольной книгой об истории, нравах и быте людей XVII в.

32 …Клитемнестра, Антигона, Клеопатра, леди Макбет, Федра, Крессида, Розалинда, Дездемона, герцогиня Мальфи… — Здесь перечислены героини древнегреческой, елизаветинской и классицистической драмы: Клитемнестра — главная героиня трагедии Эсхила (525–456 гг. до н. э.) «Агамемнон», первой части трилогии «Орестея», Антигона — главная героиня одноименной трагедии Софокла (496–406 гг. до н. э.); Клеопатра — героиня трагедии Шекспира «Антоний и Клеопатра» (1606–1607); леди Макбет — героиня трагедии Шекспира «Макбет» (1606); Федра — героиня одноименной трагедии (1677) французского драматурга Жана Расина (1639–1699); Крессида — героиня трагедии Шекспира «Троил и Крессида» (1602, опубл. 1609); Розалинда — героиня шекспировской комедии «Как вам это понравится» (1600); Дездемона — героиня трагедии Шекспира «Отелло» (1604, опубл. 1622); герцогиня Мальфи — героиня «Трагедии герцогини Мальфи» (1612 или 1613, опубл. 1623) Джона Уэбстера (ок. 1578 — ок. 1632).

33 …Милламант, Кларисса, Бекки Шарп, Анна Каренина, Эмма Бовари, госпожа де Германт… — Милламант — героиня комедии «Пути светской жизни» («The Way of the World», 1700) У. Конгрива (1670–1729); Кларисса — героиня одноименного романа (1747–1749) С. Ричардсона (1689–1761); Бекки Шарп — героиня романа У. М. Теккерея «Ярмарка тщеславия» (1847); Анна Каренина — героиня одноименного романа (1873–1877) Л. Н. Толстого; Эмма Бовари — героиня романа Г. Флобера (1821–1889) «Госпожа Бовари» (1856); госпожа де Германт — героиня романа М. Пруста (1871–1922) «В поисках утраченного времени» (1913–1927).

34 Атосса — супруга Дария, мать Ксеркса из трагедии Эсхила (525–456 гг. до н. э.) «Персы».

35 …достойным соперником Гермионы, Андромахи, Береники, Роксаны, Федры, Аталии? — Здесь перечислены героини трагедий Ж. Расина: «Андромаха» (1667), «Береника» (1670), «Баязет» (1672), «Федра» (1677), «Аталия» (1691).

36 …сравним с Сольвейг, Норой, Геддой, Хильдой Вангель, Ребеккой Вест? — Здесь перечислены героини пьес норвежского драматурга Генрика Ибсена (1828–1906): «Пер Гюнт» (1867), «Кукольный дом» (1879), «Гедда Габлер» (1890), «Женщина с моря» (1888), «Росмерсхольм» (1886).

37 Лорд-мэнор — крупный землевладелец.

38 Цистерцианцы — монахи ордена, основанного в 1098 г. в аббатстве Сито (Citeaux).

39 Обри о ней едва упоминает. — Имеется в виду известный биограф и собиратель XVII в. Джон Обри (1626–1697), автор «Собрания историй» («Miscellanies», 1696) и «Жизнеописаний» («Lives», 1693), которые послужили источником знаний о людях XVII в., их быте, нравах и т. д.

40 …студентке из Гэртона или Ньюнхема… — Имеется в виду один из двух женских колледжей, в которых представительницы женского пола могли получить университетское образование в 1920-е гг. См. выше примеч. 3.

41 …трагедий Джоанны Бейли… — Речь идет о шотландском драматурге и поэте Джоанне Бейли (1762–1851).

42 …готические романы Мери Митфорд… — См. выше примеч. 2.

43 …по мнению Эдварда Фитцджеральда… — Имеется в виду известный литератор и переводчик Омара Хайама, трагедий Эсхила и Софокла Эдвард Фитцджеральд (1809–1883).

44 Каррер Белл, Джордж Элиот, Жорж Санд — здесь названы псевдонимы известных английских и французской писательниц XIX в.: под именем Каррер Белл скрывались Шарлотта, Эмили и Анна Бронте; Джордж Элиот — псевдоним Мери Энн (позднее Мэриан) Эванс; Жорж Санд — это псевдоним Авроры Дюдеван.

45 Перикл — афинский военный и политический деятель (ок. 495–429 гг. до н. э.). Под «веком Перикла», или «Золотым веком», имеют в виду 30 лет его правления с 461 по 429 г. до н. э., между Персидской и Пелопоннесской войнами, отмеченные расцветом афинской культуры.

46 …в отличие от Альфа, Берта или Чеса… — Английский аналог выражения «Иванов, Петров, Сидоров».

47 Руссо был первый… — Вулф, видимо, имеет в виду «Исповедь» («Les Confessions», 1781–1788) и «Прогулки одинокого мечтателя» («Les Rêveries du premeneur solitaire», 1782) Жан-Жака Руссо (1712–1778).

48 «Могучие поэты в невзгодах погибают»… — Цитата из поэмы У. Вордсворта «Решимость и независимость» («Resolution and Independence», 1802) приводится в переводе по: Wordsworth W. Selected / With an Introduction and Notes by D. Ferry // The Laurel Poetry Series / Gen. ed. K. Wilbur. N. Y., 1973. P. 94.

49 Специалисту-медику с Гарли-стрит… — На лондонской Гарли-стрит традиционно размещаются приемные кабинеты врачей, работающих на условиях частной практики.

50 …г-на Оскара Браунинга… — Речь идет о кембриджском преподавателе истории Оскаре Браунинге (1837–1923).

51 Даже леди Бесборо… — Имеется в виду Генриетта, графиня Бесборо (1761–1821), мать писательницы леди Каролайн Лэм (1785–1828), возлюбленная Дж. Г. Байрона.

52 Флоренс Найтингейл (1820–1910) — литератор, реформатор больничной системы в Англии во второй половине XIX в.

53 Вспомните те слова, что завещал он высечь на своем надгробье. — «Здесь покоится тот, чье имя писано было на воде» («Here lies the one whose name was writ in water») — авторская эпитафия Дж. Китса.

54 Леди Уинчилси — Финч Энн, герцогиня Уинчилси (1661–1720), поэт, автор сборника стихов «Разные стихи на случай» («Miscellany Poems on Several Occasions», 1713).

55 Как пали мы! В плену у образца ~ Надежда расцвести в сомненьи гибнет. — Цитата из стихотворения леди Уинчилси «Вступление» приводится в переводе no: Finch А. К. The Introduction // The Poems of Anne Countess of Winchilsea / Ed. by Myra Reynolds. Chicago, 1903. P. 6.

56 Увы! лишь женщина возьмет перо ~ Вершина мастерства в искусстве дамском. — Ibid. P. 4–5.

57 В утеху другу пой, моя свирель ~ Смирись, и да сомкнутся глуше своды. — Ibid. P. 6.

58 Так с блекнущей парчой всегда не в лад / Непревзойденной розы дивный склад. — Цитата из стихотворения леди Уинчилси «Сплин» приводится в переводе по: Finch А. К. The Spleen: A Pindaric Poem // The Poems of Anne Countess of Winchilsea. P. 250.

59 Вдруг овладеет разумом жонкиль. / Душистый плен, и вырваться нет сил. — Ibid. P. 249. Это двустишие леди Уинчилси использовал А. Поуп в своей поэме «Эссе о человеке» («Essay on Man», 1733–1734).

60 Стих высмеян, в занятии узрет / Каприз никчемный, самомненья бред. — Ibid. P. 250.

61 Рука — затейница созвучий странных ~ Непревзойденной розы дивный склад. — Ibid. Р. 250.

62 …Поуп или Гей… — Речь идет об Александре Поупе, см. выше примеч. 24, и о его сподвижнике Джоне Гее (1685–1732), драматурге и поэте-классицисте.

63 …судя по его «Тривии»… — «Тривия» («Trivia», 1716) — сатирическая пьеса Дж. Гея.

64 …герцогине, любимице Чарлза Лэма, фантазерке и оригиналке Маргарет Ньюкасл… — См. примеч. 1 к эссе «Герцогиня Ньюкасл» на с. 299 наст. изд.

65 «Женщины живут, как Мыши или Совы, пашут, как рабочая Скотина, умирают, словно Твари…» — См. примеч. 9 к эссе «Герцогиня Ньюкасл» на с. 300 наст. изд.

66 Сэмюэл Эджертон Бриджес (1762–1837) — издатель, библиограф, опубликовавший автобиографию и стихи Маргарет Кэвендиш, герцогини Ньюкасл.

67 …письма некой Дороти Осборн… — Имеется в виду Дороти Осборн (1627–1695), автор эпистолярного памятника XVII в.

68 «Конечно, бедная женщина немного не в себе, иначе зачем бы она стала писать, да еще стихи, делая из себя посмешище; я б до такого позора никогда не дошла». — Цитата из письма Дороти Осборн Уильяму Темплу от 14 апреля 1653 г. приводится в переводе по: The Letters of Dorothy Osborne to William Temple / Ed. by G. C. Moore-Smith. Oxford, 1928. P. 37.

69 «После обеда мы сидим и разговариваем ~ сижу и жалею, что тебя нет рядом…» — Вулф цитирует «Письма Дороти Осборн сэру Уильяму Темплу: 1652–1654» («Letters from Dorothy Osborne to Sir William Temple: 1652–1654»), впервые опубликованные в 1888 г.

70 Миссис Бен — речь идет об Афре Бен (1640–1689), сочинительнице пьес, стихов и романов, самое известное ее произведение — философский роман «Оруноко, или История королевского раба» («Oroonoko, or the History of the Royal Slave», 1688).

71 …поклониться борцовской тени Элизы Картер… — Речь идет об Элизабет Картер (1717–1806) — английском поэте-классицисте и переводчице.

72 «Первым среди лириков» была женщина. — Вулф, очевидно, имеет в виду Сапфо (VII в. до н. э.), названную Платоном десятой музой Эллады.

73 Сара Эмили Дейвис (1830–1921) — английская суфражистка, боровшаяся за права женщин, в первую очередь за их право на университетское образование. Дейвис — одна из основательниц женского колледжа Гэртон в Кембридже (именно его Вулф часто упоминает в своем эссе) — первого в Англии высшего образовательного учреждения для женщин, и первый его глава.

74 Миссис Фэрфекс — второстепенный персонаж романа Ш. Бронте «Джейн Эйр», экономка в доме Рочестера.

75 Адель — персонаж романа «Джейн Эйр», воспитанница Рочестера.

76 …«тогда я мечтала обладать такой силой воображения ~ Оставшись одна, я не раз слышала смех Грейс Пул…» — Цитата из 12-й главы романа Ш. Бронте «Джейн Эйр» приводится в переводе по: Bronte Ch. Jane Eyre. N. Y., 1994. P. 112–113.

77 …им приходилось буквально по дестям покупать бумагу… — Десть — мера писчей бумаги.

78 …на загородную виллу в Сент-Джонз-Вуд… — См. эссе «Джордж Элиот» на с. 167–183 наст. изд.

79 «Я хочу быть правильно понятой… я никого к себе не приглашаю, кроме тех, кто сам пожелал прийти». — См. примеч. 15 к эссе «Джордж Элиот» на с. 298 наст. изд.

80 …интонациями сэра Эджертона Бриджеса… — См. выше примеч. 66.

81 Лэм, Браун, Теккерей, Ньюмен, Стерн, Диккенс, Де Квинси… — Вулф называет английских писателей XVII–XIX вв., чье творчество стало вехой в развитии английской литературы и литературного языка.

82 «Грандиозность создаваемого не останавливала их ~ усилие же вознаграждается успехом». — Данное высказывание — обобщение Вулф.

