Анна Блейк

Все оттенки боли

© Блейк А., 2025

© ООО «Издательство „АСТ“», 2025

* * *

Мужу.

Все дороги в этом мире должны были привести к тебе. Спасибо тебе за все.

Люблю.

Пролог

Взрослая жизнь наступает внезапно. Вчера ты ходил в школу, страдал из-за плохих оценок. Сегодня кровь отца на твоем лице, в глазах – отражение последствий предательства.

Вчера тебя переполняли свобода и счастье. Сегодня – реальность сковывает по рукам и ногам.

Вчера у тебя было будущее, и оно безупречно и светло. Сегодня – ты орудие в чужих руках.

Такова жизнь.

Таков круговорот событий.

В память навсегда врежутся слова, сказанные перед тем, как отец нажмет на злополучный курок и вынесет себе мозги:

«Никому никогда не доверяй. Научись влиять на людей. Строй свою империю. Не ищи счастья, а ищи власть. И не дели ее ни с кем».

Глава первая

У меня появляется гипотеза

I

Через две недели после аварии

Июль 2004 года

Треверберг

Тонкий ритмичный писк бил по вискам и черепу, давил на глазницы, лишал дыхания и самообладания. Или жизни? Хотелось открыть глаза, вздохнуть, но не получалось – что-то застряло во рту, не позволяя шевелить губами. Впрочем, сил даже на это тоже не было. Он мог лишь слышать писк и тихое жужжание, гудение, нестройными волнами расползавшееся по пространству. Эти звуки входили в резонанс с чем-то в груди, от этого становилось щекотно и больно.

Щекотно и больно.

Он хотел встать, сбросить с себя чудовищный вес, который пригвоздил бесчувственное тело к постели, не позволяя дышать, но ничего не получилось. Вокруг царила тьма. Волнами накатили паника и тошнота. Он собрал все силы, чтобы дернуться, высвободиться, но не смог. Почему так темно? Что за звуки?

Что происходит?

Писк.

Шуршание.

Гудение.

Пустота и тьма. Что-то перекрывало гортань. Воздух с привкусом металла, хотя он, кажется, и не дышал.

Сам не дышал.

Черт.

Узнавание навалилось на него чудовищным грузом, разметав остатки самообладания. Однажды он уже находился в подобном состоянии, уже висел на волоске.

Что произошло?

– Тише, тише.

Чья-то ладонь коснулась его руки, и от этого прикосновения тело пронзило током. Голос казался смутно знакомым, но он не мог собраться настолько, чтобы вытащить из памяти нужный образ, нужное имя. Обычно безупречно откликающийся на его призывы мозг молчал, превратившись в вату.

– Тише, – повторила женщина, убирая руку.

Если бы он мог, то закричал бы, взмолился бы, чтобы она вернула свою теплую ладонь – без нее он снова падал в мертвую бездну одиночества и отчаяния.

– Аксель.

Ее шепот скользнул по щеке, вызывая неприятное онемение на коже и одновременно успокаивая. «Аксель». Осколки личности, раздробленные болью, травмой – он не сомневался, что травмой, – вынужденной беспомощностью, с щелчком встали на место.

Его зовут Аксель Грин. Он спецагент в организации, которая публично именуется Агентством и представляет собой местный, тревербергский, вариант ФБР, а на самом деле является международной военной организацией. Он бывший детектив полиции, лучший в своем деле. По меньшей мере он сам в это искренне верил… до недавних событий. Он тот, кто специализируется на выслеживании преступников, которых больше никто не в состоянии найти.

– Я позову врача, – сообщила женщина. По логике вещей она должна была уйти, но, скорее всего, просто нажала кнопку вызова. – Ты был без сознания почти две недели. Но теперь все хорошо. На глазах повязка, зрение не пострадало, пусть вынужденная тьма тебя не пугает, после операции оставили так. – «Операции?» – Ты не можешь говорить – ты на ИВЛ. Сейчас трубку уберут, потерпи немного, пожалуйста. – «ИВЛ». – Теперь все будет хорошо.

На последней фразе ее голос снова упал до шепота, и Грин почувствовал прикосновение к пальцам левой руки. Женщина сидела слева от него. Значит, он в больнице. Почему-то не сомневался в этом. Только вот никак не мог понять, что с ним произошло? Как оказался здесь? В теле ощущалась смутная тупая боль. Типичное – когда ты на морфине, а боль перешла порог, с которым справляются лекарства. Значит, больше нельзя. Значит, травмы серьезные. Настолько, чтобы проваляться в коме две недели, проснуться и чувствовать боль сквозь анестезирующие препараты. Руки, ноги, грудь. Голова. Гудело и болело все. Или ему передаются вибрации аппарата?

Черт его знает.

Он не ощущал в себе достаточно сил, чтобы просто сжать руки в кулаки. Но, видимо, смог пошевелиться – женщина успокаивающе погладила его по пальцам.

Открылась дверь. Он определил это по характерному звуку и поднявшемуся сквозняку.

– Наш герой очнулся?

Еще один знакомый женский голос.

– Доктор Тайлер, – а, понятно, почему знакомый, – он точно пришел в себя.

– Сейчас проверим.

Фей Тайлер осторожно сняла с его лица повязку. Сразу стало светлее, но открыть глаза он не решился, зная, как это больно – из тьмы вырываться к свету без переходного этапа.

– Детектив Грин, мне нужно проверить реакции. Вы перенесли несколько сложных операций, я хочу убедиться, что мои коллеги собрали вас правильно. Пожалуйста, откройте глаза.

Если бы мог, он бы покачал головой. Но предпочел подчиниться. Открыл. И тут же зажмурился – свет хуже кинжала. Да еще этот дьявольский фонарик врача.

– Еще, – приказала доктор Тайлер.

«Гори в аду, стерва». Но повиновался. На этот раз свет был мягче – в глаза ему не светили. Но зрение подводило. Он расплывчато видел белый потолок, верхушки аппаратов, кусочек окна, но все это пикселило, как будто кто-то забыл протереть объектив камеры, прежде чем снимать. Моргнул. Еще раз. Лучше не стало. Теплая рука доктора коснулась его щеки, заставляя опустить глаза. Фей Тайлер склонилась к нему. Он узнал ее даже сейчас, когда почти не различал черт. Однажды она уже вытащила его – да и не только его. Видимо, пришло время повторить.

– Реакции в норме. Мисс Рихтер, пожалуйста, выйдите в коридор. Я скажу, когда можно будет вернуться.

«Мисс Рихтер?!»

– Детектив, – мягко проговорила доктор Тайлер. – Все вопросы будут потом. В том числе такие, как «что эта женщина делает в моей палате». Сейчас мне нужно отключить аппарат и посмотреть, справятся ваши легкие или нет. Я понимаю, что вы не тот человек, который после аварии оставит езду на мотоцикле, но, честное слово, я давно не видела, чтобы после такого человек выживал. И не надо делать вид, что не понимаете, я по глазам вижу – понимаете.

Он что, разбился на мотоцикле?

Исключено.

Этого не могло быть.

Снова скрипнула дверь, кто-то вышел, кто-то вошел. Но Грин смотрел только на Фей Тайлер, словно пытался проникнуть в ее разум и вычитать там жестокие, но нужные ему строчки диагноза.

– Скажите спасибо вашему шефу, мы получили вашу медицинскую карту, в том числе записи о первых операциях. Это помогло не свернуть вам мозг окончательно. Сейчас будет неприятно.

Она что-то сделала с трубкой, послышался свист. А потом будто бы из самого нутра потянули. Всего лишь вытаскивали трубку, а ему казалось, что рвут на части легкие. Грин замер. Хотя кого он обманывает? Он и так лежит здесь безвольным трупом. Наконец в горле стало пусто. Он прикрыл глаза.

«Здравствуйте», – чужим голосом проговорил Грин.

Не проговорил. Подумал. Сказать ничего он не смог. Фей села рядом.

– Грин, дышите.

Он что, не дышал? Вроде дышал. В горле саднило, во рту было сухо, отчаянно хотелось пить. Но вместо этого ему нужно было протолкнуть воздух в легкие. Самому. Он очень медленно и осторожно попытался это сделать, чувствуя лишь недостаток кислорода. Получилось? Или нет? К груди прикоснулся гладкий фонедоскоп.

– Хорошо, – пробормотала доктор Тайлер. – Очень хорошо.

Он снова открыл глаза.

– Сейчас я попробую дать вам воды. Немного. Организм в ней не нуждается, вы все получали через капельницы. Но я знаю, вам хочется.

Он моргнул, соглашаясь.

– Грин, вы можете со мной поговорить.

Моргнул. Дважды. Нет. Не получается. Или получается? Просто надо вспомнить?

Он услышал тихий смешок, а потом рука врача скользнула под затылок, приподняла голову и поднесла к сухим губам пластиковый стаканчик.

– Аккуратно.

Господи, какая же вкусная вода! Он с трудом сделал пару глотков, но это было невероятно. Внутри вспыхнуло чувство, подозрительно напоминающее эйфорию. Но Аксель быстро себя осадил. Нашел чему радоваться.

– Что со мной произошло?

– О! Такая длинная фраза. Вы молодец, детектив.

– Агент.

– Шикарно. – Доктор Тайлер рассмеялась. – Лия, иди. Не грей уши. Скажи мисс Рихтер, чтобы зашла минут через десять.

– Да, доктор.

Аксель осторожно повернул голову. Взгляд постепенно фокусировался, он начал различать черты лица доктора Тайлер. Она изменилась за время, пока они не виделись. В волосах блестели редкие нити седины, а взгляд стал холоднее. Врачи, что с них возьмешь?

– Вы попали в аварию. Что именно ее спровоцировало – неизвестно. Не мое дело строить гипотезы, это ваша работа – устанавливать причины происшествий. Но вы потеряли много крови. У вас семь переломов, травма головы, сотрясение, осложненное предыдущей травмой. Вам зачитать полный список?

– Нет. Только сухой осадок.

– Вам нужно учиться ходить.

– Позвоночник?

– Ушиб. На удивление нет перелома. Вас спасла «черепашка». При падении вы зацепились ногой за мотоцикл, и он проволок вас тридцать метров от места аварии. По дороге раздробил кости правой ноги.

– Шикарно.

– Ну, все срастается. Операции мы провели.

– А что здесь делает мисс Рихтер?

– Это вы у нее спросите, – хохотнула Тайлер. – Она явилась сюда через час после того, как привезли вас. Выгнать не получилось.

Аксель устало прикрыл глаза. Этот короткий разговор вытянул из него душу и лишил остатка сил.

– Морфий не действует? – чуть слышно спросил он.

– Предельная доза, надо снижать.

Он сжал зубы. Судя по всему, с челюстью тоже что-то было не так, но уже все поправили. Или нет? Черт разберет.

– Хорошо.

Аксель не мог поймать воспоминание, не мог сосредоточиться на том, что было действительно важно. Он мастерски управлял мотоциклом. Случайная авария исключена. С учетом того, какое дело они вели последнее время, случиться могло все что угодно. Он подобрался слишком близко?

От напряжения голова взорвалась болью. Привычной болью. Почти такой же, которая мучила его после армии. Только сейчас почему-то терпеть не удавалось – и Грин сдался. Погруженный в себя, он не заметил, как из палаты исчез врач, а вместо него появилась Теодора Рихтер. Она спокойно заняла место доктора Тайлер, наклонилась над ним. Аксель с трудом перевел на нее глаза. И удивленно замер, поражаясь сразу двум вещам: ее непостижимой красоте и страшной бледности. Никакого лоска. Изможденное лицо человека, который пережил чудовищный стресс.

Почему?

Из-за него?!

Аксель старательно избегал любых контактов с ней после ее попытки поцеловать его в минуту слабости. Погрузился в работу. Их редкие встречи носили светский характер. И оба мастерски держали лицо. Теодоре не привыкать, а Грин… Грин не мог себе позволить открыться кому-то снова. Но теперь она здесь. Словно этого года не было. Словно он снова вытаскивает ее из лап фанатика, а она внезапно открывает ему душу.

В груди стало теплее – вопреки всему.

– Аксель, – чуть слышно прошептала Теодора, коснувшись его руки. В ее глазах выступили слезы. Если бы мог, он бы поднял руку, чтобы их стереть. Но он не мог! Ничего не мог.

Разбитая кукла.

– Теодора.

Ее имя упало между ними. В палате повисла тишина. Образ железной леди Треверберга расплывался перед глазами. Клонило в сон, но Грин боялся уснуть, боялся снова разорвать связь с реальностью, ведь он только вернулся.

– Слава богу, ты жив.

Свободной ладонью она закрыла свое лицо. Плечи мелко затряслись, длинные волосы рассыпались шелковистой волной. Не выдержав, Грин закрыл глаза. Ее тонкие холодные пальцы сжимали его кисть. А он не мог ответить. Ничем. Ни касанием, ни словом. Сознание мутилось, тело не слушалось.

На чувства сил не осталось. Он знал себя. И понимал, что именно сейчас уязвим. Он слаб, защита отсутствует. И он может натворить бед, если эта маленькая женщина немедленно не уйдет. Но она не уходила. Погружаясь в тяжелый медикаментозный сон, Аксель чувствовал прикосновение ее пальцев, слышал тихие всхлипы и – о чудо – ощущал тонкий свежий аромат ее волос.

II

Через 6,5 месяцев после аварии

Январь 2005 года

Треверберг

– Я сказал «нет».

– Аксель, я не понимаю.

В трубке раздалось нервное покашливание, и она замолчала на полуслове. Этот разговор Теодора посмела завести во второй раз. В первый – когда Акселя отправили после больницы домой и встал вопрос о том, что нужна помощница – он почти не ходил сам. И теперь, когда он уже встал на ноги, но все еще мучился от приступов сокрушительной боли. Теодора просто хотела быть рядом! Что в этом такого? Да, их ничего не связывает и ее присутствие в больнице стало для Грина настоящим шоком. Но Рихтер впервые запретила себе думать. Она впервые отказалась от действительно важных рабочих задач в угоду внезапно пробудившейся интуиции – она просто должна быть с ним рядом. В ту ночь, когда позвонил хороший знакомый из числа бесконечных соглядатаев отца и сообщил ей, что детектив Грин разбился на мотоцикле, Теодора решила, что умирает. Она буквально почувствовала, как остановилось сердце. Телефон выпал из рук, неловко приземлился аккурат на угол стола, отчего по экрану пошли трещины, а она застыла в немом трансе. Сказанное в одном предложении «Грин» и «разбился» было так же несочетаемо и ужасно, как «горячий снег».

После похорон ее бывшего возлюбленного Самуэля Муна, отношения с которым зашли в тупик задолго до его передозировки и смерти прямо посреди оргии с очередным набором девиц из фанаток эпатажного художника, общение с Грином практически сошло на нет. Он на несколько месяцев умчался в какую-то командировку, уволился из полицейского управления и исчез с радаров. Пока они не пересеклись на приеме в честь дня Треверберга. Увидеть деловой костюм на Грине Рихтер ожидала в последнюю очередь. Причем костюм удивил ее больше, чем само присутствие детектива на светском мероприятии.

Она не удержалась. Подошла сама. Впервые обратилась к нему после момента, когда, обессиленная эмоциями, попыталась поцеловать, а он не позволил. Аксель ответил приветливо и с той вежливостью, которую невозможно перепутать ни с чем.

«Держитесь подальше».

В тот момент она впервые почувствовала странный укол в сердце, который списала на боль от уязвленного самолюбия: Рихтер не чувствовала недостатка внимания. За ней вечно ходили толпы мужчин всех категорий. От молоденьких и смазливых, которые надеялись, что успешной женщине нужен лишь хороший сексуальный партнер и служанка в брюках, до серьезных бизнесменов, рассчитывавших не только вклиниться в империю Рихтеров, но и добраться до отца Теодоры. Дональд Рихтер не спешил заключать контракты с новыми людьми, так почему бы не воспользоваться дочерью?

Как бы там ни было, они с Акселем поговорили. Грин даже учтиво поцеловал ей руку, а потом испарился в толпе, сославшись на занятость. Видимо, работал.

Какая работа на празднике?

Потом было еще несколько встреч. И вот – это сообщение: Грин в больнице. И ее проняло. Поспешно отменив все встречи, она организовала себе двухнедельный отпуск, имитировала отъезд на Канары, а сама закрылась в госпитале, доверившись только одному из телохранителей, который помог соблюсти конфиденциальность. Самым сложным было объяснить доктору Тайлер, что, во-первых, никто не должен к ней лезть, а во-вторых, она имела право находиться рядом с впавшим в кому детективом. На самом деле, конечно, не имела. Но что-то в глазах молодой женщины заставило доктора Тайлер смягчиться. Фей позволила Теодоре остаться. Подобный разговор пришлось выдержать и с женщиной, представившейся агентом Стич, новой напарницей детектива из неизвестной Теодоре организации. Арабелла Стич выдала ей пропуск и предупредила охрану о присутствии посторонней в палате. Это все походило на настоящее чудо.

И началось ожидание. Бесконечные дни и ночи наедине с неподвижным мужчиной. Теодора пыталась с ним разговаривать. О чем? О бизнесе, о себе. Рассказывала про то, что пришлось продать агентство по организации праздников, потому что сил на поиски замены Мейсону не осталось. Неожиданно для самой себя рассказала про отца, про то, как ей не хватало общения с ним. Про то, что до сих пор не смогла наладить контакт с братом, поэтому сама создала себе семью в бизнесе. Она говорила и говорила. А когда уже закончились слова, начала петь.

И тогда впервые что-то изменилось. Под влиянием ее голоса Грин пошевелился. Но прошел еще день. И еще. Она пела, доводя себя до истощения. Колыбельные, романсы о любви, арии из мюзиклов. Тихонько, чтобы не слышал никто за пределами палаты. И вот Грин пришел в себя. Когда она вернулась в палату после его очередного разговора с врачом, Аксель встретил ее таким холодным взглядом, что Теодору отбросило на двадцать лет назад. Она снова маленькая девочка, которая разбила любимую мамину вазу, а отец смотрит на дочь сверху вниз. И кажется, он ее просто убьет. Ничтожную, неуклюжую, нескладную девчонку, методично истреблявшую память о горячо любимой им женщине.

– Вам не нужно здесь находиться, – хриплым, будто расколовшимся голосом произнес он вместо приветствия.

Она проигнорировала.

Села рядом. Упрямо положила пальцы на его исхудавшую руку. По телу Грина пробежала дрожь, скрыть которую он не смог – и просто закрыл глаза, снова превратившись в неподвижную мумию. Они молчали. Время шло. Ее ладонь на его руке. Писк мониторов. Тишина. И, несмотря на то, что он явно не обрадовался ее присутствию, Теодора ощущала себя спокойно. Спокойнее, чем в собственном офисе. Спокойнее, чем дома. Размышлять на эту тему она себе не позволяла. Но в тот же вечер ей пришлось уйти – к Грину пришли коллеги. Ее бесцеремонно выставили за дверь. А потом не позволили вернуться: «Аксель просил вас уйти. Вам действительно нужно отдохнуть, мисс Рихтер».

«Отдохнуть».

И вот теперь они снова разговаривали, пусть и по телефону.

– Мисс Рихтер… – сказал ей Грин.

– Теодора, – прервала она. – Бога ради, Аксель…

Она не договорила. Что она должна сказать? Их ничего не связывает.

– Пожалуйста… – Его голос упал до шепота. – Не нужно.

И она сдалась. Слезы выступили на глазах, Тео устало коснулась ресниц и почувствовала липкую влагу. Руки задрожали, захотелось уткнуться в чье-то плечо и разрыдаться. Кажется, она обречена быть успешной и псевдосчастливой в бизнесе. И одинокой в жизни.

В эту минуту Теодора подумала о том, что начала понимать отца.

– Хорошо. Если решишь поговорить – просто позвони.

Она сбросила звонок, подхватила сумку и вылетела из кабинета, не посмотрев на встревоженно окликнувшую ее секретаршу. Теодоре захотелось поговорить с отцом. Поделиться переживаниями с единственным на этой гребаной планете родным человеком, который знает по себе, через что она проходит каждый день.

До старой половины она домчалась за полчаса. Треверберг как будто чувствовал ее состояние – пробки испарились, она пролетела по зеленому коридору и остановилась только перед коваными воротами. Особняк Рихтеров раньше казался ей мрачным одиноким замком. А сейчас она понимала, что едет домой. За защитой и поддержкой, которую Дональд никогда не мог ей дать. Но может быть, что-то изменится?

Кто, если не он?

Надежда начала угасать, когда на парковке перед домом она обнаружила незнакомый автомобиль. Достаточно элегантный, чтобы предположить, что за рулем женщина. Но развернуться и уехать Теодора не успела – на пороге вырос управляющий. Он улыбнулся молодой хозяйке так, как мог он один, и Теодора поняла, что капкан захлопнулся. Войти в дом придется.

– Отец не один?

Управляющий покачал седовласой головой.

– Принимает гостью.

– Значит, мне лучше уехать.

– Мистер Рихтер не одобрит ваш побег, мисс.

Конечно, не одобрит. И приезд не одобрит, и побег не одобрит. И само ее существование. Размазанная неудавшимся разговором с детективом Грином, о чувствах к которому она пока была не в состоянии размышлять, но ее сердце разрывалось от боли при мысли, как ему сейчас тяжело и плохо, Тео не нашла в себе сил противостоять воле отца. Приехала за поддержкой, а оказалась на плахе. Как всегда.

Единственный случай, когда она вышла победителем из общения с отцом, был несколько лет назад. Теодора вернула долг за обучение. Дональд активно возражал, ругался, говорил, что имеет право оплатить образование дочери, но она была непреклонна. Он принял деньги. И впервые за двадцать пять лет позволил себе ее обнять.

Наверное, сейчас она надеялась примерно на такое. Только вот не учла – тогда она проявила себя как бизнес-леди, достойная наследница рода Рихтер (даже если она не наследница). А сейчас приползла сюда как дочь. Как побитая собака.

– Как хоть гостью зовут? Я ее знаю?

Светлые глаза управляющего интригующе сверкнули.

– Вы ее знаете. И будет хорошо, если никто больше не узнает. Мистер Рихтер осознанно дает вам шанс подтвердить право на его доверие.

«Право на его доверие».

Господи боже.

Дональда Рихтера и Эллу Уильямс, известного мецената, общественного деятеля и жену министра здравоохранения Треверберга, Теодора нашла в гостиной. Они сидели на диване, как старые друзья, и о чем-то негромко переговаривались. Расслабленная поза, непозволительная близость. Что нашло на отца, когда он связался с замужней женщиной? Да к тому же почти своей ровесницей. Обычно он предпочитал девочек помоложе. Порой даже младше Теодоры.

Элла улыбнулась максимально очаровательно и почти даже не фальшиво.

– Мисс Рихтер! – воскликнула она хорошо поставленным, звучным и, надо признать, приятным голосом. Она могла бы петь. – Какой приятный сюрприз.

– Теодора.

Отец глянул на дочь поверх очков. Он был расслаблен, даже весел. Дональд Рихтер и хорошее настроение? Подождите! Резко сменился сезон? Снег пошел посреди лета? Это что вообще такое?

Не показывая волнения, Теодора спокойно прошла в гостиную и опустилась в кресло напротив них. Служанка тут же принесла жасминовый чай с печеньем и испарилась.

– Не ожидал тебя увидеть.

– Не думала, что приеду. Извините, если нарушила ваше…

– Все хорошо, – прервала миссис Уильямс, сверкнув ослепительной улыбкой. – Мы просто беседуем.

Звучит как «это не то, о чем ты подумала».

– Ты продаешь рестораны? – вдруг спросил отец.

Тео вздрогнула. О своем решении избавиться от части активов она ему не рассказывала. В целом и не должна – у него в ее бизнесе не было ни одной акции.

– Хочешь купить? – спросила она вместо прямого ответа на вопрос. Об этом как-то не подумала. Вряд ли отец решит погружаться в нюансы ресторанного бизнеса, но почему бы нет?

– Не думал об этом, – спокойно ответил Дональд. – Просто не понимаю, почему ты решила сбросить коней и пойти по жизни пешком?

Это что-то новенькое.

Она пожала плечами.

– Я оставляю за собой «Треверберг Плазу» вместе с рестораном и один ночной клуб. Мне достаточно. Я показала, что способна в сжатые сроки выстроить любую сеть и заставить ее работать.

– То есть это была просто демонстрация.

Тео пригубила чай и холодно улыбнулась. Она старалась не замечать, как наманикюренные пальчики Эллы легли на плечо отца, чьи глаза приняли такое привычное выражение ледяной надменности. В этом весь Дональд Рихтер. Только уже через мгновение он бросил взгляд на женщину рядом, и у Теодоры перехватило дыхание. Аксель на нее так не смотрел никогда. А взгляды других мужчин значения не имели.

– Возможно, – уклончиво ответила она, прекрасно зная, что игнорировать вопросы отца нельзя. – Ты против продажи бизнеса?

– Я не имею права быть против, – отозвался Дональд, с трудом отрывая взгляд от кокетливо покрасневшей Эллы. – Просто удивлен. Не думал, что ты так легко сдашься.

Ну вот. Началось.

– Я пришлю бумаги. Если хочешь, выкупи рестораны. Но свое решение предпочла бы не обсуждать.

– Видишь, Элла? – с улыбкой произнес Дональд таким тоном, что Тео захотелось сбежать. – Так было всегда. Железная леди Треверберга сполна оправдывает это звание и в семейном кругу. Все решила, все уже сделала. Прийти за советом – зачем?

– Не будь таким жестоким, Дональд. Как будто ты сам поступал когда-то иначе.

Он негромко рассмеялся, а Тео вдруг почувствовала искреннюю благодарность. Видимо, эта женщина обрела над ее отцом безграничную власть, раз могла так с ним говорить.

– Действительно, – сказал он. – Тео, так зачем ты приехала?

«Тео»?

– Я…

Она замялась и снова нивелировала возникшую паузу с помощью чая. Внимательный взгляд отца остановился на ее лице, из него пропал холод, но и тепла она там не разглядела, лишь отчуждение. Теодоре бы хотелось сесть рядом, взять его за руку и впервые попросить совета. Что ей делать? Что он делал, когда умерла мама? Почему-то она чувствовала себя так, будто с ней произошло что-то похожее. Одинокой и брошенной, сломленной несправедливостью мира. И отчаянно не понимала почему. У нее было все хорошо, а потом партнер оказался фанатиком и убийцей, бывший любовник сгорел в наркотиках, а мужчина, рядом с которым она внезапно позволила себе ощутить себя женщиной, прямым текстом велел ей держаться подальше.

По чему она тоскует? Лично по Грину или по собственным ощущениям рядом с ним? Ответа на этот вопрос не было.

– Извини. Я могу уехать, если…

– Нет, Теодора, – вступила в разговор Элла. – Это мне, к сожалению, нужно уехать.

Она встала, смело наклонилась к Дональду, поцеловала его в губы, улыбнулась и вышла. А Тео так и застыла, приоткрыв рот. Кажется, она впервые увидела, чтобы отец кого-то целовал. Она перевела взгляд на Дональда, но тот уже посуровел.

– Ты же понимаешь, что все увиденное должно остаться между нами.

– Ты сошел с ума. Мистер Уильямс – друг мэра. Зачем так рисковать?

Она выпалила это и заткнулась. Рихтер не терпел замечаний. Но он лишь устало улыбнулся.

– Я понимаю. Ты хотела поговорить?

Тео покачала головой.

– Пожалуй, нет. Но… пап, можно я останусь на ночь?

Мужчина посмотрел на нее с немым напряжением. Ничего не сказал. Кивнул и вышел из гостиной.

III

Через две недели после аварии

Июль 2004 года

– Что ты помнишь?

– Да что ты вцепилась в меня, как клещ?

Арабелла фыркнула и посмотрела на Грина поверх очков. Он полулежал на медицинской койке, с трудом подбирая такое положение, чтобы не взвыть от боли. Дозу морфина снижали. Терпеть становилось сложнее с каждой секундой, а напарница устроила настоящий допрос с пристрастием. Стич умела вытряхивать информацию лучше любого из агентов. У нее нюх на фальшь, усиленный отбитой напрочь эмпатией. Если нужно что-то выяснить, ей просто плевать на чужое состояние. Когда-то и он сам был таким. А потом смягчился на гражданке. Только вот дела последних лет напомнили, кто есть кто, а переход в Агентство под крыло бывшего военного шефа и агент Стич в качестве напарницы и наставницы быстро напомнили, кто он такой на самом деле. Акселю начало нравиться происходящее, он снова почувствовал вкус работы и вошел в долгожданный ритм расследования, который затмевал все остальное.

Все было прекрасно. Даже очень.

До последних событий.

Но сейчас Арабелла допрашивала его. Его! И подобрала не самый удачный, надо сказать, момент, когда тело разрывалось от боли, а душу царапали коготки после ухода Теодоры. Аксель одновременно чувствовал себя виноватым мудаком и оскорбленной невинностью и не понимал, как в этих противоречиях обрести баланс. Хотя бы временный и фальшивый. Физическая боль отвлекала от размышлений, а Стич явилась прямиком из ада, чтобы его добить.

– Аксель, это важно, – максимально спокойно и проникновенно проговорила она. – Ты понимаешь, что тебя пытались убить?

– Ну да. Не удалось же?

– Тебя спас чертов экип!

– Поэтому я трачу треть зарплаты на экипировку, Белла! – вспылил он и вздрогнул от ослепительной вспышки. Рано, рано дергаться, нужно лежать неподвижно. – Я не помню. Не помню ничего. Что говорят свидетели?

Она снова фыркнула.

– Мы опросили примерно двести человек. Всех, кто видел тебя в тот день, или почти всех. Но на проклятой лесной дороге никого не было. Зачем ты помчался в лес?

– Мне нужно было подумать.

– Подумал?

Он попытался нахмуриться, но голову снова свело от боли. Прикрыв глаза, Грин усилием воли расслабил плечи. Сделал несколько глубоких вдохов, дождался, пока сознание прояснится, и тогда посмотрел на Арабеллу.

– Кажется, они что-то натянули через дорогу, – негромко заговорил он. – У некоторых есть тупая привычка натягивать лески между деревьями, чтобы мотоциклисты не носились по лесам, не вытаптывали тропинки. Люди часто гибнут или становятся инвалидами. Я не мог просто так потерять управление мотоциклом. Но я ничего не видел. Мотоцикл напоролся на какую-то преграду и пошел юзом. Я отключился где-то по дороге.

– Это явно не случайно произошло. Ты часто мотался к озеру, тебя вычислили и решили устранить.

– Наш противник – бог?

Стич сняла очки, устало потерла переносицу. За это время в Агентстве перерыли тонну информации, но к разгадке не приблизились. Порой действительно казалось, что им противостоят неведомые силы. Только вот опыт подсказывал: когда преступник выглядит неуловимым, он уязвим. Именно в этой неуловимости скрывается ответ на вопрос, как его обнаружить и прижать. Нужно лишь серьезно подумать, проанализировать факты. Найти закономерности.

Дело техники.

Аксель очень медленно, наученный горьким опытом, поднял руку и в свою очередь коснулся переносицы. Каким-то чудом нос он не сломал. Повредил челюсть, руки, ноги, получил ушиб позвоночника, пару сломанных ребер и продырявленное легкое. У него были все шансы погибнуть. И погиб бы, если бы не Арабелла, которая, не сумев дозвониться, подняла на уши все Агентство. Его обнаружили вовремя. Еще несколько часов – умер бы.

– Тебе надо восстановиться и вернуться к работе. Вовремя ты перешел в Агентство. Старсгард удавился бы за расширенную страховку и компенсацию. Ведь формально ты был на службе. Агент может «думать» в любой части Вселенной, так?

– Мы всегда на работе.

Агент Стич опустила очки и улыбнулась напарнику. А потом протянула руку и коснулась его неподвижно лежавшей поверх простыни правой ладони. Левую он аккуратно отнял от лица и опустил на грудь, а потом посмотрел на коллегу.

– Меня мастерски вывели из строя. А это значит только одно. Пройди по шагам последние недели работы. Где мы были, с кем говорили. Кто что мог заметить и кому донести. Предположи, что в Агентстве крот. Это была реакция на что-то. Но вот на что именно?

– Да на тебя, Грин, – устало ответила Арабелла. – На тебя была эта реакция.

Он вздохнул.

– Проверь.

Стич кивнула. Несмотря на разницу в возрасте, положении в Агентстве и опыте оперативной работы, она всегда слушала и ценила его мнение, ценила его подходы, которые традиционно напрягали руководство в полиции. Для Агентства не существовало границ и правил. Задача должна быть выполнена любой ценой, а все остальное – лирика.

– Посмотрю. Иногда мне кажется, что мы сделали неправильный вывод. Кукловод не может жить в Треверберге. Он не настолько удобно расположен, чтобы организовывать убийства по всей Европе, у нас и на Аравийском полуострове. Здесь сложнее спрятаться.

Он не нашелся с ответом. Еще одна тема, которую лучше не трогать, пока мозги не оправились от аварии. Сложная тема. Они с Арабеллой много спорили, обсуждая тончайшие нюансы разномастных дел. Последнее расследование Грина в полиции доказало, что на убийц оказывалось психологическое воздействие. Доктор Аурелия Баррон, судебный психолог, психиатр и руководитель единственной частной судебно-психиатрической клиники строгого режима, где отбывали наказание преступники, признанные недееспособными на фоне психического расстройства, подтвердила, что имел место гипноз. Но пробиться сквозь него не смогла. Это могло говорить о двух вещах. Либо гипнотизер был сильнее. Либо влияние слабее. Если предположить второй вариант, то тот, кто заварил всю эту кашу, лишь помогал человеку пройти через базовое табу на убийство. Подталкивал их на путь, на который они уже ступили сами, превращая потенциального садиста в серийного убийцу.

– Надо все упростить, – прошептал Грин.

– Что?

– Мы все время усложняем. Наделяем Кукловода божественными силами, IQ 220, смотрим на него снизу вверх и открыв рот ждем новых шагов. А он человек. Может, не совсем обычный, может, чуть разумнее большинства – но человек. Значит, у него есть цель. И он может ошибаться. Арабелла, нам надо начать с начала. С самой первой установленной серии. Выписать места убийств, имена, краткие характеристики жертв и даты.

Она с легким удивлением изогнула бровь.

– И все? А как же способ убийства? Как же…

– И все. – Он сдержанно кивнул. – Если вспомнить последнее мое дело, мы все время путались, почему вроде бы один и тот же убийца так по-разному преподносит свою деятельность. С каким апломбом была обставлена смерть Анны Перо и как обыденно остальные. Это не просто так. Возможно, дело в том, что для Кукловода значение имеет…

– …только первый труп, а серия – это маскировка. Так, что ли?

Еще один кивок. В висках мерзко закололо.

– Это гипотеза. Но ее стоит проверить.

– Я подготовлю. А ты поправляйся. Ты нам очень нужен, Грин.

Он хохотнул.

– Да уж я помню, как вы забрали меня из управления, даже не спросив.

Агент Стич не ответила. Ее лицо озарила улыбка, но тут же померкла, уступив место привычной задумчивости.

Когда за напарницей закрылась дверь, Аксель опустил спинку кровати и вытянулся, превозмогая боль. Какое, оказывается, чудо просто дышать. Тело требовало нагрузки. Он не привык к постельному режиму и с ужасом понимал, что физическую форму будет восстанавливать не один месяц. Хотя для начала ему следовало бы просто научиться заново ходить.

Проклятие.

Грин стиснул зубы и чуть не вскрикнул от пронзительной боли.

Твою мать.

Как это все надоело.

IV

Через 6,5 месяцев после аварии

Январь 2005 года

– М-да, – снисходительно протянул Карлин, проследив взглядом за полетом телефона, который Грин запустил в стену. – Разбить «Нокию» – это нужно уметь. Что тебя так разозлило?

Аксель вскинул на друга яростный взгляд, но ничего не сказал. Надо досчитать до десяти. А еще лучше продолжить разговор только через два часа и двадцать три минуты – тогда, когда он выпьет очередную таблетку и боль немного отпустит. Впрочем, Марк Элиран Карлин, руководитель отдела психиатрической экспертизы, профайлер и ученый, в покое не оставит. И он единственный, чье присутствие Аксель мог терпеть в минуты слабости и боли. То есть почти всегда после выписки.

Почти всегда.

Телефон беспомощно достиг угла стола и упал на пол.

– Сдох? – флегматично спросил Марк.

– Надеюсь, – все-таки выдал Грин, сжав зубы и почти не кривясь. Челюсть ему залатали знатно. Как и все остальное. Мелкий шрам был виден, но лица не портил. Очередная белесая полоска на коже. Заживет. Или нет.

– Что тебя вывело из себя на этот раз?

– Она не понимает.

– Ты не объясняешь, поэтому она не понимает, Грин.

Аксель уронил лицо в ладони и замер. Через несколько минут он медленно выпрямился, провел пальцами по отросшим светлым прядям и посмотрел на друга. Это был серьезный мрачный взгляд человека, который уже давно принял неприятное решение. Карлин глаз не отвел.

– Рядом со мной находиться опасно.

– Чушь, – изогнул бровь Марк. – Ты просто не можешь себе позволить показать слабость женщине, которая тебе нравится.

Грин фыркнул.

– «Нравится». Мне никто не нравится и не может нравиться, пока я не поймаю Кукловода. Знаешь, кто мне сегодня звонил? Николас Туттон. Его отца, Эрика, утром нашли мертвым. Тупая попытка имитации самоубийства, но, конечно, это убийство. Мужика повесили на балке в его собственном кабинете. И знаешь, что там было еще? Греческая статуэтка. Арес.

– Война.

– Именно.

– Ну а Кукловод тут при чем? Греческие мотивы популярны. Бог войны, правда, выбор странный, но и Эрик Туттон был не вполне обычным человеком.

Аксель пожал плечами.

– Не знаю.

– Туттон слишком яркая личность, его ненавидел весь Спутник-7 и Треверберг в придачу. Убить мог кто угодно. Но ты пытаешься связать все в одно дело. Знаешь, это тоже лишнее. Ты начнешь видеть связь там, где ее нет. И навредишь следствию.

Грин сдержанно кивнул, невольно соглашаясь с аргументами профайлера. Взял со стола чашку с уже остывшим чаем. Покрутил ее в руке, наблюдая за тем, как темная жидкость скользит по фарфоровой поверхности.

– Может ты прав, может, нет. В любом случае, я не…

– В любом случае тебе нужно заняться восстановлением и перестать избегать своего врача. Физиотерапия, Грин, режим, питание.

– Я должен вернуться к работе.

– Ты три месяца назад впервые встал на ноги. И не передвигаешься без костылей до сих пор. Работник года.

– Передвигаюсь! – зло бросил Аксель. – Просто не очень быстро и не очень далеко.

Их взгляды встретились. Кто из них первым расхохотался, было непонятно, но уже через несколько секунд они смеялись, сбрасывая накопившееся напряжение. Грину не мешала даже боль, мгновенно охватившая голову.

– Если серьезно, – успокоившись, заговорил Карлин, – либо уже прекрати с ней всякое общение, либо найди в себе силы поговорить. И объяснить, что с тобой происходит.

– Господи, Марк. Это же Теодора Рихтер. А я…

– А ты лучший детектив этого проклятого города, – оборвал Карлин. Женившись во второй раз, он перестал подбирать слова. Прямолинейный, каким раньше был сам Грин, он доводил друга до исступления. Но, кажется, это работало. – Хотя уже не детектив. Кто ты там? Спецагент?

– Пусть будет спецагент, – улыбнулся Грин. – А вообще меня восстановили в армии. Даже повысили.

– Ох, ты ж теперь важная шишка, ну-ну.

Они снова обменялись улыбками. А Грин задумался. Обсуждать такие незначительные вещи, как непонятный статус отношений с самой сногсшибательной женщиной из всех, с кем он когда-либо имел дело, странно. Намного важнее сейчас сопоставить то, что им известно про Кукловода. Но чертов Карлин прав. Грин думал про эту фигуру ежечасно на протяжении полутора лет. Он чуть не погиб, зазевавшись на трассе и не заметив натянутую поперек лесной дороги леску. Его дважды пытались убить в больнице к счастью, охрана, выделенная Агентством, не позволила, и марионеток скрутили в два счета.

Все его мысли были заняты только работой. И где-то на задворках сознания мелькал образ синеглазой снежной королевы Треверберга. Она была рядом, когда он вышел из комы. Доктор Тайлер сказала – Теодора не отходила от его постели две недели, хотя не имела никакого права находиться в больнице. Почему?

Зачем?

Он знал одно. Увидев ее лицо в тот момент, очень обрадовался. И испугался. Испугался, что разочарует. Он был разобран на куски – и до сих пор не пришел в себя. И не ощущал уверенности, что когда-нибудь станет прежним. Уже нет. Уже не сможет. Зачем ей сбитый летчик?

– Марк, – негромко позвал Грин, – а раздобудь для меня, пожалуйста, протоколы осмотра места преступления и вскрытия по делу Эрика Туттона.

– Я не спецагент, в отличие от тебя, – усмехнулся тот, оторвав взгляд от экрана телефона.

– Но ты можешь договориться даже с асфальтом.

Карлин тонко улыбнулся. Провел рукой по волосам, отводя их от лица. За минувшие месяцы он не изменился. Даже помолодел. Счастье – лучшая терапия, а Марк, кажется, впервые за много лет был спокоен и счастлив. С Аурелией Баррон они поженились пару месяцев назад. Карлин хотел перенести свадьбу из-за состояния Грина, но тот яростно запротестовал, и друг сдался. В конечном счете тот факт, что Аксель не приехал на торжество, не менял ничего. А для Марка, измученного прошлым, эти отношения стали глотком чистого воздуха. И одновременно – перезагрузкой.

– Я попробую. Стало скучно?

– Арабелла не пускает в офис, пока не получу справку от врача, а врач не дает справку, пока…

– Физиотерапия, знаю, знаю. Ладно. Посмотрю, что можно сделать.

Аксель снова улыбнулся. Сколько там до приема лекарств? Долго. В прошлый раз восстановление проходило быстрее. Конечно, он был моложе, и все же уже шесть месяцев Грин мучился от ежедневных болей без возможности дать телу то, что оно просило. А просило оно нагрузки. Грин похудел. И ему катастрофически не нравилась та форма, в которой он пребывал, хотя Карлин говорил, что так он больше похож на спецагента и меньше на военного. Впрочем, как только с ноги сняли гипс, Аксель при каждом удобном случае начал сбегать в спортзал при Агентстве. Врачи ругались, мол, рано. Бывший детектив не спал ночами, впадая в полубредовое состояние от боли из-за перегрузок, но все равно вставал и шел. Раздробленная нога более-менее срослась и в целом доставляла гораздо меньше неудобств, чем постоянно взрывающаяся болью голова. Аксель еще прихрамывал, но с каждым днем увеличивал расстояние, которое мог пройти.

А еще его охраняли. Стич не говорила, но он почти сразу засек две постоянно сменявшие друг друга команды агентов, которые следили за его безопасностью. Представить сумму, которую выделил Клиффорд на своего блудного сына, страшно. И тут уже включалось другое. Мерзкое, паскудное чувство собственной бесполезности. Агентство в него вкладывалось. А он не мог принести результат. Для оперативной работы Грин не годился. На аналитическую его хватало с трудом. Первое время после того, как Аксель вышел из комы, он не мог читать, смотреть видео или слушать записи допросов. Любое напряжение отдавалось такой чудовищной болью, что на глазах выступали слезы.

Врачи ругались. Только вот Аксель придерживался жесткой позиции: в этой жизни нет понятия «рано». Есть только «поздно», потому что все, что ты не сделал сейчас, ты уже сейчас не сделал. И другой реальности у тебя нет. Только та, где ты в очередной раз подводишь самого себя и людей, которые тебе доверяют.

– Ты все-таки подумай. – Голос Марка Карлина вырвал Акселя из мрачных размышлений о том, что еще он может и должен сделать. Грин поднял на друга холодный взгляд, показывая, что, даже если не хочет, готов слушать. – Знаю, я последний, кто имеет право говорить тебе подобное, но, пока ты отгораживаешься от всего мира просто потому, что тебе страшно, кто-то рядом испытывает боль. Незаслуженную. Мы с Реей бегали друг от друга двадцать лет.

– Ты сделал предложение и получил отказ. Тут и дурак бегал бы двадцать лет.

Карлин усмехнулся.

– Даже если так. Все могло быть иначе. Не так… – он замялся, подбирая слово, – травматично.

– Принеси мне дело Туттона.

Профайлер грустно улыбнулся.

– Обмен. Ты обдумываешь мои слова и принимаешь решение, а я достаю дело.

Аксель поднялся с места. Вот так намного привычнее. Он расправил плечи и протянул другу руку.

– Ты приносишь дело, а я, так и быть, обдумаю твои слова.

V

Через 6,5 месяцев после аварии

Январь 2005 года

Нет более лживой фразы, чем «вы его не знали, он бы никогда так не поступил». За время службы в полиции криминалист Николас Туттон усвоил одну простую истину: если кто и может ошибаться, так это близкие. Близкие не способны видеть другую сторону человека. Они смотрят на него через призму семейных обязательств и навязанных обществом ролей. Он сам смотрел так на семью. На брата, сестру, на отца. На всех, кого винил в собственном несчастье ровно до того момента, пока внезапно не понял, что его счастье заключалось в другом.

Но сейчас эта фраза крутилась на языке. Именно она не позволяла засыпать так же безмятежно, как последние месяцы, прижимая к себе вновь обретенную жену. Именно она вырывала из тревожного сна.

Когда Энтони нашли мертвым в луже крови в собственной ванной, семья приняла это с горем пополам. Он был импульсивным и не справлялся с нагрузкой, которая возрастала ежедневно по мере того, как Эрик Туттон, их отец и бессменный лидер ряда компаний, которые плотно обосновались в Спутнике-7, отходил от дел. Тони баловался наркотиками, прыгал по койкам всех красивых женщин, которых в избытке встречал во время командировок. Он был импульсивен и горяч. Рок-звезда в костюме предпринимателя. Его смерть не вызвала подозрений. Совсем никаких.

Ник принял смерть брата спокойно. Неспокойно стало потом, когда Эрик заявил, мол, раз так, тебе придется взять на себя управление бизнесом. Николас ответил, что готов написать отказ от наследства, отец вспылил. Кое-как поговорили – о, они научились разговаривать? – и пришли к выводу, что нужно вырастить пару-тройку крепких управляющих, а за Ником оставить право вето. Тупо, конечно. Где криминалистика, а где лаборатории, о сути которых Николас не хотел знать. Где закон и где контрабанда. Где работа – и где ответственность перед семьей. Его разрывало на части, но отец умудрился подобрать такие слова, что он вдруг поверил.

Поверил, что нужен своей семье.

Он не уволился из полиции, но взвалил на себя дополнительную нагрузку, изучая публичную деятельность семейной корпорации.

А потом из жизни вроде как добровольно ушла его сестра Клер, наглотавшись таблеток. Отец попал в больницу с инфарктом. И Ник в один момент остался один на один с кучей операционных проблем, внутренней болью, которую могла снять только Лиза, и страхом не справиться. К счастью, Эрик Туттон быстро оправился. Он вернулся к работе, а Нику пришлось взять отпуск без содержания. Отказать отцу он не смог, но и уволиться не решился.

Попытка усидеть на двух стульях?

Попытка удержаться за ускользающую счастливую жизнь?

Почему-то казалось, что получится. Казалось – ровно до момента, когда ему позвонил управляющий и заявил, что Эрик Туттон покончил с собой.

«Он не мог. Вы не знаете моего отца» – вот единственная мысль, которую сокрушенный обстоятельствами Ник мог обработать и принять. Он кричал, говорил, молил, уговаривал жену ему поверить. Ник заперся в доме, старательно избегая журналистов, которые налетели на запах крови. И это в Спутнике-7! Здесь работало полторы газеты и радиостанция. Только почему у его дома и особняка отца вдруг начали дежурить минивэны с узнаваемыми логотипами?

После разговора с Тревербергом легче не стало.

Ник позвонил на работу, потом мэру. Организовал выдачу пропусков всем, чьи фамилии и должности в Тревербергском управлении полиции смог вспомнить. И выключил телефон, чтобы остаться наедине с собой. Он не мог выполнять свою работу, и осмотром места преступления занялся Лионель Тодд, взваливший на себя все обязанности после того, как Туттон начал отстраняться от дел.

– Ник.

Он поднял воспаленные глаза на Лизу. Жена заметно похудела за последние два года, пришла в форму, сохранив, однако, удивительную женственность и стать. Медно-рыжие волосы отрасли и обрамляли ее тонкое лицо аккуратным водопадом. Домашний костюм из мягкой шерсти подчеркивал фигуру. А в глазах застыло сочувствие.

Не жалость.

Это хорошо. Жалость бы он не перенес.

– Это не самоубийство, – хрипло произнес Николас, не шевелясь. – Тони, Клер. Теперь отец. Кто-то методично вырезает мою семью. Нам нужна защита.

– Из Треверберга уже выслали группу, которая обеспечит безопасность, – мягко заговорила Лиза. – Они сопроводят нас в город и на время скроют в одном из домов, которые принадлежат правительству.

Тонкие губы Николаса презрительно искривились.

– Адреса этих домов всем известны.

– Да, – жена кивнула, – но спецназ отобьет желание причинить кому-то из нас вред.

– И ты так просто об этом говоришь?

Она пожала плечами.

– А какой у нас выбор? Ник, у нас трое детей. Ты не имеешь права оставить их сиротами. Помни об этом.

Его пробило ледяной молнией. Он резко поднял руки и закрыл нервными пальцами глаза. Она права. Как всегда, права.

Николас откинулся на спинку кресла, почти физически ощущая, как ответственность за семейный бизнес и собственную семью давит на него непосильным грузом. Взял телефон. И под понимающим и принимающим взглядом жены активировал аппарат. Послышалось неприятное гудение – посыпались уведомления о пропущенных звонках и сообщениях. Тодд, журналисты, шеф, секретарь отца, его любовница, одна, другая. Десятки безликих существ, которым срочно понадобился Туттон-младший.

Младший. Недостойный сын своего отца. Его предпочитали не замечать, а сейчас он вдруг оказался единственным, кто способен оборвать все старые связи. Если погибнет и он, бизнес отца будет передан под государственное управление.

Внимание криминалиста привлекли лишь два уведомления.

Пропущенные звонки от Арнольда Нахмана, одного из ключевых конкурентов и одновременно партнеров по бизнесу, и от Акселя Грина. Работа с Грином в свое время помогла Нику обрести почву под ногами. То расследование забрало его болезненную любовь, которую разрушил отец, и позволило обрести счастье с женой, также навязанной отцом, но оказавшейся лучшей из всех женщин на земле.

Аксель взял трубку на третьем гудке.

– Да?

Его голос звучал хрипло, надрывно. Так говорят те, кто ежесекундно испытывает мучительную боль. Ник собрался, отвернулся от жены и посмотрел в окно.

– Ты звонил.

– Хотел уточнить по Аресу. Это шутка такая?

– Отец привез из командировки, что-то решал в Афинах. Это подарок.

– Странный выбор.

Туттон вдруг улыбнулся.

– Я думал, ты изучил моего отца лучше меня. Странный выбор – это его кредо.

«И передать мне бизнес в том числе».

– Тут должна быть какая-то связь, – задумчиво произнес Аксель, прикуривая. – Если статуэтку подарили твоему отцу, то почему криминалист ее отметил в отчете? Она находилась где-то на теле?

– Грин!

– Прости. Думал, ты знаешь.

Ник глубоко вздохнул, а потом выпустил из легких воздух.

– Я не видел отчет. Знаю только то, что отец повесился. Но я уверен, что он не делал этого. Знаю, что ты слышал подобное тысячу раз, но я уверен…

– Экспертиза подтвердила, это не самоубийство, – прервал Грин. – Это убийство. И неудачная имитация. Под ним не было стула или стола, чтобы подняться достаточно высоко, а потом спрыгнуть. Его подвесили на балку, предварительно задушив проводом. А повесили на галстуке. Кто-то неумелый. Ненавидящий. Или просто алчный.

Ника пробил холодный пот. Стало трудно дышать.

– Заказное убийство?

– Возможно, – отозвался Грин. – Или кое-что похуже.

– Спасибо.

– За что?

– За то, что не стал проявлять фальшивого сочувствия.

Грин усмехнулся. Невесело.

– Не до сочувствия, Ник. Я буду ждать тебя в Треверберге. Тебе надо переключиться. Я уже получил разрешение на твое участие в одном громком деле. Как ты смотришь на то, чтобы ненадолго поработать на Агентство?

Позже

Детектив Грин сидел за столом в кафе, небрежно вытянув левую ногу в сторону. К этой позе человек привыкает, если долго носит гипс, и Акселю она, по мнению Ника, совершенно не подходила. Николас не считал себя знатоком чужих душ, их с Грином отношения можно было охарактеризовать скорее как натянутые или деловые, но криминалист искренне удивился, увидев его сейчас совсем другим.

Детектив, или правильнее будет сказать агент, выглядел странно. Его волосы стали значительно короче, но лежали неровной шапкой, оттеняя потемневшие до мрачного свинца глаза с расширенными зрачками. Боль или наркотики? Что-то подсказывало – боль. Меж бровей прочертилась морщинка, губы будто стали тоньше, а под глазами залегли еле различимые тени. На скуле розовел свежий шрам. Незначительные мелочи по отдельности, вместе они складывались в неприятную картину, и привыкший примечать мелкие детали криминалист напрягся.

Вопрос «что с ним, черт возьми, произошло» на некоторое время вытеснил все остальные. Ник подошел к столу и замер, не решившись сразу подать детективу руку. Грин поднял на Туттона взгляд. Он явно стал жестче. Хотя куда уж жестче? Аксель перевернул устои Спутника-7, за короткий промежуток времени вскрыв множество шкафов с коллективными скелетами. Но сейчас он выглядел еще более опасным, чем тогда. Еще более непримиримым, категоричным, стремительным и злым. Темно-синие глаза выжигали душу в то время, как душа самого Грина скрывалась под маской практически вызывающей жесткости.

Наваждение схлынуло, воспитание взяло верх. Туттон протянул руку и не вздрогнул, ощутив крепкое рукопожатие Грина. Ладонь бывшего детектива оказалась сухой и горячей, а хватка показалась чуть более слабой, чем обычно.

В расширенных зрачках явно билась боль.

Нику снова стало не по себе, но времени на сантименты не оставалось. Лиза занималась переездом, дети уже носились по новому дому, агенты рассредоточились по кварталу, обеспечивая безопасность его семье, а сам он приехал сюда с документом, который ему вручили при выезде из Спутника-7. Временное удостоверение с четвертым уровнем доступа (еще бы кто-то объяснил, что это значит) смотрелось пафосно и строго. Теперь Туттон служил не в полиции.

Потеря всей семьи за короткий срок наглухо отбила лишнее проявление эмоций и стремление соблюсти приличия. Ник сосредоточился на семье и до смерти хотел занять чем-нибудь мозги, которые почти не требовались в их маленьком городе. На предложение поработать в Агентстве он согласился мгновенно, не успев осознать, подумать, проанализировать. Он ухватился за возможность, как наркоман за дозу.

Ведь после отъезда Грина интересной работы не было. Жизнь стала ярче благодаря семье. А вот работа превратилась в чистое уныние.

– Здравствуй. – Голос Акселя тоже изменился. В нем появились напряжение, странная хрипотца.

– Здравствуй. Спасибо за прием.

– За это благодари не меня.

– Что с тобой произошло?

Грин вздернул бровь в притворном удивлении, но не ответил. Вместо этого он жестом позвал официанта, озвучил ему заказ и посмотрел в окно, будто проверяя, что их действительно никто не побеспокоит.

– Тебе предстоит включиться в расследование длительностью больше десятка лет. Это чистый «глухарь» с десятками трупов, играми разума. Без корней, без причин, без следствий и достоверных улик. Мы имеем дело либо с гением, либо с группировкой.

– И что они хотят?

Аксель не ответил, будто почувствовав, что их уединение нарушат – через несколько секунд появился официант с напитками. Он поставил перед мужчинами кофе, убедился, что все в порядке, удалился и задернул ширму, отделявшую импровизированную кабинку от остальной залы кафе.

– Мы не знаем, – продолжил разговор Грин.

– Кого убивают?

– Между жертвами нет ничего общего. Либо это общее мы не нашли. Убивают руками разных людей.

– Не понял.

Николас рефлекторно пригубил кофе и прикрыл глаза, наслаждаясь его вкусом. И вздрогнул от глухого стука – на стол легла толстая папка. Аксель открыл ее на первой странице и подтолкнул поближе к коллеге.

– Тот, кого мы ищем, лишь дергает за ниточки. В ход идут гипноз, манипуляции, шантаж. Он наследил везде. Это международное дело, собранное из десятка других. Если ты следишь за новостями, то в курсе моего последнего расследования в качестве детектива.

– Анна Перо.

Грин медленно кивнул.

– Мы арестовали убийц, остановили серию в начале. И убедились, что те действовали под влиянием извне.

– Не по своей воле? – удивился Ник.

– Не совсем. Они делали именно то, что хотели. Но на что не решились бы в других обстоятельствах. Повторюсь, имел место гипноз. Удалось вычислить точку изменения в обоих. И оба раза мы уткнулись в глухую стену. Похожая картина наблюдается по другим делам. И еще. Я не уверен, но подозреваю, что смерть твоих родных может быть связана с этим делом.

– Как?

– Понятия не имею. Просто чутье. – Ник нахмурился. – Три смерти, три инсценировки самоубийства, – принялся перечислять он. – Последняя совсем уж дешевая. Расследование только началось. Не думаю, что тут действовал профи.

Грин посмотрел Нику в глаза.

– В этом и проблема, Ник. Вернее, именно это подтверждает мою гипотезу. Убийца смог подобраться к такому человеку, как Эрик Туттон. Твой отец выходил сухим из воды на протяжении десятков лет. Он являлся значимой и опасной фигурой. И обычно его обходили стороной. А тут кто-то умудрился его убить в его же в доме. Как?

– У меня нет деталей по расследованию, Аксель, прости.

– Они будут. Завтра. Но я не настолько жесток, чтобы заставлять тебя ковыряться в собственном сердце без анестезии. Ты мне нужен для другой работы.

– Я криминалист. Разве криминалист будет полезен?

Холодные глаза Грина пригвоздили его к месту.

– В первую очередь ты превосходный аналитик. – Агент подтолкнул к нему папку. – Здесь все дела, которые мы смогли связать. Прочти их. Выбери любой подход к анализу и классификации. Все, что придет в голову. Попробуй установить схему. Или просто поделись своими мыслями.

– С тобой?

– В команде ты, я, Арабелла, Карлин.

Ник медленно кивнул, пододвинул к себе дело и без эмоций взглянул на первую страницу. Десятки строчек. Имя, страница, дата.

– Жертвы?

Грин отвел глаза.

– Жертвы.

– Тут тридцать имен, – заметил Николас.

– Тридцать два.

– Это чудовищно, Грин.

Аксель снова посмотрел ему в лицо. Ник поймал себя на мысли, что не может выдержать его взгляд. И не потому, что Грин давил авторитетом, не потому, что казался холодным или опасным. Пульсирующие зрачки выдавали мучительную борьбу с болью, и эта боль будто передавалась собеседнику, сминая его защиты и заставляя задуматься о главном.

Как это вообще работает?

– Добро пожаловать в команду, Туттон, – устало произнес Грин и поднялся.

Он встал будто бы легко. Будто бы. Расправил плечи. Посмотрел на папку. Пожал коллеге руку и замер, не отводя от него взгляда.

– Если что-то будет нужно, сообщи мне или Арабелле. Работать можешь в офисе Агентства или здесь, здесь безопасно.

– А я уж хотел удивиться, что ты вытащил секретные документы и притащил их в публичное место.

Грин холодно улыбнулся.

– Скоро ты привыкнешь. Под столом справа от тебя стоит дипломат с кодовым замком. Папку положишь туда, код назначишь сам, инструкция прилагается.

Туттон усмехнулся.

Впервые со смерти отца он позволил себе имитацию эмоций. Откинулся на спинку. Растянул в улыбке непослушные губы.

– Теперь я верю, что попал по назначению.

– Мне нужно идти.

Аксель снова развернулся к выходу и остановился уже около ширмы.

– Завтра увидимся здесь же. В пять.

VI

Спустя 7 месяцев после аварии

Отправляясь на встречу с новым членом их странной команды, Марк Карлин думал о том, что пришлось пережить Нику и что еще предстоит. Их роднило чувство потери. А еще то, что Карлин встал на ноги. И Туттон тоже не собирался сдаваться.

Николас уже две недели занимался документами.

Он заявил, что в таких вопросах спешка неуместна, выбил себе право работать на дому, заперся в кабинете и не пускал к себе даже жену. Лиза Туттон, урожденная Элингтон, очаровательная жена Ника, встретила профайлера на пороге. Марк позволил себе вежливую улыбку, с благодарностью кивнул в ответ на приглашение войти и аккуратно поставил мокрый зонт на специальную подставку.

– Доктор Карлин, – мелодичным голосом произнесла Лиза. – Какой сюрприз. Не думала, что увижу на пороге своего дома светило профайлинга.

Эта роскошная женщина с идеальной осанкой и прической, которая выглядела так, будто ее только что укладывал лучший мастер Треверберга, казалась львицей, готовой защищать свою семью до последнего вздоха. Марк, глядя на нее сверху вниз, улыбнулся самой открытой из имеющихся в арсенале улыбок.

– Мне необходимо переговорить с Ником.

– Муж работает.

– Именно поэтому мне необходимо с ним поговорить. И заодно познакомиться.

Она сдержанно кивнула и шагнула в сторону, позволяя профайлеру наконец войти в дом. Он услышал детские голоса и на мгновение замер, оглушенный, но быстро взял себя в руки. У Ника трое детей. Карлин прекрасно знал об этом. Но почему-то оказался не готов к такому столкновению с чужой семьей. Несмотря на то, что Марк нашел свою тихую гавань в браке с Аурелией Баррон, женщиной, от которой он был вынужден уйти двадцать лет назад и к которой вернулся, лишившись всего, в этой гавани не звучал детский смех. И неизвестно, изменится это когда-нибудь или нет.

После потери сына Марк не считал себя в праве давать кому-то жизнь, если не может гарантировать его безопасность. А о какой безопасности может идти речь с учетом их с женой работы?

– Доктор Карлин. – Голос Лизы заставил его вынырнуть из неприятных мыслей. – Кабинет Николаса на втором этаже. Я принесу вам кофе. Или, может быть, чай?

– Кофе. Пожалуйста. Черный, без сахара.

Женщина кивнула. Ее благородного лица коснулась дежурная улыбка, не затронув глаза. Марк задержал на ней взгляд. Интересно, состояние миссис Туттон связано с тем, что они вынуждены скрываться от убийцы в чужом доме или с чем-то еще? Она выглядела не испуганной, скорее усталой, даже изможденной.

А как бы в подобной ситуации чувствовал себя он сам?

Марк взлетел по лестнице, безошибочно определив, в какую сторону двигаться на втором этаже, и постучал в тяжелую дубовую дверь. Агентство не поскупилось, выделяя Туттонам особняк.

– Да? Лиза, я работаю. – Голос Ника звучал приглушенно и устало.

Марк толкнул дверь, шагнул за порог.

– Я не Лиза, но я пришел, чтобы познакомиться и присоединиться к процессу.

Туттон поднял тяжелый взгляд от документов, которые изучал, и уставился на гостя с немым изумлением. Николас выглядел на свой возраст, но это необыкновенным образом ему шло. В каштановых волосах почти не было седины, карие глаза смотрели цепко, внимательно. Привычно-холодный взгляд, свойственный криминалистам и несчастным детям, которые и в сорок в глубине души остаются детьми.

– Интересно, – выдал Николас, привычным жестом закрыл папку с документами и положил ладонь сверху.

– Доктор Марк Элиран Карлин, профайлер. Консультант в вашем деле. Уровень доступа четвертый, такой же, как у вас.

– Знал бы я, что это означает, – буркнул Туттон и наконец соизволил встать.

Они пожали друг другу руки, и Ник предложил гостю сесть. А еще через мгновение в кабинет вошла Лиза, ловко удерживая поднос с напитками на одной руке. Взгляд, которым ее наградил Ник, было сложно с чем-то перепутать. Благодарность, глубина, чувство, гордость, нежность. Смешалось все, все оттенки, которые способен испытывать мужчина по отношению к любимой женщине. К женщине, которая его спасла.

– Не буду мешать. Не забудьте спуститься к ужину.

Лиза улыбнулась. И испарилась, оставив после себя тонкий аромат океана и ощущение лета. Марк невольно перевел взгляд на Туттона, который замер, глядя в дверь, но через мгновение криминалист вынырнул из мыслей и сосредоточенно посмотрел на Карлина.

– Не думал, что когда-то получу возможность поработать с вами. Волнительно.

Марк усмехнулся.

– Стич утверждает, что к этому делу подключили лучших. Я же считаю, что выбирали психов. Соболезную вашей утрате.

Ник замкнулся, сдержанно кивнул.

– Бессмысленной утрате. Грин не показывает мне результаты расследования, но Тодд сказал – преступника поймали.

– Преступницу, – мягко поправил Карлин. – Одна из любовниц Эрика. И это странно.

Вопросов было больше, чем ответов. А вскрытие показало совсем уж несусветную чушь, из которой следовало, что умер Туттон не от асфиксии, а от инъекции смертельной дозы морфина. В этой части все сходилось: девчонка оказалась младшим сотрудником в одной из лабораторий, доступ к лекарству у нее был, мотив тоже. Баррон, поговорив с ней, подтвердила наличие постороннего влияния, но все это не отвечало на другой вопрос: кто ей помог. Этого девушка как раз и не помнила. Гипноз не сработал, натолкнувшись на чужие блоки, которые Баррон обойти не смогла.

– Я не вижу системы, – вдруг негромко проговорил Туттон. – У жертв в списке нет совпадений. Никаких. Я вижу лишь разрозненные элементы. Чтобы воссоздать картину, не хватает деталей. Как будто… Не знаю. Не все дела учли? Такое возможно?

Карлин с готовностью кивнул.

– Вероятнее всего, часть учтена зря, часть не учтена, – заговорил он, удобно устроившись в кресле и взяв чашку с кофе. – У следствия был критерий в виде «кодовой» фразы, которая выдавала наличие постороннего влияния. Грубо говоря, подтверждало, что кто-то гипнотизировал убийц, программируя их на определенное поведение. Закладывал систему триггеров и противовесов.

– Какой-то странный подход. Не академический.

Темные глаза Карлина сверкнули.

– Если бы это дело можно было раскрыть, используя академический подход, это давно бы сделало Агентство. Им не пришлось бы выкрадывать Грина из-под носа у Старсгарда.

– А есть ли дело?

Марк пожал плечами.

– Мы считаем, что есть. Слишком много совпадений и…

– Слишком много совпадений, – прервал Ник, – и слишком мало фактов. Совпадения настолько абсурдны, что на их основе сгруппировать трупы было по-детски наивным. Нам нужны другие критерии. Как вы собираетесь делать выводы на основе неполных данных? Это все равно что выкинуть половину цифр из финансовой отчетности, а потом пытаться свести показатели.

Карлин пригубил кофе. Ник был прав. Об этом они с Грином спорили неоднократно. Но Клиффорд и Стич стояли на своем: дела связаны. Как, почему – неизвестно. Связаны, и все тут? В игры интуиции на таком уровне профайлер не верил. Значит, имелись основания, которые исполнителям не озвучили. А фактически главным критерием стала злополучная фраза, вернее, набор фраз, схожих по смыслу.

«Иногда он делает то, что должен. И даже сам не знает почему». Тупик, барьер, стена, за которую не удалось пробраться. Допросы велись постоянно, использовались различные техники, привлекались психологи, судебные психологи, специалисты по ведению переговоров. Медиаторы. Кого только не приводили к подозреваемым. Но в определенный момент звучала эта фраза, и за ней следовала пустота.

Убийцы тех жертв, чьи имена внесли в список, эту фразу проговорили. И каждый раз она звучала в тот момент, когда появлялась угроза раскрытия личности сообщника. Наставника. Того, кто показывал убийце: месть возможна. Достижение цели возможно. Он может получить все что захочет, просто по праву сильного.

Телефон Карлина пискнул.

Грин.

«Я был прав».

Через мгновение завибрировал аппарат Туттона. Тот взял трубку с некоторым удивлением.

– Да, я. – Внимательно слушая, что ему говорят, Ник смотрел в лицо профайлеру, и Марку не нравился этот взгляд. Положив телефон несколько мгновений спустя, Ник обреченно потер виски. – Грин сказал, что допрос убийцы моего отца дошел до предела.

– Это значит?..

– Она сказала: «Я просто делала то, что должна, то, что могу. Сама не знаю почему».

– Черт.

– Еще одна фамилия. А нам предстоит расследование еще двух смертей, которых нет ни в одном списке.

Марк нахмурился.

– Вы о чем?

– Энтони и Клер Туттон. Мои старшие брат и сестра. Надо убедиться, что их смерти вписываются в наш круг. И тогда мы поставим фамилию Туттон в список.

– Это дает структуру? – прищурился Марк.

Николас ловко вытащил из груды список и вчитался в него.

– Нет. Но у меня появляется гипотеза.

Глава вторая

Не ищи счастья, а ищи власть

I

1960 год

Спутник-7

Если бы Габриэле сказали, что она вернется в цитадель зла, в место, которое не смогло лишить ее жизни, но почти лишило души, исковеркав детство и представления о справедливости, несправедливости, морали и истине, она бы рассмеялась такому шутнику в лицо. Она бы бросила в него доказательства, указала на чуть заметную татуировку с предательским номером, навсегда выгравированным на ее проклятой душе, а потом отправилась бы в ближайший подвал, где производят алкоголь, которому закрыт вход на рынки возрожденной Европы, и заглушила бы шок призрачным намеком на забвение.

Если бы ей сказали, что можно начать заново, найти в себе силы, соткать себя из чужих ожиданий и страхов и снова научиться жить, полюбить и обрести смысл в жизни после того, как весь мир был лишен этого смысла по мановению жестокой руки, она бы не поверила.

Но именно она и именно сегодня стояла на пороге небольшой недавно отстроенной больницы закрытого города ученых Спутника-7. Города, в военное время носившего совершенно другое название. Города, истинное предназначение которого не читалось в великолепных улицах, построенных по советскому образцу. Квартиры с высоченными потолками, чистота, порядок, правила, наука. Парки. Театр.

Маленький город был похож на целое государство. Смешно. Она так и не смогла уехать от него далеко. Осела в Треверберге, вышла замуж за человека, который спас ее из рук врага в тот момент, когда надежда, подпалив прогнившие опоры души, чуть не уничтожила ее, – и многих других детей и подростков, номер на чьей руке свидетельствовал о принадлежности Объекту. Объекту и чудовищам в человеческом обличье, которые совершали бесчеловечные поступки во имя жестокого бога по имени Наука.

А теперь Габриэла вернулась в Спутник-7. Уже не маленькая девочка – ей двадцать семь, она дипломированный врач. Вернулась женщина, жена. Пусть, в отличие от мужа, она не трудилась в лабораториях, на которые и смотреть не могла после пережитого, она заняла себя другим: спасением жизней, реабилитацией, выводом людей из крайней степени истощения. Даже если это никогда никому не пригодится. Даже если войны больше не будет, она хотела оказаться готовой к самому страшному сценарию.

Габриэле было восемь, когда она попала в один из самых страшных медицинских лагерей Третьего рейха, секретный настолько, что его не отмечали на официальных картах, а Гиммлер приезжал сюда лично, чтобы принять доклад или посмотреть на жертв, которых в документах бездушно называли «респондентами». Направлений работы было много. Габи повезло – она попала к тем, кто изучал психическое.

Но повезло ли?

Молодая женщина стряхнула с себя оцепенение и сделала шаг в новую жизнь. Ее ждал главный врач для последних инструкций, ждал отдел кадров для подписания документов. А дома ждал муж. Глубокий вдох. Выдох.

Здравствуй, Спутник-7, город тревог, достижений науки и обмана. Город, построенный на крови, страданиях. Город, в катакомбах под которым когда-то почти что свершилась история.

Позже

Темно-синие глаза мужа смотрели на нее с любопытным вниманием, свойственным ученым. Дэвид никогда не выбирал между семьей и призванием. Габриэла и не требовала от него невозможных решений. Он был молодым врачом в концлагере, сбежал и вернулся туда в составе отряда направляющихся в Берлин советских воинов. И вытащил ее из клетки. Его теплые руки сохранили ее сердце, а беспрецедентная синева – она больше ни у кого не видела таких глаз, одновременно холодных и внимательных, пытливых и ласковых, – смягчила омертвелую душу.

Ей было двенадцать. Ему – двадцать два. Она – заключенная. Он привел в лагерь солдат и помог им зачистить каждую комнату, каждый уровень бесконечной бездны катакомб лабораторий. Он спас их всех. Как сумел.

Это было давно, пятнадцать лет назад, но обостренная возвращением в город память терзала Габриэлу каждую секунду. И только сейчас, спрятавшись от всего мира в теплых руках мужа, молодая женщина закрыла глаза и позволила себе глубокий осторожный вздох. Тихо-тихо. Ведь никто и никогда не должен услышать, что тебе больно и страшно. Твои эмоции – твои убийцы. Ты должен их скрывать от всего мира. Кроме Дэвида.

Она коснулась каштановых волос мужчины, потянула за кончики, и он с тихим смешком опустил голову, позволив себя поцеловать.

– Прости, – прошептал он.

– Я понимаю.

– Не понимаешь. Мы могли уехать в Штаты. Я мог уехать и забрать тебя с собой сразу после Капитуляции.

Мог. И тогда поставил бы на себя вечное клеймо, смешав свое имя с именами ученых Третьего рейха, которые нашли себе защиту под пестрым звездным флагом.

– Мы там, где должны быть, Дэвид.

– Мы там, где должны быть. И ты должна знать.

Она подняла глаза на мужа. Светлые волосы упали на лицо, но Габриэла не обратила на это внимания. Ее занимало только одно – то, что он сейчас произнесет. Сердце остановилось, губы приоткрылись. Женщина ждала.

– Они возобновляют эксперимент, – чуть слышно прошептал Дэвид. – Я встречался с Нахманом-младшим. Финансирование выделено, работы запущены. Ищут специалистов с нужными профилями.

– И ты?

Он покачал головой.

– К счастью, у меня другая специализация. Но нашу лабораторию перевели. На уровень глубже. Так я и узнал.

Она отшатнулась и посмотрела на мужа с чувствами, отчаянно напоминающими ярость. И боль.

– Зачем ты сказал мне?

– Потому что мы договорились. – Его мягкий голос с еле уловимым акцентом, природу которого Габриэла так и не смогла разобрать за девять лет их брака, за всю подаренную им жизнь, привычно успокоил, охладив звенящие от напряжения нервы. – Сейчас все иначе.

– И респонденты – добровольцы?

Он потупился.

– Не знаю, что происходит там. А у меня… Я работаю на другой стадии технологического процесса.

Габриэла медленно выдохнула и обхватила себя руками. Дэвид не шевелился. Он знал ее лучше всех в мире и понимал, когда не стоит разрушать монолит ее одиночества. Она боролась с эмоциями внутри себя. Как делала всегда. С помощью чего смогла выжить в аду.

– Дэв…

– Да?

– Я люблю тебя. Делай что должен.

Женщина протянула руку, и хрупкие пальчики с аккуратным кольцом на безымянном скрылись в его ладони. В комнате повисла тишина. Но теперь она не звенела, не разрушала, а созидала, огораживая двоих от изменившегося мира. От мира, где всегда есть секретные лаборатории, от мира, где всегда идет борьба за мощь и власть. И ученые находились на острие этой борьбы. Так было всегда. И так будет всегда.

А каждый живет так, как умеет.

II

После Второй мировой войны

Любовь.

Нежность.

Преданность.

Тяга.

Влечение.

Все это убивалось в лагерях. Все это выжигалось каленым железом, души опустошались. Если твое созревание проходило в аду, ты либо погибал, либо сам превращался в черта. Но почему-то именно те, которые прошли вместе лагерь, те, кто смог выжить в чудовищных условиях, те, кто умудрился стать той самой погрешностью, статистическим отклонением, обещавшим жизнь, сплетались друг с другом в плотный клубок, в котором они уже неотделимы один от другого, в котором каждая мысль является продолжением мысли партнера.

Можно долго говорить о любви. Еще дольше – о необходимости идти вперед несмотря ни на что. Еще дольше – о справедливости. Только вот Нюрнберг показал, что справедливости не существует. Это фарс, который разыграли, чтобы утихомирить массы, бросили косточку советскому красному медведю, чтобы примирить вождя с тем, что почти все нацистские ученые, имевшие вес в научном мире, обрели покой на западе, за океаном. И покой не в том смысле, в котором стоило бы. Ученые получили защиту. А в Спутнике-7 произошло невиданное: все те, кто трудился в лабораториях, избежали наказания. Их дела даже не разбирали. То ли потому, что свидетельств оказалось недостаточно, то ли потому, что по сравнению с лагерями смерти, по сравнению с Аушвицем Объект казался белым пятном на кровавой карте Третьего рейха. И его просто упустили из виду.

Только вот те, кто был вынужден находиться там, работать там за ломтик хлеба и вонючую похлебку, из-за которой отекало тело, лишенное питательных элементов, те, кого заставляли фиксировать показатели других, когда-то близких, а сейчас совершенно чужих людей, те, кто скрупулезно выполнял свою работу, всегда выбирая между трудом и смертью труд, ведь этот инстинкт невозможно победить, думали иначе.

Даже если ты не ребенок, видя свою мать, теряющую жизненные силы и разум, вглядываясь в нее, чтобы запечатлеть все до последней детали, начнешь терять связь с реальностью. Ты будешь жить надеждой на человеческий суд. Ты будешь жить ожиданием, следить за каждой строчкой процесса над врачами Третьего рейха. И твое сердце разобьется снова, когда вердикт будет означать лишь одно: ты остался один на один с памятью. Ты остался один на один с болью.