83 …видишь Джонсона, Гиббона… — Речь идет о двух выдающихся деятелях XVIII в.: английском критике, поэте, драматурге, составителе словаря Сэмюэле Джонсоне (1709–1784), см. примеч. 1 к «Обыкновенному читателю» Вулф на с. 316–317 наст. изд., и об Эдварде Гиббоне (1737–1794), выдающемся английском историке, авторе труда «История упадка и падения Римской империи» («The History of the Decline and Fall of the Roman Empire», 1788).

84 …книги Джейн Хэррисон по греческой археологии, Вернон Ли по эстетике, Гертруды Белл о Персии. — Джейн Эллен Хэррисон (1850–1928), автор трудов по антропологии и культуре Древней Греции, см. примеч. 18; Вернон Ли (наст. имя Виолетта Паже; 1856–1935), плодовитый эссеист, романист, автор многих сочинений о культуре и искусстве Италии; Гертруда Белл (1868–1926), путешественница, знаток Ближнего Востока, автор книги «Сафар Намех: Картины Персии» («Safar Nameh: Persian Pictures», 1894) и др.

85 …роман Мери Кармайкл… — Мери Кармайкл — вымышленный персонаж, обобщенный образ молодой писательницы 1920-х годов. См. выше примеч. 4 на с. 274 наст. изд.

86 …Эммы и м-ра Вудхауза… — Герои романа Дж. Остен «Эмма». См. эссе Вулф «Джейн Остен» на с. 137–156 наст. изд.

87 Сэр Шартр Бирон — судья, принявший решение в ноябре 1928 г. запретить публикацию романа «Источник одиночества» («The Well of Loneliness», 1928) английской писательницы Холл Рэдклиф (1883–1943) как не соответствующего традиционному канону изображения отношений между двумя женщинами. Судебный процесс, инициированный журналистом Джеймсом Дугласом, вызвал острую полемику среди писателей, а судья Бирон стал мишенью для критики.

88 У Мередита в «Диане с перепутья»… — Речь идет о романе Джорджа Мередита «Диана с перепутья» («Diana of the Crossways», 1885).

89 …в романе, даже у Пруста… — Вулф имеет в виду современный роман в целом — и в частности, романы Марселя Пруста (1871–1922), французского писателя, автора семитомного романа «В поисках утраченного времени» («à la recherche du temps perdu», 1913–1927).

90 …биографии Джонсона, Гёте, Карлайла, Стерна, Шелли, Каупера, Вольтера, Браунинга… — Здесь перечислены английские, немецкие и французские писатели XVIII–XIX вв.

91 Уильям Джойнсон-Хикс (1865–1932), прозванный современниками Джиксом, — политик-консерватор, министр внутренних дел с 1924 по 1929 г., занявший сторону обвинения в деле о запрете на публикацию романа «Источник одиночества» Р. Холл. См. выше примеч. 87.

92 У каждого Джонсона есть своя Трэйл ~ из его жизни точно «ушел свет». — Миссис Трэйл, она же Эстер Линч Пьоцци (1741–1821) — хозяйка светского салона в Лондоне в 1870-е гг., в котором часто бывал Сэмюэл Джонсон.

93 Эдуард VII — король Великобритании (1841–1910).

94 …семидесятый анализ Китса… — Здесь Вулф иронизирует над эпигонами от науки. Р. Якобсон, определяя синхронию и диахронию в литературе, указал, что синхроническое изучение литературы должно включать не только современные тексты, но и произведения прошлого. Характерно, что в качестве примера последних Якобсон приводит поэзию Китса, отмечая, что она присутствует в сознании англоязычных читателей середины XX в., тогда как поэзия Байрона — уже нет.

95 …замечаний Ювенала, критики Стриндберга. — Ювенал (Juvenalis Decimus Junius) (ок. 60 — ок. 136 гг. н. э.) — римский поэт, прославился 16 сатирами, высмеивавшими пороки своего века; ему подражали многие английские поэты XVII–XVIII вв., Драйден написал предисловие (1693 г.) к своему переводу из «Сатир» Ювенала. Август Стриндберг (1849–1912), шведский драматург и писатель, автор пьес «Мисс Жюли» («Miss Julie», 1888), «Пляска смерти» («The Dance of Death», 1901) и др.

96 М-р Вудхауз и м-р Кейсобон… — герои романов «Эмма» Дж. Остен и «Миддлмарч» Дж. Элиот соответственно.

97 Уайтхолл — улица в Лондоне, где находятся правительственные учреждения.

98 …будь он знаком с мисс Клоф и мисс Дейвис. — Энн Джемайма Клоф (1820–1892) — основательница колледжа Ньюнхем в Кембридже и первый его глава; об Эмили Дейвис см. выше примеч. 73.

99 …к шеренгам книг м-ра Голсуорси и м-ра Киплинга… — Имеются в виду многочисленные сочинения английских писателей начала XX в., старших современников Вулф — Джона Голсуорси (1867–1933) и Редьярда Киплинга (1865–1936).

100 …старика Джолиона… — Герой романа Дж. Голсуорси «Сага о Форсайтах» («The Forsyte Saga», 1922), глава семейства Форсайтов.

101 Уолтер Александр Рэлей (1861–1922) — профессор английской литературы в Оксфорде. См. примеч. 17 к эссе «Я — Кристина Россетти» на с. 316 наст. изд.

102 …к той счастливой поре до мисс Клоф и мисс Дейвис… — Иносказательно о том времени, когда женщины еще не начали борьбу за университетское образование и за свои права. См. выше примеч. 73 и 98.

103 Мери Бетон — см. выше примеч. 4 на с. 274.

104 …табель о рангах Уитеккеровского альманаха… — Имеется в виду «Альманах Уитеккера» (1868) — энциклопедический справочник по вопросам государственного устройства, учреждений, финансов и т. д., составленный Джозефом Уитеккером (1820–1895).

105 …капитан ордена Бани… — Почетный орден Бани — рыцарский знак отличия, установленный Георгом I в 1725 г. Название ордена происходит от средневековой церемонии посвящения в рыцари, элементом которой было омывание (символ очищения). Рыцари, прошедшие обряд омывания, именовались рыцарями Бани.

106 Артур Томас Квиллер-Куч (1863–1944), писавший под псевдонимом «Q», — плодовитый литератор, критик, профессор английской литературы в Кембридже, автор «Нового кембриджского издания Шекспира» (1921).

107 …Китс, павший жертвой Атропос… — Иносказательно о ранней безвременной смерти Джона Китса см. выше примеч. 26 на с. 276. Атропос (букв. «неотвратимая»), или Мойра, — древнегреческая богиня судьбы, перерезающая нить жизни.

108 …с Джоном Клером… — Речь идет о Джоне Клере (1793–1864), поэте трагической судьбы: он провел в доме для умалишенных более 20 лет.

109 …с Джеймсом Томсоном… — Имеется в виду английский поэт Джеймс Томсон (1834–1882), начавший писать стихи после службы в армии, автор поэмы «Город тьмы» («The City of Dreadful Night», 1874).

110 …госпоже ли Мурасаки… — Речь идет о Мурасаки Сикибу (конец X — начало XI в.) — японской писательнице, поэте, авторе «Повести о Гэндзи», которую иногда называют средневековым романом.

111 …чтение и «Лира», и «Эммы», и «В поисках утраченного времени». — Речь идет о произведениях, созданных в разные исторические эпохи: трагедии У. Шекспира «Король Лир» (1606), романе Дж. Остен «Эмма» (1816), романе М. Пруста «В поисках утраченного времени» (1913–1927).

112 Сэр Арчибальд Бодкин — речь идет о сэре Арчибальде Бодкине (1862–1957), английском адвокате, в 1920–1930 гг. возглавлявшем службу надзора за общественными нарушениями; нетерпимом противнике публикации «непристойных» произведений литературы. См. выше примеч. 87.

113 Джон Эрик Лэнгдон-Дейвис (1897–1971) — британский литератор и журналист, воевавший в Испании во время гражданской войны. Примечательно, что именно Дейвис, которого Вулф поддела за его высказывание о детях и женщинах, после Второй мировой войны стал учредителем международного фонда помощи испанским детям, потерявшим родителей и оказавшимся в положении беженцев.

114 …тринадцать детей у миссис Сетон… — См. выше примеч. 4.

Как читать книги?

Это эссе ранее переводилось на русский язык (Как читать книгу? // Человек читающий: Homo Legens. M., 1983). Новый перевод в составе второй серии «Обыкновенный читатель» выполнен по: Woolf V. How Should One Read a Book? // The Common Reader. Second Series. L., 1935. P. 258–270.

На английском языке впервые опубликовано в 1926 г. в «Йейл ревью»; вошло в состав второй серии «Обыкновенного читателя» в существенно переработанном виде. Первоначальным же источником эссе Вулф послужила ее лекция, с которой она выступила в 1926 г. перед учащимися частной женской гимназии Хэйес-Корт в Бромли, графство Кент.

1 …слова — не кирпичи, они не так плотны и осязаемы… — Здесь Вулф, возможно, полемизирует с Флобером, который, как известно, уподоблял слова камням, подчеркивая, что настоящий мастер плотно подгоняет одно к другому. В том же духе полемики с флоберовским определением писательского искусства Вулф пишет в эссе «Своя комната»: «…поскольку строится роман из отношения не камня к камню, а человека к человеку, впечатление сразу смешивается с другими нашими переживаниями» (см. с. 73 наст. изд.).

2 …это безумная морская качка — браться за чтение великих романистов, переходить от Джейн Остен к Гарди, от Пикока к Троллопу, от Скотта к Мередиту… — О многих из перечисленных здесь английских романистах XIX в. Вулф пишет в «Обыкновенном читателе»: эссе «Джейн Остен», «Романы Томаса Гарди».

3 …чувство любопытства, какое порой охватывает нас ~ идет своя жизнь? — Образ литературы как дома со многими окнами восходит к Генри Джеймсу (1843–1916).

4 …в его знаменитом романе… — Речь идет о романе Ф. Сидни «Аркадия».

5 …поклон даме в черном, увешанной бриллиантами… — Имеется в виду герцогиня Маргарет Ньюкасл, изображенная Вулф в эссе «Герцогиня Ньюкасл». См. с. 184–198 наст. изд.

6 Мадам дю Деффан — известна как корреспондентка Хораса Уолпола: в 1765 г. он первый раз поехал в Париж, где встретил мадам дю Деффан, с которой его связали многолетняя дружба и переписка. Письма Уолпола к дю Деффан были уничтожены по распоряжению автоpa, а ее письма к Уолполу были обнародованы в 1912 г. О Хорасе Уолполе см. примеч. 8 к эссе «Герцогиня Ньюкасл» на с. 300 наст. изд.

7 …нам, пожалуй, стоит чуточку замешкаться на пороге дома, например, мисс Берри… — Речь идет о сестрах Агнессе и Мери Берри, которых Хорас Уолпол встретил в 1787–1788 гг., и они стали его близкими приятельницами на старости лет. В 1791 г. они поселились по соседству с его домом «Строберихилл» (букв. «клубничный холм») в домике под названием «Литл Строберихилл».

8 …про то, как Мария Аллен ~ убежала со своим Риши… — Мария Аллен, сводная сестра Фанни Бёрни, также упоминается вскользь в эссе Вулф «Званый вечер у д-ра Бёрни» в связи с некими драматическими событиями ее жизни (она выскочила замуж за Мартина Риштона и т. д.). Здесь же Вулф словно возвращается назад и сообщает читателю подробности той давней истории. Подробнее о Марии Аллен рассказывается в эссе Вулф «Сводная сестра Фанни Бёрни» («Fanny Burney’s Half-sister»), впервые опубликованное в 1930 г. в литературном приложении к «Таймс»: Woolf V. Fanny Burney’s Half-sister / The Granite and the Rainbow. L., 1958. P. 192.