Ты остался один на один с необходимостью принести в этот мир немного баланса.

Или не один. А с тем, кто прошел через то же, что и ты. Кого ты обрел в аду, кто вывел тебя к свету. Или ты его. Твой партнер.

И в глазах этого самого близкого, такого же израненного, уничтоженного человека ты прочтешь ответ на свой главный вопрос: что делать дальше? Стоит ли вообще что-то делать? А потом, спустя несколько лет, будет этот первый шаг. Случайность. И один из ведущих врачей лаборатории, старик Стивен Нахман, погибнет, поскользнувшись на разлитом кем-то маслянистом реагенте и ударившись виском о столешницу. О самый ее угол. Безвредный на первый взгляд – как и опыты, которые проводил этот ублюдок в своих лабораториях, – но такой смертоносный. И вечером, вернувшись домой, вы посмотрите друг другу в глаза, как делали это всегда, еще там, общаясь одними лишь взглядами. И поймете, что любая случайность – это начало осознанного пути.

Но эта «случайность» на самом деле была тщательно спланирована, даже если никто из вас это не осознавал. И в этот момент, когда остался позади Нюрнберг с его фальшивыми приговорами и бесполезным государственным правосудием, в этот момент, когда смерть главного ученого Объекта прошла мимо внимания полиции и общественности, ты понимаешь, как жить дальше. Ради чего. И ты принимаешь на себя роль, которую тебе предназначила судьба. Потому что иначе не сможешь.

Ради матери, которая в итоге умерла у тебя… нет, не на руках. Ведь прикоснуться к ней означало лишь одно – неминуемую смерть. Ради глаз десятков и сотен людей, запертых в подземелье с психопатами. Ради твоего близкого человека и тебя самого, потому что иначе невозможно дышать.

Ты иначе не сможешь, не сможешь жить в старом мире, который держится на кровавых нитях, кое-как скрепляющих реальность. Мир перевернется.

И ты совершенно по-другому оценишь эти понятия:

Любовь.

Нежность.

Преданность.

Тяга.

Влечение.

Жизнь.

Месть.

Возмездие.

III

1961 год

Спутник-7

– Как же я устал от этих бесчисленных внутренних проверок.

Дэвид прикрыл глаза, опустил затылок на подушку и потер переносицу. Габриэла молча провела кончиками пальцев по обнаженной груди мужа. Он редко делился эмоциями, предпочитая проживать сложные моменты в одиночестве, но после смерти одного из ученых руководство лаборатории будто сорвалось с цепи. Несчастный случай не вызывал сомнений, никого не обвинили в убийстве, но контроль за техникой безопасности усилили. Прилетело даже отделу Дэвида.

– Сегодня они ввели новый распорядок: специально назначенные сотрудники обязаны обходить лаборатории каждый час, независимо от расписания экспериментов. Как это коррелирует с внутренними протоколами безопасности, спросишь ты? Никак. Они противоречат друг другу. Эксперимент может идти сорок минут или час и пять минут. И во время него в некоторые помещения доступ запрещен даже старшим лаборантам. Так вот теперь у нас администраторы выше этого. Ох, Габи, прости. Я не должен выливать на тебя эту ерунду. Что у тебя на работе?

Она неуверенно пожала плечами. Что у нее на работе? Что у нее может быть в таком городе? Ну, кроме производственных травм, которые из-за секретности до больницы «не довозят»?

– Сопливые носы, больничные и аллергии. Здесь много аллергиков, знаешь ли.

Дэвид хмыкнул.

– Действительно. Тебя что-то тревожит?

Больше всего Габриэлу тревожила простая мысль о неполноценности их семьи. Но перекладывать на мужа собственные страхи, что она никогда не сможет стать матерью из-за проклятых экспериментов, которые коснулись ее, пусть и совсем чуть-чуть, но смогли нанести вред если не телу, то душе, она не хотела. Габриэла с детства привыкла справляться сама. Когда ты проходишь через ад и выживаешь, когда ты взрослеешь в концлагере, когда, проведя там несколько лет, ты попадаешь в атмосферу тепла, ты не можешь в это поверить. Много лет она просыпалась с глухим криком.

Освободив девочку из лагеря, Давид сумел найти для нее приемных родителей и избавил исстрадавшуюся душу от гнета сиротства. Но даже теплый дом, еда, задушевные разговоры и маленькая сестра не помогали Габи так, как этот синеглазый парень, который от встречи к встрече становился все серьезнее и крепче. Его тщедушная после войны фигура обретала мощь, взгляд становился глубже, из него постепенно уходила обреченность.

Они поженились, когда Габриэле исполнилось восемнадцать.

Прошло уже много лет. Слишком много лет. Но упрямый организм отказывался зачать ребенка. Дэвид и Габриэла не говорили об этом. А, наверное, стоило поговорить. Ей тридцать. Давно пора рожать.

– В этом городе что-то стали часто гибнуть люди.

Взгляд темно-синих глаз мужа остановился на ее лице. Дэвид неожиданно посерьезнел, как будто сам не догадывался о такой простой вещи. Или привык к смерти так, как и все, прошедшие через войну.

– Действительно.

– Как будто кто-то старательно отводит внимание от главного.

– Милая, не читай больше Агату Кристи.

Габриэла улыбнулась, но в этой улыбке не было ни грамма веселья. Впрочем, муж тоже не смеялся. Он подтянулся, сел в постели и тяжело привалился к спинке кровати. Взъерошил густые волосы и посмотрел на жену серьезным холодным взглядом. Привычным холодным взглядом ученого. Никаких эмоций, только внимание. Расчет. Она давно привыкла не принимать подобное на свой счет.

– Или ты права? – вдруг спросил он. – Десять лет назад в лаборатории трагически погиб отец Арнольда Нахмана. Говорят, он поскользнулся на реагенте. Потом смерть коснулась всех руководителей. Да… Эскотт, Фир.

– За десять лет – это нормально.

Дэвид прикрыл глаза.

– Да, но все умирали в контуре лаборатории. То сердечный приступ, то несчастный случай.

– Теперь, кажется, тебе стоит отложить в сторону детективы, милый.

Она потянулась к нему с поцелуем, но Дэвид отстранился.

– А что, если все это не случайно?

Габриэла обхватила себя руками. В теплой квартире стало до дрожи холодно, а в глазах любимого человека не находилось той нежности, которая помогала выживать. Ее словно отшвырнули во мрак лаборатории. Только совсем другой. Наверное, не существует лекарства от памяти. В эти минуты Габи искренне завидовала людям, способным забывать, и искренне мечтала о том, чтобы кто-нибудь научил ее не чувствовать.

Дэвид, будто опомнившись, привлек жену к себе и погладил по волосам, пропуская светлые пряди меж пальцев.

– Прости, – прошептал он. – Я просто устал. Ты идешь в науку, чтобы работать. А вместо этого каждый день сталкиваешься с чудовищной бюрократией и думаешь, выживешь или нет.

– Дэвид?

– Да, милая?

– Я так хочу, чтобы у нас была настоящая семья.

Он замер. Она тоже. Зажмурившись, сомкнув губы. Вжавшись в него в поисках тепла и поддержки, в поисках спасения, которое только он мог ей дать. В ожидании негодования. Или, чем черт не шутит, возмущения. Или прикинется, что не понимает? Но ее муж был не таким. Она выбрала этого мужчину, не имея других вариантов, но никогда – ни разу в жизни – не позволяла себе мысли о другом. Почему она боится?

Потому что не умеет не бояться? Потому что все, что касается личного, обнажает слабость? Габриэла умела сосредотачиваться на работе. Ее не пугали стресс, кризисные ситуации, смерти пациентов. Но дома она становилась собой.

Война закончилась семнадцать лет назад.

Но Габриэла еще была на войне.

– Возьму отпуск. Пройдем обследование.

– Оба?

– Конечно. Ты же врач. Должна понимать, что ты… – Он задохнулся и замолчал. Габриэла подняла голову и посмотрела на Дэвида глазами, полными тоски. Муж обхватил ее лицо ладонями и приблизился, разделяя ее дыхание и замыкая на себе всю ее вселенную. Это мгновение могло все испортить. Или все спасти. – Ты не виновата. Возможно, наш ребенок просто ждет подходящего момента, чтобы прийти в этот мир.

– Дэвид…

Слезы так и не скатились по щекам. Габриэла замерла, плененная его взглядом, согретая руками, дыханием и обещанием в неспокойных глазах.

Когда вокруг творится черт-те что, человек сосредотачивается на себе. Она сделала именно это.

IV

1962 год

Спутник-7

Черт.

Черт.

Черт.

Вот что значит заиграться, попутать берега. Десять лет чувствовать опьяняющую безнаказанность, делить успехи с любимым человеком, а потеряв этого человека, начать совершать ошибки. Теперь арест – дело времени. Но мы не закончили! В лаборатории работал не один десяток псевдоврачей, которые прекрасно устроились тут даже после Нюрнберга.

Тем более после Нюрнберга.

Они работали, получали деньги, строили планы, скрещивались между собой, уезжали из агломерации, возвращались, приводили с собой новых жен и мужей, незаконных и законных детей. Мы не успевали следить за этим почкованием, но скрупулезно вели хронологию. Фиксировали цели.

Эти твари недостойны жизни. Они не должны существовать. Они не имеют права дышать. Они, их дети, внуки, правнуки, братья, сестры. Кары правосудия не последовало, небесная – слишком мала для того зла, которое они совершили.

Все поколения. Выжечь, как прошлогоднюю листву. Без возможности восстановления.

Мне с грустью вспоминались моменты, когда все планировали вдвоем. Каждый «несчастный случай» в лаборатории и городе был продуман до деталей. Пару раз удалось подстроить мнимый отъезд жертв и скрыть тела в густом ельнике близ Спутника-7. Пару раз смогли имитировать инфаркт или инсульт. Мы перебирали инструменты, пользуясь доступом в лаборатории.

Мы были всесильны. Но не испытывали радости. Лишь мрачное удовлетворение. У нас появился свой ребенок – и стало сложнее. Ребенок не входил в планы, но сразу после Процесса мы сказали друг другу, что должны привести в свет того, кто в случае чего продолжит наше дело.

И оказались правы. Лишившись поддержки, немудрено наломать дров. Именно это и произошло. Неосторожные убийства должны были рано или поздно вывести на меня. Следовало все изменить – перекрыть следствию кислород, остаться в тени.

В голове медленно созревал план. Мне доверили важный проект, и мне удалось придумать, как его завалить. После такого краха в многомиллионном испытании немудрено покончить с собой. На это никто не обратит внимания. Ведь правда?

Я услышал тонкий детский голосок. Ребенок. Наше дитя. Потерять сначала одного родителя, потом другого. И продолжить великую миссию, но без ошибок – возможно ли это? Но при взгляде в эти слишком взрослые и слишком холодные глаза сомнения улетучились: это наш ребенок, наша кровь.

Некоторое время спустя

Держа пистолет в руке, я смотрел в глаза собственному ребенку, не чувствуя ничего, кроме усталости и горечи – не успели, не закончили. Произнося последнее наставление и нажимая на курок, я вдруг подумал о том, что именно сейчас, именно этими действиями закладывая именно такую травму, я делаю невозможное: создаю существо, у которого не будет якорей, ограничений, блоков. У которого нет нашей боли, но есть наш огонь.

Оно лишено всех слабостей обычного человека.

Это существо всесильно.

И за миг до того, как пуля прошила череп, я улыбнулся. Своему ребенку. В последний раз.

«Никому никогда не доверяй. Научись влиять на людей. Строй свою империю. Не ищи счастья, а ищи власть. И не дели ее ни с кем».

V

1962 год

– Здоровы?

Габриэла с недоверием посмотрела на врача, который раскладывал перед ней результаты анализов.

– Здоровы, – кивнул он седой головой. Такой же изрезанный, израненный войной, как и все люди, чудом выжившие. Все его ровесники. Профессионал. Лучший из тех, до кого удалось дотянуться.

– Но… – Дэвид помолчал, подбирая слова.

Врач бросил на него осторожный взгляд поверх очков, и муж сжал холодные пальцы Габи в бесплодной попытке передать ей часть своего тепла, силы и уверенности.

– Но почему?

– Слишком много стресса, слишком много мыслей, смею предположить, – после паузы отозвался доктор. – Вы работаете в больнице. Если хотите изменить свою жизнь, попробуйте поменять профессию. Чем бы вы хотели заниматься?

Из глаз Габриэлы брызнула жгучая влага. Она зажмурилась. Этот мужчина, сам того не зная, вспорол самую больную, самую старую рану.

– До войны Габриэла занималась музыкой, – вдруг заговорил Дэвид. – Играла на скрипке. Ей было восемь, когда…

– И после концлагерей рожают, если не подвергались стерилизации! – с неожиданной жесткостью проговорил врач. – Я дам вам контакт знакомого специалиста. Его зовут Луи-Мишель Бальмон. Он учился у Фрейда, посвятил себя психоанализу. В тридцатые уехал в Штаты и вот недавно вернулся и обосновался в Марселе. Поговорите с ним. Я не психоаналитик, но думаю, что все дело в голове.

– Пытаетесь сказать – я не хочу ребенка?! – вскрикнула Габриэла. Дэвид сильнее сжал ее руку, успокаивая. – Очень хочу, – уже не обращая внимания на слезы, продолжила она. – Больше жизни хочу. Но я дала слово помогать людям.

– Чтобы помочь кому-то другому, начните с себя. И не мне вам рассказывать о животворящей силе музыки. Если вы скрипачка, если вы играли, вернитесь к себе, Габриэла. Хотя бы попробуйте.

– Милая, я смогу нас прокормить, – чуть слышно сказал Дэвид. – Возьму еще один проект, поговорю с Нахманом.

– Я встречусь с этим вашим Бальмоном, – заявила она без паузы. – Но только потому, что вы не смогли помочь.

Доктор развел руками.

– Вы совершенно здоровы. Физически. На удивление – с учетом того, что вам пришлось пережить.

Габриэла вскочила.

– Они никогда не истязали мое тело так, как это делали в других лагерях. Не подсаживали вирус, не отрезали ноги, не стерилизовали, не делали ничего из тех ужасов, которые так любят обсуждать в кулуарах. Это была лаборатория другого толка. Знаете, чего они хотели?

– Габи…

– Помолчи, Дэвид. Если Нюрнберг не соизволил коснуться темы Объекта, не значит, что его не было. Так вот, доктор. Они искали способ через гипноз и манипуляции, через психологические эксперименты, депривацию и терапию научить человека не чувствовать. Чтобы сделать из него идеальный инструмент. А на самом деле искали способ создания социопатов в лабораторных условиях.

– Получилось?

– Ну, я же люблю своего мужа, – с неожиданной холодностью парировала она, положив пальцы на плечо так и не поднявшегося Дэвида. – Значит, не получилось.

– Или наоборот, – пробормотал себе под нос врач.

– Или наоборот. Спасибо, что уделили время.

– Габриэла?

Женщина замерла, так и не сделав шаг к двери. Слышать свое имя в устах постороннего мужчины было странно. Никто не звал ее по имени. Только Дэвид. Как будто только у мужа оставалось право прикасаться к святая святых – к той части ее души, которая не успела омертветь.

– Вы справитесь.

– Спасибо, доктор, – взял слово Дэвид, поднимаясь. – За консультацию и рекомендацию.

Некоторое время спустя

Луи-Мишель Бальмон Габриэлу покорил. Крепкий старик с черными с проседью волосами и изрезанным морщинами лицом, которое невероятным образом сохранило отпечаток благородства. Очень холодные и цепкие серые глаза смотрели странно, слишком светлые, слишком металлические. Тонкие губы сжаты в линию. Пиджак, рубашка. Брюки.

Они проговорили ровно пятьдесят минут, после чего Бальмон сообщил об окончании сессии и пригласил ее на следующую. А затем еще и еще… Слезы пришли через несколько месяцев. В некоторые встречи Габриэла не говорила – только плакала. Плакала, омывая изможденную душу. Вспоминала детство, родителей, сестру, которая была старше и которой повезло меньше, когда город перешел под управление нацистов, маму, которую утащили в Освенцим. Позже Габриэла узнала – та не прошла первичную селекцию.

Слезы.

Кто бы мог подумать, что она снова сможет плакать.

Она ездила к Бальмону каждую неделю, пользуясь льготами мужа и теми накоплениями, которые удалось собрать. А потом Спутник-7 всколыхнула новость о самоубийстве, которого никто не ждал. Один из коллег Дэвида из лаборатории застрелился на глазах у ребенка. Быстрое расследование показало – он не справился с нагрузкой. Потеряв жену, начал допускать ошибки и в итоге практически уничтожил перспективный проект.

Но это же не повод для самоубийства?

Или повод?

Стоя под проливным дождем и глядя на то, как простенький темный гроб опускают в каменную землю, Габриэла думала о том, что она всегда была в шаге от смерти. Но почему-то выживала. Благодаря Дэвиду. И себе. В тот же день ночью, плавясь под нежными и требовательными руками мужа, в очередной раз раскрываясь ему навстречу, обнажая кровавые ошметки собственной души, она поняла, что нужно делать.

На следующий день в их доме появилась скрипка.

Глава третья

Боль отрезвляет

I

Спустя 7,5 месяцев после аварии

Март 2005 года

Треверберг

На лбу выступили бисеринки пота, но Аксель упрямо шел по беговой дорожке, стараясь не обращать внимания на стреляющую во все части тела, сводящую с ума боль. Утяжелители на голенях казались неподъемными, каждый шаг давался с трудом. Бегать Грин еще не мог. Ему запретили работать с тяжелым весом. Его лишили спарринга. Оставались стрельба, дорожка, плавание и снова дорожка. Через боль, страх и навалившееся с новой силой одиночество, в котором Грин привычно черпал силу.

После того, как в команду влился Туттон, стало легче и сложнее. Николас сторонился людей, погружаясь в материалы. Грин бесился, стремясь как можно быстрее раскрыть дело, хоть и понимал, что текущее расследование не похоже на все, что было до него. Стич уехала куда-то на Ближний Восток по вызову Клиффорда.

Эдриан Клиффорд, военный, человек исключительного ума, оказался одним из руководителей Агентства – специальной организации, фокусирующейся на разведке и контразведке в тех случаях, когда требуются сверхсекретность и отсутствие аффилированности с каким-либо государством. Грин познакомился с ним почти двадцать лет назад, когда подписал контракт с Министерством обороны Треверберга, оказался в армии, а потом был переведен в засекреченный отдел быстрого реагирования. Клиффорд руководил группой из тридцати человек, разрабатывал операции, управлял всеми процессами, связанными с базой и логистикой. Очутившись на гражданке, Грин допускал мысль, что рано или поздно снова столкнется с бывшим шефом, но не сумел предсказать появление Клиффорда в конце расследования дела об убийстве Анны Перо.

Впрочем, шеф появился год назад, перевел Грина из полиции в Агентство и снова исчез. Господи, как летело время.

Еще никогда детектив, привыкший, что даже самое сложное дело не занимает у него больше нескольких месяцев, не чувствовал себя таким бесполезным.

Шаг.

Боль раскаленной лавой разлилась от правой ноги до сердца, в висках вспыхнуло.

Еще шаг. Как он до сих пор умудряется дышать? Еще.

Семь с половиной месяцев назад на него организовали покушение. Что спасло его жизнь? Бдительность Стич – непредсказуемая переменная. Экипировка – предсказуемая переменная, потому как если нападающие установили маршрут, должны были знать и то, в чем именно ездит Грин.

Вероятность два. Засада была предназначена не ему. Некоторое время назад вокруг коттеджей начали появляться натянутые лески. Местным жителям не нравятся мотоциклисты и квадроциклисты, приезжие, которые мусорят в лесах. Это уголовное дело, но никого не поймали.

Можно ли верить в подобные совпадения?

Нет.

Шаг.

Солено-горькая капля пота скатилась по щеке и коснулась уголка губ. Грин встряхнул волосами, но продолжил идти. Мышцы жгло так, будто он пробежал марафон. А он всего час прихрамывая ходил по дорожке, передвигаясь с черепашьей скоростью.

Что предшествовало покушению? Грин был во Франции, поднимал старые дела. Не без удивления обнаружил, что вся семья Перо умерла. Ее родители и брат, который был старше на несколько лет, ушли в другой мир в разное время, Анна осталась одна вскоре после замужества. Эта информация попала к нему случайно. Скорее из любопытства он решил узнать побольше о женщине, которую когда-то любил и которая год назад лишилась в Треверберге жизни и лица[1].

Итак, он находился во Франции. Вернулся. Они проводили повторный анализ доступных дел, собирали информацию по всей Европе. Искали зацепки. Переключились на анализ суицидников.

Шаг. Еще шаг.

Он был во Франции. Вернулся. И через две недели едва не погиб. Пролежал в коме. Началось восстановление.

Шаг.

Телефон, который лежал на панели, тихонько пискнул, экран вспыхнул, оповещая о полученном сообщении. Аксель вздрогнул и выключил спортивный аппарат. Сделал несколько вздохов, чувствуя, как дрожат мышцы. Но то, как повело себя сердце, не шло ни в какое сравнение. Оно будто остановилось, из легких выбило воздух. Сосредоточенный на расследовании, Грин оказался совершенно не готов к вмешательству личного.

Теодора Рихтер

«Нам надо поговорить».

Он поставил таймер на тридцать минут, снова включил дорожку и продолжил занятие. Всколыхнувшуюся боль пришлось заблокировать так же безжалостно, как и слабость измученного травмами и нагрузками тела.

Потом. Не сейчас.

Шаг.

Теодора Рихтер

«Я продаю бизнес».

К чему ему эта информация? Она ему доверяет. От этой мысли стало неоправданно, почти незаслуженно тепло. Грин скупо улыбнулся, но тут же стер с лица улыбку. Какое он имеет право…

Теодора Рихтер

«Кажется, я все поняла».

Он отключил виброрежим и перевернул телефон экраном вниз.

Эта женщина тонко чувствовала его состояние и появлялась каждый раз, когда любое слово достигало цели. Любое. Даже ничего не значащее. Эти сообщения вроде бы не несли смысловой нагрузки. Но до Грина не сразу дошло, что на самом деле они означают. Продает бизнес?

Что?

Он спрыгнул с дорожки, чуть не взвыл от боли, но проигнорировал ее, взял телефон и набрал номер.

– Что ты сделала? – угрожающе спросил Аксель, как только Теодора ответила на звонок.

– Продала часть бизнеса, – невозмутимо отозвалась она.

– Часть?

– Почти весь.

– Господи, зачем?

Ее смех застал его врасплох. Грин ошалело замер, прижимая трубку к влажной коже и прикрыв глаза. Голова кружилась, его вело. Ноги подкашивались. Но он стоял, наклонившись вперед, опустив свободную ладонь на поручень беговой дорожки. Стоило радоваться, что этот зал предназначен только для агентов. А они бывают в штабе редко, и никто не видит его таким.

– Ну, ты мне позвонил, Аксель. Сам.

– Господи, Теодора, вы не понимаете, что рядом со мной находиться опасно?

Он выдал эту фразу на одном дыхании и замолчал. Они уже столько раз меняли «ты» на «вы» и обратно, что Аксель запутался. Рихтер не спешила говорить. Он слышал лишь ее легкое дыхание. Так и стоял, прикрыв глаза и вслушиваясь в эти звуки, как будто они могли в любой момент оборваться. А он видел уже столько смертей.

Хватит ли духу пережить еще одну?

– Это единственная причина? – глухо спросила Теодора. Веселости в ее тоне как не бывало.

«Ты не объясняешь, поэтому она не понимает, Грин», – вдруг прозвучали в голове слова Карлина. А ведь и правда. Кажется, он впервые озвучил ей эту простую мысль, такую понятную, естественную, что сам осознал ее до конца только сейчас.

В груди стало тесно.

– Давай поговорим! – вдруг взмолилась Теодора. С нее слетела ледяная маска.

Идиот. Эта женщина давно открыла ему свою слабость. Саму себя. Может, потому, что рядом не было никого другого. Или потому, что ему искренне наплевать на количество нулей на ее банковском счете. Или потому, что…

Проклятие.

– Извините… – Он ненавидел свой хриплый, уставший и злой голос. Ненавидел самого себя в этот момент, но не умел по-другому. Он разучился вести себя по-другому. – Мне нужно идти.

Но Грин не отключился. Всегда обрывал разговор, а сейчас чего-то ждал. Медленно открыл глаза и посмотрел в окно на густой лес. Штаб-квартира Агентства располагалась за городом с противоположной от Спутника-7 стороны. Ели и сосны роскошно выглядели в любое время года и позволяли спрятать от излишне любопытных глаз практически любые объекты. Удобно. Практично. Привычно.

– Знаешь, Грин… – В ее голосе прорезался металл. – Я сама в состоянии себя защитить. И если ты ведешь себя как последняя скотина только потому, что я…

– Мисс Рихтер, – прервал он, – в прошлом году я вытащил вас из лап вашего собственного партнера.

Это было жестоко, даже подло. И она поступила так, как должна была.

Короткие гудки.

Аксель запрокинул голову, отвел от лица влажные светлые пряди и прикрыл глаза. Все-таки душевная боль намного сильнее физической. И в какой-то момент ее невозможно заглушить. Даже сломанная нога и рука, раздробленное колено или продырявленное легкое не способны отвлечь внимание от ада, в который тебя затягивает, когда распадается на составные части душа.

Он вернулся на дорожку, назначив себе штрафное время.

Шаг.

Теодора – исключительная женщина, которая должна, просто обязана быть счастлива.

Шаг.

Все, кого он любил, умирают.

Шаг.

Он понятия не имеет, кто стоит за десятками преступлений, но уверен, что эта сила существует. Он чувствует чужую волю.

Шаг.

В опасности он сам. В опасности те, кто ему дорог.

Шаг.

Он оказался прав: смерть Туттонов – не случайность.

Шаг.

Смерть всей семьи.

Шаг.

Той части семьи, которая имела отношение к семейному бизнесу.

Шаг.

За две недели покушений на Ника не было. Почему-то казалось, что при желании Кукловод смог бы его найти. Но охрана не установила слежку и не выявила ни одного подозрительного лица рядом с домом или на маршрутах. И это само по себе подозрительно.

А что, если?..

Шаг.

Сорвав телефон со стойки, Грин набрал номер Николаса. Дорожку агент не остановил. Криминалист ответил не сразу.

– Да?

– Чем занимается корпорация твоей семьи?

– Много чем.

– Если наложить твою семью на список жертв, картина меняется?

– Я пока не нашел подтверждения, но мне кажется, что да. – Голос Николаса звучал устало. – Хотя люди в списке имеют опосредованное отношение к науке.

– Проверь семью Перо. Они все умерли, включая Анну. Чем занимался ее отец? Дед?

Ник помолчал.

– Сделаю.

Аксель отключился. Какая-то мысль не давала покоя, но ему никак не удавалось ее ухватить. Они точно знали, что Кукловод действует не один десяток лет. Пытались строить портреты, искали связи и не находили. Что, если жертвы выбраны не в момент убийства? Что, если есть список и кто-то идет по этому списку? Что, если связь надо искать в далеком прошлом жертв?

Ему уже приходило в голову, что не все собранные в серии жертвы – цели Кукловода. Как же он действует?

Он подталкивает к убийству тех, кто рано или поздно сам пришел бы к этому. По меньшей мере именно такая схема вскрылась в прошлом году во время расследования смерти Анны Перо. Та же логика подтвердилась сейчас, когда взяли любовницу Эрика Туттона. Значит, чисто теоретически, его действительно интересует только одна жертва из череды. Потому что если человек начал убивать по своей воле (ну почти), он не остановится.

Карлин ответил на звонок не сразу. Пришлось набрать во второй раз. Грин, увлеченный новой мыслью, уже не чувствовал боли, бодро вышагивая по дорожке. Его трясло от другого. От ощущения близкой разгадки. Может, и не близкой. Но все-таки разгадки.

– Что случилось? – спросил Карлин.

– Боль отрезвляет, – заявил Грин. – Мы неправильно группировали дела.

– Та-а-а-к, – протянул Марк. Послышался звук закрывшейся двери. – Выкладывай.

– Если Кукловод действует, используя латентных убийц и выводя их жажду убийства из бессознательного в реальность, он не сможет ее контролировать. Никак. Человек уже начал убивать. Теоретически его можно направить на определенную жертву. Но только в начале. Или в удобный момент, в котором еще сохраняется влияние или его можно укрепить.

– Что ты хочешь сказать?

– Я хочу повторить, что из собранных дел надо выбрать те, которые нужны самому Кукловоду, и те, которые нужны убийцам. Помнишь, мы в прошлом году говорили, что убийство Анны Перо подготовлено, спланировано. В него буквально душу вложили. Остальное происходило по инерции. И несмотря на то что все пошло не по плану, цель достигнута. С Анны содрали лицо. Картинка сложилась. Остальные трупы казались лишним звеном.

– Кроме Лорел.

– Да и с Лорел тоже. Тема двуличия, которую демонстрировали жертвы, казалась притянутой за уши. Ее задал Кукловод.

– Ради Анны.

– И с одним убийцей она сработала. А для другого стала рамками, которые его тяготили. И он их рушил, насилуя своих жертв.

Аксель, почувствовав, как сердце бьется где-то в горле, снизил скорость. Возбуждение, изношенность организма, который до сих пор не восстановился, лишили его сил. Но нужно идти. Еще несколько минут, потом душ и домой. Который час?

– В сериях нужно определить, кто главная жертва, кто второстепенные, – заговорил Марк. – Вы с Арабеллой проверяли теорию первой жертвы, но картина не прояснилась.

Не прояснилась. Аксель заявил о том, что первая жертва имеет ключевое значение, еще находясь в больнице. К сожалению, это не дало новой информации, нужно идти дальше.

– Для начала отделим одиночные трупы от серийных, – предложил Грин. – Потом проанализируем серии с точки зрения начала и конца. А еще. По каждой жертве нужно посмотреть генеологическое древо. Хотя бы на два колена. Родители, деды.

– Зачем?

– Не знаю, – признался агент. – Что-то мне подсказывает, что корень этого глубже, чем нам казалось.

Профайлер спорить не стал. Он отключился. А Грин почувствовал, как его отпускает. Впервые с начала расследования он ощутил эту приятную щекотку внутри. Он что-то нащупал! О чем-то догадался. Даже если он ошибся, важнее другое. Он снова чувствовал себя собой.

II

8,5 месяцев после аварии

Апрель 2005

Мягкая рука жены прикоснулась к его сухому и горячему лбу. Николас оторвался от документов и посмотрел на Лизу, привычно отмечая тень усталости под выразительными глазами. Жена не улыбалась, но улыбка затаилась в чувственном изгибе губ. Волосы собраны в простую прическу, несколько прядок падают на высокий лоб. Внешность Лизы была настолько благородной, что иногда Ник чувствовал себя рядом с ней крестьянином, несмотря на собственное высокое с точки зрения реалий Треверберга положение.

Машинально он протянул руку и коснулся ее щеки. Лиза прикрыла глаза. Между супругами велся молчаливый диалог. В ход шли фразы, взгляды, дыхание, разделенное на двоих… А на фоне – детский смех и плач, крики, грохот рассыпавшихся игрушек.

На фоне – жизнь. Семья.

Ник потянул жену за руку и усадил к себе на колени. Лиза хмыкнула. И в этом не было ни грамма жеманства. Только счастье. Зрелое, выстраданное счастье, к которому они шли не один год. Кто бы мог подумать, что его душа вынырнет из колючей брони? Кто бы мог подумать, что он, пройдя через весь тот кошмар, обретет себя?

Кто бы мог подумать, что решение отца их поженить, такое жестокое, такое резкое, окажется единственно верным?

Ник прижался губами к ее губам, вдыхая сладковатый аромат шелковистых волос. Лиза приглушенно застонала и вцепилась в сильные плечи мужа. Он бросил пить, занялся телом, собой. Помолодел лет на десять и вспомнил, что такое не иссушающая душу страсть, а глубокое искреннее влечение. Влечение к жене, в которой каждый день он видел самую красивую женщину на земле.

Лиза знала, когда можно прийти, а когда не стоит мешать. Ее нежные пальцы запутались в его волосах и слегка потянули, заставляя посмотреть в глаза.

– Тебе нужно поужинать, – пробормотала жена, пытаясь скрыть улыбку.

Вместо ответа он снова потянулся к ее губам, но был остановлен спокойным и уверенным жестом:

– Ты не выходил из кабинета десять часов. Ник. Дети забудут, как ты выглядишь.

Он тяжело вздохнул.

– Я должен…

– Ты не сможешь принести пользу следствию, если умрешь от истощения.

– Скоро приедет Грин.

– Еще один полуночник, – фыркнула Лиза и с неожиданной легкостью соскочила с колен мужа. – Пошли. Из криминалиста тебя превратили в аналитика.

– Ну-ну, скажи еще – в офисную крысу.

Она насмешливо взглянула на него через плечо.

– Не офисную и не крысу. Нечто домашнее и усталое.

Дети носились по гостиной, играя в пиратов. Норель устроилась на импровизированной мачте, а близнецы барахтались на полу, изображая матросов. Кажется, абордаж пошел не по плану. При виде отца все замерли и загомонили разом. Слов Ник не различал. Дети еще не вполне сносно владели речевым аппаратом, кто-то проглатывал «р», кто-то переставлял местами слова. Но говорить любили все. Удивительно, какими болтунами могут получиться дети у молчаливых родителей.

Кажется, Норель стала здесь своей. Близнецы буквально дрались за право помогать обретенной сестре, проявляя себя почти по-мужски. А она чисто по-женски назначала то одного, то другого главным защитником. Это было мило. И слегка пугало. Слишком разумна для четырех с небольшим лет.

– Я же говорила – он придет! – Норель спрыгнула на пол и помчалась к Нику.

Он, наклонившись, подхватил дочь на руки. Если бы у Ника спросили, в какой момент он полюбил свою жену, он назвал бы конкретный день: именно тогда Лиза приняла его дочь. Дочь от другой женщины, дочь, о существовании которой Николас не подозревал. Он поставил Лизу перед фактом, сообщив, что удочерит Норель, оформит все документы и даст ей свою фамилию. А та – приняла. И умудрилась не переносить внутреннюю боль, которую он причинял ей своими чувствами к другой, на ребенка. Эрик Туттон разрушил первый брак сына с помощью подкупа и своего влияния. И тут же заставил Николаса жениться на Лизе. Тогда Ник в равной степени ненавидел отца и жену. А та ждала. И дождалась.

Все это пронеслось в голове в момент, когда Ник поймал светлый, радостный взгляд жены. Прижимая дочь к груди, криминалист потрепал по голове подскочивших к нему близнецов и подошел к Лизе. Наклонился к ней и поцеловал. Им больше не требовалось слов для выражения чувств. Она прекрасно все знала сама. И до конца дней он будет делать все, чтобы никогда больше не причинить ей незаслуженную боль.

Ужин прошел за разговорами. Дети снова умчались в гостиную. Лиза рассказывала об очередном проекте, которым занялась, запертая в доме. Ник думал. И ждал.

Он позвонил Грину час назад и сказал, что нужно поговорить. Тот пообещал приехать. Нужно было подготовиться, составить речь. Но Туттон не мог заниматься этим. То, что он обнаружил, ковыряясь в прошлом Анны Перо, скорее напоминало шутку. Чью-то злую издевку. Потому что вскрывало совершенно новую линию расследования и до тошноты идеально складывалось с гибелью его собственной семьи.

К моменту, когда Аксель Грин появился на пороге дома, дети угомонились. Лиза открыла гостю, проводила в кабинет Николаса и ретировалась, оставив мужчин наедине.

– Спасибо за охрану, – сказал Ник невпопад.

Когда-то он тушевался перед известным детективом. Но тот Туттон-младший остался в Спутнике-7, у него больше не было права голоса.

Грин скупо улыбнулся. Темно-синие глаза смотрели привычно внимательно, зрачки больше не взрывались от боли. Аксель выглядел собранным и отчужденным – как всегда. И одновременно казался ближе, открытее, чем был на самом деле. Обманчивое чувство.

– Что тебе удалось найти?

Грин сдерживал нервозность, но она сквозила в голосе и скупых жестах. Он взял чашку с чаем, который принесла Лиза, и отвел глаза, сосредотачиваясь на себе.

– Анна Перо – младшая дочь в семье психиатров. Ее отца звали Жак Перо, он был известным специалистом как во Франции, так и за ее пределами. Мать – и вот это крайне интересно – британка. Урожденная Изольда Стоун. – Аксель вопросительно вздернул бровь, а Ник продолжил: – Обнаружив это имя, я не сразу понял, что к чему. Как ты знаешь, архивы сохранились не полностью, а некоторые вещи засекречены. Но Изольда тоже была психиатром. И в одной из работ, опубликованных на сайте Сорбонны, я нашел отсылки к работам ее отца Эдмунда Стоуна.

– Это должно мне о чем-то говорить? – негромко спросил агент.

– Тебе нет, – покачал головой Николас. – А вот тем, кто живет и работает в Спутнике-7 – да. Эдмунд Стоун был одним из партнеров моего отца. Это ученый из лабораторий. Психиатр.

– Твою ж…

– Именно. У нас горы трупов, но как минимум четыре из них связаны со Спутником-7.

– И это не бросается в глаза, потому что люди меняли фамилии.

– Да. – Ник улыбнулся. – Мы должны выяснить все про отцов и дедов наших жертв. Как ты и говорил. И знаешь, что самое интересное?

– Да?

– Эдмунд Стоун умер в Спутнике-7 в 1951 году. Архивы, как всегда, засекречены, но Лизе удалось найти заметку в местной газете о том, что город прощается с выдающимся ученым, который отдал свою жизнь на благо науки и умер по нелепой случайности.

– Случайности?

Ник взял со стола сигареты и прикурил одну. Предложил Грину, но тот отказался, покачав головой. Агент выглядел так, будто ему открыли дверь в святая святых. Николас буквально чувствовал, как молниеносно проносятся в его голове разрозненные факты и улики. Туттону понадобилось несколько недель, чтобы на примере Перо доказать связь со Спутником-7, которую он изначально почуял, стоило только получить доказательства, что его отец был убит не просто так.

И ревность больной девушки, ставшей исполнителем, тут ни при чем.

– Я помню разговоры в доме. Отец говорил, что в лаборатории периодически гибнут люди. Несчастные случаи списывали на переутомление. Работа была сложной. Но что, если…

– И тогда Кукловоду лет… сколько? Восемьдесят?

Ник сразу помрачнел.

– Не похоже.

Аксель пожал плечами, одновременно успокаивая и обрывая дискуссию. Нельзя отметать версии сразу. Каждую нужно проработать. Доказать. Или же опровергнуть. Именно в этом суть работы следствия: ты все время ищешь доказательства.

– Надо просто собирать информацию. Ты молодец. Спасибо. Мне нужно подумать.

Ник положил документы в сторону, в два вдоха прикончил сигарету и затушил ее в пепельнице. Такая стройная теория почему-то трещала по швам. Как он мог не подумать об очевидном? Если Кукловод убивал еще тогда – в Спутнике-7, в пятидесятые, он никак не мог вести деятельность в двухтысячных. Или мог? Какой-то исключительный старик. С другой стороны, психопаты зачастую стареют позже. Может, ничего еще не потеряно. Но на горизонте не было ни одно старика, кто подходил бы под портрет.

– Он какую-то секту, что ли, строит? – задумчиво проговорил Грин, вырывая криминалиста из панической задумчивости. – Имени себя. Делает все чужими руками. Метит в определенных людей. Стоун служил в Спутнике-7. Сначала погибает он. Потом… Что там с матерью?

– Умерла, когда Анне исполнилось восемнадцать. Авария.

Грин резко поднял голову.

– Авария?

– Ехала на автомобиле из клиники в Марселе в пригород и не справилась с управлением.

– То есть несчастный случай.

Ник устало пожал плечами. Силы утекали, и он пока не мог понять, к чему ведет Аксель.

– Ну, так написано в протоколе.

– То есть то, что похоже на несчастный случай, – сухо и почти недовольно проговорил Аксель.

Туттон, кажется, понял. И заглянул в документы.

– В 1986 году, когда Анне было двадцать восемь, умирает ее брат. Он увлекался альпинизмом.

– Дай-ка угадаю, – улыбнулся Грин.

– Да. Остался на Эвересте. А потом… Я нашел документы об аварии с участием Перо. Но Анна выжила. А потом…

– А потом подписала контракт и уехала в армию. В секретную группу. И Кукловод потерял след.

В кабинете повисла тишина.

– Это истребление, – негромко произнес Грин, глядя в никуда. – Он вырезает семьи. И ему плевать на время.

Нику стало не по себе. Неужели он, его жена, дети – все под угрозой? До сих пор? Ему казалось, они в безопасности, казалось, что самое страшное позади. Но после слов Грина волосы на загривке встали дыбом.

Он никогда еще не позволял себе так тупо ошибаться. Грин резко встал.

– Позвоню одному человечку, – сообщил он, принявшись мерить кабинет шагами. Хромота не прошла, но бывший детектив, кажется, ее не замечал. А Туттон ошеломленно молчал, прикованный к креслу новой реальностью, от которой так старался убежать. – Нам нужно больше данных. По меньшей мере теперь мы понимаем, что искать, – продолжил Аксель. – Кажется, пришла пора снова пообщаться с доктором Арнольдом Нахманом и получить максимальное количество доступных документов из Спутника-7.

– Он не даст.

Грин едко улыбнулся.

– Мне – нет. Но я знаю кое-кого, кому он не сможет отказать.

III

8,5 месяцев после аварии

– Уверена?

Рука Теодоры с перьевой ручкой, зажатой меж слегка вздрагивающих от напряжения пальцев, замерла над документом. Мисс Рихтер положила «Паркер» на стол и посмотрела на Эллу Уильямс. Любовница отца за этот месяц поразительным образом вошла в ее жизнь. Может, это последствие тоски по рано умершей матери, а может, попытка снова поладить с отцом, который казался счастливым впервые за много лет.

– Мы это уже обсуждали, – улыбнулась Тео и снова взяла ручку. – Уверена.

– Что ты будешь делать, не работая по шестнадцать часов в день?

О, она прекрасно знала, что будет делать. К тому же кое-что для души Теодора себе оставила. Размашистая подпись появилась на документе. Теодора подписывала лист за листом. Юрист проверял полноту заполнения и складывал бумаги в папку. Дороги назад не было. Нет, Тео не жалела. Или жалела? Почему самое сложное решение всегда касается личного? Строить бизнес легко. Чувствовать себя несчастной – легко. Доказывать всему свету, что она может, – тоже легко. Хотя на самом деле, конечно же, это адский труд.

Но нет ничего сложнее, чем необходимость развернуться лицом к самой себе, протянуть самой себе руку и наконец прислушаться к истинным желаниям. Осознать их она смогла с помощью Акселя. Хотя он, наверное, никогда об этом не узнает, а она не наберется смелости сказать, что он буквально вдохнул в нее жизнь.

– Вот и все, – с задумчивой улыбкой произнесла Теодора и почувствовала, как теплые руки Эллы обнимают ее за плечи.

– Твой отец будет в ярости.

Тео горько усмехнулась.

– Но вы же на моей стороне?

Юрист убедился, что с бумагами все в порядке, и удалился, оставив женщин наедине в вип-комнате ресторана, который с этого мгновения больше Тео не принадлежал. Равно как и 90 % бизнес-мощностей, построенных ею с момента возвращения в Треверберг. Она оставила себе клуб, где выступала когда-то Авирона. И один отель, в который наняла управляющего.

На вопрос Элла не ответила. Она взяла мундштук, маленькую сигариллу и элегантно закурила, распространяя вокруг себя вишневый дым. Теодора даже не поморщилась. Теперь, когда подготовка документов завершилась подписанием договора купли-продажи, она еще не могла понять, что чувствует.

Свободу?

Боль?

Одиночество?

Радость?

Наверное, все вместе по чуть-чуть. А еще целую бездну практически животного страха. Завтра не нужно вставать в шесть утра, чтобы один за другим перебирать отчеты по каждому направлению за прошлый день, а потом наносить визиты. Послезавтра тоже.

И это не отпуск.

– Миссис Уильямс…

– Тео, пожалуйста, зови меня по имени. Чувствую себя старой.

– Зачем вам мой отец?

Вопрос повис между ними, как дыхание в морозную ночь. Элла опустила руку с мундштуком, изящно коснулась кистью столешницы. Ее взгляд стал серьезным, а губы приняли странное выражение, в котором неуверенность сочеталась с упрямством. Как будто эта женщина боялась. Себя. Мира.

– Ты когда-нибудь любила?

Рихтер отвела глаза слишком поспешно. Не готова она к таким разговорам. Как будто сидит в школе перед учительницей, застукавшей ее за поцелуем с одноклассником. Кровь бросилась к щекам. Любила она? Она определенно что-то чувствовала. Ее привлекали многие мужчины, и некоторым из них она позволяла стать чуточку ближе. А одному однажды сказала «да» на вопрос, выйдет ли за него замуж. Тот брак был выгоден и удобен, а потенциальный муж, несмотря на чудовищную разницу в возрасте, будоражил и манил. Замуж она так и не вышла, устав закрывать глаза на бесчисленные измены. Была ли это любовь? Или Теодора заставила себя влюбиться, разгадав в этом мужчине достойную партию, которую наверняка принял бы Дональд Рихтер?

– Хотите сказать, что полюбили его? Ваша связь может его погубить. Ваш муж…

– Джонатан чудесный человек, – приглушенно прервала ее Элла.

– Не сомневаюсь. – Теодора кивнула, возвращая себе самообладание. – Но разводиться вы не будете. Оставаться женой министра здравоохранения, который на следующих выборах, скорее всего, будет баллотироваться в мэры, намного выгоднее, чем связывать свою жизнь с бизнесменом. Даже очень успешным.

Холеное лицо миссис Уильямс побледнело. Теодора ждала, что увидит на нем злобу или недовольство. Но нет. Элла выглядела подавленной. Она закусила губу, потом нервно докурила и принялась тушить окурок, как будто от его уничтожения зависела судьба человечества.

– Знаешь, Тео, – наконец произнесла она. – Чем больше ты работаешь, тем меньше чувствуешь. И в какой-то момент ты встаешь перед выбором: жить или притворяться. Я подумала, что рядом с Дональдом могу жить. Хотя бы попытаться. Мне плевать, сколько он зарабатывает, кем манипулирует и какой вес имеет в обществе. Тебе сложно слушать такое о своем отце, но он чертовски сексуальный, умный и интересный мужчина. И я удивлена, что он один.

– После смерти мамы не женился.

Тео снова отвела глаза, чувствуя привычную глухую боль, которая разрывала сердце каждый раз, когда Теодора вспоминалась мать.

– Вот видишь, – расслабленно улыбнулась Элла. – Тридцать лет траура по жене. Это же невероятно. Я такого раньше не встречала. А ты?

А она никогда не думала об отце как о мужчине. Как о деспоте и тиране – да. Как о человеке, который может решить любую проблему, – тем более. У него были любовницы, кого-то он даже знакомил с семьей. Но все это виделось ей настолько отдаленным, настолько холодным и театральным, что Теодора, да и Уильям, ее брат, не принимали любовниц отца всерьез. Женщины и женщины. Сегодня одна, завтра другая.

Кажется, с Эллой у отца все было иначе.

И он попал в тот замкнутый круг, который столь любит смаковать желтая пресса. Богатый любовник жены чиновника. Какой позор. Какая трагедия. Хотя нет. Почему именно трагедия? Фарс. Это слово больше подходит ситуации.

– Все-таки вы полюбили? – тщательно маскируя эмоции, спросила Теодора. – Моего отца?

Элла почти беспечно передернула плечами и спрятала мундштук в чехол.

– Есть вещи, которые просто случаются. Ты не можешь их контролировать – и не должна. Потому что они будут управлять тобой, жить через тебя и развиваться. Мудрый человек должен поймать точку невозврата. Я свою поймала. А ты?

– Все намекаете, что мне пора влюбиться?

– Не знаю. Но ты уже выглядишь как пойманный мотылек. Ты продала бизнес. Железная леди Треверберга отказалась от власти. Кто он, Тео? Кто этот мужчина, который заставил тебя пересмотреть свои взгляды?

Ее обдало горячей волной. Не справившись с эмоциями, Теодора обхватила себя руками и посмотрела Элле в глаза.

– У меня никого нет.

Лицо любовницы отца приняло ехидное, почти лисье выражение.

– Даже так. Неужели кто-то посмел разбить тебе сердце?

– Нет!

– Не буду лезть в душу, извини. Скажу лишь, что я рада, что ты так и не выскочила замуж за художника.

Мисс Рихтер медленно выдохнула и улыбнулась. Все-таки держать лицо она не разучилась. Ее губы тронула холодная улыбка.

– У меня никого нет, Элла. Все это я делаю ради себя.

По лицу мисс Уильямс скользнула тень.

– Надеюсь, ты не пожалеешь.

– Если пожалею, это будет только моя боль. Не обязательно пытаться ее разделить.

Их взгляды встретились, и в вип-комнате снова стало холодно. Теодора спокойно изучала Эллу, а та будто что-то искала в безупречном лице бывшей Железной леди Треверберга.

– Если вдруг захочешь поговорить – звони. А сейчас извини. Я должна идти.

Вечер того же дня

В студию она вошла ближе к полуночи. Все дела были закончены. Шаг сделан, и повернуть назад – даже если бы она захотела – никто не позволит. Есть та точка невозврата, которую невозможно отменить. Деньги за бизнесы лежали на ее счету. Управление передано. Это все.

И все, что могло сейчас ее стабилизировать, что могло дать уверенность в самой себе, находилось прямо перед ней. Джеральд крутанулся на стуле и привычно улыбнулся, обнажив ровные белые зубы. Этот оторванный от мира бизнеса, интриг и больших денег молодой мужчина был вторым человеком на планете, кто знал, кто такая Авирона на самом деле. И он ее не предал. Хотя тысячу раз мог озолотиться на подобном секрете, вбросив его в СМИ.

– Ну привет, звезда, – глубоким мелодичным голосом произнес он. – Думал, не позвонишь. Слышал, ты там бизнес продала. Что это? Кризис среднего возраста?

Теодора рассмеялась. Глянула на телефон – скорее машинально. Не увидела ничего нового и посмотрела на звукорежиссера.

– Я написала песню.

– После годового перерыва, – присвистнул он. – Мое ты золото. Порвем чарты?

– Хочу, чтобы ты послушал и помог записать.

Джеральд сделал глоток крепчайшего кофе, от одного запаха которого у Теодоры начинало ныть сердце, снова крутанулся на стуле, а потом царским жестом положил длиннопалые ладони на пульт.

– Я весь твой, богиня. Только пой! Волшебных нот манящий звук ласкает мой поплывший слух.

– Дерьмовые стихи у тебя, Джерри, как были, так и есть, – расхохоталась Тео.

Как же с ним было легко.

– Я правильно понимаю, что Авирона возвращается? – прищурившись, спросил Джерри.

Рихтер сбросила сумку, пиджак и, оставшись в свободной блузе и джинсах, потянулась, разминая затекшие плечи. Когда она вытащила шпильки, черные волосы крупными волнами ударили по спине. Джеральд следил за ней ярко-зелеными, по-лисьи раскосыми глазами. Русые волосы острижены неровно, косая челка падает на глаза. В свои тридцать пять он выглядел на восемнадцать. Обманчивая инфантильность. Джеральд Стивенсон – тот человек, к которому нужно записываться за год для того, чтобы выбить пятнадцать минут времени в студии. Он создавал звезд. Но важнее другое. Он создавал хиты. Сам писал преотвратные и пошлые стихи, но музыку чувствовал как бог. Они познакомились в первые месяцы после того, как Тео вернулась в Треверберг и взялась за строительство бизнеса.

Уничтоженная тяжелой работой, она не могла спать. Ей не было и двадцати пяти, но иногда она чувствовала себя на восемнадцать. Пропадала в клубах. Где и пропала, если можно так выразиться. В тот момент, когда очутилась на его сете. Стивенсон взял броский псевдоним Корсар. Его вечеринки проходили в пиратском стиле. И музыка была такой же – уводящей из реальности. Куба, Гавайи, Карибы, безумие страстей и свободы. Если Тео когда-то и танцевала до упаду, то явно не на студенческих вечеринках, которые упрямо избегала, а в клубах. Пряча черный шелк волос под париками, а глаза за слишком ярким макияжем, она растворялась в чужом творчестве, пока в один прекрасный день, разогретая «Куба либре», не набралась смелости подойти и познакомиться.

Обласканный славой Корсар оказался молодым мужчиной слегка старше ее. Общение строилось легко. Так она узнала, что у Джеральда своя студия и то, что хиты, звучавшие на тревербергских радиостанциях (и не только), выходили из-под его пера.

И именно он первым на планете Земля познакомился с Авироной, когда она рискнула показать ему песню. Одну. Другую. Десяток. Корсар создавал аранжировки. Авирона пела и писала музыку и стихи.

– Не совсем, – игривым тоном заявила она, глядя в зеленые глаза человека, которого привыкла считать своим другом.

– А что изменится?

– Послушай песню. И дальше решим.

– Тео! – возмущенно воскликнул он.

Джеральд вскочил, подошел к ней и взял за плечи, прорвав интимную зону так легко, будто имел на это право. Она замерла, глядя ему в глаза.

– Больше никаких масок, Джерри, – прошептала она и уперлась кулаком ему в грудь. – А теперь иди на место и работай. Я хочу записать альбом.

IV

8,5 месяцев после аварии

– На тренировках тебе можно поднимать не больше пятидесяти килограммов.

– Детский вес, – фыркнул Аксель, скрывая улыбку. Восемь месяцев ему не давали нормально заниматься. Целых восемь месяцев! Он потерял пятнадцать килограммов массы, «высох» и изнывал без тяжелых тренировок, к которым привык.

– И спарринг не чаще двух раз в неделю. Увеличивай нагрузку постепенно. Если забыл про кому, у меня есть вещественные доказательства.

– Вы вообще не должны заниматься травмой.

Доктор Тайлер пожала плечами:

– Ты – мой пациент, детектив. И это никто не изменит. Ты услышал меня? Хорошо. Иди на дорожку.

Грин поднялся с кушетки, покачнулся, ухмыльнулся и встал на беговую дорожку. Врач ловко оплела его проводами, прицепила электроды к обнаженной груди.

– Сначала походим, – задумчиво пробормотала она, глядя в монитор.

В кабинете было прохладно, но Грин холода не чувствовал. Он бодро вышагивал на беговой дорожке. Почти не хромая. Нога еще болела, как и другие части тела, если уж быть совсем откровенным, но он чувствовал себя значительно лучше.

Фей подняла скорость.

– Легкий бег, – разрешила она.

Грин побежал. Шаг и бег имеют разную основу, запускаются различные группы мышц. На ноги тоже происходит разное давление. И сейчас тело прострелил отголосок боли, от которой Аксель привычно отмахнулся. Но Фей заметила. Она все замечала! Не врач, а инквизитор.

– Терпи, – неожиданно бросила она, по-прежнему глядя в монитор, а не на полуобнаженного мужчину.

На мгновение стало обидно. Аксель привык к другой реакции женщин на себя. Но нужно было примириться с двумя фактами: она врач, а врач – это не женщина, и он уже не тот. Если задаться целью вернуть массу, понадобится как минимум год. Только вот нужна ли она? Сейчас он выглядел, как гимнаст. Высокий, поджарый, рельефный торс, кубики пресса. Да, бицепсы меньше. И что? Что он пытался спрятать за мышцами?

Грин бросил взгляд в зеркало. Черт, хромота все-таки заметна. Не замаскировать. Пройдет ли она когда-нибудь?

– Опаньки.

Он вздрогнул, вынырнув из несвойственных ему мыслей.

– Что?

– Молчи. Давай-ка еще чуть быстрее.

Странное ощущение. Он вдруг почувствовал, как сокращается сердце. Нервно. Болезненно. Не было ощущения абсолютной мощи и гармонии с собственным телом. Появилось что-то еще. Инородное. Но дыхание не сбилось. Грин ускорился, борясь с самим собой, с ногой, с биением пульса, сосредотачиваясь на внутреннем.

Ему стало легче. Значительно легче. Так бывает, когда следствие находит важную улику. Еще нет профиля, нет понимания, кто убийца и как его поймать, но появляется уверенность, что ты идешь в верном направлении.

– Стой.

– В чем дело? – спросил Грин.

– Экстрасистолия. Раньше не наблюдалось.

– Это что такое?

Аксель тяжело сошел с дорожки, чувствуя, что устал. По-настоящему устал, как после тренировки.

– Аритмия.

– Всего-то? – с облегчением выдохнул он. – Ну, бывает. Вы видели мою медкарту. Аритмия – не то, что должно вас волновать.

– Это уж я решу, детектив, – обрубила доктор Тайлер и внесла в документацию новые показания. – Продолжаем реабилитацию. Но я добавлю сердечных препаратов.

– Чего?

– Витамины, – буркнула она себе под нос. – Магний, калий, все дела. Не повредит в любом случае.

Грин фыркнул.

– Я не привык к такому.

– Так тебе и не двадцать лет.

Это уж точно.

Не двадцать. Сколько ему? Тридцать шесть? Тридцать семь? Он перестал считать после тридцати трех. Это просто цифры, которые потеряли свою значимость. Нужно знать только одно: еще нет сорока. Но никогда уже не будет тридцать. Странное чувство, о возрасте детектив раньше не думал, это не являлось для него ни проблемой, ни объектом исследования.

– Это серьезно? – тихо спросил он, промокая пот чистым полотенцем.

Доктор Тайлер следила за его мягкими движениями. Но Аксель знал, что она не любуется им, а ищет ответы глубоко внутри себя.

– Не думаю. Может, случайно попалось, в норме может быть до тысячи экстрасистол в сутки. У тебя их не было.

– Доктор. Просто скажите, что мне делать, чтобы вернуть силы.

– Аксель, – она подняла на него глаза, – то, что ты не погиб в той аварии, чудо. И твой организм не восстановится до состояния, предшествовавшего коме. Выполняй мои рекомендации и сможешь почти полностью избавиться от хромоты, в мышцы вернется сила. Марафон ты уже не пробежишь, но при необходимости догнать преступника сможешь. Если будет очень надо.

– Вы что-то не договариваете.

Она устало пожала плечами.

– Иди. Жду тебя через две недели. И попробуй только нарушить режим.

Он оделся, неторопливо застегнул рубашку, заправил ее в джинсы и посмотрел на врача.

– Спасибо.

Грин ушел, так и не разобравшись, нужно ли реагировать на новости о пошатнувшемся здоровье или забить на это. В аптеку за витаминами не отправился. Сел в автомобиль, завел мотор и замер, глядя в пустоту.

– И все же позвольте уточнить. Мисс Рихтер, ваше решение перевернуло рынок. Вместо вывода сети отелей на IPO вы стали избавляться от актива. Почему?

Голос ведущего вырвал Акселя из задумчивости. Сначала он хотел выключить радио, но, услышав знакомую фамилию, сделал погромче.

—Причина настолько важна? – спросила Тео.

– Конечно. Люди принимают подобные решения в кризис. Или если увидели перспективы в чем-нибудь другом. А еще если – не дай бог – открылись проблемы со здоровьем. Или вам просто нужны деньги? Вы хотите нас удивить?

—Знаете, Олаф, если бы вы разговаривали сейчас с моим отцом, он покинул бы студию.– В голосе Теодоры прорезался знакомый металл. – Но я отвечу иначе. Это решение окончательное. Бумаги подписаны.

– Дороги назад нет?

– Нет.

– Спасибо. Дорогие друзья, этот час мы провели в компании Теодоры Рихтер, знаменитой бизнес-вумен, которая продала свои активы. Беспрецедентный случай. Сделка почти на миллиард долларов феноменальна сама по себе. Мы будем долго изучать последствия ее влияния на рынок. Теодора, спасибо.

Действительно продала.

Стало горько. Не потому, что Вселенная в очередной раз заставила его переключиться на нее. А потому, что он до конца не был уверен, что Рихтер действительно этого хотела.

Грин задумчиво посмотрел на телефон.

Что она собирается теперь делать?

Зачем?

А почему он позволяет себе вообще задаваться подобными вопросами?

Он вырулил с парковки и, влившись в плотный поток машин, направился в сторону дома. Но пришел в себя только тогда, когда каким-то неведомым образом оказался рядом с пентхаузом Теодоры. Заглушил двигатель и задумчиво уставился на подъезд.

Взял телефон.

Теодора приняла вызов на втором гудке:

– Слушаю.

Судя по тому, как безразлично звучал ее голос, она не заметила, кто звонит, или удалила его номер из памяти телефона. Сердце болезненно дрогнуло, и он машинально приложил руку к груди.

– Это Грин.

– Аксель?

Удивилась.

И правда, что ли, удалила?

– Я слышал эфир.

– А. Это.

Усталость. Безразличие. Непробиваемая стена. Почему-то стало чудовищно больно. Грин прикрыл глаза. Он определенно это заслужил.

– Вы тоже будете спрашивать, зачем я это сделала? Опять? – Она перешла на «вы», а тон не допускал излишней близости.

Та иллюзия связи, которая поглотила его и, как он думал, ее тоже, разбивалась о новую реальность. В которой он – агент вневедомственной военной организации. А она – женщина, на чьем счету лежит миллиард. У них просто не может существовать точек пересечения. Только вот оставалось одно но.

– Нет, – проговорил Грин, не открывая глаз. – Я хочу извиниться.

– За что?

За что она так бьет его словами? Ох, имеет полное право. Месяцы, пролетевшие с момента, когда он очнулся в больнице, а она сидела рядом, держа его за руку и глядя на него полными слез огромными синими глазами, пронеслись перед глазами. Каждый его шаг в сторону в ответ на ее попытки сблизиться. Каждый его ментальный удар в ответ на нежность и тепло. Неужели он думал, что ей не надоест чувствовать себя лишней?

Глупо надеяться, что кто-то может разглядеть твою боль и твои страхи, если ты все время в маске.

– Я нагрубил в прошлый раз. Это было лишним.

– Я уже забыла.

– Врешь.

Это короткое слово повисло между ними, и в трубке воцарилась тишина. Грин поднял взгляд на темные окна пентхауза. Кажется, ее тут нет.

– Может быть. Зачем ты звонишь?

Просто хотел услышать твой голос, чтобы окончательно понять, какой я идиот.

– Прости.

Грин снова завел мотор, выжигая лишние чувства. Сначала дело. Он не имеет право на близость, на слабость и на отношения, пока не будет уверен в том, что сможет уберечь любимого человека от опасности.

– Мне нужно идти, Аксель. Извини.

Голос Теодоры резанул остро отточенным клинком. Показалось, что закровоточила душа, но, когда Рихтер отключилась, Грин позволил себе только сжать зубы.

Он добрался до дома за тридцать минут, но не вспомнил бы ни мгновения этой поездки. Все его мысли были заняты Теодорой. И анализом собственных поступков. Грин вдруг понял, что отталкивал ее только потому, что хотел защитить. Он и сейчас считал, что каждый человек, кого он приближает к себе, подвергается опасности. Особенно когда их расследование вышло на новый уровень, когда они установили призрачную связь и теперь работали практически круглосуточно.

Один раз его уже пытались убить. Где гарантии, что не попытаются снова? Где гарантии, что убийца не переключится на всех, кто ему дорог?

Но то, что будила в его душе Рихтер, оказалось сильнее установок. И сейчас он снова чувствовал боль. Привычную. Почти родную.

Грин припарковался, взял рюкзак с документами, ключи, запер автомобиль и скрылся в своей квартире. На часах уже давно минула полночь.

Кажется, он только что нашел еще одну – самую главную причину – расквитаться с этим делом.

V

8,5 месяцев после аварии

– Договорила?

Дональд Рихтер сверлил дочь жестким взглядом. Тео отложила телефон, но не смогла отвести глаз от умершего экрана, до конца не веря в то, что сейчас сделала. И как общалась с Грином. Но, вырванная из пика очередной ссоры с взбешенным отцом, не могла по-другому.

И не взять трубку не могла.

– Я подписала документы, отец. Ты знал о продаже заранее. Почему злишься?

– Потому что Рихтеры не сдаются! Не бросают бизнес на полпути. Ради чего? Песенок в клубах? Ты рехнулась?

– Музыка делает меня счастливой, – чуть слышно ответила Теодора, по-прежнему не поднимая головы.

– Да мне плевать на счастье! – не выдержал отец и остановился около потушенного камина, в котором чернели остовы дров. – Счастье. Разве ты не счастлива, когда получаешь отчеты о результатах? Разве не ты бегала по этому дому и радовалась, когда конкурентная сеть отелей пришла к тебе на поклон с просьбой выкупить контрольный пакет их жалкой…

– Отец. – Он умолк, а она наконец подняла на него глаза. – Почему ты принимаешь это все так близко к сердцу? Это мой бизнес. У тебя здесь нет акций, нет влияния. Это не твоя ответственность.

– Твои поступки, дорогая, – процедил он, сощурив пронзительные глаза, – это всегда моя ответственность. Всегда. И мне уже позвонили. Знаешь кто? Все!

– Мне тоже позвонили все. Их пугает то, что они не могут понять…

– Они думают, – взмахнув рукой, процедил Дональд, – что ты сошла с ума. И что я потерял хватку, раз позволил тебе…

– Хватит! – закричала Теодора. – Это мой бизнес, мои деньги и моя репутация. Объясни это своим партнерам, и оставьте меня уже все в покое!

Она бросилась к двери, но уйти не успела.

– Кто надоумил тебя избавиться от актива?

Вопрос отца повис в воздухе. Стало холодно. Очень холодно. Теодора расправила плечи. Очень медленно развернулась и посмотрела ему в глаза, до конца не понимая, что чувствует. Разочарование? Боль? Усталость? Она смотрела на ледяную маску, в которую превратилось лицо ее отца, думала о том, что Элла, наверное, сошла с ума, если видит в нем сексуального и притягательного мужчину. Сама Тео видела в отце только монстра, который делал все, чтобы разрушить жизнь своих детей, если их поступки разнились с его – без сомнения, успешной – бизнес-стратегией.

– Это мое решение, – произнесла она наконец.

– Ты врешь, чертовка.

– А ты не думал о том, что все это было только ради того, чтобы оказаться ближе к тебе? Чтобы ты посмотрел на меня другими глазами. Чтобы быть достойной твоей любви!

Она снова сорвалась на крик, а в голосе прорезались слезы.

– Любви? – задумчиво переспросил Дональд, внезапно успокоившись. – Ты никогда не искала моей любви. Ты во всем соревновалась со мной и с братом. Ты всегда стремилась только к одному – к лидерству. И даже сейчас ты продала бизнес, прекрасно зная, что эта сделка отбросит мои акции, прекрасно зная, что своим поступком ты бьешь по репутации моих компаний и компаний Уильяма. И – как всегда – думаешь только о себе. Матери было бы больно…

– Не смей, – прошипела она. – Не смей приплетать сюда маму! Иди к своей любовнице, она тащится от твоего бизнес-гения. И оставь меня в покое!

Ответа отца она уже не услышала. Вылетела прочь из кабинета, пронеслась по лестнице, по первому этажу, прыгнула в машину и, не дав мотору прогреться, рванула с места, чуть не снеся не до конца открывшиеся ворота. Скорость! Холодный вечерний ветер ударил в лицо, когда она опустила стекло на водительской двери. Глаза застилали слезы. Злые слезы отчаяния и того чудовищного одиночества, от которого нет лекарства. Ее влекло обратно в Треверберг. Лавируя в потоке, перестраиваясь, Теодора рассекала дорогу, прорубая себе путь, как делала это всегда. Жестко. Беспринципно. С той неутомимой энергией, которую передал ей отец.

Отец.

Как в этот момент она его ненавидела! И как ненавидела себя – за разъедающую душу слабость, с которой ничего не могла сделать.

Оказавшись на пороге студии Корсара, она замерла, тяжело дыша. Джеральд медленно развернулся в кресле. Он работал с какой-то певичкой, которая не могла видеть происходящее в студии и что-то лепетала в микрофон. Что-то о любви.

Джеральд окинул Тео взглядом и медленно наклонился к микрофону:

– Мира, милая, я подарю тебе лишний час, но прямо сейчас ты должна уйти. Ты не в голосе, а у меня нет сил терпеть это мяуканье. Клянусь, мы запишем хит. Завтра.

Теодора сжалась, ожидая истерики, но той не последовало. Девчонка молча собрала манатки и ретировалась, даже не взглянув на нежданную гостью. Рихтер упала на мягкий кожаный диван и не шевелилась, пока не почувствовала, как ей в руку ткнули холодный влажный бокал.

– Выпей. – Хрипловатый голос Джерри звучал строго. Она повиновалась и тут же закашлялась.

Алкоголь. Крепкий. Хороший.

Тепло разлилось по телу. Идиотка. Напиться можно в любом клубе, но она приехала сюда. Не потому ли, что в прошлый раз, когда Теодора глушила горе алкоголем, рядом оказался Грин и она бросилась к нему с поцелуями?

– Что случилось? – Она тяжело покачала головой, допивая напиток. Почти уже не поморщившись. – Интервью? – Кивок. – Его слушал весь город. Зачем ты его дала, если не была готова к последствиям?

– Поставить… точку.

Мужчина отобрал пустой бокал и привлек Теодору к своему худощавому телу. Тео закрыла глаза, вдыхая тонкий аромат и впервые за долгое время чувствуя себя дома. А потом сделала то, чего нельзя было делать никогда. Вскинула голову, запустила руки ему в волосы и поцеловала. Джеральд застыл, напряженный, но замешательство длилось всего мгновение. С глухим то ли стоном, то ли вздохом он притянул ее к себе, и Тео подумала о том, что самые чудовищные ошибки в нашей жизни всегда самые сладкие. Но в это мгновение не могла иначе.

VI

9 месяцев после аварии

За следующие две недели удалось установить связь со Спутником-7 еще двух жертв. Погибшая в 2001 году Эрика Солье и убитый в 1998-м Марк Сонн оказались потомками ученых, упомянутых в газетах в 1941 году, благодаря выдающимся достижениям их лично пригласил на работу сам Гиммлер. В газете упоминался Треверберг, а не Спутник-7, но команда понимала, что секретные объекты оставались секретными и тогда. Мысль о том, что история намного древнее, чем показалось на первый взгляд, повергла всех в шок.

Пятидесятые – еще куда ни шло. Но игнорировать такую вопиющую связь убитых Кукловодом с учеными Третьего рейха непрофессионально, даже если это звучало фантастически. И теперь предстояло еще глубже нырнуть в архивы. В те самые закрытые от всего света архивы, в которых была скрыта правда. Если они вообще существовали. Порочащие честь государств и людей документы уничтожались. А в момент, когда СССР оправился и перешел в наступление, методично захватывая все подчиненные нацистам области, немцы принялись уничтожать все, что может бросить на них тень. От важных документов и распоряжений фюрера и его приближенных до ничего не значащих записок.

К какой категории могут относиться медицинские документы или отчеты врачей? Врачи или ученые? Или это одно и то же?

Одно дело расследовать смерть женщины, имея на руках закрытые архивы, скелет и мрачную историю тридцатипятилетней давности, и установить истину благодаря сумасшедшей писательнице. Совсем другое – попытаться докопаться до правды тогда, когда в деле замешан Третий рейх. В армии Грину несколько раз приходилось сталкиваться с последствиями деятельности нацистов. Но так, чтобы ковыряться в том, о чем они предпочитали молчать, – нет.

Туттоны в сочетании с Перо могли бы сойти за совпадение. Можно было даже закрыть глаза на то, что и ту и другую семью выкосило. Но еще две жертвы – нет. Сейчас проводились мероприятия по установлению деталей биографии Эрика и Сонна, поиска их родственников. Можно было радоваться, что расследование ведет Агентство, имеющее прямые связи с Интерполом. Но даже подобная мощь не обеспечивала мгновенного доступа к необходимой информации. Цифровой след не давал ответа на все вопросы. Документы были уничтожены или засекречены.

Нужно идти другим путем. И этот «другой путь», как водится, смылся из Спутника-7 на очередную научную конференцию. Или инвестиционный форум. Чем там занимался Арнольд Нахман? Говоря о том, что к ученому есть подход, Грин не лгал. Но ему пришлось трижды обсудить положение со Стич, чтобы она поверила в версию и согласилась взять на себя переговоры. Трижды. Обычно Арабелла схватывала на лету, но сейчас, когда Ник и Грин в два голоса пытались донести до нее, что они поймут, что происходит, если доберутся до истины в отношении деятельности лабораторий в пятидесятые, а еще лучше – во времена Второй мировой, она сопротивлялась. Услышав, что ей придется убеждать Нахмана открыть доступ к архивам, агент окончательно замкнулась.

– Вы уверены, что у самого Арнольда есть туда доступ? – спросила она, крутя в пальцах бесполезную сигарету. – Пятидесятые! Сороковые! Это даже не то время, в которое мы погружались с делом Берне. Арнольд был слишком молод.

– Но он и относился к одной из самых влиятельных семей города.

– Вы уверены, что это необходимо?

– Арабелла, посмотри сама. – Николас легко перешел на «ты», но в пылу спора на это никто не обратил внимания. – Если мы добавляем смерть моего отца в список, все складывается. Мой отец, брат и сестра работали в лабораториях. Мой дед прожил в Спутнике-7 всю жизнь. Во времена Второй мировой он точно служил здесь, хотя я и не знаю подробностей. Теперь берем Перо. У тебя нет сомнений, что именно она из прошлой четверки – истинная цель Кукловода?

– Нет.

Агент покачала головой, сняла очки и потерла переносицу. Грин знал, что так Стич проще думать. Особенно обмозговывать то, что ей совершенно не нравилось.

– Анна Перо – внучка Эдмунда Стоуна. А этого ученого знает весь Спутник-7. И он точно работал в городе. По крайней мере в пятидесятые. Там же и умер. Брат Анны и ее родители тоже умерли. Несчастные случаи? Или закономерность?

– Притянуто за уши.

– Да. Но как минимум еще у двух жертв – корни в наших местах. И в научных кругах. Слишком маленькая вероятность совпадения, не правда ли?

В итоге она согласилась. Сказала, что Арнольда в городе нет. С того разговора минуло две недели, и время будто заморозилось. О том, что между Арабеллой Стич и Арнольдом Нахманом что-то есть, Грин догадался довольно быстро. В это сложно было поверить с учетом их разницы в возрасте, с другой стороны – как раз таки в их возрасте все границы стираются. Арнольду перемахнуло за семьдесят, но выглядел он лет на пятьдесят пять. Арабелла в свои пятьдесят с небольшим могла поспорить с любой малолеткой. Грин по себе понимал, что с возрастом приоритеты в выборе женщин меняются. И догадывался, что именно может связывать этих двоих. А также лучше кого бы то ни было осознавал, что обратиться к Нахману в подобной ситуации с такой просьбой – сложно. Это все равно что показать, что его используют. Как если бы у самого Грина просили выдать детали следствия, как это пыталась сделать Лорел. Или с кем-то вроде Рихтер встречались ради денег.

Грин не позволил мыслям о Теодоре завладеть своей головой. Последний разговор всколыхнул в душе то, что нельзя было трогать, и детектив замкнулся, сосредоточенный на деле.

Поэтому он почти не удивился, когда позвонил Туттон и сообщил, что нашел очередное подтверждение связи одного из списка жертв со Спутником-7. Естественно, Грин сразу же примчался в особняк, где скрывалась семья Николаса. Тот встретил его в уже знакомом кабинете.

– Твой Дилан Оуэн – гений, – без улыбки сообщил Ник. Криминалист стоял на крыльце и курил, глядя в небо.

Грин вышел из машины, почти не чувствуя боли. Но сигареты не взял. После аварии курить хотелось все меньше, а жить все больше.

– Он участвовал в каждом моем расследовании. Главное – правильно направить. И он свернет горы.

– Свернул. Еще одна фамилия, еще одна жертва. Вернее, не одна, а снова целая семья. Последняя убитая – вторая в серии убийств в 1997 году в Берлине. А до нее мама, папа, его брат, дед и бабушка. Все с разницей во времени. Мы решили перепроверять и смерть от естественных причин, там, где удается добраться до документов. Порой находим невообразимое.

– Представляю, – кивнул Грин, внимательно изучая бумаги на семейство. Дед Адам Штейн, бабушка Фрида Штейн. Их два сына – Авраам и Каин. Ох уж эта любовь к библейским именам. И, наконец, Лили и Лайнел Штейн. Штейнов много. Оуэн нашел свидетельство о рождении Лили, через него вышел на родителей. И те – какой сюрприз – отметились в Спутнике-7. Доступ к базе медицинских карт местной клиники удалось сохранить с прошлого дела. Плюс за эти годы данные перевели в цифру. Так что дальше два плюс два. И, кстати, Фрида, судя по документам, умерла от инфаркта в 1967 году. Только вот с сердцем у нее проблем никогда не было.

Стук в дверь оторвал обоих от диалога и от созерцания документов. Сколько еще требуется доказательств, чтобы понять, что рыть надо в Спутнике-7?

Лиза появилась на пороге. Она была бледна и смотрела на мужа слегка испуганными глазами. Грин подобрался. Скорее, инстинктивно.

– Что-то случилось? – спросил Ник глухим голосом.

Его напряжение можно было пощупать.

– Нет, – выдохнула она, прижимая к груди какой-то конверт. – Но я хотела бы поговорить с детективом… извините, с агентом. Вместе с тобой, Ник. Может, это ничего не значит, но еще при первой встрече я почувствовала, что что-то не так. И просто не могу дальше молчать.

Грин бросил на коллегу удивленный взгляд. Тот ответил таким же ошарашенным выражением лица. Лиза закрыла за собой дверь, прошла в кабинет и опустилась в мягкое кресло напротив Грина. Ник, подавшись вперед, сел на самый край дивана. Оба мужчины смотрели на конверт в ее руках.

– Когда я увидела вас впервые, подумала, что у меня обман зрения. Ваше лицо показалось знакомым. Я понимала, что могла видеть вас по телевизору или на одном из мероприятий, но это была другая память. Я прошу прощения за то, что должна сказать. Возможно, это не имеет никакого значения и лишь плод моего воображения.

– Все в порядке, – глухим от внезапного волнения голосом произнес Грин.

Ник молчал.

– Я забыла об этом наваждении, но вчера забрала из дома коробку с отцовскими документами и фотографиями. Мой отец умер два года назад, я никак не могла собраться с силами, чтобы разобрать его вещи.

– Ее отец – Клейтон Элингтон, один из «шестерки», партнер отца и Нахмана, – негромко вставил Ник. Лиза прикрыла глаза, будто благодаря мужа за поддержку.

– Так вот. Среди вещей я нашла эту фотографию. 1967 год, Спутник-7. Посмотрите, детектив.

Дрожащей рукой она передала конверт, который Аксель принял без видимых эмоций, но с настоящей черной дырой в груди. На старом снимке была запечатлена команда людей, одетых в белые халаты. Он без труда узнал Арнольда Нахмана и с некоторым трудом молодого Эрика Туттона. Других мужчин на фото Грин не знал. Кроме одного. С правого края стоял высокий широкоплечий брюнет. Он смотрел прямо в камеру слишком знакомым взглядом. Почти такой же взгляд детектив видел каждое утро. В зеркале.

– Если верить пометке с обратной стороны фотографии, этого мужчину зовут Дэвид Гринштейн. Аксель. Я знаю, что вы выросли в детском доме Треверберга. Но только я одна вижу в этом мужчине вашего отца? Вы похожи, как близнецы.

Грин не ответил.

Глава четвертая

Счастье тебе к лицу

I

1967 год

– Счастье тебе к лицу.

Дэвид с улыбкой обошел вокруг жены и коснулся изящных плеч. Габриэла, опустив скрипку и смычок, следила за мужем нежным взглядом мерцающих от удовольствия глаз. Кто бы мог подумать, что три года уйдет на то, чтобы она вспомнила, насколько любит музыку. Скрипка – ее продолжение, способ выражать свои эмоции. В какой-то момент Габи запретила себе чувствовать и говорить о чувствах, потому что они лишали почвы под ногами, мешали выживанию. Но теперь ей ничего не угрожало. И музыка стала отличным продолжением ее самой. Отличным способом общения.

Теплые руки мужа на ее теле, его дыхание в волосах. Габриэла осторожно вернула инструмент в чехол, а потом развернулась и поцеловала Дэвида с тем же щемящим душу чувством, что и в первый раз. Поцелуй затянулся, но в нем больше не было пошлости и животной страсти. Он словно заменял разговор, демонстрируя банальную и сокровенную истину: они друг для друга и друг с другом, несмотря ни на что. Каждый раз, когда сухие и теплые губы мужа касались ее кожи, Габи замирала. В самом начале первой эмоцией был бессознательный страх – долгие годы после освобождения она не выносила чужих прикосновений, замкнутая в том, что ей пришлось пережить. Но позже терпение, любовь, нежность и стабильность Дэвида помогли ей найти саму себя, раскрыть в себе женщину, еще способную любить и доверять. А после того, как он первым коснулся сложной темы отсутствия детей, как поддержал, внутри рухнули последние стены.

Они с Дэвидом прошли полное обследование, прошли курс лечения, психотерапию. Габриэла пока не ждала ребенка. Но что-то изменилось. Пару лет назад осенью она начала преподавать в местной музыкальной школе. Директор взяла ее после беседы и прослушивания, закрыв глаза на то, что высшее образование Габи получила по иному профилю – в медицине. Но она настолько тонко чувствовала музыку и детей, что сомнений не возникло. Два года Дэвид полностью содержал их семью, запрещая жене даже думать о нелюбимой работе. Но на школу согласился. Согласился после того, как Габриэла объяснила, почему это место создано для нее. Он поверил. Он всегда верил ей, а она ему.

После пережитого срыва, после слез, боли прошлого она впервые чувствовала себя действительно счастливой. И такой свободной, что от этой свободы становилось почти страшно. Но муж был рядом. Всегда рядом. Даже если возвращался за полночь, наскоро принимал душ и прижимался к ней всем телом, обнимал, притягивал к теплой груди. Это их ритуал, их семья и их жизнь, которую то и дело прорывали внешние потрясения.

Дэвида повысили, он возглавил отдел. Вместе с этим работы стало больше, ответственности тоже. Он не мог рассказывать, чем занимается, но Габриэла понимала, микробиолог в таком месте – профессия не безобидная. Какие опыты он проводил? Что изучал? Она не знала, с кем именно он контактировал. Не знала, чем жил там, под землей. Хотела ли знать? Только в те минуты, когда ей казалось, что печаль заливает синие глаза мужа.

А в остальное время ей было достаточно чувствовать, как он любит ее, несмотря ни на что. Даже такую – слабую, легкую. Она больше не спасала чужие жизни. Но впервые начала спасать свою.

– Тебе тоже идет быть счастливым, – поддела его Габриэла, ловко вырываясь из объятий. – Но сейчас ты грустный. Что-то случилось?

– Вроде бы нет. Но как-то тревожно. Я не могу рассказывать.

Стало горько, но Габриэла привычно проглотила его замкнутость, прекрасно зная, что он скован контрактом, строже которого сложно представить. Она молча пошла на кухню, чтобы поставить чайник.

– Беспросветно? – спросила она, когда Дэвид направился за ней, на ходу расстегивая рубашку.

– Не то чтобы. Но есть и хорошие новости. Мне дали отпуск. Наконец-то. Куда ты хочешь поехать?

Она закусила губу, пряча улыбку. На глазах выступили слезы. За шесть лет это первый полноценный отпуск. Обычно Дэвид брал несколько дней, чтобы отоспаться и побыть с ней. А тут…

– Все равно, лишь бы с тобой.

– Мне кажется, море стало бы отличным вариантом.

– Почему бы и не море, – согласилась Габи.

– Мне кажется, там мы сможем…

Дэвид не закончил фразу, но Габриэла и так знала, что он имеет в виду. Сменить обстановку, дать друг другу больше времени, эмоций и отдыха. Если жена перестала стрессовать, а муж нет, их попытки зачать ребенка могут остаться всего лишь попытками. Страшно представить, на что пошел Дэвид, чтобы убедить руководство отпустить его. Тем более сейчас. Некоторое время назад из лаборатории сбежал один из старших научных сотрудников. Нагрузка увеличилась у всех, даже у тех отделов, которые не имели отношения к конкретному проекту. И именно сейчас, когда город стоит на ушах, Дэвид выбил отпуск.

Так хочет ребенка?

– Верю в это, – прошептала Габриэла. – Но поклянись, поклянись, Дэвид, если не получится, ты не…

– Я никогда тебя не отпущу.

II

Кукловод

«Это ты хочешь передать нашему ребенку? Вот это наследие? Ты сошел с ума?»

«Наследие нашей семьи, милая, определено не нами. Мы не выбирали, с чем иметь дело. Мы не выбирали такую жизнь. Неужели ты забыла?»

Мне пять. Впервые слышу, как родители препираются, обсуждая мое будущее. Отец считает, что мое призвание – продолжить их дело. Я не знаю, о чем речь, не понимаю, что значит «дело», но думаю, что это очень важно, ответственно. Так меня будут сильнее любить. Так я займу свое место по праву. «Вместо тысяч и миллионов, которые не выжили, будет один, который отомстит». Я не понимаю, что такое «не выжили». Но это что-то страшное. Я не понимаю, что значит «отомстит», но это что-то настоящее. От таких слов на голове шевелятся волосы, а по коже бегут мурашки. Тот вечер на кухне впечатывается в память. Но ярче всего – испуганный взгляд мамы, когда она понимает, что я стою в проеме, придерживая дверь своей маленькой ладонью. Рост не позволяет дотянуться до ручки, поэтому я не даю ей закрыться и смотрю на родителей. «Не ругайтесь», – хочется сказать мне, но я молчу. Молчу под пристальным взглядом отца.

«Это неотвратимо», – произносит он, не отводя от меня глаз.

«Наш ребенок – не специальный агент».

«А мы с тобой не вечны. Эти твари разъехались по всему миру. Мы только-только составили списки. Ты уверена, что они полные?»

«Нет.– Мама почему-то опускает голову.– Все, что не сожгли, засекретили. До них не добраться. Даже ведущим специалистом».

«Доберемся,– обещает отец, а потом улыбается мне.– Душа моя, иди сюда. Сейчас я расскажу тебе о плохих людях. И о том, что такое возмездие».

Мне десять. Я стою, прижимаясь к отцу, а по его лицу одна за другой катятся редкие слезы. Я не плачу. Не понимаю, можно плакать или нельзя. Незнакомые люди говорят какие-то слова. Несколько дней назад не стало матери. Вроде – болезнь. Я не знаю. Не помню. Она никогда не казалась больной. Последнее, что она мне сказала, обожгло душу и навсегда заставило меня сосредоточиться на главном:

«Помни, душа моя. Твой путь на этой планете начался в крови и в одиночестве. Твоя жизнь зародилась, потому что ее благословил Бог. Твое предназначение – продолжить наше дело».

Отец заставляет меня заучивать имена. Повторять их снова и снова. Десятки раз. По кругу. Утром и вечером, в обед, если возвращается из лаборатории. Я повинуюсь. Я ненавижу их лишь за то, что они врываются в мою жизнь этими безликими буквами, которые зачем-то нужно знать. Знать лучше, чем собственное сердце, лучше, чем все остальное. Отец рассказывает о том, как умерли бабушки и дедушки. Двоих забрали в Освенцим – о, я знаю, что такое Освенцим. Двоих сгноили здесь. Спутник-7 раньше назывался иначе. Местный лагерь нигде не фигурировал, это было любимое детище Гиммлера. Я не знаю, кто такой Гиммлер. Не знаю, что такое лагерь. Но я понимаю, что такое смерть, и чувствую ее дыхание на своей коже всякий раз, когда отец начинает этот бесконечный разговор. Всякий раз, когда мне предстоит перечислить фамилии. Выучить всех детей и родственников этих ублюдков, которые работали не на ту власть. Которые уничтожили саму память о моей семье, но никогда не смогут уничтожить меня.

Мне двенадцать. Я тоскую по матери и не понимаю, как дальше жить. На моем лице кровь покончившего с собой отца, в сердце – его слова. Я сжимаю зубы, когда толстая тетка сообщает, что заберет меня туда, где мне будет лучше.

Лучше. Я не знаю такого слова.

Еще один лагерь. Детский дом. Еще одна тюрьма. Весь мир тюрьма. Но кто они такие, чтобы понять, что запечатали в подвале зверя. Все документы, которые могли бы подтвердить связь моей семьи со смертями нацистских ублюдков, этих монстров, которые именовали себя учеными, надежно спрятаны. Часть сожжена.

Фамилии я повторяю перед сном. Каждый божий день.

Когда я выберусь отсюда, когда смогу принимать решения относительно своей жизни, я найду каждого из них. Всех их детей. Внуков. Всех, кто определяет смысл их жизни. Всех, кто забрал у моей семьи само понятие счастья. И у миллионов других семей. Всех тех, кто ушел безнаказанным. Я найду их всех. И уничтожу. Не повторю ошибки родителей. Никогда эти смерти не будут связаны с моим именем. Мне двенадцать. У меня четыре года до первого шанса выбраться в мир. У меня есть время все спланировать. Подумать. Решить.

Я жду.

III

1967 год

– Представляешь, Габи, мы взяли стажеров. Отобрали лучших, от шестнадцати до двадцати лет, самых талантливых и собранных. Теперь будет веселее. Часть работы уйдет им. Конечно, руководство заморочилось вопросами безопасности и контроля, но в целом динамика положительная. Особенно с учетом того, как всех перетряхнули после побега Берне. И их проект закрывают. Наверное, тебя это обрадует. Их закрывают, нас расширяют. И вирусологов тоже, но они исторически чувствовали себя тут королями, только ни с кем не общались.

Дэвид влетел в их квартиру, рассеивая вокруг себя тучи брызг – шел ливень, а он опять забыл зонт в лаборатории. Габриэла, хлопотавшая на кухне, медленно повернулась к мужу, не пряча улыбки. Она была в больнице, потом в школе. И наконец занялась приготовлением пищи. Когда нервы шалили, Габи всегда готовила. Или убиралась. Ей нравились механические действия, которые напоминали скрупулезность работы медицинской сестры, которой нужно было заштопать израненное тело. Только Габриэла будто зашивала душу, проваливаясь в глубины собственного «я», пока руки перемешивали, резали, жарили, тушили и варили продукты, создавая маленькие кулинарные шедевры. Медитировала, орудуя тряпкой или шваброй, испытывая ни с чем не сравнимое удовольствие от того, как под ее руками исчезала пыль, уступая место ослепительной чистоте.

Сегодня ей хватило готовки.

– Это, наверное, хорошо? Но когда стажеров много, то и на вас нагрузка увеличивается? Или как? – спросила она.

– Временно возрастает, конечно, – легко согласился Дэвид. Кажется, сегодня ничто не могло испортить его настроения. – Они же зеленые совсем. Мелкие, я бы сказал. – Он хмыкнул. – Но толковые. К нам в отдел отдали двоих. Я уже поручил Меган ими заняться.

Меган работала с Дэвидом с первого дня. Она была старше и не вылезала из лаборатории. Габриэла познакомилась с ней на одном из приемов, устроенных Нахманом для сотрудников лаборатории. То ли чей-то день рождения отмечали, то ли закрытие проекта. Или, может, открытие. Она не помнила.

– Счастлив?

Дэвид отвел со лба мокрую темную челку и улыбнулся. В синих глазах застыли смешинки.

– Не вполне. Но теперь – да. Я дома.

Габриэла вернулась к плите, подняла крышку и вдохнула крышесносный аромат куриного филе в чесночно-сливочном соусе. Немного сыра, зелени. На гарнир рис. Странный выбор для этих мест, но ей нравилось. Она никогда не любила немецкие томатные подливки. А вот сливочный нежный вкус – да. То что нужно.

Она вздрогнула, когда руки мужа легли на ее талию.

– Боже, – прошептал он, заглядывая через плечо. – Точно счастлив. Обожаю это блюдо.

– Я хочу тебе кое-что сказать.

Она проговорила эту фразу между делом. Как будто она не важна. Как будто Габриэла не готовилась весь день к этому разговору и не боялась его как огня. Как будто это вообще не она говорила.

Дэвид уткнулся подбородком ей в плечо и обнял крепче.

– Что, без разговоров еды не будет? – с улыбкой проговорил он.

Габи не видела его лица, но прекрасно представляла свет в его глазах. Изгиб губ, когда он прячет улыбку, пытаясь строить из себя серьезного ученого.

– Боже, Дэвид, ты мокрый. Иди переоденься.

Он фыркнул, но жену отпустил. Она перевела дыхание. Есть еще несколько минут, чтобы подготовиться. И не сойти с ума от аромата привычного блюда, который теперь воспринимался по-новому.

Но она была готова к любым изменениям. Абсолютно к любым.

Габриэла выключила плиту, разложила еду по тарелкам. Ему побольше, себе совсем чуть, не вполне уверенная, что сможет нормально поесть. Впрочем, организм чувствовал себя хорошо. И она, наверное, тоже.

Дэвид вернулся, облаченный в хлопковый домашний костюм. Закатал рукава рубашки и сел за стол. Как же она любила его лицо. Это выражение глаз, когда он возвращался домой. Когда у него появлялась возможность просто поужинать дома. Отпуск перевернул их отношения. Она не представляла, что можно любить еще сильнее, быть еще ближе. Оказывается, можно. А еще можно каждый день влюбляться в собственного мужа. Снова. И снова. И снова.

– Дэвид. – Он положил вилку и посмотрел ей в глаза. – Я была в больнице.

Мужчина замер. Его лицо окаменело, во взгляде скользнула тревога. Габриэла мысленно отругала себя последними словами. Не так надо было это говорить, черт возьми! Не так! Но уже нет дороги назад, как начала, так и продолжит. Даже если случайно напугала его.

– Что случилось? – чуть хриплым от волнения голосом спросил Дэвид.

Она прикрыла глаза, машинально положив руки на живот.

– Я беременна, Дэвид, – чувствуя, как по щекам покатились слезы, прошептала она. – У нас будет ребенок. Получилось!

Уже через мгновение она оказалась у него в объятиях, а он целовал ее лицо, волосы, прижимая к себе со всей нежностью. Бережно, невесомо. А потом упал перед ней на колени и прижался лицом к ее животу. Он ничего не говорил. Ей не нужны были слова. Ему – тоже. Когда ее рука, скользнув по его волосам и виску, коснулась уголка глаз, Габриэла почувствовала теплую влагу.

Одному Богу известно, как они ждали этого ребенка.

IV

Кукловод

Самое сложное решение, которое пришлось принять в ту пору, – оставить фамилию отца или нет. Так легко затеряться среди безымянных сирот, так легко сделать вид, что это вообще не ты, что ты на самом деле приехал из другого мира. Так легко солгать.

Но доступ к счетам отца, к его дому и к его знакомым стоил много. Не потому, что для меня не оставалось иного пути, скорее потому, что не хотелось тратить время на воду в ступе. Мне исполнилось шестнадцать. Понадобилось показать чудеса в учебе, чтобы раньше других отправиться в колледж. А когда лаборатория объявила конкурс на стажеров, пришлось перепрыгнуть все предыдущие достижения.

Но мне удалось.

Отцовский голос и его кровь на моем лице – все, что было нужно. Прекрасно отдавая себе отчет в том, что отца больше нет, мне каждый вечер хотелось вести с ним задушевные разговоры. И они велись. Шепотом или вовсе про себя.

Оцени, отец: твоя фамилия по-прежнему на первых ступенях. Гордись, отец: я помню каждое твое наставление. И делаю все, что от меня зависит, чтобы приблизиться к цели. Знай, отец. Я помню их всех.

В детском доме нет доступа к архивам и к большому миру. Я вынужденно занимаюсь не тем. Или тем? Если мое возвращение в город столь триумфально, может быть, и стратегия выбрана верно?

Первый раз мне пришлось прятать лицо тогда, когда проходило знакомство с руководством лаборатории, распределение по отделам, краткий инструктаж. Больше десяти целей в одном помещении! Дух захватывало от объема работы, которую еще предстояло сделать. И это… вдохновляло.

Отец наставлял действовать чужими руками. Значит, нужно было научиться управлять людьми. В детском доме мне это удавалось. Но здесь не зашуганные сироты. Передо мной – светила. Звезды. Боги научного мира. И их челядь. Что ж, начинать надо с челяди. Не ощущая себя подростком, не позволяя себе расслабляться, не обращая внимания на сложности и страх, нужно всего лишь наблюдать, планировать, действовать. Идти к цели. И повторять имена.

Для первой попытки манипулировать были выбраны банальные вещи.

Кофе. Что за напиток богов? В детском доме никогда не было ничего подобного! Душу отдать за глоток!

После детского дома человек способен чувствовать лишь иссушающее одиночество. Мне так грустно. Побудешь со мной?

Единственное решение, которое может принять человек с моим прошлым, – решение двигаться вперед.

Казаться слабее, чем ты есть на самом деле. Казаться сильнее, чем ты есть на самом деле. Изображать брошенного котенка, потому что люди скорее спасут животное или младенца, чем взрослого. Пользоваться внешностью и давить, давить, давить. Сначала они носят тебе кофе. Потому отдают свой обед. А потом начинают говорить. И тут ты узнаешь, что твои цели разбегаются. Куда уехала чья-то дочь. За кого вышла замуж, от кого родила, и – почему-то здесь это не афишируется – кто где отдыхает, где встречается, кто с кем спит, кто кого любит. Мое внимание неотступно следовало за всеми, до кого удавалось дотянуться. Сладкое было время. Время расширения мира и возможностей. Время побед. Время памяти, где каждый день пробивался на полную катушку. Было странно получать удовольствие от общения с этими людьми. Но удовольствие было. Даже не так – истинное наслаждение. Нет ничего более занимательного, чем человеческий мозг. Человеческий разум.

Жаль, что многие так и не смогут себя реализовать. Жаль, что многих придется устранить. Увы, мы живем в таком мире, где ошибка предков становится твоей проблемой. И твоим приговором.

А кто я? Всего лишь рука возмездия.

V

1968 год

Беспомощным Дэвид чувствовал себя дважды в жизни. В первый раз – когда он попал в концентрационный лагерь, а потом был вынужден выбирать между работой на врага и смертью. И во второй – когда Габриэлу увезли в родительский дом. Они так долго готовились к этому моменту, что оба потеряли самообладание, когда он наступил. Можно руководить исследованиями и людьми, но, оказавшись в ситуации, где проявляется абсолютная власть законов природы над человеком, ты превратишься в ребенка. Или того хуже – регрессируешь до первобытного состояния. Какая уж там логика.

К счастью, парализующий ужас испарился, стоило Габриэле покачнуться и схватиться за живот. Давид умел ее спасать. Черт возьми, он спасал ее всю жизнь. С момента, когда впервые увидел ее бледное лицо и огромные, испуганные, но такие выразительные глаза. Их первая встреча была чудовищной, последующие и того хуже. Но в глубине души Дэвид, тогда еще сам безмозглый подросток, которому пришлось слишком быстро повзрослеть, знал, что Габриэла для него станет не просто смыслом жизни. Вселенной.

Он не ошибся.

В роддоме Дэвид застыл на неудобной скамейке, слившись с зеленоватыми стенами коридора. Медсестры не обращали на него внимания. А он ждал. Что может пойти не так? Что-то обязательно может пойти не так. С другой стороны, они уже столько пережили, через такой ад прошли, что сейчас действительно заслужили право стать родителями. Больше пятнадцати лет попыток завести ребенка. Отчаяние сменялось надеждой, а она оборачивалась беспросветностью, и только вместе можно было ей противостоять. Неужели после стольких лет что-то может пойти не так?

Дэвид держался за голову, запустив тонкие пальцы в темные пряди, оттягивая их почти до боли. В голове крутились мысли о беременности жены. Габриэле уже давно не двадцать. После концлагеря ее организм ослаблен, хотя ей повезло значительно больше других узников. Первый ребенок в тридцать четыре – тяжело. Очень тяжело для женщины. Как она переживет? Как справится? Ох, лучше бы он был рядом!

Он прислонился к стене, прижал затылок к холодной штукатурке. Сплел пальцы в замок, вцепился в колено. Когда в последний раз он ощущал себя таким беспомощным? Мирная жизнь поглотила его. Работа вернула крылья. А жена – обеспечила фундамент, на котором можно было построить что угодно.

А что принесет ребенок?

Они оборудовали детскую. Еще несколько ночей – и в их квартире навсегда изменится все. В квартире. В жизни. В душах.

Дэвид очнулся, когда кто-то тронул его за плечо. Вскинув голову, он посмотрел расфокусированным взглядом на медсестру. Умудрился заснуть? Как?

– Доктор Гринштейн! – позвала она. – Просыпайтесь.

– Что-то случилось?

Он вскочил на ноги и, пошатнувшись, оперся о стену. Медсестра выглядела уставшей.

– Вас зовут.

– Можно пройти?

– Да.

– Все в порядке?

Она выдавила из себя улыбку.

– Простите. Да, все хорошо. Роды прошли с осложнениями, но доктору удалось… все удалось. Он разрешил вам прийти к жене. Вы пойдете?

«С осложнениями». Они ждали осложнений. Возраст. Слабое здоровье. Но что за осложнения? Жива ли Габи? Да, скорее жива. Иначе медсестра вела бы себя иначе. Он бросил взгляд на циферблат. Надо же. Прошло больше четырех часов. Много? Мало? Кто его знает.

Дэвид послушно пошел за девушкой, стараясь очистить разум от навязчивых страхов. И выдохнул только тогда, когда увидел жену. Габриэла сидела в постели, откинувшись на подушки. У ее груди лежал сверток.

Какой, к черту, сверток? Ребенок.

Было странно тихо. Дэвид прошел в палату и аккуратно опустился на стул рядом с женой. Она подняла на него взгляд. В глазах стояли слезы. Слезы счастья.

– Дэвид, – шепотом позвала она. – У нас сын.

Руки задрожали, когда жена передала ему ребенка. Сын молчал. Но не спал. Его головка с невесомым пушком на макушке удобно улеглась в изгиб локтя. Глаза, странно серьезные, еще мутные, кажется, смотрели в самую душу. Хотя, конечно же, не могли. Дэвид знал, что дети не видят, не понимают и не осознают. Их психика функционирует иначе, они воспринимают себя и мир только через мать. Но все равно в этот момент ему показалось, что сын заглядывает в глубину. И в этой глубине видит своего отца. Таким, какой есть. Без халата ученого. Без маски сильного мужчины. Просто человека. Искреннего. Любящего. До этого момента счастливого, но будто бы не до конца. А теперь…

– Аксель, – продолжила Габриэла. – Назовем его Аксель?

Глава пятая

Выжившие есть всегда

I

9,5 месяцев после аварии

Арнольд Нахман практически не изменился с момента их последней встречи. Чуть больше седины, чуть больше усталости во внимательном взгляде. Но та же стать, та же надменность, та же аура уверенности в себе. Стич наотрез отказалась участвовать в допросе, сообщив, что она не может смешивать личное с рабочим и ее присутствие лишь повредит, зато вместе с Грином в Спутник-7 поехал Карлин.

Профайлер не единожды припоминал детективу, что в прошлый раз его к интересному делу не подключили, и теперь был рад оказаться на запретной территории. Трехчасовую дорогу до городка они преодолели молча, погруженные каждый в свои мысли. В синхронизации не было необходимости: всё уже десять раз обсудили.

Сосны сменялись елями, те – редкими пахотными полями, а потом снова соснами. Природа вокруг Треверберга будто изначально была задумана таким образом, чтобы людям хотелось размышлять.

Нахман ждал гостей. В том же кабинете в том же здании «Нахман Технолоджис», которое ни капли не изменилось. Даже секретарша была та же. Грин скупо поздоровался, а та проводила гостей в кабинет, принесла напитки и исчезла. С безупречной вежливостью.

Доктор Нахман даже не стал притворяться, что рад встрече. Он кивнул с уважением, но без тепла, предложил гостям сесть. И после дежурного обмена приветствиями вопросительно вздернул бровь. Грин заметил на его правой руке тонкий обод обручального кольца и с трудом удержался от улыбки. Мужику давно за семьдесят, а он женился в очередной раз. И на ком? Агент Стич не лучшая пара, если тебе хочется домашнего тепла.

– Спасибо, доктор Нахман, – заговорил Грин. – И заранее прошу меня извинить. На этот раз я представляю не полицию, а Агентство. И вопросы теперь будут более четкие и менее приятные.

– Говорите так, как словно в прошлый раз они были приятными. В любом случае вы в курсе, что я ограничен по части предоставления информации, – спокойно ответил Нахман хорошо поставленным голосом.

– Есть две темы для разговора. Одна касается личности, из-за которой за последние тридцать лет погибло более пятидесяти человек. Впрочем, я уверен, что счет идет на сотню как минимум.

Зеленые глаза Арнольда впились в лицо Грина, но тот сохранил спокойствие. Он кивнул Карлину, и профайлер передал Нахману несколько страниц с сокращенным списком жертв, чья принадлежность к Спутнику-7 была доказана, а смерть носила либо явно насильственный, либо неустановленный характер. Красным маркером Ник обвел фамилии и имена тех, кто предположительно работал в Спутнике-7 в пятидесятые или раньше. Или позже.

Нахман слегка побледнел.

– Эдмунд Стоун? Штейн? Я знаю этих людей.

Грин кивнул.

– Отрадно это слышать. Значит, вы сможете немного о них рассказать?

– Учебные как ученые. Адам и Фрида Штейн работали под началом Констанции. Ничем не примечательны.

– Фрида умерла в тот же год, в который исчезла и Констанция Берне, – подсказал Грин.

Нахман пожал плечами.

– Этого я не помню. Со Стоуном меня знакомил отец. Крепкий был специалист, мощный. Но мы не общались. Когда я вернулся в лаборатории, чтобы возглавить новое направление, он уже умер. Как связаны эти имена?

– Напрямую – никак, – вступил Карлин. – Но кто-то кладет жизнь на то, чтобы истребить их потомков. Возможно, вы слышали про дело Анны Перо.

Нахман изобразил удивление, но промолчал.

– Анна Перо – внучка Эдмунда Стоуна, – негромко сказал Аксель. – Анна Перо, Изольда Перо, брат Анны Мишель Перо – погибли. В семье Штейн такая же картина. И в каждом случае из списка. У нас есть относительно недавняя смерть. И цепочка случайностей, болезней или катастроф с летальным исходом, тянущаяся к Спутнику-7. Работы по анализу и поиску информации еще не закончены, но уже сейчас мы уверены, что тот, кто провоцирует убийства, делает это осмысленно и выбирает определенных жертв. Только вы, доктор Нахман, знаете, что происходило в лабораториях на самом деле. И, вероятно, вы можете рассказать о том, что было здесь во времена Третьего рейха.

На этот раз ученый побледнел вполне заметно. Он не смог сдержаться, взял стакан воды, сделал несколько глотков. Пауза затягивалась, но никто не торопился нарушать внезапное молчание. Грин смотрел на Нахмана, Марк казался расслабленным и отрешенным, хотя на самом деле внимательно следил за разворачивающимся диалогом. Арнольд выглядел смертельно уставшим.

– С тех времен не сохранилось ничего и никого, – наконец произнес ученый. – Все документы уничтожены. Люди в большинстве своем разъехались. После падения Рейха Спутник-7 перешел под управление союзников, а в 1949 году был возвращен агломерации Треверберг. Когда мы вернулись в город, все лаборатории были вычищены, некоторые здания взорваны.

– Вы находились здесь во время войны?

Нахман покачал головой.

– Я – нет. Отец – да. Но он не рассказывал.

– Предположения?

– В нашей семье много лет активно использовалась одна поговорка, – будто нехотя ответил Нахман. – Когда ты думаешь о Спутнике-7 во время войны, представь себе самое худшее, самое страшное, что только придет в голову. Потом умножь на два – и получишь реальность.

Карлин с Грином переглянулись.

– А после войны?

– Про «Сигму» и «Алекситимию» вы в курсе. Эксперименты проводились много лет, в них приняло участие более ста подопытных. Как может отразиться бесчувствие на человеке? Кто-то научится жить без страха, а кто-то перестанет ценить жизнь.

– Что-то подсказывает, что убийства начались раньше, чем был проведен эксперимент, – заговорил Грин. – Стоун умер в 1951 году. И, судя по всему, это была не безмятежная смерть от старости. В прессе того времени мы нашли намеки на насильственную смерть. О насилии же писала мужу Изольда Стоун. Письма нам передал вдовец Перо – Кристиан Бальмон, сомнений в их достоверности у следствия нет.

– Вы намекаете, что кто-то моего возраста вырезает людей по всему миру? – хохотнул Нахман.

Аксель улыбнулся.

– Мы пришли к вам как к возможному свидетелю, а не к подозреваемому. Пока что.

Их взгляды встретились, и в кабинете повисла тишина. Нарушил ее Карлин.

– Есть еще одна фамилия, – заговорил он. Нахман медленно перевел на него взгляд и жестом предложил продолжить. – Что вы знаете про доктора Дэвида Гринштейна?

II

Глядя на доктора Арнольда Нахмана, Карлин думал: а может, это действительно он? Подходит ли этот сухой и моложавый старик под профиль Кукловода, над которым профайлер начал работать и который его невероятно вдохновлял? Ощущение всевластия? На месте. Поразительный ум и высокий IQ – более чем. Разъездная работа – да не то слово. Нахман путешествовал по всему миру. Стоит ли наложить его перемещения на карту смертей?

Очень вряд ли. Увы.

Кукловод закладывал в подсознание жертв бомбу с часовым механизмом. Он был осторожен – и ни разу не ошибся. Ни разу. Кроме странной фразы, которую повторяли его марионетки в разных вариациях. Или даже сама фраза – случайность?

Может, им просто повезло и Агентство обнаружило схему там, где никто другой просто не смог бы? Есть ли в Нахмане скрытые таланты? Он нигде не фигурировал в качестве специалиста, который работает с психикой человека. Да, Нахман – выдающийся ученый. Но ждать от него успехов в гипнозе и манипулировании все равно что от ядерного физика ждать открытий в области нейрохирургии.

И все же мысль о том, что Арнольд Нахман не так прост, как всем хотелось бы, Карлину нравилась. Она казалась естественной. И что самое интересное – это понимали все участники разговора. Наверное, теневой владелец Спутника-7 привык к подозрениям в организации буквально всего, что творилось в городе на протяжении его сложной истории. Интересная ситуация. Ученый оставался в тени, находясь при этом на виду. Его знали все, о нем говорили все. Статьи о его достижениях, наработках и управленческих решениях выходили с завидной регулярностью. И все же никто не понимал, что на самом деле из себя представляет Арнольд Нахман.

Было лишь одно но. Арабелла Стич. Опытный агент, женщина, которая побывала в горячих точках, расследовала неимоверное количество преступлений такого масштаба, что обычные люди даже не слышали о них, ведь самые большие проекты всегда в тени. Разве она не почувствовала бы гнильцу? Разве не проверила бы понравившегося мужчину со всех сторон? Она, конечно, заняла странную позицию, прикрывшись правом не свидетельствовать против мужа. Значит, было что скрывать? Или недавняя свадьба перевернула голову, а гормоны вместе с возрастом сбили IQ?

Карлину не хотелось думать о том, что самый главный злодей вновь окажется настолько близок к следственной группе. Но и отмахнуться от подозрений, которые только подпитывал своим поведением Арнольд, было бы глупо. Поэтому Марк последовал примеру Акселя Грина и занял выжидательную позицию.

Нахман внимательно рассматривал фотографию, которую ему передал Грин. Либо он не замечал возникшего напряжения, либо делал вид, что не замечает. Читать по лицу этого человека было сложно. Меж бровей проступила морщинка, глубокие зеленые глаза смотрели цепко и внимательно и были совсем не похожи на глаза человека, которому перемахнуло за семьдесят. Но лицо возраст выдавало. Не морщинами, нет. Теми еле уловимыми нюансами, которые начинаешь различать только с опытом.

Нахман явно устал. Вопрос только, от жизни или от разговора.

– Доктор Дэвид Гринштейн. Мы были знакомы, но он работал не в моем проекте. Микробиолог, кажется. Что вы хотите о нем узнать?

Он протянул фотографию обратно Грину.

Тот положил ее на стол, не сводя с ученого внимательных глаз.

– Все, что посчитаете нужным.

– Вы и его подозреваете? Дэвид был удивительной порядочности человек, несмотря на тяжелую судьбу. Впрочем, – возразил Нахман сам себе, задумчиво поглаживая гладко выбритый подбородок, – в то время она у всех была тяжела. Он хорошо делал свою работу, не стремился к власти и славе. Умел находить общий язык с людьми. Был женат. У него, кажется, сын родился.

– Как он погиб?

Нахман пожал плечами.

– Автомобильная авария. Он успел доехать до Дрездена. Подробностей я не знаю. Мне в то время было не до чужих смертей.

– Да, я помню, что Констанция Берне исчезла за три года до их смерти. И все же. Может быть, в архивах есть информация о нем? Справка?

Нахман потянулся за портсигаром. Этот жест совершенно не вязался с образом ученого. Нервничает? Устал? Думает, что тратит время зря, или пытается что-то скрыть?

– Я не понимаю, к чему вы клоните.

– Доктор Дэвид Гринштейн работал в Спутнике-7. Это известно. Чем он занимался – неизвестно.

– Его семью тоже вырезал ваш всесильный маньяк?

Карлин взглянул на Грина, ожидая от него следующего шага. Что это будет? Откровенность? Или, напротив, уход от прямого разговора? Давать Нахману информацию или не давать? Подозревает ли Грин этого человека или Марк стал слишком мнительным?

Аксель выглядел привычно спокойным. Только по поджатым губам наблюдательный собеседник определил бы, что бывший детектив полиции напряжен. Нахман поднес к губам сигариллу и молчал в ожидании ответа.

– Можно сказать и так, – наконец произнес Грин. – Данные о нем есть в архивах?

– Архивы «Сигмы» уничтожены.

– Он же работал не под вашим началом.

– Его лаборатория располагалась в том же корпусе, только ниже.

– Это важно, доктор Нахман.

Ученый сделал еще одну затяжку.

– У меня нет архивов. Ни у меня, ни у мэра, ни у самого Господа Бога. Сначала их уничтожили немцы. Как только союзники подошли вплотную к городу, был дан приказ стереть следы. Остались разрозненные заметки, но никаких документов и подробностей. Эти заметки сохранили, я велю сделать копии для вас. Мэр мне не откажет. Потом наступил период, когда мы восстанавливали Спутник-7, отмывая его от фашисткой нечисти. Процессом руководил мой отец, но перед созданием «Сигмы» он сжег все документы, которые накопились с окончания войны до окончания строительства. Почему? Хотел бы я знать. Думаю, дело в отмывании денег, факт которого уже никто и никогда не смог бы доказать. Или в чем-то еще – но меня не посвящали. В следующий раз документы были уничтожены после закрытия «Алекситимии». А лаборатория законсервирована. Вам это известно.

– Что же здесь такое было, что все так тщательно скрывалось? – задумчиво спросил Карлин, перетягивая на себя внимание Нахмана.

Тот без улыбки посмотрел на профайлера.

– Достоверно не знаю и не хочу знать. Но ходили слухи, что здесь располагался особо секретный объект. Любимый объект Гиммлера. И только Богу известно, что они здесь творили.

– Выжившие есть?

Зеленые глаза сверкнули.

– Выжившие есть всегда. Даже если об этом никто не знает.

III

9,5 месяцев после аварии

Теплое дыхание коснулось шеи, и Теодора улыбнулась, не отрываясь от исписанных мелким почерком страниц нотной тетради. Вдохновение затопило ее, месяц пролетел незаметно. Сейчас, когда в ее управлении остались только два объекта, освободилось девяносто процентов времени. Она не вылезала из студии, выкупив все свободные слоты.

Предложила Джеральду инвестиции, но тут же пожалела о попытке его купить. Впрочем, он отказался. Усмехнулся в своей манере, кивнул на прайс и сказал, что не возьмет ни копейки больше, чем это стоит для всех.

За месяц они записали альбом. Осталась последняя песня, смысловую линию которой Тео изменила уже несколько раз. Она искала те самые слова, которые звучали в сердце, но пока не складывались в строки. А Корсар подбирал музыку, которая заставит плакать миллионы. Это был хороший творческий процесс. Творческий угар, которого Теодора не позволяла себе никогда. Одно дело – воровать время у бизнеса. Другое – сменить приоритеты и отдаться музыке с головой. Так, как никогда прежде.

Это было волшебно.

Волшебным оказался и Джерри. После поцелуя он неуловимо изменился – или же она начала смотреть на него другими глазами, стала примечать морщинки вокруг глаз, глубину взгляда, которую Стивенсон умело прятал, адаптируясь под своих клиентов, для которых имела значение только музыка. Он стал спокойнее и будто позволил себе быть серьезным и обстоятельным в присутствии Теодоры. Не холодным и волевым продюсером и музыкантом, который умел отстаивать собственные идеи и добиваться результата, а серьезным и обстоятельным мужчиной, который создал студию с нуля, зарабатывая на нее ночными сетами, песнями, которые он когда-то продавал за копейки, аранжировками и консультациями.

Они не стали парой. Но и не потеряли партнерство. Секс, кажется, не оказал никакого влияния на этот союз, который изначально был абсолютным, спаянным музыкой. Или оказал? Процесс работы стал приятнее, и только. Тело, измученное потрясениями последних месяцев и вынужденным одиночеством, отзывалось. Душа оставалась мертвой.

Тео усмехнулась, рефлекторно реагируя на близость мужчины, а Джеральд сделал шаг в сторону. Посмотрел на нее и вернулся за пульт.

– Больше не говорила с отцом? – вдруг спросил он, и Теодора замерла, скованная внезапным льдом.

– Нет, – хриплым от накатившей боли голосом сказала она. – Пыталась позвонить, но он не берет трубку. Считает, что я продала бизнес и тем самым его подставила.

– И он прав?

– Его акции потеряли от пяти до семи процентов в первые двадцать дней, – нехотя признала она. – Так что гипотеза оказалась верна. Но сейчас все восстанавливается.

– Почему ты не можешь закончить песню?

Джеральд откинулся на спинку рабочего кресла и посмотрел на Теодору без привычной кривоватой усмешки. Серьезность добавляла возраста, несмотря на косую челку, рваные джинсы и футболку с модным принтом.

– Не знаю.

Она отложила ноты. На самом деле знала. Но не позволяла себе думать об этом чаще, чем раз в день.

Сегодня лимит воспоминаний об Акселе был исчерпан. Она вспомнила его утром, когда новый ведущий утреннего шоу показался ей похожим на Грина. Когда открыла телефон, чтобы проверить сообщения, как делала всегда, и открыла их диалог – те глупые эсэмэс, которые отправляла ему, а он вдруг позвонил. Позвонил сам. А она ответила холодно, потому что разговаривала с отцом, а потом так и не решилась перезвонить.

Он больше не давал о себе знать. А она изменила самой себе, когда пошла на поводу у слабости. И с каждым мгновением, когда Джерри проявлял себя как по-настоящему близкий человек, внутри Тео что-то ломалось. Или отмирало? Она неумолимо менялась. И эта новая реальность была полна красок, музыки и всех оттенков боли. Сладкой боли, от которой бежишь и к которой стремишься, как к правде. А правда состояла в том, что своего партнера по музыке она не любила.

– Что я могу сделать? – спросил Джерри, заставляя ее вынырнуть из путаных мыслей, усугубленных драматичными стихами, которые должны были превратиться в песню, но все никак не превращались.

Теодора покачала головой.

– Мы можем выпустить альбом без нее.

Кривоватая усмешка вернулась на его лицо, исказила черты, превратив Джеральда в чертенка.

– Не можем, – заявил он. – Подумай, что блокирует, и исправь это.

Она рассмеялась.

– Так просто?

Джеральд вскочил, пересек расстояние между ними и совершенно беспардонным образом впился в губы поцелуем. Тео замерла. Ее парализовало – и не от удовольствия. От удивления. Они целовались тысячу раз за этот месяц, но все это казалось игрой. А сейчас она почувствовала возмущение. Как будто у права Джерри прикасаться к ней был срок действия – и он подошел к концу.

Но она заставила себя ответить на поцелуй. Потом облизнула губы и посмотрела в зеленые глаза с вызовом. Он ей нравился. И был ближе, чем родной брат.

И все.

Чертова френдзона. Понимает ли он это? Судя по всему – прекрасно понимает. Может, поэтому в его глазах затаилась печаль? Может, именно эта печаль сможет растопить ее сердце, поможет закончить песню? Альбом? Вступить в новую жизнь? Авирона готовилась к возвращению на сцену. Они уже согласовали площадку, оставив себе несчастные семь дней на рекламу, чтобы собрать небольшой зал. Знали, что рискуют, знали, что так никто и никогда не делал. Знали, что могут вызвать неоднозначную реакцию, впервые выступив вместе. И шли на это.

Было готово уже все. Кроме финальной песни.

Вечер того же дня

Элла Уильямс сидела у окна в одном из ресторанов, которые когда-то принадлежали Тео. Вернуться сюда странно, но Рихтер искренне надеялась, что за месяц ее бизнес-процессы не уничтожили, поставщиков не поменяли и здесь по-прежнему готовят лучшую панакоту в Треверберге.

Собираясь на встречу к любовнице отца, она до конца не понимала, зачем вообще общается с этой женщиной. Они не подружки. Между ними дистанция в двадцать лет и сто тысяч жизней. Но Элла оказалась единственным существом на планете Земля, к которому прислушивался Дональд Рихтер. Сейчас, когда котировки акций его компаний практически восстановились, Теодора надеялась помириться с отцом, но не знала, как к нему подступиться.

Брат, поглощенный очередным бизнес-проектом, спешно уехал из Треверберга, да и к общению с ним она никогда не стремилась. Сотрудники Дональда для отца оставались лишь марионетками. А Элла… ее он, кажется, полюбил. Знать о том, что отец влюблен, было странно. Еще более странно начать уважать его выбор. И почти чудовищно – ловить себя на мысли, что Уильямс стала частью и ее жизни тоже. Жена министра здравоохранения оказывала Теодоре практически материнскую поддержку. Немыслимо. Невозможно поверить. Но это правда.

При виде Эллы Теодора улыбнулась искренне и светло. Кивнула знакомому официанту и скользнула за столик к… И мачехой ее не назовешь, и «любовница отца» звучит глупо.

– О, – мягко сказала Элла. – Это становится нашей маленькой традицией.

– Встречаться втайне от отца?

Уильямс рассмеялась. Она перекрасила волосы, насытив их янтарными оттенками, и выглядела молодо и свежо. При взгляде на нее Тео подумала о том, что пропасть между ними на самом деле уже давно исчезла.

– Конечно, – кивнула Элла. – Дональд не подозревает, что мы подружились. – Подружились. – Но ему и не нужно, правда?

– Если он будет об этом знать, вы не сможете мне помочь. И мне не удастся с ним помириться.

– Что ты придумала?

Она тихо вздохнула.

– У меня скоро концерт. И я хочу, чтобы вы пришли на него вместе с отцом. Наговорите ему что угодно. Может, увидев меня на сцене, услышав, как я пою, он поймет, зачем я все это сделала?

Взгляд Эллы стал печальным.

– Девочка моя, неужели ты веришь, что такой человек, как Дональд Рихтер, способен воспринимать красоту музыки и голоса?

Тео отвела глаза.

– Не способен. Но может быть, случится чудо?

Уильямс покачала головой.

– Пришли приглашение. Я сделаю, как ты хочешь, но ты должна понимать, что я не смогу его переубедить, если рубеж будет пройден. Он увидит тебя на сцене, поймет, на что ты променяла бизнес, и может вычеркнуть тебя из своей жизни. Навсегда.

Теодора грустно улыбнулась.

– Я понимаю. Значит, мы красиво разойдемся. Но я буду знать, что попробовала. А еще буду знать, что он не один. Ведь у него есть вы.

Элла не ответила. Она задумчиво прокручивала на пальце обручальное кольцо. И выглядело это так, как будто украшение жгло ее кожу.

IV

Аксель задумчиво крутил в руках копию фотографии Дэвида Гринштейна. На свете много похожих людей, и этот мужчина мог не иметь никакого отношения к Грину. Ну да, однофамилец, если верить истории, что фамилию на Грин с Гринштейна заменили в детском доме. В документах, которые Аксель нашел о родителях, как только поступил на службу в полицию, не оказалось информации о связи Дэвида со Спутником-7. Возможно, за счет того, что тела умерших оказались вне юрисдикции Треверберга, к делу пришили только доступные данные.

Или это другие люди.

Если Гринштейнов много – все объяснилось бы. Но много их не было. В Треверберге, например, не нашлось ни одного. Нагружать Дилана Оуэна внеплановой работой по поиску однофамильцев Грин не считал нужным, а может быть, просто боялся получить ответ. Конечно, ведь лучше мучиться в неизвестности и в глупой попытке притянуть личную историю к очередному расследованию. Или он окончательно свихнулся от постоянной боли?

Аксель отложил фотографию, достал из внутреннего кармана пластиковую таблетницу, заглянул вовнутрь и закрыл. Никакого обезболивающего, оно мутит разум. Лучше терпеть боль, чем потерять связь с собственной головой, от ясности работы которой часто зависят жизни.

Нахман оказался верен слову. Он прислал копии документов, датирующихся тридцатыми и сороковыми. Это были разрозненные записки, на первый взгляд не имевшие никакого смысла. Какие-то заметки об испытуемых, рабочих сменах, заявления на отпуск или отгул, на смену расписания. Первое, что пришло в голову – выписать все фамилии, которые встречались в нескольких сотнях бумажек. Пока Николас с Марком искали другие подходы, Грин занялся этим, но отвлекся на фотографию и бессмысленные размышления о собственном прошлом.

Он не помнил ничего.

Говорят, кто-то вполне осознает себя и сохраняет в памяти отдельные сцены жизни, начиная чуть ли не с младенчества. К сожалению, это не относилось к Акселю. Его первые воспоминания связаны с приютом – с холодом и шумом. Родителей он не помнил, хотя много фантазировал о том, что оказался среди сирот по чистой случайности и его обязательно заберут. К моменту, когда Сара Оппервальд приняла решение его усыновить, иллюзии рассеялись, уступив место спокойному пониманию собственного места в этой жизни и всех перспектив, которые светили брошенке.

Работа в полиции сыграла с ним злую шутку. Сначала он наступил на все возможные грабли, сблизившись с серийной убийцей. Потом выяснил, что женщина, которую он когда-то любил, скрыла от него, что у него есть взрослая дочь. А теперь расследование подкинуло ребус в виде мужчины, сходство с которым не увидел бы только слепой. Или идиот. Конечно, можно рассуждать о том, что к нам притягивается лишь то, что мы сами притягиваем, и все это часть выстроенной кем-то образовательной программы под названием «пора взрослеть и избавляться от балласта прошлого», но в моменте все воспринималось одновременно остро и глухо, как будто кто-то тыкает тебя ножом под ребра сквозь пыльный мешок.

Грин отложил фотографию и вернулся к спискам. Есть более важные дела, чем судьба одного отдельно взятого человека. В Агентстве пока не подтвердили, но анализ показывал, что в историю вовлечено беспрецедентное количество трупов. Наверное, это самая длинная серия в истории человечества. Кукловоды – отдельный тип серийных убийц. Они получают удовольствие не от пыток и не от смерти другого, а от бесконечной власти над людьми. Они первозданные манипуляторы, социопаты, живущие в собственной реальности, в которой нет места привычным нормам и правилам. У них своя мораль, своя палитра чувств, чудовищная для обычного человека, своя судьба.

Когда Грин закончил, на улице уже занялся рассвет, опустела пятая чашка кофе, а в пепельнице откуда-то взялся десяток окурков.

Всего в списке набралось двести двадцать три имени. Сто четыре мужчины и сто девятнадцать женщин. Большинство фамилий было незнакомо. Но часть очень даже знакома. Эдмунд Стоун брал отгул в 1947 году. Дэвид Гринштейн – отпуск в 1967-м. К сожалению, других упоминаний этого мужчины не нашлось, но, сложив два и два, Грин подумал, что, возможно, именно этот отпуск подарил жизнь ему самому, если уж развивать тему родственных связей. Как минимум десять фамилий совпали с именами потенциальных жертв Кукловода. Можно ли предположить, что Кукловод – это один из двухсот с лишним человек?

Если только следствию повезет.

Аксель встал, сделал несколько копий получившихся списков, положил все в именные папки членов команды, запечатал их и оставил на столе секретаря, чтобы их отправили Нику, Марку, Арабелле и Дилану Оуэну.

Вынырнув из здания, принадлежавшего Агентству, Грин медленно выдохнул. Мышцы подрагивали от напряжения, глаза болели. К головной боли он привык, но сейчас она вышла на новый уровень. Пришлось постоять в ожидании, пока свежий, напоенный ароматами хвои воздух вычистит все лишнее и тело наберется сил для последнего рывка. Можно было остаться здесь, украсть у расследования несколько часов сна. Опять. Но Грин работал не поднимая головы несколько дней и нуждался в полноценном отдыхе.

Наконец он сел в машину, с тихим вздохом завел мотор и отправился домой.

Некоторое время спустя

Его разбудила мерзкая трель телефона. Грин подскочил на постели, проснувшись по-армейски рывком. Рука потянулась за оружием, которого не было. Выдохнув, Аксель открыл глаза и взял телефон. Часы показывали одиннадцать утра. Но удивляло даже не то, что он продрал глаза к обеду. Звонила Теодора.

Остатки сна слетели мгновенно. Аксель встал, напрягая мышцы ног, как перед тренировкой, и ответил на звонок.

– Доброе утро, – произнес он вместо привычного «слушаю».

По стеклу барабанил дождь. Грин подошел к окну и заглянул вниз, во двор, зеленый и уютный. Стайка особо упрямых мальчишек гоняла мяч на небольшом футбольном поле. Вот уж кому никогда не мешала лишняя вода.

– Доброе, – отозвалась Теодора. – Извини, если помешала.

Она снова говорит ему «ты». Добрый знак? Или напротив?

– Не помешала.

Разбудила только, но ей лучше об этом не знать. Никому лучше не знать, что он проспал до одиннадцати. В последний раз такое было под действием наркоза. Во сколько Аксель приехал домой? В шесть?

– Возможно, это лишнее, – вздохнув, начала Рихтер, – но я хотела сообщить тебе лично. До того, как узнаешь от журналистов.

– Ты выходишь замуж? – хохотнул он и вдруг похолодел.

А если выходит? Два вопроса. Какое ему дело до ее личной жизни? И почему от этой мысли резко захотелось кого-нибудь убить?

– О… – В ее голосе послышалась улыбка. – Это бы я тебе сообщать не стала. Нет. Авирона возвращается на сцену. Скоро концерт. И я подумала, что… Словом, возможно, ты хотел бы на это посмотреть.

– Авирона… что? – Он медленно опустился в кресло. – Так вот почему ты продала бизнес.

Аксель прикрыл глаза. В голове что-то вставало на место. Что-то, что не давало покоя, вдруг показалось таким логичным и понятным, таким естественным. Его затопило чувство, напоминающее гордость. Или это удовлетворение?

– А ты соображаешь быстрее моего отца. – На этот раз улыбки не чувствовалось. Скорее, это было похоже на с трудом сдерживаемые слезы. От желания пригласить ее на встречу свело скулы, но Грин упрямо молчал.

– Сочту за комплимент.

– Ты придешь на концерт?

– Если ты приглашаешь, постараюсь быть, – пообещал он прежде, чем сто тысяч причин сбежать от этой женщины на другой конец света не взяли верх. Нет, все принципы и страхи остались при нем.

Он должен раскрыть дело, а потом заниматься собой. Дело. Списки.

Черт.

– Я буду, – повторил он так, как будто она не услышала. – Только пожалуйста, скажи мне, что ты не распустила охрану.

– Охрану? – удивилась Теодора. – А это тут при чем?

При том, что фамилия «Рихтер» тоже была в списке. Она встречалась в трех или четырех записках. Аксель не сконцентрировался на ней лишь потому, что умирал от усталости. Но сейчас, разговаривая с Теодорой, вспомнил. Из контекста обрывков данных можно было сделать уверенный вывод: кто-то из семьи работал в Спутнике-7 в тридцатые. И, вероятнее всего, во время войны. И если гипотеза Грина верна, Рихтеры в опасности.

– У твоей семьи все хорошо? У тебя, брата, отца?

– Ты меня пугаешь.

– Просто ответь.

– Аксель, я позвонила тебе, чтобы пригласить на концерт, а ты решил снова меня запугать? Ты так пытаешься сказать, что рядом с тобой опасно? Или я тебя до такой степени раздражаю, что ты уже не знаешь, как сказать «нет»? Не хочешь приходить – скажи прямо, только не надо этих тупых стен. Я почти не вижу тебя за ними.

– Прекрати, – отрезал он. – Не по телефону.

– Не по телефону?! Я просила позвонить, когда ты будешь готов – ты не позвонил.

– Тео, ради бога. У меня действительно есть основания полагать, что…

– Я в опасности? – перебила она. Это прозвучало горько. – Я всегда в опасности. С рождения. Мать умерла, подарив мне жизнь. Отец ненавидел, сохраняя мне жизнь. Брат сбежал на другой континент – чтобы не портить мне жизнь. А ты лишаешь меня… Прости. Это лишнее.

– Я приду на концерт. И я искренне рад, что ты сделала выбор. – Какие тупые холодные фразы, но у него не получалось говорить иначе. Мозг работал на запредельных оборотах. Нахманы тоже были в Спутнике-7, но Арнольд жив. А что касается других членов семьи? Надо узнать. Рихтеры? Надо узнать! Кто там еще? Двести имен, каждое из которых нужно проверить. И еще несколько сотен неизвестных.

– Я пришлю приглашение. Скинешь адрес?

– Да.

– Прости за вспышку. Я не имею права так с тобой говорить. – Аксель вздохнул. – Все действительно сложно, Теодора, – произнес он после паузы. Хотелось сказать что-то еще, но слова закончились. Он не мог одновременно решать головоломки разного характера.

– Я рада, что ты снова зовешь меня по имени. Хорошего дня.

Она отключилась прежде, чем он успел ответить. Грин включил кофемашину, просмотрел сообщения и список пропущенных вызовов. Ничего важного. Коллеги еще знакомились с материалами, руководство его не контролировало. Арабелла снова умчалась проверять принадлежность нового трупа к общему делу. Все шло своим чередом.

Рихтер.

В отличие от фамилии Гринштейн Рихтер была крайне распространенной. Отец Теодоры, кажется, никого отношения к научному миру не имел. Но сколько ему лет? Чем он занимался? Кто его родители?

Аксель открыл окно сообщений, нашел контакт Дилана Оуэна и сбросил ему просьбу выяснить о сотрудниках Спутника-7 все, что получится. Если гипотеза верна: убивают сотрудников лабораторий и Рихтеры имели к этому отношение, то впервые за все время расследования у группы появилась призрачная возможность предугадать действия Кукловода. Хотя бы попытаться.

От мысли, что при этом могла пострадать Теодора, становилось больно дышать. Аксель не понимал, что делать. И от этого лишь больше злился.

V

– И охота им было столько лет хранить служебные записки отдела кадров, – фыркнул Карлин, поднимая на Ника взгляд.

Криминалист оторвался от документов, которые изучал, посмотрел на коллегу и улыбнулся. Они опять, скрываясь от знакомых и незнакомых, сидели в особняке, который Туттонам предоставило Агентство. С каждым днем понимание, что ситуация серьезнее, чем казалась на первый взгляд, только укреплялось. И Ник боялся.

Испытывать страх не стыдно. Стыдно скрываться от него. Он беспокоился о семье. У него трое детей, в конце концов! Жена, которая и без того настрадалась. И он хотел жить. До мурашек, до дрожи пальцев, до слез – хотел жить. Было странно осознавать, что от огромной семьи остался только он. И его дети.

Было странно сидеть тут, когда нужно ехать в Спутник-7, принимать дела. В особняке остался управляющий, который верно служил Эрику больше тридцати лет. Сможет ли он с той же преданностью перестроиться под нового хозяина? Захочет ли?

Но как вернуться в город, где смерть настигла неуловимого отца? Эрик всю жизнь шел по лезвию, а сломался на выборе любовницы. Какая нелепость, на самом деле.

– Надо добраться до архивов отца, – проговорил Ник. – Может, там что-то есть. Он, конечно, моложе, но мог сохранить материалы, оставшиеся от деда.

При мысли о том, что придется копаться в документах Эрика Туттона, его бросило в жар, а потом в холод. Николас сделал несколько глотков крепкого чая, откинулся на спинку кресла и взял списки, составленные Грином. Ник уже прошелся по ним, отмечая знакомые фамилии. Их было не так много, всего двадцать или тридцать из двухсот, но лучше, чем ничего. Теперь было необходимо убедиться, что речь не об однофамильцах. Некоторых людей он знал по домашним обедам, которые периодически устраивал Эрик. Некоторых – по газетам и радио. Все работали с отцом. Дилан уже взял новые имена в работу. Оставалось ждать конкретики и искать новые зацепки, которые смогут вывести их на Кукловода.

Все были уверены, что нащупали правильную нить. Но случаи, когда подобная уверенность губила следствие, история насчитывала тысячами, поэтому команда пыталась найти доказательства. Прямые связи. Тогда, скорее всего, получится задействовать административный ресурс и получить доступ к остаткам архивов. Никто из команды не верил в то, что Спутник-7 уничтожил все документы военного и поствоенного времени. Так просто не бывает, каким бы засекреченным ни являлся объект.

– Тебе нельзя возвращаться в Спутник-7 сейчас, – мягко возразил Марк. – Поручи привезти все документы.

Ник удивленно улыбнулся.

– Не подумал об этом. Я могу дать адрес управления полиции, чтобы бумаги отдали тебе, а дальше переправим сюда.

Марк кивнул:

– Рабочая схема.

Когда уставший профайлер уехал, Ник решил, что нужно отвлечься от бумаг хотя бы ненадолго. Скрылся в душе, чтобы смыть с тела нервозность и страх. Он чувствовал себя пойманным в сети, стараясь не думать о том, что даже здесь его семья не была в безопасности. Даже здесь их могли выследить и убить.

Или это уже паранойя?

Но он читал протоколы допросов убийцы Эрика и материалы следствия. Девчонке помогли справиться с Туттоном-старшим. Надежда, что Кукловод лично засветился, была признаком инфантильности и конечно же себя не оправдала. Помощником оказался старший брат девчонки, которая напела ему что-то про попранную честь, безответную любовь и вконец обнаглевших богатеев, которые способны думать только об удовлетворении собственных потребностей, конечно же низменных. Брат ее работал в единственной на весь Спутник-7 фирме, которая занималась видеокамерами и системами безопасности. Поэтому перемещался по слепым зонам, которых в поместье Туттонов на удивление оказалось предостаточно. Видимо, к старости Эрик считал, что никто не рискнет ему угрожать.

Досье девчонки не принесло ничего нового. Обычная бедная семья, попытка выбраться в люди, мединститут, работа младшим лаборантом в одной из фирм Туттонов, знакомство с Эриком на корпоративе, повышение до лаборанта, отпуск, во время которого девчонка пропадала на Алтае, возвращение, бурный роман и смерть Туттона. Ник не следил за личной жизнью отца, но свидетели подтвердили, что его любовница изменилась после возвращения из отпуска, а он сам стал как будто мягче. Может, влюбился. Может, устал.

Как бы там ни было, она его убила. И поставила рядом с трупом дурацкую греческую статуэтку, смысла в которой не было. Или был? На ней не оказалось чужих отпечатков, только Эрика. Судя по всему, он любил крутить безделушку в руках, когда думал. На ней не было клейма мастера или оттиска магазина. Просто сувенир, скорее всего купленный на рынке или в туристической лавке.

Следствие выяснило, что Туттон часто бывал в Греции в девяностые. Заключил несколько контрактов. Но никаких происшествий или свидетелей, которые заметили что-то интересное, не нашлось.

Тупик.

Ник сделал воду похолоднее и вздрогнул, когда струи ударили его по плечам. Постоял так с минуту. Выключил все, выдохнул. И, схватив мягкое полотенце, шагнул из душевой на мягкий коврик, машинально стирая влагу с кожи.

Натянул домашние штаны, футболку, расчесал волосы деревянной гребенкой и посмотрел на себя в зеркало.

Он – Туттон. Единственный выживший. Наследник и владелец империи, о масштабах которой даже не подозревал. Скоро придется подписывать бумаги, принимая наследство, встречаться с сотрудниками, решать, что с этим делать. Хотелось бы к этому моменту убедиться в том, что ему безопасно покидать убежище.

Он нашел жену с научным журналом по психологии. Лиза сидела на высоком барном стуле, изящно подогнув под себя ногу, и читала. Судя по небывалой тишине, дети уже спали. Ник взглянул на часы. Почти полночь. Заработался. Опять.

Какое забытое состояние – погрузиться в исследование с головой, потерять счет времени и сосредоточиться на задаче. В Спутнике-7 он в последний раз испытывал такое только при работе с Грином. Все до и все после набивало оскомину. Скучно. Может, Ник глушил алкоголем банальную скуку, а не тоску по женщине, которую якобы любил, а на самом деле хотел ее только потому, что было нельзя? Все-таки он Туттон. Его отец – ученый, известный на весь мир. Грустно, что только смерть Эрика заставила Николаса пересмотреть свое отношение к семье. Кем он был? Младшим сынком, на котором все давно поставили крест. А кем стал? Наследником.

– Скажи, а никто из твоих дедушек или бабушек случайно не страдал манией ежедневной фиксации всего, что он видит вокруг себя?

Лиза подняла на него удивленный взгляд.

– Дневники? Дед вел нечто похожее, но это скорее сборник эссе, чем личный дневник. И есть несколько записных книжек, если папа не выбросил. А что?

– Нужны, – пожал плечами Ник. – Любые записки, которые были написаны до пятидесятых. Пока у меня в наличии куча материала из отдела кадров «Сигмы», но там нет ничего полезного. Почти ничего. В идеале мне нужно понять, чем занимался Спутник-7 во времена Третьего рейха. И почему не сохранилось никаких материалов. И почему ни в одном судебном процессе над нацистами нет упоминаний об этом городе. Аргументы Нахмана про уничтоженные архивы, конечно, весьма убедительны, но я не готов так просто сдаться, ты же понимаешь.

Жена медленно закрыла журнал.

– Серьезно, – произнесла она.

Ник подошел, поцеловал ее в лоб и замер.

– Серьезно, – отозвался он. – Но нам нужны чертовы доказательства. Тогда круг подозреваемых сузится с «весь мир» до «кто-то, кто очень не любит ученых Спутника-7».

– На самом деле их не за что любить. Опыты над людьми, попытка избавить человечество от чувств и тем самым вырастить идеального солдата. Такие разработки имеют серьезные научные обоснования, спонсируются военными, но фактически являются антигуманными. Люди имеют право ненавидеть. Возможно, ваш мститель – один из подопытных «Алекситимии». Чувств-то нет.

– Не сходится по датам. Мы предполагаем, что убийства начались в пятидесятых. «Алекситимия» – это шестидесятые.

Лиза пожала плечами.

– Я не следователь. Не знаю, что могло послужить стартовой точкой или причиной. Как вы там говорите? У убийцы всегда есть какой-то триггер?

– Именно. И что за триггер должен заставить человека действовать на протяжении десятков лет?

– Месть или долг перед семьей.

Ник медленно опустился на стул.

– Долг перед семьей. Кажется, мы уже думали в эту сторону. Или нет? Лиза, ты гений. Кукловод может быть сыном того, кто запустил убийства. Являться жертвой опытов. Или последователем.

Жена улыбнулась.

– Но вам нужны доказательства.

– Любой теории требуются доказательства. Но так все обретает новые краски. Ты сможешь попросить кого-то, чтобы документы твоей семьи доставили в Треверберг?

Она кивнула.

– Попрошу. Привезут.

– А еще нам надо будет сменить дом.

Жена помрачнела.

– Это лишнее. Дети только привыкли.

Ник посмотрел на нее долгим взглядом, а потом встал, подошел к ней и положил руки на хрупкие плечи.

– Я не чувствую, что мы здесь в безопасности. Лучше перестраховаться.

VI

– Запреты условны. Каждый живет своей собственной жизнью. И ты должен идти по пути, который для себя выберешь сам, ведь ты всегда следовал зову сердца. Почему сейчас ограничиваешь себя?

– Она не для меня.

– Она женщина. Как и многие, побывавшие в твоей постели до нее, она такая же слабая и никчемная, маска, которую она демонстрирует, давно сгнила и покрылась плесенью. Время пришло. Когда будет сказана последняя фраза, когда будут совершены поступки, последствия которых необратимы, ты сбросишь все оковы и станешь самим собой.

– Я и так – я.

– Ты всегда лишь тот, кем позволяешь себе быть.

Голос в голове гудит колоколом, заполняя все клетки, все сознание, стирая остальной мир.

– Ты – тот, кем позволяешь себе быть.

Зажать уши и не слышать, но голос все равно звучит, распадаясь на субтона, играя, умоляя и обрекая на страдание.

– Я – это я. – Звучит неуверенно и хрипло. Возражать невозможно, нельзя проявляться, нельзя демонстрировать волю, нужно подчиниться. Подчиниться. Так легко и так сладко кому-то подчиняться. Слаще только обладать.

– Что ты хочешь?

– Ее…

– А если она выберет другого?

– Зачем тогда жить?

– Все верно. – Голос смягчается, он ласкает слух, проникает в душу. – Зачем тогда ей жить?

Глава шестая

Когда ты истинно виновен, от судьбы не убежишь

I

Кукловод

Соблазнение. Когда твое тело молодо, а разум скрыт под маской неопытности, так легко обмануть. Сближаясь физически, отдаляясь духовно, проникая человеку в душу, сжимая в кулаке его сердце и чувства, ты обретаешь всевластие такого масштаба, о котором даже не мечтал. Когда первая жертва ушла из семьи, объявив своей половинке, что навсегда принадлежит другому человеку, мне захотелось танцевать. Это было просто. Слишком просто! Еще проще оказалось убедить жертву свести счеты с жизнью. Семья развалилась, детям родители не нужны.

А я… мои чувства растворились, как сигаретный дым.

Пф-ф-ф-ф-ф. И лишь облако табачного аромата, а за ним – пустота.

С телом просто. С принятием решений внутри семьи просто. С рабочими вопросами сложнее. Начинать нужно было с малого. Уточнить, что собеседник ел на завтрак или на обед, получить данные по этажу, на котором он работал, потом спросить про номер кабинета. Отличительные черты коллег. Цвет волос, привычки, особенности. Имена. Должности. Обязанности. Через некоторое время в мои руки начало стекаться немыслимое количество желанной информации. Если ее продать, можно озолотиться. Но деньги имелись, пусть и не в неограниченном количестве, хотя они никогда не прельщали меня. Меня прельщала власть.

Отец сказал: «Не ищи счастья, а ищи власть».

У меня не было оснований не верить его словам. Они горели в душе, их выжгло клеймом, прочертило следом от пули, которая лишила отца жизни.

Счастье в обладании.

Счастье в повиновении.

Счастье во всевластии.

Этот длинный путь должен быть пройден. Начиная с малого, иди до конца. Приходилось выполнять работу лучше других, быстрее других, чтобы высвободить время, обратить на себя внимание. Мне удавалось все. Через два с половиной года мой личный список насчитывал три удачных эксперимента и два неудачных. Неудачи были зафиксированы и изучены. А удачи достойны того, чтобы вспоминать их ежедневно перед сном, обозначать как эталон. И стремиться к масштабированию.

Молодая лаборантка с третьего этажа, расшатанная деспотом отцом, убила его, а потом себя. Его ножом, себя таблетками. Город потрясло, но никто не удивился – многие видели ее состояние, многие знали, в какой атмосфере она росла, но она никогда не обращалась за помощью, маскируя синяки на теле. Синяки на душе не замаскировать. Ее смерть обсуждали четыре дня. Потом Нахман вернулся из длительной командировки и запустил новое направление. Разговоры стихли. Шла осень 1970 года.

Декабрь 1970-го. Помощник доктора Гринштейна Алан Тонс сбежал, прихватив с собой несколько особо секретных документов. Мне удалось навести его на мысль, что деньги зарабатываются проще, чем он думал. Морали не существует, а закон относителен. Нужно всего лишь добраться до территории, на которую не распространялась юрисдикция Треверберга. В страну, которая не экстрадирует в Треверберг. Его поймали на границе с Польшей. Оказал сопротивление и был убит. Доктор Гринштейн раздосадован, но на контакт не идет. Чувствую интерес, но решаю еще потренироваться.

Подходящая жертва находится сразу же. Я выбираю среди тех, с кем общаюсь, снова решаясь на непозволительное сближение, и все же не переходя черту – это могут неправильно понять. Одна из последних подопытных проекта «Алекситимия». У нее нет чувств, если верить ученым. На самом деле чувства есть. Я понимаю это при первом же разговоре. Она глушит боль, заменяя ее гневом. А гнев в свою очередь обменивает на фанатичную веру в собственную исключительность. Я убиваю на нее несколько месяцев, день за днем расшатывая выстроенную препаратом и мозгоправами структуру. Она не поддается, процесс необратим. Но я не опускаю рук. И в конце февраля 1971 года она выходит на мороз, чтобы никогда больше не проснуться. Ей интересно: если человек лишен чувств, может, он лишен и других слабостей?

Заставить убить другого, убить себя или уйти от жены – просто, если человек подорван, если его психика держится на защитах. Ты всего лишь срабатываешь как рычаг. Чуть-чуть подтолкнуть – и эту лавину не остановить. Интереснее другое. Другой.

Весна 1971 года. Правдами и неправдами я добиваюсь перевода под начало Дэвида Гринштейна. Этот замкнутый ученый не говорит о себе ничего. Он не делится байками о жене, не выходит со всеми покурить. Он делает свою работу. Образцовый сотрудник, начальник и, хочется верить, семьянин. Он мне нравится. И это хорошо. Он выглядит относительно устойчивым. И это еще лучше. Он крепкий орешек. Интересно, до чего мне удастся его довести?

Я не желаю его смерти. Искусство манипуляции нуждается в постоянном оттачивании. Оно – мое основное оружие, и другого нет. И пока не будет. Скоро, скоро появятся деньги и влияние. Скоро – когда я покину колючую проволоку Спутника-7 и окунусь в большой мир, к слиянию с которым еще нужно приготовиться. Дэвид Гринштейн самый замкнутый специалист лаборатории. Он единственный так и не дал мне никакой информации. Пришлось хитрить, увиливать, делать вид, что на самом деле заданные вопросы для меня ничего не значат. Кажется, он не подозревает меня ни в чем. Но и не приближает.

Сломать стену – вот цель на ближайшее время. Любой ценой.

II

– Скрипка? Серьезно?

Дэвид с трудом оторвал взгляд от газеты, которую читал, и посмотрел на жену. Габриэла счастливо улыбалась. Пока Аксель спал в соседней комнате, она успела приготовить ужин и встретить мужа с работы. Весь день ждала его, чтобы сказать, что сын проявил интерес к скрипке.

– У него прекрасные ушки, – улыбаясь, сообщила Габи. – Конечно, я не сомневалась, что музыкальность передается по наследству. Но не думала, что такое бывает.

– Боже, ему три года. Почти. Еще даже не три! – Дэвид негромко рассмеялся. – А ты уже учишь его играть на скрипке.

– Три или не три – не важно. Он пытается, ему нравится. Очень нравится! Я же вижу.

Дэвид снова покачал головой, наверное, в третий раз за время разговора. Но он не был ни напряжен, ни раздосадован. Хотя правильнее будет сказать, что это она не чувствовала от него напряжения, но что-то в глазах мужа настораживало. Габриэла сбросила с себя веселость и осторожно опустилась на стул рядом с ним.

– Что-то случилось?

Он моргнул. Будто бы с трудом сфокусировал на ней взгляд.

– Работа, как всегда. Ко мне перевели нового сотрудника, пока не понимаю, как выстраивать отношения. У нас все неномальные, но это отдельный случай. А еще меня слегка напрягает количество смертей в Спутнике-7 за последние несколько лет.

– Дэвид, родной, неужели ты не привык к смерти?

В его глазах мелькнула боль. Гринштейн отложил газету, сжал руки в кулаки, выдохнул, а потом коснулся ее щеки кончиками пальцев. В этом жесте сосредоточилась вся нежность, на которую он сейчас был способен. Габриэла видела, как ему тяжело. Видела, что с каждым днем он все больше замыкается в себе. Ей казалось, что только рядом с ней и с сыном Дэвид получает возможность дышать полной грудью, а вдали от семьи медленно погибает. О, ей так хотелось бы ему помочь. Они были счастливы. По-настоящему счастливы. Так, как никогда прежде. Аксель взрослел, не причиняя неудобств и хлопот, каждый день удивляя, показывая что-то новое. Габриэла вернулась к преподаванию. А Дэвид… Дэвид пропадал на работе.

– Давай уедем?

Слова мужа упали между ними, как неразорвавшийся снаряд. Перехватило дыхание, Габриэла судорожным жестом прижала ладонь к груди и посмотрела на Дэвида.

– Что?

– Уедем. Куда-нибудь. Не знаю. Я подам заявления в лаборатории в других странах. У меня хороший опыт, высокий уровень компетенций. Срочный контракт заканчивается через пару месяцев, и я могу его не продлевать. Давай уедем, Габи.

Она встала, подошла к плите и поставила чайник, выторговывая этим банальным бытовым действием пару минут или хотя бы секунд, чтобы осмыслить сказанное Дэвидом.

– Это… неожиданно.

– Аксель маленький, он даже не вспомнит про этот город. А нам нужно что-то менять. Мы сделали все что могли. Милая. – Его неестественно горячие ладони легли на ее плечи. Муж никогда ни о чем не просил. Габриэла сжалась под родными руками, не понимая, как реагировать. Она чувствовала себя маленькой, жалкой, совершенно беспомощной. Как будто ее снова вернуло туда.

– Дэвид, я не…

Он развернул ее лицом к себе и нежно поцеловал. Габи задохнулась от аромата его парфюма, от требовательных губ. Но больше всего ее поразила эта щемящая нежность, несвойственная мужу. Он хватался за Габриэлу как за соломинку, ища в ней спасение. Как она искала в нем на протяжении всей жизни, цепляясь за его образ в минуты слабости. Видимо, пришло время поменяться ролями. Она окончательно обрела равновесие, когда появился сын. А Дэвид, всю жизнь отдававший жене всего себя, казался сломленным и измученным. Пришло время поддержать его как должно.

Но что произошло? Она упустила тот момент, когда из уверенного, спокойного и властного мужчины, который прекрасно знает, чего хочет, он превратился в человека, уставшего жить.

– Я просто хочу начать все с начала. Подальше от этого места. В другой лаборатории с другими людьми. Там, где меня не будут караулить под окнами, где каждая моя фраза не станет отслеживаться. Где я не буду работать с военными, а ты, любовь моя, сможешь раскрыться как музыкант. Я хочу дать сыну будущее не в закрытом городе. Кем он тут вырастет? Ученым? Музыкантом? Ты хочешь ему такой судьбы?

– Дэвид, я…

– Подумай.

Он прижал ее к груди и больше ничего не сказал. А она привычно растворилась в его тепле, не стремясь получить ответы на все вопросы. Только в душе появилась трещина. Неужели им нужно будет начинать заново? Они, кажется, только-только обрели самих себя. Но почему? Они давно приехали в Спутник-7 и стали здесь своими. А где еще они свои? Где еще они кому-то нужны? Кроме друг друга.

– Я сделаю, как ты скажешь, – чуть слышно шептала она позже на ухо уже давно спящему Дэвиду. – Только бы ты был счастлив. Только бы был счастлив наш мальчик. Если ты считаешь, что наше место не здесь, давай уедем. Давай начнем жизнь заново. Мы еще не старики.

III

Фамилии. Имена. Хитросплетения чужих судеб. Стремление к будущему. Плата за прошлое. Список.