9 Западный ветер, подуй скорей ~ Спала на груди моей! — Цитата из стихотворения «Западный ветер, подуй скорей» («Western wind when wilt thou blow») из так называемой «Оксфордской книги поэзии XVI в.» приводится в переводе Г. Кружкова по: Poems on the Underground / Ed. by G. Benson et al. L., 1993. P. 40.

10 Я, как дерево, рухну и в могилу сойду, / Лишь подумаю — в сердце тоска. — Цитата из трагедии Бомонта и Флетчера «Трагедия девушки» («The Maid’s Tragedy», 1610–1611) приводится в переводе no: Beaumont F., Fletcher J. The Maid’s Tragedy // The Best Plays of the Old Dramatists: 2 vols. L., 1887. Vol. I. P. 66.

11 Текут минуты, как крупицы праха ~ Чтоб исцелить все горести покоем. — Цитата из пьесы Джона Форда «Меланхолия любовника» («The Lover’s Melancholy», 1628) приводится в переводе по: Ford J. The Lover’s Melancholy // The Best Plays of the Old Dramatists. L., 1888. Vol. II. P. 72.

12 …Будь мы молоды иль стары ~ В предощущенье вести небывалой… — Цитата из шестой книги поэмы У. Вордсворта «Прелюдия» («The Prelude», 1850) приводится в переводе Г. Кружкова по: Wordsworth W. The Prelude, or Growth of a Poet’s Mind. An Autobiographical Poem. L., 1850. P. 160.

13 Луна вплывала в небеса ~ Мигала рядом с ней… — Цитата из «Сказания о старом мореходе» (1798) Сэмюэла Колриджа приводится в переводе Г. Кружкова по: Coleridge S. Rime of the Ancient Mariner / Introd. by F. H. Underwood. Boston, 1893. P. 33.

14 И мечтатель, в чаще ~ А шафран лесной… — Цитата из стихотворения Э. Джоунза (1820–1860) «Когда мир в огне» («When the World is Burning») приводится в переводе Г. Кружкова по: The Oxford Book of English Verse, 1250–1900 / Ed. by A. Quiller-Couch. Oxford, 1900. P. 883. Нельзя не отметить, впрочем, отсутствие полного соответствия между образом подснежника в оригинале стихотворения Джоунза и в приведенном переводе, где на месте подснежника («crocus in the glade») появляется образ «лесного шафрана».

15 …его-то нам и надо сравнивать с… «Федрой», «Прелюдией»… — «Федра» («Phèdre», 1677) — трагедия Жана Расина (1639–1699); «Прелюдия» («The Prelude») — автобиографическая поэма У. Вордсворта, написанная белым стихом, адресованная С. Колриджу, была посмертно опубликована в 1850 г.; полное ее название «Прелюдия, или Развитие мысли поэта» («The Prelude, or Growth of a Poet’s Mind»). См. выше примеч. 12.

16 «Агамемнон» — первая часть трилогии «Орестея» (458 г. до н. э.) древнегреческого драматурга Эсхила (ок. 525 г. — 456 г. до н. э.).

17 Колридж, Драйден, Джонсон — крупнейшие английские литературные критики XVII–XIX вв.: Сэмюэл Тэйлор Колридж (1772–1834), Джон Драйден (1631–1700), Сэмюэл Джонсон (1709–1784).

Джейн Остен

На русском языке публиковалось в переводе И. Бернштейн в: Вулф В. Избранное. М., 1989. С. 507–517. В настоящем издании публикуется в переводе Н. Рейнгольд, выполненном по: Woolf V. Jane Austen // The Common Reader. L., 1925. P. 168–183.

На английском языке эссе Вулф «Джейн Остен» было впервые опубликовано в составе «Обыкновенного читателя». Впрочем, это не единственное эссе писательницы о жизни и творчестве Джейн Остен: она посвятила ей эссе «Джейн Остен и гуси» («Jane Austen and the Geese»), опубликованное в литературном приложении к «Таймс» в 1920 г., а также эссе «Джейн Остен в шестьдесят» («Jane Austen at Sixty»), которое было опубликовано в «Нейшн энд Атенеум» в 1923 г.

1 Джейн «вовсе не хороша собой и очень надменна ~ капризна и жеманна». — Здесь и далее цитаты из книги «Джейн Остен: жизнеописание и переписка. Семейная хроника» («Jane Austen. Her Life and Letters. A Family Record») У. и Р. А. Остен-Лей приводятся в переводе по: Austen-Leigh W., Austen-Leigh R. A. Jane Austen. Her Life and Letters. A Family Record. 2nd ed. L., 1913. P. 58–59.

2 …своими воспоминаниями делится миссис Митфорд… — Из письма миссис Митфорд, матери писательницы Мери Митфорд, сэру Уильяму Элфорду от 3 апреля 1814 г. (Ibid.)

3 …чистейшей воды «одинокая невинность»… — Слова «одинокая невинность» заставляют вспомнить реплику Тезея из комедии Шекспира «Сон в летнюю ночь» (акт 1, сцена 1, строка 78): «Но роза, в благовонье растворясь, / Счастливей той, что на кусте невинном / Цветет, живет, умрет — все одинокой». Цитата приводится по: Шекспир У. Сон в летнюю ночь / Пер. Т. Щепкиной-Куперник // Шекспир У. Собр. соч.: В 8 т. М., 1958. Т. 3. С. 135.

4 …братья «души не чаяли в сестре и очень ею гордились ~ что полного сходства все равно не добиться». — Цитата из «Воспоминаний о Джейн Остен» («A Memoir of Jane Austen», 1870) Дж. Э. Остен-Лея, племянника писательницы, приводится в переводе по: Austen J. Persuasion, with a memoir… / Ed. by D. W. Harding. L., 1965. P. 388. Цит. по: Woolf V. The Common Reader. P. 255.

5 …повесть под названием «Любовь и друшба»… — Раннее произведение Дж. Остен «Любовь и друшба» («Love and Freindship») — вполне зрелое по художественному исполнению (ошибка в заглавии умышленно допущена автором и воспроизводится при переиздании произведения), наряду с тремя другими: «Историей Англии» («A History of England»), «Связкой писем» («A Collection of Letters») и «Замком Лесли» («Lesley Castle») — представляет собой пародию на «чувствительные» романы конца XVIII в. См.: Гениева Е. Ю. Обаяние простоты // Остен Дж. Собр. соч.: В 3 т. М., 1988. Т. 1. С. 18.

6 «Несчастная страдалица, я умираю от горя, не вынеся потери Огастеса ~ только прошу тебя — в обморок не падай — пощади!..» — Здесь и далее цитаты из «Любви и друшбы» Дж. Остен приводятся в переводе no: Austen J. Love and Freindship // The Works of Jane Austen / Ed. by R. W. Chapman. Oxford, 1954. Vol. VI. P. 102.

7 «Она представляла собой обыкновенную молодую женщину — в меру воспитанную, милую, любезную ~ их можно только презирать». — Ibid. P. 100–101.

8 …Джейн Остен дает, скажем, замечательную зарисовку разговора леди Гревилл… — Ibid. P. 156–160.

9 «Героическая личность», — писала она о королеве Шотландии… — Цитата приведена из «Истории Англии» Дж. Остен по: Austen J. The History of England //The Works of Jane Austen. Vol. VI. P. 142.

10 «В жизни у нее был один верный друг ~ м-р Уитекер, миссис Лефруа, миссис Найт и я». — Ibid. P. 145.

11 …славословие герцогу Веллингтону… — Вулф имеет в виду воспоминания преп. Патрика Бронте, отца сестер-писательниц, процитированные Элизабет Гаскелл (1810–1865) в ее «Жизнеописании Шарлотты Бронте» («The Life of Charlotte Brontë», 1857): Gaskell E. The Life of Charlotte Brontё. Harmondsworth, 1975. P. 93–94.

12 …под прикрытием скрипевшей входной двери… — Опубликование «Воспоминаний о Джейн Остен» («A Memoir of Jane Austen», 1870) племянника писательницы Дж. Э. Остен-Лея прояснило некоторые обстоятельства творческого процесса Джейн Остен — в частности, отсутствия комфортных условий, возможности уединиться, робость перед посторонними («под прикрытием скрипевшей входной двери») и т. д. Позднее Вулф использует обнародованные факты в эссе «Своя комната» (1929) в качестве одного из доказательств, во-первых, трудных условий и неравенства творческих возможностей, с которыми на протяжении столетий сталкивались женщины и неимущие художники, а во-вторых, доказательства уникальности таланта Джейн Остен, ее исключительной способности сосредоточиться на своем сочинении, поскольку романы, писавшиеся урывками, в состоянии напряженного ожидания какой-нибудь внешней помехи тем не менее не несут следов обрывочности или спешки.

13 …рукопись этого романа… много лет пролежала без движения. — Роман Дж. Остен «Гордость и предубеждение» («Pride and Prejudice»), опубликованный в 1813 г., был написан в 1796–1797 гг.

14 «Уотсонов»… не закончила… — Роман Дж. Остен «Уотсоны» («The Watsons») был начат около 1804 г., отложен, как полагают, в 1805 г., в год смерти отца писательницы, и впервые опубликован посмертно в 1871 г.

15 «Чарлзу дали пару перчаток и строго сказали не снимать их, пока не закончится бал». — Цитата из романа Дж. Остен «Уотсоны» приводится в переводе по: Austen J. The Watsons / Ed. by A. B. Walkley. L., 1923. P. 46–47.

16 …столкнутся с Мери… — Здесь у Вулф вкралась неточность: служанку Эдвардсов зовут Нэнни, а не Мери.

17 …они «ехали, без остановок до самого Ньюбери, где их ждал роскошный стол ~ так и закончился этот хлопотный, полный радостных треволнений день». — Цитата из романа Остен «Мэнсфилд-парк» («Mansfield Park», 1814) приводится по: Austen J. Mansfield Park: 2 vols. Toronto, 1899. Vol. 2. P. 185.

18 …«сюсюкающей над своим мопсом, который то и дело норовит испортить цветочную клумбу». — Ibid. P. 103.

19 …любитель нежной гусятины «не перенес апоплексического удара, наступившего вследствие трех обильнейших званых обедов в течение одной недели». — Ibid. P. 453.

20 …соблазняться «предложениями изменить свою писательскую манеру»… — Цитата из книги «Воспоминания о Джейн Остен» Дж. Э. Остен-Лея приводится по: Austen J. Persuasion, with a memoir… P. 350–359.

21 …несколько скупых фраз о «прозрачности ясного ночного неба и на его фоне черного, как тень, леса» являют ночь «во всей ее красе, торжественности и покое»… — Цитата из романа Остен «Мэнсфилд-парк» приводится по: Austen J. Mansfield Park: 2 vols. Toronto, 1899. Vol. I. P. 149.

22 ...ее последний законченный роман — «Доводы рассудка»… — Роман «Доводы рассудка» («Persuasion») был начат в 1815 г., опубликован посмертно в 1818 г.

23 …тщеславие очередного сэра Уолтера или снобизм мисс Элиот. — Речь идет о героях романа Дж. Остен «Доводы рассудка»: сэре Уолтере Эллиоте и его старшей дочери Элизабет.

24 …он категорично заявил, что это «самое прекрасное ее произведение». — Цитата, в которой воспроизведено мнение Уильяма Уэвелла (1794–1866), из книги «Воспоминаний о Джейн Остен» Дж. Э. Остен-Лея приводится в переводе по: Austen J. Persuasion, with a memoir… P. 369.

25 «B молодости она ~ неестественного хода вещей». — Цитата из романа Дж. Остен «Доводы рассудка» приводится в переводе по: Austen J. Persuasion, with a memoir… P. 58.

26 …«осенние месяцы в деревне действуют на душу умиротворяюще и печально». — Ibid. Р. 61.

27 …«рыжие листья и поникшие живые изгороди». — Ibid. P. 107.

28 «Ты помнишь, как страдал, живя в этом доме, но любовь твоя к нему остается прежней». — Ibid. P. 193.

29 «…сомневаюсь, чтобы кто-то из выдающихся писателей так же долго оставался в полной безвестности, как это случилось с ней». — Цитата из книги «Воспоминаний о Джейн Остен» Дж. Э. Остен-Лея приводится в переводе по: Austen J. Persuasion, with a memoir… P. 348.

30 …«она только-только почувствовала уверенность в успехе». — Ibid. P. 387.

«Джейн Эйр» и «Грозовой перевал»

На русском языке публиковалось в издании: Вулф В. Избранное. М., 1989. С. 501–506. В настоящем издании публикуется в переводе Н. Рейнгольд, выполненном по: Woolf V. «Jane Eyre» and «Wuthering Heights» // The Common Reader. L., 1925. P. 196–204.

На английском языке данное эссе было впервые опубликовано в «Обыкновенном читателе» 1925 г. При написании его Вулф использовала свое раннее эссе «Шарлотта Бронте» («Charlotte Bronte», 1916).

1 …прожила она — ныне легендарная личность, предмет поклонения, законодательница литературы, всего тридцать девять. — Бронте Шарлотта (1816–1855) — выдающаяся английская писательница, автор романов «Учитель» («The Professor», 1846), «Джейн Эйр» («Jane Eyre», 1847), «Шерли» («Shirley», 1849), «Городок» («Villete», 1853) и других произведений: «Стихотворения Каррера, Эллиса и Актона Белов» («Poems by Currer, Ellis and Acton Bell», 1846), фрагмент «Эмма» («Emma», 1860).

2 …подобно некоторым своим знаменитым современникам… — Возможно, Вулф имеет в виду Чарлза Диккенса (1812–1870), Уильяма Теккерея (1811–1863), Альфреда Теннисона (1809–1892) и др.

3 «Тяжелые складки пунцовых драпировок загораживали меня справа ~ гнал перед собой ветер, налетавший сильными порывами и жалобно стенавший». — Здесь и далее цитаты из романа Ш. Бронте «Джейн Эйр» приводятся в переводе по: Brontё Ch. Jane Eyre. L.; N. Y., 1992. P. 2.

4 …«белые ковры, с наброшенными на них пестрыми гирляндами цветов», камин «бледного паросского мрамора», уставленный богемским «рубиновым» стеклом, «вся эта смесь огня и снега»… — Ibid. P. 99.

5 …читаем мы «Джуда незаметного»… — Речь идет о романе Томаса Гарди «Джуд незаметный» («Jude the Obscure», 1896).

6 «Мне всегда с трудом давалось общение с умными ~ их жарких гостеприимных сердец». — Цитата из романа Ш. Бронте «Джейн Эйр» приводится в переводе по: Brontё Ch. Jane Eyre. P. 376.

7 …свой лучший роман «Городок»… — См. выше примеч. 1.

8 «Темное, набрякшее небо висело низко над волнами — точно парус под ветром, и тучи, шедшие с запада, принимали причудливые формы»… — Цитата из романа Ш. Бронте «Городок» приводится в переводе по: Brontё Ch. Villette // Life and Works of the sisters Bell / with the Preface by Mrs. H. Ward: 7 vols. N. Y.; L., 1899. Vol. III. P. 593.

9 «Если погибнет все, но он останется, жизнь моя не прекратится ~ и мне нечего будет в ней делать». — Цитата из романа Эмили Бронте (1818–1848) «Грозовой перевал» («Wuthering Heights», 1847) приводится в переводе по: Brontё Е. Wuthering Heights / Introd. by J. S. Whitley. Hertfordshire, 2000. P. 59.

10 «Я вижу покой ~ а радость — в своей полноте». — Ibid. P. 120.

Джордж Элиот

Впервые опубликовано в журнале «Вопросы литературы»: Вулф В. Джордж Элиот. Романы Томаса Гарди / Пер. и примеч. Н. Рейнгольд // Вопросы литературы. 2010. № 4. С. 228–243. Перевод выполнен по: Woolf V. George Eliot // The Common Reader. L., 1925. P. 205–218.

На английском языке эссе было впервые опубликовано под тем же названием в литературном приложении к «Таймс» в 1919 г. к столетней годовщине со дня рождения Джордж Элиот (псевдоним Мери Энн — позднее Мэриан Эванс, 1819–1880).

1 ...кто-то связывает последнюю с появлением ее «Жизнеописания». — Видимо, речь идет о следующей биографии Дж. Элиот: George Eliot’s Life. As Related in Her Letters and Journals: 3 vols / Arranged and Edited by Her Husband J. W. Cross. Edinburgh; London, 1884. В эссе Вулф цитирует издание 1886 г.

2 …Джордж Мередит… неосторожной репликой о появлении на публике «живчика антрепренера» и «странницы, сбившейся с пути»… — Цитата из письма Джорджа Мередита Лесли Стивену от 18 августа 1902 г. приводится в переводе по: Letters of George Meredith / Ed. by W. M. Meredith. N. Y., 1912.

3 …лорд Эктон отозвался о Джордж Элиот как о современном Данте… а Герберт Спенсер, потребовавший убрать из Лондонской библиотеки всю беллетристику... сделал исключение только для ее романов… — Д. Э. Э. Д. Эктон (1834–1902) — английский историк. Ср. упомянутое Вулф высказывание Эктона о Дж. Элиот: «Но стоит мне только заговорить о Шекспире, как я моментально вспоминаю о событии, случившемся в прошлую среду (смерти Джордж Элиот. — Н. Р.), и меня охватывает чувство, что солнце наше закатилось. Вы не можете себе представить, скольким я ей обязан. Я знаю, что из тех восемнадцати или двадцати писателей, которые оказали на меня влияние, ее воздействие было определяющим… Ни один из писателей прошлого не сравнится с нею по силе многообразного, бескорыстного и чуткого сопереживания. Живи Софокл или Сервантес в наш просвещенный век, благоденствуй, подобно Манцони, Данте, все они нашли бы своего соперника в лице Джордж Элиот» (Letters of Lord Acton to Mary, Daughter of the Right Hon. W. Gladstone / Ed. with an Introductory Memoir by Herbert W. Paul. L., 1904. P. 57).

Спенсер Герберт (1820–1903) — основатель эволюционной теории в философии, автор трактатов «Основные принципы» («First Principles», 1862), «Принципы социологии» («Principles of Sociology», 1876–1896), «Принципы этики» (Principles of Ethics, 1873–1893); был дружен с Джордж Элиот, с которой познакомился в 1851 г.; был членом лондонского библиотечного комитета; известно, что Спенсер противился приобретению библиотеками современных романов, но запрещать беллетристику, разумеется, был не вправе — Вулф явно преувеличивает.

4 «…грузная, дородная сивилла ~ огромным страусовым пером». — Цитата из статьи Э. Госса «Джордж Элиот» приводится в переводе по: Gosse E. George Eliot // London Mercury. 1919. November.

5 «Она сидела у камина ~ доверительности не было». — Цитата из президентского обращения леди Ричи к ежегодному собранию Английской ассоциации от 10 января 1913 г. приводится в переводе по: Lady Ritchie. A Discourse of Modem Sibyls // From the Porch. L., 1913.

6 ...пользуясь тем, что она работает помощником редактора в одном высокоинтеллектуальном лондонском издании… — Мэриан Эванс работала в 1851–1853 гг. помощником редактора «Вестминстер ревью» («Westminster Review»).

7 …к тому времени семья их, заняв более респектабельное положение в табели о рангах среднего класса, уехала из живописной сельской местности. — Отец Джордж Элиот Роберт Эванс, сын строителя и плотника, стал агентом по недвижимости в графствах Дерби и Уоррик.

8 В печальном автобиографическом очерке, который она позднее напишет по настоянию м-ра Кросса… — Дж. У. Кросс — муж писательницы, составитель биографии Дж. Элиот. См. выше примеч. 1.

9 …ей прочили «судьбу хозяйки дамских пошивочных мастерских»… — Цитата приводится в переводе по: George Eliot’s Life… P. 27.

10 …она взялась за перевод Штрауса… — Дэвид Фридрих Штраус (1808–1874), немецкий критик, теолог, автор «Жизни Иисуса» (1835–1836), оказавший огромное влияние на всю религиозную мысль XIX в. Мэриан Эванс сменила в 1844 г. мисс Брабант в должности переводчицы «Жизни Иисуса» Штрауса.

11 «Я ходила по дому крадучись, как сова, — моего брата это просто бесило». — Цитата приводится в переводе по: George Eliot’s Life… Vol. 1. P. 127.

12 «Бедняжка ~ беспокойством о больном отце». — Ibid. P. 139. Из письма Кэролин Брэй Саре Хеннел от 14 февраля 1846 г.

13 …вдвоем с Джорджем Генри Льюисом она отправилась в Веймар. — Джордж Генри Льюис (1817–1878), плодовитый литератор, автор пьес, эссе, популярной истории философии; его гражданский брак с Джордж Элиот начался в 1854 г., но он так и не смог добиться развода со своей женой Агнесс, с которой расстался еще до встречи с Дж. Элиот.

14 …она сначала написала «Сцены из клерикальной жизни», а не «Миддлмарч»… — Цикл из трех повестей («Печальная судьба преподобного Амоса Бартона», «История любви м-ра Гилфила» и «Раскаяние Дженет») был опубликован в «Блэквудз мэгэзин» в 1857 г. под общим названием «Сцены из клерикальной жизни» («Scenes of Clerical Life»), а роман «Миддлмарч: картины провинциальной жизни» («Middlemarch, A Study of Provincial Life») — в 1871–1872 гг.

15 «Я хочу быть правильно понятой… я никого к себе не приглашаю, кроме тех, кто сам пожелал прийти». — Цитата из письма Джордж Элиот к Кэролин Брэй от 5 июня 1857 г. приводится в переводе по: George Eliot’s Life. Vol. 1. P. 329.

16 …me первые ее книги: «Сцены из клерикальной жизни», «Адам Бид», «Мельница на Флоссе»! — Роман «Адам Бид» был опубликован в 1859 г., «Мельница на Флоссе» — в 1860-м. Уже первая публикация привлекла к себе внимание и породила догадки о личности автора, скрывавшегося под псевдонимом Джордж Элиот.

17 …довериться, без долгих размышлений, стихии воспоминаний о земляках-миддлендцax… — Миддленд — центральная часть Англии к северу от Лондона между Ноттингемом и Йорком.

18 …ее личность… в образе Дины… Мэгги… Дженет, она же Ромола… Доротея… обретающая лишь ей одной ведомое счастье в браке с Ладиславом. — Дина — героиня романа «Адам Бид» (1859); Мэгги Талливер — героиня романа «Мельница на Флоссе» (1860); Ромола — героиня одноименного романа (1863); Доротея Брук и Уилл Ладислав — герои романа «Миддлмарч».

19 «Представители добропорядочного общества пьют кларет ~ Зачем же приличному обществу вера и принципы?» — Цитата из романа Джордж Элиот «Мельница на Флоссе» приводится в переводе по: Eliot G. The Mill on the Floss. New York; Boston, 1900. P. 268.

20 «С кем вы пойдете танцевать?» — спросил мистер Найтли… «С вами, — отвечала Эмма, — если вы меня пригласите». — Цитата из романа Джейн Остен «Эмма» приводится в переводе М. Кан по: Остен Дж. Эмма // Собр. соч.: В 3 т. М., 1989. Т. 3. С. 294.

21 «Помню, как я истово молилась, а сейчас у меня и молитв не осталось. Я стараюсь ни о чем не мечтать, если только эти желания связаны со мной одной…» — Цитата из романа Джордж Элиот «Миддлмарч» приводится в переводе по: Eliot G. Middlemarch: A Study of Provincial Life: 2 vols. Boston, 1887. Vol. I. P. 408.