Чертов список. С ним срослась моя реальность, которую невозможно было представить без ежедневных повторений. С ним срослась моя судьба, которую определили задолго до моего появления на свет. Действовать по инерции, следовать плану. Следить за тем, как возмездие настигает каждого. Тренироваться. Обретать силу. Каждый день должен был приносить пользу, каждый день наполнялся смыслом. И моя жизнь – тоже. Хотя каждый вечер перед сном приходилось вести долгие разговоры с умирающей совестью, принимавшую личину то матери, то отца – в зависимости от того, что происходило за день и какое настроение овладевало моим существом.

Приближалось лето 1971 года. Еще несколько экспериментов поразили меня в самое сердце. Оказывается, способность чувствовать и воспринимать чужую слабость не атрофировалась. Странно. По всем законам развития человеческой психики мой путь должен был быть определен и развиваться по другому сценарию.

Впрочем, сопереживанием или эмпатией это назвать нельзя. Те чувства, которые поглощали меня, больше всего напоминали то, что испытывает ученый, наблюдая за своим детищем. Вся жизнь – эксперимент. Мой всего лишь чуть масштабнее и чуть сложнее.

Радоваться победам не удавалось. Все воспринималось как естественный ход событий, а люди оказались слишком слабыми. Моя власть над ними укреплялась стремительно, не встречая сопротивления. Приходилось придумывать все новые и новые задания, расширяя свое влияние на них, иначе терялся интерес.

Так появилась новая игра – заставить принести мне секретный документ.

Любой секретный документ. Любую бумагу, за вынос которой из лаборатории можно лишиться головы – почти в прямом смысле. За разглашение государственной тайны в Тревербергской агломерации предусмотрена смертная казнь.

Ожидаемо, на подобный шаг шли не все. И соглашались не сразу. Но в итоге это заработало! У меня целая кипа важных документов, которые на самом деле мне не нужны. Я храню их в кабинете отца рядом с его записками, списком преступников и семейными реликвиями.

Все меняется, когда одна из таких бумаг оказывается ничем иным, как распоряжением относительно Объекта. В бумаге перечислены фамилии ублюдков, заставлявших мою мать наблюдать за тем, как ее мать умирает. Это некоторые из сотрудников лаборатории. В том числе те заключенные, которых вынудили работать на нацистов. Часть фамилий я знаю. Некоторые из их обладателей уже мертвы, устраненные моими родителями, которые, к сожалению, совершили самую распространенную ошибку: они пытались делать все собственными руками и в итоге оступились. Возможно, если бы мама не заболела, у отца осталось бы больше сил и времени на тщательное планирование. Но он не смог действовать и передал эту ношу мне.

Глупая ошибка. Всегда нужна прокладка. Буферная зона между тобой и властями. Увы, мои родители были неосторожны и поплатились за это. Отец отдал свою жизнь во имя дела. Ведь если бы следствие вышло на него, моя история завершилась бы, не начавшись. Эти мысли повергают меня в уныние. Продолжаю механически перебирать полученные документы, и взгляд цепляется за одну фамилию. Чем занимался данный человек, из документа понять невозможно, но фамилия жжет и мучит. Хочется вышвырнуть бумагу прочь, как ядовитую змею.

Я старательно переписываю всех в общий список, в очередной раз безжалостно его расширяя.

Сотрудники Объекта уже классифицированы мною согласно тяжести прегрешений и простоте влияния на них. Как до них добраться? Где они? Сколько у них детей? Появились ли внуки? За многими следить, сидя в Спутнике-7, практически невозможно. Но мне требуется еще немного времени, чтобы закончить здесь дела.

И заодно довести до конца пару историй.

Я бросаю бумагу в камин. Этот документ не увидит никто, это только моя память, только мой инструмент. Список заключенных, которые работали на нацистов. Список заключенных, которые предали самих себя, своих близких. Которые из жертв превратились в садистов.

Как же больно и обидно было среди них увидеть имя Дэвида Гринштейна.

Так странно осознавать, что это чувство именно боль. А еще обида. Гринштейн нравился мне. Как жаль, что он причастен.

Придется менять стратегию. Он уже начал чувствовать себя не в безопасности в этом городе. Мой эксперимент «заставь человека сменить место жительства» почти завершен.

Но разве марионетка нацистов имеет право на жизнь?

Одергиваю себя. Заключенные не обладали выбором. Мне нужны еще документы. Как бы так сблизиться с Гринштейном, чтобы узнать правду от него самого? Как заставить его говорить, при этом не повышая уровень тревожности? Он и так нестабилен.

Молодость дает мне фору. Нужно действовать иначе.

Нужно уехать отсюда и сформировать систему поиска и наказания всех причастных. Куда мне торопиться? Возмездие настигнет каждого. Каждого по-настоящему виновного. Выжечь до седьмого колена тех, кто совершил преступления против человечества и ушел от наказания. Каждого, до кого я смогу добраться.

Мне нужны союзники. Лучшие союзники – жертвы. Надо внимательнее смотреть на лаборантов, участников экспериментов и жителей Спутника-7.

Возможно, именно тут я найду первого человека, кому смогу доверять.

IV

Сын крутил в ручонках смычок, разглядывая его с поразительно серьезным видом. Габриэла сидела рядом, наблюдая. Она никогда не думала, что будет настолько счастлива. Счастье эфемерно, но после рождения Акселя обрело реальные формы. Раньше оно представлялось морковкой, которую подвесили перед твоим носом, и ты должен любым способом ее добыть. А сейчас можно было прикоснуться к нему, обнять, вдохнуть аромат волос и кожи головы. Родной аромат. Услышать первые слова. Почувствовать первые объятия. Ее сын рос слишком быстро. Как будто лишь вчера он появился на свет, вчера сделал первые шаги, а сегодня уже говорит. Мало говорит, меньше многих, но так выверенно, так точно, что ей порой не верилось, что это – ее сын. Что он вообще – человек. Как будто сам факт его рождения остался чудом, а чудес не бывает. Габриэла любила его до беспамятства. Так, как нельзя любить, такой любовью, которая выжигает все вокруг. Она смотрела на него, поклонялась ему, прислушивалась к нему. И одновременно оставалась отчужденной, ведь ее собственное детство прошло в таких условиях, в которых было невозможно научиться отношениям.

Единственный человек, с кем она смогла установить доверительный контакт и остаться собой, стал ее мужем. Второй, кто навсегда поселился в душе, – сын. С ним она была спаяна. Головой понимала, что его придется отпустить, он будет взрослеть, начнет принимать решения самостоятельно, понимала, что когда-нибудь он захочет познакомить ее со своей избранницей, но при мысли об этом испытывала такую чудовищную боль, что замыкалась в неистовой молитве: «Господи, пожалуйста, пусть он будет таким всегда». Пусть никогда не повзрослеет, а она никогда не постареет.

Габриэла протянула руку и коснулась светлого пушка волос сына. Аксель поднял на нее серьезные синие глаза и улыбнулся. На глазах выступили слезы, и Габи смахнула их нетерпеливым жестом. Нашла тоже время. У нее не было ни единой причины плакать, а все же хотелось.

– Мама! – сказал сын, и по щеке все-таки скатилась горькая капля.

– Да, милый?

– Сыграй для меня. – Он снова взял смычок в руки. «Р» Аксель не выговаривал, забавно проглатывая звук.

Габриэла с улыбкой сдалась. Она взяла скрипку, прикрыла глаза, и через несколько мгновений комнату затопила чистая мелодия. Музыка объединяла их, как будто можно было стать еще ближе. Аксель слушал ее, пританцовывая, а Габриэла играла, перебирая произведения. От легких и незамысловатых до печальных и торжественных. Он начинал бормотать или кряхтеть, когда скрипка пела слишком громко и быстро, закрывал глаза и садился прямо на пол, когда мелодию пронизывала грусть.

Он тонко чувствовал музыку. Кто бы мог подумать?

Она вздрогнула, когда плеча коснулась теплая рука. Музыка прервалась, скрипка опустилась. Габриэла подняла голову и не без облегчения встретилась взглядом с мужем.

Только сейчас при свете дня заметила, как он похудел. Под глазами залегли тени, а губы сжались, как будто он боялся и не мог озвучить неприятную правду. Он был напряжен. Почти сломлен. Но… почему? Все же так хорошо.

Дэвид наклонился к ней, чтобы поцеловать, улыбнулся. Габриэла улыбке не поверила.

– Нам нужно уехать на пару дней, – чужим голосом сообщил он.

– Уехать? Куда?

– В Дрезден. Там проходит конференция, на которой мне нужно присутствовать. Я подумал, что ты тоже хотела бы выбраться из города на пару дней?

– А… Аксель?

– Возьмем с собой?

У них не было няни, но сына можно было оставить с кем-то из друзей семьи или в яслях, которые функционировали при лаборатории. Но мысль о том, что нужно расстаться хоть на день, причиняла Габриэле почти физическую боль.

Поездка? Какое неожиданное предложение. Но лучше она, чем расставание, даже краткосрочное, с Дэвидом.

Она посмотрела мужу в глаза, но ничего, кроме чудовищной усталости, там не увидела.

– Наверное, ты прав, нам нужно проветриться.

V

Вот черт.

Весь план улетел к дьяволу только потому, что Гринштейн оказался более восприимчив к внушению, чем казалось на первый взгляд. Или все сложилось: его внутреннее состояние, мое влияние. Говорят, дети не меняют психику отцов. Нагло врут. Либо существовал еще какой-то фактор, который я не предусмотрел. Решение Дэвида уехать из города оказалось для меня полной неожиданностью. Он не просто уехал. Он забрал свою семью.

И, не имея собственного автомобиля, одолжил транспорт у друга. Ну кто же мог знать, что Гринштейн и младший Фир – друзья? Об этом не распространялись, даже в курилке не обсуждали. Лишнее доказательство того, что Дэвид самый замкнутый тип из всех, кто встречался мне за последние несколько лет.

Стоит ли брать на себя вину за то, что ему досталась та машина, которую намеренно повредила одна из подружек Фира? Хм? Интересно, как она так подрезала тормоза, что они отказали не сразу? Моя доля – плести сети, загонять в них людей, но могу ли я нести ответственность за конечный результат?

Смерть Гринштейна в мои планы не входила. Он должен был стать подопытным кроликом для проверки некоторых гипотез. Но он погиб вместе с женой. Это все, что мне удалось выяснить.

На это можно посмотреть по-другому. Когда ты истинно виновен, от судьбы не убежишь. Если он выбрал именно этот автомобиль, взял с собой жену и разбился к чертям на пустой трассе, значит, так тому и быть.

А я умываю руки. Последняя ниточка, связывающая меня со Спутником-7, оборвалась. Да, трагично и нелепо, но не зря мою голову занимали мысли об этом человеке, не зря именно в его случае впервые пришлось столкнуться с сомнениями. Виновен он или не виновен? Его жена – жертва. Она была респондентом лагеря и должна была прожить самую счастливую жизнь. Но вместо этого ее мозги остались лежать на горячем асфальте, а счастье замерло. Может, она счастливее многих из нас. Умереть молодой, умереть так быстро, что невозможно понять, что именно произошло, – наверное, это мечта.

Отец, ты сказал бы, что только слабые люди мечтают о быстрой смерти. Я считаю иначе. Готовность терпеть бессмысленную муку – не есть сила. По мне, так это глупость.

И все же нужно пережить. Впервые что-то вышло из-под контроля, впервые обнажились слабые места моего плана. Впервые стало ясно: все контролировать не получится. Случайность обязательно вмешается и перевернет все с ног на голову. Виновен ли Гринштейн? Виновна ли его семья?

В кровавую эпоху инквизиции ведьм топили и жгли, считая, что если ведьма спасется, то точно одержима, если не спасется, значит, Бог ее не спас и она все равно одержима. Странная ассоциация, но именно она пришла мне в голову.

Каждый, кто работал в лаборатории, виновен.

И к черту эти сентиментальности. Список пока не сократился ни на строчку. Они вечно женятся и рожают.

Глава седьмая

Как же так, папа?

I

10 месяцев после аварии

Апрель 2005 года

– Господи, там полный зал. Полный зал! Джерри, смотри, кажется, поставили дополнительные стулья. – Тео прижала к губам пальцы, затянутые в тонкое кружево перчатки.

– Не переживай, звезда, они пришли ради меня. Кому нужна неизвестная певичка?

Джеральд рассмеялся, и ее отпустило.

Отпустило впервые за неделю, пролетевшую с момента, когда Теодора пригласила на это мероприятие двух самых важных людей: отца и Грина. Но тревога не ушла. Тревога была сильнее нее и уже не походила на обыкновенное волнение перед публичным выступлением. Теодора не в первый раз выходила на сцену. Но впервые делала это, не используя маску и не прячась за искусно выставленным светом.

Как и Корсар, который раньше не выступал с певицами и не светил лицом, она чувствовала, что от этого вечера зависит, как именно будет развиваться ее творческая карьера.

Впрочем, стремилась Тео не к карьере. Популярность можно обеспечить с помощью денег. Она стремилась к внутреннему сокровенному состоянию, которое удавалось достичь только во время выступлений. Музыка меняла ее, смягчала и раскрывала, в то время как бизнес заставлял ожесточиться. Погружаясь в деловой мир, она будто шаг за шагом отдалялась от собственной сущности. Проводя концерты инкогнито, восстанавливала баланс. И сейчас – на задворках сознания – покоя не давал чистый страх: а вдруг ей не стоит нырять с головой в выступления, вдруг это тоже не ее? Вдруг она так и должна остаться на пересечении миров существом, чуждым для обоих, но отчаянно стремившимся хоть где-то стать своей?

Джеральд положил пальцы, расписанные свежими татуировками, ей на плечи. По телу пробежал электрический разряд, Теодора прикрыла глаза, стала дышать глубоко и медленно. Мужчина склонился к ее уху, снова щекоча нежную кожу. Его пальцы сжались.

– Ты талантлива. У тебя прекрасная программа. Последняя песня заставит плакать весь зал, даже барменов и официантов, вот увидишь. В другой ситуации я бы продал душу, чтобы подобную композицию посвятили мне.

Она вздрогнула.

– А кто сказал, что она не о тебе?

Он поцеловал мочку ее уха и негромко рассмеялся. Только от этого смеха почему-то стало холодно. Ответа не прозвучало. Джеральд просто держал ее за плечи, сжимая пальцы сильнее, чем нужно, а Теодора смотрела на них в большое зеркало. Концертное платье идеально обволакивало ее миниатюрную фигуру, черные волосы в беспорядке рассыпались по спине, подчеркнув бледность кожи. Огромные синие глаза сверкали, выделенные умелым макияжем. Она была прекрасна. А Джеральд, зависший за ней тенью, казался верным рыцарем. Только вот рыцарем он не был и никого защищать не стремился.

Он нравился ей. Правда – нравился. Но за минувший месяц Теодора убеждалась в том, что не любит его, каждый раз, когда они оставались наедине, объединенные чем угодно, кроме музыки. Когда же звучала музыка, Джеральд превращался в продолжение ее мысли, а она – его. Они дополняли друг друга, сливаясь, все еще молодые и так откровенно, так неприлично счастливые. В музыке.

Да. Близость была лишней. Или нет? Теодора не привыкла сомневаться в своих решениях или ругать себя за импульсивность, которая проявлялась так редко. В этом году она приняла череду критичных решений и сейчас балансировала на лезвии ножа, рискуя навсегда лишиться контакта с отцом. И, может быть, так и не получить шанс разобраться в том, что чувствует к Акселю. И чувствует ли вообще что-то, кроме глухой боли, которая сопровождала ее каждый день, когда они не общались, а она не пела.

А они не общались. И поэтому она так много пела.

Его решение прийти на концерт Теодора списала на вежливость.

А последний разговор все еще путал мысли и чувства. Это было странно. Она много говорила об этом – кто бы мог подумать – с Эллой. Не называя имени. Говорила только о том, что не понимает, что с ней происходит, что это тянется уже несколько лет, а мужчина держит дистанцию. Почему-то Тео не рассказала даже о его аргументах о безопасности. Ей не хотелось, чтобы хоть кто-то знал его имя. Как будто это знание могло навредить.

И точно навредило бы, ведь как минимум отец мог устроить Грину череду проблем на работе или использовать увлечение обычным полицейским против своенравной дочери.

С другой стороны… Теодоре Дональд не сможет сделать ничего. А вот детективу? Вернее, агенту. К новой должности привыкнуть тоже не получалось, будто, приняв ее, Грин отдалился еще больше.

– Тео, – прошептал Джерри, ловя ее взгляд в отражении, – не надо.

Она сдержанно кивнула. Он прижал ее к своей груди и положил руку поверх ее ключиц. Они хорошо смотрелись вместе. Певица и музыкант.

Длинная косая челка Джерри добавляла его образу безбашенности. А мощное сердце гулко стучало, разгоняя кровь. Он был одет в узкие джинсы и кожаную жилетку, приоткрывающую обнаженный мускулистый торс.

– Там полный зал, – прошептала она, закрыв глаза и положив пальцы на его руку. – Мне страшно.

– Придумай себе того, ради кого ты это делаешь, если самой себя тебе недостаточно. Кому ты хочешь рассказать историю? Для кого ты писала песни? С кем ты пытаешься поговорить, Тео? С мамой? – Ее тело пробил еще один болезненный электрический разряд. – С отцом? Может быть, с самой собой? С мужчиной, которым я не могу стать для тебя? С братом? Твои тексты прекрасны и глубоки. Это диалоги. Так с кем ты хочешь поговорить?

– Со всеми сразу.

– Так иди на сцену. И заставь их слушать.

II

Тот же день

Спортивный автомобиль, сошедший с конвейерной линии в прошлом году, летел по автобану, управляемый Уильямом Рихтером, который одной рукой вел машину, а другой касался обнаженного колена девушки-модели. Кларисса держалась в его жизни дольше других. Она влезла туда непрошено и вдруг стала не то чтобы необходимой, но естественной частью его существования. Условием, при котором он мог быть собой.

Она была похожа на сестру, только младше лет на десять. И глаза не такие синие, скорее голубые. С Тео контакта не случилось. С Клариссой он установился сразу. Уильям приметил ее на Неделе мод в Париже. Потом вытаскивал из притонов, покупал ей наркотики, оплачивал лечение, снова вытаскивал из притонов, дарил машины. Развлекался, как обычно развлекаются дети богатых родителей. И теперь летел с ней по автобану, рассекая Европу, как нож масло, с севера на юг. Нужно добраться до волшебных мест Италии. Клер хотела в Милан. Уилл мечтал о забытье.

Девушка безучастно смотрела в окно, он – на дорогу, то и дело скашивая глаза на стройные ноги и темные локоны волос, падавшие на высокую грудь. Он закусил губу, нажимая на гашетку. Только скорость позволяла ему почувствовать себя живым. Успешный во всем, Уильям стартовал оттуда, куда большинство не добираются за всю жизнь.

Это было скучно. Бессмысленно.

Как отец на протяжении многих лет находил в себе силы каждый день ходить на работу и решать одни и те же проблемы? Как он выстраивал бизнес за бизнесом, подобный акуле, которая не может остановиться? Как он, черт возьми, умудрялся выглядеть таким счастливым, спокойным и цельным? Сам Уилл в свои неполные сорок не понимал, где та грань, которая отделяет рутину и обязаловку от стиля жизни.

Он устал от успеха. От денег. От женщин. От вечного осуждения в глазах такой же успешной, но почему-то цельной сестры, мелкой и надоедливой, которую он не понимал с детства, хоть и был значительно старше. От вечного поиска знакомых материнских, а значит, Теодориных черт в посторонних.

Зачем он склеил эту куклу?

Кукла, впрочем, не выедала мозг, отлично трахалась и обходилась малой кровью, если сравнивать с другими моделями. Она знала себе цену, но почему-то не стремилась взвинчивать ставки, принимая неуклюжие и холодные ухаживания.

Он вчера подписал контракт, о котором никогда не должен узнать отец.

А еще он тайком скупил часть бизнеса Теодоры. И об этом тоже не должен узнать отец.

А еще он хотел домой, но никогда не позвонит никому из тех, кто еще остался в их некогда огромной семье. И об этом тоже никогда не узнает отец, который не терпел слабость даже в дочери. Что уж говорить о сыне?

Пальцы Уилла непроизвольно сжались на колене девушки, но уже через мгновение он перенес руку на рычаг переключения скоростей, выжимая из и без того мощной машины максимум. Они ехали так быстро, что перестали различать окружающие пейзажи. Наверное, придет куча штрафов, но Уильям давно привык списывать их в счет расходов на удовольствие.

Приближался опасный участок дороги. Уилл ездил здесь тысячу раз и всегда невольно подбирался, концентрировался. Его жизнь была бессмысленна. И все-таки терять ее не хотелось. Как будто само его существование может что-то изменить в тех людях, которых принято считать самыми близкими. Люди врут. Кровь не решает ничего. Он ближе со своим секретарем, чем с сестрой.

Кларисса потянулась, уперевшись в складной потолок. Да, он вложил много денег в эту машину, приняв ее с завода и заказав целый ряд комплексных переделок, но не жалел ни о чем. Каждая монетка была потрачена во имя наслаждения.

«Порше» влетел в крутой поворот, не теряя сцепления с асфальтом. Уилл крепче сжал руль и переключился на скорость ниже. Машина должна идти «внатяг», припадая брюхом к дороге, как хищник перед прыжком. Водитель испытывает перегрузку, наслаждается ею, опасностью, единением с автомобилем. В этом и заключались проблески жизни, доступные Уиллу.

Еще несколько поворотов он прошел на скорости, невольно улыбаясь. И вздрогнул, когда пальцы Клариссы легли на его колено и поползли выше, приближаясь к паху.

– Прекрати, – бросил он, не отводя взгляда от дороги.

– Разве ты не хочешь?

Он оторвался от дороги на миг, чтобы посмотреть на нее – она улыбалась, глаза безумно блестели. Клер качнулась к нему, скользя рукой еще выше, и из его легких выбило воздух. Но почему-то притормозить он даже не подумал. Снова набрал скорость, наслаждаясь самыми острыми, опасными, жесткими ощущениями, которые вылили ему на голову без разрешения.

– Скорость, – каждое слово она сопровождала нетерпеливыми движениями, – оргазм.

– Клер…

Он хотел спросить, что на нее нашло, почему вдруг обычно спокойная в подобные моменты девушка превратилась в фурию. Она ослабила ремень и наклонилась вперед. Уильям застонал.

– Не останавливайся, – прошептала она.

И Уилл подумал, что не рассчитывал сегодня очутиться в шкуре героя фильма. Только вот все дальнейшее на фильм было не похоже.

Используя силу, скрытую в натренированном теле, привыкшем к физическим нагрузкам, Клер скользнула на него, одной ногой зафиксировав его ступню на педали с газом. Уилл выпал из реальности, сходя с ума от переизбытка ощущений. Острых. Запретных. Он выглядывал из-за ее плеча, с трудом удерживая машину на дороге. Нужно было притормозить, но Клер не позволила, заставив его шире расставить ноги и сливая их тела в совершенно неуместной сейчас близости.

А потом притянула его голову к себе, полностью закрывая обзор, давя носком на его ногу на педали газа и зашептала прямо в ухо хриплым от возбуждения голосом:

– Мы попробовали все. Лучше умереть молодым, богатым и счастливым и так, чтобы тебе завидовал Голливуд, чем…

Договорить она не успела.

Машина на всей скорости слетела с дороги. Последнее, что почувствовал Уилл прежде, чем его поглотила тьма, – мощный, всепоглощающий, поистине смертельный оргазм.

III

Аксель задумчиво рассматривал афишу, растянутую перед клубом, где должен состояться концерт певицы Авироны и некого Корсара, о котором Грин ранее ничего не слышал. Корсар был изображен темной тенью на фоне, оттеняя алые оттенки наряда Авироны. Лицо певицы было скрыто, как всегда, но название программы – «Откровение» – намекало, что это не просто концерт.

Внезапно анонсированный концерт взбудоражил общественность – своей очереди войти в клуб ждали несколько сотен человек, сейчас собравшихся в небольшом садике перед входом. Летом здесь проводились мероприятия, но сейчас еще слишком прохладно. Либо у режиссера другое видение и вынужденное ожидание на улице – часть представления.

Интересно, вместит ли зал всех желающих?

Грин мог давно пройти через черный ход, но решил остаться понаблюдать за людьми. Он все еще прихрамывал и не горел желанием ходить слишком много, а трость оставил в машине, чтобы не привлекать к себе слишком пристального внимания и не демонстрировать слабость. Пока что Аксель стоял, привалившись плечом к стене, и рассматривал афишу, делая вид, что не замечает одного из агентов, вызванных для обеспечения безопасности. Грин с определенной вероятностью не сможет в случае покушения задержать преступника. Нет, он, конечно, постарается. Но нужно оставаться реалистом – он хромает, выносливость уменьшилась вдвое, и до полного восстановления еще много месяцев кропотливого труда под присмотром врачей. Хватит разыгрывать из себя оперативника, это работа для людей другого склада. Вот и Арабелла говорила, что ранение Грину пошло на пользу – оно замедлило его тело и помогло вернуться к истинному предназначению, к тому, на чем он остановился, оставив армию: аналитика и стратегия.

Опираясь на тщательно собранные сведения, с помощью команды Грин установил связь Кукловода со Спутником-7, хотя еще год назад казалось, что доказать сам факт существования некого человека или группы лиц, которые управляют разрозненными преступлениями по всему свету, будет невозможно. Даже Стич до последнего не верила, что получится. И что вообще это правда.

Первым странную закономерность уловил Клиффорд. Своего бывшего шефа Грин знал лучше кого бы то ни было: если тот решил озвучить мысли, значит, перепроверил их десять тысяч раз. А принадлежность Анны Перо к общему списку жертв позволила быстрее вытащить Грина из управления, где он начал медленно плесневеть, несмотря на несколько громких расследований.

Текущее дело Грину нравилось и одновременно пугало его до безумия. Особенно с момента, когда он увидел знакомые фамилии. И когда убедился сам: он прав, его группа права. Кто-то методично уничтожает всех, связанных с лабораториями Спутника-7. Ограничить круг подозреваемых не получалось, потому что не было достоверной информации о том, когда именно начались убийства. Предположение о том, что современный Кукловод – ребенок тех, кто начал свой марш истребления, – лишь гипотеза, одна из тех, за доказательство которых в научном мире дают Нобелевскую премию. Но наконец-то после полутора лет терзаний, сомнений от «да это все совпадения, никто не может творить такое» до «у нас точно серия, аналогов которой не знало человечество» они точно понимали, что напали на след.

Для Акселя это случилось ценой его переломанного тела и искореженной психики. Ценой личного времени и жизней многих людей. Ценой неимоверных усилий. Но это совершенно точно – след, который приведет к преступнику, кем бы он ни оказался, сколько бы масок ни носил.

Чтобы отвлечься от мыслей сейчас, перед концертом, Аксель прикурил сигарету, воспользовавшись моментом, чтобы еще раз осмотреть собравшихся поверх сложенных у губ ладоней, под которыми прятался от ветра огонек. Разрозненная публика. От молодежи до весьма взрослых людей. Редкие агенты, которые слились с толпой.

Дональда Рихтера не было. Либо он не придет, либо уже внутри, воспользовавшись входом для VIP-персон, который располагался с торца здания. Никто из агентов об этом не сообщал. Грин почувствовал легкое разочарование. Во-первых, он хотел посмотреть на отца Теодоры. Во-вторых, убедиться, что он в порядке.

Дональд уезжал из города и вернулся перед концертом, иначе Аксель заявился бы к нему в офис или домой и задал бы все вопросы в лицо. А поговорить было о чем. Как минимум Дональд Рихтер мог рассказать историю семьи и коснуться запретной темы, связанной с Третьим рейхом. Не зная человека лично, было сложно предположить, удастся ли взять его на понт, испугав угрозой жизни, но надежда оставалась, что в случае детального пояснения, какого черта агент допытывается с вопросами о прошлом семьи Рихтер, Дональд начнет говорить. А там, чем черт не шутит, вдруг выдаст те детали, которые помогут сузить круг подозреваемых. Ведь сейчас не от чего оттолкнуться. Нет списков, из которых можно было бы методично вычеркивать неподходящие кандидатуры. Есть контуры с нечеткими границами, есть чутье, есть понимание, что Кукловод вышел на пик своей формы, а это значит – шквал смертей не прекратится.

Несколько мелких механических затяжек. Табак сегодня показался особенно отвратительным. Грин с некоторой долей удивления глянул на фильтр, а потом бросил лишь слегка начатую сигарету на асфальт, затушил, поднял и швырнул в урну. Зачем это? Привычка? Ему совсем не хотелось курить, но почему-то сейчас руки сами потянулись.

Дело в том, что он чувствует себя на работе? Или в том, что он сейчас увидит и, что важнее, услышит Теодору?

Качнув головой, отгоняя непрошеные мысли, он поймал себя на том, что надо было купить цветы. Так вроде бы положено. Или нет? В последний раз он дарил цветы женщине, с которой вообще не стоило связываться. Этот плебейский жест будто бы обесценивал происходящее.

Только вот на вопрос, что происходило между ним и Теодорой Рихтер, Грин ответить не мог. И не хотел. Они кусали друг друга, то отстраняясь, то идя на сближение. Тео демонстрировала привычную холодность, а потом внезапно открывалась. Она казалась то нежной и беззащитной, то превращалась в железную леди. А он?

Он не имел никакого права думать о ней. И все же он здесь. Можно сколько угодно прикрываться расследованием, тем, что появилась ниточка, ведущая к Рихтерам, тем, что мисс Теодора снова в опасности, тем, что он ей нужен. Но истина всегда проста и до слез болезненна.

А состояла она в том, что за эти пару лет, за время восстановления после аварии, Аксель научился нуждаться в этой женщине. Странно звучит, конечно, но это было именно так. Научиться испытывать нехватку кого-то. Научиться признаваться себе в этом, проживать этот дискомфорт. Но да, ничего с ним не делать. Почти. А почему? Потому что у него не было права.

Аксель запустил пальцы в слегка отросшие волосы, взбил их и зачесал назад. Последний раз посмотрел на толпу и, кивнув охраннику, которому уже демонстрировал удостоверение, выданное Агентством, скользнул в клуб.

Сердце гулко стучало в груди.

Дональд Рихтер уже был внутри. Рядом с ним сидела красивая женщина, в которой Грин не без удивления узнал известную леди Треверберга – миссис Эллу Уильямс, жену министра здравоохранения, который уже объявил о своем стремлении занять кресло мэра. Отчаянный жест для жены политика – появиться в компании другого мужчины.

И только тут до Акселя дошло, что шло не так. На концерте не было СМИ. У входа в клуб еще сновали журналисты с камерами в бесплодных попытках поймать кого-то из гостей или саму Авирону. Но в зал их не пустили. Грин огляделся. Фотографов тоже почти не было – только один стоял у сцены, на нем был жилет с эмблемой клуба. Тоже маркетинговый ход? Выдадут централизованно сделанные фотографии?

Грин подошел к Дональду, намереваясь воспользоваться паузой перед концертом. Он не был уверен, что наутро Рихтер снова не испарится в очередной командировке, и решил, что лучшего времени, чтобы обозначить необходимость разговора, не представится.

– Добрый вечер, – негромко поздоровался Грин, – мистер Рихтер, миссис Уильямс.

Дональд вскинул на него холодный, такой знакомый (Теодора смотрела точно так же) взгляд и удивленно изогнул бровь.

– Чем обязан?

– Меня зовут Аксель Грин, мне нужно поговорить с вами. Наедине, если можно.

– Аксель Грин? – задумчиво переспросил Рихтер, почти незаметно сжимая ладонь Эллы, как будто умоляя ее остаться. Интересно. – Вы тот детектив, который спас мою дочь от похищения психопатом полтора года назад?

– Это я. Теперь я служу в другом учреждении, но по-прежнему расследую преступления. И одно из расследований, увы, привело меня к вам. Мне нужно поговорить с вами. Наедине, мистер Рихтер.

– Вы можете говорить открыто при ней. Элла – мой партнер и компаньон, у меня нет от нее секретов. Присаживайтесь. Есть минут пятнадцать до начала этого… шоу.

То, каким тоном Дональд произнес «шоу», пробудило в груди ледяную ярость. Интересно, если Рихтер настолько не одобряет выбор Теодоры, зачем он вообще здесь?

– Дональд, ты обещал мне быть терпеливым, – чуть слышно произнесла Элла, и вопрос снялся сам собой.

Она его уговорила.

К любовнице мужчины чаще прислушиваются, чем к доводам собственных дочерей.

– Вопросы деликатного свойства и касаются вашей семьи. Было бы лучше встретиться наедине и не перед концертом.

– Мистер Грин, или как вас теперь называть официально? У вас есть пятнадцать минут. Сейчас. Завтра я уеду на две недели. Ваше расследование может ждать?

– Нет, сэр.

– Вот видите. У вас нет другого варианта, так что я настаиваю, говорите здесь свободно или уходите. Что случилось? Мне не нравятся ваши намеки.

– Есть основания предполагать, что вам и вашей семье грозит опасность. История давняя, и я не уполномочен раскрывать детали, но должен спросить: работали ли вы или члены вашей семьи в сороковые и пятидесятые годы в Спутнике-7?

– В сороковые он назывался Объектом, – машинально поправил Рихтер. – Мой отец работал там, я вырос в этом городе. А что?

– На протяжении уже тридцати лет кто-то уничтожает всех ученых, которые имеют отношение к лабораторному комплексу, – тихо сказал Аксель, наклонившись к Дональду. – Ученых, их семьи, их потомков. Всех.

Рихтер, кажется, немного побледнел.

– То есть все эти суициды, аварии, исчезновения…

– Не несчастные случаи, верно. Как видите, нам нужно поговорить. И выделить на это несколько часов. Возможно, вы поможете найти убийцу.

– Убийцу? Это делает один человек?

Аксель не стал отвечать. Покачал головой, дернул плечом.

– Все сложно, мистер Рихтер. Вы можете задержаться в городе хотя бы на несколько часов? Я приеду к вам утром.

Дональд глубоко вздохнул и бросил обеспокоенный взгляд на сцену.

– Хорошо, я перенесу вылет. Мне не нравится то, что вы рассказали.

– Мне тоже. У вас хорошая охрана?

– Усилим, – холодно бросил Рихтер. – Но сразу скажу, я понятия не имею, кому это все нужно.

– Видимо, тем, кто пострадал в ходе работы ученых. Или нацистов.

Дональд крепче сжал руку Эллы, а та положила ладонь ему на плечо. Кажется, эти двое по-настоящему нуждались друг в друге. Аксель поспешил попрощаться и ушел на свое место, расположенное невдалеке от сцены, но у самой стены, чтобы никто на него не смотрел, а он сам мог видеть все помещение, и задумался. Первый контакт с отцом Теодоры прошел лучше, чем ожидалось. Удалось получить подтверждение принадлежности семьи Рихтеров к происходящему, но от этого стало только страшнее. Если до этого мгновения Аксель лишь опасался, что Тео может пострадать, то теперь был уверен – она нуждается в защите.

Только как обеспечить защиту человеку, который презирает его попытки и отмахивается от угроз, как от назойливой мухи? Будет невыносимо больно, если Теодора пострадает только потому, что воспринимает его действия как попытку от нее избавиться.

Он почти пообещал себе поговорить с ней, когда в клубе погас свет, а потом включилось мягкое камерное освещение сцены. Стало тихо. Программа началась.

IV

С первыми звуками музыки Грин сосредоточился на сцене, не забывая, однако, время от времени оглядывать зал. Гости сидели за столиками на диванчиках, приплясывали на танцполе. Мужчины, женщины, девушки, молодые парни. Здесь как будто собрался весь Треверберг. И только сейчас, когда за диджейским пультом появился Корсар, по-прежнему держась в тени, как на баннере, а толпа взывала, до Акселя начало доходить, что город ждал возвращения певицы после полутора лет перерыва. Очень ждал.

А когда она сама, облаченная в длинное белое платье из гладкого шелка, облегающее фигуру и расходящееся книзу свободной юбкой, появилась как будто из ниоткуда и подошла к микрофону, толпа начала скандировать ее имя, топать ногами и кричать. Это походило на безумие. Полнейшее безумие!

Теодора не сняла с лица ленту, закрывающую глаза, словно полумаска, – так Авирона выступала еще тогда. Она подняла руку ладонью к залу, и публика тут же стихла, пожирая ее глазами.

Аксель тоже смотрел.

Он смотрел, не в силах отвести взгляда от ее фигуры и длинных волос, завитых, как всегда, в тугие локоны. Они были закреплены так, что спускались на одно плечо, обнажая другое, и в какой-то момент Аксель поймал себя на мысли, что до безумия хочет вдохнуть ее аромат. Он знал ее запах. Этот запах въелся под корку, возвращая снова и снова в тот момент, когда он вынес певицу на руках из гримерки этого же клуба[2].

Когда Авирона запела, зал застыл, воцарилась полнейшая тишина. Аксель нехотя оторвался от нее и нашел глазами Рихтера. Дональд сжимал ладони миссис Уильямс, сверля недобрым взглядом сцену. Как будто магия таланта дочери его нисколько не трогала. Грин закусил губу.

Как это может не трогать? Ее вокал был не только потрясающе чист, но и мощен. Поставленное дыхание, приятный обволакивающий тембр с бархатистыми низами и мощными наполненными звуком и силой верхами. Авирона играючи переключала регистр, вкладывая в песню больше, чем просто звук.

Концерт шел своим чередом. Корсар управлял музыкой. Авирона пела, оставаясь в маске. После десятой или двенадцатой песни она сделала шаг в тень и поднесла руку к глазам, будто сомневаясь.

– Полтора года назад прошел мой последний концерт, – заговорила она, и Грин почувствовал, как по коже бегут мурашки. – Если бы не один человек, неизвестно, как закончился бы для меня тот вечер и увиделись бы мы снова. Придя в себя, я решила, что не должна больше рисковать. Не имею права. Мое инкогнито раскрылось, и это казалось концом. – Она подняла голову и медленно потянула ленту вниз. – Я разрывалась между двумя жизнями, между собой и долгом, между успехом и душой. – Лента полетела в толпу, которая отреагировала воем. Заложило уши, но Грин неотрывно следил за каждым движением Теодоры. Теперь он видел ее глаза. Умело подведенные, они засияли, когда впервые за этот концерт на лицо направили софиты. Господи, как она была прекрасна! – Я разрывалась между успехом и душой. Этот человек, спасший мне жизнь, спросил, как я собираюсь совмещать бизнес и карьеру певицы. Тогда этот вопрос показался мне подлым. Это было больно. – Толпа сочувствующие вздохнула. Аксель смотрел на Теодору, понимая, что сейчас она с ним более откровенна, чем в личных разговорах. Как будто этот монолог на глазах у сотен совершенно посторонних людей для нее – единственный способ достучаться. До него. До себя. До отца. – Но я пережила эту боль. И я безумно благодарна ему за честность. Если в вашей жизни есть человек, достаточно сильный, чтобы говорить правду, держитесь за него изо всех сил. Поверьте, правда – это лучшее, что вам могут дать. – Раздались редкие смешки и аплодисменты. Тео обвела зал внимательным взглядом, и публика снова притихла. – Мне понадобился год, чтобы понять, чего же я на самом деле хочу. Кого люблю. И к чему стремлюсь. И вот я стою перед вами. Теперь вы видите мое лицо и знаете, что Теодора Рихтер и Авирона – один человек. Прости, отец. Я выбираю музыку. И себя.

Толпа взревела. Крики, в которых слышалось «мы любим тебя», «пой для нас», «ты красотка» и еще тысячи аналогичных посылов, аплодисменты и топанье сотен ног утонули в неожиданном проигрыше гитары. Электрогитара перекрыла всех. Тео отступила в тень. Аксель видел, как дрожат пальцы певицы.

«Кого люблю».

Она сказала «кого люблю». Глупо надеяться и бояться, что это адресовано ему. Но когда он услышал слова песни, все сомнения почему-то исчезли. Это была настоящая исповедь, пронизанная страхом и болью отверженности, пониманием, что холодность – лишь стена, которая призвана защитить. И надеждой, что придет время, когда эта защита не понадобится. Дыхание перехватило, Грин откинулся на спинку кресла, не сводя взгляда со сцены и напрочь забыв, что он здесь тоже работает. В эти минуты своим голосом Теодора разрезала его на части, препарируя, вытаскивая наружу чувства, которые он заталкивал на самое дно души. Певица не смотрела в его сторону, хотя знала, где он сидит. Ее взгляд был направлен туда, где находился ее отец.

Может… песня посвящена Дональду?

Захотелось курить. Казалось, что он не сможет досидеть до конца, но вот прозвучали последние ноты. Оглушительная тишина.

Грин видел девушек, размазывающих по лицу тушь. Некоторые парочки бросились друг к другу в объятия. Целовались.

Дональда Рихтера в зале больше не было. Как и Эллы Уильямс. На лице Теодоры ничего не отразилось. Она отступила в тень, подняла руки в стороны и запрокинула голову, похожая на богиню, сошедшую с Олимпа. Грин встал, чтобы не пропустить ни движения. Запомнить все. Сохранить.

Рост позволял ему смотреть поверх голов вскочивших с места зрителей.

Он начал аплодировать. Зал подхватил. Раздались крики «браво». Тео опустила руки. Поклонилась. И вдруг к ней подошел Корсар. Впервые выступив из тени, он привлек певицу к себе и… поцеловал?

– Привет, народ! – глубоким звучным голосом заговорил он в микрофон. – Вы все меня знаете. И знаете артистов, с которыми я работаю.

– Ты красавчик! – отреагировала публика.

Красавчик. Худощавый, изрезанный татуировками. Взгляд холодный и цепкий. Аксель уже его ненавидел.

– Я рад сообщить о том, что певица Авирона сегодня вечером подписала контракт с «Корсар продакшн». Вас ждут десятки хитов и концертов!

Развернувшись, Грин направился к выходу, прорезая толпу и злясь на себя.

Идиот.

V

– Ты на хрена это сделал?

Тео ударила Корсара в обнаженную грудь. Тот расхохотался и отступил.

– Ты меня покорила. Это невероятный концерт. Боже, Тео, как ты пела, что ты делала с залом! Я давно такого не видел. Это мировой уровень! Ты понимаешь? Мировой! Ты должна выступать на лучших площадках по всему миру! Мы сделаем тур – Европа, Штаты, Россия. Я поеду с тобой. Это феноменально.

– Джерри. Зачем ты поцеловал меня?

Он перевел на нее веселый взгляд и ухмыльнулся.

– Тебе не понравилось? Надоели мои поцелуи? Подписали контракт, и я превратился в «работу»? Да?

Она побледнела. Сделала шаг назад.

– Просто…

– Просто ты не любишь меня.

– Люблю! – горячо возразила она. – Но не…

– …не так, – закончил он, улыбаясь. – Милая. – Он сделал шаг к ней, а она от него – и уперлась в стену. – Я поцеловал тебя, потому что обезумел от твоей красоты и от твоего голоса. Потому что я продал бы душу, чтобы последнюю песню ты посвятила мне.

– Ты меня тоже не любишь, это все эмоции после концерта.

Приближаясь, он покачал головой. Остановился, положил ладони на стену по обеим сторонам от ее головы. Его запястья скрывали тонкие ремешки браслетов. Грудь взволнованно поднималась в такт дыханию. Он был близко. Слишком близко. Проработанное подтянутое тело, разгоряченное выступлением, внимательный взгляд зеленых глаз. Все тот же Джерри. Впервые проявивший в отношении нее попытку обозначить границы.

– А если люблю? – выдохнул он ей в губы.

Она упрямо затрясла головой.

– Джерри, не надо все портить. Мы просто…

– Спим? – Он приподнял ее подбородок, заставляя смотреть в глаза. – Так давай спать. Как и было. Без ожиданий и обязательств. Нас ждут гастроли.

– Я не хочу гастроли. В контракте обозначен регион – Треверберг.

– Не хорони свой талант.

– Не указывай мне, что делать! – Она снова ударила его в грудь и тут же расслабила руку, положила ладонь на горячую влажную кожу. – Не торопи меня, – тише сказала Тео, ловя его взгляд. – И не надо целовать меня на публике.

– Господи, женщина, это был невинный «чмок», а ты сделала из него настоящую трагедию!

Краска бросилась ей в лицо. Он прав. Это действительно было совершенно невинное прикосновение. Он просто коснулся уголка ее губ, и все. Не позволил себе лишнего. А она накинулась на него, как будто он начал ее лапать прямо на сцене.

– Прости, – прошептала она, прижимая пальцы к пылающим щекам. – Я просто… перенервничала.

Джеральд наклонился, снова ловя ее взгляд.

– Прощаю, – серьезно сказал он. – Но если позволишь…

Он не договорил. Теплые губы нежно коснулись ее, но нежность быстро сменила страсть. Теодора, разгоряченная концертом и переизбытком эмоций, уверенная, что теперь никогда не сможет наладить контакт с Грином, который точно решит, что она позвала его только для того, чтобы показать, что в состоянии жить без него, как малолетняя истеричка, ответила Джеральду, привычно позволяя ему разделять собственные чувства на двоих.

Его руки обняли ее плечи, скользнули ниже по гладкому платью, по груди, легли на талию. Она почувствовала, как тело реагирует, и почти уговорила себя снова пойти на поводу у инстинктов, но зазвонил телефон.

Личный телефон.

Джеральд остановился и отстранился, вздернув бровь.

– Отвечу, – тяжело дыша, бросила Теодора.

Корсар отошел в сторону и, упав на диван, вытянул длинные ноги и заложил руки за голову. Звонил Арчибальд, семейный адвокат Рихтеров. Что ж, отец не просто ушел с концерта, он решил не откладывать в долгий ящик принятие тяжелых решений?

– Мисс Рихтер, – заговорил Арчибальд, как только она ответила. – Я прошу прощения, что отвлекаю, но у меня грустные новости.

– Отец лишил меня наследства? Плевать.

– Что? С чего бы мистеру Рихтеру это делать? А, неважно. Нет. Ваш брат. Мне очень жаль, но Уильям разбился на автомобиле три часа назад. Мне только сообщили. Я позвонил вашему отцу и решил набрать вас. Примите мои соболезнования.

– Разбился… на машине?

– Да. В Германии. Вылетел с дороги на скорости почти сто сорок миль в час. Шансов не было, он умер мгновенно.

– Спасибо.

Она отключила телефон. Возбуждение схлынуло. Джерри смотрел на нее напряженно. Тео медленно опустилась прямо на пол и закрыла лицо руками. Они никогда не были близки с Уиллом. Но он ее брат.

– Что случилось?

Джерри вскочил с дивана и упал перед ней на колени. Попытался обнять, но она вырвалась. Провела по глазам, размазывая макияж. Взяла телефон и отправила сообщение водителю, чтобы забрал ее из клуба.

– Извини. Ты мой продюсер, но не муж. Я должна ехать.

– Тео, черт побери, что случилось? Забудь про все, что я тебе наговорил, чувства и все такое. Нам вместе работать. Но ты…

Она подняла на него глаза.

– Я знаю. Я тоже тебя. Уилл погиб.

Некоторое время спустя

В салоне автомобиля приятно пахло кожей и хвоей. Теодора смыла макияж, переоделась и теперь бездумно крутила в дрожащих пальцах телефон, не понимая, как отец встретит ее, что скажет. Выгонит? Его уже утешила новая любовница или в его душе осталась капля места для дочери? Потеря наследника в ситуации, когда она сама отказалась от бизнеса, выбрав душу, и заявила об этом на весь зал, его подкосит. Или разозлит.

С ним и без того было сложно общаться, они и так мучили друг друга уже тридцать лет. Но теперь станет невыносимо. Дональд всегда был непредсказуем, и при мысли о том, что он может сделать в подобной ситуации, ее обдало ледяной волной, кожа мгновенно стала липкой, а пальцы окоченели. Теодора боялась отца и стремилась к нему. Она так надеялась на понимание, но сейчас чувствовала себя маленькой избалованной девочкой, которая поставила превыше всего мира собственные амбиции и желания. Непозволительно.

К моменту, когда автомобиль припарковался у отцовского особняка, слез не осталось. Тео молча подождала, пока водитель поможет ей выйти из машины, и, слегка пошатываясь от напряжения и усталости, направилась вверх по лестнице.

В доме царило странное безмолвие. Свет не горел. Дворецкий не вышел ее встречать. Взял выходной? Отец планировал уехать из города, возможно, отпустил людей. Дома ли он? С чего она решила, что он дома? Надо проверить.

Она вошла в особняк. Никого. Поднялась в спальню. Никого. Сел работать? Как это похоже на него. Забивать горе работой. Как это похоже на нее. На всю их семью. Сумасшедшие трудоголики, которые никогда не понимали стремления простых людей к счастью, находя его в деньгах.

Глупые. Глупые люди.

Только Уилл в последнее время отдавал предпочтение удовольствию. На одном из немногочисленных семейных обедов, который традиционно закончился скандалом, брат заявил, что не видит смысла в достигаторстве, когда отец уже сделал всю работу за них. Дональд высмеял его и сказал, что если Уилл так считает, значит, до сих пор не вырос и ни черта не смыслит в бизнесе. Брат же парировал, что живет во имя себя и наслаждения. Тогда в его жизни появились спортивные машины, модели и ночные тусовки.

Теодора подошла к двери отцовского кабинета, из-под которой выбивался свет. Постучала. Никто не ответил. Изнутри доносились странные звуки, интерпретировать которые Тео не смогла. Постучала еще раз, на миг прижалась лбом к прохладному дереву, толкнула дверь и застыла, увидев открывшуюся ей картину.

Ее отец, всесильный, несгибаемый, мощный мужчина, который никогда не давал слабины, висел под балкой, конвульсивно дергаясь. Не понимая, что делает, Теодора бросилась к нему. Поддержать за ноги? Он явно еще жив! У нее не хватит сил, чтобы удержать его, не хватит сил, чтобы спасти…

Отмахнувшись от мыслей, Теодора схватила со стола канцелярский нож, молниеносно взлетела на столешницу и перерезала… господи, галстук.

Рихтер рухнул на пол. Она упала рядом с ним, ослабила галстук и прислушалась. Кажется, он не дышал. Или дышал? Дрожащей рукой она набрала номер скорой, почти не дыша в ожидании ответа. Срывающимся голосом описала ситуацию. Упала на отцовскую грудь, не понимая, что делать. От него пахло кислым потом, дорогим парфюмом и отчаянием. В знакомом кабинете царила тишина. Само время замерло, будто жизнь остановилась. А Тео лежала, спрятав лицо на его неподвижной груди, заставляя себя дышать, хотя не хотелось, и думая о том, что она не готова. Не готова остаться одна. Совсем одна.

Не готова признаться себе в том, что, несмотря на все их ссоры, несмотря на все сложности и разный взгляд на жизнь, она все еще нуждалась в отце, любила его отчаянной хрупкой дочерней любовью. Рихтер сломался. Несгибаемый, всесильный, мощный Дональд Рихтер сломался. И это сломало и ее.

Как же так, папа?

Глава восьмая

Элементарно

I

Чтобы реализовать месть, когда в обойме такое количество людей, нужно стать одновременно стратегом, разведчиком, исполнителем и генератором идей. Один человек может тянуть подобную нагрузку несколько лет. Но передо мной лежала вся жизнь, и нужно было искать варианты как самосохранения, так и повышения эффективности.

Отец дал мне правильное направление – делегировать. Чтобы делегировать, нужно решить две проблемы: никто не должен выйти на меня, в процессе недопустима отсебятина. Как заставить человека делать в точности то, что нужно тебе, но так, чтобы он считал, будто разработал план сам? Шантаж и манипуляция рано или поздно вылезут наружу. На чем-то обязательно проколешься. А вот если заронить сомнение, раздуть из маленькой искры неистовое желание кому-то навредить?

Происходящее можно было назвать фабрикой убийц. Как расшатать человека так, чтобы он переступил через одно из базовых табу – «не убий»? И, поверьте мне, Библия тут совершенно ни при чем. Эксперименты в Спутнике-7 отличались от того, что предстояло делать в обыденном мире. Особенность закрытого города, где каждый человек буквально под микроскопом общественности, где все проявления, свойственные группам, выставлены напоказ и доведены до лабораторной точности, не позволяла экстраполировать опыт. Нужно было нарабатывать его заново.

Только уже моя психика работала иначе. Повысилась насмотренность, ушел страх. Пришлось продать отцовский дом, забрать документы и уехать. Уехать как можно дальше, сменить фамилию и имя, сменить историю, оторваться от Спутника-7 и всего, что с ним было связано. Обнулить себя, стереть со своих рук чужую кровь и чужие ошибки. Забыть Дэвида Гринштейна и его жену, но помнить, что ты вполне можешь попасть в собственный капкан, если не предусмотришь все.

Поразительно, как быстро размножаются потомки ученых лаборатории. Как каждый день прибавляет мне работы. К тому же они расселились по всему земному шару. Интересно, это гиперкомпенсация? Они убивали так много и теперь пытаются восстановить баланс? Нарожать замену жертвам Объекта?

Это наивно, тупо и не вызывает ничего, кроме презрения. Они все равно умрут. Рано или поздно. Кто-то уже к концу семидесятых взлетел на недосягаемую высоту. Кто-то остался, как и был, презренным лаборантом.

Отец, мама, вы оставили мне ношу, которую почти невозможно нести. И я не хочу передавать ее своим детям. Значит, необходимо сделать невозможное. Для этого придется стать сверхчеловеком.

Мне нужна власть. Мне нужны деньги. Мне нужно развить способность манипулировать людьми, выявлять их слабости, дергать за ниточки. Придется освоить гипноз. Всем этим приходилось пользоваться в Спутнике-7, но не на таком уровне. Не на таком.

Закрыть дверь в отцовский дом, передать ключи агенту по недвижимости, положить руку на сумку, где хранятся крупная сумма наличных и документы. Вспомнить о цифре на банковском счету. Этого должно хватить на несколько лет.

Нужно учиться. Пролезть в закрытые структуры, обрести навыки агента. В моей обойме есть английский, французский и немецкий – языки, на которых говорят в Треверберге. Стоит освоить испанский. О, нужны курсы актерского мастерства, ведь у меня так плохо с проявлением эмоций, которые смог бы считать собеседник. А мне нужно казаться островком безопасности, влезать к ним под шкуру и заменять собой близких.

Хм. Этот механизм напоминает процесс формирования секты. Почему бы и нет? За тем лишь исключением, что мне не нужно ломать волю своих марионеток. Мне нужно вплетать свою волю в их жизненные устои.

Уезжаю из города, в котором прошло несколько лет, наполненных жизнью, успехами и неудачами, случайностями и сладкой, не прекращающейся ни на миг местью. Меня ждет весь мир. И десятки душ, которые не имеют права на жизнь и должны были гореть в аду, если бы ад существовал.

II

Нет никого восприимчивее травмированных людей. Тех, кого предавали, обижали, чья самооценка надежно зафиксировалась на уровне плинтуса. Их системы защит выстроены так, что для меня они становятся практически путеводной картой – сразу понятно, куда бить, чтобы залезть на подкорку, пробудить нужные эмоции, которые станут топливом для действий.

Действия. Те, на которые в обычной ситуации человек не пойдет. Разрешение на месть. Разрешение на самоопределение. Разрешение на жизнь. Кто бы мог подумать, что все, чего достаточно обычному человеку, – это просто разрешение быть. Проявляться. Обозначать свое существование в этом мире. Вопреки вдолбленному с детства «не выделяйся», «не высовывайся», «заткнись, не видишь, взрослые разговаривают», «мнения молокососов не спрашивали». Можно привести еще десятки и сотни подобных выражений, которые навсегда перечеркивают человека, лишая его силы воли, оставляя внутри зародыш гниения, который в решающий момент не позволит ему принять решение, чтобы обрести счастье. Или несчастье. Любую определенность.

Меня ждала учеба, вовлечение в большой мир науки, медицины и психологии. Нужно было мимикрировать, искать способы контакта с людьми, объединять их вокруг себя, но так, чтобы никто со стороны бы и не понял, кто здесь главное звено, а кто второстепенное. Сближаться приходилось медленно и осторожно. Год – не срок, когда тебе предстоит выстроить сеть.

Вскоре у меня появилось ощущение совершенной и безграничной свободы. Куклы постепенно осознавали свое предназначение. Настоящая эйфория затопила меня, когда пошли первые результаты. Первая авария. Первый приступ. Первая случайная и нелепая смерть. Смена фамилии, места жительства, мужа или жены, рождение детей, повышение или понижение статуса – не имели значения. От возмездия не удавалось уйти никому. Мне приходилось искать таких кукол, которые лично соприкасались с каждым из объектов. Которые мечтали о них или потенциально могли бы мечтать.

Сначала раздуть страсть, потом затушить ее порывисто и жестоко. Довести до апогея боль, желание отомстить, загнать куклу в угол и подарить надежду на освобождение – через месть.

Приходилось сводить к минимуму личные контакты, чтобы, когда до куклы доберется полиция, связи со мной не обнаружили. Сложно. Страшно. Азартно. Этот процесс поглотил меня. А потом пришло неумолимое понимание: мне не хватит жизни. Мне нужны помощники. И речь не об одном человеке, а о десятках. И тогда стратегия изменилась. Тогда впервые появилась Карта. Были выписаны страны, круги общения, должности. Планирование выстраивалось слоями. Требовались оптимальные рычаги давления, нечто общее, что позволит создать не сотни сетей, а одну, две, пусть даже десять…

Знаешь, отец. Ты оставил мне в наследство смысл жизни. Люди сходят с ума, определяя, зачем они живут, кто ими движет и в чем заключается их путь. Для меня путь был определен, наверное, еще до рождения. Тобой и мамой. Хотелось бы передать эту ношу другим. Увы, рядом не было никого достойного, кто сумел бы это вынести. Но у меня появился реальный шанс разделить эту миссию с другими.

После получения очередного диплома и лицензии врача-гипнолога у меня получилось изменить свою стратегию. Чтобы создать сеть из десяти, нужно перебрать сотни. И лучшим решением станет массовое обучение. У меня достаточно компетенции, мощи, харизмы, чтобы притянуть к себе нужных. Достаточно денег, чтобы обеспечить должное продвижение.

А это значит – я смогу.

III

Что объединяет все объекты? Гнилые гены и потребительское отношение к жизни. Так интересно, что те, чьи предки мучили людей, убивая их десятками, живут сейчас припеваючи. Они строят бизнесы, создают семьи, занимают важные должности. За редким исключением они успешны. Или хотя бы пристроены, понимают, для чего живут, не осознавая, что все это жизнь не просто взаймы. Это украденная и принадлежащая другим семьям жизнь.

Со временем память о Гринштейнах стерлась, милостиво лишив меня лишних переживаний и сожалений. Окончательный ответ на вопрос, виновен ли Дэвид и должен ли он понести наказание, так и не сформировался. Ко мне в руки попали документы, в которых подробно рассказывалось, каким образом его принуждали к сотрудничеству. А еще удалось найти свидетеля. Оказывается, доктор Гринштейн все-таки рискнул шкурой. Он сбежал из медицинского лагеря и привел русских. Если бы не он, лабораторию законсервировали бы вместе со всеми сотрудниками и жертвами. Мне нельзя испытывать грусть, она разрушает. Но при мысли об этом было грустно. Даже выступили слезы на глазах.

И поэтому так легко было принять решение не искать сына Дэвида, чей след потерялся вскоре после аварии. Родственников у Гринштейна не осталось, значит, судьба ребенка незавидна. Но это уже вопрос естественного отбора. Выживет или утонет – не моя забота. Но я не буду тем злым роком, который перечеркнет его жизнь.

Следующие два года пролетели в преподавании, осторожных экспериментах и поиске нужных людей. Все – удачно. И решение нарисовалось само собой. Такое простое, такое наглядное. Оно выкристаллизовалось под гнетом обстоятельств, засияло, отточенное временем и упорством.

Все потомки нацистских марионеток так или иначе ездили в отпуск и так или иначе заботились о душевном равновесии и психологическом здоровье. Эта простая гипотеза подтвердилась с неожиданной легкостью. Во время отдыха человек уязвим. Он снимает защиты, он расслаблен и доверчив. И уж точно не ожидает удара со стороны медицинского персонала, например. Или случайного соседа.

С соседями сложнее. А вот с персоналом проще. Всего-то нужно убедить определенных людей приехать в определенное место, когда там работает кукла. Элементарно.

Нет-нет, не буду обесценивать этот адский труд. Нужно поработать, нужно все просчитать. Но когда есть конечная точка, она вполне определена и понятна, все начинает складываться само собой.

Не нужно думать слишком много, чтобы принять решение. Ведь план уже простроен. Пришло время его реализации.

Глава девятая

Первая ошибка Кукловода

I

Разбивать предметы из-за одной вполне определенной женщины становилось маленькой и неприятной традицией, и Грин, осознавший это внезапно, замер посреди своей безликой бело-серой кухни. Самым ярким пятном цвета на ней были его глаза – лихорадочно блестевшие с узкими от вернувшейся боли зрачками. Аксель смотрел на разбитую чашку, которую мгновение назад швырнул о стену.

На какой-то миг ему показалось, что чудо уже подкралось и готово открыться, навсегда изменив жизнь. На какой-то миг ему показалось, что наступил тот самый волшебный момент, когда все наконец начало складываться, даже авария и длительное восстановление улеглись в этот затейливый сценарий.

Он злился. На нее? Нет. На себя. На то, что отвлекался, на то, что не мог понять, что его во всем этом напрягает – помимо очевидного, конечно же. На то, что мог сто раз воспользоваться ее расположением к себе, но вместо этого предпочел холодную стену.

А еще на то, что решительно отказывался давать происходящему название, потому что он уже наступал на эти грабли. Он был слеп, ошибался, обманывался с удовольствием, а сейчас как никогда нужно было мыслить ясно и избавиться от лишнего. Лишним в текущей ситуации можно было считать абсолютно все, что не относилось к расследованию.

Он чувствовал, что прав, связав деятельность Кукловода с Рихтерами. Но как это доказать? Как донести это до нее? Как объяснить свои мотивы и не разрушить все окончательно? Идиот. Что он собирался рушить, если ничего нет? Ему нужно просто делать свою работу так, как он делал ее всегда. Холодно. Профессионально. Отчужденно.

Но мешало одно имя. Три буквы. Тео.

Аксель прикрыл глаза и медленно опустился на диван. Ее монолог перед последней песней заставил взглянуть на все другими глазами – ее глазами. С первой встречи он считал, что эта женщина слишком хороша для него. Она просто не могла посмотреть на такого, как он, сделанного из другого теста, искалеченного службой и прошлым. Она казалась слишком идеальной, сотканная из успеха, силы и красоты. Еще тогда, расследуя дело Рафаэля, он понимал, что в глубине синих глаз не только бизнес. Там огнем горела душа, распадаясь на части под гнетом обстоятельств.

Теодора умирала в золоченой клетке и искала отдушину. Он это отчетливо видел. И, конечно же, навел справки, чтобы знать наверняка. Тогда она уже изредка выступала, а после дела Рафаэля концерты стали регулярными.

Ее связь с продюсером тоже стала регулярной? Непохоже. Он ни разу не появлялся на горизонте. Впрочем, Рихтер относилась к той редкой породе женщин, которая стремится скрыть связь с известным человеком. Аксель не следил за ней и ее личной жизнью не интересовался. Может, связь с продюсером была всегда. Откуда тот взялся вообще? В этом было что-то неправильное. Нелогичное. Чего в Теодоре точно не наблюдалось – так это ветрености. Решила показать ему, что может обойтись и без него? Это тоже на нее не похоже. Или Аксель ее совершенно не знал, но ему хотелось верить, что Теодора Рихтер не способна на столь низменную месть.

Аксель вздрогнул, почувствовав в кармане джинсов настойчивую вибрацию. Нехотя достал телефон и чуть не отшвырнул его, увидев имя звонившего и время. Почти два ночи. Он случайно сбросил звонок и замер, чувствуя одновременно облегчение и мучительную злость на самого себя. В это мгновение он ненавидел себя за малодушие. Если это прихоть, она не перезвонит. Поймет, что не время. Теодора не похожа на ту, которая любит объясняться после инцидента посреди ночи. Скорее, она бы подготовилась и вызвала его на разговор позже – когда все остынут.

Или это опять его фантазии?.. Он по-прежнему пытается жить в мире, в котором – на долю секунды – дал себе разрешение представить, что между ними может быть что-то большее, нежели отношения двух людей, связанных не самыми приятными воспоминаниями. Он уже собрался отложить телефон, когда она перезвонила. Задержав дыхание, Аксель ответил.

– Вы были правы, агент! – выпалила Теодора прежде, чем он успел произнести несколько слов приветствия, хотя в глубине упрямого сердца вертелся только один вопрос: «Какого хрена вы мне звоните после того, как прилюдно целовались с другим?»

Тело напряглось, как перед боем. Грин отчетливо слышал в ее голосе то, чего там никак не должно было звучать после триумфа, – паническое, удушающее отчаяние и ужас. Все это маскировалось деланым спокойствием, но обмануть Акселя не смог бы никто. Личное уступило место рабочему.

– Что случилось?

Вопрос прозвучал слишком лично, слишком обыденно и одновременно естественно. И с той ноткой заботы, на которую он, черт побери, никакого права не имел. Он отказывал себе во всем, держал себя в ежовых рукавицах, сгорал на беговой дорожке и – наконец-то! – в зале, где с маниакальным упорством, наплевав на все запреты, боль, слабость, граничащую с потерей сознания, возвращал телу былую форму.

Одна песня. Один монолог. И чертова надежда перевернула все.

– Не по телефону. Я в больнице, реанимационное отделение травмы.

– Что с вами случилось?

– Агент, – мягко произнесла она как будто из последних сил, и Акселю стало стыдно. – Пожалуйста.

– Я буду через пятнадцать минут.

Он отключился, выхватил из шкафа давно забытую там запасную мотоциклетную куртку, шлем, сбежал вниз, игнорируя хромоту и взрывную боль, так привычно разорвавшую тело. Мотоцикл удалось восстановить после аварии, но Аксель еще не садился на руль, будто опасаясь, что старинный друг снова подведет и в этот раз удача не будет столь благосклонной. Но сейчас у Грина не оставалось времени на автомобиль. Мотоцикл вдвое быстрее. Даже ночью, даже без пробок.

Старый друг отозвался низким рокотом, и по телу пробежала дрожь. Бывший детектив коснулся бензобака. Бледные пальцы пробежали по рулю, приборной панели, по сиденью, провели по кофру. Как будто заново знакомясь, спрашивая разрешения. Натянув перчатки с защитой, шлем и застегнув куртку, которую он надел прямо поверх водолазки с высоким горлом, Аксель завел мотор, снял мотоцикл с подножки и слетел на дорогу. Именно – слетел. Адреналин ударил в голову, а за спиной будто развернулись крылья.

Нет, подгоняла его не эйфория и не радость.

Мышцы гудели, голова отзывалась резкой болью, а сердце стучало от ужаса из-за отголосков пережитого, которые навалились на него мгновенно, стоило только оторвать ноги от земли.

И все же он летел, едва касаясь колесами гладкого полотна дороги. Летел, потому что Теодора сказала одну важную вещь. Он был прав. И сказано это было таким тоном, что сомнений не оставалось. Ее звонок был продиктован не личным. Она звонила агенту, расследовавшему дело и подозревавшему, что семье Рихтер грозит опасность.

Ему понадобилось девять минут, чтобы добраться до больницы. Оставив мотоцикл на парковке, Грин бросил перчатки в шлем и взбежал по лестнице, превозмогая боль. Он знал, куда идти. Медперсонал не остановил: видимо, их предупредили.

Теодору Аксель нашел в коридоре реанимационного отделения. В палату ее не пускали. Женщина сжимала в руках стаканчик с кофе и выглядела невменяемой. Волосы растрепались, глаза огромные, взгляд в пол. Она была совершенно одна, и почему-то от этого Грину стало не по себе. Это тоже было неправильно!

– Мисс Рихтер?

Она медленно подняла на него остановившийся взгляд. Что ей вкололи? Зрачки расширены. Аксель положил шлем на подоконник и осторожно приблизился, будто перед ним сидела не Теодора, а дикий зверь. Она улыбнулась безумной улыбкой и тут же посерьезнела. Взгляд остекленел.

– Быстро, – чуть слышно пробормотала она. – Был где-то рядом?

– Мисс Рихтер.

По ее губам скользнула горькая усмешка.

– Мой отец, – прошептала она, – там.

– Что с ним?

– Мой брат… умер.

Грин, который уже собирался сесть рядом с ней, остановился.

– Умер?

– Разбился на машине. Увлекся любовницей, слетел с дороги. Автобан.

Эта фраза выпила из нее остатки сил. Стаканчик выпал из ослабевшей руки, кофе расплескался.

Грин беспомощно огляделся, не понимая, то ли хватать ее на руки, то ли звать медсестру. Вместо этого сделал третье. Сократив наконец расстояние между ними, коснулся ее запястья, пытаясь поймать пульс.

– Я думала, что ты придумываешь опасность, чтобы оттолкнуть. Чтобы научить, продемонстрировать, что я тебе не нужна. Считала, что все это ерунда. Рихтер – непобедимы. Монументальны. Но видишь, я сижу здесь. Живая и никому не нужная. Уилл умер. Я отказалась от наследия. А отец… он не выдержал этого. Я не думала, что…

– Что значит «не выдержал»? – глухо спросил Аксель, опустившись на скамейку рядом с ней.

От нее еще пахло чем-то терпким и чужим. Парфюм? По телу пробежала дрожь, но Грин заглушил инстинкты.

– Пытался повеситься. Я вытащила его из петли. Я не знаю, что с ним. Ему делают какую-то операцию.

Она уткнулась взглядом в свои руки и говорила свистящим больным шепотом, как будто кто-то распорол ей легкое. Только вот кровоточило не оно. Теодора прикрыла глаза и откинула голову, неловко ударившись о стену.

– Я позову врача.

Она посмотрела куда-то сквозь него. Как будто не испытывала никаких эмоций. Мягко отстранившись, Аксель нашел медсестру. Через нее – врача. Парой фраз объяснив, почему оставлять женщину в состоянии шока посреди коридора нехорошо и чем это может обернуться для клиники, он добился выделения палаты и вызова доктора для Теодоры.

А сам позвонил Карлину.

II

Хвоя, немного кожи и легкий оттенок табака. Уютно, тепло и спокойно, как будто ты лежишь в палате посреди бора. Прямо перед тобой – золотые стволы сосен, устремляющихся к кристально-голубому небу. Справа – поросль елей. Ты дышишь этим воздухом и восстанавливаешься.

Восстанавливаешься.

Теодора очнулась без рывка, без мучительного биения сердца, без ощущения опасности. Она мягко вынырнула из сна и тут же окунулась в свежий аромат. Такой знакомый аромат безопасности и надежности. Она не шевелилась, позволяя себе прочувствовать этот момент и почти не веря в происходящее. И больше всего боясь ошибиться.

Кто-то держал ее за руку – и она знала кто. Как открыть глаза и посмотреть на него? Она хотела бы ощущать это прикосновение всегда. Долго-долго. Пусть оно пронизано лишь заботой, вежливостью и лишено других чувств, оно было необходимо как воздух.

Почему-то в ее жизни все складывалось таким образом, что присутствие этого мужчины обеспечивало безопасность. И рядом с ним она вдруг обрела право быть собой. Можно было снять маску, опустить плечи, даже немного ссутулиться, проявить слабость. То, что было непозволительно с любым другим человеком.

Даже с Джерри.

– Как вы себя чувствуете?

Хрипловатый голос Грина прорезал тишину больничной палаты, заглушив писк приборов. Все ушло на второй план. Она хотела улыбнуться, ответить игриво, может быть, с некой долей флирта, но неумолимая память вышвырнула из блаженной неги. Теодора вздрогнула. Рывком села на больничной койке, одновременно высвободив руку.

Плеча тут же коснулась мужская ладонь.

– Не нужно, – мягко сказал Аксель, пытаясь заставить ее лечь, но Тео не позволила.

Она посмотрела на него в упор, и агент убрал руки, инстинктивно откинулся на неудобную спинку кресла. Он выглядел уставшим, но собранным. Тот самый Грин, к которому она привыкла, сосредоточенный на деле. Только в темно-синих глазах читалась какая-то эмоция, которую никак не получалось расшифровать.

– Что с моим отцом?

– Мистер Рихтер жив, – коротко ответил Аксель. – Как вы себя чувствуете?

– «Вы»?

Он нахмурился было, будто не поняв вопроса, но уже через мгновение тонкие губы бывшего детектива исказила улыбка.

– Ты, – негромко проговорил он. – Как ты себя чувствуешь?

– В порядке. Мне что-то вкололи?

Он кивнул:

– Фирменный коктейль этого заведения. Вы проспали всего четыре часа. И, видимо, почти восстановились за это время.

Теодора рассеянно оглянулась. «Вы» или «ты»? Почему они ведут эту дурацкую игру уже два года и никак не могут определиться? По спине пробежала дрожь, когда вспомнилось: она и сама играла в эту игру. Сама откатывалась к привычной дистанции, как только начинала чувствовать, что этот человек становится для нее слишком важным. Сама его отталкивала, как и он сейчас.

И все это почему-то было важнее всего происходящего. На второй план уходило все, кроме музыки и Грина. Бизнес. Семья. Прошлые заботы и стремления. Как будто все это время ее жизнью жил кто-то другой, прагматичный и целеустремленный, лишенный чувств, но теперь наконец мир начал приобретать контуры, а разрозненные кусочки реальности – вставать на свои места.

Возможно, это шок. Да точно же – настоящий шок. У нее погиб брат. Отец, которого она всегда считала непобедимым, попытался покончить с собой. Разве ее психика способна такое выдержать? Проблемы на работе – легко. Она решала их пачками каждый день. А вот это?

Смерть преследовала Теодору с детства. Девочка родилась, нежась в ее мягких крыльях. Тео жила, чувствуя ее присутствие. Но никогда еще – так явно. Будто кошмары ожили и пытаются заменить собой привычную реальность, серую и неуютную, но все-таки родную.

– Ты сидел у моей постели?

Вопрос прозвучал неуместно. Грубо. Излишне откровенно. Но Аксель не отшатнулся и не смерил ее презрительным взглядом.

– Жду, когда мистер Рихтер придет в себя. Ждал, пока ты очнешься, чтобы поговорить. Что произошло, Тео?

«Чтобы поговорить».

Учитывая причину его присутствия, даже нежное «Тео» показалось оскорблением. «Чтобы поговорить». Почему должно быть иначе? В какой момент она вдруг решила, что достойна другого отношения? Не функционального? Даже Джеральд смотрел на нее как на золотую жилу – подписанный контракт сулил ему богатство, если Авирона прославится. Он отказался брать ее деньги. Он сделал другое. И лишь Господь Бог знает, права ли она, подписав дурацкую бумажку. Она делала все, чтобы избавиться от влияния отца, но, оказавшись на свободе, не понимала, что теперь делать.

О новой форме рабства Теодора подумает потом. Сейчас важнее был Грин. Отец. Сама жизнь. И та череда ошибок, которая снова привела ее на больничную койку.

– Он ушел посреди концерта. Потом мне позвонили, сказали о Уилле. И я поехала к отцу.

– Смерть твоего брата…

– Только не надо пустых слов сочувствия. Вам не к лицу.

Ну вот, они опять поменялись местами – она подхватила это «вы».

Грин улыбнулся.

– Даже и не думал. Она подозрительна и, к сожалению, укладывается в ту цепь событий, о которых я пытался тебе рассказать.

Теодора обхватила себя руками, села и прислонилась спиной к стене.

– Что моей семье грозит опасность?

– Твой брат мертв. Твой отец пытался покончить с собой, хотя это не укладывается в его психологический профиль. Ты еще сомневаешься?

Теперь это «ты» звучало слишком откровенно, пробив дистанцию и не позволив ей отгородиться. Грин лупил ее фразами, вскрывая давно загноившиеся раны, которые давно было пора промыть и излечить, но вместо этого она клеила на них пластырь слой за слоем, глупо считая, что если снаружи ничего не видно, то внутри ничего и нет.

– Вы получили записи с камер видеонаблюдения в особняке отца?

Аксель медленно кивнул.

– Отсматриваем. Дональд вернулся домой один. Через полтора часа появились вы. Все. Никаких посторонних людей.

– Смотрите внимательнее. Что-то должно было произойти.

Кажется, в ее голосе прорезались нотки железной леди Треверберга.

– Смотрим. Ищем. Но, может, что-то произошло по дороге? Мы ждем утра, чтобы поговорить с миссис Уильямс.

Теодора побледнела.

– Она слишком высоко забралась, чтобы заниматься такими мелочами, как душевное равновесие моего отца. Она станет женой мэра, а отец – интрижка, чтобы держать себя в тонусе. Или же она его действительно любит, и тогда мы станем свидетелями настоящей трагедии.

– Любит? – Аксель задумчиво сплел пальцы и посмотрел в окно. – Как бы там ни было, она сопровождала его на вашем концерте. И ушли они вместе. Но домой он вернулся один.

– Ты даже не сказал, как тебе концерт.

Теперь Грин смотрел прямо ей в лицо, но Теодора вдруг обрела уверенность, которой всегда не хватало в общении с ним. И это не стена, не дистанция, не попытка спрятаться за кучей масок из денег и занятости. Уверенность.

– Потому что на это мне не хватило бы слов.

III

После недолгих споров было принято решение отправить на встречу с миссис Уильямс Марка. Доктор Карлин не возражал. Во-первых, общаться с первыми леди для него не было в новинку, во-вторых, учитывая профиль деятельности Эллы, подобная встреча не вызвала бы лишних вопросов. Марк являлся известным профайлером, преподавателем и меценатом, его жена – психиатром и психоаналитиком, человеком, который плотно работал с Минздравом и Минюстом. Элла – жена министра здравоохранения, женщина, которая спасла жизни десяткам, если не сотням, человек. Она была одной из самых известных фигур в сфере помощи малоимущим, детям, больным. Спонсировала приюты и образовательные учреждения, решала вопросы, которыми не мог заняться муж. Ее обожали. Кто бы мог подумать, что у такой женщины окажутся слабости.

Впрочем, Карлин лучше других знал, что слабости есть у всех. Он оставил Грина в больнице и заехал домой, чтобы выпить с женой утренний кофе. Этот маленький ритуал они старались не нарушать, несмотря на чудовищную занятость обоих. Пятнадцать минут в молчании рядом друг с другом с дымящимися чашками в руках. Разговор взглядов и ощущений с каждым разом сближал их все сильнее. Они слишком много лет избегали контакта, чтобы так просто разбрасываться им сейчас.

Когда Марк перешагнул порог, Аурелия уже успела одеться в привычный глазу деловой костюм с серо-стальной юбкой-карандашом. Женщина сидела на высоком барном стуле у стойки и с задумчивым видом смотрела в журнал.

– Ты представляешь, – сказала она вместо приветствия, не поднимая глаз, – напечатали.

– Что напечатали?

– Мое исследование по Эдоле Мирдол. Клинические наблюдения. Про то, как ты вывел ее на свет.

Марк сбросил пиджак, пристроил его на вешалку и подошел к жене. Обнял хрупкие плечи и притянул к себе. Аурелия с тихим вздохом отложила журнал и, прикрыв глаза, затихла.

В сорок все ощущается иначе. Ты еще полон страсти, но ценишь совсем не это. То, что они дарили друг другу, невозможно описать – это можно лишь почувствовать. И дай бог каждому дожить до таких отношений. Выстрадать их, найти и сберечь, поймать в тот момент, когда ты можешь лишиться всего. Их сближение казалось естественным. Почти закономерным. Но только эти две души, измученные прошлым опытом, трагедиями и потерями, знали, чего на самом деле стоит такая любовь и сколь многое приходится приносить на ее алтарь. Каждый день.

– Это хорошее исследование, – шепнул ей Марк.

Времени было мало. Ему нужно идти. Но как не хотелось убирать руки, как не хотелось лишаться этого контакта. Ее затылок прижат к его груди так естественно и органично, почти невозможно.

– Не думала, что напечатают. Кофе?

– Кофе.

– Как там Грин?

– В рабочем режиме. Всю ночь просидел в больнице. Думал.

– Моя помощь нужна?

– Будет нужна, милая. Очень. И скорее всего, даже сегодня.

Когда Аурелия ответила, в ее голосе звучала улыбка:

– Так и знала, что великий доктор Карлин не может без жены.

Марк негромко рассмеялся, наконец оторвался от нее, обогнул стойку и занял свой стул. Аурелия разлила по чашкам кофе. Добавила себе немного сливок и с улыбкой посмотрела мужу в глаза. Она выглядела моложе своих лет и одновременно – старше. Гладкая кожа, выразительные глаза цвета меда и волосы того редкого оттенка, который богат красками и идеально маскирует седину, создавая иллюзию сложного окрашивания. Сегодня она собрала их в высокую прическу, высвободив несколько локонов, которые смягчали строгий облик. Видимо, готовилась к очередной встрече со спонсорами или с кем-то из городской администрации.

В дни, когда Аурелия вела прием в качестве врача, она выглядела иначе. Не так умопомрачительно женственно. Поймав его взгляд, жена улыбнулась. Прикусила нижнюю губу, и Марк почувствовал, как ускорилось сердце. Сладко. Мучительно. Обидно.

Начались пятнадцать минут безмолвной беседы двух наконец-таки соединившихся душ.

Некоторое время спустя

Миссис Уильямс выглядела почти так же превосходно, как его покойная жена в свои лучше годы. Время их обеих не брало. Идеальная кожа лица, волосы, которым могли завидовать модели (и завидовали). Только вот Урсула всю свою жизнь стремилась к славе, а Уильямс пробивала себе дорогу добротой.

В мире не существует более безжалостной манипуляции, чем доброта. Тех, кто тратит деньги на обделенных, обожают, прощают им все. Тотальная индульгенция. Развращенное новыми веяниями общество готово закрыть глаза на любые прегрешения, если от этой временной слепоты есть польза. Даже не польза – выгода.

И сильные мира сего привыкли играть на человеческой слабости, заливая деньгами любой промах. У Карлина не находилось ни единого повода верить в созданный общественностью нимб над головой Уильямс. Впрочем, демонизировать ее он тоже не собирался.

Они договорились позавтракать в единственном оставшемся под управлением Рихтер ресторане. «Треверберг Плаза» – крупнейший бизнес-центр города – включал в себя бар, ресторан, гостиницу и небоскреб, в котором арендовали площади самые модные компании. Здесь хорошо кормили, сюда было просто добраться как от управления, где Карлин по-прежнему появлялся ежедневно, так и от Университета. От штаба Агентства дорога занимала час по пробкам и тридцать минут по пустому городу, что можно было считать удовлетворительным расстоянием.

Один из офисов фонда, созданного Эллой, располагался на двенадцатом этаже бизнес-центра. На работу она, судя по всему, приезжала рано и в девять утра выглядела так, как будто не спала уже как минимум часа четыре, успела сходить в спортзал или бассейн, на массаж и провести десяток переговоров.

– Миссис Уильямс.

Марк встретил ее дежурной светской улыбкой, которая всегда безотказно работала. В любой момент времени и на любого человека она действовала именно так, как должна. Элла ответила тем же. Они сели за стол, обменявшись рукопожатиями – целовать руку бизнес-вумен в Треверберге считалось непозволительным, если, конечно, это не светский раут.

– Доктор Карлин. Удивлена. Что-то случилось?

Он смотрел ей в глаза и чувствовал себя так, будто потеряется в мертвом зеркале. Элла не возвращала эмоций. Она настолько привыкла находиться под пристальным вниманием прессы и разучилась общаться с людьми, что вполне оправданно замыкалась наедине с профайлером, о чьих методах работы не могла не знать.

– Наш разговор конфиденциален, – негромко сообщил Карлин. – И я попрошу вас честно ответить на мои вопросы.

– Вы здесь как представитель полиции?

– Вы же согласились на встречу.

– Согласилась. Вы интересный человек, доктор Карлин. К тому же у меня была парочка идей, как задействовать ваш талант. Вы же знаете, чем я занимаюсь?

Марк почувствовал, как инициатива утекает сквозь пальцы. Элла не сказала ничего необычного, но она явно привыкла распоряжаться. Ее влияние на людей сложно недооценить. Иначе она бы не смогла управлять крупным благотворительным фондом.

– Как и вы явно знаете обо мне все.

– Не ожидала, что вы женитесь во второй раз.

Карлин был готов к удару, но все же не предусмотрел подобного «щипка». Чувство было такое, будто кто-то заехал локтем в солнечное сплетение. Но Марк не позволил ни единой мышце лица выдать его истинные ощущения. Он привык к полемике, к перепалкам, к тому, что любой человек, который покрутился в обществе чуть дольше чем год, общается именно так: намеками, ударами; старается сбить с темы, завалить ненужными вопросами, исказить реальность и снова ударить. Во имя чего?

– Не ожидал, что придется приезжать к вам в такой ситуации. Кто вы, миссис Уильямс? Свидетельница? Или подозреваемая?

Она заметно побледнела, даже отклонилась, инстинктивно пытаясь увеличить расстояние между ними, и поддела ноготком цепочку золотого медальона. Официант принес кофе. Стандартный завтрак с лососем. Окинул опытным взглядом стол, гостей и испарился, так и не раскрыв рта. Они здесь чувствовали, когда стоит говорить, а когда нет.

– Не юлите, доктор Карлин, в чем дело?

– Вчера вечером вы уехали с концерта Авироны в сопровождении Дональда Рихтера. Вы сели с ним в машину, но к себе в особняк он вернулся один. Почему?

– Что-то с Дональдом?

В ее голосе зазвучало такое отчаяние, что Карлин замер. Их взгляды встретились. Мертвое зеркало превратилось в ледяной океан, полный невысказанной боли, страха, граничащего с паникой и чудовищного жизненного опыта, который заставлял на все и всех смотреть иначе. С нее сдернуло маску, и под обликом успешной и безукоризненно доброй леди проступила истинная суть – уставшая и отчаянно влюбленная женщина, скованная по рукам и ногам.

Марку стало ее жаль. Но пришлось подавить это чувство.

– Он жив. Расскажите, что случилось в машине.

Она резким движением опустила руку, позволив медальону скользнуть обратно под ворот рубашки, распахнула сумку от ведущего модельного дома Треверберга, выхватила сигариллы и зажигалку. Щелчок. Затяжка. Вишневый дым. Элла откинулась на спинку кресла и посмотрела на Карлина значительно спокойнее.

– Дональд предложил мне пожениться.

– Но…

– Да. Я замужем. Мы поругались, я заставила его высадить меня по дороге, вызвала такси и уехала домой. Это все.

– Это все?

– Проверьте. – Она положила телефон на стол. – Я звонила в такси. Вы можете запросить запись звонка. Думаю, голос меня выдал. К сожалению, не все эмоции можно спрятать. Особенно ночью.

– Что было потом?

– Дома? Мужа не было, если вы об этом. Он сейчас много работает и подолгу отсутствует. А с Дональдом мы не общались. Но прошло несколько часов, а вы здесь. Значит, что-то произошло. Серьезное.

– Я не в праве вам рассказывать. Но если вы решите его навестить, он в госпитале.

– В госпитале… Это жестоко, доктор Карлин. Это очень жестокие намеки. Скажите как есть.

Он покачал головой.

– Я не могу. Почему вы отказали?

Она снова затянулась. Запрокинула голову, выдыхая дым, сбросила пепел в хрусталь. Посмотрела в окно, в залу. Потом на Марка.

– Муж готовится к выборам. Развод – не то, чего он ждет от женщины, с которой провел рядом столько лет. А я не настолько себялюбива, чтобы отказывать ему в поддержке.

– Дело только в долге?

– Иногда долг сильнее жизни, доктор Карлин. Дело всегда в долге.

IV

– Что вы здесь забыли, молодой человек?

– Агент Грин, у меня есть все основания здесь находиться, мистер Рихтер. Жаль, что вам неприятно мое общество, жаль, что именно мое лицо вы видите первым, но наш разговор безотлагателен.

Рихтер закрывался. На его шее красовался медицинский воротник, сковывающий движения, но синие глаза сияли непримиримым огнем. Судя по всему, Дональд умело терпел боль или же лекарства избавляли его от нее. Сложно судить, но Рихтер злился. Возможно, потому, что лежал в постели, чувствовал себя слабым и был вынужден демонстрировать эту слабость посторонним.

О, вот это переломанный Грин понимал очень хорошо. При виде Рихтера, прикованного к постели, заныла сломанная нога. Обе ноги Аксель вытянул в бессмысленной попытке снять напряжение, чуть-чуть растянуть мышцы и избавиться от фантомных болей. Но, возможно, дело не в ранении. Дональд Рихтер не относился к людям, к кому можно просто так заявиться с «очень важными» вопросами. Фактически агент пользовался беспомощностью отца Теодоры, и тот это безошибочно считывал – и именно поэтому злился.

– Что вам надо? – коротко бросил Дональд, не отводя глаз.

– Я все гадаю, мистер Рихтер. Вы – один из самых уважаемых членов этого общества. Известный предприниматель, прославившийся нестандартными подходами к делам и стальным характером. Вы видитесь человеком, способным пережить все в этом мире и чуточку больше. Что же должно произойти, чтобы вы решили уйти из жизни добровольно?

И без того бледные щеки Рихтера стали белыми. Он сжал кулаки и челюсти. Ей-богу, если бы взглядом можно было убить, Грин бы уже был мертв. Без вариантов.

– Это не вашего ума дело, агент.

Обращение он буквально выплюнул. «Детектив» звучало бы куда более доброжелательно.

– К сожалению, у меня есть основания полагать, что ваше решение имеет прямое отношение к делу, которое я расследую. Суицид не в вашем характере и…

– Вы психолог? – прервал Рихтер. – Вам не кажется, что через несколько часов после такого человек не в состоянии мыслить здраво?

– Вы мыслите вполне здраво, мистер Рихтер.

– Я не понимаю, что вы от меня хотите. У меня умер сын. Или вам не сообщили?

– Сообщили. Мне жаль. Дело в этом?

– Да что вы заладили! Оставьте меня в покое!

Аксель выдержал паузу, позволяя ему спустить пар. Дональд отвернулся. Было видно, что ему хочется встать и уйти, но мешает гордость. Больничная одежда не то, что человек подобного статуса станет демонстрировать какому-то выскочке.

– Мистер Рихтер, постарайтесь вспомнить.

– Что именно? – В вопросе прозвучало столько яда, что Грину впервые за время разговора стало не по себе.

– Хорошо. Вы согласитесь пообщаться с доктором Аурелией Баррон-Карлин?

– Я пришел домой. И попытался выйти вон из этой жизни. Что вам нужно? Мотивы? Никогда не слышали о том, что чем жестче металл, тем фактически он более хрупок? У каждого человека есть свой предел. Неужели вы сами никогда не оказывались у своего?

– Я знаю лишь то, что ваша смерть стала бы идеальным пунктом в глобальном сценарии. А еще знаю, что за этим сценарием стоит вполне конкретный человек. И он убивает много лет. Уверен, он приложил руку к смерти вашего сына. Он же попытался причинить вред вашей дочери в прошлом году. Из клуба вы уехали вместе с миссис Уильямс. Что произошло в машине?

Дональд отвернулся, усваивая поток информации.

– Не вашего ума дело.

– Вы поругались? Почему?

– Не лезьте, агент.

– Вы решились на признание, потому что тогда еще не знали, какие новости вам принесут, а она вас оттолкнула? Любовь любовью, но брак – это сделка? Вы – не слишком хорошая сделка, мистер Рихтер?

– Бога ради, агент Грин, заткнитесь.

– Вы говорили с кем-то еще перед тем, как решили повеситься в кабинете?

Глубокий вдох. Выдох. Чуть слышное:

– Я не помню. С управляющим?..

– Почему вы решили уйти из жизни?

– Агент…

– Вы были знакомы с Эриком Туттоном?

– Что? – Дональд, явно сбитый с толку, посмотрел ему в глаза. – С Туттоном? При чем тут он?

– Так были?

– Да, был, мы работали вместе. Иногда. Ох, я понимаю. Эрика убили, имитируя самоубийство.

– Но вы все сделали сами?

– «Сделал» сильное слово, если учесть, что я жив. Но я не помню, чтобы кто-то запихивал меня в петлю. Это оказалось бы сложно реализовать, поверьте.

Грин верил. Криминалисты во главе с Туттоном работали в особняке, но Аксель понимал, что решающие шаги Дональд сделал сам. А теперь брал на себя всю ответственность, считая, что он хотел умереть. Он не похож на человека, который на самом деле хотел бы умереть. Даже сейчас, затянутый в этот чудовищный «воротник» отвратительного грязного белого цвета. Мало кто больше подходил бы для этой жизни, чем Дональд Рихтер.

– Я позову доктора Карлин.

– Никак не привыкну к тому, что она сменила фамилию. Вы ведь в курсе, что я участвовал в строительстве ее любимой больницы?

– В этом мире все меняется.

Дональд в очередной раз за разговор отвел глаза, пряча от агента эмоции. К изменениям он явно не был готов. И что-то подсказывало, что сейчас печаль вызывала не смерть сына, а решение дочери.

– Изменения – не всегда плохо, – осторожно проговорил Грин и почти сразу пожалел о сказанном. Это не его дело. Он не должен вмешиваться или пытаться повлиять на этого человека. Он должен поймать убийцу. Любой ценой, даже если придется причинить кому-то боль – а Дональду этот разговор ничего, кроме неудобств, не принес.

– Зовите своего мозгоправа, все равно же не отвалите без ее заключения, да? Вы чудной человек, Грин. Как можно связать в серию преступлений то, которое преступлением не является?

– Я вам не верю, мистер Рихтер, уж простите. – Аксель встал. – Но, возможно, сейчас вы верите сами себе.

– Вы меня совсем не знаете.

– Не знаю, – легко согласился Грин и улыбнулся. – Или же знаю очень хорошо. Это как посмотреть. Вы уверены, что ничего не хотите сказать?

– Вам? – Дональд казался удивленным. – Вы нарушили все мыслимые и немыслимые правила такта и взаимодействия с людьми, пережившими попытку суицида, заставили меня вспомнить не самые приятные вещи, даже не пытаясь смягчить удар. Почему я должен вам что-то говорить, кроме «пошел вон»?

– Видимо, потому, что в глубине души вы понимаете, что что-то не так. Точно знаете, что, как бы ни были трагичны обстоятельства, вы не тот человек, кто примет поспешное решение. Вы не действуете под влиянием аффекта. Неважно, что произошло, – есть высшая цель, есть ваше имя, бизнес и ответственность перед тысячами людей, которым вы дали работу и веру в будущее. Вы понимаете, что каждый мой вопрос задан не просто так. Но не можете обратиться к собственной памяти, потому что она так услужливо подает ложь, что вы приняли ее за правду. Мы вам поможем, мистер Рихтер. Но только если вы сами захотите себе помочь.

Дональд не ответил. Но в его глазах появилась новое выражение. Легкая неуверенность. Чуть заметный страх. И Грин убедился, что прав. Хотя «убедился» – слишком сильное слово.

Он вышел из палаты, позвонил Марку и сообщил, что пациент готов. А сам снова зашел к Теодоре. Она лежала в своей палате, уткнувшись в книгу, обтянутую кожаной обложкой, и вздрогнула, когда Грин негромко постучал костяшками пальцев по косяку двери, привлекая к себе внимание.

– Твой отец пришел в себя. Он в сознании. Сейчас с ним поговорит доктор. Потом, если хочешь…

Она покачала головой.

– Ты не мог бы отвезти меня домой?

– Я думал, тебя заберут.

В палате повисла оглушающая тишина. Теодора медленно положила книгу на кушетку. Грин, будто повинуясь ее взгляду, закрыл за собой дверь и сделал шаг к кровати. Он ждал ответа на вопрос, который не озвучил.

– Мой отец в больнице, наш управляющий – не тот человек, которого я бы хотела видеть. А…

– Если ты хочешь, я отвезу. Только возьму машину.

Он повернулся, чтобы уйти, но не успел.

– Аксель.

– Что?

– Если тебе в тягость, я вызову такси.

Он медленно выдохнул. Посмотрел на нее через плечо.

– Я приехал на мотоцикле. Чтобы отвезти тебя, нужна машина. Придется договориться с Марком. Или заехать за своим автомобилем и вернуться. К тому же я не уверен, что тебе стоит ехать домой сейчас. Может быть, лучше остаться в больнице.

Снова пауза. Грин развернулся к Теодоре и замер, ловя ее взгляд. По лицу Тео пробежала тень, а он чего-то ждал. Сам не понимал, какие именно слова она должна произнести и должна ли. Но от них будто зависела сама жизнь.

– Прости. – Она отвела глаза. – А еще я должна тебе кое-что сказать. Не уходи и не перебивай. Я скажу это сейчас или не скажу никогда.

Он вернулся к койке, но не сел. Остался стоять, глядя сторону. Куда угодно, только не на нее.

– То, что ты увидел на сцене – это неправда. Мы с Джерри… мы не пара. Не вместе. У меня никого нет. – Она вскочила, пошатнулась и замерла, глядя себе под ноги. – Если ты избегаешь меня из-за…

– Тео.

Она замолчала. Грин протянул руку, коснулся ее плеча и заставил опуститься на постель. Хотелось сесть рядом, а еще больше – обнять ее. Или задать глупый вопрос, заставить ее еще раз произнести это «у меня никого нет». Но все эти желания пронеслись в голове вихрем, оставив пустоту. Он на работе.

– Почитай. Я скоро вернусь.

Аксель улыбнулся насколько мог ободряюще. Вышел из палаты, слегка прихрамывая. И с тоской подумал, что сейчас, наверное, не лучшее время для сантиментов, но, черт возьми, как же ему хотелось ее поддержать. Написал сообщение Карлину, тот ответил, что они с Аурелией приедут через десять минут. Ну хоть что-то.

Но порадоваться Грин не успел.

Телефон зазвонил, и на экране возникло знакомое имя.

– Аксель, привет. – Он не сразу узнал ее голос, настолько мертвым тот казался. – Я вернулась в Треверберг. Нам надо поговорить. Наедине. Это срочно. Приезжай, пожалуйста, как только сможешь, я пришлю тебе адрес.

Грин сбросил звонок, выдохнул. Запустил пальцы в волосы и взбил челку, сильно надавливая на кожу головы. Это помогало сосредоточиться, сбросить напряжение, помогало прийти в себя. Нужно перенести поездку с Тео. Оставлять ее одну не хотелось, намного безопаснее подождать в больнице. Он вернулся в палату. Теодора опустила книгу и посмотрела на него слегка встревоженным взглядом. Она все поняла без слов, побледнела. Глаза заблестели непрошеной влагой, и Грин стремительно пересек расстояние между ними и опустился на стул рядом с постелью. Протянул руку и коснулся тыльной стороны ее ладони, которая спокойно лежала на обложке. Мраморная кожа Теодоры казалась ледяной.

– Я отвезу тебя домой вечером, хорошо? – тихо начал он. – Мне позвонили. Это важно, я должен уехать, но обязательно вернусь – как только смогу. Мне будет спокойнее, если ты останешься здесь, в больнице. Почитай, поспи. Тебе нужно отдохнуть.

Она медленно кивнула. Высвободила вторую руку и опустила на его ладонь. По телу пробежала дрожь. Грин на мгновение закрыл глаза, а когда снова посмотрел на нее, выглядел так, будто что-то для себя решил. А она – ждала.

Она снова его ждала.

– И… спасибо, что рассказала, – чуть слышно произнес он. Теодора сжала его ладонь, а потом резко высвободила руки, откинулась на постель и закрыла глаза. Он заметил жемчужинку слез в уголках ее глаз. Хотел наклониться над ней, снова прикоснуться, но не стал.

Ему действительно нужно ехать – и как можно быстрее.

Глава десятая

На этой карусели она была не одна

I

Двадцать пять лет назад

– Господи, да что может случиться? Всего лишь бокал вина, Майк, ты не станешь мне запрещать. У нас есть что отметить! Мы должны отпраздновать твое повышение!

– Мы в чужой стране с ребенком, а ты собралась сесть за руль, Белла? – с легкой, но скорее напускной настороженностью уточнил муж. – Не слишком ли много приключений для одного дня?

Заливистый смех. Страстный поцелуй, который по-прежнему кружил голову, хотя они давно женаты. Сопение дочери где-то на периферии сознания.

Она слышала дочь, даже если та молчала. Чувствовала, когда ей требовалось внимание, когда что-то болело или девочке просто хотелось контакта. Но сейчас эйфория застилала мир, мешая размышлять здраво.

Ей казалось, что возможно все. Стоит оттолкнуться – и ты взлетишь. Карьера строится сама собой, все получается. Она успешна. Муж – чертовски успешен. Да, они работают в конкурирующих, если так можно выразиться, сферах. Он адвокат, а она – младший следователь, почти готовый начать вести дела самостоятельно. Но какое это имеет значение, когда ты молод, счастлив, а достижения даются так легко? Что может быть более очевидным, чем мысль о всесилии человека? Что может быть более банальным, чем искреннее, почти пошлое счастье?

– Бокал вина… – Муж шепчет это на ухо, зачем-то прикусывая нежную мочку.

Белла смеется. Срочно! Нужно срочно ехать. Жизнь одна, а люди так глупо теряют драгоценное время. Что нам отмерено? Сорок лет активной жизни? Пятьдесят? О, это если очень повезет. Она бы рассчитывала на сорок. В шестьдесят уже пора уходить на покой, а в шестьдесят пять – писать мемуары. Сейчас ей двадцать пять, кажется, что впереди все что только захочешь, но Белла слишком остро чувствовала время.

С раннего детства она торопилась. Вечно куда-то спешила. Спешила учиться, спешила найти идеального мужа, спешила родить дочь, хотя и тут каким-то чудом дотянула до двадцати, спешила строить карьеру, умудряясь сочетать ее с материнством и учебой. Бежала и бежала – и не могла остановиться, как будто любая остановка перекроет кислород, лишит этой волшебной жажды жизни. Бежала она и сейчас. Туда, за пределы дома, на воздух, к Антлантике, к свободе.

– Я хочу увидеть океан.

– Что ты рассмотришь ночью, милая?

– Хотя бы услышать. И Джоди должна услышать. Понимаешь? Океан.

Она мечтала о нем, наверное, всю свою жизнь. Вырвались в отпуск в Штаты. Почему Штаты? Можно было выбрать любой океан и любой берег, но хотелось этот. Хотелось прикоснуться к этой стране, к ее людям, культуре и природе. Наличие дочери не остановило. Девочка была еще недостаточно большая, чтобы развлекать себя самостоятельно, и недостаточно маленькая, чтобы помешать матери перемахнуть Атлантический и очутиться в Майами. Почему бы и не Майами.

Вино было терпким. После вкуса Италии, нежного, пьянящего, все казалось слишком буквальным. Но Белла сделала глоток. Всего один. Или пару. Она никогда не испытывала страсти к алкоголю, он служил скорее символом, чем способом затуманить разум. Но сейчас казалось, что без вина день будет неполным, а радость – фальшивой. Капля живительной влаги, воспетой поэтами, чтобы разгорячить кровь, заставить ее бежать по венам, а тебя – дышать полной грудью, как никогда раньше не дышал.

Майк отобрал у жены бокал и залпом выпил. По рыжеватой бороде скатилась алая капля. Белла, качнувшись, собрала ее губами. Поцеловала мужа в подбородок и зажмурилась.

Так хорошо было. Так хорошо.

Она прикрыла глаза и спряталась в объятиях мужа. Только перед глазами почему-то все стояла эта капля. Алая капля.

Красное на рыжем.

II

Если ты ждешь момента, чтобы вставить шпильку и заставить человека делать то, что нужно тебе, ты уже проиграл. Каждый раз мне приходилось создавать момент. Да, порой обстоятельства складывались таким образом, что оставалось лишь протянуть руку и схватить за шкирку того или иного человека, который, по моей оценке, смог бы сыграть свою роль в будущем. Но еще чаще приходилось действовать в неизвестности, разбрасывать семена и ждать, пока прорастет. Годами.

Центр обучения гипнозу уже работал. Приходилось перестраховываться, перебирая людей, как породистых животных. Подходит – не подходит. Бракованный – нормальный. В моем мире они всего лишь проводники воли. С ними просто. Учиться шли те, кто мечтал о всевластии. Еще одна уязвимая порода людей. Можно было утешать себя тем, что каждый вышедший из этой школы специалист помогал людям и в целом ликвидировал то зло, которое оставили после себя фашисты и врачи-монстры. Но мне от этого не становилось легче. Тысячи спасенных жизней, к сожалению, не перевешивали миллионы погибших.

Нужно было идти дальше. Набить руку во время обучения. Найти подходы. Труд в лаборатории, возможность учиться у сильных управленцев и ученых сыграли свою роль в моем становлении. В дело пошло все. Для начала пришлось в очередной раз переработать список. На 1975 год там было уже больше сорока имен. Еще не везде были указаны страны или города, не всегда удавалось выяснить место работы или имена новоприобретенных родственников.

Было очевидно, список не конечен, но он по меньшей мере обрел контур. Пришлось свернуть активную деятельность: все, кого можно было легко убрать, уже вычеркнуты. К остальным нужно подходить с предельной системностью, серьезностью и профессионализмом.

А поэтому нужно завести «своих» людей во всех структурах и вернуться к вопросу собственного статуса. С учетом имеющегося бэкграунда выбор профессии практически не стоял. Что касается других людей – пришлось фантазировать, а потом перекладывать фантазии на реальность.

Кто позволит мне добраться до любого?

Психолог. Особенно социальный. Без сомнения! Он является источником информации, он же – центр влияния.

Врач. Помимо психологического здоровья, о котором думает не каждый, есть физическое. Лучше выбирать тех, через кого проходит максимальное количество людей. Терапевты. И – педиатры. О, педиатр царь и бог для многих семей. Измотанные учебой и бешеным графиком, эти люди становятся восприимчивыми.

Полицейский или приближенный к органам. Доступ к делам, уликам, возможность замять уголовное преследование или, напротив, натравить следствие на неугодного. Сложные люди, серьезные, как правило, травмированные, но прошедшие подготовку. На них можно влиять, но осторожно. Как ни странно, с лучшими из них работает только шантаж. Манипуляции – практически нет. А еще их можно просто купить. Но для этого стоит обрести необходимый капитал, которого у меня пока что не было.

А шантаж – идеален. Особенно когда такой человек сам загоняет себя в ситуацию, из которой нет выхода.

А главное что?

Выключить остатки сочувствия. Стыдно признаться, но даже во мне оно иногда просыпается. И даже я могу думать о чужой беде. Особенно когда эта беда спровоцирована самим человеком. Когда он виновен в трагедии.

Знаете, какая точка для манипуляции самая удобная? Это кратчайший вход в психику. Зная его, вы станете властелином жизни и души другого человека. Это сильнее травмы, сильнее обездоленности и одиночества. Это сильнее чувства голода.

Это вина. Нет ничего мощнее вины. Если человек в чем-то виноват, он будет готов умереть, лишь бы вырвать из своего сердца эту боль. Осознание, что он сотворил непоправимое, убивает. А если ошибок несколько?

III

Мир сузился до пульсирующей точки, за пределами которой – пустота. Еще мгновение назад они летели по дороге, горланя песни. Еще мгновение назад они были счастливы, молоды, а впереди лежала бесконечная жизнь. Они были бессмертны и всемогущи. Они жили так, как, пожалуй, никто и никогда не жил. Мгновение назад все имело смысл.

А сейчас мир сузился до пульсирующей точки. Эта точка взрывала сознание. Медленно и неотвратимо навалилась боль, и Арабелла почувствовала, как поднимается тошнота. Кажется, она висела вниз головой на ремнях безопасности. Ох уж эта привычка. Ох уж эта безопасность.

Проклятое вино. Из-за него во рту было мерзко. Так мерзко, что невозможно держать в себе, но она как-то держала. Глаза застилало марево.

Она подергала ремень, удивляясь тишине, затопившей все вокруг. Ничего не было. Вообще ничего больше не существовало, кроме адской боли в голове, в груди, во всем теле. Как будто шок завладел ею выборочно, как будто защитные механизмы организма не справились и боль прорвалась. Прорвалась, хотя не имела никакого права так делать. Она не имела никакого права так делать.

Снова подергала за ремень безопасности и зашипела сквозь зубы.

Поразительно тихо. Ей выбило барабанные перепонки? Она висела вниз головой, и от этого казалось, что кто-то очень веселый и дурной запихал ее на детский аттракцион.

Постойте.

На этой карусели она была не одна. И в машине тоже. Только почему вокруг никого? Почему так тихо? Повернуть голову не удалось. Что-то заклинило в шее, она могла смотреть только в окно, тихонько поскуливая от нарастающей подобно цунами выворачивающей душу боли. Еще не понимала, как больно будет позже.

На ощупь нашла маленький нож. В конце концов, она полицейский и всегда найдет оружие. Любое. Даже то, которое любой уважающей себя коп назовет зубочисткой. Надо перерезать ремень безопасности.

Ага.

И свернуть шею.

Плевать на шею. Долго она так не провисит.

«Помогите».

Попытка освободиться оказалась неудачной. Силы закончились раньше, чем нож справился с ремнем. Тошнота наваливалась с новой силой, становясь сильнее боли. Ночь на юге безлунная, темная. Теплая. Душная. Отвратительная близость океана пугала, как будто тот был живым существом, древним богом, готовым поглотить самоуверенных червяков.

Господи, какая она идиотка.

Ослепительный свет заставил ее зажмуриться. Вспыхнул и тут же исчез. Белла по-прежнему ничего не слышала, но видела. Видела мужские ноги в ботинках, видела фонарик, который теперь жадно выхватывал из темноты остов машины. Кто-то появился перед ней. Лица не разглядеть. Наверное, что-то говорил? Она моргнула пару раз. А потом чужая рука скользнула в салон – стекла все равно давно нет. Попыталась открыть дверь – не вышло.

Все равно.

Плевать.

Она закрыла глаза, позволяя боли ослепить себя. Но чертов мозг работал. Работал, как делал это всегда. Из него выветрились остатки алкоголя, и теперь она ясно понимала, что произошло. Они попали в аварию. Судя по нарушению слуха и боли – она серьезно пострадала. Судя по тому, что никто к ней не прикоснулся, – муж и дочь тоже. Живы ли они?

Господи, лишь бы оказались живы.

Глава одиннадцатая

Любых мер будет недостаточно

I

Париж

– Пап, ну в чем проблема-то? Я уже взрослая девочка, я прекрасно вожу машину. Зачем ты меня ограничиваешь? Это деструктивно и не способствует развитию наших отношений.

– Тебе шестнадцать!

– Вот именно! – Жаклин тряхнула ярко-синими волосами, упрямо настаивая на собственной правоте. Нельзя сказать, что ей надоела опека Кристиана Бальмона, но сейчас, поглощенная собственной, уже почти взрослой, жизнью, она искренне не понимала, почему он упрямится. Ее одноклассники уже водят автомобили! Делают это, не обращая внимания на странные общественные правила. Ну и что, что юна? С учетом пережитого она повзрослее многих.

– Ой, тебя не переспорить.

Кристиан, который читал очередные документы по очередному из многочисленных проектов Бальмонов, поднял голову и посмотрел ей в глаза. Раньше она немедля отвела бы взгляд: смотреть в расплавленное серебро было все равно что в магический колодец, который выпивает из тебя душу. Но сейчас нет. Ее ждали! И от этой встречи, пожалуй, зависела вся жизнь!

– Ты же все равно поступишь так, как решила?

Она кивнула, закусив пухлую нижнюю губу. А потом вспомнила, что в честь свидания накрасила губы – и уж точно смазала помаду. Расстроилась. И разозлилась. А на кого злиться, как не на отца?

Пусть этот Кристиан, как выяснилось, не являлся ее биологическим отцом.

Два года назад один психопат убил ее мать. А мать, которая тоже была не самым уравновешенным на свете человеком, даром что известный психоаналитик, оставила доченьке наследство в виде горькой правды, где рассказывала, как обманула Кристиана Бальмона, выскочив за него замуж будучи беременной. Классика дешевых мелодрам.

Все усугублялось тем, что про настоящего – биологического – отца Анна Перо тоже рассказала. Двух лет не хватило, чтобы усвоить информацию. Они много разговаривали с Кристианом, и Жаклин поняла одно: он родной человек. Он знает ее, она – его. И в целом они прекрасно ладили. За исключением моментов, когда он не давал ей свой «Порше». А тот, другой, ее пугал. Волновал. Восхищал. И одновременно бесил.

– Ты же знаешь, – сказала она, смягчившись.

И сама себе удивилась. Минуту назад Жаклин влетела в кабинет отца, требуя отдать ключи от машины. А сейчас, вспомнив то, что они вместе пережили, забыла про собственный гнев.

– Я не могу дать тебе машину. Только с водителем.

– Третий лишний!

Кристиан вздохнул. Закрыл папку с документами, небрежно положил ее на стол и поднял голову, приготовившись слушать. Но Жаклин не спешила говорить. Она села в мягкое кресло напротив стола, положила ногу на ногу и спокойно встретила отцовский взгляд.

– Что ты предлагаешь? – мягко спросил Бальмон.

– Заглянуть в мой паспорт, убедиться, что мне шестнадцать, дать ключи и взять обещание не царапать машину и никого не сбивать.

– Такие обещания не работают.

– Пап, любые обещания не работают, даже брачные клятвы… ой, прости.

Он качнул головой – мол, все в порядке, но она-то знала, что, как всегда, сморозила лишнего. Стало стыдно. Она знала, что мать изменяла ему, знала, что для Анны выше всего была она сама, ее наслаждение и власть над другими людьми. Жаклин знала о родителях больше, чем стоит детям. И намного больше, чем стоит знать в шестнадцать лет. С момента смерти матери она штудировала учебники по психологии и труды по психоанализу. Пошла в терапию. Пыталась понять мать. И себя. И отца. Почему он терпел? Почему после развода так долго был один? Почему смог посмотреть в сторону другой женщины только после смерти Анны? И почему она сама, Жаклин, так любит его? И так не любит ее?

Девушка накрутила прядку волос на палец с длинным серебристым ногтем.

– Пап, я влюбилась, – наконец выдала она. – Он слегка старше. Мы познакомились в Сорбонне, когда я приходила на день открытых дверей. Он учится на психиатра. Я просто хочу, чтобы свидание прошло идеально.

– Возьми такси.

Она вспыхнула.

– Это все, что тебя волнует? Я тут душу изливаю…

– Ты не изливаешь душу. Ты мной манипулируешь.

Она снова закусила губу.

– Я хотела…

– Показать пареньку то, что в семье водятся деньжата, и тем самым создать идеальные условия для того, чтобы у него не было ни малейшего желания разбираться в том, какая ты есть? Чтобы он видел блеск монет и перспектив, а не тебя саму? Психиатр из Сорбонны. Прекрасно, милая. Он знает, что ты – Бальмон?

Жаклин помрачнела.

– А можно сменить фамилию?

– Если ты решишь – ради бога.

Он не стал продолжать фразу. И не нужно было, Жаклин прекрасно все додумала сама: «Если ты решишь стать Жаклин Грин, я пойму», – сообщил Кристиан в ее воображении. И от этой воображаемой реплики стало так мерзко, что она подскочила.

– Он не такой.

Кристиан спокойно смотрел на нее, хотя по всем законам жанра должен был отвернуться. Ему следовало извиниться! Вспомнить, что у нее, вообще-то, тоже есть чувства! И она не ее мать.

Совсем.

Волосы – синие.

И она никогда не стала бы изменять своему избраннику. И избранник должен быть идеален. А этот студент из Сорбонны так хорош. В нем ей нравилось буквально все. Чувства, которые он пробуждал, не шли ни в какое сравнение с давней глупой девичьей влюбленностью в ассистента матери.

Жаклин прикрыла глаза.

– Ладно. Пусть будет такси. Вернемся к этому разговору, когда ты соизволишь понять, что я выросла.

– Хорошего вечера, милая.

– Люблю тебя, пап.

II

Отношения с Жаклин строились непросто. Кристиан никогда не думал, что останется наедине с дочерью, с которой общался урывками даже во время брака. Он был нацелен на семейный бизнес, на десятки процессов, которые замыкались на нем и лишали возможности проводить время с семьей. Бывшая жена тоже не стала образцовой матерью. Но во всем этом треше, невзирая на одиночество, Жаклин… выросла. И если быть откровенным, Бальмон гордился ею. Ее успехами в школе и на подготовительных курсах. Ее творчеством, ее мышлением. Всем, что он не мог приписать себе в качестве заслуг родителя. Но всем тем, из чего была соткана та, которую он считал дочерью, несмотря на то, что в ней не было ни капли его крови.

Ирония судьбы заключалась в том, что Бальмоны всегда трепетно относились к вопросу наследования. Никто не мог предположить, что из огромной семьи в итоге останется… только он. И Жаклин.

Отложив документы, которые требовали его внимания в связи с реорганизацией крупного санатория, принадлежавшего семье, Кристиан встал и посмотрел в окно. Они жили теперь в пригороде Парижа. После смерти Анны, поговорив с Жаклин, Бальмон решил поменять все. Недвижимость в Марселе, у моря, продали, перебрались поближе к столице. Дочь поступала в Сорбонну, Кристиан и без того мотался по стране чуть ли не еженедельно. Стало легче. И сложнее.

Глубоко задумавшись, Бальмон не сразу заметил, что его телефон ожил. Аппарат заелозил по столу, привлекая к себе внимание неприятным дребезжанием. Кристиан подошел к столу, взглянул на экран и недоуменно нахмурился.

Звонок этого человека ничего приятного не сулил.

– Добрый вечер, Кристиан.

– Здравствуйте, детектив, чем обязан?

Грин помолчал пару мгновений, видимо, осмысливая холодный прием. А Бальмон ждал, пока биологический отец его дочери найдет нужные слова. Нет, никакой неприязни не было. Даже ревности. Только тупое чувство, отдаленно напоминающее раздражение. Грин оказался прекрасным специалистом и, наверное, был неплохим человеком. Но Кристиан с высоты своего возраста, положения и опыта предпочитал держаться подальше от людей этой профессии.

– Уже агент, – неожиданно миролюбиво произнес Аксель. – И, к сожалению, дело не требует проволочек. Вам нужно взять Жаклин и немедленно выехать в Треверберг.

– Не понял.

Кристиан медленно сел. Ему не нравился тон, которым Грин произнес следующую фразу. Слишком серьезный, слишком категоричный и одновременно вкрадчивый. Так говорит только человек, который уверен в собственной правоте на все сто процентов.

– Есть основания предполагать, что вам и вашей дочери грозит опасность. Во Франции мы не сможем обеспечить защиту. Здесь – сможем.

– Агент Грин, вы…

– Анна – не случайная жертва маньяка. Тот, кто ее убил, был подвергнут психологическому воздействию. Родители и брат Анны также умерли при непрозрачных обстоятельствах.

– Авария…

– Аварию подстроили. Это связано с научной деятельностью деда Анны во время войны. У меня на руках длинный список имен. Ваша фамилия там тоже есть, Кристиан. Вы можете мне не доверять, но обязаны поверить. Ради Жаклин.

Кристиана прострелило. «Ради Жаклин». Это подло.

– Я поговорю с ней, когда вернется. У нее учеба, дела, первая влюбленность.

– Нет времени ждать ее возвращения. – В голосе Акселя зазвенело напряжение такой силы, что Бальмон задохнулся, как будто кто-то ударил его в солнечное сплетение. – Берите машину и езжайте за ней. И сразу в самолет. Вы же слышали, что у нас наконец открыли аэропорт?

– Вы преувеличиваете.

– Они добрались до Эрика Туттона. Вынесли половину вашей семьи. Вы никогда не задумывались, почему ваши родственники то и дело попадают в странные ситуации, которые неминуемо приводят к смерти? То приступ при здоровом сердце. То авария. То несчастный случай на производстве. То еще что-то. Невинное, недоказуемое. Чья-то халатность. Только вот все это звенья одной цепи. Кристиан. Пожалуйста, не тратьте время на споры. Вы уверены в том человеке, с которым сейчас находится Жаклин?

Стало больно. И стыдно.

– Не уверен.

– Тогда заберите ее оттуда. У нее есть телефон? Вы знаете, где она?

– Собиралась в любимую кофейню.

– Вы сможете ее найти?

Если не ответит на звонок, что делать? Отследить телефон? У семьи были нужные знакомые для подобных вопросов. Сможет ли он ее найти? Конечно. Не будет ли слишком поздно? Кажется, Грин залез к нему в подкорку. Бальмон всерьез начал беспокоиться. Вернее, продолжил, потому что он переживал и до того, как дочь уехала. Сколько прошло времени? Час? Два? Она не писала и не звонила. Хотя и не должна. Ей шестнадцать, она с парнем.

Боже, только бы она знала что-то про контрацепцию. Рассказывала ли ей что-нибудь Анна?

Кристиан запустил пальцы в волосы и криво улыбнулся, удивляясь сам себе. Он должен думать не об этом.

– Я найду ее. Надеюсь, вы ошибаетесь.

Почему-то мысль о том, что кто-то истребляет его род, не тронула. Как будто так и должно быть. Настолько абсурдно, что сложно поверить. И одновременно так естественно, что по-другому думать и не получается. В голове начали занимать свои места мельчайшие детали, которые раньше мешали принять картинку. Странности судебной экспертизы, странности материалов вскрытия, мелкие нестыковки, которым не было объяснения.

Подлец.

Грин знал, что сказать, чтобы Кристиан его услышал.

– Я не ошибаюсь, – спокойно произнес Аксель, вколачивая в его душу последний ржавый гвоздь. И где их натаскивают на ведение переговоров? Это уже даже не допрос. – Вам пришлют билеты на самолет. В аэропорту ждите меня. Ни с кем не разговаривайте.

– Это излишние…

– Поверьте. Любых мер будет недостаточно. Ваш самолет через три часа, поспешите.

III

Парня звали Ален, ему было девятнадцать, и он действительно учился в Сорбонне. По крайней мере, никаких поводов сомневаться в своей принадлежности к прославленному учреждению он не давал. Ален сообщил, что поступил в университет со второго раза, но говорил об этом так просто и с таким юмором, что не поверить было невозможно. Почему со второго? Провалил экзамен, а потом год работал в психиатрической лечебнице уборщиком, чтобы проникнуться духом этого места. Не передумал ли после этого становиться врачом-психиатром? Нет, конечно, наоборот, укрепился в своем желании. Ведь нет ничего интереснее, чем сломанная человеческая психика.

Холодность вкупе с живой любознательностью придавала ему совершенно особенный демонический вид. Он казался взрослым и зрелым. Невысокий, пониже отца, но статный и изящный, даже худой, Ален был очаровательно нервным. Он казался таким глубоким, что даже Жаклин, привыкшая к тому, что с детства ее окружали неординарные люди, разглядела в его изломе свою особенную бездну, в которую хотелось заглянуть. К тому же она была уверена, что способна «вылечить» любого. Как будто она должна была миру отдать то, что забрала мать.

Анна поглощала людей. Жаклин считала, что должна стать опорой и поддержкой для других, не вполне отдавая себе отчета в том, что ни одна мать Тереза в этом мире еще счастлива не была, а люди до безобразия жестоки в своем стремлении присосаться к чужой энергии. В шестнадцать ты об этом не думаешь. В шестнадцать ты ловишь аромат парфюма, примечаешь мелкие особенности походки и мимики, откликаешься на фразы, в которых находишь собственное отражение, и наивно считаешь, что вот с этим человеком ты точно проведешь всю свою жизнь. Впрочем, о жизни Жаклин не думала. Она смутно представляла, что такое постоянные отношения, зато очень хорошо видела, что такое страсть. И этой страсти ей хотелось, пусть еще пока по-девичьи, хотя ее детство и отрочество было отравлено влиянием матери.

Ален же на откровенные сигналы, яркий макияж и невербалку не реагировал. Он поддерживал разговор, постоянно приглашал Жаклин погулять, но ни разу не пытался поцеловать. И почти не обнимал. Только при встрече и прощании, не удерживая ее близ себя дольше, чем того требовал пресловутый подростковый этикет.

Может, она для него всего лишь девчонка?

После разговора с отцом Жаклин шла на свидание как на каторгу. Ее терзали сомнения. Может, она не подходит ему? Ну, совсем не подходит. Она мелкая, еще нескладная. За ней бегают все парни из школы, но школа и университет – разные миры. Может, у него кто-то есть? Или он из тех, кто ставит учебу превыше всего?

К моменту, когда Жаклин добралась до кафе, она решила, что сегодня его поцелует. Самое страшное, что случится, – он разозлится и уйдет. Ну, лучше сейчас, чем потом?

Нет. Лучше никогда, чем когда-нибудь.

Снова закусив губу, она вошла в кафешку. Ален сидел за их столиком. Да, у них появился самый настоящий «свой» столик. Место, где он впервые подошел к ней вне университета. Она читала Кенберга, он пришел с учебником по психиатрии. И просто сел напротив, не спросив разрешения. Это случилось через пару дней после мероприятий в Сорбонне.

Давно она так не радовалась, как в тот момент. И хотелось вернуть это ощущение всемогущества, сделать что-то еще очень резкое – и снова окунуться в иррациональное счастье, неотличимое от эйфории. От одной мысли о том, что она собиралась сделать, краска бросилась в лицо, и Жаклин улыбнулась, ловя его взгляд.

Увидев девушку, Ален приветственно поднял руку.

– Я заказал тебе зеленый чай с жасмином. И эклер.

– Почему не кофе? – притворно возмутилась она, наклонившись, чтобы поцеловать его в щеку. Губы кольнула легкая щетина, Ален не отстранился.

В нем как будто что-то изменилось.

– Потому что вечер. Собралась ураганить до утра?

– В одиночку это невесело.

Она села за стол, бросила рюкзак рядом и заглянула в глаза Алену.

– Кто сказал, что в одиночку? – Он изогнул бровь. – Но все равно не рекомендую. Кофе в больших количествах вредит психике.

– Включился доктор. Ты пока еще студент!

Она буркнула эту фразу, хотя по-настоящему злиться не могла. Что-то в его новой заботе заставляло сердце сжиматься от удовольствия. Это было особенное чувство. Новое. Жаклин хотелось понежиться в нем еще чуть-чуть.

Ален склонил голову набок по-птичьи, глядя на нее прищуренным глазами; по его взгляду было решительно невозможно прочесть, о чем думает парень. Медовые глаза пьянили и обволакивали, Жаклин сделала пару глотков чая и почувствовала, что уплывает. Нет, не физически.

Наверное, сегодня действительно все получится. Получится прояснить.

Ей шестнадцать. Возраст согласия. Даже юристы по всему миру считают, что это уже не детство. Это уже юность. А юность создана для того, чтобы набивать шишки. А еще для того, чтобы пробовать новое. Чтобы жить! Она и жила. Как умела.

Еще глоток.

Эклер оказался волшебным. Настолько нежный и вкусный, что она зажмурилась, как котенок. И пришла в себя, только услышав тихий смех.

– Какая ты еще девчонка все-таки.

– На себя посмотри, юнец.

«Юнец» расхохотался. Да что с ним? Ален выглядел так, как будто все это время скрывал от нее свою истинную сущность, а теперь проявился. И этот новый парень ее даже пугал. Куда делся милый интроверт? Откуда в нем столько уверенности? Сколько они не виделись? Дней десять, кажется. Он уезжал куда-то с родителями. И вот вернулся. И все это во время учебного года. Отчаянный малый!

– Хочу пригласить тебя кое-куда.

Ален заглянул ей в глаза, и Жаклин потеряла дар речи. Внутри поднялась горячая волна, и девушка вцепилась в чашку, чтобы хоть как-то стабилизироваться.

– Куда?

– Секрет. – Он улыбнулся. – Тебе понравится. Обещаю.

IV

– Они ушли минут сорок назад.

Администратор кафе боялась смотреть ему в глаза, но Кристиан не отступал.

– Куда?

– Месье, я не могу ответить на этот вопрос.

Девчонке было лет двадцать. Только «двадцать» у каждого свое. У нее оно равносильно «это моя первая работа, месье, пожалуйста, не кричите на меня, на меня и так все время орут дома».

– Подробно опишите все, что помните.

– Они просидели примерно час, – монотонно заговорила она, глядя в одну точку, расположенную за его правым плечом. – Оставили чаевые. Два с половиной евро. Брали чай, кофе и эклеры. Сначала пришел парень. Чуть повыше меня, пониже вас. Глаза карие, волосы каштановые. Одет в джинсы и лонгслив. Выглядит как студент. У нее синие волосы. Были довольные оба. Парочка как парочка.

Последний тезис прозвучал обиженно. Девчонка явно была одинока и нуждалась во внимании, поэтому свидание Жаклин с неизвестным шатеном ее взволновало. Кристиан посмотрел на администратора внимательнее, будто пытаясь оценить, способна ли она на ложь из зависти? Скрыть детали инстинктивно, чтобы заставить снова прийти к ней с новым витком распросов? Вряд ли.

– Ничего необычного? – негромко просил он, не отводя глаз, и она наконец подняла на него взгляд и тут же застыла, будто очутилась под гипнозом.

Кристиан обратил внимание на то, что у нее красивые глаза. Карие с золотыми искорками. А кожа светлая, усыпанная чуть заметными веснушками. В другой ситуации он бы обязательно ей улыбнулся, но сейчас смотрел строго. А она тушевалась под его взглядом. Как тушевались все.

– Ну, – протянула девушка, – я тут работаю полгода, частенько их вижу. Всегда сидят за одним и тем же столиком, мило разговаривают. Ничего такого. Что-то случилось, месье?

– Пока нет. Комиссар, – обратился Кристиан к застывшему в двух шагах Доминику Клоне, его давнему другу, который всю жизнь положил на службу в комиссариате.

Доминик подошел к нему и молча уставился на девушку-администратора. Та побледнела.

– Вот моя визитка, – сообщил Клоне. – Если эти подростки появятся в кафе или вы что-то вспомните, позвоните.

Она истерично закивала, да так интенсивно, что Кристиану показалось, что ее голова отлетит в сторону, если не прекратить это немедленно. Бальмон развернулся к комиссару. Тот молча отошел в сторону, сел за свободный стол. Рыжеватые волосы, в которых уже отчетливо была видна седина, лежали неопрятно, но цепкие голубые глаза смотрели внимательно и холодно. Они познакомились в то время, когда Кристиан занимался поиском похищенной из Марселя жены. Назначенный на дело следователь не справлялся, хоть и считался лучшим; после очередной встречи с ним Бальмон не выдержал и ударил кулаком по стене. Вынырнувший из закоулков комиссариата Клоне предложил спуститься в тренировочный зал и отвести душу там, и Кристиан почему-то согласился.

С тех пор они общались. Доминик помог пережить развод и остаться на плаву после смерти Анны. И сейчас, естественно, звонить кому-то другому было глупо. Юрисдикция Грина не распространялась на Францию. И даже если бы и да – он все равно слишком далеко.

Кристиан честно пересказал другу подозрения, не забыв упомянуть, что сам не уверен, но лучше проверить. Доминик неожиданно предложил встретиться. Казалось, дело закончится не самой приятной встречей в кафе или на набережной. Но Жаклин не было. Ни Жаклин, ни ее парня, чьего имени Бальмон не знал. Повторный допрос администратора ни к чему не привел. И теперь Кристиан, который в последнее время сталкивался с криминалом непозволительно часто, не представлял, как правильно поступить.

А вот Доминик выглядел спокойным и уверенным. Чем-то он неуловимо напоминал Грина. Сравнение пришло в голову только сейчас, и Кристиан разозлился. Он упал на неудобный стул напротив друга и прикрыл глаза.

– Ну, рассказывай, – попросил он. – Что мне стоит сделать?

– Ждать.

– Ждать? – Кристиан взглянул на него сквозь пальцы.

Доминик, привыкший к любым взглядам, не отреагировал.

– Ей шестнадцать, она влюблена, – терпеливо пояснил он. – Не обязана отвечать на твои звонки. К тому же прошла всего пара часов. Явится к ночи или утром. Возможно, другим человеком.

– Иногда мне хочется убить тебя, Доминик.

Тот широко улыбнулся.

– Поверь, друг мой, об этом мечтает половина Франции. Но если серьезно, я не могу возбудить дело о пропаже, пока не пройдут хотя бы сутки, а ей шестнадцать. Нет следов борьбы, свидетели ничего подозрительного не заметили. Она предупредила тебя, что идет на свидание. К тому же вы повздорили. То, что она не берет трубку сейчас…

– Позвони ты.

– Незнакомый номер еще хуже. Есть кто-то, кого она уважает и кому не посмеет отказать? С кем точно решит переговорить, если свободна?

Кристиан задумался.

– Ты не понимаешь. Она всегда отвечает на мои звонки. Если…

– Если их слышит.

– Если их слышит. Но есть один человек, кому она точно ответит.

Администратор принесла им по чашке кофе. А Кристиан нехотя достал телефон. Доминик на него больше не смотрел, увлеченный напитком, а Бальмону хотелось разнести кафе. Он готов был выплатить любую компенсацию, лишь бы сбросить напряжение, разрывающее тело и душу. Останавливало только одно: подобной выходкой он нанес бы непоправимый вред репутации семьи, а значит, всем бизнесам и проектам. Резко выдохнув весь воздух через плотно сжатые зубы, он поднес телефон к уху.

Грин ответил на третьем гудке.

– Да, – усталым голосом произнес он.

– У вас есть номер Жаклин?

Акселю понадобилась секунда, чтобы осмыслить вопрос.

– Не знаю. В чем дело?

– Позвоните ей, номер пришлю сообщением.

– Месье Бальмон…

– Просто позвоните.

Он отключился, злясь на себя за слабость, скинул озадаченному агенту контакты дочери и уставился на Доминика. Тот делал вид, что происходящее его никоим образом не касается, и пил свой черный кофе.

Аксель перезвонил через минуту.

– Сначала не взяла, потом абонент недоступен. Вы не хотите мне ничего сказать?

– Одно из двух. Либо она со своим новым парнем и не слышит. Либо у нас проблемы.

Грин ничего не сказал, но Кристиан услышал протяжный вздох. Интересно, они когда-нибудь поговорят о той ситуации, в которой оказались? Конечно. Обязательно поговорят. Когда Жаклин вернется домой, подтвердит, что с ней все хорошо. Они обязательно все прояснят. В конечном счете уж им-то делить нечего. И некого.

– Я понял, – спустя полминуты сказал Грин. – Держите в курсе.

– Мы прилетим на чартере, когда Жаклин найдется.

– Это опасно. Просто держите меня в курсе, с транспортировкой решим. Извините, мне нужно идти.

Он отключился, а Кристиан отложил телефон в сторону и сжал холодными пальцами виски. Пару часов назад он чувствовал себя счастливым человеком. Впервые за много лет его жизнь казалась полноценной. А теперь будто вырвали душу.

– Месье.

Незнакомый голос вырвал Бальмона из черной меланхолии. Он поднял голову. Рядом стоял подросток. На вид – ровесник Жаклин.

– Да?

– Вы спрашиваете про парочку, которая постоянно тусуется у окна? – Он качнул головой в сторону злополучного столика.

– Вам что-то известно, молодой человек? – вступил Доминик.

– Видел их. Девчонка была сегодня какая-то странная, загруженная. А он, наоборот, счастливый. Он обычно задумчивый. Они уехали на его машине. Ну, может, и не его, но он всегда на ней приезжает. Красный «Пежо-307». Номер 1789 LE, последние цифры не помню, но это запомнил.

Да, такое не забыть. Дата Французской революции и первые буквы слов знаменитого слогана «Свобода, равенство, братство».

– Как вас зовут, молодой человек?

– Жюль. Я тут работаю у кафе. Рисую.

– Художник в этом районе редкость, – заметил Доминик.

Парнишка побледнел.

– Вы можете проверить, мсье комиссар, меня тут все знают. Так и знают – как Жюля.

– Когда они уехали?

– Да минут за сорок до вашего приезда. Если бы вы позже появились, я бы не услышал. Уже время идти домой.

Ну хоть какая-то польза от спешки. Просить Доминика пробить красный «Пежо» с запоминающимися номерами не пришлось – тот уже взял задачу в работу. Кристиан сделал глоток кофе и посмотрел в потолок.

Неужели все это происходит на самом деле?

Глава двенадцатая

Какой неприкрытый шантаж

I

Двадцать пять лет назад

– Вам нужно это подписать.

Перед ней положили несколько бумаг, заполненных мелким печатным текстом. Документы. Какие документы? Зачем ей документы? Нет никакого смысла в бумажках, когда за ними отсутствует смысл. Смысла в ее жизни больше не было. Или же его предстояло найти. Пока мозг отказывался усваивать информацию. Ей о чем-то говорили, приносили соболезнования, ее долго допрашивала полиция.

Она отвечала монотонно, в этих ответах не было жизни. И надежды тоже не было. Просто голая информация, неизвестно насколько соотносящаяся с реальностью. В новой реальности не было будущего. В старой остался целый мир. А она застряла на границе, не в силах сделать шаг вперед или назад. Какая причудливая игра судьбы. Если бы это происходило не с ней, выдался бы хороший повод проанализировать, набросать версии.

– Ваша страховка не позволяет нам поддерживать жизнь вашей дочери. У вас семьдесят два часа. Либо нужно заключить договор на соответствующие услуги, либо забирайте дочь, либо мы будем вынуждены отключить аппаратуру.

Какой неприкрытый шантаж.

Почему она до сих пор не в тюрьме? Врачи сказали, что уровень алкоголя в крови недостаточен для того, чтобы ее обвинить. Но она-то знала правду. Она-то знала!

– Я не буду подписывать.

Она сбросила бумаги со стола. Встала, тяжело покачнувшись, и нетвердой походкой направилась прочь из кабинета врача, чьего имени не помнила – и помнить не хотела. Ей срочно нужно было переговорить с мужем, но, к сожалению, она больше никогда не сможет этого сделать.

Ее эйфория обернулась катастрофой.

Ее эйфория уничтожила счастливую семью. Они приехали в отпуск, чтобы наградить себя за тяжелый труд и результаты, которых достигли. А вместо этого…

Арабелла, выйдя на улицу, подставила лицо ослепляющему солнцу. Лучше бы она сгорела. Лучше бы ее оставили висеть вниз головой, а вся машина взлетела на воздух. И не было бы никаких сомнений и боли. Она бы просто исчезла. Ушла бы за Майком. А Джоди…

Слезы брызнули из глаз. И Джоди получила бы возможность просто исчезнуть. А вместо этого она зависла между небом и землей. Ее ангел. Их ангел.

К счастью, тело Майка вывезут из Штатов и вернут домой. Вот где пригодилась карьера, вот где пригодился труд. А с дочерью все сложно. Слишком сложно. Арабелла никогда не разбиралась в медицине, но даже она понимала: сколько денег ни вложить, перевезти девочку в таком состоянии невозможно. Она умрет по дороге. Самолет исключался сразу. Вертолет не перелетит океан. Корабль – долго. В мире не существовало транспорта, который можно адаптировать под подобные задачи.

Они приехали в отпуск. Джоди останется здесь навсегда.

Арабелла опустилась на скамью и уронила голову на руки. Ее душили слезы, но влаги не было. Глаза сухи. Сердце отмирало клетка за клеткой, оставляя за собой лишь одну функцию – перекачивание крови. Чувства, переживания постепенно растворялись в новой реальности. И Белла искренне не понимала, стоит ли вообще прикладывать усилия, чтобы жить.

Шестьдесят пять часов спустя

Просидев у постели дочери два дня, она не выдержала. Ушла в город. Арабелла знала, что не в силах повлиять на дальнейший ход событий. У нее нет денег на авансовый платеж по договору. Она не настолько важна на работе, чтобы заплатили за нее. У нее нет собственности. У мужа тоже. И даже если бы она смогла выплатить больнице хоть что-то, деньги закончились бы через месяц. На что ты пойдешь, чтобы подарить своему ребенку еще месяц?

Наверное, на все. Она и пошла на все. Только местные финансисты посчитали ее неблагонадежным плательщиком: нет гражданства, а доход в другом государстве не настолько велик, чтобы можно было на него рассчитывать при погашении платежей.

Проклятие.

Дрожащей рукой она достала смятую пачку сигарет. Раньше Белла не курила. Слез по-прежнему не было, ей казалось, что теперь из глаз может потечь только кровь. Она убила мужа. Ее дочь умирает из-за нее. Каковы шансы, что она выйдет из комы за оставшиеся семь часов? Конечно, в таких случаях нет никаких гарантий. Но каковы шансы?

Затяжка.

Она запрокинула голову и выдохнула терпкий дым. Шла сюда будто в бреду. Одиноко и далеко. Когда в последний раз она нормально спала? Кажется, это было в прошлой жизни. И не с ней. Та женщина была счастлива и свободна. Эта Арабелла – несчастна и одинока. И виновата. Ох, боже, как она виновата.

– Не оборачивайтесь.

Она вздрогнула и застыла. Кто-то сел на соседнюю лавочку. В лучших традициях шпионских фильмов.

– Счет за содержание вашей дочери в клинике в течение ближайших трех месяцев оплачен. Вы можете поехать домой и похоронить мужа.

Горячая волна пробежала вдоль позвоночника, но Арабелла молчала, неистово кусая губы.

– Если вы не хотите, чтобы этот счет был аннулирован или чтобы последующие платежи не дошли до адресата, слушайте внимательно и неукоснительно исполняйте то, что вам скажут.

– Кто вы?

– Важнее, кто вы. Полицейская из Треверберга, вы строите карьеру. Вы вернетесь в свой город и сделаете все, чтобы на вас обратило внимание Агентство. – Белла тяжело выдохнула. – Да. Агентство. Мы даем вам год. Если через год вы не станете одним из младших сотрудников этой организации, этой встречи не было, платежей не было. И ее тоже не было.

– Кто вы?

– Вы будете сотрудничать?

Она удержалась от жгучего желания повернуться и посмотреть в глаза этому человеку. Судя по голосу, мужчина. Акцент странный, северный. Он не из Майами.

Слетелись. Всем нужен Треверберг. Все хотят пролезть в Агентство. Только праведный гнев был уничтожен жестокой реальностью на корню. Какое ей дело до их мотивов?

За этот шанс она была готова продать даже душу.

– Пока Джоди жива. Да.

II

Пятнадцать лет назад

Люди в коме растут. Это было самое страшное открытие за десять лет, минувших с аварии. Приезжать к дочери раз в полгода и видеть изменения, которых не должно быть. Потому что в сознании матери Джоди осталась все той же маленькой девчонкой. Сейчас она бы стала уже девушкой, бесила родителей первой любовью и плохими отметками, совершала дурацкие ошибки, тихонько плакала по ночам, потому что родители заняты и уделяют ей мало внимания, но утром выходила бы на завтрак высоко задрав нос, ведь она не может показать слабость! Впервые перекрасила бы волосы. А потом еще раз. Появился бы пирсинг, может быть, татуировка – пусть временная. А потом неумолимо настал бы тот день, когда она заявила бы, что поживет у подруги. Или поступит в коллеж и съедет в общежитие, потому что она уже большая.

Джоди молчала, когда Белла прилетала в Штаты и сидела у ее постели, бездумно смотря на мониторы, которые сообщали о стабильности состоянии пациентки. «Пациентки».

С врачами разговоры строились одинаково. За десять лет сменилось три лечащих врача. Повысился чек, который продолжало платить ЦРУ через свои компании-прокладки. Поменялась палата, хотя Джоди, наверное, было плевать, где именно лежать и как поднимается солнце.

«Она придет в себя»?

«Такие случаи бывают».

«Что мы можем сделать?»

«К сожалению, любое вмешательство здесь бессмысленно, ее состояние стабильно, она не реагирует на внешние раздражители».

«Доктор, это вообще жизнь?»

«Пока работают аппараты, она жива. Говорите с ней, вы ее мама, самый близкий человек».

И она говорила. Рассказывала про отца, про работу, про то, что она-таки смогла стать одним из младших агентов, о том, что ей обещали повышение, и о том, как тяжело жить в мире без Майка. О том, как встретила мужчину и впервые подпустила его к себе. О том, как они расстались, потому что он не выдержал конкуренции с фантомом первого мужа. О том, как она впервые убила человека. А потом одергивала себя – не впервые. Первая ее жертва – собственный муж, погибший из-за ее халатности.

Арабелла читала Джоди книги, брала за руку, засыпала, положив голову на постель, смотря, как тело дочери вытягивается, одновременно теряя вес. Мышцы атрофируются.

Сколько лет она еще сможет пролежать?

Какой она будет, когда проснется? Взрослой девушкой с психикой пятилетки? Как развивается психика, когда человек находится в таком состоянии? Существует гипотеза, что люди воспринимают информацию, находясь на самых глубоких слоях, а потом могут ее вспомнить. Слышат родные голоса и понимают то, о чем им рассказывают.

Не рассказывала Арабелла только одно. О том, как продала совесть ради того, чтобы Джоди жила. И сейчас, спустя десять лет, передав ЦРУ данные об операциях Треверберга на Ближнем Востоке, она ловила себя на мысли, что не имеет права. Она не должна была ставить жизнь одного человека превыше целых народов. У нее не существовало иллюзий относительно намерений организации, поймавшей ее в капкан. Но еще вчера вроде можно было соскочить. Ей давали время на раскачку и проникновение, данные просили поверхностные, даже год тюрьмы тут чрезмерное наказание. Но последний доклад – это всё: имена и карты, даты, мощности, намерения. Материал для шантажа, если понадобится. Она своими руками заложила бомбу с часовым механизмом. И теперь сидела у постели дочери, отчаянно цепляясь за ее пальцы, как будто только Джоди могла понять и простить.

Слез не было. Арабелла так и не плакала все десять лет. Душа вопила, обливаясь кровью, но глаза оставались сухими и воспаленными. Вернувшись после аварии, она постепенно поменяла все, с чем соприкасалась: место жительства, фамилию, образ жизни, работу, кажется, даже нутро. Джоди была ее самой большой тайной, болью и виной. И она же стала той чертой, за которую переступать нельзя.

Белла подняла голову и посмотрела на тело, обвитое трубками. Ничего не происходило. Врачи считали, что это хорошо. Белла – что это дает надежду. Как там оно на самом деле?

Погладив руку дочери в последний раз, она встала. В любом случае назад дороги нет. Документы переданы. Счет на следующие полгода оплачен. Что от нее потребуют в следующий раз?

III

Десять лет назад

Агентство расследовало цепочку странных исчезновений наркодилеров, связанных с Ближним Востоком. Арабелла моталась между континентами. Она активно строила карьеру, добивалась успеха и растворялась в расследованиях, до чертиков радуясь, что новый профиль не заставляет ее предавать родину в своей работе с ЦРУ. Она делилась с ними наработками и подходами, иногда – планами операций, крайне редко – данными по целям, если нужно было не спасать, а устранять.

В ответ исправно платили за лечение.

И жизнь вошла в новое русло. Она снова встретила мужчину, закрутился бурный роман. В ее обновленных документах не оказалось ни бывшего мужа, ни дочери, спящей на другом краю Вселенной. А имя Арабеллы обрело вес, уровень допуска повышался. И все, казалось, наладилось, если вообще могло наладиться в подобных условиях.

Новое потрясение принесла командировка в Афины, где была назначена встреча с одним из полевых командиров, возглавивших секретный отряд. Встреча рядовая, обмен информацией. Потом инспекция на базе. Потом – домой. И вроде бы в расписании не осталось окошек, но она умудрилась выбраться в кафе, чтобы выпить крепкий кофе и подумать, глядя на улицы города и людей, которых в это время года было слишком много.

Она не сразу поняла, что происходит, когда за соседний столик опустился мужчина. Лицо незнакомое, фигура тоже. Он сел так, чтобы их стулья оказались совсем близко. Будто случайно, но инстинкты агента сообщили – нет. Не случайно. Мужчина смотрел в сторону и казался безразличным. Обычный прохожий, решивший спрятаться от зноя в тени террасы кафе. Только вот Арабеллу обдало таким холодом, что на мгновение стало трудно дышать, в глазах потемнело.

Магическим образом перед ней оказался непримечательный крафтовый конверт А4. Арабелла протянула руку и отогнула бумажный край. Увидев кусочек фотографии, похолодела.

– Многоуважаемый двойной агент не будет возражать против того, чтобы стать тройным? – чуть насмешливо поговорил мужчина.

Она промолчала. Последние пять лет были слишком спокойными.

Слишком.

IV

Как сломать человека?

Шаг первый. Изучи его лучше, чем себя. Изучи все, вплоть до обстоятельств его рождения, родителей, прадедов. Если надо, составь древо до седьмого колена. Узнай, с кем он рос, спал, кого ненавидел, кем восхищался, какие песни пел и какие книги читал.

Шаг второй. Возьми ватман и нарисуй круги его жизненных сфер. Работа, дом, детский сад или школа, хобби. Люди в этих кругах с обязательным указанием степени близости и функции. Кто мешает его продвижению, кто помогает. Кого этот человек использует как трамплин. А перед кем чувствует вину.

Шаг третий. Наблюдай. Чтобы подобраться к человеку, недоступному для прямого воздействия, запасись терпением. Наблюдай за тем, как он мыслит, чем живет, как ходит на работу и с работы, в каком магазине покупает книги и какой кофе пьет. Ты должен знать его так хорошо, чтобы, очутившись в его теле, смог бы повторить все его действия, повадки, привычки, не вызвав подозрения.

Шаг четвертый. Помнишь про сферы и круги? Введи своих людей так, чтобы цель не поняла, что что-то изменилось. Это забег на месяцы. Не стоит лихачить, у тебя вся жизнь впереди. А если что-то случится с тобой, ты же достаточно разумен, чтобы подготовить последователей?

Шаг пятый. Влияй. Ты знаешь про жертву все. Ты знаешь, что у нее болит, знаешь, чем она живет. Поставь под угрозу то, от чего зависит ее разум, ее душа. Почти любого можно загнать в безвыходное положение. Помни: чем сильнее человек, чем менее он гибок, тем проще его сломать. У основания, без возможности восстановиться.

И самое главное. Твоя задача – делегировать. Никогда не показывайся своей жертве на глаза. Она не должна знать тебя в лицо, не должна подозревать о твоих мотивах. Чтобы сломить истинную цель, тебе надо научиться влиять на других. На тех, чей мотив навредить очевиден.

Иногда мне кажется, что жизнь посмеялась, подсунув мою душу в такую семью, где никогда не считались с человеческой жизнью. Высшей ценностью был земной суд, который осуществляли мы сами. А все, что за пределами этой системы ценностей, растворялось в небытии. Оно было не нужно.

К моменту, когда Арабелла Стич попала в расставленные сети, у меня были десятки учеников. Впрочем, слово «ученик» не вполне отражает суть того, во что превратились эти люди. Они сбросили все запреты, нащупали свой собственный путь и вышли за рамки социума. Да, увы, кто-то из них попался полиции, переходя черту. А потом до меня дошло, что их можно целенаправленно подставлять, подбрасывая улики. Это делали другие марионетки.

Если бы меня спросили, сколько именно людей прошло через курсы повышения квалификации, через мою школу гипноза и через гипнотерапию, я не смог бы ответить. Сотни? Подходы формировались десятки лет. И они работали. Наконец-то работали. К концу восьмидесятых список начал сокращаться более стремительно. Было непозволительно держать у себя эти фамилии, выписанные рукой отца и дополненные моей. Но маленькая слабость – ничто по сравнению с той империей, которую удалось сформировать. В другой ситуации эти люди могли бы свергать правительства. Но они лишь отнимали жизни никчемных существ, которые не имели права на существование.

А мне никогда не хотелось узнавать их ближе, чем требовалось для работы. Другое дело – марионетки. Другое дело – такие, как Арабелла. Люди, связанные со мной на уровне кровеносной системы, лишенные малейшего шанса освободиться.

Это почти возбуждало.

Глава тринадцатая

Другого времени у меня для тебя нет

I

Арабелла курила. Видеть ее такой Акселю было чрезвычайно странно, но он молчал, зная, что агент заговорит сама, когда окажется готова. Она выглядела так, как будто ей только что озвучили смертельный диагноз, но до принятия пока не дошло. От нее буквально веяло бессилием – иссушающим, как пустынный ветер. Почти полностью поседевшие волосы Стич собрала в тугой пучок, на осунувшемся лице залегли глубокие морщины, которых раньше не было. Взгляд потускнел. И даже очки выглядели неопрятно.

Грубая сигарета в тонких пальцах смотрелась как инородное тело, но Арабелла упрямо раз за разом подносила ее к бескровным губам, делала затяжку и, не двигаясь, выпускала дым в воздух, будто выталкивая вместе с ним накопившуюся боль. Грин чувствовал: предстоящий разговор ему не понравится. А также он знал, что у него совершенно нет времени ее слушать. А не слушать не мог. И сделать ничего не мог. Его телефон лежал рядом, Грин ждал звонка от Бальмона, сходя с ума и ругая себя последними словами: позвони он на пару часов раньше, Жаклин и Бальмон уже сидели бы в самолете. А теперь он сам оказался на месте тех несчастных, чьи попытки помочь следствию выглядят малодушно.

Его беспокоило все: судьба Жаклин, потерявшейся где-то под Парижем, судьба Теодоры, которая не оправилась и еще долго не оправится от потрясений и которая – он был точно в этом уверен – и сама находилась в опасности. Он не понимал, откуда будет нанесен следующий удар, не понимал, как выстроить защиту, и сходил с ума, ощущая, что его собственные силы на исходе. Это как слишком долгая засада.

Мастерство снайпера не в том, чтобы точно стрелять, а в том, чтобы долгие часы лежать совершенно неподвижно в максимальной концентрации, ведь есть только один момент, когда можно нанести удар. Но когда ты слишком долго находишься в напряжении, рано или поздно начнешь ошибаться.

Его ошибки традиционно приводят к смертям.

Он больше не мог позволить себе подобной халатности.

– Прежде, чем я тебе все расскажу, – хрипло начала Стич, вырывая его из мрака тревоги, – дай мне слово, что позволишь поговорить с мужем прежде, чем… примешь меры. Что бы ты ни чувствовал, что бы ни решил, ты отпустишь меня, и я уйду из этого кафе.

Он передернул плечами.

– Ты уйдешь, но…

– Но вернусь сама. После того, как поговорю с мужем. Мне незачем бежать и прятаться от тебя. Больше незачем. – Она надолго замолчала, рассматривая окурок в пепельнице. Грин не торопил. Он ждал. Снова вздохнув, Арабелла продолжила: – Мой рассказ снимет все твои вопросы и даже те, которые ты до сих пор не сформулировал. Надеюсь, ты меня поймешь. На прощение не рассчитываю.

– Извини, сейчас не самый лучший момент для душевных бесед.

Она перевела на него мутный взгляд.

– Другого времени у меня для тебя нет, Грин. Выбирай. Или ты слушаешь меня сейчас, или никогда не узнаешь правду.

Он вздернул бровь. Посмотрел на телефон, который не подавал признаков жизни. Активировал экран – пусто. Беззвучно выдохнул сквозь зубы. Выпил кофе и заставил себя расслабленно откинуться на спинку стула.

– Я слушаю.

Ее глаза блеснули за стеклами очков, только вот жизни в этом блеске почти не осталось – он отдавал лихорадкой, последней искрой уходящего смысла.

– Я работала на ЦРУ. Это сотрудничество началось давно. Двадцать пять лет назад. У меня была другая фамилия и другая жизнь. Я совершила ошибку, за которую они меня притянули. Заставили шпионить. Лет пятнадцать все было хорошо. Мне не приходилось передавать ничего, что могло бы навредить Тревербергу. Но потом ситуация изменилась. О моем предательстве узнали. И превратили меня в двойного агента. Много лет я думала, что та, вторая, сторона – это Интерпол. Или КГБ. Или кто-то еще, достаточно могущественный, чтобы играть в пятнашки на мировой арене. Со мной связывались так, как всегда связываются с агентами. Я почти привыкла к двойной, нет, тройной жизни. Но три года назад ЦРУ велели мне включиться в расследование, которое вел ты. А потом – любыми способами сблизиться с Арнольдом.