22 …а сама при этом тянется «душой, изголодавшейся и тонко чувствующей»… — Цитата из письма Дж. Элиот к миссис Ричард Конгрив от 2 декабря 1870 г. приводится в переводе по: George Eliot’s Life. Vol. 3. P. 90.

Герцогиня Ньюкасл

Перевод выполнен по: Woolf V. The Duchess of Newcastle // The Common Reader. L., 1925. P. 98–109.

1 …несколько строк роскошной эпитафии, посвященной ей Лэмом… — Известно несколько отзывов Чарлза Лэма (1775–1834) о герцогине Ньюкасл, самый щедрый из которых оставлен Лэмом в его эссе «Мэкери-энд в Хертфордшире» из «Эссе Элии» («Essays of Elia», 1823): «Маргарет Ньюкасл… любимица… трижды благословенная, целомудренная, достойнейшая, немножко чудачка, оригиналка, — души необыкновенной!» Цитата из эссе «Mackery End in Hertfordshire» приводится в переводе по: Lamb Ch. The Essays of Elia. Oxford, 1906. P. 106.

2 Маргарет родилась (предположительно!) в 1624 году… — Ныне установлены точные даты жизни Маргарет Кэвендиш, герцогини Ньюкасл, второй жены Уильяма Кэвендиша, — 1623–1673 гг.

3 …в семье некоего Томаса Лукаса… — Здесь и далее Вулф, видимо, цитирует указанные ею в собственном, авторском примечании книги: «Жизнь Уильяма Кэвендиша, герцога Ньюкасла», изданную Ч. Х. Фэртом («The Life of William Cavendish, Duke of Newcastle, etc.», edited by C. H. Firth), и «Стихотворения и безделицы» герцогини Ньюкасл («Poems and Fancies», by the Duchess of Newcastle; «The World’s Olio»; «Orations of Divers Sorts Accommodated to Divers Places»; «Female Orations»; «Plays»; «Philosophical letters», etc. etc.). Примечательно, однако, что комментированное издание первой серии «Обыкновенного читателя» под редакцией Э. Мак-Нейли ссылок на источник не приводит. См. Woolf V. The Common Reader. Vol. I. P. 69–72, 248–249.

4 …с самого начала гражданской войны… — Речь идет о гражданской войне в Англии в 1642–1651 гг.

5 «Сен-Жермен — очень лживое место…» — Сен-Жермен — аристократический квартал Парижа.

6 Начались долгие годы изгнания… — Речь идет об изгнании роялистов во Францию после 1648 г.

7 …ездила в Англию просить за герцога у лорда-протектора… — Имеется в виду Оливер Кромвель (1599–1658).

8 …известен снисходительный отзыв Хораса Уолпола. — Хорас Уолпол (1717–1797) — политический деятель, издатель, автор готического романа «Замок Отранто» («The Castle of Otranto», 1764), нескольких исторических произведений, трагедии «Таинственная мать» («The Mysterious Mother», 1768), а также писем, написанных в подражание французской писательнице мадам де Севинье (1626–1696), мастеру эпистолярного жанра. Несколько желчных отзывов о чете Ньюкасл содержатся во втором томе его «Каталога английских литераторов королевских кровей и благородного происхождения» («A Catalogue of the Royal and Noble Authors of England», 1758), например: «Какое жалкое зрелище являет собой эта удалившаяся на покой в свое карликовое королевство чванная парочка бездарностей благородного происхождения, которые льстят друг другу, не понимая, что губят они лестью только самих себя!» Цитата из «Каталога…» X. Уолпола приводится в переводе по: Woolf V. The Common Reader. Vol. I. P. 249.

9 «Самые воспитанные женщины — те, у кого просвещенный ум»… — Интересно, что Вулф придавала этому высказыванию Маргарет Ньюкасл (источник его не установлен) важное значение: недаром она воспроизвела его в другом своем эссе «Своя комната» (1929), где обсуждаются вопросы, связанные с литературным творчеством женщин. См. с. 63 наст. изд.

10 …за стенами Уэлбека… — Уэлбек — родовой замок герцога Ньюкасла.

11 Ipse dixit — категоричное утверждение, основанное только на репутации его автора; букв. «сам так сказал» (лат.).

12 …в пересказе г-на Стенли… — Стенли Томас (1625–1678) — автор трехтомного труда по греческой философии «История философии» («History of Philosophy», 1655–1662).

13 …из Декарта читала всего одну работу о Страсти… — Вероятно, речь о сочинении «Страсти души» («Les passions de l’âme», 1649) Рене Декарта (1596–1650), французского философа, математика, физика.

14 …из Гоббса — «маленькую книжечку под названием De Cive». — Трактат английского философа Томаса Гоббса (1588–1679) «De Cive» («О гражданстве») был впервые опубликован в Европе в 1642 г., английское же издание вышло впервые в 1651 г. под названием «Наброски философии государства и общества» («De Cive. Philosophical Rudiments Concerning Government and Society»).

15 Замок феечки в глуши ~ А подушкой — цветик алой… — Здесь Вулф цитирует из существенно переработанной и исправленной версии поэмы Маргарет Ньюкасл «Замок королевы Фей» («The Palace of the Fairy Queen») из второго издания 1664 г. книги «Стихотворения и безделицы» («Poems and Phancies of 1664»), но не первого издания 1653 г. Цит. по: Woolf V. The Common Reader. Vol. I. P. 249.

16 Даруй мне стиль свободный, во всю ширь, / Пусть будет дик он и размашист. — Цитата из книги «Стихотворения и безделицы» М. Ньюкасл приводится по изданию 1653 г. Цит. по: Ibid.

17 Джентри — люди неблагородного звания, в английском языке слово «gentry» имеет слегка презрительный оттенок.

18 …любопытный Пипc… — Речь идет о Сэмюэле Пипсе (1633–1703), авторе знаменитого дневника 1660–1669 гг. «Любопытным» Вулф называет его не только из-за рода его занятий: узнавать городские новости и заносить их в свой дневник; она также обыгрывает фамилию Пипса: «pepys» по-английски произносится точно так же, как глагол «peeps», т. е. подглядывает, любопытствует.

19 …дважды наведывался в Парк… — Речь идет о Гайд-парке в Лондоне.

Джозеф Конрад

Перевод выполнен пo: Woolf V. Joseph Conrad // The Common Reader. L., 1925. P. 282–291.

На английском языке эссе впервые опубликовано в литературном приложении к «Таймс» в 1924 г., вскоре после кончины Джозефа Конрада 3 августа 1924 г. О творчестве Дж. Конрада Вулф писала не раз в эссе «Лорд Джим» («Lord Jim», 1917); в эссе «„Юность“ м-ра Конрада» («Mr. Conrad’s „Youth“», 1917); в эссе «Кризис м-ра Конрада» («Mr. Conrad’s Crisis», 1918); в эссе «Разочаровавшийся романтик» («A Disillusioned Romantic», 1920); в эссе «Король прозы» («A Prince of Prose», 1921); в эссе «М-р Конрад: беседа» («Mr. Conrad: A Conversation», 1923).

1 …разумеется, за одним исключением… — Вулф, скорее всего, имеет в виду Томаса Гарди, «последнего великого викторианца», которого она, к слову, посетила 25 июля 1926 г., незадолго до смерти писателя в январе 1928 г.

2 …вместе с томами Мариата… — Кэптен Фредерик Мариат (1792–1848), морской капитан, автор популярных детских книг, таких как «Поселенцы в Канаде» («The Settlers in Canada», 1844), «Дети Нью-Форреста» («Children of the New Forrest», 1847).

3 Хенти Джордж Альфред (1832–1902) — автор военно-приключенческих романов для подростков: «В пампасах» («Out in the Pampas», 1868), «Юные горнисты» («The Young Buglers», 1880), «Под флагом Дрейка» («Under Drake’s Flag», 1883) и др.

4 …ранние романы Конрада — те, что были написаны до «Ностромо»? — Роман Дж. Конрада «Ностромо» («Nostromo») вышел в 1904 г.

5 «Они были сильны ~ Они вечно оставались детьми таинственного моря». — Цитата из романа Дж. Конрада «Негр с „Нарцисса“» («Nigger of the „Narcissus“», 1897) приводится по: Конрад Дж. Сочинения: В 3 т. М., 1996. T. I. С. 462–463.

6 …сказано о героях его ранних книг — «Лорда Джима». «Тайфуна», «Негра с „Нарцисса“», «Юности»… — Речь о романах Дж. Конрада «Лорд Джим» («Lord Jim», 1900), «Тайфун» («Typhoon», 1903), «Юность» («Youth», 1902).

7 …«в высшей степени осторожный и проницательный человек»… — Цитата из предисловия Дж. Конрада к роману «Юность», написанного в 1917 г., приводится в переводе по: Conrad’s Prefaces to His Works / With an Introductory essay by Edward Garnett. L., 1937. P. 72.

8 «Ничто ~ как не видел раньше». — Цитата из 13-й главы романа «Лорд Джим» приводится в переводе А. Кривцовой по: Конрад Дж. Лорд Джим: Романы. М., 2007.

9 «…автор не должен терять голову». — Цитата из эссе Дж. Конрада «Книги» («Books») приводится в переводе по: Conrad J. Notes on Life and Letters. L., 1970. P. 9.

10 «Что-то во мне надломилось ~ не осталось». — Цитата из предисловия Дж. Конрада к роману «Ностромо», написанного в 1917 г., приводится в переводе по: Conrad’s Prefaces to His Works. P. 9.

11 …эссе о мастерстве Джеймса. — Имеется в виду эссе Дж. Конрада «Похвальное слово Генри Джеймсу» («Henry James: An Appreciation», 1905).

12 …создание подлинных шедевров… «Случая», «Золотой стрелы». — Речь идет о поздних произведениях Дж. Конрада — «Случай» («Chance», 1913), «Золотая стрела» («The Arrow of Gold», 1919).

13 «Он крепко держал штурвал, зорко всматриваясь в даль». — Цитата из романа Дж. Конрада «Негр с „Нарцисса“» приводится по: Конрад Дж. Негр с «Нарцисса» // Конрад Дж. Зеркало морей: В 3 т. М., б. д. Т. 3.

Романы Томаса Гарди

На русском языке опубликовано в журнале «Вопросы литературы»: Вулф В. Романы Томаса Гарди / Пер. и примеч. Н. Рейнгольд // Вопросы литературы. 2010. № 4. С. 243–259.

Публикуемый перевод выполнен по: Woolf V. The Novels of Thomas Hardy // The Common Reader. Second Series. L., 1935. P. 245–257.

В работе над этим эссе Вулф опиралась на свою более раннюю публикацию 1928 г. «Романы Томаса Гарди» («Thomas Hardy’s Novels»).

1 …со смертью Томаса Гарди английская литература лишилась своего духовного лидера… — Томас Гарди (Харди) родился в 1840 г. и умер 11 января 1928 г.

2 Роман «Отчаянные средства» («Desperate Remedies») — «с острым сюжетом», или «роман изобретательный», по собственному определению Гарди, он написал по совету Дж. Мередита; роман был издан анонимно в 1871 г. То была вторая попытка Гарди: роман «Бедняк и дама» («The Poor Man and the Lady», 1868) не получил издательской поддержки у Макмиллана и Чэпмена.

3 …«нащупывал свой путь к овладению методом»… — Цитата из авторского предисловия 1889 г. к роману «Отчаянные средства» приводится в переводе по: Hardy Th. Desperate Remedies: The Wessex Novels // The Novels of Thomas Hardy in Prose and Verse / With Prefaces and Notes. L., 1912. Vol. XV. P. vii. Здесь и далее цитаты из произведений Гарди приводятся по указанному изданию.

4 …о мисс Олдклиф и Цитерии. — Мисс Олдклиф и Цитерея Грэй — героини романа «Отчаянные средства».

5 Роман Т. Гарди «Под деревом зеленым» («Under the Greenwood Tree. A Rural Painting of the Dutch School», 1872).

6 …«будто камнем ухнул в воду, при общем окружающем безмолвии». — Цитата из романа Гарди «Под деревом зеленым» приводится в переводе пo: Hardy Th. Under the Greenwood Tree: The Wessex Novels // The Novels of Thomas Hardy. L., 1896. Vol. XVI. P. 207.

7 «Мгновения прозрения» — выражение Гарди «moments of vision» происходит от названия стихотворения и одноименного поэтического сборника, который он опубликовал в 1917 г. Интересно, что Вулф определяла свой метод, что называется, по Гарди: «мгновения бытия» («moments of being»).

8 …повозка, в которой лежит мертвая Фанни… Трой делает круги… вокруг застывшей недвижно Батшебы… — Фанни Робин, сержант Трой и Батшеба Эвердин — герои романа Гарди «Вдали от обезумевшей толпы» («Far from the Madding Crowd». 1874), третьего из так называемых романов «характера и среды».

9 …пустыни в них точно нет. — Здесь Вулф использует образ пустыни для характеристики состояния литературы. Похожий прием мы находим в ее эссе «Современная литература»: «…иные дороги, похоже, ведут в плодородные края, а другие кончаются суховеем и пустыней…»

10 Джон Когген, Генри Фрэй и Джозеф Пурграсс — персонажи романа «Вдали от обезумевшей толпы».

11 …такие речи вели еще паломники во времена их путешествия к святым местам… — Здесь Вулф, вероятно, вспоминает «Путь паломника» («The Pilgrim’s Progress», 1678, 1684) Джона Беньяна и «Кентерберийские рассказы» (1387–1400) Дж. Чосера. Как известно, в основе обоих произведений лежит сюжет о паломничестве.

12 …в уэссекских романах… — Вулф использует определение «уэссекские романы» Гарди, образованное по аналогии с названием сборника стихов «Уэссекские стихи» («Wessex Poems», 1898). В обоих случаях основанием для заглавия послужило название местности — Уэссекс на юго-востоке Англии.

13 Одна триада — это Оук, Трой и Батшеба: другая — Юстасия, Уайлдив и Венн; третья — Хенчард, Люсетта и Фарфри; четвертая — Джуд, Сью Брайтхед и Филлотсон. — Юстасия Вэй, Джон Уайлдив, Диггори Венн — герои романа «Возвращение на родину» («The Return of the Native», 1878); Майкл Хенчард, Люсетта Ле Сюер, Доналд Фарфри — герои романа «Мэр Кэстербриджа» («Mayor of Casterbridge», 1886); Джуд Фоули, Сью Брайтхед, Ричард Филлотсон — герои романа «Джуд незаметный» («Jude the Obscure», 1896).

14 Эдред Фитцпирс — герой романа Т. Гарди «В краю лесов» («The Woodlanders», 1887).

15 Клим Иобрайт — герой романа Т. Гарди «Возвращение на родину».

16 Элизабет-Джейн — героиня романа «Мэр Кэстербриджа».

17 …«с почти королевским чувством собственного достоинства»… — Цитата из романа Т. Гарди «Тэсс из рода Д’Эрбервиллей» приводится в переводе пo: Hardy Th. Tess of the D’Urbervilles: A Pure Woman // The Wessex Novels. L., 1895. Vol. I. P. 119.

18 …«человека, отринувшего соображения пола ради более возвышенных ценностей абстрактного гуманизма»… — Цитата из романа Т. Гарди «В краю лесов» приводится в переводе по: Hardy Th. The Woodlanders //The Wessex Novels. 1896. Vol. VII. P. 459.

19 …«это впечатление, но не довод в споре»… — Цитата из «Предисловия 1892 г.» Т. Гарди к 5-му изданию романа «Тэсс из рода Д’Эрбервиллей» приводится в переводе по: The Essays of Virginia Woolf. Vol. IV. P. 519.

20 «Отклики могут быть самыми разными, и этим они ценны ~ именно тогда мы действительно продвигаемся по пути постижения философии бытия». — Ibid. Из «Предисловия 1901 г.» Т. Гарди к сборнику «Стихов о прошлом и настоящем» («Poems of the Past and Present», 1901).

21 «Ты говорила, что звезды — это миры, Тэсс?» ~ «На подгнившей»… — Цитата из романа Т. Гарди «Тэсс из рода Д’Эрбервиллей» приводится в переводе А. Кривцовой по: Гарди Т. Тэсс из рода Д’Эрбервиллей: Чистая женщина, правдиво изображенная. М., 1987. С. 23–24.

22 …смерть разорившегося торговца зерном в собственном доме на Эгдон-Хилл — событие того же порядка, что гибель Аякса, покровителя Саламина. — Речь идет о Большом, или Великом, Аяксе, сыне саламинского царя Теламона, который отличался силой и большим ростом. Участник Троянской войны, Аякс сразился с Гектором и свалил его на землю. Поединок прервали боги. Герои обменялись дарами — Аякс подарил Гектору пояс, получив от него меч. Аякс отличился и в схватке за доспехи павшего Ахиллеса: Фетида, мать Ахиллеса, предложила вооружение сына храбрейшему из греческих героев. Одиссей подкупил пленных троянцев, и те заявили, что не Аякс, а Одиссей убил больше защитников Трои. Одиссей получил доспехи Ахиллеса (Вулф имеет в виду эти хитрость и обман Одиссея, говоря о том, что борьба прекрасна тогда, когда идет в открытую, а не обманом и хитростью). Разгневанный несправедливостью, Аякс пришел в исступление и закололся. Одиссей, посетивший Аид, встретил там тень Аякса, которая, помня обиду, отказалась с ним разговаривать. На острове Саламин имелось святилище Аякса, или Эанта, и в честь героя ежегодно происходили игры — эантейи. Разбор «Мэра Кэстербриджа» оставляет впечатление некоторого вызова Джойсу, поскольку пафос его в возведении романа Гарди на вершину, сравнимую с созданиями древних греков, — собственно, на такую оценку из современников Вулф мог претендовать только автор «Улисса».

Дефо

Перевод выполнен по: Woolf V. Defoe / The Common Reader. L., 1925. P. 121–131.

На английском языке эссе было первоначально опубликовано под названием «Романы Даниеля Дефо» («The Novels of Daniel Defoe») в приложении к «Таймс» в 1919 г.

1 …на новом мраморном постаменте было увековечено имя автора именно «Робинзона Крузо»… — Здесь и далее цитаты из «Жизнеописания Даниеля Дефо» («The Life of Daniel Defoe») Томаса Райта приводятся в переводе по: Wright Th. The Life of Daniel Defoe. L., 1894. P. 386.

2 …но никак не «Молль Флендерс». — Роман Даниеля Дефо (1660–1731) «Молль Флендерс» («Moll Flanders») был опубликован в 1722 г.; «Приключения капитана Синглтона» («Adventures of Captain Singleton») — в 1720 г.; роман «История полковника Жака» («The History … of Colonel Jack») вышел в 1722 г.

3 …задолго до Ричардсона и Филдинга… — Дефо «опередил» своих младших современников на поприще романа примерно на 20 лет. Свой первый роман «Робинзон Крузо» он опубликовал в 1719 г., тогда как первый роман Сэмюэля Ричардсона «Памела» («Pamela») увидел свет в 1740 г., и в ответ на эту публикацию Генри Филдинг разразился своим первым пародийным романом «В защиту жизни миссис Шамелы Эндрюс» («An Apology for the Life of Mrs. Shamela Andrews») в 1741 г.

4 …«эти новомодные выдумки ~ человек открывает сердце для лжи и постепенно вранье входит в привычку». — Цитата из «Глубоких размышлений в течение жизни и удивительных приключений Робинзона Крузо», написанных Д. Дефо в продолжение романа «Приключения Робинзона Крузо», приводится в переводе по: Defoe D. Serious reflections during the life and surprising adventures of Robinson Crusoe: with his vision of the angelick world / written by himself. L., 1720 (цит. по: Woolf V. The Common Reader. Vol. I. P. 250).

5 «…я недавно обобщил ~ Никто не падал и не возносился чаще моего, — / Тринадцать раз я богател и разорялся». — Цитата из «Предисловия» Дефо к 8-му тому ежемесячной газеты «Ревью» («Review»), которую он издавал с 1704 по 1713 г., приводится в переводе по: Preface to the 8th volume of Defoe’s «Review» (1712). Цит. по: Woolf V. The Common Reader. P. 250.

6 Ньюгейт — тюрьма в Лондоне.

7 …полковник Жак… волей обстоятельств оказался в учениках у карманника… — Здесь Вулф обыгрывает подзаголовок первого издания романа Дефо «Полковник Жак», звучавший так: «Рожденный джентльменом, отданный в ученики к карманнику» («Born a Gentleman, Put ‘Prentice to a Pick-pocket»).

8 …«в таком жутком положении, что никакими словами не опишешь». — Здесь Вулф перифразирует строчку из романа Дефо «Роксана». Здесь и далее цитаты из «Роксаны» Д. Дефо приводятся в переводе по: Defoe D. Roxana / Ed. by Jane Jack. Oxford, 1964. P. 13.

9 …ей с первой минуты появления на свет… приходится воевать с «беспощаднейшим из зол — нищетой»! — Здесь и далее цитаты из романа Дефо «Молль Флендерс» приводятся в переводе по: Defoe D. Moll Flanders / Ed. by Juliet Mitchell. L., 1978. P. 186.

10 …«шальная мысль ~ ведь я еще молода, кровь кипит, хочется разгуляться». — Ibid. P. 126.

11 «В нем чувствовалось внутреннее благородство ~ благородный разбойник». — Ibid. Р. 154.

12 …«придать ему вид истинного джентльмена, каким он и был на самом деле». — Ibid. Р. 315–316.

13 …«совершеннейшее угнетение духа ~ и малодушие со стороны неимущих». — Ibid. Р. 241.

14 …готова была отдать за ее книжку всю свою дневную выручку? — Об этом эпизоде писал в автобиографическом романе «Лавенгро» («Lavengro», 1851) Джордж Борроу: Borrow G. Lavengro: The Scholar, the Gipsy, the Priest. L., 1922. Ch. 31 and 40. Джордж Генри Борроу (1803–1881) — известный английский литератор, путешественник, переводчик-полиглот, автор первого английского перевода «Цыган» А. С. Пушкина и таких сочинений, как «История цыган в Испании» («The Zincali, or An Account of the Gypsies in Spain», 1841), «Библия в Испании» («The Bible in Spain», 1834), «Знаменитые процессы и судебные ошибки» («Celebrated Trials and Remarkable Cases of Criminal Jurisprudence», 1825) и др.

15 …тот сидит у детской колыбели, «любуясь спящим сынишкой», как замечает Роксана… — Цитата из романа Дефо «Роксана» приводится в переводе по: Defoe D. Roxana. P. 80.

16 …пассаж звучит свежо и современно… — Вулф намекает на популярные в 1920-е гг. работы Зигмунда Фрейда (1856–1939) о психологии сновидений, например «Толкование сновидений» (1900), многие из которых вышли в переводе на английский язык в издательстве Вулфов «Хогарт Пресс» в 1920–1930-е гг.

17 …обратимся к его эссе «Образование женщин»… — Речь идет об эссе Дефо «Образование женщин» («The Education of Women», 1697).

18 «Мы полагаем ~ впадали бы в грех непослушания и упрямства». — Цитата из эссе Дефо «Образование женщин» приводится в переводе по: Defoe D. The Education of Women // Later Stuart Tracts / Ed. by George A. Aitken. L., 1903.