Она замолчала. Потушила сигарету, взяла новую. Все так же смотрела в окно, как будто там, за мутным стеклом, в городе, залитом дождем, был ответ на единственный вопрос, который ее мучил.

– И мы сблизились. Это было странно с учетом разницы в возрасте и всех прочих вводных, но мы поженились, и я почувствовала себя по-настоящему счастливой. Вряд ли тебе это интересно, но это важно для меня. Я совершила самую популярную и непростительную ошибку агента под прикрытием – позволила себе забыться и посмотреть на Нахмана не как на объект исследований или часть задания, а как на человека. Счастье длилось недолго, потому что я получила второй приказ. Не от ЦРУ. От других. Это я подстроила твою аварию, Аксель.

Он выпрямился так резко, как будто внутри развернулась пружина. Ничего не сказал, даже руки в кулак не сжал. Но замер, изучая ее. Арабелла не меняла позы. Как будто это не она сейчас призналась в том, что, оказывается, не спасла его, а чуть не убила.

– Я, – кивнула Стич с мрачной решимостью. – Я знала, что ты поедешь туда. Я должна была тебя устранить. Или замедлить. Вывести из строя на полгода, пока те, вторые, силы разбираются в хаосе, к которому ты смог приблизиться… но я не смогла. На кону стояло все: моя жизнь, жизнь самого близкого в мире человека, ты. Все перемешалось, и я сделала то, что сделала. Мне нет оправданий. Но дай мне еще немного времени. И, может быть, ты поймешь. Ты хороший слушатель и не задал вопрос, чем таким меня зацепило ЦРУ, что двадцать пять лет своей жизни я продала им… Спасибо. Когда-то у меня была дочь. Из-за меня она впала в кому, когда мы находились в отпуске в Штатах. Ее нельзя перевезти, и нужно было оплачивать больничный уход. Они платили. Я работала. И предание этого сотрудничества огласке означало бы неминуемую смерть для Джоди. Но только сидя у твоей постели, я поняла, что на самом деле она уже умерла. Умерла тогда, двадцать пять лет назад, когда машина перевернулась. Умерла тогда, когда я села за руль, выпив вина. Я тянула ее существование двадцать пять лет, предавая себя, второго человека, которого смогла полюбить, и единственного напарника, с кем смогла сработаться. Она уже умерла. В то время как ты, потерянный в коме, отчаянно боролся за жизнь и рядом с тобой находилась женщина, которая, в свою очередь, из последних сил боролась за тебя. Не знаю, когда именно я поняла, что свернула не на ту дорожку. В тот момент, когда обнаружила тебя без сознания на той проклятой дороге, переломанного, но живого, или тогда, когда увидела, как самая известная стерва Треверберга сидит у твоей постели и поет тебе колыбельные, вытирая слезы. Прости. Я знаю, что ты еще много лет будешь восстанавливаться, а головные боли, скорее всего, никогда не пройдут. Мне нет оправданий. Я действовала исходя из навязанной мечты и давно должна была остановиться. Но не остановилась. Тогда – не смогла.

– Что изменилось? – Он спросил это бесцветным, хриплым голосом. Реагируя на взрыв эмоций, которые привычно пришлось сдержать, голову стянуло мучительной, уже привычной, но все еще невыносимой болью. Но он не позволил себе слабость – поднять руку и коснуться виска. Он сверлил Арабеллу взглядом, не до конца осознавая весь масштаб трагедии. Или понимая? Что, если его начали бы шантажировать жизнью Жаклин? Кого бы он убил ради нее?

Всех?

– Я поняла, кто на самом деле поймал меня на работе на ЦРУ, – продолжила Арабелла. – Поняла, что именно он заставлял меня делать и почему. И поняла, как глубоко увязла. Никто не стоит таких жертв, особенно когда нет шансов. Я наделала слишком много дел, Грин. Намеренно запутывала следствие, не вполне понимая, что на самом деле происходит. К расследованию дела Кукловода меня привлек Клиффорд. Он же настоял, чтобы ты перешел в Агентство. В тот момент у меня не было четких указаний на твой счет. Если бы не он, мне не пришлось бы выбирать и, скорее всего, мы бы тут не сидели. Ты продолжал бы ловить серийных убийц, а я – жить дальше, хотя это нельзя назвать жизнью. Эдриан Клиффорд, твой бывший начальник, вскрыл схему, которую так тщательно прятали на протяжении десятков лет. И даже я не поняла тогда, на что именно он наткнулся. Но потом, когда мне начали поступать приказы об изъятии отдельных улик, я стала догадываться. Последний приказ расставил все по своим местам. Я должна была изъять протокол допроса с убийцей Туттона и сделать все, чтобы ты не взялся за расследование неудавшегося самоубийства Рихтера. Оказывается, все это время, Грин, я работала не на КГБ и не на Интерпол, а всего лишь на Кукловода. Я тормозила следствие, изображая командировки или действительно занимаясь расследованием, но не принося результата. Я понимала, что это путь в один конец. Понимала. Но не могла остановиться.

Между ними повисло тяжелое молчание. Пазл постепенно складывался. Ощущение, что они топчутся на месте, ощущение нехватки информации, хотя на самом деле ее достаточно. И, конечно, понимание, что за авария чуть было не перечеркнула его жизнь. Только вот эмоций не было. Грин словно окаменел, внимательно глядя на женщину, которой так долго учился доверять. Он опять оказался в этом капкане. Осторожный, как никогда, внимательный, профессионал своего дела, он не смог разглядеть предателя в ближнем кругу. Когда же он, черт побери, научится смотреть глубже?

– Ты не ответила на вопрос. Что изменилось?

Арабелла перевела на него взгляд. Совершенно мертвый и пустой.

– Я убила свою дочь. Во второй раз – и уже окончательно. Теперь им нечем меня держать, кроме Арнольда. А он и без того в чертовом списке, я сделала достаточно, чтобы к нему подобрались. И сейчас должна его спасти. Любой ценой.

Аксель медленно откинулся на спинку неудобного кресла, в котором сидел. Замолчал. Арабелла закурила, уткнув безжизненный взгляд в столешницу, на которой остались чуть заметные разводы – официант протер стол кое-как. Пустые чашки из-под кофе, пустая жизнь. Мертвая тишина. И навсегда потерянное доверие.

В этот раз должны победить рационализм и профессионализм.

– Что я могу для тебя сделать? – глухо спросил Грин.

И тогда впервые он увидел, как несгибаемая, волевая Арабелла Стич плачет.

II

Арабелла смотрела в окно машины, несущейся по выделенной трассе, соединяющей Треверберг и Спутник-7. После разговора Грин молча открыл перед ней пассажирскую дверь своего автомобиля, дождался, пока она займет место в салоне, сел сам за руль и выехал за город. О чем он думал, Стич не знала и не хотела лезть в его голову. Достаточно было смены атмосферы. За долгие годы службы и тройной игры она научилась разбираться в людях и чувствовать их на особенном, глубинном уровне. Грин закрылся от нее. На этот раз окончательно.

Он и так не позволял Арабелле вмешиваться в свои мысли и смущать чувства, воспринимая ее в качестве напарницы, но теперь, узнав правду, наверное, он ее возненавидит. Впрочем, она сама ненавидит себя еще больше. Вот уж воистину слаб человек, когда его держат на крючке вины и надежды. Она не знала, кто на самом деле скрывается под маской Кукловода. Установила личности некоторых из тех, кто передавал приказы – каждый раз разные мужчины, разный статус, образ жизни и психотип. И не было в их поведении ничего неестественного. Может, она ошиблась и Кукловод здесь ни при чем?

Может, они ошиблись и Кукловод – это не человек, а организация?

Плевать. На глаза снова навернулись слезы.

С момента, когда она собственной рукой отключила аппарат жизнеобеспечения, прошли сутки. Или меньше? Арабелла пробралась в больницу, прекрасно зная, что, если пойдет по официальному пути, это тут же донесут ЦРУ и ее не выпустят из страны. Поэтому дождалась даты запланированного визита. И вела себя так же, как всегда. Разговаривала с дочерью. Даже не плакала. Показатели сохранялись в своей невозмутимой неизменности, а дочь – не реагировала. Арабелла привычно заснула, положив голову на скрещенные руки, замерев на постели. Но ночью она проснулась. Открыла глаза, огляделась. В последний раз коснулась лица так и не пришедшей в себя, изменившейся до неузнаваемости, не повзрослевшей Джоди и набрала несколько комбинаций на аппаратуре. Аппарат постепенно начал отрубать функции, оставляя ей несколько минут, чтобы покинуть больницу до того, как поступит сигнал лечащему врачу.

Из палаты вышла нарочито медленно, зевая, запустив пальцы в волосы и не сталкиваясь взглядами с медсестрами – как всегда. Села в машину, притормозила у охраны – как всегда. Обменялась с охранником парой фраз. И уехала. Выдержала скорость, но, отъехав на пару миль, вдавила педаль в пол. Она знала эту дорогу лучше тревербергских улочек. Знала, где стоят сотрудники дорожной службы, знала, как обойти камеры, чтобы не привлекать к себе внимание.

До самолета оставался час.

Она успела пройти регистрацию на последней минуте. И только когда шасси оторвались от взлетной полосы, смогла выдохнуть. Внизу краем глаза Арабелла заметила знакомые мигалки. Совпадение? Или ЦРУ опоздали. Прямой рейс до Треверберга – слава всем меценатам во главе с Кеппелом за то, что они довели проект аэропорта до логического завершения. И сразу к Грину.

У ЦРУ длинные руки. Сколько у нее времени до того, как те попытаются отомстить за то, что она сорвалась с крючка? День? Два? Вряд ли больше. О, как они мечтали заполучить наработки по «Алекситимии», уверенные в том, что Нахман все сохранил. И как они разочаруются, узнав, что она самолично уничтожила все, что нашла, прекрасно понимая, какой вред они смогут нанести, приблизившись к этому вирусу.

Ей предстояло рассказать мужу все.

Он был заданием. Потом стал другом. Потом опорой. И, наконец, смыслом жизни. А она чуть не разрушила все, на чем еще держался его мир. Нахман в свои «чуть за семьдесят» казался крепким, но выдержит ли и без того изношенное сердце такие новости? В любом случае она должна. Лучше она. А не они.

А что станет делать Кукловод, Арабелла и думать не хотела. Хотя бы потому, что ЦРУ придерживается конкретных целей и их можно просчитать. А Кукловод оставался внесистемной инстанцией, похожей скорее на отряд карателей.

– Едем в офис Нахмана? – глухо спросил Грин.

– Да.

Ответить он не успел – небрежно брошенный на торпедо телефон зазвонил, и Аксель протянул руку. Слишком резким движением, совершенно ему не свойственным.

– Да. Что у вас?

Она не слышала, что говорил собеседник, но, повернувшись, увидела, как обычно спокойное лицо бывшего детектива окаменело, а губы сжались в тонкую линию.

– Ищите автомобиль, – глухо сказал он. – Вы должны понять, что сейчас счет может идти на часы… Возможно. Но, Кристиан, таких совпадений не бывает.

«Кристиан»?

– Что случилось? – спросила Арабелла, когда Грин швырнул телефон в сторону.

Тот смерил ее холодным взглядом, как будто она больше не имела права с ним даже разговаривать. Но он ответил:

– Жаклин пропала. И у меня есть все основания считать, что Кукловод добрался до нее. Бальмоны связаны с этим делом. Равно как и Перо.

– Черт побери.

– Там я бессилен. Здесь – могу помочь. Поэтому едем к Нахману.

– Я уничтожила все документы по «Алекситимии», он не нужен ЦРУ.

– ЦРУ, может, и не нужен. А вот за Кукловода я не отвечаю. Нахман, скорее всего, должен быть первым в этом чертовом списке.

Арабелла закусила губу. Об этом она не подумала. Подумала обо всем, но не об этом.

Может ли один человек организовать такой беспредел? С каждым мгновением она все больше сомневалась в этом.

III

Жаклин пропала. Действительно пропала. Звонок Бальмона не стал неожиданностью, но внутри что-то оборвалось. Как будто до этого момента оставалась надежда, а теперь – нет. Грин не привык сидеть сложа руки, особенно в такой ситуации, но сейчас оказался связан по рукам и ногам. Он совершенно не знал Парижа, не разбирался в местных правилах и не обладал нужными связями, которые можно поднять, чтобы разыскать дочь. Впервые, наверное, он себя почувствовал так, как десятки и сотни несчастных родителей, которым приходилось сообщать о трагедии, переворачивающей их жизнь. Без возможности восстановиться.

Аксель надеялся, что непоправимого не произошло. Не понимал, когда успел так привязаться к этой девочке, которую видел несколько раз и с которой так и не поговорил о том, кто он для нее на самом деле, потому что – зачем? Какое право он имел вмешиваться в чужую жизнь? Не понимал, как восстанавливаться, если с ней что-то случиться.

Не понимал, что предпринять, и делал ровно то, что и всегда, ровно столько, сколько мог. Вынужденный ждать на КПП, пока оформят необходимые бумажки, он набрал Рихтер. Теодора ответила не сразу.

– Слушаю, – разорвал неприятную тишину ее усталый голос, и Грин понял, что все это время не дышал. Инстинктивно он боялся, что опоздал. Что и тут его встретит тишина или механический голос, который сообщит: абонент временно недоступен. Что Теодора испарилась, до нее добрались, и ей суждено стать лишь очередным портретом в его личной галерее исчезнувших близких, с которыми больше никогда не поговорить.

Думать о том, когда он успел отнести ее к категории близких, не хотелось. Не время.

Он позволил себе неслышно выдохнуть.

– Ты еще в больнице?

– Да. Ты же сказал, что заберешь меня вечером. Жду.

– Карлин рядом? – спросил он.

– Где-то здесь.

– Ты можешь мне кое-что пообещать?

Она замолчала, будто пытаясь осмыслить, чего он опять от нее хочет.

– Наверное. Что?

– Я уехал в Спутник-7. Вернусь через несколько часов. До моего возвращения, пожалуйста, оставайся рядом с Марком. И никому не доверяй, ни с кем не уходи. Вообще ни с кем. Даже если твой собственный отец прикажет. Поняла?

– Ты, наверное, усугубляешь…

– Тео, – мягко прервал он, – пожалуйста. Несколько часов. Дождись меня в больнице.

На этот раз выдохнула она. Но когда снова заговорила, Аксель, к своему удивлению, услышал в ее голосе улыбку.

– Хорошо. Подожду тебя здесь. Вот как раз твой цербер заглянул. Доктор Карлин, – сказала она в сторону, – мне велели держаться подле вас.

– Грин? Можно?

Судя по всему, она передала трубку профайлеру.

– Ты где?

– Долго объяснять. Пообещай, что…

– Я не отойду от нее ни на шаг, – чуть слышно произнес Марк. – Ты будешь в порядке?

– Насколько это возможно. Если к вечеру не выйду на связь, забери Теодору к себе. Не отпускай ее домой. Я не верю никому.

– Хорошо.

Наверное, в другое время Карлин поспорил бы, посмеялся бы над тем, как сгущает краски друг, но сейчас не стал – и Аксель был ему за это благодарен. Он отключился и огляделся. Когда-то в этом помещении он встречался с адвокатом Луи Берне. Когда-то все было таким простым. Расследования, даже страшные, оставались расследованиями. Серийные убийцы – психами-социопатами, которых нужно было только понять. Но сейчас он сталкивался словно с целой теневой армией. Насколько глубоко проник Кукловод? Сколько ветвей у этого дерева?

На пороге появилась Арабелла.

– Нам пора, – сообщила она все тем же холодным тоном.

Грин кивнул. Говорить с ней не хотелось.

Некоторое время спустя

Очутившись на пороге «Нахман Технолоджис», Аксель отогнал все мысли о своих прошлых посещениях этого офиса. Секретарша при виде гостей отступила в тень, молча кивнув на вопрос Арабеллы, на месте ли Арнольд. Видимо, здесь завели новые правила, связанные со Стич. Или произошло что-то еще, но атмосфера в компании была тягостной.

Они вошли в знакомый кабинет. Нахман сидел за столом. Перед ним несколько почему-то пустых папок. Арабелла оступилась, и Грин понял, что именно их сейчас ждет.

Впрочем, это явно лучше, чем если бы они успели к остывающему трупу.

– Здравствуйте, доктор Нахман.

– Детектив? – удивился тот. Поднялся с места и, игнорируя жену, приблизился для рукопожатия.

Нахман не улыбнулся, а в зеленых глазах появился стальной отблеск, свойственный старикам и гениям. Раньше Грин его не замечал или не хотел замечать. Нельзя сказать, что прошлый разговор прошел в дружеской атмосфере. Сейчас повод для встречи еще более тяжелый. Видимо, доктор Арнольд решит, что Грин – типичный горевестник.

Привычно. Печально. Подозрительно.

Хм.

А почему они выбросили Нахмана из списка подозреваемых? По всем критериям он подходил, кроме гипноза. Но кто знает, чему успел обучиться профессор за свои семьдесят с хвостиком лет?

– Агент, – с улыбкой поправил Аксель. – Снова я.

– Не ждал вас.

– Я тоже не планировал вас беспокоить. Но обстоятельства изменились. К сожалению, все мои подозрения подтвердились. Мы присядем?

– Да.

Арнольд нажал пару кнопок на внутреннем телефоне. Все расселись по местам, и в кабинете повисло молчание. Арабелла старательно прятала глаза, видимо, собираясь с духом, а Аксель изучал эту странную пару, думая о том, что, если он когда-нибудь женится, даст себе и ей слово, что в любой ситуации при любом настроении он будет стараться выслушать жену, если она захочет объясниться. И сам постарается объяснять непонятные моменты.

Откровенность. Самое сложное, самое необходимое условие долгих отношений.

– Есть основания полагать, что наш деятельный маньяк метит и в вас. Мы коснулись этой темы в прошлый раз, но сейчас у нас больше информации. Есть доказательства, что он охотится на всех связанных с лабораториями, на всех, кто имеет непосредственное отношение к деятельности города. Убийства начались в пятидесятых. И их что-то подтолкнуло.

– Мы уже говорили об этом, если бы я что-то знал…

– А я сейчас здесь не для того, чтобы вытащить из вас информацию. Я здесь для того, чтобы убедить вас взять жену и уехать.

– Не понял.

Арабелла вскинула на Грина удивленный взгляд, но тот сделал вид, что не заметил.

– Раз вы до сих пор живы, значит, подобраться к вам не так просто, как к остальным. Не знаю, по каким правилам вы выживали, но эти правила работали. Единственную прочную ниточку, которую враг смог нащупать, мы сегодня обрубили. И, поверьте, вам стоит поблагодарить Арабеллу за то, что все документы об «Алекситимии» уничтожены, ведь именно они – то, из-за чего вы чуть было не стали разменной монетой. Вы сможете все обговорить, а я отвечу на все вопросы, если прямо сейчас, никого не предупреждая, вы с Арабеллой возьмете мою машину, минимум вещей, наличку вместо карт и исчезнете. Вы можете уехать в Россию или в любую из стран, находящихся вне зоны воздействия Штатов. Я дам знать, когда возвращение станет безопасным.

– Если в опасности я, то и мои дети.

– Верно.

Нахман отвернулся.

– Я не могу так просто сбежать.

Арабелла, не выдержав напряжения, встала. Грин видел, как дрожат ее руки, понимал, что не имеет права делать то, что сейчас делал. Но к черту! Все – к черту.

– Можете. Если хотите жить.

Нахман горько усмехнулся.

– Я прожил достаточно, чтобы понять, что мелкая борьба за место под солнцем ничего не стоит, если у тебя нет тыла.

Арабелла покачнулась.

– Даже если все кажется безнадежным, тыл есть, – негромко проговорил Грин.

– Вы всегда представлялись мне человеком, лишенным сантиментов.

Аксель посмотрел ученому в глаза.

– Я их и лишен. Но не позволю этому мерзавцу убить еще одного хорошего человека. Вот ключи. – Он бросил связку на стол. – Белла знает, где я оставил машину. – Он встал. – А дальше решение ваше.

– Мою машину вы не возьмете? – усмехнулся Арнольд.

Грин остановился.

– Почему же?

– Аксель, – не выдержала Арабелла. – Зачем?

Он опустил голову, чтобы посмотреть ей в лицо.

– Потому что каждого можно поймать в капкан и заставить совершать ошибки. Потому что ты уже достаточно наказала сама себя, чтобы еще и я принимал в этом участие. Потому что теперь ты неопасна. И потому что ты должна рассказать ему про Джоди.

Слезы брызнули у нее из глаз, а Нахман непонимающе уставился на Грина.

– Рассказать о ком?

– Скажите мне, доктор Нахман, – горько улыбнулся Аксель, стоя в дверях, – на что вы готовы ради своего ребенка?

IV

– Ребенка?

Когда голос мужа прорезал внезапно накатившую тишину, Арабелла, застывшая посреди кабинета, вздрогнула. Она так и стояла, глядя на дверь, закрывшуюся за Грином, пытаясь осознать происходящее. В голове не укладывалось. За свою долгую жизнь она повидала всякое, но чаще люди предпочитали месть здравому смыслу, а то, какую линию поведения выбрал Аксель, сбивало с ног.

Он их отпустил. Обоих. Осталось только понять, согласится ли Нахман на эту щедрость. И проявит он ли толику терпения, пока она будет объяснять, вернее, пока она будет выворачивать перед ним свое грязное белье. «Сначала ты был заданием, а потом полюбила». Какой бред. Ей не двадцать и даже не тридцать, чтобы изъяснятся так тупо. Но других слов у нее для него и для них обоих не было.

Потому что все так и произошло. Как в дешевых сериалах. Она, отгородившаяся от мира, уверенная в себе, привыкшая просчитывать все на сто ходов вперед, оказалась не готова к тому, что кто-то сумеет пробить ее защиту. Эта самоуверенность сыграла с ней дурную шутку, не иначе.

– Он сказал «ребенка»?

Второй вопрос прозвучал тише и одновременно ближе. Арнольд подошел. Она до безумия хотела, чтобы он обнял ее за плечи, но муж не сделал этого. Ему тоже нужны были ответы.

– У тебя правда нет информации по тому, чем занимались лаборатории во времена Второй мировой и позже?

– Ты выбрала не лучшее время, чтобы…

– У меня нет другого времени. – Оглянувшись, она через плечо посмотрела на Нахмана. – Не сегодня, так завтра меня объявят в международный розыск, и все будет кончено. Я не могу исчезнуть и бросить Грина наедине с силами, которые ему никогда не победить. Даже если он найдет голову, это чертова гидра.

– Спутник-7 всегда был закрытым городом. Здесь находилась одна из любимых лабораторий Гиммлера. Я был молод и жил вдали отсюда.

– А твой отец?

– А что отец? Он чудом пережил Освенцим. А потом вернулся в Спутник-7 и взялся за работу.

Освенцим. Арабелла поежилась. Ее родственников тоже сожгла война. Но в другом лагере. Не в таком известном, но не менее чудовищном. В семье не любили об этом вспоминать.

– У меня была дочь.

Она отвела глаза и медленно опустилась в кресло. Из нее будто разом выкачали силы. Теперь на карту брошены последние ресурсы. Как будто раньше это было не так! Она всю жизнь шла по острию. И выигрывала раз за разом, пока не проиграла абсолютно все. Было наивно полагать, что удача останется при ней.

Арнольд молчал. Хотелось, чтобы он задал вопрос. Или фыркнул. Или сказал что-то резкое. Что угодно, лишь бы прорвать эту ледяную плотину. Смотреть ему в глаза было еще страшнее, чем выдерживать взгляд Грина, когда он злился или разочаровывался. Холодный взгляд Нахмана не отрывался от ее лица, и Белле казалось, сейчас он прожжет в ней настоящую дыру. Так было бы лучше. Она бы приняла такую смерть без сомнений и сожалений. Но ей предстояло убить себя самостоятельно – отчаянной правдой, которая слово за словом сдирала кожу с окровавленной души.

– Давно. Очень давно. Если бы я была хорошей матерью, ей сейчас оказалось бы за тридцать и она была бы счастлива и успешна. Но я плохая мать. Когда Джоди исполнилось пять лет, мы с мужем поехали в Штаты. В отпуск. Его повышение, ее день рождения, у меня заканчивался тогда до глупости важный этап на работе. Я выпила, не справилась с управлением, убила собственного мужа и покалечила дочь. Она впала в кому. Следующие двадцать пять лет я была настолько наивна, что верила, что дорогостоящее лечение ее вытащит. Поняла, что не вытащит, только сейчас.

– Что ты на самом деле хочешь сказать?

Его голос прозвучал ровно. Нахман опустился в кресло рядом и неожиданно коснулся ее холодных пальцев. Он был готов слушать. Боги! Горло сдавило. Арабелла сжала его сухую руку и продолжила рассказ. Медленно, неторопливо, выворачивая саму себя непривычной откровенностью, она рассказала ему все, заново проживая весь ужас тройной игры, постоянный страх разоблачения, боль матери, которая виновата в почти что смерти ребенка, боль жены, которая убила своего мужа и теперь не имела права на счастье и сторонилась отношений – до появления Арнольда.

Когда рассказ приблизился к получению приказа втереться в доверие к известному ученому Спутника-7, она отвела глаза, а потом резко вскинула голову и выдала все как есть, не пытаясь себя оправдать. Рука Нахмана дрогнула в ее пальцах. Но он не отстранился.

– Я уничтожила твои документы перед вылетом. Знаю, что копии у тебя нет, знаю, что перепрятать их невозможно. Один сожженный листок с запиской от себя передала агенту. Теперь те, кто направил меня к тебе, проинформированы, что доступа к «Алекситимии» у них нет. Так что попытаются купить тебя. Или кого-то из сотрудников лаборатории.

– Неоправданный риск.

– Я не знаю, кто еще охотится на тебя, Арнольд. Я делала что могла, даже если это было глупо. Ты можешь ненавидеть меня после всего, но, прошу, послушай Грина. Уезжай.

– Ненавидеть? – задумчиво переспросил он и мягко высвободил руку. Провел пальцами по волосам, укладывая жесткие из-за седины пряди. – Белла, я любил в жизни дважды. Одна женщина исчезла, оставив после себя пустоту, – и я тридцать пять лет считал, что она меня предала. А вторую я просто не отпущу.

Она подскочила, как девчонка, перебралась к нему на колени и замерла, спрятав лицо у шеи и вдыхая родной аромат. Слез больше не было, их вообще не осталось, но она плакала без них. Мелко вздрагивая, держась за него и не понимая, чем заслужила этого человека.

– Я отправлю Грину все, что найду. И сделаем, как ты хочешь. Полагаю, мы теперь прячемся от ЦРУ?

– И не только от них. Это оказалось бы слишком просто.

Глава четырнадцатая

Я не слушал – зря не слушал

I

Кто сказал, что смерть – достойное наказание за ошибки и преступления? Мне всегда казалось, что цель, которую отец заставил меня впитать с младенчества, заключалась в истреблении. Но на самом деле возмездие – это не уничтожение. Возмездие – это бумеранг. Люди, которые виновны в страданиях десятков, сотен и даже тысяч, должны не просто умереть. Это оказалось бы слишком просто. Что такое смерть? Банальный рубеж. И даже если смерть мучительная, рано или поздно приходит избавление. Люди не понимают, что это наказание. А значит, сам процесс теряет смысл.

Тактику пришлось менять неожиданно. И именно в тот момент, когда осознание уничтожило удовлетворение от всего пройденного пути. Чертова заметка в газете о случайной смерти очередного ублюдка.

Случайной смерти. Несчастный случай, черт побери.

Этот человек не понял, что с ним произошло. Он не осознал даже, что умирает. Его просто отключило от реальности.

Какое это возмездие? О, отец, прости. Чудовищная ошибка. Десятки запущенных марионеток, бомб с часовым механизмом – и все зря. Моя система требовала основательной реконструкции. Нет, школу закрывать не придется. Придется менять подход. Влияя на людей, закладывать не только разрешение на убийство, но и разрешение на уничтожение. Не физическое, нет, психологическое. Нужно разрушить жизнь человека, чтобы он страдал. И только тогда, когда он дойдет до предельной точки, можно его убить. Или он сделает это за тебя, ведь потеря смысла страшна.

Афины. Почему тревербергские убийцы-ученые так любят этот город? Устраивают здесь сходки, бегут сюда от семей, чтобы оторваться, купаясь в средиземноморском колорите. С некоторыми из них придется взаимодействовать лично, но бояться мне нечего. Мой статус уже соответствует, последние двадцать лет прошли не зря. Или тридцать? Какая, к черту, разница. Имеют значение только путь и список.

Что же делать с марионетками? Гипноз – штука управляемая, но не до конца. Обычно закладывается четкий механизм, триггер, после которого человек начинает отыгрывать заданный сценарий. У каждой марионетки триггер свой. Я все их помню и использую – естественно, активацию провожу не лично. Для этого есть помощники и даже дешевая рабочая сила, на которую не нужно влиять, она и так за копейку готова на все что угодно. Вероятность случайной активации триггера сохраняется, но что ж, значит, сделаем этот мир чуточку чище и без привязи к Нюрнбергскому процессу, так?

Хо, когда-нибудь про меня могут написать книгу. «Как создать армию из серийных убийц, манипуляторов, мелких мошенников, оставаясь в тени». Если бы мне пришлось выбирать кумира, это, пожалуй, был кардинал Ришелье. Я в восторге от его методов управления. Эффективен, безжалостен, в тени короля, но на самом деле впереди всех. Лучший способ спрятаться – оставаться на виду. Поэтому в Афинах нужно играть лично. Открыто. Знакомиться с ними, впитывать их мир. Ведь следующая остановка – Треверберг. Подготовительный этап закончен, пришло время переходить к кульминации. Будут смерти. Будут слезы. Будет отчаяние.

И в самом конце, когда список закончится, закончусь и я.

Ведь потеря смысла жизни – это…

II

Доктор Аурелия Баррон сидела напротив Дональда Рихтера в специально принесенном персоналом удобном кресле и молчала. Молчал и Дональд. Они были знакомы давно, их связывали деловые отношения, но другого специалиста, подобного ей, в городе не нашлось. А разовый диалог – еще не терапия, так что правилами кодекса психоаналитиков можно поступиться ради конечной цели.

Игра в гляделки продолжалась минут пятнадцать. За это время они обменялись приветствиями, и все. Аурелия не задавала темпа разговора, Дональд не спешил говорить. Но и глаз не отводил, будто искал ответы в ее непроницаемом лице, чтобы понять, какую эмоцию демонстрировать. Рихтер сложный человек, глубоко травмированный и несчастный, завязанный на поведении других. Он не всегда мог справиться с внутренним хаосом, поэтому от внешнего мира требовал безупречности. В идеальности, даже мертвой, он чувствовал себя в безопасности. Но сейчас слишком многое пошло не так. Хаос вырвался наружу, лишив его почвы под ногами.

Мог ли он покончить с собой? Безусловно. При одном условии: если кто-то его подтолкнул. Не обстоятельства, а кто-то. Как и кто мог заложить в этого человека программу на самоуничтожение, доктор Баррон-Карлин не знала. Но это и не ее работа – гадать. Ее задача – наблюдать. И то, что она видела, вполне укладывалось в клиническую картину депрессии, задушенной долгом и социальными масками.

Погружение в транс – своеобразная магия. Звуки, движения, фиксация на определенном объекте. Сейчас ей не нужны были дешевые атрибуты из фильмов. Поймав взгляд Дональда, она уже им управляла. Аурелия заговорила, погружая его в состояние между сном и явью, а Рихтер был не против. За минувшие пятнадцать минут он расслабился и достаточно свыкся как с ее присутствием, так и с тем, что им предстояло пройти. Интересно, что именно сказал ему Грин?

Агент сделал часть работы. У него есть талант.

Нужно было вернуться в тот момент, когда Дональд принял решение покинуть концерт, и шаг за шагом воссоздать весь его вечер, параллельно ища поставленные другим гипнотизером заплатки, если они имеются.

– Где вы, Дональд?

– В клубе. Моя дочь выделывается на сцене.

– Что вы чувствуете?

– Я злюсь. – Его голос стал глухим.

– Это точно злость? Что вы на самом деле чувствуете?

Короткая пауза.

– Злюсь. Потому что не понимаю. Мне больно. Я чувствую, как рушится мир. Когда она приняла решение продать бизнес, я сделал вид, что согласился. Но смог сберечь актив через подставных лиц и компании. Уилл помог. Скрывал, конечно, но скупил половину акций. Поистине мой сын. Но Тео? Я бессилен против ее желания стать публичной шлюхой.

Только колоссальный опыт и профессионализм позволили Аурелии удержать транс и сдержать свои эмоции.

– Почему вы считаете, что карьера певицы – это то же самое, что продажа тела?

– Она продает эмоции за деньги.

– А в бизнесе она обменивала время и мозги на деньги. Так что не так?

– Это… это позор.

– Позор в том, что дочь талантливее всех в вашей семье?

По лицу Дональда скользнула тень, точеные черты исказила мука, но он взял себя в руки.

– Ее мать всегда мечтала петь. Но отказалась от карьеры ради брака со мной. Я не думал, что Теодора решит пойти по ее стопам.

– То есть вы злитесь не на нее, а на себя? За то, что запретили любимой женщине реализоваться так, как она хотела?

Он замолчал. Лишь транс позволял ему говорить почти спокойно, выдержанно. Но интерпретация Аурелии ударила в цель, и Дональду понадобилось несколько долгих мгновений, чтобы прийти в себя. Ох, и почему сильные мужчины чураются психологов? Было бы намного проще, такие вещи осознаются в терапии, пусть и не сразу.

– Наверное.

– Вы покинули концерт? – продолжала она.

– Да. Элла говорила, что не стоит делать поспешных шагов, что нужно дать Тео шанс, но я был слишком взбешен, чтобы прислушаться.

– Что сделала Элла?

– Встала и пошла за мной.

– Вы разговаривали?

– Не помню. Я шел к машине. Велел водителю свалить, сам сел за руль.

– Часто вы так делаете?

– Что? Вожу машину? Я люблю водить машину, я все контролирую. Мне нравится это чувство, когда твое действие мгновенно отражается в реальности.

– Часто вы отсылаете водителя?

Дональд завис. Его лицо приняло удивленное выражение, как будто она спросила какую-то чушь. Аурелия напряглась. На первый взгляд тут не заметно подставы, но что-то явно не так. Он не может лгать под гипнозом. Или может? Или лжет не он, а заложенная программа? Но что такого важного пытаются замаскировать?

– Вполне, – наконец ответил он, как будто разобравшись с внутренними противоречиями. – Я часто сажусь за руль, если злой. Мы уехали.

– «Мы»?

– Я позвал Эллу с собой. Люблю ее. Хотел провести рядом еще немного времени, хотя знал, что она поедет домой, мы договорились об этом изначально. Я высадил ее в центре, чтобы она могла вызвать такси. И через несколько минут мне позвонили. Сообщили, что Билл разбился на автобане. Потом не помню. Кажется, я доехал до особняка. Выгнал управляющего. Поднялся к себе. В тот момент мне казалось, что предчувствие близкого конца – это единственное «настоящее», которому стоит доверять. В последний год я чувствовал, как теряю контроль. Сначала Билл связался с какой-то наркоманкой. Взятками и угрозами удалось ее от него отвадить. Потом у него появилась модель – тут я возражать не стал, модель-шлюха лучше нищебродки-наркоманки. А потом Тео решила продать бизнес – и я даже с ней не поговорил. Мои дети совершали самые ужасные ошибки, и я снова оказался совершенно бессилен. А поделиться происходящим мог только с Эллой. Но у нее никогда не было детей, какой из нее советчик.

– Она давала вам советы по поводу детей?

– Какой из нее советчик? – Взгляд Дональда на мгновение остекленел, но мужчина взял себя в руки, вздохнул и продолжил: – Она удивительно деликатна. Защищала их, когда я считал, что давно пора поговорить с обоими и объяснить, что дальше так продолжаться не может.

– А вы?

– А я не слушал. Зря не слушал. Видимо, не обязательно быть матерью, чтобы хорошо разбираться в проблеме отцов и детей. Мне кажется, она понимала, о чем мне говорила. Она затащила меня на концерт, чтобы я увидел Тео в образе Авироны и понял, почему дочь решила переметнуться. Проблема в том, доктор, что я не понял. Все, что увидел, – это то, как обезумевшая толпа пожирает ее глазами, а она и рада.

– Что вы чувствуете сейчас? – Беседу нужно было заканчивать. Дональд говорил разумно и откровенно, но что-то не давало ей покоя. Нужен еще один сеанс, но сначала стоит подумать, посоветоваться с Марком.

Возможно, она видит то, чего просто нет, потому что отчаянно хочет помочь следствию и прервать цепочку случайностей. Но что именно она видит?

– Хочу обнять Тео. И Эллу. Мне больно. И стыдно.

Он зажмурился. Аурелия помолчала. Задала еще несколько пространных вопросов, вывела мужчину из транса и позвала медсестру, чтобы ему дали снотворное. Рихтер уснул, а Аурелия осталась наедине со своими мыслями.

III

Несмотря на то, что Марк Карлин занимался серийными убийцами уже двадцать лет, каждое дело становилось особенным, когда-то более личным, когда-то более запутанным. После смерти сына он научился абстрагироваться от происходящего, не пропускать материалы дела через себя.

Но сейчас чувствовал, что тщательно выстроенный фундамент дает трещину. Он никогда не относил себя к маньякам контроля, но ощущение полной беспомощности перед странной волей постороннего человека оставалось неприятным. Он не разделял мнение, которое проскользнуло в группе, – мол, преступник не один, это организованная группировка. Марк четко видел, что во главе стоит один человек. Его воля прослеживалась во всем.

Карлин вполне смог бы описать его психологический профиль, только вот круг подозреваемых это не сузит. Главный навык, который удалось приобрести за двадцать лет службы в полиции, сводился к тому, что, оказываясь в тупике, Марк умел отключаться от расследования. Он заставлял себя концентрироваться на простых вещах, погружаясь даже в незначимые моменты, как будто от них зависела жизнь, перенаправляя психическую энергию на другое. Как сейчас, например, просьба Грина оставаться близ Рихтер дала возможность разгрузить голову. Выбросить оттуда Кукловода хотя бы на несколько минут.

Теодора лежала на больничной койке, опираясь спиной на пирамидку из подушек, и читала. То, каким тоном Аксель говорил с Марком, могло свидетельствовать только об одном: он узнал что-то такое, что заставляло его считать, что угроза может исходить от каждого. Если бы на месте Грина был любой другой, Карлин бы посмеялся, и только. Но сейчас он чувствовал постепенно нарастающие напряжение и страх. Страх за Аурелию, которая в эти минуты осталась наедине с Рихтером. Страх за семью Туттонов, которые гарантированно находились в перекрестье прицела неизвестного мстителя, чей путь сопровождали бесконечные трупы и боль. Пожалуй, единственным, за кого Марк не испытывал тревоги, был он сам. Карлин уже отбоялся. Теперь его чувства распространялись на других.

Тео подняла глаза. В свои тридцать с небольшим она была очаровательно свежа и одновременно ощущалась цельно. Не каждый взрослый человек способен на принятие череды серьезных решений, а она, как кажется, вполне справилась с поставленной жизнью задачей. По крайней мере, то, что он о ней знал, подтверждало эту гипотезу. И сейчас в потемневшей синеве ее глаз Карлин видел отблески былой бизнес-вумен, жесткой рукой ведущей свои бизнесы к расцвету. А еще – нежную и хрупкую женщину. Ждал ли он от нее покорности? Конечно нет. Но Грина она послушала. И дала слово дождаться агента в больнице, хотя многие на ее месте бы подняли на смех предупреждение.

Рихтер молчала, и Марк поймал себя на мысли, что ему непросто находиться рядом с ней. Ее внимательный взгляд будто спрашивал, вытаскивая на свет закрытые ото всех чувства, обнажая душу. Такой способностью обладала его жена, и он не ожидал встретить подобное в другой женщине.

– Может быть, вы готовы рассказать о произошедшем еще раз?

Лучший способ вывести собственное нутро из-под удара – натянуть личину профессионала.

– Про то, как нашла отца болтающимся в петле? – с легким смешком спросила Теодора.

Лекарства действовали.

– Про то, что было на концерте. Про то, что чувствуете.

Она помрачнела.

– Был концерт.

– Мы оба знаем, что это не просто концерт.

– Доктор Карлин, кажется, вы не мой психотерапевт.

Она произнесла это с улыбкой, но Марк физически ощутил выставленную границу. Ну конечно, он не ее психотерапевт. Он вообще никого не вел уже много лет, с головой нырнув в профайлинг.

Но лезть в чужую душу безопаснее, чем ковыряться в своей. И поэтому Карлин продолжил с некоторой неуклюжестью, не свойственной ему и в худшие времена.

– Нет. Но Грин мой друг.

Тео мгновенно отвела глаза и снова откинулась на подушки. К бледным щекам прилила кровь, и Теодора закусила губу, сдерживая нервозность. В эти минуты она казалась совсем юной и неопытной девушкой. Впрочем, похоже на правду. Вместо отношений она занималась бизнесом. А самая серьезная в ее жизни связь дублировала то, что она раз за разом переживала с отцом. Самуэль Мун не похож на Рихтера ничем, кроме самого главного: для него на первом месте всегда стоял бизнес. Творчество, которое он превратил в бизнес. И собственное наслаждение, из которого он тоже сделал бизнес. И Теодора стала бы звеном в этой цепочке.

– Знаете, доктор Карлин, – негромко начала она, смотря на свои ступни, обтянутые белыми носками, – я не смогла бы ответить на вопрос, что именно случилось на концерте и почему. Но я могу точно сказать, вам не стоит переживать за агента Грина. Я для него не опасна.

Какой интересный ход мыслей. Опасна – не опасна. Марк почувствовал, как просыпается холодный исследовательский интерес: что на самом деле испытывает эта женщина? Способна ли она на настоящие глубокие чувства или привыкла получать желаемое по мановению руки и не стремится к тому, чтобы прикладывать усилия?

– Не опасна? – Иногда лучший способ узнать правду – спросить. Еще один урок, который пришлось выучить быстро и порой больно: научись задавать вопросы. Порой полезно сбросить маску и дать понять собеседнику, что ты не можешь разобраться в ходе его мыслей.

Глубокий взгляд Теодоры остановился на его лице. По ее губам скользнула улыбка.

– О чем вы беспокоитесь, доктор Карлин?

– Вы хотите откровенного разговора?

– Естественно.

Он подался вперед, на сводя с нее внимательного взгляда.

– Я беспокоюсь за него, потому что знаю, через что ему пришлось пройти. А вы, к сожалению или к счастью, понятия не имеете, как он проживает происходящее.

– Говорите прямо, доктор, мне не шестнадцать. Вы боитесь, что я разобью вашему другу сердце?

Ответить он не успел. Дверь открылась, и на пороге показалась Аурелия. Жена прошла в палату, опустилась на стул между Карлином и Теодорой и вздохнула. Мисс Рихтер тут же переключилась на нее, но Марк видел, как напряженно она сжала руки.

Он переживал за Акселя. Но, кажется, в эту минуту больше переживал за Теодору. Для человека, потерявшего брата и чуть не потерявшего отца, она превосходно держалась. И дело не только в лекарствах.

– Как он?

Теодора спросила это настолько дежурным тоном, что у Марка заныли зубы, а Аурелия подобралась, будто готовясь к следующей сессии.

– С вашим отцом все в порядке. Спит.

– Окей.

Тео взяла книгу, устроилась поудобнее и сделала вид, что читает. Марк посмотрел на жену.

– Грин попросил оставаться здесь, пока он не вернется.

– В этом есть смысл, – неожиданно согласилась Аурелия. – Я не могу сказать наверняка, но скорее всего ваша гипотеза верна. Мисс Рихтер, с кем был близок ваш отец в последнее время? Кому он доверял?

– Мой отец не доверяет никому.

– Любовницы, друзья, партнеры по бизнесу?

Книгу снова пришлось отложить, и синие глаза встретились с внимательным взглядом Аурелии. Карлин наблюдал за женщинами, не вмешиваясь.

– В последнее время новых людей не было, если вы об этом. У отца постоянная команда партнеров.

– А не в последнее время? – спросил Карлин.

– Вы хотите получить список приближенных отца? Поверьте, даже я не знаю всех в лицо. В дела он меня не посвящал. Мы не особо… близки.

Марк и Аурелия переглянулись.

– А как давно вы знакомы со своим продюсером? – внезапно спросила Баррон, снова переводя взгляд на молодую женщину.

Та побледнела.

– Как вернулась в Треверберг после учебы, так и познакомилась. А при чем тут Джерри?

Рея пожала плечами, но не ответила, а Марк задумался. Вот до чего их довел Кукловод. Они начали подозревать всех. Их буквально залили уликами и подозреваемыми, не позволяя в этом хаосе нащупать правильную нить. Намеренно это или случайно получилось у преступника, значения не имело.

– Под подозрением все, – наконец проговорил Карлин. – Знакомые, друзья, родственники.

Теодора фыркнула.

– Грин доходчиво объяснил свою позицию. И поэтому я сижу здесь и жду. Но вы же не думаете, что я буду прятаться вечно?

– А с кем вы сблизились в последнее время?

Рихтер перевела взгляд на Баррон и слегка склонила голову к правому плечу. Волнистые волосы рассыпались, укрывая ее шелковистым водопадом, и Тео задумчиво намотала прядку на палец, видимо, выбирая, как лучше ответить.

– За последнее время – ни с кем.

Разговор прервал звонок. Карлин глянул на экран телефона и взял трубку.

– Ты можешь за мной приехать? – спросил Грин. Его голос прорывался сквозь странные шумы.

– Куда?

– Выезжай в сторону Спутника-7, не ошибешься. До Нахмана добрались.

– А…

– …нет-нет, он жив. А вот его машина не очень.

– Аксель, не темни.

– Подрезали тормоза. Повезло, что дорога пустая и сухая, а я еще помню, что такое тормозить двигателем.

– Твою мать. На хрена ты вообще сел за руль?

Карлин резко встал, не обращая внимания на пристальные взгляды двух женщин.

– Да в порядке я.

– Сиди на месте. Сейчас приедем.

– Черт.

IV

«В порядке» Грин себя не ощущал. Он понимал, что отделался легким испугом, что при другом стечении обстоятельств снова разбился бы и, возможно, даже погиб.

Сухой асфальт. Невысокая скорость, будто он инстинктивно ждал от автомобиля подставы, пустая дорога. Почувствовав, что тормозная система неисправна, Аксель начал сбрасывать, работая двигателем, переключая передачи ниже. Конечно, итоговую остановку пришлось совершить с помощью ближайшего дерева, но премиальный автомобиль Нахмана был оборудован всем необходимым, чтобы спасти человеку жизнь. В итоге Аксель ударился головой, но остался цел.

А вот от капота машины не осталось ничего.

На вопрос «с чего он вдруг решил поиграть в героя», ответа почему-то не находилось. Он оставил свой автомобиль Нахману и взял его, чтобы что? Отвести подозрения? Был уверен, что справится с любой нештатной ситуацией? Ему было плевать? В Спутник-7 такси не вызвать, а ехать до Треверберга долго, ждать служебный транспорт казалось глупым.

Позвонив Карлину, Грин выбрался из автомобиля, без сил прислонился к нему спиной, медленно сполз на землю и замер, уткнувшись взглядом в траву. Столько вопросов. Голова кружилась, но медлить было нельзя, и он снова взялся за телефон. Нахман ответил немедленно.

– Что случилось? – без предисловий спросил ученый.

– Когда вы садились за руль своего автомобиля в последний раз?

– Утром. Я приехал на работу.

– Ничего необычного?

– Нет. В чем дело? Вы разбили мою машину?

– А она чуть не разбила меня. Кто-то повредил тормоза. Важно понять, когда и как он мог это сделать.

– Вот черт.

Арнольд помолчал несколько мгновений, осмысливая полученную информацию. Аксель же потянулся за сигаретой и, откинув голову на дверцу, закурил.

– Есть мысли? – спросил он, как будто речь шла не о жизни и смерти, а о рутинных вещах типа прогноза погоды.

– Конечно, – неожиданно уверенно ответил Нахман. – У нас камеры везде, сейчас запрошу материалы.

– Пришлите их, пожалуйста. Я отправлю адрес дополнительно.

– Хорошо. Вы в порядке?

– Цел. Жду материалы как можно скорее.

Следующий звонок он сделал Николасу Туттону, который не покидал дом, выделенный Агентством. Судя по всему, сбить со следа убийц удалось и можно временно расслабиться, особенно в плане того, что жена Ника Лиза перестала выезжать на работу, осознав наконец угрозу, которая нависла над их семьей.

Человек меняет приоритеты, когда появляются дети. Оставить троих сиротами не хочет ни одна нормальная мать. И в этом ключе амбиции можно отодвинуть.

Новости о том, что совершено покушение на Нахмана, Николас принял спокойно, почти безэмоционально. Сказал, что перезвонит позже, и отключился. Грин положил телефон рядом с собой и прикрыл глаза. Голова раскалывалась, но к этой боли он почти привык. Подташнивало, хотелось лечь, но нужно было дождаться приезда Карлина, экспертов, которых он вызвал из Агентства, чтобы они забрали машину. А потом можно лечь и наконец уснуть.

Мыслей было так много, что он попросту перестал соображать и выпал из реальности, провалившись вглубь себя. Услышав шорох шин, Аксель вздрогнул и с трудом поднял взгляд. Черный седан Карлина осторожно остановился в паре метров от сидевшего прямо на земле Грина. Марк заглушил мотор, но выйти не успел. Распахнулась задняя дверца автомобиля, оттуда вылетела бледная и взъерошенная Теодора. Аксель хотел встать, но она оказалась рядом с ним быстрее. Упала на колени. Заглянула в глаза, балансируя на грани, а потом прижала к себе, запустила пальцы в волосы.

Грин застыл.

Он вдыхал ее аромат, чувствовал жаркое дыхание, порывистые движения, ощущал ее дрожь всем телом. Ее пальцы скользили по его голове, шее, плечам, ощупывая, проверяя, принося неожиданное тепло. И все это было так… правильно.

Аксель расслабился, позволив ей делать все, что она захочет, а потом не без труда поднял руки и обнял ее за талию, прижимая к себе нежно и осторожно. Теодора ничего не говорила. Но когда она отстранилась, он заметил, что ее кофта измазана кровью. Видимо, выражение его лица изменилось – она рассмеялась сквозь слезы, провела подушечками пальцев по его правому виску и показала ему руку:

– Ты разбил голову. Это твоя кровь, не моя.

– Да?

– Грин, ну как, полезная выдалась поездка? – Ехидный вопрос Карлина напомнил о том, кто он, где он и что за пределами объятий Теодоры существует целый мир – и этот мир сходит с ума.

Аксель посерьезнел. Бережно отстранил Тео. Она поддалась, встала, протянула ему руку, которую он с благодарностью принял. Поднялся на ноги, не отпуская ее пальцев, а потом привлек к себе. Рихтер прижалась к его груди и замерла, а Грин посмотрел поверх ее головы на Карлина.

Марк не улыбался. Он выглядел страшно уставшим. И при этом на его лице читалось облегчение.

– Ты везучий мудак.

Аксель ухмыльнулся, сжав зубы от очередного сокрушительного взрыва в голове. В глазах потемнело, пришлось сделать шаг назад, к машине, чтобы не упасть. Тео шагнула вместе с ним, будто расстояние было способно убить.

– Так вышло. Зато мы в очередной раз убедились, что наша теория верна. И это хорошо. Нахман утром пользовался машиной, та была в порядке. На территории его офиса все увешано камерами, значит, мы увидим исполнителя. Еще одно звено в общей цепочке.

– Интересно, он хоть что-то делает своими руками?

Грин медленно покачал головой. Почувствовал, как Тео сжимает его талию. Почему ему так спокойно рядом с ней? Они стоят и обнимаются, как подростки, она прижимается к нему, словно кроме него у нее в этом мире никого не осталось, а Карлин смотрит на все это и, скорее всего, мысленно миллион раз повторяет что-то в духе «ну я же говорил». И почему ему плевать на мысли Карлина, его ехидство и то, что он все это время считал, что близость с Теодорой Рихтер губительна для него и опасна для нее?

Потрясенный, снова прошедший по лезвию, Аксель вдруг понял, что не хочет, чтобы было иначе. Ему не нужны дурацкие игры и бессмысленные забеги по кругу. Он хочет поймать психопата. И дать себе шанс остаться человеком. Хотя бы чуть-чуть.

– Точно да. Как минимум он учит всех этих слетевших с катушек маньяков. Записи с камер Нахман пришлет в управление, проследи, чтобы их передали Нику. Или сам завези.

– Хорошо.

Вечерние сумерки прорезал голубой огонек – подъезжали служебные машины. Грин вздохнул, собираясь с силами.

В Треверберг они вернулись через пару часов. Марк вел машину молча, Теодора разместилась на заднем сиденье, а Аксель сидел спереди, задумчиво глядя в окно. Его рану на голове обработали – она не была серьезной. Легкое сотрясение, ожидаемое в подобных ситуациях, его мало волновало. А вот все остальное нужно было обдумать.

Но сначала он хотел сделать другое.

Карлин высадил их обоих у дома Теодоры. Не стал задавать лишних вопросов, за что Аксель был ему благодарен. А вот Тео стояла у подъезда, вцепившись в связку ключей и глядя на Грина так, будто он мог испариться. Или броситься на нее.

– Зайдешь? – наконец дрогнувшим голосом спросила она, как будто в подобной ситуации Грин мог бы уйти. Он улыбнулся. И протянул ей руку, в которую Рихтер тут же вложила ключи.

V

– Тео. Посмотри на меня.

Она медленно подняла голову, балансируя на краю, как будто от этого взгляда зависела целая жизнь. После пережитого, придавленная осознанием, что на самом деле смерть всегда была где-то рядом и все произошедшее в ее жизни оказалось не случайным набором неприятностей, а реализацией самого настоящего плана, в который Теодора попала по праву рождения, но никак не из-за собственных действий или ошибок, она боялась. Боялась до дрожи в ледяных пальцах, до бешеного сердцебиения, в котором не было ничего волнующего. Боялась до потери сознания.

Длинные прохладные пальцы коснулись ее подбородка, заставляя все-таки поднять голову. И в этом простом жесте было столько властности, столько силы, что никому из знакомых подобное и не снилось. Этот мужчина был соткан из силы. Как он держится? Его бьет и бьет, уничтожает, с каждым годом отворяется все больше ядовитых комнат в истерзанной душе. Его все бьет и бьет, а он стоит рядом с ней, собранный, цельный, израненный и такой неспокойный, и ловит ее взгляд. Да какой там взгляд. Он ловит ее душу. В капкан.

Единственный способ выбраться – эту душу разделить. Разорвать на куски, оставив в плену часть, и уйти, так никогда и не попробовав. Она так слепо любила его, так слепо стремилась к нему, осознавая это или нет, с самой первой встречи плененная его силой и бездной, в которой можно было раствориться, покоренная его профессионализмом военного, который что-то забыл в полиции, но всегда действовал как оперативник высокого класса. Да что она понимает в оперативниках высокого класса?

Пальцы Акселя жгли ее нежную кожу, но когда их взгляды наконец встретились, Теодоре стало по-настоящему плевать. Потемневшие почти до черноты глаза Грина с расширенными то ли от эмоций, то ли от недостатка света зрачками впились в ее душу. Она невольно распрямила плечи, балансируя на одной точке, в которой он прикасался к ее коже.

Как еще не прикасался ни разу.

Как еще никто вообще не прикасался. Ее мужчины не позволяли себе взять Теодору за подбородок. Ее мужчины стремились обладать ее телом, разумом. Но не душой и уж точно не сердцем.

Акселю пришлось податься вперед, наклониться, чтобы не разрывать зрительный контакт и не заставлять ее задирать голову. Теодора почувствовала на своей коже его теплое дыхание, пропитанное терпкостью хвои и чем-то еще, манящим, тягучим, от чего по телу растеклась медовая волна, а ноги подкосились, но пришлось выстоять. От Грина пахло пламенем, жженой резиной, лесом и свободой. Но больше всего другого от него пахло им самим. И этот аромат сбивал с ног.

Большим пальцем он нежно погладил ее, наклонился еще ближе. Будто спрашивая разрешения, предупреждая.

Предупреждая о чем? Что дороги назад не будет? Для нее отступления и не существовало.

– Я говорил, что рядом со мной опасно?

Тео с трудом кивнула, борясь с внезапно подступавшими слезами. Война была проиграна еще до того, как она вступила в первое сражение. По щеке скатилась одинокая слезинка. Очищающая. Взгляд Грина изменился. Он слегка поджал губы, свободной рукой убрал влажный след, запуская электрические волны по телу. Теодора не понимала, не осознавала и не могла принять этих изменений.

Она стремилась к ним. Хотела их больше всего не свете. Но теперь, когда Аксель оказался рядом, стушевалась. Сомнения. Чертовы сомнения. Она всегда двигалась вперед, просчитывая шаги, но запрещала себе сомневаться. А теперь сходила с ума. Хрупкое равновесие между ними было под угрозой.

Да или нет. Вперед или назад. С ним или…

Когда он прикоснулся губами к ее губам, мысли выбило из головы, а сознание затянул сладкий туман. Она не смогла, не рискнула поднять руки, чтобы сделать то, о чем мечтала все эти годы – запустить пальцы в его шевелюру, перебирать пряди, притянуть к себе и позволить обоим провалиться в омут возбуждения.

Он нежно исследовал ее, целуя почти целомудренно, пробуя, будто разбираясь в собственных чувствах, а потом скользнул свободной рукой вдоль шеи, основания черепа и наконец положил пальцы на затылок. Поцелуй стал глубже. Голова кружилась, и ноги подкосились – ее тут же поддержали, убрав пальцы с подбородка. Тео глухо застонала, когда Грин притянул ее к себе уже далеким от целомудрия жестом.

Он оторвался от ее губ, не позволив себе вырваться из-под контроля. И теперь в его глазах разверзлась настоящая черная дыра, а Тео почувствовала себя выброшенной на берег рыбой. Ей не хватало воздуха, стало очень одиноко. Хотелось, чтобы он продолжил, хотелось ответить. А вдруг это единственный поцелуй, а она так и не успела…

– Теперь я думаю, что самое безопасное на планете место для тебя – рядом со мной. Ты этого хочешь?

VI

Теодора готовила чай, а Грин курил. Он стоял у окна, выдыхая дым в приоткрытую форточку, даже не пытаясь осознать то, что только что сделал. Лишь внутри разливалось тепло, перемешанное с чудовищной усталостью. Ноги подкашивались, но он упрямо стоял. Возможно, будь он сейчас в другом состоянии, этот вечер закончился бы иначе.

Но он не хотел так. Не хотел отпускать страсть на волю, инстинктивно чувствуя, что Теодора ждет не этого, как бы ее тело ни умоляло о большем, впрочем, как и его.

От поцелуя сорвало крышу. И это еще мягко сказано. За всю свою жизнь он не испытывал подобного. Это не безумная страсть, которая пробудила его, выковав из него мужчину, еще в армии, во время романа с Анной Перо. Это не то неистовство, с которым он жил рядом с Энн. Это что-то другое. Более глубокое. Более… личное, что ли. И Аксель не понимал, как можно испытывать к одному человеку сразу так много.

Он безмерно уважал эту женщину. Он боялся ее социального положения, боялся ее власти над людьми – и даже над ним. Боялся, что и она окажется не той, кем он ее знал. А еще он до дрожи в пальцах ее хотел. Не просто трахнуть на столе или в постели, не просто сделать своей хотя бы на время. Он хотел ее всю. И бегал как идиот от этого желания, маскируя его долгом и привычкой быть одному. Добегался. Понадобились две аварии, чтобы он наконец понял, что ему на самом деле нужно.

Грин потушил сигарету в пепельнице, закрыл окно и сел за стол.

– Тебе бы душ принять, – не оборачиваясь, сказала Теодора.

Ее движения были плавными и спокойными.

Черт побери, как же это естественно. Она рядом. Готовит им чай. Нет, он не хотел бы, чтобы такая женщина уничтожила себя в быту. Но сейчас, в эту конкретную минуту, все казалось естественным.

Какой же он идиот. Опять. Столько лет потерял. Или приобрел?

– Да.

Тео поставила перед ним чашку, чайник, печенье и какое-то суфле, опустилась напротив и уперла острые локти в столешницу. За последнюю неделю Теодора осунулась и похудела. Под глазами залегли тени, но кожа была по-прежнему безупречна, тонкая, фарфоровая, такая манящая. А волосы, небрежно скрученные на затылке, переливались в приглушенном свете. Никакого макияжа.

Как же хотелось верить в реальность происходящего.

По спине пробежал неприятный холодок.

Как ее уберечь? Всюду таскать с собой? Но и он сам под ударом. Особенно если верить в версию Лизы Туттон про принадлежность его отца к Спутнику-7. Может, Грин тоже в списке, а Кукловод его просто потерял?

На этот вопрос не было ответа. Даже намека на ответ не было. Аксель молча пригубил чай и прикрыл глаза, наслаждаясь. Он имеет право на один вечер в тишине без навязчиво жужжащих мыслей. Расследование выходило на новый уровень. Их завалит очередной лавиной, придется разбираться. Но сейчас не хотелось.

– Аксель, я… – Она осеклась.

Их взгляды снова встретились – и впервые между ними не было лишних стен. Грин смотрел спокойно, она – нежно. Так много хотелось сказать, но он не умел выражать чувства и эмоции. Особенно тогда, когда в очередной раз ударился головой и решил поцеловать женщину, о которой мечтала половина мира.

– Останься, пожалуйста, – прошептала она почти неразличимо.

Он не сразу поверил в услышанное и удивленно изогнул бровь. Тео отвела взгляд. Стало больно. Хотелось избавить ее от этих сомнений, от неуверенности, но как, если он сам еще непрочно стоит на ногах? Молчание их разделило. Но лишь на мгновение. Грин встал, тяжело пошатнувшись, но упрямо обогнул стол, опустился на стул рядом с ней и прижал к себе, поборов скорее инстинктивное, чем осознанное сопротивление. Теодора вжалась в его грудь, спрятала лицо, сжав нервными пальцами рубашку.

– Останусь, – прошептал он. – Я все равно не в состоянии ехать домой. Но сначала я хотел бы…

– Да. Душ.

Через полчаса, освеженный и разомлевший, он выбрался в просторную спальню. Теодора выдала ему еще запакованный банный халат, похожий на те, что получаешь в отеле. Вещи пришлось отправить в стирку, они пропахли пожаром. И теперь Грин чувствовал себя неуютно, но и это не имело никакого значения.

Потому что Тео спала.

Она лежала, укрывшись тонким покрывалом и нервно сжав край матраса. Но спала глубоко. Ее лицо освещал ночник, и Аксель наконец смог спокойно ее рассмотреть, впитывая ее красоту, наслаждаясь ей. Он подошел, осторожно сел рядом. Тео не проснулась. Коснулся ее волос, убирая от лица растрепавшиеся тяжелые пряди. Тео не проснулась, но расслабилась, сквозь сон почувствовав его присутствие. Когда он коснулся ее щеки, улыбнулась. Аксель наклонился к ней, вдыхая аромат ее кожи.

– Это так странно, – чуть слышно прошептал он, – но, кажется, я тебя люблю. И я понятия не имею, как тебя защитить. И не знаю, как жить, если с тобой что-нибудь случится.

Он выпрямился, осторожно лег на кровать позади Теодоры, расправил второе покрывало, избавился от халата и привлек женщину к себе, зарываясь носом в ее волосы. Она лишь прерывисто вздохнула, а он, вконец обессиленный, заснул, иррационально и глупо чувствуя себя в безопасности.

Глава пятнадцатая

Вода избавляет от грязи и грехов

I

Лет с восьми Жаклин считала, что ее первым (и единственным, давайте будем честны) мужчиной станет секретарь матери Готье. Он проводил в их доме непозволительно много времени, и девочке казалось, что все это происходит ради контакта с ней. Потом выяснилось, что Готье сошел с ума на почве любви к Анне Перо, и девичье сердце разбилось, но прошло два года, и Жаклин перестала носить в себе дурацкую обиду, из-за которой не шла на контакт с парнями.

Готье научил ее разговаривать, лучше понимать мужчин и саму себя. И теперь ей было проще выражать свои мысли, даже если психику клинило из-за незнакомых эмоций. А еще Готье должен был ее поцеловать по-настоящему, но не успел. Или не должен был? Ей хотелось верить, что все-таки должен, потому что иначе на чем строить фундамент представлений о взрослой жизни?

Ален моложе Готье лет на десять или чуть больше. Но и он кажется вполне нормальным вариантом, чтобы переступить наконец черту между девочкой и девушкой и доказать самой себе, что она уже взрослая. Жаклин не смогла бы ответить даже самой себе, если бы задалась вопросом, что чувствует к этому вдруг изменившемуся парню с медовыми глазами. Ее к нему тянуло с неимоверной силой, но эта тяга была иррациональна, ее невозможно описать или разложить на атомы, в то время как Жаклин, дочь своего отца, привыкла все контролировать, делать мир безопасным через его познание.

Познать Алена не получилось. Ну, сначала она думала, что все развивается согласно намеченному плану, но сегодня студент Сорбонны ее удивил. Его кошачья грация, его стремление что-то ей показать, взорвать шаблон и первая попытка сделать шаг навстречу смели остатки защит. Заинтригованная, Жаклин села к нему в машину. Красный старенький «Пежо», который совсем не подходил Алену. Парень улыбался. Он включил музыку и теперь постукивал подушечками пальцев по потертому рулю, пока машинка ползла в сторону Версальского парка, продираясь сквозь неожиданные для этого времени суток пробки.

– Куда мы едем?

Ален скосил на нее глаза и улыбнулся еще загадочнее.

– Ты же любишь нарушать правила?

Жаклин не помнила, чтобы они когда-то говорили про правила, но почему-то эта фраза запустила внутри настоящее цунами. Тело обдало жаром, а живот свело от волнения или предвкушения. Она нервно положила руки на колени и уставилась в окно, жалея, что не может опустить стекло – тогда ее состояние точно перестанет быть секретом для Алена.

– М? – нечленораздельно протянула она, как будто и соглашаясь, и приглашая его продолжить одновременно.

В любой непонятной ситуации нужно тянуть время, вытаскивать из собеседника всю информацию. Жаклин не раз видела, как мать именно таким вот непонятным «м» заставляла мужчин признаваться ей в любви. Она просто сидела, скрестив стройные ноги, слегка опершись на спинку кресла или стула, смотрела в глаза и мило улыбалась. О, все готовы были душу продать за эту улыбку.

Жаклин меньше всего на свете хотела быть похожей на мать. Но ее способности приковывать к себе внимание всех вокруг завидовала черной завистью. Сама она, несмотря на броскую внешность, как будто сливалась с толпой.

Или так казалось?

– Я думал о нашей последней встрече, – признался Ален неожиданно серьезно. – Знаешь, порой каждому надо оторваться от цивилизации и побыть наедине с собой. Из такого путешествия вернешься другим человеком, это невероятно. Наука ничего не знает о человеческой психике. Мы даже исследуем ее через внешние проявления, потому что это единственное, что можно наблюдать. Психика становится почти что метафорической, я бы сказал, легендарной субстанцией. Поэтому, когда ты вдруг остаешься один на один с самим собой, это поначалу обескураживает. А когда ты заглядываешь в глаза собственным демонам, приводит в восторг. Я не думал, что способен на подобные мысли, Жаки, но, как видишь, я везу тебя за город, хотя до этого не решался даже пальцем тронуть.

– Ты… не решался?

Еще один гипнотический взгляд, и ее буквально повело. Ален запустил пальцы в длинную челку, разделяя ее на пряди, отбросил волосы назад. Ускорился, хотя мелкая машинка и так выдавала все, на что была способна. Привыкшая к автомобилям отца, Жаклин не понимала, как это корыто вообще ездит. И не понимала, почему Ален не приобретет себе нормальный автомобиль. Одевался он хорошо, выглядел как парень из отличной семьи. Но вот машина… или это часть воспитания? Отец не купит тебе хорошую игрушку, пока ты не покажешь, что достоин?

Над своими детьми так издеваться она точно не будет. Все это долженствование и попытка соответствовать чужим стандартом иссушают психику.

– Я же человек, – после паузы задумчиво протянул Ален. – У меня есть чувства и желания. И теперь я понял, что имею право на их проявление, каким бы оно ни оказалось. Ты доверяешь мне, Жа?

Какой странный вопрос, конечно… Стоп.

Кто заговорил про доверие? Ей стало не по себе. Жаклин заерзала на пассажирском сиденье, не справившись с волнением, и чуть не подскочила, когда прохладная рука молодого человека легла на ее колено. Девушку парализовало, но посмотреть Алену в глаза она не решилась. Вместо этого таращилась на пальцы, которые сейчас сжимали острую коленку и смотрелись престранно. Непривычно. Что она чувствует? Это скорее страшно, чем приятно, или больше приятно, чем страшно? Мелкая дрожь поднялась по телу, а когда Ален сжал руку сильнее, Жаклин стиснула зубы. Впрочем, ладонь он быстро убрал и, кажется, смутился.

Когда Жаклин пришла в себя настолько, чтобы повернуть голову и посмотреть ему в лицо, Ален выглядел все так же безмятежно. Блуждающая улыбка, хитринка в глазах. Чего она испугалась, глупая? Разве не этого она хотела? Ей шестнадцать, почему она думает только о поцелуях? Можно же пойти дальше. Она вполне взрослая для этого. И тело вполне взрослое.

Или нет?

– Мы скоро приедем?

– Скоро.

Автомобиль резко свернул на неприметную дорогу. Они ехали не в Версаль.

II

– Шатийон, Кламар, проспект Европы – и все. Дальше идем вслепую.

Доминик расхаживал по парковке перед огромным торговым комплексом, который, как стало известно, красный «Пежо» миновал некоторое время назад. Полицейский курил. Кристиан нет. И не хотелось. Он думал. Думал, думал, думал – и с каждым мгновением все больше ненавидел себя. Он снова допустил мысль, что Грин прав и Жаклин грозит опасность значительно большая, чем лишиться девственности с малолетним мудаком.

Что он тогда будет делать?

Потерю ребенка не заглушить любовью и работой. Он никогда не причислял себя к тем людям, кто заключает смысл существования в детях. Но мир без Жаклин – это не мир. И пусть это звучит так, как будто всесильный Бальмон вдруг решил пожалеть себя, он не понимал, как оказался в этой ситуации. Он думал, что дал дочери все и уж точно обеспечил безопасность. Оказывается, нет.

– Сколько бы у тебя ни было денег, каким бы влиятельным ты ни являлся, дети умудряются вляпываться в истории настолько ужасные, что их даже не описывают в книгах, – мрачно заговорил Доминик, отключив телефон. – Я надеюсь, твоя малышка всего лишь на свидании.

– Мы ищем ее уже два часа. На улице ночь. Это не свидание, Жаклин никогда не позволяла себе подобного.

– Она молода, я бы сказал, юна, – мягко возразил Клоне. – Ветер в голове, гормоны и страсть. Тут не только про отца забудешь, но и про саму себя.

Кристиан позвонил Грину, но тот не взял трубку: видимо, занят. Больше звонить было некому. Вернее, не так. Бальмон уже поднял всех, до кого сумел дотянуться. Но единственный человек, кто мог помочь, стоял рядом и терпеливо ждал ответа от своих ищеек. Нужно было время, чтобы проанализировать ход движения автомобиля по камерам, которые пока не покрывали весь Париж. Но хотя бы появилось направление.

Франция маленькая страна. Далеко уехать пропавшие не могли. И если после Версаля свернули, направляясь на юг, рано или поздно даже не суперумелый полицейский вычислит, где искать. Проблема была только одна: время. Если неизвестный парень Жаклин причастен к тому, о чем намекал Грин, счет шел на часы. Про минуты даже думать не хотелось.

– Что удалось узнать про этого парня? – спросил Кристиан, чтобы хоть как-то вырвать себя из пучины самобичевания и отчаяния.

Доминик помрачнел.

– Ну, пока ничего. Благодаря тебе у нас есть списки всех студентов-психиатров первого и второго года, я жду фотографии, чтобы милые сотрудники кафешки помогли нам его идентифицировать, предоставят с минуты на минуту. А так – ничего. Машина зарегистрирована на некую Матильду Жиром, восемьдесят пять лет, содержится в доме престарелых. Детей, внуков и прочих родственников у старушки нет.

– Прекрасно.

Кристиан потер пальцы, а потом сжал руки в кулаки, резко выпрямился и посмотрел в грязное небо. Тучи затянули все до горизонта, собирался дождь, но пока воздух был напоен влагой, которая не приносила никакого облегчения. Как там Жаклин?

Его внимание привлек автомобиль комиссариата. Худенький полицейский выскочил на улицу, едва тот затормозил, поздоровался и отдал Домнику толстенький бумажный конверт. Тот удовлетворенно хмыкнул.

– Вернемся в кафе?

– Оно уже закрыто.

– Ну, тогда навестим эту прелестную свидетельницу дома?

– Я не хочу тратить на это время, – обронил Кристиан, который испытывал почти физическую боль от мысли, что нужно вернуться в город, отдалиться от Жаклин, когда душа рвалась ей навстречу.

Клоне понимающе кивнул.

– Возьми себе кофе и жди. Я доеду до свидетельницы, нужно понять, кто наш друг. А автомобиль отслеживают. Если он появится на дороге, мне передадут.

– Где его видели в последний раз, напомни?

– Он поехал на юг от Версаля. Сейчас может быть где угодно, мы отстаем на час или два.

Кристиан сел в свой «Порше». Предместья Парижа он знал не хуже всех процессов в компаниях Бальмонов. Предположим самое плохое. Он будет искать тихое место, где сможет остаться наедине с Жаклин, неважно, для секса или для убийства. Версаль любили влюбленные, но сейчас поздно, ночью парк не так интересен, да и сложно находиться там, не привлекая к себе внимания. Куда можно поехать еще? Сен-Кентен? Шеврез? Может, он любит старину и повез ее в замок Мадлен? Черт возьми, Франция полна древностей, красоты и уединенных мест.

– А что мы знаем про старуху? Где она?

– Да тут недалеко, миль тридцать. Но она не в себе, Крис.

– Я поговорю с ней.

– Ты не полицейский.

Стальной взгляд Бальмона остановился на лице Клоне.

– Плевать. Потом поговорим о законах. Выясни все про парня и машину, а я поговорю со старухой. Может, она что-то знает.

III

Нормальные парни привозят девушек на свидания в ярко освещенные места, где можно посидеть, выпить шампанского или на крайний случай горячего шоколада с обжигающим круассаном. Нормальные парни.

Жаклин презирала нормальность. А еще ее пугала идеальность.

Поэтому ее от природы жемчужные, как у матери, волосы стали синими, а стрелки она всегда рисовала немного криво, чтобы добавить кукольному лицу асимметрии.

Поэтому ее, как она надеялась, парень привез к разрушенному Пти-Мулен-де-Серне. Изучая историю Франции, величественные замки некогда сильнейшего государства в мире, читая Дюма, вы не наткнетесь на Пти-Мулен-де-Серне, хотя местечко не лишено красоты и очарования: здесь красота природы соседствовала со старинным домом, который, правда, нуждался в основательной реставрации. Ален с загадочным видом аккуратно припарковал автомобиль на необорудованной парковке, подошел к пассажирской двери и подал Жаклин руку. Когда хрупкие пальцы коснулись ладони, парень рванул девушку на себя.

Поцелуй?

Нет.

Он сделал шаг вперед, и Жаклин влетела в его грудь, слегка задохнувшись от неожиданности. Ударилась носом и протестующе вскрикнула, а Ален негромко рассмеялся.

– Прости, – отдышавшись, пробормотал он.

– И чего ты этим добивался?

Парень пожал плечами, не выпуская ее руки. А Жаклин вместо радости почувствовала раздражение. Было уже довольно темно, и хотелось вернуться домой, поговорить с отцом. Странное желание для шестнадцатилетней девчонки, которая имела все шансы повзрослеть прямо здесь и сейчас. Видимо, она трусиха. Чуть что, прячется за папочку.

Когда они вернулись из Треверберга, похоронили Анну Перо и зажили новой жизнью, самое странное и страшное, с чем пришлось столкнуться, – жалость и смешки одноклассников. Шок прошел быстро, весть о страшной смерти матери запустила целый каскад событий, и на Жаклин обрушилась лавина чужих выплесков. Она дала слабину лишь однажды. Засунула гордость куда подальше и пожаловалась отцу, что в школе становится невыносимо. Что именно сделал Кристиан, она так и не узнала. Но ненужное внимание и насмешки исчезли. А несколько дней спустя она нашла в своем шкафчике записку: «папочка не всегда будет рядом».

Жаклин сжала пальцы Алена и закусила губу. Она уже взрослая. А парень просто тоже нервничает, вот и все. Разве не так? Конечно, он старше, у него точно уже были девушки. Но, может, именно с ней он по-настоящему переживает и позволяет себе глупости? Когда мальчику в школе нравится девочка, он дергает ее за косички. Потом – толкает на перемене. Потом – ищет болевые точки, чтобы точно задеть. Не зная, как получить от девушки ответные эмоции, он может действовать самым тупым образом и провоцировать боль и негатив. Видимо, Ален такой же. Не зря он решил стать психиатром.

– Хотел почувствовать, – прошептал он, и лишние мысли из головы улетучились в тот же момент, – как ты сделаешь этот шаг, как потеряешь равновесие.

– Любишь, чтобы от тебя зависели?

– Ты даже не представляешь насколько, Жаклин.

Он наклонился и вдохнул эту фразу ей в ухо, одновременно привлекая девушку к себе. И тут, несмотря на прохладу, ее бросило в жар. От него приятно пахло, объятия были крепкими, хотя сердце билось странно, неистово, а собственный сердечный ритм Жаклин сбивал с толку. Ей нравилось ощущение его рук на своих плечах, нравилось, как он смотрел на нее, как он пытался ее дразнить.

Это все – живые эмоции, даже если они не были позитивны. Мгновение назад она размышляла о мужской инфантильности, заставляющей представителей сильного пола добиваться внимания женщины самым жестоким образом, а теперь ловила себя на мысли, что ей такое нравится. Ей нравится, когда он так себя ведет. И даже уже затихающая боль в носу не мешала насладиться этими стихийными объятиями.

– Я не понимаю только одного. – Он потянул ее за собой и двинулся сквозь тьму туда, где слышался плеск воды. – Почему я не позволял себе раньше…

Он не договорил, и Жаклин, которой пришлось пойти быстрее, чтобы не отставать, спросила:

– Не позволял себе что?

– Мечтать. Хотеть. Брать то, что хочется, без оглядки на общество.

Ответ как будто оказался заготовлен. Ее кольнуло неприятное чувство – так происходит, когда кто-то выдает шаблоны и клише, не подключая сердце и мозг. Но думать об этом не хотелось. Вряд ли Ален сейчас неискренен. Было бы странно, ведь они уехали черт-те куда, чтобы побыть вдвоем, и теперь он ведет ее сквозь старый лес, где приходится перепрыгивать с каменного валуна на валун, выбирать тропинку, чтобы не переломать ноги в потемках.

Какая-то невеселая картина. Девушка решила держаться настороже.

Ален между тем уверенно увлекал ее дальше. Вода становилась все ближе, темный дом остался за спиной. Здесь была полная разруха, но в тени деревьев оказалось на удивление уютно и сухо. Жаклин потихоньку расслабилась.

И застыла, когда Ален остановился у воды. Озеро было небольшим, но даже при таком освещении казалось красивым. Не застывшим и мрачным, а потрясающе недвижимым. А еще здесь был каскад водопадов.

Прямо на берегу подобно скамейкам лежали стволы упавших деревьев. Перед ними кострище.

Когда Ален обернулся, выпустив ее руку из своей, его глаза весело блестели.

– Я никогда никого сюда не приводил, – неожиданно окрепшим голосом сообщил он. – Ты первая. Понимаешь это? Ценишь это?

– Я в восторге, – ровно сообщила Жаклин, впитывая каждый миллиметр раскинувшегося перед ней пейзажа.

– Ты и должна быть в восторге. Это место мой дом, моя тюрьма, мой ад и рай. И я хочу разделить его с тобой.

IV

За период управления империей Бальмонов Кристиан видел десятки домов для престарелых. Многие из них были похожи на санатории и предоставляли лучшие условия тем, кто уже отдал этому миру и обществу все, что только мог. Другие пугали подобно психиатрическим лечебницам, потому что сам воздух в них был пропитан чужим страданием и беспросветностью.

Люди приходили туда, чтобы умереть. А многих привозили, чтобы избавиться навсегда. Старики мешали молодым жить, и молодые использовали дома престарелых в качестве альтернативного способа убийства, прикрываясь шелухой слов, что человеку нужен социум и уход. Нужен. Но не тогда, когда ты не имеешь права в любой момент встать и уйти. Или вовсе не можешь ходить. Череда ревизий привела к тому, что семья Бальмонов взяла под управление многие заведения, то и дело помещая туда агентов с целью выяснения реальной картины происходящего. После таких ревизий летели головы, открывались уголовные дела, перестраивались команды. Самым сложным было удержать информацию внутри контура империи – интерес СМИ к деятельности был лишним. Как минимум потому что привлекать внимание черных риелторов и прочих мошенников лишний раз опасно даже для сильных мира сего.

Такая разная старость Кристиана пугала. Ему казалось, что, проверяя этичность работы домов престарелых, он формирует безопасное будущее для себя самого. Хотя на самом деле выполнял волю тогдашнего главы семьи.

В те бесконечные минуты, когда его автомобиль несся по шоссе в направлении, которое указал ему Доминик, о страхе помнить было некогда. Равно как и о правилах дорожного движения. Кристиан напряженно думал.

Он уже не надеялся, что ситуация разрешится сама собой. Жаклин никогда не возвращалась домой поздно. И никогда так долго не позволяла себе игнорировать звонки. Бальмон жалел только об одном: что Грин не позвонил раньше. Желательно тогда, когда дочь еще была дома. Он бы никуда ее не отпустил. Он бы прислушался к словам человека, который об опасности, увы, знает значительно больше его самого.

Но волнение не затмевало разум, руки не опускались. Его мозг предпринимателя и ученого работал на максимальных оборотах, просчитывая варианты. Возможно, в другой жизни он мог бы стать неплохим следователем.

Жаклин ушла из кафе с парнем, чьего имени Бальмон не знал. Парень якобы учился в Сорбонне, но это не точно. Уехали они на автомобиле, зарегистрированном на неизвестную престарелую женщину, добрались почти до Версаля, но исчезли с камер, видимо, повернув на юг. Но это не точно. Результатов опознания фото пока не было, поэтому и реального имени тоже.

Нужно копать дальше.

Кристиан даже мысли не допускал, чтобы вернуться домой и делегировать поиски полиции. К счастью, Доминик не посчитал необходимым запретить Бальмону принимать участие в поисках, хотя какое тот имел право опрашивать возможных свидетелей? В крайнем случае заплатит штраф.

Он припарковался возле небольшого, но не лишенного изящества здания, которое когда-то было одной из многочисленных резиденций забытого историей и людьми графа, после пресечения рода которого государственный аппарат получил право на распоряжение имуществом. Во дворцах открыли музеи и отели, в загородных домах – приюты, стардома и лечебницы. Часть этого богатства перепала Бальмонам, но конкретно этот дом престарелых – нет.

Впрочем, Кристиана знали. Он показал удостоверение охране и спокойно прошел внутрь, несмотря на поздний час. И уже через мгновение к нему подлетел дежурный врач, помятая женщина средних лет.

– Месье Бальмон, – с мерзким придыханием заговорила она, – чем обязаны?

– Добрый вечер. Я хочу поговорить с Матильдой Жиром.

Кристиан говорил привычно вежливо, хотя внутри все сжималась и сжималась струна. Скорость помогала избавиться от лишней нервозности, вождение Бальмон давно использовал в качестве терапии, но сейчас полученной дозы не хватило.

Он отчаянно хотел получить ответы на все вопросы и как можно скорее вернуться к дочери, вернее, вернуть дочь домой.

– Она, наверное, уже спит. А по какому вопросу?

– Проверьте, пожалуйста. К сожалению, не могу посвятить вас в детали. Но обещаю: как только снимется гриф «секретно», комиссар полиции Доминик Клоне обязательно поставит вас в известность. Лично.

Имя Доминика произвело благоприятное впечатление – в Париже и окрестностях его знали, и врач благосклонно кивнула с заговорщическим видом. Видимо, работать в доме престарелых не так интересно, как общаться с полицией и представителем одной из крупнейших медицинских империй Европы.

Кристиан позволил себе вздохнуть и замер, глядя в окно, за которым уже окончательно стемнело. Мысли снова сосредоточились на дочери, а горло сдавило волнение, которое он усилием воли подавил.

Они найдут ее. Обязательно найдут. Живой и невредимой. Господи, пусть она сегодня переспит с этим парнем и вступит в новую жизнь. Пусть он окажется никак не замешан во всем том аде, о котором говорит Грин.

V

– И ад и рай сразу разделить?

Жаклин смотрела на Алена, слегка прищурившись. Парень казался спокойным, но что-то изменилось, что-то надломилось внутри и никак не хотело вставать на место. Ален молчал, видимо, осмысливая ее вопрос, а потом просто развернулся и подошел к кострищу. Достал откуда-то походные спички и принялся возиться с огнем. Редкие вспышки рыжего пламени осветили его неожиданно серьезное лицо, которое сковала маска безразличия.

О, в масках Жаклин разбиралась лучше кого бы то ни было. Она знала про двуличие все, воспитанная женщиной с тысячей лиц в семье с миллионом сценариев взаимоотношений и системой протоколов более строгой, чем в Букингемском дворце. И это новое лицо Алена ей не нравилось. Она знала, что может скрываться под подобным спокойствием.

Наконец костер разгорелся, парень сел на одно из бревен и вытянул длинные ноги. Поднял глаза на девушку и улыбнулся такой же скованной улыбкой, которая заставляла ее держаться настороже. А потом поманил к себе. Жаклин не позволила сомнениям испортить вечер и шагнула вперед, в круг света, смотря только на Алена. Красивый парень. По-настоящему красивый. И что, что он старше? Они слушают одинаковую музыку, одинаково влюблены в тайны человеческой психики и, похоже, одинаково травмированы, хотя каждая травма индивидуальна, а все остальное – обрывки романтики, которая жаждет совпадений и ложной схожести.

Жаклин села на бревно так, чтобы между ними было расстояние, на котором мог поместиться еще один человек, но сделала это со всей доступной в этот момент естественностью. Ален достал термос.

Пожалуй, пить не стоит?

Она превращается в параноика. Ну что он может ей сделать?

– И ад. И рай, – с четкими паузами неожиданно ответил он. – Ведь с близкими должно делить и горе, и радость, иначе любые отношения терпят крах.

– А у нас отношения?

Жаклин поражалась собственной смелости, но прояснить здесь и сейчас, что их объединяет и разъединяет, считала необходимым. Ален улыбнулся, удивив ее естественностью и приветливостью этой улыбки.

– Сложно строить отношения с шестнадцатилетками, – усмехнулся он. – Но у нас могут быть отношения в том или ином формате. Я же вижу, как ты на меня смотришь.

Кровь бросилась ей в лицо, и Жаклин отчаянно порадовалась, что уже темно, а в свете костра ее смущение незаметно.

– А ты?

– И я.

«И я». Вот почему ему так просто даются сложные вещи? Размышлять об аде и рае, приоткрывать душу, а потом прятать ее. И признаваться. Открываться. Только в чем он признается, Жаклин не понимала, как будто никак не получалось собрать в единое полотно осколки витражей. Она явно нравилась ему, но это был странный интерес. С другой стороны, Жаклин уж точно не была знатоком человеческих душ и того, как проявляется мужчина в отношениях, поэтому стоило довериться реальности и просто чувствовать.

– Мне нужно вернуться домой.

Ее слова упали между ними, и Ален мгновенно подобрался. Он выпрямил спину и теперь смотрел на нее сверху вниз. Выражение его лица прочитать не удавалось, но Жаклин инстинктивно обхватила себя руками – почему-то стало холодно. Она идиотка. Любая другая на ее месте наслаждалась бы обществом красивого парня, впитывая ночь по крупицам и вдыхая воздух, в котором причудливо смешивались ароматы водоема, леса и замшелых валунов. Но ей вдруг по-настоящему захотелось домой.

Жаклин сжала худощавые предплечья.

Ален не пошевелился. Не отстранился, не придвинулся. Он о чем-то думал, как будто борясь сам с собой. А потом резко наклонился и поставил термос на землю.

– Я жил здесь неподалеку, – заговорил он, глядя в огонь. – Меня воспитывали в строгости, заставляя соблюдать правила. Мне известно, что ты не из тех, кто любит чужие правила или способен терпеть заданные рамки. Я тоже был таким. И поэтому мое детство нельзя было назвать безоблачным.

По спине пробежали мурашки, и она еще сильнее сжала пальцы, радуясь, что может слить нервозность в этот простой жест.

– У каждого свой собственный ад, Ален, – ровно произнесла Жаклин. – Ты хотел мне что-то показать. Что это? Твои демоны?

Он оторвался от огня и посмотрел ей в глаза.

– А если и так? Что ты сделаешь?

– Приручу их, конечно же.

Она протянула к нему руку и медленно, будто преодолевая сопротивление воздуха между ними, коснулась кончиками пальцев его плеча. Прежде чем он успел отстраниться, Жаклин почувствовала, как его тело содрогнулось от этого невинного, но неожиданного прикосновения. Ален осторожно улыбнулся, а потом перехватил ее руку и заглянул в глаза.

– Меня нельзя приручить, Жа.

– А кто говорит о тебе?

Они смотрели друг другу в глаза, гипнотизируя, соревнуясь, ведя безмолвную беседу. Ален держал ее пальцы в своих, а она осторожно разбирала возведенные стены, уже зная, что все не так просто, как хотелось бы. В ней боролись любопытство, страх и чистое желание обладать. Да-да, именно обладать, а не подчиняться.

Мысль о том, как они схожи с матерью, настолько поразила Жаклин, что девушка выдернула пальцы из его руки и вскочила с бревна. Сделала шаг в тень, глядя на молодого человека слегка расширившимися глазами. Ален следил за ней с любопытством, но не предпринимал никаких действий, чтобы удержать. Как будто ему нравилась эта странная игра.

Проблема была в том, что и Жаклин она нравилась. Нравились чувства, нравилась жизнь. Нравился он.

– Когда я нарушал правила, меня оставляли здесь, – как ни в чем не бывало продолжил парень. – Как ты думаешь, водичка теплая?

– Если какая-то стерва заморозила твое сердце, только скажи. Отогрею.

Ален застыл. Он выглядел как робот, которого заклинило. Она сбила программу, ведя себя так, как он не ожидал. Вопрос в другом: чего именно он ожидал и что собирался делать. Но ответ на этот вопрос Жаклин получила быстрее, чем ожидала. Ален встал, стремительно шагнул к ней, схватил за плечи и слегка встряхнул.

Она зашипела, возмущаясь, но он сделал вид, что не заметил.

– Ты будто и не слышала все, что я тебе пытаюсь сказать. Меня не надо отогревать, Жа. Я наконец понял, кто я, что я и чего хочу. И я хочу, чтобы ты тоже поняла.

– Я и так знаю.

Он улыбнулся и наклонился, чтобы заглянуть ей в глаза. А потом сделал то, чего девушка никак не ожидала: резко, мощно толкнул ее в воду. Жаклин не удержалась на берегу. Сорвалась и упала, тут же задохнулась от холода, но не без облегчения почувствовала, как ноги нащупали каменистое дно.

– Вода, – совершенно другим, чужим голосом проговорил Ален, – избавляет от грязи и грехов.

Глава шестнадцатая

Вторая ошибка Кукловода

I

Арнольд задумчиво смотрел в окно. В отличие от Треверберга в Спутнике-7 к уличному освещению относились с некоторой настороженностью, как к непросчитанным «на берегу» инновациям, как будто лишний свет мог открыть тайны города, надежно спрятанные на протяжении десятков лет.

Нахману нужно было проанализировать происходящее, но сейчас он чувствовал себя полностью разбитым. Его жизнь во второй раз перевернулась, любимая женщина снова оказалась не совсем той, кем представлялась, а будущее вдруг схлопнулось, отправив профессора в небытие. Конечно, легко было поверить Арабелле, принять очередной обман, забыть о нем и жить дальше так, будто ничего не случилось.

Он был рад хотя бы потому, что Арабелла, в отличие от той, другой, здесь, жива и в состоянии все объяснить. От объяснений на удивление стало легче. И больнее. Знал бы он раньше, он бы помог. Только вот любая помощь уже не имела значения.

Двадцать пять лет в коме.

Двадцать пять лет на крючке спецслужб.

Двадцать пять лет лжи и ходьбы по канату, натянутому между небоскребами.

Двадцать пять чертовых лет жизни между мирами. О, он ее понимал. И хотел бы оттолкнуть, хотел бы – но уже не мог.

Ему за семьдесят. Арабелла – его последний шанс. И, признаться, он ее полюбил. Позволил себе такую шалость на старости лет. В тот момент, когда Арнольд обнаружил пропажу документов по проекту «Алекситимия», уже однажды уничтожившему его личную жизнь и надежду на будущее, показалось, что кто-то затеял с ним злую игру. Он отчаянно хотел верить в непричастность жены, отчаянно стремился к ней и к их странному, но прочному миру, который внезапно стал возможным.

Но теперь перевернулось вообще все.

Арабелла молчала. Выговорившись, она замкнулась, застыла, будто из нее разом выкачали силы. И он нагло пользовался этой вынужденной паузой. Нужно подумать: уехать и подставить детей? Предупредить детей и уехать вместе? Но куда?

Он отправил Грину запись с камер видеонаблюдения, плотно расставленных по зданию, выслушал доклад службы охраны, которая сообщила, что кто-то проник в систему и закольцевал «чистую» картинку на десять минут, что позволило незамеченным добраться до автомобиля Нахмана и повредить его. Арнольд уволил главного специалиста по IT-безопасности и вернулся в свой кабинет, который при желании можно было превратить в бункер. Он герметично закрывался и обладал всеми необходимыми системами жизнеобеспечения. Но выход ли это?

К тому же достаточно длительных тестов не проводилось.

И теперь Арнольд смотрел сквозь толстое бронированное стекло и думал. Голова раскалывалась от этих мыслей. И мягкая вибрация телефона не сразу прорвалась сквозь вату. Он ждал звонка от Грина, но вместо этого с удивлением увидел имя Найджела Старсгарда, бессменного шефа полиции Треверберга.

– Слушаю. В чем дело?

– Профессор, добрый вечер. Жаль сообщать вам печальные новости, но лучше я, чем кто-то из моих сотрудников.

Нахман напряженно выпрямился в кресле, краем глаза поймав взгляд жены. Арабелла смотрела в упор поверх стекол очков. И под этим взором хотелось развалиться на куски.

– О чем вы?

– На вашего сына совершили нападение в тюрьме. Мне очень жаль, но его не смогли спасти. Он умер по дороге в реанимацию. Двенадцать ножевых. Заточка. Мне жаль.

Наверное, телефон должен был выпасть из ослабевшей руки, а измученное сердце остановиться, но вопреки всему Арнольд лишь сжал крепче аппарат.

– Что-то необычное?

– О чем вы? – не понял Найджел, явно не ожидавший подобной реакции от отца, которому только что сообщили, что его сын мертв.

– Убийца. Сказал что-то необычное? Кто это вообще?

– Извините, я не могу…

– Мне – не надо. Расскажите Грину.

– А при чем тут детектив?

– Агент Грин расследует дело. И убийство моего сына может иметь к нему отношение. Прошу вас. Больше никаких вопросов. Спасибо, что сообщили лично, я это ценю.

– Убили твоего сына?

Он вздрогнул, когда рука жены легла на его плечо. Устало снял очки и закрыл глаза, позволяя ей быть рядом. Внутри разливалась чернота. Нет, не боль. Совсем не боль. И даже не усталость. Омертвение, как будто человек больше не способен испытать и каждое новое потрясение вызывает цепную реакцию, кислотой прожигая реальность.

– Надо позвонить Родерику. И найти самолет. На нашем лететь нельзя.

– А на чьем? Обычном?

Арнольд покачал головой.

– Не хочу подставлять сотни жизней. Если этот мститель, как его назвал Грин, добрался до Анри в защищенной тюрьме, значит, сможет проникнуть и в самолет. Тем более дорогу ему, видимо, перешел не только я, но и ты.

Некоторое время спустя

Небольшой частный самолет оторвался от взлетной полосы. Арнольд сидел в мягком белом кресле, держа стакан сока в руке. Арабелла примостилась рядом. Родерику Нахману было отправлено зашифрованное сообщение, которое запускало целую цепочку мер, разработанных на случай критических обстоятельств. Он должен успеть скрыться.

А Нахман сумел договориться с близким другом, который согласился одолжить самолет на некоторое время. План был прост: сбежать из Треверберга на Ближний Восток, а оттуда, сменив транспорт, отправиться в Индию. Документы должны были доставить в Тель-Авив. Конечно, не лучшая точка с учетом того, что за Арабеллой начнет охотиться ЦРУ, но найти другую в подобные сроки не представлялось возможным.

О будущем они подумают потом, когда окажутся в безопасности.

Арабелла протянула руку, коснулась пальцев мужа и забрала бокал. Нахман наконец почувствовал, что расслабляется. Только сингулярность в груди расширялась с каждым вздохом. Сердце работало исправно, это не организм. Это душа рвалась на части, не справляясь с чередой потрясений и потерь.

Он перевел взгляд на жену. Такую близкую. Такую родную. Такую измученную. Она не скрывала слез. Улыбаться сил не было.

– Спасибо, – прошептала Белла, коснувшись его губ сухим поцелуем. – Спасибо, что поверил. Спасибо, что не прогнал. Я действительно тебя люблю.

Он привлек ее к себе, обнимая за плечо. Откинулся на спинку кресла и посмотрел в иллюминатор. И он все же любил Арабеллу.

Бесконечно.

Прикрыв глаза, Арнольд не увидел ослепительную вспышку, а последующий грохот оглушил его. Притянув к себе жену и успев осторожно поцеловать ее в гладкий сухой лоб, профессор Нахман провалился в черноту.

IV

Черт побери.

Как?

Впервые за столько лет совершить тупую ошибку. Психануть. Я подобного не допускаю. Но как она меня разозлила! Боги, как разозлила! Всегда мерзко, когда они срываются с крючка, когда весь твой план летит псу под хвост, потому что кто-то подвергся чужому влиянию, вытеснив твое.

Марионетки подводили не в первый раз, но впервые весь план повис на волоске. Впервые не удалось замести следы. Впервые придется использовать тот самый пресловутый план «б», который составлен на крайний случай, и второго раза не будет. Второй попытки не будет!

Мне плевать на то, что ЦРУ не получат свои распрекрасные документы, они ничем не лучше нацистов, особенно если вспомнить про то, куда делись самые талантливые врачи фюрера. Мне плевать на чужие семьи. Но она! Сорвалась с крючка.

Арабелла Стич должна была жить и работать на меня. Делать то, что ей скажут. Но сначала она провалила задание с Грином, а потом решила, что ее жалкое сердечко и подобие семьи важнее дочери. А раз так, смерть она заслужила. Путь горит в аду, мерзавка! Ненавижу.

Ненавижу этих тупых мразей, которые не могут делать то, что им сказали. То, ради чего они на самом деле рождены. Неужели так сложно было подождать?

Чертов самолет.

Это было поспешное решение. Неподготовленное, непроверенное. Ненавижу поспешность! Ненавижу. Ах, отец, сейчас бы ты не смог мной гордиться, ты бы начал меня презирать.

Чертов самолет. Грин докопается. Ей-богу, докопается.

Пора что-то менять.

План «б»?

III

Криминалистика и анализ ходили рука об руку на протяжении десятилетий. Выросший в семье пусть странных, но все-таки ученых, Николас с некоторым удивлением обнаружил, что его поглощает страсть к анализу разрозненной информации, которая на первый взгляд кажется хаотичной. Он не вылезал из дома, отвлекаясь только на семью, еду и сон, и раз за разом прочитывал материалы бесконечных дел и документы, которые ему передавали.

Про Спутник-7 Ник ничего особенного не узнал. Лишь подтвердил догадки следственной группы о том, что на территории города располагался секретный концлагерь медицинской направленности. Да, здесь проводили опыты над людьми. Какие и почему – неизвестно. Можно ли это связать с убийствами? Конечно. Но тогда убийце уже должно быть за семьдесят, ближе к восьмидесяти. И это не Нахман, потому что всю семью Нахман постигла та же кара, что и остальных ученых, чьи предки имели несчастье работать в Спутнике-7 во время войны.

Других заметных деятелей-ровесников Нахмана Ник не знал. Но предпочитал не строить теорий и одновременно не отказываться от рабочих версий. Поэтому просто анализировал информацию, пропуская через себя факты, даты, результаты куцых расследований, обрывки газетных статей.

Дилан Оуэн, внезапно вернувшийся из командировки, осел в доме. Лиза даже выделила ему отдельную комнату под кабинет. Дилан искал информацию. Ник ее обрабатывал. Они функционировали как партнеры, почти не разговаривая друг с другом и не тратя время на рефлексию. После прозябания в Спутнике-7, которое стало лишь тяжелее со смертью напарницы и бывшей жены, Николас вдруг почувствовал себя нужным. А еще понял, что он работает в команде.

В дверь постучали, и Туттон поднял голову, прекрасно зная, кого увидит на пороге. Дилан проскользнул в кабинет, держа в одной руке распахнутый нотубук, а в другой чашку с кофе. Глаза айтишники блестели, и Ник отложил бумаги, предвкушая новую порцию информации.

Умудрившись не расплескать кофе, Дилан сел, сделал несколько глотков и улыбнулся.

– Что вы думаете про слои, господин криминалист?

– Слои? Я не дизайнер.

– Слои, – самодовольно кивнул Дилан. – Как в фотошопе. Ты точно слышал о нем. Представь: чтобы сложилась полная картина, тебе надо наложить друг на друга с десяток элементов. И чтобы разобраться в конкретном, придется определить, на каком слое он лежит. Например, на одном у тебя фон – допустим, океан, а на другом персонаж, на третьем заливка. Крутая штука, кстати, мне нравится. Но не в этом дело.

– А в чем?

– В том, что к анализу информации тоже можно подходить с позиции слоев. Допустим, мы смотрим на некое полотно с тысячью переменных.

– Так.

– Нам надо убрать лишнее. У вас это называется «фильтрация» или как его там. Но проблема в том, что нет критерия, что убирать, что оставлять, верно?

Николас медленно кивнул. Пока непонятно, к чему клонит Оуэн, но у этого человека голова работала отменно. Туттон знал, что айтишник принимал непосредственное участие в расследованиях Грина, периодически используя не вполне законные методы получения информации, но управление на это закрывало глаза, ведь Грин умудрялся подобрать улики таким образом, чтобы на судебных заседаниях даже мысли о том, чтобы вспомнить, как именно получена информация, не возникало. Что важнее? Пойманный с поличным маньяк или тот факт, что Оуэн взломал базу данных миграционной службы?

– Так, – скупо подтвердил вслух Ник, приглашая Дилана продолжить.

Тот ухмыльнулся, демонстрируя крепкие ровные зубы.

– У нас что есть? Много трупов. Среди них есть ключевые, например Нахман или, прости, твой отец.

– И почему это они ключевые?

Дилан пожал плечами.

– Потому что они – известные ученые. Если все дорожки ведут в Спутник-7, не вижу смысла не рассматривать версию, при которой мы имеем дело с мстителем. Тем более ты нарыл информацию о том, что Гиммлер любил это местечко, часто приезжал в лагерь и привез туда ученых. Словом, мотивы – это прерогатива Грина. Но нам надо понять, кто действует. И – как.

– Как – как раз таки известно. Он использует гипноз.

– Ага. А где?

– В смысле?

Дилан снова усмехнулся. А потом поставил чашку с кофе прямо на пол, встал и подошел к столу Николаса, держа ноутбук. Поставил его перед криминалистом и открыл незнакомый интерфейс, который напоминал инженерные схемы. Или это интеллект-карта?

– Я убрал всех лишних жертв, – прокомментировал Дилан, нажал на кнопку, и интерфейс мгновенно стал более разряженным – оттуда исчезла часть данных. – Затем сузил поиск до последних пятнадцати лет. – Еще щелчок. – А потом наложил географический фильтр. И получил несколько точек, в которые приезжали наши ключевые жертвы и их родственники.

Ник почувствовал, как по спине бегут мурашки.

– И?

– Знаешь, что их всех объединяет?

– Черт возьми, Дилан…

– Они все приезжали в Афины и посещали местные мероприятия по медицине и психиатрии.

IV

Тео крепко спала, прижавшись спиной к его груди. Она практически не шевелилась всю ночь, лишь изредка вздрагивала, не издавала ни звука, но эта тишина казалась естественной, спокойной. В ней не было тревоги или гонки за объяснениями, будто они понимали друг друга без слов, хотя это, конечно же, было не так.

Грин бережно притянул Теодору к себе, держа за талию сквозь тонкое одеяло, и на миг закрыл глаза, вдыхая травянистый аромат ее волос. Он думал. Думал о том, что до боли в груди, до слез счастлив просто потому, что она рядом. В эту минуту все его аргументы разбивались о непреложную истину: он нуждался в этой женщине и, кажется, был ей настолько же нужен.

Не просыпаясь, Тео повернулась в его объятиях и уткнулась носом в ключицу. Аксель улыбнулся, невольно снова притянув ее к себе, как словно даже лишний сантиметр между ними мог причинить боль, ведь они слишком долго и старательно строили стены, через которые было невозможно перепрыгнуть.

Немилосердно болела голова после аварии, но какое это имело значение в такой момент? Грин запустил пальцы в шелковистые черные пряди, внимательно рассматривая окутанное утренним сумраком лицо. Дыхание Тео щекотало кожу, заставляя волоски вставать дыбом и запуская мурашки. Хотелось по-дурацки улыбаться, а еще хотелось ее поцеловать. Но ему нужно было закончить работу и только потом ответить себе на вопрос, что же делать с чувствами к Теодоре Рихтер и положением, в котором он оказался. Что делать со своей жизнью и какими нечеловеческими усилиями сблизить их миры, которые никогда не должны были пересечься?

Это отрезвило. Что, если он расслабился, забылся? Он раз за разом допускает одну и ту же ошибку, а в итоге страдают близкие.

Неожиданный телефонный звонок не позволил этим мыслям развиться. Тео вздрогнула и, проснувшись, отшатнулась. Аксель со вздохом потянулся за телефоном, не рискуя смотреть ей в глаза, но объятий на разомкнул, и она, напряженная, испуганная, расслабилась, снова прильнув к его груди. Жаль, от царившей минуту назад неги не осталось и следа.

– Да, – ответил Аксель в трубку.

– Это Клиффорд. Нахманы погибли.

Грин подскочил на постели, Тео вместе с ним. Отползла и застыла, ища его взгляд, но агент смотрел в стену. Тонкое одеяло сползло, обнажив его торс. Стало холодно. Грин поправил одеяло и отвернулся, не в силах смотреть Теодоре в глаза.

– Подробности? – потребовал он.

– Их самолет взорвался в воздухе спустя семь минут после взлета. Обломки разбросало.

– Неисправность или?..

– Наши специалисты выехали на место происшествия, я сдерживаю международные службы. Как будет информация, сообщу. Тебе стоит выдвинуться. И – да. Эта смерть пока не афишируется. Они летели на чужом самолете.

– Откуда ты узнал?

Послышался характерный смешок. Клиффорд знал все и обо всех. Всегда. В этом состояла часть его работы, которая обеспечивала успешное выполнение миссий и множество раз спасала жизнь Грину.

– Ты знаешь, что делать.

Клиффорд отключился, Аксель бросил телефон на постель и запустил пальцы в волосы, переваривая информацию. Согнулся, опустил локти на колени и вздрогнул, когда Теодора прикоснулась к его плечу.

Он и забыл, как это бывает интимно, когда твоей обнаженной кожи касается рука любимой женщины. Повернулся к ней, ловя взгляд. Оба застыли, как дикие звери. Рабочий туман выветрился, неспособный противостоять требовательной синеве ее глаз, и Грин решил, что несколько минут роли не сыграют. Нужно прояснить…

Прояснить что? Зачем?

Она качнулась вперед, осторожно приблизилась, села, подогнув ноги под себя. Зрительный контакт Теодора не разрывала, и это ощущалось так, как будто стоит отвести глаза – и рухнет все. Испарятся надежды, останется в прошлом безотчетная радость, уступив место холодному отчуждению, с которым оба уже давно ничего не могли сделать. Но потом что-то в ней изменилось. Она позволила себе медленно, вдумчиво изучить его лицо, опустить глаза ниже. Кожу жгло там, куда она смотрела. Шея. Ключицы. Изрядно похудевший, но уже крепкий после возобновившихся интенсивных тренировок торс и рельефный пресс. Ее губы приоткрылись, и у Акселя перехватило дыхание, но он не позволил себе пошевелиться.

Тео протянула руку и коснулась его лица. Провела кончиками пальцев по линии носа и бровей, по скуле, на которой белел шрам, небрежно тронула губы, и Грин сдался: закрыл глаза и нырнул в эти полузабытые ощущения близости с любимой женщиной.

На этот раз она поцеловала его сама. Он почувствовал, как теплеют губы, как нежное дыхание опаляет кожу, а за ним следует прикосновение, на которое тело реагирует мгновенно и мощно, но усилием воли заставил себя застыть. Она медленно исследовала его губы, положив руки на плечи, слегка сжимая их. А потом запустила пальцы в волосы – точно таким же жестом, как и он сам некоторое время назад – и позволила поцелую стать ярче.

Больше всего на свете хотелось повалить ее на постель и забыть о реальности, но Грин не мог. Он обнял ее хрупкие плечи, ответил на поцелуй, а потом оторвался от губ и заглянул в глаза.

– Я вернусь, – зачем-то пообещал он. – Когда закончу. Будь здесь и не открывай никому, кроме меня. Никому, Тео. Ты поняла?

– Возьмешь ключи?

Вместо ответа он поцеловал ее еще раз, прекрасно понимая, что ключи она отдала ему еще вчера.

И речь шла не о ключах от квартиры.

V

От Теодоры Грин уезжал в странном состоянии, но с твердым намерением вернуться как можно скорее. Пришлось вызвать такси и заехать домой, чтобы взять мотоцикл. И оттуда уже к Туттону, которого ранний звонок не удивил. Криминалист не спал, сообщил, что у него тоже есть новости, подстегнув любопытство Акселя и его намерение закончить со всем этим хаосом как можно скорее.

Зрение подводило из-за дикой головной боли, и он прищурился, наклонившись к рулю, чтобы лучше видеть дорогу. Скорость, впрочем, не сбросил. По пустым улицам Грин добрался до Туттона за десять минут. Поставил транспортное средство на подземную паковку и взлетел по лестнице в дом. Его встретил Ник лично. Приложил палец к губам, мол, потише, все спят, и поманил в дом. Николас выглядел помятым, но довольным.

Впервые с момента приезда в Треверберг он выглядел довольным. Значит, что-то обнаружил. Аксель был бы рад даже призрачной нити. От мысли, что придется объяснять, что случилось с Арабеллой, разом заныли зубы. Вспомнив про Стич, Грин резко остановился. Кажется, до него только сейчас дошло, что именно сказал Клиффорд. Нахманы погибли. Значит, и Арабелла тоже.

О боже.

– Ты идешь? – шепотом спросил вернувшийся Ник.

Аксель кивнул и, стараясь ступать мягко, пошел на второй этаж. Еще одна смерть. Господи. Это не укладывалось в голове. И одновременно он понимал – уж что-что, а взрыв самолета достаточно заметное происшествие, чтобы установить, кто и каким образом подстроил катастрофу. В случайность Аксель не верил. Конечно, они будут искать черный ящик и расшифровывать его, это займет уйму времени.

Но…

Внимание переключилось, когда Аксель обнаружил в кабинете Ника Дилана Оуэна. Мужчины обнялись рукопожатиями, и Аксель собрался с силами, настраиваясь на работу. Горевать по своим они будут потом – когда эта мразь отправится за решетку или на тот свет. И, учитывая его способности гипнотизировать, лучше бы он сдох. Сразу. Или в мучениях.

– Афины, – сообщил Дилан.

– Что – Афины? – не понял Аксель.

– Общая точка для большинства значимых жертв. Афины.

– Что такое значимая жертва? – уточнил Грин, опускаясь в кресло.

Ник молча подал ему кофе.

– Ну, ученые поизвестнее, покрупнее, – пояснил Оуэн.

– Дилан, делать выводы на обрывочных данных нельзя.

– Аксель, в вашем деле единственно верный способ анализа – сегментация данных, – возразил айтишник с невозмутимым видом.

Грин оглянулся на Николаса, тот сдержанно кивнул. Криминалист подошел к двери, убедился, что она плотно заперта, вернулся к столу и, присев на его край, скрестил руки.

Судя по всему, эти двое еще не ложились сегодня.

– В Афинах проходит ряд международных мероприятий. Часть из них спонсируют Бальмоны, часть – наши Уильямсы на пару с Нахманами. Там собираются врачи и ученые, которые посвятили свою жизнь медицине.

– И? Подобных конференций тьма. И в половине из них участвуют эти же люди.

Кофе оказался слишком крепким, и Грин поставил чашку на столик и внимательно посмотрел на коллег.

– Аксель, они все там были. Собирались в одно и то же время.

– Кто?

– Мой отец, – вступил Ник, – Анна Перо, Бальмон, Нахман, Рихтер, Уильямсы.

– Да при чем тут Уильямс?

Ник и Дилан переглянулись, но не ответили. Видимо, не понимали, как сказать, а Грин не понимал, к чему они ведут, и поэтому решил, что самое время рассказать о гибели Нахманов. Дилан тут же открыл ноутбук и принялся что-то быстро печатать. В кабинете повисла тягучая тишина. Ник снова взялся за бумаги. Грин – думал. Не хватало еще одного человека, и он написал Карлину короткое сообщение с призывом приехать и поработать. А потом, подумав, сбросил сообщение Теодоре, напоминая, чтобы она оставалась дома. Оба не ответили, и Аксель отложил телефон.

– Судя по записям, из нашего региона сегодня ночью вылетал только один чартерный рейс. Самолет не принадлежит Нахману. Самолет Нахмана стоит себе на месте в ангаре. Но это, конечно, надо проверить.

Аксель поднял взгляд на айтишника.

– А кому?

– Записи, – Оуэн ткнул пальцем в экран, – свидетельствуют о том, что взорвавшийся самолет принадлежит Джонатану Уильямсу.

– И снова эта фамилия, – пространно заметил Грин. Ник нервно хмыкнул. – Надо с ним поговорить.

– Вопрос только в одном, – с печальным видом заметил Туттон. – Наш доблестный министр здравоохранения точно связан с этой грязной историей. Но вот кто он? Жертва? Или тот, кого мы ищем?

– Проработаем обе версии. И, коллеги. Будьте осторожны.

Глава семнадцатая

Ты можешь остаться со мной

I

Теодора в последний раз коснулась пушистой кистью лица и улыбнулась своему отражению в зеркале. В груди сворачивалась тугими кольцами тревога, волнение перед неприятным разговором, но то, что вдруг наконец-то объединило их с Грином, придавало сил. Все вокруг разом стало неважным. Нужно было только расставить кое-какие точки и определиться со стратегией дальнейшего поведения. Шок прошел. Тео снова обрела себя и превратилась в ту, которую знал, любил и одновременно ненавидел Треверберг. Она избавилась от бизнеса, но не от самой себя – и уже сейчас с определенной горечью понимала всю глубину пресловутой фразы «от себя не убежишь».

Не убежишь.

Чем бы она ни занималась, какие бы преграды перед собой ни возводила, как бы ни стремилась к изоляции от деловых кругов, она все равно сунула голову в самый конкурентный из возможных рынков. Шоу-бизнес. В те мгновения, когда Теодора ставила подпись на тщательно проработанном контракте с продюсерским центром Корсара, все казалось правильным, а личная жизнь уходила на второй план. Единственное, что радовало, – даже тогда ее голова осталась при ней и рисковала она только деньгами, а уж этого ресурса у нее, к счастью, оставалось в избытке.

Сейчас перед ней стояла серьезная задача. С одной стороны, объяснить Джерри, что спать вместе они больше не будут, даже для того, чтобы сбросить напряжение, а во-вторых, вместе с ним найти тот формат работы, который позволит ей оставаться в Треверберге. Джерри стремился к стадионам, а ей было хорошо в ночных клубах. Джерри хотел славы, она – отвлечься и раствориться в музыке. Джерри хотел легкости, а она – цельности. Он был с ней на протяжении многих лет и сейчас как будто дорвался – до ее тела, до ее времени. Как будто наконец получил законное право ею управлять.

Теодора ненавидела, когда кто-то пытался ею управлять. Она не позволяла этого даже отцу, хотя каждый акт противостояния иссушал ее до трещин и потом приходилось месяцами зализывать раны, прячась в работе.

Она улыбнулась своему отражению, взяла в руки телефон, сумочку с ключами от автомобиля и, выйдя из квартиры, закрыла дверь. Грина в известность решила не ставить, исходя из все того же понимания собственной свободы, которую столь тщательно оберегала от любых интервенций. Ей было на удивление легко и спокойно. Она буквально ни о чем не думала, спускаясь по лестнице (почему-то садиться в лифт сейчас показалось кощунством). Тело настроилось на дневной режим, а разум оставался чистым.

Машина стояла на своем месте, Тео прикоснулась к отполированному боку, снова улыбнулась, тут же одернула себя, устроилась на водительском кресле и завела мотор. В прошлый раз она водила в другом мире. В мире без Грина, в мире, где отец не пытался покончить с собой, а брат был жив.

О, вот и понятно, почему в голове так пусто. Видимо, лекарства или последствия шока. Ладно, тоже стратегия. Или тактика?

Размышляя о разнице между тактическими и стратегическими действиями, Теодора вырулила с парковки, поднялась по пандусу и направила мощный автомобиль к студии Корсара, где ее ждало выделенное парковочное место, горячий крепкий чай, микрофон, музыка и, увы, непростой разговор. Тео прокручивала варианты развития беседы, готовясь к переговорам, напевала «Je t’aime» и старалась сосредоточиться на финальной точке этого дня, когда, как она надеялась, Аксель вернется домой и, скорее всего, они о чем-то поговорят. Или просто будут рядом. И ей, ей-богу, этого оказалось бы достаточно.

Она припарковалась. Вышла из машины и подняла голову, глядя на здание так, будто видела его в первый раз. Джерри был в студии, она заметила его машину. Что ж. Ей не в первый раз предстояло взять все в свои руки.

II

– Да ты совсем охренел, что ли?

Жаклин стояла посреди пруда, обхватив себя руками. Ален ходил по берегу, как дикий кот, не хватало только длинного хвоста, которым он должен был бить по земле, заметая следы и выпуская нервозность. Он ничего не говорил. Она боялась пошевелиться. Сначала, когда вода сомкнулась над ее головой, стало так страшно, что весь мир мгновенно окрасился в черный цвет. В голове гудело, в мыслях было пусто, инстинкт вопил об опасности, но она оставалась там, куда ее поместили, с ужасом понимая, что ей не хватит силы воли, чтобы сразиться с ним.

То, что Ален не в порядке, уже стало очевидным. Но он не нападал. Ничего не делал. Просто ходил по берегу, то и дело бросая на нее внимательные взгляды. Жаклин медленно огляделась, надеясь найти в воде что-то, способное заменить оружие. Крупную гальку? Камень? Потерянный кем-то нож? Нож, конечно, лучше всего. Но в непроглядной тьме французской ночи она не видела ничего подходящего. Никакого блеска, никакой помощи от Вселенной.

Страшно.

Папочка, как страшно.

Почему я тебя не послушала, когда ты просил остаться дома? Почему не взяла водителя, почему я так глупо себя повела? Как героини из дешевых фильмов ужасов.

Но она не могла позволить себе раскиснуть. Она Бальмон, в конце концов! Если не по крови, то по характеру точно. До крови закусив губу, Жаклин выпрямилась. Тело дрожало, но воля… воля тоже начала прогибаться, надо быть честной с собой до конца. Призвав на помощь привычный механизм защиты, девушка начала анализировать ситуацию, искать выходы.

Голову нужно держать холодной. Так учила мама, хотя сама то и дело поддавалась страсти. Но она была права. Надо думать. Они на равных. И что, если он старше и сильнее? Они на равных! Он считает, она идеальная жертва.

Или это его способ общения? Может, это глупая шутка?

Жаклин сделала несколько шагов к берегу, и Ален остановился.

– Куда собралась? – донесся до нее вкрадчивый голос, который еще несколько минут назад казался самым приятным, а сейчас пугал до чертиков.

– На берег! – крикнула она.

– Рано. Знаешь, сколько времени я проводил в этой воде?

– Я не ты, Ален. Я не люблю холод.

Он приглушенно рассмеялся и снова принялся мерить шагами берег.

–И я не любил. Но она считала, что я должен. Вода исцеляет душу. Сейчас еще не так холодно, как было тогда, когда я впервые остался один под каскадом. Мне нельзя было выходить. Если я выходил, получал удары плетью, как в средневековье.

– Меня тоже плетью бить будешь?

– Кто знает.

Жаклин сделала еще один шаг вперед. К берегу. К костру. Скоро она перестанет чувствовать ноги. Зубы стучали, тело тряслось, но Жаклин смотрела на Алена, пытаясь найти уязвимое место в его броне, чтобы ударить. О нет. Она никогда не считала себя жертвой. Она больше не хотела никого спасать. Только себя.

– Ну вот и проверим, – пробормотала она.

Еще несколько шагов. Ноги стали тяжелыми, кроссовки напитались влагой. И плевать. Лишь бы дойти. В какой-то момент ей показалось, что все получится. Показалось, что он сейчас рассмеется, обнимет ее, даст плед, подведет к костру. Но когда до спасительно тепла оставалось несколько шагов, Ален вдруг ринулся к ней и коротким ударом в грудь отбросил туда, где она находилась минуту назад. Жаклин оступилась и полетела в воду, а потом чуть не захлебнулась, закричала, когда он схватил ее за волосы и потянул вверх. Их лица оказались очень близко, и, несмотря на темноту, девушка рассмотрела, как исказились и обострились черты его лица. Она попыталась его оттолкнуть, молотила кулаками по груди, плечам, но он снова дернул за волосы, и она жалобно вскрикнула.

Щеку обожгла пощечина. Ален склонился над ней, сковывая холодным взглядом.

– Ты же хочешь быть со мной, детка.

– Ты рехнулся, Ален?

– О нет. Не рехнулся. Я считаю, что единственный путь в мою жизнь – пройти все то, через что проходил я. Шаг за шагом.

– Если какая-то мразь пытала тебя в детстве, это не значит, что ты должен…

Очередная пощечина ослепила ее. Ален что-то выкрикнул и, схватив девушку за плечи, толкнул на глубину. Жаклин потеряла контакт с почвой и ушла под воду. От холода свело ноги и руки, у нее не осталось сил на борьбу, но она все равно попыталась. Взмахнула руками в бессмысленных поисках точки опоры, но тело стало тяжелым. Бесконечность прошла прежде, чем ее рука коснулась каменистого дна.

III

– Ты можешь остаться со мной.

– Что? – Джеральд поднял глаза от нотной тетради, в которой фиксировал партию новой песни для той самой певички, запись которой Тео сорвала несколько недель назад. Он внимательно смотрел на Теодору и выглядел как человек, которого вырвали из глубокой задумчивости. Такой характерный слегка стеклянный взгляд. Когда-то она думала, что почти любит его. Кажется, это было в прошлой жизни.

– Название концертной программы. «Ты можешь остаться со мной».

– Это слишком интимно и вызывающе для Авироны, – бросил продюсер и вернулся к своему занятию.

Тео опустила руки на клавиатуру фортепиано и взяла несколько аккордов. Прикрыла глаза. Мелодия рождалась в глубине души, опровергая предположение, что творить можно только в том случае, если сердце разбито. Она писала песни всегда. Когда ощущала счастье, когда болела, когда была одинока или окружена поклонниками. И сейчас она тоже писала, радуясь, как ребенок, что приехала в студию. А еще больше – что Джеральд вел себя так, как будто их никогда не связывала непозволительная близость, как будто его губы никогда не изучали ее тело, а она не отвечала ему с бесстыдством, на которое ранее не была способна.

После ссоры в гримерке они не разговаривали. И хорошо. Тео никогда не считала себя взрывной, но, видимо, дошла до определенного рубежа, когда уже не можешь держать все в себе. Это был сложный вечер, и Теодора до сих пор не оправилась. Но Грин залечил ее раны, и она решилась приехать поработать. Как-никак контракт подразумевал определенные обязательства, а она предпочитала отрабатывать.

– А какая, по-твоему, Авирона? – спросила Тео.

Джеральд снова отложил нотные листы, на этот раз на его лице отразилось легкое недовольство. На глаза упали светлые пряди, но он не стал их отводить. Развернулся в кресле, показывая, что готов к диалогу.

– Ее секрет был в тайне.

– «Был»?

– Мне сложно планировать концерты. Ты видела публикации?

Она вспыхнула.

– Нет. Мне было не до того. И это не моя работа.

–Да.– Он сдержанно кивнул.– Это моя работа. И я не понимаю, как ее выполнять. Честное слово, если бы можно, я бы купил СМИ, но им нужны чертовы инфоповоды. А пока все затмило неудавшееся самоубийство твоего отца. Если бы он на самом деле умер, мы смогли бы… Черт! – Он резко замолчал и приложил пальцы к губам. – Я мудак. Когда работаю, забываю о личном.

– Могли бы использовать его смерть? – ровно закончила его фразу Тео. – Да. Вышел бы фурор. Вроде «Она выбрала себя и музыку, попросила у отца прощения со сцены, и в тот же вечер он повесился, не выдержав позора. Какое замечательное начало карьеры».

– Тео, тебя разорвут.

– Нет. – Она покачала головой. – Теперь никто меня не тронет.

Снова покраснев, Теодора опустила взгляд на черно-белые клавиши фортепиано. Невольно она начала наигрывать финальную песню, во время исполнения которой, глядя прямо в зал, туда, где сидел Аксель, думала, что это последний шанс донести до него все то, что чувствует. Та женщина еще не потеряла брата. Та женщина была счастлива, даже если считала себя несчастной. У нее были смысл, цель и твердая почва под ногами. Она жила в другом мире. А сейчас? Сейчас Тео боялась думать о будущем, отдавая предпочтение недавнему прошлому. Теплым объятиям Акселя. Его чуть слышному дыханию. Невероятному чувству безопасности, которое она никогда и ни на что не променяет.

– Прекрати, – неожиданно жестко попросил Джеральд.

Инструмент жалобно застонал, когда Теодора неловко ударила по клавишам. Она осеклась на половине строчки и с удивлением посмотрела на продюсера. Тот все так же сидел в своем кресле, развернувшись к ней всем корпусом. И смотрел. Смотрел…

Тео почувствовала, как ускоряется сердцебиение. Она узнавала этот взгляд. Мрачный и решительный, полный скрытых эмоций, полный напряжения, к которому она сейчас была не готова. Джеральд медленно встал:

– Не могу слушать эту песню. Давай уберем ее из программы.

– Почему? – От волнения голос сел, и вопрос прозвучал скомканно.

Мужчина не ответил. Он подошел к Теодоре, взял стул и сел рядом. Так близко, что она почувствовала тепло его тела и инстинктивно сжалась. Он не изменился. Все та же харизма, все та же магия, которая окутывала каждую женщину, которой удавалось приблизиться к Корсару. Но теперь на Тео эта магия не действовала. Скорее рефлекторно, она качнулась в сторону, стремясь увеличить расстояние между ними, но застыла, когда его неожиданно жесткая рука легла ей на плечо. Он обнял ее, сжав пальцы так, что ей стало больно. А потом притянул к себе.

– Отпусти, – потребовала Теодора.

– А то что? Закричишь?

Он что, смеется?

Она уже хотела возразить, накричать или попросту вскочить, когда почувствовала ледяное прикосновение металла к шее.

– Лучше помолчи, – пробормотал он, наклоняясь к ее лицу. – Ты не знаешь, как сложно сдерживаться. Я все думал… думал, как жить в мире, где ты смотришь на другого так, как смотрела на проклятого агента. Думал, что мне делать, если ты полюбишь не меня.

– Джерри, что это? Нож?

Он надавил сильнее. Стало не только холодно, но и больно.

– А потом мне подсказали, – чуть слышным шепотом начал он. – Подобная жизнь не стоит и сломанного медяка.

IV

– Сынок, я никогда не сидела за рулем. На кой черт мне машина?

Кристиан усилием воли удержался, чтобы не повысить голос на старуху, которая быстро смекнула, что она зачем-то ему нужна, и решила извлечь из ситуации максимум. Что нужно старикам? Внимание, еда да тепло. И если с кормежкой и отоплением здесь явно все было в порядке, то вот внимания не хватало. Им некуда спешить, они не ценят чужие жизни, потому что уже испортили свою. Зачем помогать?

Матильда оказалась крепкой старухой. Она приняла его, закутанная по уши в мягкий плед. Милостиво пригласила сесть в соседнее кресло и поначалу делала вид, будто заинтересована в диалоге, отвечала на вопросы. А потом перехватила инициативу и решила прикинуться дурочкой.

Он начал закипать.

Кристиан редко испытывал благодарность к дяде, который жестоким воспитанием сформировал его личность, но сейчас был как раз такой случай. Лицо держать его научили, и ни один мускул не дрогнул, когда старуха выдала очередной провокационный бред.

– Может, кто-нибудь просил вас об одолжении, мадам? – продолжал Кристиан спокойно.

– У меня нет родственников.

– А родственные души?

Она подслеповато моргнула, но Бальмон не верил в эти ухищрения.

– Что за машина?

– Красный «Пежо».

– Дурной вкус. Не люблю львов.

Вот упрямая старуха. Так и хотелось закричать, «спасите мою дочь», но Кристиан понял, что излишняя открытость приведет к катастрофе. Эта бестия, почувствовав слабину, ухватится за возможность снова стать для кого-то важной, а информацию не даст. И даже не в этом дело. От нее волнами исходила злоба. Скрытая, подавленная, но перепутать было невозможно.

– Это вы посоветовали ему пойти учиться на психиатра? – задал он следующий вопрос.

– А?

– Престижная карьера, щедрые стипендии, возможность жить бесплатно и посвящать все время учебе. Мечта. Такое пожелаешь только самому близкому человеку. Скажите, он часто навещает вас?

Она поджала губы, но не ответила. Бальмон почувствовал, что нащупал правильную тактику. Как бы рыбка не сорвалась с крючка.

– Мне кажется, вы давно его не видели. Парень молодой. Увлекся. Он говорил, что нашел девушку? Влюбился, наверное, совсем про вас забыл.

Снова молчание, но уже не такое отрешенное, как мгновение назад.

– А если он женится? Не придет никогда? Или он и не должен приходить? Вы же воспитывали его в строгости? Растили настоящего мужчину, хотя он вам никто. Где вы взяли его? Подобрали на улице, как щенка?

Блеклые глаза старухи лихорадочно вспыхнули, а лицо стало совсем страшным. Череп, обтянутый кожей. Как же хотелось вытащить из ее головы всю информацию или просто уйти, но Кристиан не мог позволить себе этого. Он не мог сдаться, когда на кону стояла жизнь Жаклин. Лишь увидев Матильду, он понял, что не ошибся. И пусть у него не было навыков провести допрос, как это делают полицейские, он обладал достаточными компетенциями, чтобы нащупать ниточку, используя манипуляции и провокации.

– У вас было свое место? Тихое, уединенное? Где-то недалеко от Парижа, чтобы не тратить время на дорогу. Там вы его держали? У вас нет родственников и детей, вы решили, что он – лучший вариант? Но почему он?

Она улыбнулась. От этой кривой улыбки по спине пробежал холодок, но Кристиан снова не подал виду.

– Он точно женится. Я пришел, чтобы поговорить с вами об этом. Моя дочь… она ответила ему согласием.

– Ему рано жениться!

Сколько яда и гнева было в этой простой фразе! Сколько злобы выплеснулось из старухи за одно мгновение. Но Кристиан выдержал этот неожиданный удар. Он придал своему лицу выражение легкого недоумения и подался вперед, хотя больше всего на свете хотелось вскочить и убежать.

– Почему? – спросил он.

– Ему нет и двадцати. Он должен строить карьеру. Он должен…

– Мудрость взрослого заключается в том, чтобы вовремя отпустить, мадам. Вам ли этого не знать.

Она резко отвернулась.

– Куда уж больше отпускать. Я уже пять лет прохлаждаюсь здесь, пока он наслаждается своей гребаной свободой. Несносный мальчишка точно не соблюдает правила. Девчонку нашел? Была бы я помоложе, я бы объяснила ему. А вы что приперлись? Что от меня хотите? Благословения? Хрен вам. Мой вам совет – берите свою малолетнюю шлюшку и валите подальше. Ален не готов.

– Он сказал, что покажет ей самое лучшее место на земле, отвез на свидание. Он романтик? Ваш Ален.

Старуха снова посмотрела на Кристиана.

– Романтик? – Она мерзко расхохоталась. – Идите, господин. Кем бы вы ни были. Ищите свою дочурку где-нибудь под водой. Если, как вы говорите, он влюбился, значит, подарит ей самое ценное, что у него есть. Опыт.

– Это и правда ценный дар, – похолодев, ровным голосом ответил Кристиан. – Только вот о каком опыте идет речь?

– Когда-то у меня был домик рядом с очаровательным прудом. Ален прибился туда. И получил от меня все, что мог. А забрал больше, чем я могла дать. И поэтому я здесь. А он там.

Кристиан встал.

Домик. Был. Продан? Пруд. И все это к югу от Парижа. Мозг работал на максимальных оборотах. Кристиан, не попрощавшись, вышел из комнаты старухи, кивнул медсестре и направился к машине, на ходу доставая телефон.

Доминик ответил сразу.

– Пти-Мулен-де-Серне, – произнес Клоне прежде, чем Бальмон успел задать вопрос.

– Что?

– У твоей мегеры был дом. И машину видели в двух километрах от каскадов Пти-Мулен-де-Серне.

– Я уже еду.

Глава восемнадцатая

Ну, убьешь. А дальше что?

I

У Агентства был один несомненный плюс. Если оно вступало в расследование, подтягивался административный ресурс, и те процедуры, на которые обычно уходило несколько недель, проворачивались за пару дней, а то и быстрее.

Через пять часов после взрыва самолета на столе Грина лежала распечатка звонков, совершенных с телефонов Арабеллы и Нахмана. Еще через тридцать минут принесли документы на сам самолет – и он действительно принадлежал чете Уильямс, вернее, Джонатану Уильямсу. И звонил Нахман, кстати, тоже Уильямсу. Звонок был совершен за два часа до взлета и, соответственно, до взрыва. Это явно было спонтанное решение. Значит, либо взрыв – это покушение на Уильямса, связанное с его политической деятельностью, любо Кукловод был вынужден ударить в последний момент, понимая, что другого шанса может не представиться. Сотрудники Агентства уже отправились в аэропорт, Грин с Карлином – в Спутник-7, где предстояло осмотреть дом Нахмана. Кипу документов, необходимых для въезда в город и проведения следственных мероприятий, привезли мгновенно. Контроль на КПП был пройден за пару минут, и теперь Карлин вел машину в направлении особняка знаменитого ученого, а Грин, замерший на пассажирском сиденье, смотрел в окно и пытался сложить происходящее в единую картину, чувствуя, что на самом деле у него уже есть все, чтобы вычислить убийцу.

Методика Дилана сработала. Как только они сосредоточились на последних убийствах и известных фамилиях, решив объединить именно их в серию, все начало проясняться. С жертвами разобрались, сейчас Дилан перепроверял перемещения убийц и их ближайших родственников, Николас занимался анализом, а сам Грин готовился к осмотру дома ученого.

– Прирожденный манипулятор, лишенный стандартной системы ценностей. Если он возглавил работу по истреблению десятков семей, значит, лишен эмпатии, – заговорил Карлин, притормаживая на светофоре.

– Социопат?

– Возможно. Мы не знаем, сколько ему лет. Может быть и семьдесят, и пятьдесят. И если он младше семидесяти, значит, продолжает чье-то дело, потому что первые случаи смерти серьезных ученых зарегистрированы уже в пятидесятых.

– У нас нет доказательств, что те «несчастные случаи» именно таковыми и являются, – мягко возразил Грин, но профайлер на провокацию не поддался.

– Это не миссионер в классическом плане, мне кажется, он просто мститель, но высокоуровневый. У него высокий IQ, он прекрасно осознает риски, он осторожен. Я думаю, что создание марионеток – это следствие, он использует их как инструмент достижения цели. Если бы это было не так, самолет бы не взорвался. И, кстати, взрыв – это явно поспешное решение.

– В отличие от поврежденного автомобиля?

Загорелся зеленый, и поток двинулся. Карлин бросил на друга задумчивый взгляд.

– В отличие от автомобиля, – согласился он. – В случае с автомобилем мы имеем дело с тщательно спланированной операцией. Значит, марионетка готовилась.

Марионеткой оказался один из приближенных давнего конкурента Нахмана Эрика Туттона, который не без влияния извне решил, что именно Нахман виноват в смерти Эрика, и отомстил как умел. Он обладал достаточными навыками для взлома системы видеонаблюдения. Готовился несколько недель. Грину повезло. Сработало ли чутье, или вовремя включились приобретенные за время военной службы инстинкты, или просто ему было рано умирать, неизвестно. Он сумел остановить автомобиль и выжить, никому не причинив вреда. Свидетели сообщили, что Арнольд водил машину резко, порывисто. При таком стиле езды шансов выбраться из передряги живым почти не было.

Мерзавец все спланировал. И вот в чем штука. Это было полностью его решение и его план. Единственное, в чем принял участие Кукловод, – подтолкнул. Дал «разрешение» извне на то, чтобы действовать. Снова сорвал табу.

Как он это делает? Когда?

– Самолет – это первая ошибка Кукловода в этом расследовании, – сказал Грин.

– Вторая, – поправил Марк. – Первой была Арабелла. Предположить, что мать убьет своего ребенка, было невозможно, особенно спустя двадцать пять лет.

По коже пробежал озноб, Аксель пошевелил плечами, сбрасывая вдруг затопившее тело напряжение. Ответить он не успел: они доехали до дома Нахмана. Красивый особняк смотрелся в этих местах инородно. Слишком белый, слишком чистый, слишком массивный. Их уже ждали – ворота распахнулись. Припарковавшись, Марк заглушил двигатель и внимательно посмотрел на Грина.

– Что ты хочешь здесь найти?

Агент пожал плечами.

– Не знаю. Единственное, в чем я уверен, – Арнольд не был до конца честен. Ни со мной, ни с женой, ни, возможно, с самим собой. Он точно знал, какие исследования здесь проводились и к чему они привели.

– Почему?

Аксель потянул ручку, чтобы открыть дверь, и замер, повернулся к другу.

– Потому что иначе просто не может быть.

Некоторое время спустя

Интересно, какая такая неведомая сила заставляла Арнольда Нахмана хранить чужие секреты? В другой ситуации Аксель решил бы, что Кукловод – это Нахман. А что, если и вправду Кукловод – это он?

Они перевернули весь дом. Вызвали специалистов, обшарили каждый угол и нашли тайник со старыми документами. Кто-то спас из пожара войны целый ворох подтверждений гипотезы, что во времена Третьего рейха на территории Спутника-7 разверзся настоящий ад. Лаборатории работали на полную, прогоняя через себя тысячи пленных, которых здесь называли респондентами. Фактически Объект был первой попыткой лишить человека чувств и эмоций, прототипом «Алекситимии». И это никак не хотело укладываться в голове.

Аксель стоял на пороге, сжимая зубами фильтр давно потухшей сигареты. Царила ночь. Он провел здесь несколько часов и не помнил, что было до того, как попал в жилище Нахмана. Он не понимал, что стоит делать сейчас. Мозг работал будто сам по себе, просеивая информацию.

Среди документов Нахмана нашлись разрозненные списки сотрудников Объекта, служебные записки и приказы, суть которых оказалась настолько чудовищна, что становилось больно дышать и как-то иначе воспринимались все действия Кукловода. В этих списках фамилии Уильямс не значилось. Не фигурировала и фамилия Нахман, словно его просто не существовало в то время, что было, естественно, не так. Дилан уже занимался поиском информации, но Грин пока не мог ответить на один вопрос: за всеми этими зверствами стоял Нахман? Или кто-то еще? Какое отношение ко всему имеет Уильямс и почему самолет взорвался?

Может быть, Арнольд решил красиво уйти из жизни и отвести от себя подозрения? А что, версия выглядела до одури стройной.

Но все равно что-то было не так.

Что-то не вязалось. Карлин упрямо молчал и на прямой вопрос, мог ли Арнольд Нахман быть тем, кого они искали, не отвечал. Возможно, Аксель просто хотел скорее со всем разобраться, чтобы…

Чтобы что?

Он глянул на часы. За полночь. Кристиан не звонил. Теодора не звонила. Или он не слышал?

Аксель достал телефон и с удивлением обнаружил, что аппарат сел. Черт побери. Он дошел до автомобиля, взял зарядное устройство и вернулся в дом. Включил телефон и ждал, что начнут приходить сообщения, но аппарат молчал. Стоит ли кому-то звонить? Сбросив оцепенение, Грин набрал номер Кристиана.

– Да. – Голос француза звучал глухо, отдаленно, но ответил он сразу.

Аксель не знал, радоваться по этому поводу или беспокоиться.

– Ты нашел ее?

Говорить по-французски было непривычно, но с каждым словом Аксель чувствовал себя все увереннее. Он невольно поблагодарил суровую школу Клиффорда, которая включала в себя и изучение нескольких иностранных языков. В Треверберге были распространены английский, французский и немецкий во всем многообразии наречий. Существовала большая русскоговорящая диаспора, которая внесла свой вклад в особенности произношения и построения предложений, в том числе сконцентрировав внимание общества на «ты» и «вы» – обращениях, малопонятных англоговорящему населению. В приюте каждый знал: чем больше языков ты усвоишь, тем легче тебе будет в жизни. Поэтому Грин, с детства привыкший переключаться между языками, отточил полученные навыки в армии. Но после нее говорил, переключаясь между немецким, английским и русским языками. Популярность французского за эти пятнадцать лет в Треверберге падала, уступая место англосакскому влиянию.

Город переселенцев. Город в центре Европы, который никак не мог определиться, по какую сторону от Берлинской стены ему стоит закрепиться. В иносказательном смысле, конечно.

– Пока нет. Еду туда, где она может быть. Грин, почему ты не позвонил раньше?

Аксель застыл. Медленно поднял глаза и встретился взглядом с обеспокоенным и измотанным Карлином, который крутил в пальцах портсигар и внимательно слушал.

– Раньше не было оснований.

– Ты что-то обнаружил?

– Не знаю. Ты знаком с Джонатаном Уильямсом? – спросил Грин.

– Конечно.

– А в Афинах бывал?

– Как турист или по работе?

В тоне Бальмона что-то изменилось, и Аксель почувствовал благодарность. За то, что, несмотря на жуткий страх за Жаклин, Кристиан находил в себе силы отвечать на дурацкие вопросы.

– Конференции. Мероприятия. Что угодно, где появлялась бы Анна, ты, Уильямсы, Туттоны, Нахманы.

– Ежегодные мероприятия. Конечно, бывал. А что такое?

– Не замечал ничего не обычного?

– Связанного с Джонатаном? – осторожно уточнил Кристиан.

– Возможно. Или не только с ним.

– Я понимаю, что ты не можешь дать мне подробностей. Но сейчас не способен тебе помочь. Не понимаю, как это сделать. Обычные конференции, уйма людей, пьянки. Джон часто выступает, его легко встретить на любом мероприятии, которое относится к медицине. Нас нельзя назвать деловыми партнерами, но некоторые проекты Уильямса моя семья поддержала. Ты считаешь, он причастен?

Аксель мгновение помолчал, прокручивая в голове полученную информацию.

– У меня вопрос. Сувениры… Статуэтки с Аресом – это что?

– Арес? – Кристиан явно удивился. – Сувенирка конференции. Статуэтки, медальоны и монеты. Уильямс как-то сказал, что медицина – это та же война.

– Это его идея?

– Озвучил ее он, – уклончиво ответил Кристиан. – А Арес тут при чем?

– Пока не знаю. Спасибо, что рассказал. Пожалуйста, позвони, когда найдешь Жаклин.

Бальмон шумно выдохнул:

– Да. – И отключился.

«Когда найдешь Жаклин».

Грин лучше кого бы то ни было в этом мире должен был понимать, что Кристиан может ее и не найти. Ее вообще могут не найти.

II

Теряя сознание, ты остаешься один в мертвой бесконечности. Обычно люди «видятся» с ушедшими родными или осознают нечто важное, просматривая собственную жизнь, как дешевый фильм, снятый студентами ради зачета.

Ты чья-то курсовая, Жаклин.

Хотя нет. Она не тянула даже на самодеятельность. Ведь когда тело сковывала ледяная боль, а легкие начали пылать от недостатка кислорода, она не думала ни о чем, кроме того, что шансов нет. Она не вспоминала о прошлом, об Анне, не анализировала сложную ситуацию с отцами, не звала Кристиана на помощь. Она камнем пошла ко дну и замерла на границе сознания. И только истинно бальмоновское упрямство помогло ей не глотнуть воды вместо воздуха. Утонуть страшно. Еще страшнее, чем столкнуться с убийцей.

Неведомая сила потянула ее вверх. Жаклин сжала ладонь и почувствовала, как подцепила что-то со дна. Ее все тянули и тянули. Рывком поставили на ноги. Ударили по груди. Больно. Или холодно? Удара она не почувствовала, но закашлялась. Ален куда-то потащил ее безвольное тело. Его рука была горячей, страшно горячей, казалось, в том месте, где он касался ее кожи, скоро появятся волдыри. Он ругался. Ругался сквозь зубы, но она не понимала. Ветер заморозил ее тело, идти в холодной воде было невозможно.

Она не сопротивлялась, когда ее бросили спиной на землю, не пошевелилась и не застонала, когда от удара из пылающих легких вышли остатки воздуха. Она не понимала, что он делает. Не вздрогнула, когда он рванул на ней кофту, за ней бюстгальтер, обнажая тело. Жаклин смотрела в сторону. Когда на кожу плеснули едко пахнувшую алкоголем жидкость, а когда-то желанные руки принялись растирать тело, она не отреагировала.

Ален что-то бормотал. Она не видела его лица, но почему-то подумала, что он выглядит по-детски и глупо. Его речь никак не укладывалось в голове, или Жаклин просто потеряла способность идентифицировать французские слова. Теплее не стало. Прикосновения удовольствия не приносили, но и страх ушел.

Ей было так холодно, что стало все безразлично.

С тихой руганью Ален снова рывком поставил ее на ноги, обнял за плечи, когда она чуть не упала, снова куда-то поволок.

– Какая изнеженная принцесска.

Принцесска?..

Ох, сказала бы она ему! От злости кровь снова побежала по венам, но сил по-прежнему не было. Жаклин не понимала, что он хочет делать, и уже не могла думать о спасении. Ее усадили у огня.

– Наверное, я ошибся в тебе.

О, эту фразу она вполне четко расслышала и поняла. С трудом подчинила себе мышцы шеи, спины и подняла голову, чтобы поймать его взгляд. Мокрая одежда прилипла к его телу, но Ален будто не чувствовал. Он прислонил Жаклин к покрытому махом валуну, а сам принялся возиться с костром.

Как это романтично.

Ублюдок.

Она вдруг почувствовала, что по-прежнему сжимает какой-то предмет. Видимо, инстинктивно подобрала камень, когда коснулась дна. Пригодится. Второй рукой осторожно ощупала землю рядом с собой, но она была совершенно голой. Не повезло.

– Я стоял в этом озере часами. Стоял и молчал! А потом выходил на берег и стоял там под ветром. Но я усвоил урок, а ты сломалась. Я думал, ты сильная, но ты такая же, как все.

Она хотела много ему сказать, но вместо этого молчала, по-прежнему пытаясь подчинить себе тело и разум. Отупение, вызванное шоком, постепенно проходило, ее начинало трясти. Он увидит. Увидит и примет меры. Может, отправит обратно в воду. Может, прирежет на месте. Или сделает что-то еще, о чем она не в состоянии подумать.

«Такая же, как все», он сказал? Но он же утверждал, что она первая, кого он привел сюда. Это была ложь?

– Сила не в том, чтобы не сломаться, а в том, чтобы пробовать снова и снова, – хрипло сказала она, даже не пытаясь прочистить горло.

– Пташка заговорила.

Ален отвлекся от костра и подошел к ней. Кажется, при нем не было оружия. Но и без него парень казался опасным. Он будто окончательно потерял человеческое лицо – освещенный выползшей из-за туч луной, он казался призраком, до одури реальным и устрашающим. На ходу Ален сдернул с себя рубашку и бросил ее на валун. Видимо, холод все-таки чувствовал. Жаклин притворилась, будто не может пошевелиться, смотрела на него с кукольным выражением лица и ждала, незаметно сжимая камень.

Он приблизился. Опустился перед ней на колено и подался вперед.

Не ожидая сама от себя такой прыти, девушка резким движением ударила камнем его в висок. А потом вскочила. Ален медленно осел на землю. Времени проверять, что с ним, не осталось. Он мог прийти в себя в любую минуту. Хорошо бы найти ключи от машины, но и это вряд ли – он брал их с собой. Оставалось одно – верить в чудо.

III

Ее никогда не вводил в ступор страх, только горе. Когда было страшно, Теодора собиралась, мозги прочищались, а тело начинало жить собственной жизнью. Ей уже приходилось сталкиваться с опасностью и выходить из таких ситуаций без серьезных последствий. В студенческие годы в чужой стране она сумела защитить свою жизнь и честь от пьяного мигранта, значит, справится и сейчас. Только вот Джеральд ограничил возможности, приставив к горлу нож. Тео замерла. Нужно выждать. Понять, чего он хочет. Найти слабые места. А потом действовать.

– Ну, убьешь, – проговорила она, стараясь заставить голос звучать ровно. – А дальше что? Сядешь? И почему? Из-за того, что я прекратила наш «дружеский» секс?

Лезвие пошевелилось. Корсар надавил сильнее. Она ощущала аромат его парфюма, знакомый запах мужского тела, но сейчас, когда жизнь так изменилась всего за сутки, вся притягательность Джерри обернулась против него же. Он ее больше не привлекал.

– Ну, давай. Мой брат погиб. Отец в больнице. Я продала бизнес и, видимо, потеряла продюсера. Ты же считаешь, что для меня больше не существует смысла?

Он скользнул ножом по ее шее, спустился к ключице – и Теодора смогла повернуть голову, чтобы поймать его взгляд. Джеральд смотрел странно. Взгляд совершенно остекленел. Снова появилось ощущение, что он не так представлял себе эту сцену. Ждал слез и мольбы? Обещания быть с ним до конца дней?

Где он был хотя бы неделю назад? Тогда ей казалось, что другого и не нужно.

– Джерри, – негромко позвала она, – мы же столько лет рядом. Что ты творишь?

Он неожиданно дернулся. Схватил ее за горло и притянул к себе, не скрывая, что жадно вдыхает аромат ее волос в отчаянной попытке запомнить. Запомнить. Как будто прощался. Хотя что это, если не прощание? Как бы ни закончился этот разговор, как прежде уже не будет. Жаль. Им было так хорошо творить музыку вместе, так хорошо было планировать концерты, мечтать.

– Почему? – глухо спросил он.

Кажется, лезвие проткнуло нежную кожу повыше ключицы. Но это не имело значения. Неловко сдвинувшись в его объятиях, Теодора заглянула в знакомое лицо, незаметно поднимая руку, чтобы постараться освободиться.

– Что – «почему»?

– Не понимаю, – пробормотал Джерри.

– Я тебя тоже не понимаю. Вместо того, чтобы создавать хиты, ты держишь у моего горла нож. Ты в своем уме?

– Нет. Черт возьми. Я больше не могу! – Он отшатнулся. Оружие выпало из рук, и Тео смогла вскочить и замереть у противоположной стены, оглядывая студию в поисках предмета, который заменил бы ей оружие. Что угодно! Сейчас подойдет что угодно, но, как назло, ничего, кроме валявшегося на ковролине ножа, здесь не было, а к ножу не подобраться.

Джерри тоже встал. Медленно, тяжело, как больной человек, он сжимал нервными пальцами виски, наклонив голову и позволив косой челке закрыть лицо. Стоял у фортепиано и покачивался с пятки на носок. С пятки на носок.

– Что я натворил?

– Мне интересно, – излишне бодрым голосом сказала она, – что это было?

– Что я натворил… – Он будто не слышал, продолжая раскачиваться.

Можно было уйти. Убежать, закрыть его в студии, вызвать полицию, Грина, да кого угодно. Но интуиция заставила стоять на месте. Ждать. Слушать. Что рассказывал Грин? Почему-то в памяти было пусто, словно она отгородилась от травмирующих фактов.

Никому не доверять. Гипноз.

Джерри – участник происходящего? Но как?

– Джерри, я в порядке.

Она провела пальцами по тому месту, где ее касалось холодное лезвие. На них осталось немного крови. Царапина, не больше. Он мог ее убить. Действительно – мог. Но почему-то уверенность в собственной безопасности, которую вселил в нее Грин, не позволяла сосредоточиться на этой простой мысли. Мог, да не убил.

И не убьет.

Теодора выдохнула. Подошла к инструменту, подняла оружие, держа его за кончик лезвия двумя пальцами. Внимательно рассмотрела. Странный клинок с греческими письменами и изображением какого-то божества на рукояти. Положила его в сумку, не сводя глаз с Корсара, который все так же перекатывался с пятки на носок, держась за голову. И вдруг он упал на колени. Схватил Теодору за талию и притянул к себе.

– Прости меня, прости! – простонал он, не глядя в глаза. – Будто кто-то в моей голове поселился. Я вдруг подумал, что нет смысла в твоей жизни, если ты не со мной. И в моей жизни тоже. Господи, Тео, что я натворил…

– Я в порядке.

– Я не хотел! – Он посмотрел ей в глаза. – Клянусь. Не понимаю, что…

– Тс-с-с-с. – Она приложила палец к его губам. – Я понимаю. Я сейчас позвоню одному человеку. Она приедет, чтобы с тобой поговорить. Расскажи ей все.

– Но… я ничего не помню.

Теодора склонилась почти к его губам.

– Ты вспомнишь. Любой блок можно снять. Ты веришь мне?

– Больше, чем кому бы то ни было.

В его глазах стояли слезы. В ее тоже. Но буря миновала, и Тео чувствовала лишь одно: усталость. Чудовищную разъедающую усталость.

Вытащив из кармана телефон, она набрала номер Аурелии Баррон. Грину лучше не писать. Теодора не была готова выслушать упреки по поводу того, что она вышла из дома.

IV

Белесые пятна уличных фонарей слились в сплошную линию, когда он мчался по направлению каскадов Пти-Мулен-де-Серне. Из-за скорости то и дело прерывалась связь, но, несмотря на помехи и периодически пропадающий звук, осторожный рассказ Доминика Клоне заставлял Кристиана все сильнее и сильнее жать на педаль газа. Мощный автомобиль буквально летел над асфальтом. Один раз он вошел в аквапланирование[3] и чуть не улетел в кювет, удержавшись на дороге чудом, но скорость Кристиан не сбросил. Случайность. У него хорошая резина, она справится со скользкой дорогой, потерей контакта с покрытием и случайностями.

Наверное, счет шел на минуты. Или на часы?

Или они уже все потеряли?