19 …«не уступить ни пяди»… — Цитата из романа Дефо «Молль Флендерс» приводится в переводе по: Defoe D. Moll Flanders. P. 88.

20 «Вы предложили нечто новое, противоположное тому, что делают все». — Цитата из романа Дефо «Роксана» приводится в переводе по: Defoe D. Roxana. P. 153.

21 …«поначалу у меня и в мыслях не было, что я делаю что-то благородное»… — Ibid. P. 147.

22 …это позволило ему добиться такой психологической правды, с какой не сравнится никакая документальная достоверность. — Здесь Вулф использует для характеристики творческой манеры Дефо два основных понятия, выработанных ею для описания эстетических установок прозаика: «правда факта» (the truth of fact) и «правда видения» (a truth of insight), или «психологическая правда» и «документальная достоверность».

23 …внутреннее родство между его произведениями и видом Лондона, открывающимся с моста Хангефорд… — Хангефорд — лондонский мост через Темзу, располагается между мостами Ватерлоо и Вестминстер; был открыт в 1845 г.; другое название — Чэринг-Кросс-бридж. Интересно, что в контексте эссе этот топоним неожиданно обнаруживает свою внутреннюю форму: Hungerford Bridge — букв. «голодный мост».

24 Он — романист той же школы, что Крабб… — Джон Крабб (1754–1832) — английский поэт, автор знаменитого стихотворения «Деревня» («The Village», 1783), которое, по мнению историков литературы, повлияло, в частности, на стихотворение А. С. Пушкина «Деревня» (1819). В эпоху предромантической и романтической поэзии Крабб придерживался строгого слога, суровой правды фактов.

25 Он — романист той же школы, что… Гиссинг… — Вулф «перекидывает мостик» от Дефо к Джорджу Гиссингу (1857–1903), английскому романисту натуралистической школы.

Монтень

Это эссе ранее переводилось на русский язык (Вулф В. Избранное. М., 1989. С. 529–536). Публикуемый перевод в составе «Обыкновенного читателя» выполнен по: Woolf V. Montaigne // The Common Reader. L., 1925. P. 84–97.

Впервые на английском языке эссе «Montaigne» было напечатано в литературном приложении к «Таймс» в 1924 г. и затем в переработанном виде включено Вирджинией Вулф в состав «Обыкновенного читателя».

1 «…подобно тому как этот король нарисовал себя карандашом?» — Цитата из эссе Монтеня «О самомнении». Здесь и далее цитаты приводятся по: Монтень М. Опыты: В 3 кн. М., 1979. Кн. 2. Т. 1. С. 583.

2 …Пипсу и еще, быть может, Руссо. — Сэмюэл Пипс (1633–1703) — автор знаменитого «Дневника» («Diary», 1660–1669), в котором Пипc, лондонский служащий, записывал все хоть сколько-то яркие события городской и частной жизни, свидетелем которых оказывался; дневник был зашифрован, впервые его прочитал Джон Смит, а опубликовал лорд Брейбрук в 1825 г. Жан-Жак Руссо (1712–1778) — великий французский писатель, автор посмертно опубликованных автобиографических произведений «Исповедь» («Les confessions», 1781–1788) и «Размышления одинокого путешественника» («Les Reveries du promeneur solitaire», 1782). С точки зрения Вулф, названные авторы дневников оказались настоящими психологами, способными описать подноготную души.

3 «Кредо врачевателя» («Religio Medici», 1642) — сочинение английского писателя Брауна Томаса (1605–1682).

4 …известная биография Босуэлла… — Под биографией Джеймса Босуэлла (1740–1795), известного английского биографа и литератора, имеется в виду «Дневник путешествия по Гебридским островам» («Journal of a Tour of the Hebrides», 1785) — путешествие это Босуэлл совершил вместе с Сэмюэлем Джонсоном в 1773 г.

5 …пятитомник «Опытов» Монтеня в переводе Коттона… — Вулф имеет в виду английское издание «Опытов» Монтеня, которое она рецензировала в эссе «Монтень», опубликованном в 1924 г. в приложении к «Таймс»: Essays of Montaigne: 5 vols / Trans. by Charles Cotton; ed. by William Carew Hazlit. Navarre, 1923.

6 …под редакцией и с критическими комментариями д-ра Арменго… — Речь идет об издании: Oeuvres complètes de Michel de Montaigne / Ed. by Dr. Arthur Armaingaud. L.; P., 1924.

7 «Так писали о себе ~ от наиболее общепринятых дел». — Цитата из эссе Монтеня «Об упражнении» приводится по: Монтень М. Опыты. Кн. 2. Т. 1. С. 331.

8 «Столько городов ~ бессмысленная победа!» — Там же. Кн. 3. Т. 2. С. 122. Из эссе Монтеня «О средствах передвижения».

9 «Что я мог им сказать? ~ Ничто на свете не несет на себе такого тяжелого груза ошибок, как законы». — Там же. Кн. 3. Т. 2. С. 269, 271. Из эссе Монтеня «Об опыте».

10 «…я нахожу в себе ~ щедрость и скупость и расточительность». — Там же. Кн. 2. Т. 1. С. 296. Из эссе Монтеня «О непостоянстве наших поступков».

11 …«jusques à ses verrues et à ses taches». — «Я люблю его со всей нежностью, даже его бородавки и родимые пятна» (фр.). — Там же. Кн. 3. Т. 2. С. 178. Из эссе Монтеня «О суетности».

12 «Мать невежества ~ в зависимость от суда глупцов и невежд?» — Там же. Кн. 2. Т. 1. С. 554. Из эссе Монтеня «О славе».

13 …«l’âme bien née». — «Высокородная душа» (фр.). Там же. Кн. 3. Т. 2. С. 38; гл. VIII. Т. 2. С. 136. Из эссе Монтеня «О трех видах общения» и «Об искусстве беседы».

14 «Je n’enseigne poinct; je raconte». — «Я отнюдь не поучаю; я только рассказываю» (фр.). — Там же. Кн. 3. Т. 2. С. 20. Из эссе Монтеня «О раскаянии».

15 …«просто, цельно и основательно… единым словом, без сочетания противоположностей»? — Там же. Кн. 2. Т. 1. С. 296. Из эссе Монтеня «О непостоянстве наших поступков».

16 Этьен де Ла Боэси (1530–1563) — французский поэт, гуманист, близкий друг Монтеня.

17 «С’est estre, mais се п’est pas vivre, que de se tenir attaché et obligé par necessité a un seul train». — «Неуклонно придерживаться по собственной воле или в силу необходимости одного и того же образа жизни — означает существовать, но не жить» (фр.). — Там же. Кн. 3. Т. 2. С. 32. Из эссе Монтеня «О трех видах общения».

18 «C’est une vie exquise, celle qui se maintient en ordre jusque en son privé». — Ср. «Великолепна та жизнь, которая даже в наиболее частных своих проявлениях всегда и во всем безупречна» (фр.). Там же. Кн. 3. Т. 2. С. 22. Из эссе Монтеня «О раскаянии».

19 Эпаминондас — фиванский генерал и государственный деятель (ок. 418–362 гг. до н. э.), часто упоминаемый в «Опытах» Монтеня.

20 «…il faut vivre entre les vivants». — «…надо жить среди живых» (фр.) — Там же. Кн. 3. Т. 2. С. 138. Из эссе Монтеня «Об искусстве беседы».

21 «…car, comme je scay par une trop certaine expérience, il n’est aucune si douce consolation en la perte de nos amis que celle que nous aporte la science de n’avoir rien oublié a leur dire et d’avoir eu avec eux parfaite et entière communication». — «…ибо хорошо знаю по опыту, что когда умирают наши друзья, то нет для нас лучшего утешения, чем сознание, что мы ничего не забыли им сказать и находились с ними в полнейшей и совершенной близости» (фр.). — Там же. Кн. 2. Т. 1. С. 346. Из эссе Монтеня «О родительской любви».

22 …«se défendans de la contagion d’un air incogneu». — «Оберегаясь от заразы, носящейся в незнакомом им воздухе» (фр.). — Там же. Кн. 3. Т. 2. С. 191. Из эссе Монтеня «О суетности».

23 «Le plaisir est des principales espèces du profit». — «Удовольствие — один из главных видов пользы» (фр.). — Там же. Кн. 3. Т. 2. С. 286. Из эссе Монтеня «Об опыте».

24 …«parmy les jeux, les festins, faceties, entretiens communs et populaires, et la musique, et des vers amoureux». — «Тут были только забавы, веселье, острословие, общий и ничем не отличающийся от обычного разговор, и музыка, и стихи, прославляющие любовь» (фр.). — Там же. Кн. 3. Т. 2. С. 190. Из эссе Монтеня «О суетности».

25 «…plus je те hante et connois, plus ma difformité m’estonne, moins je m’entens en moy». — «…чем больше я сам с собою общаюсь и себя познаю, тем больше изумляюсь своей диковинности, тем меньше разбираюсь в том, что же я, собственно, такое» (фр.). — Там же. Кн. 3. Т. 2. С. 233. Из эссе Монтеня «О хромых».

26 …«sans cesse et sans travail». — «Безостановочно и без устали» (фр.). — Там же. Кн. 3. Т. 2. С. 152. Из эссе Монтеня «О суетности».

27 «Que scais-je?» — «Откуда мне знать?» (фр.). — Там же. Кн. 2. Т. 1. С. 392. Из эссе Монтеня «Апология Раймунда Сабундского».

«Я — Кристина Россетти»

Перевод выполнен пo: Woolf V. «I am Christina Rossetti» // The Common Reader. Second Series. L., 1935. P. 237–244.

На английском языке впервые опубликовано в 1930 г. в «Нейшн энд Атенеум».

1 …это мы, в ее отсутствие, празднуем столетие со дня ее рождения. — Здесь Вулф, возможно, невольно намекает на известное стихотворение К. Россетти «День рождения» («A Birthday», 1857), которое она процитирует в конце своего эссе. Кристина Джорджина Россетти (1830–1894) — английский поэт, чье творчество было оценено по достоинству лишь посмертно, после опубликования в 1904 г. ее «Поэтических произведений».

2 …страницы «Жизни Кристины Россетти», написанной некой мисс Сэндарс и опубликованной издательством Хатчинсон… — Речь идет о книге Мери Сэндарс «Жизнеописание Кристины Россетти» («Life of Christina Rossetti», 1930).

3 …Халам-стрит в Портленд-Плейс… — Район в центральной части Лондона.

4 …ее глубокое восхищение старшими сестрой и братьями. — Старшая сестра Кристины — Мария Франческа Россетти (1827–1876) и два старших брата: Данте Габриэл Россетти (1828–1882), выдающийся художник-прерафаэлит и поэт, и Уильям Майкл Россетти (1829–1919), литератор и критик.

5 ...она тихо прожила отпущенные ей шестьдесят четыре года в доме на Халам-стрит, потом на Эндслей-гарденс и Торрингтон-сквер… — В дом на Торрингтон-сквер, 30, Кристина Россетти переехала с матерью в 1876 г. Об этом пишет в своих «Воспоминаниях» У. М. Россетти: Rossetti W. M. Memoir of Christina Rossetti // The Poetical Works of Christina Georgina Rossetti. L., 1911. P. lvii.

6 Крибедж — карточная игра.

7 Ей повстречался молодой художник Джеймс Коллинсон… — О художнике Джеймсе Коллинсоне (ум. в 1881 г.) пишет в своих «Воспоминаниях» У. М. Россетти: См.: Rossetti W. M. Memoir of Christina Rossetti. P. lii.

8 Чарлз Бэгет Кейли (1823–1883) — литератор. О нем сообщает в своих «Воспоминаниях» У. М. Россетти. См.: Ibid. P. liii.

9 Книжка стоит четыре шиллинга шесть пенсов. — Очевидно, речь идет о посмертно изданном собрании сочинений К. Россетти: Rossetti Сh. Poetical Works / Ed. by W. M. Rossetti. L., 1904.

10 Тогда как опусы Джин Ингелоу… переиздавались по восемь раз. — Джин Ингелоу (1820–1897) — автор нескольких сборников стихов.

11 «По-моему, выше этого в поэзии ничего нет!» — Цитата из письма Э. Ч. Суинберна У. М. Россетти, брату Кристины Россетти, от 25 января 1904 г. приводится в переводе пo: The letters of Algernon Charles Swinburne with Some Personal Recollections / Ed. by Th. Hake and A. Compton-Rickeit. L., 1918.

12 …как он расписывает ее «Новогодний гимн»… — Имеется в виду стихотворение Кристины Россетти «Passing away, saith the world, passing away…», впервые опубликованное в сборнике 1862 г. в разделе «Песенки к Старому и Новому году» («Old and New Year Ditties»).

13 «…опаленный, омытый лучами солнечного света ~ неподвластны рукотворным арфе и органу». — Цитата из эссе Суинберна о Мэтью Арнолде приводится в переводе по: Swinburne Al. Essays and Studies. L., 1897. P. 175.

14 Джордж Эдвард Сейнтсбери (1845–1933) — критик и историк литературы, автор «Истории литературы XIX века» («A History of Nineteenth Century Literature», 1887), «Истории английского стихосложения» («A History of English Prosody», 1906–1910).

15 «Гоблин Маркет» — сборник стихотворений К. Россетти «„Гоблин маркет“ и другие стихи» («„Goblin Market“ and Other Poems»), опубликованный в 1862 г.

16 «Центральное стихотворение сборника ~ у м-ра Арнолда». — цитата из «Истории английского стихосложения» Дж. Сейнтсбери приводится в переводе по: Sandars M. F. The Life of Christina Rossetti. L., 1930. Определение «скелтонический стих» происходит от имени Джона Скелтона (ок. 1460–1529), университетского поэта-лауреата конца XV — начала XVI в. Под «нерифмованной поэзией Сэйерса» Дж. Сейнтсбери имеет в виду нерифмованные стихи Фрэнка Сэйерса (1763–1817), а сравнение с «м-ром Арнолдом» указывает на Мэтью Арнолда (1822–1888), выдающегося викторианского поэта и влиятельнейшего английского критика второй половины XIX в.

17 Уолтер Александр Рэлей (1861–1922) — профессор английской литературы в Оксфорде, знаменитый лектор, автор монографий «О стиле» («Style», 1897), «Милтон» («Milton», 1900), «Шекспир» («Shakespeare», 1907).

18 «Полагаю, она самый сильный из современных поэтов — мне хочется плакать, а не рассуждать, стоя за кафедрой». — Цитата из письма У. А. Рэлея сестре Элис от 11 января 1892 г. приводится в переводе по: The Letters of Sir Walter Raleigh: 2 vols. L., 1926. Vol. I. P. 164. Цит. пo: Woolf V. The Common Reader. Vol. 2. P. 313.

19 Ваши стихи золотятся пыльцой и ласкают глаз «матовой киноварью герани». — Цитата из стихотворения К. Россетти «Лето» («Summer», 1845) приводится в переводе по: The Poetical Works of Christina Georgina Rossetti / With Memoirs and Notes by W. M. Rossetti. L., 1904. P. 86.

20 …«бархатные набалдашники»… — Ibid. P. 21. Из стихотворения «Из дома домой» («From House to Home», 1858).

21 …«неземную вязь кольчуги»! — Ibid.

22 «Но дай мне маки ~ луны печальной око». — Ibid. P. 293–294. Из стихотворения К. Россетти «Желание» («Looking Forward», 1849).

23 …когда от Музея Виктории и Альберта останутся одни руины. — Здесь Вулф, вероятно, намекает на то, что стихи К. Россетти переживут многие памятники Викторианской эпохи (как известно, Музей Виктории и Альберта был сооружен в Лондоне по приказу королевы Виктории в честь ее супруга принца Альберта в 1852 г.).

24 Когда, мой брат, умру я… — Из стихотворения К. Россетти «Песня» («Song», 1848), приводится в переводе по: The Poetical Works of Christina Rossetti. P. 290–291.

25 Мое сердив ликует, как птица… — Ibid. P. 335. Из стихотворения К. Россетти «День рождения» («A Birthday», 1857).

Обыкновенный читатель

Предисловие В. Вулф к книге «Обыкновенный читатель», опубликованной издательством «Хогарт Пресс» в 1925 г. Перевод выполнен по: Woolf V. The Common Reader. 2nd ed. L., 1925. P. 11–12.

1 …в его «Жизнеописании Грея»… — Под «Жизнеописанием Грея» Сэмюэла Джонсона (1709–1784), или доктора Джонсона, как привыкли называть его англичане, имеется в виду биография английского поэта Томаса Грея (1716–1771), вошедшая в книгу С. Джонсона «Жизнеописания прославленных английских поэтов» («The Lives of the Most Eminent English Poets», 1779–1781).

2 «…мне доставляет радость ~ приверженцев науки». — Цитата из эссе Джонсона «Грей» в составе «Жизнеописаний прославленных английских поэтов» приводится в переводе по: Johnson S. Gray // The Lives of the Most Eminent English Poets: Four volumes in one. Aberdeen, 1847. P. 637.

Н. Рейнгольд

Примечания

1

«Нам сказали, что потребуется не меньше тридцати тысяч фунтов… Если учесть, что ЭТО будет один колледж на всю Великобританию, Ирландию и колонии, не такая уж большая сумма — столько ли обычно собирают на мужские гимназии? Но сторонников женского образования так мало, что и эта сумма велика». — Леди Стивен. Эмили Дейвис и Гэртонский колледж. (Примеч. Вулф.)

2

«Каждый пенс, который удавалось наскрести, шел на постройку здания — до удобств ли тут было?» — Р. Стречи. Дело. (Примеч. Вулф.)

3

«Женщина сама крайность — она либо хуже, либо лучше мужчины» (фр.).

4

«Мужчины чувствуют в женщинах слишком сильного соперника и поэтому выбирают глупеньких или невежественных. Иначе чего бы им было бояться образованных женщин?…Справедливости ради добавлю, что впоследствии, возвращаясь к этому разговору, Джонсон уверял меня, что вовсе не шутил». — Босуэлл. Дневник одного путешествия на Гебридские острова. (Примеч. Вулф.)

5

«Древние германцы верили, что в женщинах есть что-то священное, они для них были чем-то вроде оракулов». — Фрейзер. Золотая ветвь. (Примеч. Вулф.)

6

«Вообще загадочный и необъяснимый факт, почему в Древних Афинах, где положение женщин мало чем отличалось от положения восточных рабынь или наложниц, театр сумел создать неповторимые женские образы Клитемнестры, Кассандры, Атоссы^34, Антигоны, Федры, Медеи и других героинь, безраздельно царящих в пьесах „женоненавистника“ Еврипида. Этот парадокс — когда женщина на сцене играет равную или ведущую роль по отношению к мужчине, а в действительности не может выйти одна на улицу — нигде не получил удовлетворительного объяснения. Это преобладание есть и в современной драме. Во всяком случае, у Шекспира (и в равной степени у Уэбстера, но никак не у Марло или Джонсона) ведущая роль, инициатива принадлежит именно женщине, начиная от Розалинды и кончая леди Макбет. Картина повторяется у Расина: шесть его трагедий названы именами героинь, и разве кто-то из его героев мог бы стать достойным соперником Гермионы, Андромахи, Береники, Роксаны, Федры, Аталии?35 И снова у Ибсена: кто из его мужчин сравним с Сольвейг, Норой, Геддой, Хильдой Вангель, Ребеккой Вест?36» — Люкас Ф. Л. Трагедия, с. 114–115. (Примеч. Вулф.)

7

«Подходящая сучка» (фр.).

8

Сесил Грей. Обзор современной музыки, с. 246. (Примеч. Вулф.)

9

См. «Кассандру» Флоренс Найтингейл в книге Р. Стречи «Дело». (Примеч. Вулф.)

10

«Воспоминания о Джейн Остен», написанные племянником писательницы Дж. Э. Остен-Леем. (Примеч. Вулф.)

11

[Она] (Вулф. — Н. Р.) пытается говорить об абстрактном, а это опасное увлечение, особенно для женщины, ибо в редкой женщине есть мужская здоровая любовь к риторике. Странный недостаток у пола, в остальном более примитивного и здравого. — «Нью крайтирион», июнь 1928 г. (Примеч. Вулф.)

12

«Если вы разделяете авторское убеждение, что романистки должны добиваться мастерства исключительно путем смелого признания ограниченности своего пола (у Джейн Остен, например, это получалось с необыкновенным изяществом)…» — «Лайф энд летерс», август 1928 г. (Примеч. Вулф.)

13

Артур Квиллер-Куч. Писательское искусство. (Примеч. Вулф.)

14

Дж. Л. Дейвис. Краткая история женщин. (Примеч. Вулф.)

15

Лекция, прочитанная в школе. (Примеч. Вулф.)

16

«Love and Freindship». Изд-во «Чатто энд Уиндус». (Примеч. Вулф.)

17

Написано в 1916 г. (Примеч. Вулф.)

18

У Шарлотты и Эмили Бронте схожее чувство цвета. «…Мы увидели — и ах! Как это было прекрасно! — роскошную залу, устланную алым ковром, кресла под алой обивкой, алые скатерти на столах, ослепительно-белый потолок с золотым бордюром, а посредине его — каскад стеклянных капель на серебряных цепочках, переливающихся в свете множества свечечек» («Грозовой перевал»). «Но это была всего лишь красиво убранная гостиная с альковом, оба помещения устланы белыми коврами, на них словно наброшены пестрые гирлянды цветов; белоснежные лепные потолки все в виноградных лозах, а под ними контрастно алели диваны и оттоманки, и на камине из бледного паросского мрамора сверкали рубиновые сосуды из богемского стекла; высокие зеркала в простенках между окнами многократно повторяли эту смесь огня и снега». («Джейн Эйр». — Примеч. Вулф.)

19

«Жизнь Уильяма Кэвендиша, герцога Ньюкасла, и т. д.», изданная Ч. Х. Фэртом; «Стихотворения и безделицы» герцогини Ньюкасл; «Многоязыкий мир: речи на все случаи, подобающие в разных местах; дамские речи; пьесы, философические письма» и т. д. и т. п. (Примеч. Вулф.)

20

Чудо — от mīrāculum (лат.).

21

Несравненная, бесподобная (фр.).

22

Написано в январе 1928 г. (Примеч. Вулф.)

23

Написано в 1919 г. (Примеч. Вулф.)

24

«Essays of Montaigne» в переводе Чарлза Коттона, в 5 томах. Общество Наварры. Цена: 6 фунтов, 5 шиллингов. (Примеч. Вулф.)

25

Внутренний голос (фр.).

26

Т. е. 5 декабря 1930 г. (Примеч. Вулф.)

Content

Вирджиния Вулф
Как читать книги?

Своя комната

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Как читать книги?

Джейн Остен

«Джейн Эйр» и «Грозовой перевал»

Джордж Элиот

Герцогиня Ньюкасл

Джозеф Конрад

Романы Томаса Гарди

Дефо

Монтень

«Я — Кристина Россетти»

Обыкновенный читатель

Примечания

Своя комната

Как читать книги?

Джейн Остен

«Джейн Эйр» и «Грозовой перевал»

Джордж Элиот

Герцогиня Ньюкасл

Джозеф Конрад

Романы Томаса Гарди

Дефо

Монтень

«Я — Кристина Россетти»

Обыкновенный читатель

Примечания