– Мы тут разузнали больше об этой старухе, – продолжал тем временем Клоне. – Она несколько раз лежала в психушках, но за последние лет пятнадцать не было обострений, поэтому ее поместили в самый обычный дом престарелых. Я ни черта не разбираюсь в ваших терминах, но если по-простому, она сдвинута на воде. Нам еще не удалось получить доступ к медицинской карте, но из той информации, которую нарыли мои ребята, следует, что у нее есть серьезная травма, связанная с холодом и водой. В итоге она получила бесплодие и всю жизнь пристраивала сирот. Через нее прошло больше сорока детей, мальчиков и девочек. В 1970 году один из воспитанников даже написал жалобу на жестокое обращение, но быстро отозвал ее. Я докопаюсь, что тогда произошло, предполагаю, что имела место взятка.

– Это значит…

– Это значит, что, вероятнее всего, наш тайный возлюбленный – один из таких сирот. А еще то, что прямой юридической связи между ними не будет. Она стала осторожнее, да и в государственном аппарате у нас не дураки, опекунство старуха оформить не могла, поскольку сама нуждается в помощи.

– Что-то еще?

– Ага. Что касается каскадов. Как я уже говорил, у старухи был там дом. Проблема в том, что вокруг все заросло, там почти нет дороги. Места глухие, дикие. Я смотрел генеральный план – Пти-Мулен-де-Серне собираются облагораживать, но пока там черт ногу сломит. Если Жаклин действительно в тех местах, нужно быть осторожным.

– И куда мне идти? Брошу машину на дороге, допустим, а дальше куда?

– Ты не ориентируешься на местности? – усмехнулся полицейский.

Но Кристиану было совсем не до смеха. До точки назначения оставалось еще несколько километров, и он до слез боялся не успеть.

– Доминик, не темни! – рявкнул он, бросая машину на обочину: какой-то придурок выехал на встречку. Сбросил скорость, выдохнул, вернулся на дорогу и снова втопил газ.

– Фонарик-то есть? – уточнил собеседник.

– Есть.

– Откуда?

– С прошлого похода остался. Я не разбирал сумку. Все на месте. Не надо пудрить мне мозги. Что еще скажешь про?..

– Крис, подожди минутку.

Доминик умолк. Кристиан услышал, что кто-то ему что-то говорит, но слов не разобрать. Сердце ускорилось, а дорога стала хуже, и он, тяжело дыша, нехотя сбросил скорость.

– Нашего товарища зовут Ален Шарли, ему девятнадцать лет, и он действительно студент первого года Сорбонны. Получает стипендию, учится хорошо. А еще он сирота. Официально до шестнадцати жил в детском доме. Неофициально – узнаем.

– Ален Шарли, – задумчиво повторил Бальмон. – Не помню.

Пришлось свернуть с основной трассы, и асфальт стал совсем плохим. Улиточья скорость, полная тьма, никаких фонарей. Глушь. Странно видеть такое близ Парижа. Кристиан врубил дальний свет, который не использовал на дороге, чтобы не слепить водителей, ехавших навстречу, и сосредоточился на том, что видел. Клоне говорил что-то еще, но связь ухудшилась и в итоге разговор прервался. Информации хватило. Если этот Ален и Жаклин еще тут, можно договориться. Кристиан обязательно сможет договориться. Он всегда со всеми договаривался.

Но если Жаклин пострадала, он убьет мерзавца, утопит в проклятом озере. Потому что Кристиану уже нечего терять. Жаклин оставалась единственной ниточкой между ним и бездной.

Ослепительный свет фар выхватывал плотный ряд деревьев. Лес был практически без подлеска, Крис видел темные силуэты валунов. Пустота пугала. До места назначения оставалось меньше километра, когда он заметил сгорбленную фигуру, замершую на обочине.

Бальмон резко остановился, не понимая, хвататься ли за оружие. Поднял глаза и наконец через лобовое стекло смог рассмотреть человека. Грудь сдавило, как будто из автомобиля разом выкачали весь воздух, Кристин распахнул дверь и бросился к застывшей фигуре.

Она стояла, прижавшись лбом и грудью к стволу дерева. Синие волосы всклочены. Мокрые. Одежда грязная. Приблизившись, Кристиан прикоснулся к плечу девушки и в последний момент увернулся, когда она размахнулась, чтобы ударить его по лицу. В ладошке был зажат какой-то предмет, рассмотреть который Бальмон не успел.

– Это я.

Он осторожно развернул ее лицом к себе, сжал зубы, рассмотрев, в каком состоянии ее одежда. Поколебавшись секунду, прижал Жаклин к себе, погладил по волосам. Руки девушки безвольно повисли вдоль тела. Послышался глухой стук – то, чем она пыталась защитить свою жизнь и честь, упало на землю.

– П-п-папочка…

Она наконец разрыдалась. Задрожала в его объятиях. Кристиан подхватил дочь на руки, прижал к себе, добрался до машины, на миг осторожно опустил Жаклин на землю, чтобы открыть дверь, и усадил девушку на пассажирское сиденье. Затем сдернул с заднего плед, который всегда возил с собой, укрыл Жаклин и разложил ее кресло. Она мелко тряслась, по щекам текли слезы. Как жаль, у него нет с собой седативного!

– Я убила его?.. – пробормотала она.

– Полиция разберется.

– Я так виновата перед тобой…

Она отвернулась от него, а Кристиан присел на порожек, глядя в лицо дочери. Косметика растеклась, на щеке какая-то гематома. Ледяная ярость поднялась в груди, но он ее заглушил. Не сейчас.

– Ты. Не. Виновата, – тихо и четко произнес Кристиан.

Он понимал, все вопросы будут потом. Сейчас нельзя спрашивать банальные вещи вроде «он ничего тебе не сделал»? Видно – сделал. Что именно – сейчас не важно. Нельзя спрашивать «как ты?» – это тоже видно. Единственное, что нужно, – тепло, покой и ощущение безопасности. Он поднялся, чтобы закрыть дверь и сесть на свое место, но Жаклин вдруг схватила его за руку.

– Пожалуйста. Не уходи!

– Я здесь.

Ее трясло. Кристиан наклонился, поцеловал ее в лоб, нахмурился, почувствовав жар. Закрыл дверь и насколько мог быстро сел на водительское кресло. А потом позвонил Доминику и попросил, чтобы он направил сюда криминалистов. Затем Бальмон сбросил Грину сообщение: «Она жива». И только после этого заблокировал дверцы автомобиля и повернулся к дочери. Жаклин на него не смотрела. Ее лихорадило, она куталась в плед, глядя в окно.

Она жива.

Глава девятнадцатая

Вот и всё

I

Они вернулись в Треверберг под утро, и Карлин сразу отправился домой, чтобы принять душ, а Грин – в управление, чтобы сделать то же самое, не появляясь в квартире и не сбивая концентрацию. Спать не хотелось. Он четко знал, что в скором времени организм потребует свое и рано или поздно возьмет реванш, но сейчас нужно работать. Он не ответил для себя на вопрос, какую роль во всей заварушке мог играть Джонатан Уильямс, – возможно, потому, что боялся надеяться. Надежда убивает расследование, потому что как только она появляется, следственная группа принимается натягивать факты на удобную версию. Здесь заканчивается профессионализм и начинается человеческое.

Грин справлялся со своими обязанностями, потому что в любой ситуации умудрялся соблюдать некий баланс, сохраняя достаточно холодную голову, чтобы создавать логические, а не эмоциональные цепочки. По дороге к особняку Уильямсов он позволил себе вспомнить о Теодоре, с которой списывался ночью, о Жаклин. Фраза «она жива» Грина не порадовала, но настаивать на прояснении деталей немедленно агент не стал. Главное, жива. Вряд ли за один вечер кто-либо смог бы ее сломать окончательно. Жаклин сильная девочка, что бы там ни происходило, она справится, к тому же присутствие в ее жизни Кристиана Бальмона вселяло некоторую уверенность в ее будущем. Аксель ответил французу, что в любом случае ждет их обоих в Треверберге, позволил себе выдохнуть с облегчением и сосредоточился на предстоящем разговоре.

У дома четы Уильямсов, расположенного на стыке старой и новой половин города, Грин оказался без пяти восемь утра. Посвежевший после бассейна и душа, собранный, накачанный кофе и сигаретами, он был готов к очередному витку расследования. Он безупречно знал каждую строчку увесистого дела Кукловода, помнил каждое слово, каждую фамилию. Был готов вытащить нужные детали на свет в любой момент. И отчаянно хотел завершить расследование. Оно потребовало слишком много жертв. Жертв, которые невозможно осознать. Им еще предстоит оценивать убытки, еще предстоит оплакивать своих убитых.

Все устали от этого дела. Все хотели ясности. Хотели перевести дух. И так отчаянно надеялись, вопреки всему, что близки к разгадке.

Николас и Дилан выработали новый подход к классификации жертв – и впервые у следствия появилась отправная точка. Марк и Грин допустили, что Кукловод – человек и способен совершать ошибки, а это значит, что он может быть причастен к взрыву самолета. Да, при таком громком деле замести следы сложно.

Так может, это та самая ошибка, то самое допущение, которого не хватало, чтобы сложить два и два? Грин припарковался у ворот, предусмотрительно не заезжая на территорию, но не успел выйти из машины, когда слух резанул звук телефонного звонка. Клиффорд.

– Слушаю, – хриплым от долгого молчания голосом ответил агент.

– В аэропорту нашли труп, – без предисловий выдал Эдриан Клиффорд. – Двадцать семь лет, Амалия Стоутон, работала бортпроводником у Уильямса. Она должна была отбыть этим рейсом, но не полетела.

– Она? – глухо спросил Грин, встраивая новые данные в матрицу улик. Да. При таком громком деле сложно замести следы, а это значит, заметать их будут с удвоенным рвением.

– Вероятнее всего.

– Странно. – Хотя на самом деле странным здесь не было ничего. Это прекрасно ложилось в очерченную картину.

– Мы изучим все ее контакты, я тебе сообщу. Но считаю, что она – руки. А вот почему покончила с собой – вопрос.

Конечно, она – руки.

– Точно самоубийство, а не фикция?

– Перерезала вены в туалете. Токсикологию ждем.

Клиффорд отключился, не попрощавшись, а Грин вышел из автомобиля, нажал на звонок и показал в камеру удостоверение.

Точно – руки. Руки, которые нужно было поспешно использовать и так же быстро убрать. Руки, которые когда-то давно были подготовлены и для использования которых время подошло слишком быстро. Слишком неожиданно.

Когда Кукловод узнал, что Стич слетела с крючка? Откуда узнал, что Нахман обратится к Уильямсу?

Или это не Кукловод?

Фамилии Уильямса в списках из Спутника-7 не было. Как и фамилии Нахмана. Это что-то да должно значить. Хоть что-то.

Ворота открылись. Уильямс жил в небольшом аккуратном особняке в немецком стиле, ничем не выделяющемся на фоне других коттеджей этого района. Никакой старины и роскоши. Выдержанность, даже скромность. И не скажешь, что министр здравоохранения. И не скажешь, что одна из самых крупных фигур мировой фармацевтики. Уильямс казался добрым волшебником, а кем был на самом деле, предстояло выяснить.

В небольшом и аккуратном фойе агента встретила Элла. Миссис Уильямс смерила Грина не самым доброжелательным взглядом, но все-таки выдавила из себя улыбку. Акселю не нужны были слова, чтобы понять: она боится, что вскроется ее связь с Дональдом Рихтером.

– Доброе утро, – с наигранной легкостью поздоровался агент. – Я хотел бы поговорить с вашим мужем.

– По поводу?

– Элла, кто там? – послышался голос.

Она скривилась.

– У него важная встреча через час, агент. Зачем вы пришли?

Шагнув к ней, Грин смерил Эллу холодным взглядом, и женщина невольно отступила, стушевалась.

– Значит, есть повод, – чуть слышно сообщил он. – Мистер Уильямс, – поздоровался агент, заметив мужчину, застывшего у входа в светлую гостиную.

Джонатан Уильямс, сухопарый, с уже начавшими седеть каштановыми волосами, казался хрупким и опасным одновременно. Но больше всего внимание привлекали его глаза, цвет которых нельзя было разглядеть за тонированными стеклами очков, и оттого взгляд казался застывшим, холодным, почти неживым.

– Агент? – удивился министр. – Что привело вас в мой дом в такое время?

Он не озвучил этого, но Аксель буквально услышал «почему вы пришли без предварительной записи?» Все, что выбивалось из привычного графика, чиновника такого уровня крайне нервировало, это было заметно. Уильямс – маньяк планирования и контроля? Вполне себе вписывается в портрет Кукловода.

– Я хотел бы поговорить с вами наедине, – насколько мог вежливо произнес Аксель.

– Исключено. Элла моя жена. Пойдемте в кабинет.

Что же в этой женщине такого, что уже второй мужчина не имеет от нее секретов? Это доверие? Или зависимость? Оснований, чтобы выгнать ее, у Грина не нашлось, и он сдержанно кивнул.

Уильямс развернулся на пятках и направился куда-то в глубь дома, а Элла вдруг коснулась локтя Акселя, заставляя его отстать. Агент опустил на нее глаза. Женщина выглядела взволнованной, хотя не потеряла налета безупречности.

– В чем дело, агент? – глухо спросила она. – Что случилось?

– Многое. Скоро вы все узнаете.

– Дональд, он…

– С ним это не связано. Вам нужно переживать о другом.

Кровь бросилась ей в лицо, а Грин последовал за министром, пытаясь понять, что чувствует. Элла вызывала противоречивые эмоции: с одной стороны, она казалась милой, с другой, в ней ощущалось что-то звериное. Грин насмотрелся на сильных женщин и на спутниц мужчин из власти. Она стала бы идеальной первой леди. И, возможно, станет. Все зависит от того, куда заведет их разговор.

Аксель вдруг пожалел, что приехал сюда один, но потом прогнал неприятные мысли. Это просто разговор. Даже не допрос. Что бы ни выяснилось, в будущем он сможет это использовать.

В кабинете Уильямса было прохладно и светло. Хозяин дома опустился в кресло и пригласил гостя сделать то же самое. Элла села на пуфик около двери, как будто хотела оставить себе возможность выскочить из комнаты, если беседа пойдет не по плану.

– Прошу прощения за ранний визит, господин министр, – заговорил Грин. – К сожалению, у меня не было другого выхода. Возникло несколько вопросов к вам. Буду благодарен за честные ответы. Получу их и сразу уйду.

– Мне нужен адвокат?

Вопрос удивил Акселя, но он не подал виду, что слова Уильямса прозвучали странно, слишком резко. Он мог бы пошутить, сказать это с улыбкой, но министр был серьезен. Слишком серьезен. Он смотрел на Грина сквозь стекла очков с затемнением, пряча взгляд, и агент начинал нервничать. Он не любил разговаривать с зеркалом.

– Зависит от ваших ответов, – прямо ответил Грин.

– Я предпочел бы ничего не говорить в условиях неизвестности. Выборы – это серьезно, агент. Вы не вправе без должного основания вваливаться ко мне домой и требовать ответов.

На секунду в кабинете повисла звенящая тишина. Краем глаза Грин заметил, как Элла подалась вперед, но возможности переключить на нее внимание не было.

– Я могу выслать повестку, вам придется приехать на допрос в управление. И тогда об этом точно узнает пресса.

– Но вы больше не работаете в полиции, – спокойно возразил Уильямс. – Значит, на допрос вы меня не вызовете.

– Агентство функционирует по своим правилам, – слегка растягивая слова, произнес Грин. Ему мастерски удавалось сохранить видимость спокойствия, как бы ни хотелось сдернуть маску вежливости и поговорить с этим человеком по-другому. – Я не хотел без необходимости обращаться к их ресурсам, но если вы отказываетесь говорить, вам поступит приглашение от Найджела Старсгарда. И от этого невежливого, но конкретного приглашения, никоим образом не принимающего во внимание ваш напряженный график, отказаться вы уже не сможете. А я стану приглашенным консультантом со спецполномочиями на допросе. Вы готовы на это, даже не зная предмета разговора?

Уильямс фыркнул. Грину не нравилось происходящее. Только виновные отчаянно защищаются, бросая все силы на то, чтобы отсрочить разговор. Аксель не успел задать вопросы, а Уильямс уже ощетинился. Показательно. Воспользовавшись паузой, агент бросил короткий взгляд на Эллу. Она не сводила глаз с мужа, сидела неестественно прямо, сцепив пальцы на коленях, но выглядела вполне спокойной. Обманчивое ощущение. Конечно же, обманчивое.

– И что у нас за предмет разговора? – смягчился Уильямс.

– Вы знакомы с Арнольдом Нахманом?

Министр с явным облегчением рассмеялся. Элла тихо фыркнула, как будто Грин спросил глупость.

– Разумеется. Находиться на моей должности и не быть знакомым с ним все равно что плохо выполнять свои обязанности. Что за вопросы?

– Видимо, те, на которые ты хотел отвечать с адвокатом, Джонатан, – усмехнулась Элла, пытаясь разрядить обстановку.

– Я уже жалею, что пригласил тебя на этот диалог, – парировал Уильямс. При этом смотрел на жену с обожанием.

Интересно, что с ним будет, когда он узнает правду? Аксель знал по себе, каково терять веру в любимого человека и разочаровываться.

– Как вы охарактеризовали бы ваши отношения?

– Дружеские. А что? Арнольд кого-то убил?

– Нет. Его и его жену убили.

В кабинете повисла мертвая тишина. Уильямсы как по команде подались вперед и посмотрели на Грина.

– Что? – тихо спросила Элла. – Но… как?

– Ваш самолет, – спокойно ответил Грин, – который вы одолжили Арнольду сегодня ночью.

Джонатан снял очки, бросил их на чайный столик и сжал пальцами переносицу. Элла откинулась на спинку кресла, глядя в окно, кусала губы. Они оба выглядели удивленными. Крайне удивленными. Только вот в этом искреннем недоумении Грин видел фальшь. Высший свет, неважно – политические круги, богема или бизнес, пропитан фальшью насквозь, она заменяет этому сложному организму кровь, а Аксель был далек от этого мира.

– Арни позвонил, – неожиданно заговорил Джонатан значительно более неуверенным голосом, чем мгновение назад, – сказал, нужен самолет, мол, срочная командировка, а его неисправен. Мы не в первый раз выручаем друг друга, и я позвонил, распорядился, чтобы машину подготовили к вылету. Все.

– Кому вы позвонили?

– Это важно?

– Ваш самолет взорвался сразу после взлета. Думаю, важно все.

– Это может быть неисправность, – возразила Элла.

– Или нет, – взглянул на нее Грин.

– Каждый платит по своим долгам, – мрачно заявил Уильямс, водружая очки на место. – Рано или поздно карма настигнет каждого. Арнольд – прекрасный ученый, но хорошим человеком он не был. Что вы хотите от меня, агент?

II

За шесть часов до этого

До приезда доктора Баррон Джерри не шевелился. Он сел на диван, опустил голову и замер, погруженный в свои мысли. О чем он думал? Думал ли вообще или это просто ступор? Смог ли он осознать, что чуть было не натворил?

У Теодоры не было образования психолога, и она не понимала, как правильно себя вести, поэтому старалась не привлекать к себе лишнего внимания. Было мерзко, холодно, одиноко и очень страшно. Ей казалось, сейчас он подскочит с ножом в руках и снова прижмет ее к стене. И во второй раз не повезет освободиться. И что тогда?

Мелкая дрожь сотрясала усталое тело. Хотелось позвонить Акселю, но Теодора не могла себе позволить отвлекать агента в такой момент. Глубокая ночь, он умчался по делам и до сих пор не выходил на связь – значит, занят.

А сегодняшнее утро казалось миражом, словно его вовсе не было, словно эти объятия и нежный шепот – плод воспаленного воображения измученной женщины, у которой в этой жизни не осталось ничего, за что еще стоило держаться.

Шок отступал, и на Теодору наваливались накопившиеся переживания, а она не имела права поддаваться им. Не сейчас. Ей нужны были все силы, чтобы сохранить социальную маску, когда собственное «я» кровоточило и скулило в углу, не справляясь с давлением реальности, обернувшейся вдруг кошмаром. Короткая передышка, сладкий сон в объятиях Грина придал сил, но Джеральд своей вспышкой свел на нет все вновь обретенное, отшвырнув Теодору в полузабытое и отчаянно ненавистное состояние полной беспомощности.

Она осталась одна. Отец недееспособен. Брата больше нет. Ох, Уилл… Кто-то же должен заниматься его похоронами? У нее не было сил, чтобы позвонить дворецкому отца. Нужно уточнить, все ли организовано, нужно ли вмешаться. Но правда была в том, что Рихтер бесполезна. При мысли о том, что ей нужно сосредоточиться и привычным образом взвалить на себя непосильный груз обыденных вещей, сознание мутилось. И она позволяла себе не думать – о брате, об отце, о похоронах, о череде случайных и неслучайных событий, грозивших перечеркнуть ее жизнь раз и навсегда. Просто не думать и ничего не делать.

Встретив Баррон на пороге студии, Теодора не сразу нашла в себе силы, чтобы заговорить, как будто речь требовала слишком больших энергетических затрат. Аурелия спокойно прошла в помещение, сбросила с хрупких плеч бежевое пальто и повесила его у входа. Зонт опустила в специальную стойку и приблизилась к Джеральду, который все так же смотрел в пол, как будто в разводах и пылинках крылись ответы на все вопросы. И, может быть, прощение.

Тео замерла, стараясь держаться как можно дальше от Корсара. Так странно. Еще два часа назад она считала его другом, близким человеком, принимающим ее однозначно и безусловно. А сейчас вздрагивала, стоило взгляду случайно выхватить его фигуру, будто он все еще держал нож у ее горла, будто все еще представлял угрозу. Да, она его переиграла, сломала сценарий, заставила отступить. Да, она выжила – и в этом только ее заслуга. Но страх никуда не делся.

– Чай? Кофе? – механически спросила Рихтер скорее из вежливости, чем искренне.

Аурелия посмотрела Теодоре в глаза.

– Не стоит. – Она покачала головой. – Спасибо.

Рихтер опустилась в кресло, где обычно работал Джеральд, и обхватила себя руками. Баррон устроилась напротив пациента. Она молчала, внимательно глядя на него. Теодора же следила за ними обоими, по-прежнему не ощущая себя в безопасности. Ее потряхивало от пережитого ужаса и от накопившейся тревоги. Хотелось забыться, но как? Как выключиться из реальности и вернуться только тогда, когда все устаканится? А наступит ли такой момент?

– Здравствуйте, – наконец заговорила доктор Баррон.

Она неторопливо представилась и замолчала на пару минут, будто и не ожидая реакции.

Джерри раскачивался на месте, стабилизируя себя этими незамысловатыми движениями. Он тоже молчал.

Теодора зачарованно следила за разворачивающейся перед ней сценой.

–Все хорошо, Джеральд,– продолжила Аурелия профессионально-спокойным тоном. Он подействовал даже на Тео, она вдруг поверила – хорошо. Действительно же, все закончилось, теперь все хорошо. – Давайте поговорим, – продолжила доктор Баррон.

Молчание. А Теодора бы поговорила. Она привыкла никому не доверять, привыкла к тому, что любое неосторожное слово будет использовано против нее, но сейчас ей очень хотелось просто поговорить.

– Я могу забрать вас в клинику. Там вы никому не сможете причинить вреда. Ни себе, ни окружающим.

Раскачивания прекратились, но Джеральд ничего не сказал.

– Это не тюрьма. Клиника. Хороший ремонт, тишина, профессиональные сотрудники. Вы сможете отдохнуть, и мы вместе разберемся в том, что тут чуть было не произошло.

Теодора вздрогнула. Она не успела рассказать доктору детали, но царапина на шее, бледность и ступор Джерри явно свидетельствовали о произошедшем. Тео вдруг почувствовала себя так, будто ее выставили обнаженной перед чужими людьми. Она сильнее вцепилась пальцами в плечи и опустила голову, не в силах больше смотреть на Баррон.

Когда же вернется Грин? В мире больше не осталось человека, к которому она была готова прийти в минуту слабости. И если уж быть совсем честной, он единственный, рядом с кем она ощущала себя в безопасности, настоящей, а не иллюзорной. С Акселем не было никаких подтекстов. Даже когда он держался от нее на расстоянии, ставил барьеры. Даже когда отгораживался от нее своим идиотским «вы», используя суржик, чтобы подчеркнуть эту никому не нужную дистанцию.

Сейчас, когда жизнь разрушилась, лишив ее опоры, Грин остался. Или и это она себе придумала, и тогда завтрашний день не принесет ничего хорошего. В нем просто нет смысла.

– Мы будем разговаривать столько, сколько понадобится, – продолжила Аурелия, формируя желанную всеми тропинку безопасности к разуму пациента, с помощью которой его можно зацепить, а потом вывести на свет. – Вы знаете что-то обо мне?

– Знаю.

И ведь сработало! Теодора увлеклась тем, что происходило перед ней, почти радуясь, что можно отвлечься от собственных переживаний.

– Наша задача – создать пространство, в котором вы будете чувствовать себя в безопасности настолько, чтобы начать свободно говорить.

– Она в порядке?..

Тео зажмурилась. Спрашивает о ней.

– Она в порядке. А вы, Джерри, вы в порядке? – тихо спросила доктор Баррон.

– Нет. – Он покачал головой.

У Теодоры защемило сердце от желания защитить этого мужчину. Она странный человек. Росла как фиалка на подоконнике, которую то и дело забывали поливать, упрямая и гордая, но одинокая. И все ей надо кого-нибудь спасти. Как отчаянно она пытается ухватиться за собственную нужность тогда, когда лишила поддержки даже брата.

– Хотите рассказать?

– Я ничего не помню. Но что-то внутри заставляло меня действовать плохо. Мне очень жаль. Очень жаль. – Он уронил лицо на руки и снова начал раскачиваться, снова и снова шепча, как ему жаль.

– Джерри, вы готовы поехать со мной? – снова спросила Аурелия.

– Если она будет в безопасности – готов. Вы поможете выяснить, что произошло?

Доктор Баррон осторожно кивнула и достала телефон.

– Помогу, – после паузы ответила она. – Если вы позволите себе помочь.

Некоторое время спустя

Возвращаться в квартиру было странно. Как будто теперь, когда они с Грином провели рядом ночь, все должно измениться. Как будто она должна попасть в новое пространство. Но вместо этого Теодору встретила тишина и пустота, от которых раньше Тео спасалась работой, а потом музыкой. Сейчас спасаться было нечем. Музыку отравил Джеральд, а от работы она почти полностью избавилась, собственной рукой подписав бумаги на продажу бизнеса.

Теодора сбросила одежду и долго стояла под горячим душем, смывая с себя боль, шок, отчаяние и усталость. Потом обработала порез на шее, который неприятно жгло, надела домашний костюм и уселась у окна с чашкой травяного чая. Телефон молчал. Грин не писал. Ругая себя за слабость, она набрала короткое: «У меня все хорошо. Спокойной ночи».

Отправила. И тут же пожалела, что отправила. Дурацкий поступок слабой женщины, которая подобно подростку требует внимания любимого человека, невзирая на то, чем он занят и какие задачи решает.

В спальне неуловимо чувствовались следы присутствия Акселя, а на душе скребли кошки. Тео не понимала, как сумеет справиться с тем, что на нее обрушилось, не понимала, как заставит себя успокоиться. Наверное, нужно спать, но как уснуть? Отыскала на кухне снотворное, выписанное когда-то давно, взяла две таблетки для надежности, запила их чаем и, нырнув в постель, мгновенно ощутила, будто Грин снова ее обнимает.

Прежде чем отключиться, Теодора успела прочитать: «Спокойной ночи, увидимся завтра». Улыбнулась грустной улыбкой. И замерла, надеясь, что завтра мир перестанет сходить с ума и она сможет вернуть контроль над собственной жизнью.

III

– Сбежал? – осторожно переспросил Бальмон, не поверив своим ушам.

– Сбежал, – подтвердил Доминик Клоне. – У озера мы нашли следы крови в большом количестве, камешек, который уронила твоя дочь, тоже в крови. С учетом того, что на Жаклин открытых ран практически нет, думаю, у нас есть ДНК преступника. Твоя дочь молодец. Не думал, что в семействе Бальмон вырастет боевая единица. Твои все изнеженные, а жена была… Ох, прости. Я хотел сказать, что Жаклин молодец. Точка.

Кристиан пропустил остроту мимо ушей, хотя в другое время вернул бы ее Доминику. Их пикировки относительно социального класса никогда не выходили из-под контроля, но со стороны казались весьма жесткими. Сейчас важнее была Жаклин. Слушать размышления Доминика о крови и количестве ран на теле дочери было невыносимо, но Бальмон держался, позволив себе лишь с тревогой оглянуться на палату, где лежала Жаклин. Ей сделали укол седативного, и девушка уснула.

Бальмон переговорил с врачом, убедился, что в целом дочь не пострадала, если не принимать во внимание психологический аспект, и решил остаться в больнице и забрать девушку домой, как только ее отпустят.

Туда же спустя несколько часов и приехал Доминик. Он выглядел изможденным и возбужденным одновременно. В руках держал увесистую папку с бумагами, которую бросил на больничную скамью рядом с другом, а сам принялся мерить шагами пустой в ночное время коридор. Персонал больницы их не беспокоил. Если с комиссаром полиции они могли поспорить, то с Бальмоном, чья семья была одним из главных спонсоров, – нет.

– Как у него вообще хватило сил уйти, если она треснула его по голове? – приглушенно спросил Кристиан, чтобы чем-то забить тишину.

На самом деле ему было плевать на парня. Ничего хорошего Кристиан ему не желал и по-прежнему был готов разорвать собственными руками, хотя тупая ярость в груди уже рассасывалась, уступая место усталости. Это был слишком длинный день, непохожий на все остальные. Даже когда ему сообщили о смерти Анны, он отреагировал спокойнее и перенес последующие события легче, чем один этот вечер. С момента звонка Акселя Грина до того, когда он нашел дочь в разорванной одежде на проселочной дороге, прошло всего несколько часов. Всего несколько часов, растянувшихся на целую вечность, наполненную самым страшным для мужчины чувством – бессилием.

Бесполезный. Никчемный. Неспособный решить проблему. Именно таким ощущал себя Кристиан, пока искал дочь.

– Оглушила, – нарочито спокойным голосом продолжил Клоне. – Сбежала. Не каждому взрослому это под силу, а тут подросток. Криминалисты еще работают на месте, но по предварительной оценке Ален ушел в лес. Сейчас поиски затруднены: погода, темнота, сложный рельеф, но с первыми лучами солнца мы бросим все имеющиеся силы. Я уже передал ориентировку. Так что мы его найдем, можешь быть спокоен.

Спокойным оставаться Бальмон не сможет до тех пор, пока мерзавец не предстанет перед судом, и Доминик это знал, но дежурные фразы вопреки всему помогали собраться и стабилизироваться.

– Нет, – покачал головой Кристиан и взлохматил волосы усталым жестом, – до покоя нам далеко. Мне нужно организовать перелет в Треверберг.

– Неожиданно, – хмыкнул Доминик, на мгновение остановившись. – Зачем?

– Грин просил, – нехотя сообщил Бальмон. – А он оказался прав. Так что мы с Жаклин на какое-то время уедем, а вы пока поймаете этого мерзавца и выясните, что вообще произошло. У Грина были основания подозревать, что мы в опасности. И, как видишь, подозрения себя оправдали. Никогда не забуду, в каком виде я ее нашел. Господи… – Он закрыл лицо руками и замер.

– Самого страшного не произошло. Ален ее не убил и не изнасиловал. Только напугал. Если Жаклин подхватит воспаление легких, ее вылечат. Травму проработает с психологом, все с твоей дочерью будет хорошо.

Кристиан так не думал. Дочь планировала работать в полиции, заниматься расследованиями особо тяжких преступлений, хотела специализироваться на серийных убийцах. Тут так просто травму не проработать. Вероятнее всего, произошедшее заставит ее действовать, и немедленно, принимать жесткие решения, убедит, что намерение, которое Бальмону было проще списывать на детскую мечту, – единственно верный путь.

Он не желал дочери такой судьбы. Быть женщиной в мире мужчин, добиваться своего, доказывать, что она хороша, делая вдвое, а то и втрое больше, чем необходимо любому другому. Ей нужно доказывать, что она достойна своей фамилии. А в случае, если выберет профайлинг, – еще и бороться с предрассудками, что женщине не место в органах.

Доминик уехал, а Кристиан задремал, прислонившись к стене. Ему не снилось ничего. Он прижался затылком к шершавой штукатурке, чувствуя прохладу стены, слыша каждый шорох в больнице, и просто отключился. Пожалуй, только сейчас он выглядел на свой возраст. Почти на пятьдесят. В тревожном сне, сидя на неудобной больничной скамейке, представитель почти полностью уничтоженной, но до сих пор одной из самых влиятельных семей Франции, выглядел наконец обычным человеком. Мужем, который потерял жену. Отцом, который чуть было не потерял дочь. Мужчиной, который на самом деле никогда не был счастлив, фокусировался на чем угодно, но только не на себе.

Он проснулся от того, что кто-то тронул плечо. Сон слетел мгновенно, Бальмон выпрямился и невидящим еще взглядом посмотрел на медсестру, не вполне осознавая, где он находится и что происходит. Он не помнил, когда в последний раз его сон прерывали. Девушка отдернула руку, будто сделала что-то непозволительное, стушевалась и пискнула:

– Месье Бальмон, ваша дочь пришла в себя и зовет вас.

– Благодарю.

Он встал, даже умудрился не пошатнуться, и направился в палату к Жаклин, с трудом переставляя затекшие ноги. Тело отозвалось глухой болью, но Кристиану было плевать на все, лишь бы скорее ее увидеть, скорее убедиться, что с ней действительно все хорошо.

Жаклин сидела в постели и смотрела в окно. Услышав его шаги, она повернула голову. Не улыбнулась. Уже тщательно умытая, девушка казалась фарфоровой, и поэтому ее еще больше хотелось защитить. Острые плечи, тонкая шейка, выпирающие ключицы. Он посмотрел на дочь новыми глазами и ужаснулся. Кристиан замкнулся в собственном шоке и горе и не замечал, как менялась она, не справляясь с происходящим. Чудовищная смерть матери, чудовищное разочарование в первой любви, в отце, путаница, потеря собственного «я».

Анна заложила бомбу, и рано или поздно плотину прорвет. На какой стороне при этом окажется Кристиан? Что он выберет? Собственное эго или будущее ребенка, который оставался для него родным, несмотря на отсутствие кровной связи?

По спине пробежал холодок.

Бальмон подошел к дочери и сел в мягкое кресло рядом с кроватью, успев удивиться – зачем спать в коридоре, если можно было пройти в палату? Видимо, ему было страшно. Либо он считал себя не в праве тревожить ее покой, пока Жаклин не позвала сама.

– Папа…

Незамысловатое обращение швырнуло его в прошлое, и Кристиан на мгновение прикрыл глаза в ожидании, пока мир перестанет вращаться.

– Надо проверить его. Мне кажется, он опасен. Мне кажется, я не первая, кого он приводил к этому озеру. Мне кажется…

– Он явно не в порядке, – осторожно прервал ее Кристиан, открывая глаза. – Клоне занимается. Ты помнишь комиссара Клоне?

Жаклин кивнула, и Кристиан протянул руку, в которую девушка без промедления вложила свою узкую ладонь.

– Мне было страшно. Я ведь его не убила?

– Нет. Он сбежал.

Длинные ресницы дрогнули, когда Жаклин закрыла глаза.

– Ты ведь понимаешь, что это значит? – спросила она так, что у Кристиана зашевелились волосы на затылке. Он затаил дыхание.

– Что?

– Я не смогла разгадать подвох. Это значит – мне нужно учиться.

Да. В этом решении он не сомневался.

– Мы вылетаем в Треверберг, как только тебя отпустит врач. Возьмешь пару мастер-классов у доктора Карлина и у агента Грина.

Ее рука дрогнула в его ладони. Жаклин с трудом улыбнулась, а потом побледнела.

– Я не готова, – прошептала она.

– К чему?

– Он же… он знает? Или не знает? Как мне себя с ним вести? Может, он боится, что я буду навязываться? Может, я ему не нужна? Как я могу быть нужна, если он не знал о моем существовании? Он же должен меня ненавидеть, он…

– Жаклин… – Кристиан большим пальцем свободной руки смахнул слезу с ее щеки. – Выдохни. Будь лучшего мнения об агенте Грине, он ни разу не дал повода усомниться в своих честности, разумности и силе. Ты не обязана вести с ним задушевные разговоры, если сама того не захочешь. Но… он знает.

Она шумно выдохнула, выдернула руку и рухнула на подушки.

– Почему ты не сказал мне?

Кристиан устало пожал плечами.

– Зачем?

Она нахмурилась. Кристиан следил за тем, как меняется выражение ее лица, понимая, что сегодня ночью был пройден рубеж. Жаклин больше не ребенок. Она изменилась, неуловимо, но кардинально. И он понятия не имел, что делать с этим новым человеком, в голове которого разверзся ад. Не понимал, как поддержать, если сам с трудом стоял на ногах. Не понимал, потерял он ее уже или нет.

Девушка снова выпрямилась на постели, подалась вперед и положила обе руки ему на плечи, заглянула в глаза.

– Люблю тебя, – прошептала она, и Кристиан удивленно замер.

Это он должен говорить ей о любви. Это он должен ее успокаивать. Он обязан был ее уберечь! А вместо этого, находясь в больнице после пережитого шока, она находит в себе силы, чтобы поддержать его. Голова взорвалась неожиданной болью, и Бальмон закрыл глаза. А потом поднял ладонь и, накрыв руку дочери, прижал ее к плечу.

– И я тебя люблю, – отозвался он. – И горжусь. Не могу передать словами, как я тобой горжусь. Я всегда буду рядом, Жаклин. Ты готова лететь в Треверберг?

– Я готова.

– Если ты решила учиться, я помогу.

– И переедешь со мной?

Он с трудом улыбнулся:

– Все, что потребуется.

– А как же… бизнес?

– В Треверберге теперь есть аэропорт.

По ее щекам снова потекли слезы. Но между отцом и дочерью что-то неуловимо изменилось. Произошло что-то важное, это невозможно описать словами, нельзя дать этому определение или разложить по полочкам.

Рубеж, после которого начинается новая жизнь.

IV

– Элла, милая, займись, пожалуйста, завтраком. Мне надо поесть, и агент явно не спал ночь и нуждается в кофе.

Миссис Уильямс бросила на мужа уничижительный взгляд, а потом посмотрела на Акселя, будто предупреждая, чтобы он не болтал лишнего. И вышла из комнаты, ступая мягко и естественно, как будто это не перед ее глазами разворачивался судьбоносный разговор, способный перечеркнуть многолетние усилия по подготовке Джонатана к креслу мэра Треверберга. Уильямс проследил за тем, чтобы она плотно закрыла за собой дверь, а потом перевел взгляд на Грина.

– Вы сказали, что каждый платит по своим долгам, мистер Уильямс?

Аксель смотрел на собеседника, но тот не стушевался, напротив, он будто сбросил маску и теперь чувствовал себя уверенно. Слишком уверенно для человека, которого прижали к стенке.

– Самолет, агент? – тихо переспросил он. – Чертов самолет – и вот вы уже в моем доме пытаете меня вопросами? Вам не кажется, что это было слишком просто?

– Даже гении ошибаются, мистер Уильямс, – без паузы ответил Аксель, не до конца осознавая происходящее. – Рано или поздно ошиблись бы и вы.

Министр вздернул бровь, усмехнулся. И потянулся к ящику стола. Грин не пошевелился. Даже если бы Уильямс достал пистолет, ничего бы не изменилось. Жизнь самого агента не стоила ничего, а вот поимка Кукловода – задача из списка тех, которые должны быть решены любой ценой. Буквально – любой ценой. К тому же Карлин знает, где находится коллега, значит, убийство агента лишь добавит доказательств и рано или поздно Уильямса арестуют и осудят согласно букве закона. Или, если вмешается Клиффорд, согласно букве закона человеческого, а не государственного.

Но Уильямс достал не пистолет. Вместо этого на столе появилась небольшая деревянная шкатулка, в которую могла бы поместиться книга.

– Увы, – легко согласился Уильямс.

– Я ожидал от вас большего сопротивления.

– Зачем? – удивился Джонатан. – Вы уже здесь. А это значит, вы меня подозреваете, а это, в свою очередь, означает, что рано или поздно вы найдете доказательства. Я хорошо изучил ваши методы работы.

– Вы могли бы сбежать. Потянуть время. Сделать что-то еще. Список же не закончен?

Уильямс рассмеялся.

– Агент, вы же ничего не знаете. Вы не понимаете, что происходит, почему люди погибают и за что они расплачиваются. Вы думаете, я хочу бежать? Вы думаете, мне дорога свобода? Мне дорога жена, но я знаю, что она мне неверна. А кроме нее единственное, что меня заботит, – список. И он подошел к концу. Практически подошел к концу.

– Поэтому вы решили избавиться от соперника?

По лицу министра пробежала тень.

– Из ревности? – глухо переспросил он. – Нет. Конечно нет. Исключительно из-за того, что его семья делала в лаборатории нацистов.

– Мне известно, что там происходило.

– Тогда вы должны меня понять. Впрочем, я уверен, что вы не знаете и половины зверств. И не все имена.

–Понять можно любого, мистер Уильямс. Моя задача, как вы верно подметили, состоит в другом. О вашей мотивации поговорите с доктором Карлином, он будет счастлив окунуться в вопросы сложного детства. Меня интересует другое. Как это остановить?

Уильямс открыл шкатулку и протянул детективу содержимое – старый блокнот, исписанный мелким убористым почерком. Приметив знакомые имена и фамилии, вычеркнутые из общего списка, Аксель задержал дыхание.

– Это? Это не остановить, детектив. Ни вы, ни я, никто не в состоянии остановить людей, которые избавились от предрассудков и теперь действуют согласно собственным побуждениям.

– Вы могли бы рассказать, с кем имели дело…

– Мог бы, – согласился Джонатан. – Но зачем это мне? Осталось всего несколько имен. Пусть марионетки закончат свою работу.

Больше вопросов Аксель не задавал. Когда Элла вошла в кабинет с чаем, мужчины молчали. Грин изучал блокнот, держа его за края страниц и прекрасно понимая, что Джонатан заставил его взять бумаги не просто так. Отпечатки. Что-то перекрыть? Жена Кукловода замерла на пороге, явно не понимая, что происходит. Джонатан повернулся к ней.

– Боюсь, нашу поездку придется отложить, милая. У меня срочные дела с агентом. Сообщишь Джессике?

– Что происходит? – глухо спросила она и поставила поднос на чайный столик. – Что это?

Она кивнула на блокнот в руках агента.

Аксель вернул улику в шкатулку, которую тут же захлопнул Джонатан, а потом зачитал стандартный текст, который необходимо озвучивать при задержании. О правах и молчании, об адвокатах и последовательности действий. Уильямс позволил застегнуть наручники. Он смотрел на жену. А она молчала, потрясенная происходящим.

Выводя министра из кабинета, Грин на миг остановился около Эллы.

– Все тайное становится явным, миссис Уильямс, даже если вы считаете, что надежно спрятали следы.

– Все платят по своим долгам, – отозвалась она, упала в кресло и закрыла лицо руками.

Вот и все.

Только почему так мерзко на душе?

Глава двадцатая

В смысле – не остановить?

I

Некоторое время спустя

– В смысле – не остановить?

Марк замер посреди кабинета Грина, бросил на стол исписанные бумаги и упер руки в бока. Агент поднял на коллегу усталый взгляд.

– Можешь допросить его, – предложил Аксель.

– Я уже говорил с ним.

– И что скажешь?

Повисла тишина. Было больно признаваться в том, что они достигли предела возможностей полиции. Еще больнее – произносить это вслух.

– Цунами не остановить, – негромко сказал Карлин и опустился в кресло, будто придавленный этим откровением. – Уильямс описал структуру сети, она построена таким образом, что ни одна ячейка не обладает информацией о соседней, а сам Кукловод касался только первого уровня. Далее цепная реакция. Удивительно, что при таком рассредоточении усилий он умудрялся вылавливать жертвы. Страшно представить, сколько людей погибло зря. «Сопутствующие потери» – вот что он говорит.

– Не понимаю, что не сходится, – пробормотал Грин, будто не услышав последних слов. – У нас есть списки обреченных на смерть, написанные рукой мистера Уильямса. Возраст подходит, его родители служили в Спутнике-7 и там же умерли. Он был инициатором создания мероприятий в Афинах. У него нашли несколько статуэток Ареса. Он даже жене подарил медальон с этим божеством. Он признал свою вину, открыт на допросах – и все равно. Что-то не сходится.

– Просто тебе сложно поверить в то, что Кукловод был так близко все это время.

Марк лукавил. Ему тоже не нравилось, как именно раскрылось дело, как развернулись события. Готовность Уильямса сотрудничать со следствием удивляла, хотя с позиции психологического состояния подозреваемого все как раз-таки сложилось. Он устал от того, чем занимался. Миссию навязали родители, он сам ее не выбирал. И поэтому был рад «соскочить» на последнем вираже, когда действительно сделал все, что должен был. И даже больше.

Аксель протер глаза.

– На моей памяти преступник подобного уровня впервые без сопротивления сдается полиции и сам вкладывает ей в руки главные доказательства. Аурелия его проверила? Есть следы влияния?

Марк покачал головой.

– Не обнаружила. Либо они глубоко запрятаны, либо это действительно он. Все закончилось, Аксель. Ты можешь выдохнуть. Закрыть дело, передать его в суд и самоустраниться. Вернуться в управление, может быть?

Грин усмехнулся.

– Не знаю. Мы поймали Кукловода, у нас есть несколько имен марионеток, есть список жертв. Работы еще уйма хотя бы потому, что мы не можем предсказать, с какой стороны и когда будет нанесен удар. Теодора тоже в списке. И Дональд. Бальмон и Жаклин. Все они в чертовом списке.

– И ты, – напомнил Марк.

– И я.

Имя Акселя Грина стояло последним. Его явно вписали в момент, когда детектив подобрался слишком близко. И агент Стич чуть было не сыграла в партию Кукловода, устранив следователя, но он выжил.

Марк знал друга достаточно хорошо, чтобы понимать, что за себя он не боялся. А вот за Теодору – да. Особенно теперь.

Баррон рассказала мужу о Корсаре, но передала просьбу Рихтер не говорить Грину, который все еще был занят расследованием и пока не мог переключиться. И его нельзя сбивать с намеченного курса. Тем более Тео теперь в безопасности, она расскажет все сама, когда окажется готова.

Как выяснилось, Уильямс являлся одним из первых спонсоров Корсара и дал средства тогда, когда требовалось закупать оборудование в студию. Дела Джонатан вел через структуры жены, транши маскировались под благотворительность, и Джеральду пришлось открыть небольшое направление для детей, которое проработало два года, а потом закрылось. Часть оборудования передали в местный музыкальный колледж, а Корсар обрел относительную независимость и вплотную занялся шоу-бизнесом. С самим Уильямсом Джерри встречался дважды. В момент, когда будущий министр согласовывал транш, и в прошлом году. Что именно происходило на второй встрече, Джерри не помнил, но сообщил, что после этого осознал свои чувства к Теодоре.

К счастью, именно в тот момент в жизни мисс Рихтер начался период турбулентности, и она приблизила к себе продюсера, невольно снизив уровень угрозы, потому что он получил что хотел, даже если не признавался в этом. А потом… а потом появился Грин.

Аурелия сказала, что Джеральд остановился по собственной воле, потому что Теодора смогла найти те самые слова, которые сломали заложенную в его голову программу, разрушив логические цепочки. Рихтер спасла себя сама, и это вызывало уважение. Что касается Корсара, если верить словам Аурелии, он действительно испытывал сильные чувства по отношению к Рихтер, но вся их болезненность раздута влиянием. Баррон поместила его в свою клинику и взялась за терапию.

Аксель закурил, и Марк поморщился. Казалось, что с момента ареста Кукловода прошла вечность, но на самом деле счет шел на часы. Нужно было подготовить документы к суду, провести переговоры, еще несколько раз поговорить с Джонатаном, с его женой, которая отказывалась верить в происходящее и наняла адвоката. Впереди много работы, но профайлер чувствовал себя истощенным. И ему передавалась тревога Грина.

Аксель выдохнул дым и посмотрел на Марка.

– Как защититься от того, у кого тысяча лиц и тысяча имен?

– Не знаю.

– Кажется, я знаю. Только этот путь мне совершенно не нравится.

II

Она не выходила из дома двое суток. Спала, что-то ела, пила воду, потом брала пару таблеток снотворного и забывалась тяжелым сном, надеясь, что ей ничего не приснится. Уничтоженная переживаниями последних месяцев психика сдалась, и Тео наконец пошла у нее на поводу, позволив себе побыть слабой, заглянуть в лицо собственной боли и хотя бы попытаться ее принять и пережить. Рихтер душили слезы, но если раньше железная леди Треверберга глушила их, заталкивая боль глубже, то сейчас она плакала. Плакала, пока не начало жечь глаза, пока на душе не стало пусто, пока тело не сломалось. Оплакивала брата, разрушенные отношения с отцом, тупик, в котором оказалась, любовь, которая не лечила, а лишь заставляла относиться к себе все строже и строже.

Поэтому, когда в дверь позвонили, Теодора не сразу поняла, что происходит и чего снова от нее требует мир. Первым желанием было тут же обратиться к охране и попросить выставить нежданных гостей вон, но, заглянув в экран, на который выводилась нечеткая картинка с камеры, освещавшей входную группу, Тео покачнулась. Замученная собственными переживаниями, она позабыла о его существовании.

Аксель снова позвонил и опустил голову, видимо, глядя в телефон. Тут же раздался писк аппарата, но Рихтер не пошевелилась. Она могла не пустить его в эту квартиру, в свою жизнь, потому что именно сейчас он увидит ее настоящей, слабой и раздавленной и снова отгородиться от него маской не получится. Никогда. Теодора могла сделать вид, что не слышит. Могла вернуться в свою неуютную жизнь, снова придумать себе какое-то дело, которое вытеснит все остальное. И она почти поверила сама себе, что одной ей будет лучше, когда Аксель поднял голову и посмотрел прямо в камеру.

Сердце закололо, и Теодора бросилась к двери. Сняла цепочку, щелкнула замком.

Узкую полосу света заслонила массивная фигура. Но Грин не толкнул дверь, не ворвался вовнутрь. Он стоял на пороге, опустив голову и глядя на Теодору, то ли спрашивая разрешения, то ли принимая точно такое же решение, ведь он не мог не осознавать, что дороги назад не будет.

А она смотрела на него, затаив дыхание.

Запоздало Рихтер подумала о том, что выглядит чудовищно. Волосы нечесаные, на лице ни грамма косметики, домашний костюм, скорее всего, измялся и испачкался. Кровь бросилась к лицу, и Тео, прижав ладони к груди, сделала шаг назад. Аксель воспринял этот жест как приглашение и осторожно надавил на дверь. Полоска света стала шире. Рихтер зажмурилась. Глаза запекло то ли от слез, то ли от этого пронзительного чужого света, но все закончилось, когда агент шагнул в квартиру, закрыл дверь и мягко, но уверенно привлек женщину к себе.

Он ничего не сказал. Она ничего не спросила. Они стояли в темном коридоре, держась друг за друга. Ее руки мелко тряслись, его – вздрагивали от напряжения. Она вдыхала аромат его тела, он опустил лицо, прячась в иссиня-черных взлохмаченных волосах. Она держалась за него, как за последний рубеж, а он давал ровно ту степень защиты, которая не ограничивала свободу.

Кто первым потянулся к губам другого? Кто первым сбросил маску, избавился от сомнений и раскрылся навстречу этому странному обжигающему чувству? Кто первым решил, что другого пути для них нет? Они уже целовались, но то были первые касания, вызванные нервным потрясением. А сейчас?

Его губы были горькими, а объятия железными. В привычный аромат хвои и дерева вплетались сигареты, запах мужской кожи, терпкий, но не резкий. Его пальцы сжимали ее тело, а она подняла руки и вцепилась в крепкие плечи. Грин легко подхватил Тео, поднял, не отрываясь от губ, а Теодора чувствовала, как он забирает накопившееся напряжение, как бережно ограждает ее измученную душу, вдыхая в нее каплю собственной силы.

Стало плевать на внешний вид, состояние квартиры и мысли, которые еще минуту назад чуть было не заставили ее совершить самую чудовищную ошибку из возможных. Вместо этого она позволила уложить себя на постель и потянулась к нему. Нетерпеливо. Почти что неистово.

На усталом лице Грина мелькнула улыбка. И выражала она не торжество мужчины, который заполучил драгоценный трофей, а нежность человека, в свою очередь избавившегося от остатков сомнений и наконец ясно увидевшего предстоящий путь.

Она была нетерпелива. Он – нежен. Ей хотелось всего и сразу. Ему – раскрывать ее долго и осторожно. Она тянула его за плечи, он покрывал ее тело трепетными поцелуями. Она хотела раствориться, а он – показать, как нуждается в ней, как хочет ее сберечь.

Они любили друг друга так, как никого и никогда не любили, позволяя быть собой, раскрываясь навстречу друг другу впервые без масок. Впервые без социальной пропасти. Впервые без…

III

Неделю спустя

Жаклин лениво ковыряла вилкой омлет и слушала негромкий голос отца, который уже час что-то решал по телефону. Она думала о том, что Кристиану уже много лет, а он до сих пор один, хотя должен пользоваться вниманием женщин, а еще о том, что она до слез благодарна ему за то, что он дал согласие на то, чтобы она посвятила себя профайлингу. После Алена решение укрепилось. Ей чертовски повезло: он ничего не успел сделать, а вот она, судя по всему, сумела многое.

Как минимум – ошеломить его. Как максимум – дать следствию новые факты, о которых они не подозревали. У них есть ДНК человека, который мог бы стать убийцей. Это значит, что Жаклин кого-то спасла? К сожалению, пока нет. Спасти она сумела только саму себя, но ведь и это немало, правда?

Кристиан ходил по соседней комнате, и Жаклин невольно прислушивалась к его шагам. Она жалела о том, что при всей своей любви к отцу никогда его по-настоящему не слушала. А теперь поняла, что он – самый близкий человек на планете. Девушка видела, что ему тяжело, понимала, что она во многом причина этого состояния. И не знала, как помочь. Как помочь самой себе и ему. Внутри боролись две Жаклин. Одна считала, что пора избавиться от опеки. Вторая уже довольно серьезно повзрослела и тянулась к отцу, как будто их должны разлучить с минуты на минуту.

Жаклин отправила в рот кусочек остывшего омлета и скривилась. Она мало ела после случившегося. А надо было набираться сил. Надо было. Но для чего? Нужно учиться, думать о будущем, как-то жить. Но она не могла уснуть без лекарств, вскакивала посреди ночи от кошмаров и долго лежала, глядя в потолок, надеясь, что в этом доме только она сходит с ума от бессонницы. Надеясь, что отец не подозревает о том, как ей плохо. Жаклин не хотела его волновать и одновременно мучилась от невероятного непосильного для подростка одиночества.

Наконец шаги прекратились. Бальмон вышел из кабинета и появился на пороге гостиной, провел пальцами по волосам, взбивая пряди, и посмотрел на Жаклин нечитаемым, почти холодным взглядом.

– Извини.

Она пожала плечами.

– Работа – это работа. От нее никуда не деться.

– Скоро приедет агент Грин.

Девушка так же вяло кивнула, но внутри подобралась.

– Я оставлю вас, дам возможность поговорить. Хорошо?

Жаклин стянула резинку с волос и взбила их, распределяя уже потускневшие пряди. Желания снова красить их не было.

– Не знаю, о чем с ним говорить, – пробормотала она.

– Если хочешь, я останусь.

Предложение прозвучало тихо, уверенно, но Жаклин понимала, что отец станет чувствовать себя третьим лишним. Официально встреча была нужна в рамках расследования Грина: тот собирал документы, чтобы передать дело в суд, опрашивал свидетелей. Только вот Алена не поймали, поэтому мучить ему предстояло Жаклин, а она, в свою очередь, больше всего хотела некой ясности в их отношениях. Тем более раз отец сказал, что Аксель все знает…

– Ладно. – Кристиан коснулся ее плеча, будто через это движение пытался поддержать, и сделал шаг в сторону, вращая в пальцах телефон. – Звонил Доминик.

– Я думала, ты работаешь?

Бальмон опустился на стул перед ней. Жаклин поняла, что то, что он решил сейчас сказать, вряд ли укладывается в понятие светской беседы или диалога отца и дочери. Здесь было что-то еще. Она с трудом удержалась от того, чтобы не поежиться под его вмиг похолодевшим взглядом. Расплавленное серебро. Только теперь она понимала истинное значение фраз матери, когда она бросала в сердцах в адрес Кристиана «серебряный демон».

Глаза отца действительно казались нечеловеческими.

– Ты была права, – произнес он. Она похолодела, но промолчала. – Я еще думал, говорить или нет, но считаю, что честность – это все, что у нас есть. Доминик сказал, что они обнаружили останки как минимум четырех жертв. Все были спрятаны близ каскадов. Сейчас идет процесс установления личностей убитых, но одна из них – точно пропавшая в прошлом году студентка Сорбонны, ее опознали по зубам.

– Но… как?

– Доминик взял списки пропавших девушек из университета, запросил медицинские карты, и ему повезло. Просто логическое везение.

– Четыре жертвы.

– Четыре. И они только начали поиски.

– Господи, ему всего девятнадцать. Или это тоже ложь?! – Жаклин закрыла лицо руками.

– Ему девятнадцать. Судя по всему, впервые он убил в шестнадцать. Я разговаривал с женщиной, которая давала ему кров, как и многим другим. И она же устраивала наказание водой. Она скупо делится информацией с полицией. Ей восемьдесят пять, она содержится в доме престарелых. Выставлять обвинения не за что, пытаться доказать ее недееспособность бесполезно – она в любом случае недееспособна. Она помогла его поймать. Но значит ли это, что она на стороне следствия или раскаивается? Я уверен, что нет.

– Ужас какой. Наказание водой. Кто это вообще мог придумать?

– Ты его остановила.

– Еще нет, – возразила она, глядя на отца. – Он же сбежал.

– Но у полиции есть его ДНК. Они уже объявили его в международный розыск. До первой ошибки. Жаклин, его обязательно поймают. Ты спасла себя и спасешь еще, возможно, десятки жизней.

«Или нет».

По спине пробежал холодок при мысли о том, что он делал с бедными девушками. Почему-то в этот момент ей было совершенно не страшно за себя. А вот за них…

В дверь позвонили. Жаклин вздрогнула, встрепенулась и посмотрела на Кристиана. Тот сдержанно кивнул и пошел открывать. Жаклин услышала тихую речь и безошибочно узнала гостя. Стало холодно, потом жарко, но она вцепилась в чашку и подняла глаза ровно в тот момент, когда в дверном проеме показался Грин. Она не смогла сдержать удивления. Аксель заметно похудел, волосы немного отросли, а лицо, покрытое двухдневной щетиной, ожесточилось. Он что-то негромко сказал Бальмону, Кристиан возразил, но Жаклин не расслышала.

Аксель подошел к столу, и девушка заметила, что он еле заметно хромает. Почему? Что с ним произошло? Ей стало страшно, еще страшнее, чем там, в озере. Она вдруг поняла, что боялась его потерять. Их ничего – ничегошеньки! – не связывало. Но она боялась его потерять.

– Здравствуй, Жаклин.

– Здравствуйте, агент Грин. Вы по делу?

– И по делу тоже.

Она упустила тот момент, когда отец вышел из квартиры, верный своему слову. Вскочила. Засуетилась у плиты, не зная, куда себя деть. Сделать ему чай? Кофе? Ничего? Наверное, она очень глупо смотрится.

– Почему вы хромаете?

Ну вот. Дурочка. Любой на его месте счел бы ее невоспитанной деревенщиной. Но когда она повернулась, чтобы посмотреть на его реакцию, Аксель улыбался.

– Попал в аварию.

– Так просто? – удивилась Жаклин.

– Самые чудовищные вещи на поверку оказываются простыми. Ты же сама это знаешь. Не так ли?

Она стушевалась и поставила перед ним чайник. Потом чашки.

–Наверное. Хотя то, что я пережила, пока к категории простых вещей отнести не могу. Вы знаете, что он серийный убийца?

– Пообщался с Клоне, так что знаю.

– Его поймают?

– Рано или поздно все попадаются.

Она разлила по чашкам чай прежде, чем он успел это сделать сам. Села за стол и посмотрела ему в глаза. Грин выглядел усталым, но впервые он ощущался гармоничным, цельным. Как будто нашел недостающий фрагмент пазла. Удивительное чувство. Его слегка обветренное лицо выглядело спокойным, цепкий взгляд не обжигал холодом, а в уголках губ пряталась улыбка, которая сейчас была совершенно неуместной. Жаклин вдруг поняла, что именно так выглядят счастливые люди.

Счастье – это не ослепительное сияние. Счастье – это усталая грусть и покой. Счастье взрослых. Наверное, и она сама когда-нибудь придет именно к такому.

– А я знаю, – выпалила она, – что моя мать вас обманула. Я все знаю. Она написала мне письмо, где все рассказала.

Аксель медленно опустил чашку на блюдце. В лице он не изменился, хотя Жаклин заметила, как он напрягся. Но отступать уже было некуда.

– Кристиан – мой отец.

Грин медленно кивнул, будто видел перед собой пугливого зверька и старался не делать лишних движений.

– Но вы мне… сразу понравились.

– Я не хотел, чтобы эта правда перевернула твою жизнь, Жаклин. Поэтому молчал.

Она опустила глаза на судорожно сплетенные пальцы.

– Мне нужна ваша помощь.

– Да?

– Я поступаю в Тревербергский университет. Хочу стать профайлером. И следователем. Я хочу ловить тех, кого все эти годы ловите вы. Отец дал согласие, – торопливо добавила она, хотя Грин не собирался возражать. – Вы поможете?

– Жаклин, – после паузы начал Аксель, – ты должна понимать две вещи. Во-первых, да, я тебе помогу. Во-вторых, расследование закончено, но существует угроза, которую практически невозможно устранить полностью. Ты должна ее осознавать. И с этого момента тебе стоит внимательно смотреть на всех, кто оказывается рядом. На неуловимые изменения в поведении знакомых людей, на тех, кто неожиданно врывается в твое личное пространство. На таких, как Ален. Это может быть кто угодно, даже подросток.

– Вы меня пугаете.

Аксель улыбнулся.

– Не ставил цель тебя испугать. Раз уж ты решила связать себя с расследованием особо тяжких преступлений и просишь наставничества, вот первый урок: держи глаза и уши открытыми, наблюдай.

Она фыркнула, пригубила чай и наконец расслабилась. Он говорил страшные вещи, но ей стало спокойно, как давно уже не было. Тепло и хорошо.

– Но я не буду называть вас папой, – вдруг выдала Жаклин.

Аксель рассмеялся.

– Я и не просил.

– И… все хорошо?

Их взгляды встретились. Она несмело улыбнулась, Грин посерьезнел.

– У тебя просто есть еще один человек, на которого ты можешь положиться, пока он рядом.

IV

Несколько месяцев спустя

– Арест Кукловода действительно мало что дал. Мы зафиксировали семь покушений за пять месяцев. Под ударом снова оказались Туттоны, Рихтеры, Бальмон. Жаклин, к счастью, нет, помогла смена места жительства.

Эдриан Клиффорд смотрел на Грина спокойным и усталым взглядом человека, который вполне осознает всю глубину бездны, в которую угодило следствие. За эти месяцы закончился суд. Несмотря на лучших адвокатов, Джонатана Уильямса признали виновным по всем статьям. Но в последний момент смертную казнь заменили на пожизненное заключение в тюрьме особо строгого режима. Элла Уильямс уехала из города, вынужденная скрываться от общественного порицания. Детали дела не выбрасывали в массы, чтобы не сеять панику, но и того, что просочилось, оказалось достаточным, чтобы возненавидеть всех причастных к «мстителю». Регулярные встречи с Уильямсом тоже ничего не дали. Он пользовался своим правом молчать. Иногда высмеивал тщетные попытки Агентства установить личности всех людей, входящих в цепь.

Это был чертов замкнутый круг.

Последней каплей, после которой Грин позвонил Эдриану и предложил встретиться, стал пожар, уничтоживший имение Бальмона под Парижем. Официальная экспертиза свела все к неисправной проводке. Тщательное расследование установило диверсию. Исполнителя нашли, через него Клоне вышел на марионетку, которая оказалась социальным психологом и довольно быстро сломалась на допросе. Но глобальной проблемы это не решало.

Кристиан выжил, по стечению обстоятельств его не было дома, но стало понятно, что рано или поздно придется принимать меры.

Вставал вопрос, на который невозможно было получить ответ: сколько «снарядов» подготовил Кукловод на каждую из своих целей? По одному? Вряд ли. Два? Три? У Уильямса были десятилетия, чтобы все спланировать и организовать. И, судя по всему, размах сети колоссальный. Он разделил ее по секторам, каждый сектор сосредоточен в определенном регионе. Что, если не только в регионе, но и вокруг нужной мишени?

– Временные меры, – проговорил Клиффорд, устало потирая переносицу незнакомым жестом. Никогда раньше Аксель не видел шефа усталым или подавленным. – А еще мы не знаем, есть ли спящие ячейки в самом Агентстве.

– Что ты предлагаешь?

Эдриан посмотрел ему в глаза.

– У нас остался только один шанс.

Аксель понимал, о чем он говорит. Понимал, но отчаянно не хотел делать то, что должен. У него свадьба через неделю, жизнь наконец начала выруливать на нормальную, относительно ровную дорогу. Но… Всегда было это чертово «но», которое меняло все в корне. Что, если подождать? Усилить бдительность, охрану. Список-то у них есть, значит, и уберечь людей получится.

Конечно, он лгал сам себе. Конечно, он просто хотел пожить жизнью счастливого мужчины. Хотя бы еще одну неделю. А потом еще одну. И еще несколько дней не думать ни о чем и ни о ком, кроме красавицы жены.

После разговора Клиффорд ушел, а Грин долго сидел в полном одиночестве в закрытой комнатке в кафе, откуда когда-то начался его путь в Агентство. Он перебирал варианты, мучительно искал их, но не находил. Они трижды перевозили Николаса Туттона с места на место. Предложили ему сменить имя и уехать, но криминалист отказался наотрез, заявив, что не лишит своих детей будущего из-за страха. За эти месяцы Агентство смогло предотвратить одно покушение. Сколько их будет еще? Долго ли государство будет спонсировать чужую безопасность?

Почему сеть продолжала функционировать, хотя ее лишили головы?

Грин знал почему, но до сих пор отказывался в это верить.

У него скоро свадьба.

Сделать предложение было самым наивным и одновременно самым долгожданным поступком в жизни. В конечном счете он не рассчитывал, что Рихтер скажет «да». И теперь их ждет еще один непростой разговор, потому Грин твердо решил ничего от нее не скрывать.

Неделю спустя

Торжество прошло в камерной обстановке. Они обменялись кольцами, поцелуями, потом посидели в ресторане в компании Карлина и Баррон. Никакой прессы, дорогих костюмов, никакого торжества. Теодора просила тишины, Грин никогда не стремился к публичности.

Вечером, прижимая Тео к себе, Аксель думал о том, что он должен сделать все возможное и невозможное, чтобы ее уберечь. Как спрятать жену от внимания марионеток? Как обеспечить безопасность их будущих детей? Он почему-то не сомневался, что у них будут дети, но не мог себе позволить расслабиться.

Он задремал в ее объятиях и проснулся под утро от того, что Тео, лежа рядом, тихонько напевала ту самую мелодию, которая будто бы в прошлой жизни подарила ему надежду. Финальная песня ее концерта, посвященная ему. Их невозможным отношениям. Финальный аккорд, который уже прозвучал, но волны все никак не возвращались в состояние покоя, будоража и тревожа пространство вокруг.

– Ведь ничего еще не закончилось, – не спросила, а скорее подтвердила она.

– Я люблю тебя, – отозвался Аксель, потому что ему больше нечего было ей сказать. – И я сделаю все, что от меня зависит, чтобы защитить семью.

Ему не нужно было задавать ей банальные вопросы, чтобы услышать в ответ:

– Я тебе доверяю.

Доверие. Поддержка. Отсутствие сомнений, претензий. Принятие. Что еще нужно мужчине от женщины, кроме любви? Он потянулся к ее губам, зная, что она прочтет без слов все, что он должен ей сказать. Потому что оба понимали. Им отмерено не так много времени, которое нужно испить, которым нужно воспользоваться, чтобы впервые в жизни позволить себе немного счастья. Окно урагана. Затишье перед бурей. Как ни назови, такого времени в их жизни больше не будет. Потому что оба были слеплены из другого теста. Потому что оба оказались слишком важными фигурами, чтобы просто так исчезнуть. Потому что у него был долг, а значит, у нее тоже был долг.

«Я сделаю все, что от меня зависит, чтобы защитить семью».

V

Август 2006 года

До этого дня Марк ни разу не видел, чтобы Аурелия Баррон плакала. Она выражала свои чувства живо и по-разному, но избегала слез, тем более публичных. Однако сейчас, стоя в траурном зале тревербергского крематория, она почти не сдерживала эмоций, периодически промакивая соленую влагу белым платком.

Большой черно-белый портрет Акселя Грина и Теодоры Грин, сделанный чуть больше года назад на их свадьбе, висел на стене. Аксель стоял за спиной жены, обнимая ее за талию, оба улыбались, но не официальными глянцевыми мертвыми улыбками, а нежными и счастливыми, адресованными друг другу и будто случайно пойманными фотографом. Они выглядели молодыми, моложе своих лет, и ранимыми, хрупкими в этом неожиданно обретенном мире. От портрета исходил спокойный сдержанный свет, который вызывал ответную улыбку и причинял невыносимую боль.

Перед фотографией на постаменте стоял черный лаковый гроб.

Закрытый.

Их так разметало, что специалисты долго собирали тела по частям.

В это было невозможно поверить. И Марк не верил. До тех пор, пока Даниэль Кор, судмедэксперт управления, не сунул ему под нос анализ ДНК, развеявший все сомнения. Оставалась надежда только на чудо.

На гребаное чудо.

И как банально. Авария.

Карлин надеялся, что после комы Грин бросит мотоцикл, но агент оказался упрямее. На нечеловеческой скорости они с женой влетели под фуру на узкой дороге.

Там некого было спасать. И некого искать.

Марк сжал руки в кулаки, затем разжал их и только сейчас почувствовал, как дрожат пальцы. Нужно было что-то говорить, но он онемел. Не было слов ни у кого. В крематории собрались все те, кто знал и любил Грина. Чужим казался лишь Дональд Рихтер, отец Теодоры, который держался в стороне, белый как смерть, как будто и он отправится следом за дочерью. Марк понимал, что Дональду нужна помощь, но сейчас сам нуждался в поддержке. А лучше всего – в поддержке самого Грина.

Говард Логан и Адарель, Дилан Оуэн и Николас Туттон с семьей, Артур Тресс и Найджел Старсгард. Сотрудники управления и знакомые. Жаклин и Кристиан Бальмон. В крематории было тесно. Священник читал и читал молитву. Марк держал жену за руку, не слыша и не слушая. Вспоминая. Он пытался найти причину – и не находил. Он не понимал, куда и зачем поехал Грин и почему взял с собой жену. Не понимал, что происходило в расследовании, потому что Агентство отозвало доступ. Не понимал, чем жил друг в последние месяцы, почему Грин начал отстраняться от всех, будто предчувствуя близкий конец.

Ему было тридцать восемь. Он фактически только начал жить.

Марк почувствовал, как Аурелия сжала его руку, и невольно качнулся к жене в попытке стабилизироваться, если это возможно в текущей ситуации. Подумалось, что и эта авария – дело рук Кукловода. Слишком мутная история с фурой. Да, она разлетелась на куски, а потом еще и загорелась, но по WIN-номеру удалось установить компанию-владельца, выяснить, что никакого маршрута по той дороге не пролегало и автомобиль вообще числился в списках аварийного транспорта, нуждающегося в ремонте.

Как бы сделать так, чтобы Уильямса казнили? Элла больше не появлялась в городе, как будто судьба мужа ее не интересовала. Значит, она не станет нанимать адвоката? Может, есть способ возбудить дело снова? Отправить его на пересмотр?

Карлин лучше других знал, что это невозможно, но, наблюдая за тем, как гроб опускается под пол прямо в печь, отчаянно хотел одного: чтобы тот человек, виновный в гибели этой семьи, дорого заплатил.

Вечер того же дня

Марк провалился в сон, как только они вернулись домой. Это был тревожный, мутный сон, отделяющий прошлую жизнь от новой. Карлин не в первый раз терял близких, но впервые чувствовал себя так беспомощно и жалко.

Нужно было жить.

Похоронив первую жену и сына, он еще долго учился простым действиям. Весь этот путь казался знакомым. Но сейчас… как сделать первый шаг? Была существенная разница. Теперь он не один. Горе можно прожить вместе, разделить его на двоих. Будет тяжело. Чудовищно. Но это нужно пережить.

Аурелия сидела рядом. Она мягко откинулась на сложенные пирамидкой подушки и читала. Лицо спокойное. Но он чувствовал ее состояние. Как и она его. Марк потянулся, обнял жену за талию и, притянув к себе, спрятал лицо в мягких складках ее домашнего костюма.

– Я хочу тебе кое-что сказать, – хриплым от пролитых слез голосом проговорила она.

Он не ответил. И даже не поднял головы. Только прижался к ней сильнее, как ребенок к матери, позволяя себе не держать лицо, позволяя себе демонстрировать слабость, но не ощущая себя сломленным. Мгновения складывались в минуты, Аурелия молчала. Он почувствовал, как она отложила книгу, запустила пальцы ему в волосы и осторожно прочесала их, как делала всегда в минуты задумчивости. Марк поднял голову. Их взгляды встретились.

– Не знаю, подходящее время или нет, не знаю, хочешь ты этого или нет. Все понимаю. Но…

Она замолчала. Карлин похолодел.

– Говори, – попросил он, готовясь к худшему. Уходит? Понимает, что рядом с ним всегда будет ходить смерть? Считает, что их эксперимент провалился?..

– Марк, у нас будет ребенок.

Эпилог

Октябрь 2010

Афины

План «б». Он оставался на крайний случай, потому что второго такого запасного аэродрома у меня не было и создавать его не представлялось возможным. Использовать его означало бросить на стол все карты. Использовать его означало отказаться от двадцати лет пути наверх, от карьеры, мужа, дополнительного капитала и выстроенной сети. Уильямс – моя самая сложная и самая успешная работа, мой главный эксперимент, мои руки и разум, заключенный в другом теле. Я не гипнотизировала его, а вербовала с открытым лицом. И он знал, что рано или поздно возьмет на себя вину, если следственная группа подберется слишком близко, а дело еще не будет завершено.

Так и случилось.

Он понял все без слов, когда Грин появился у нас на пороге.

И я поняла все без слов, когда он попросил выйти и сделать чай. Аксель не видел, какими взглядами мы обменялись. Детектив и не смог бы догадаться. Я допустила ошибку. Поторопилась. Но как иначе можно было добраться до Нахмана и его жены? Никак. Других вариантов у меня не осталось. Тогда это казалось оправданным риском, потом же я поняла, что нельзя было спешить.

Я бросила все, активировав марионетку и устранив ее. А Уильямс поспешил сдаться в ситуации, когда можно было все переиграть. Но мы не могли обменяться мнениями. Я не могла его остановить, не привлекая к себе лишнего внимания.

Джон решил, что я справлюсь одна, ведь осталось совсем немного. Да, план «б» подразумевал под собой сдачу самого списка. Не оригинала, конечно, но точной копии, написанной рукой мужа. Но ты помнишь, отец? Ты заставлял меня повторять эти имена. Я повторяю их до сих пор. Одно – чаще других. Не потому, что желаю его смерти. О нет. Но с ним я более не виделась. Хотя хотела, да.

Очень хотела.

Я так и не смогла найти в себе сил довести до конца то, что должна была в отношении Дональда Рихтера. Я дала себе слово оставить его напоследок. После всех остальных. И уехала, не понимая, что этот мужчина изменил во мне, откуда взялось это сострадание.

Официант поставил передо мной крепкий кофе. Я до сих пор люблю кофе. Люблю открытые кафе в октябре, когда в Греции еще достаточно тепло, чтобы набросить на плечи лишь тонкий плед и сидеть, глядя на море, сероватое, тревожное, думать. Думать. Планировать.

На душе было светло, ведь я близка к завершению своей миссии. Приятно осознавать, что ты всю жизнь трудилась ради цели, почти ее достигла, почти провалилась, но смогла выйти сухой из воды и продолжить работу. У меня были тысячи счетов и сотни паспортов. Я могла бы все оставшееся мне время жить припеваючи. Но нет.

Мне понадобилось время, чтобы перестроиться и вернуться к формированию сети. Я сделала новый кластер приближенных к себе. Нужно было заложить в их головы идею, создать небольшую боевую группу. И конечно же, это удалось.

Я оставила в прошлом сомнения об этичности случайных жертв. Важнее добиться результата. Удалось устранить еще двоих из списка. Не удалось добраться до тех, кто находился на вершине. Не получилось добраться до Акселя Грина, чье имя я вписала последним. Он сын Гринштейна, а Гринштейн работал на нацистов. Нет другого закона, кроме единого для всех преступников. Если в списках появлялись имена ученых, то почему не должен был появиться и Грин?

Но мысли снова и снова возвращались к Дональду Рихтеру. И не потому, что он был мне небезразличен. И не потому, что в последний момент я отступила.

С самого первого дня, лишь только появившись в Треверберге, я поняла, что этого мужчину мало убить. Я хотела разрушить его бизнес, лишить его доверия детей, а потом – лишить самих детей. С Уиллом все прошло идеально. С Теодорой пришлось повозиться, но она своей рукой уничтожила бизнес-империю, а потом еще и «добила» отца тем концертом. Но она смогла «сломать» Джеральда. Узнав про то, что он сдался Баррон, я долго думала о том, где же допустила ошибку. Так и не смогла найти изъян в заложенной программе, убедилась лишь в том, что нужно больше марионеток и больше попыток.

Когда Рихтер выскочила замуж за Грина, я удивилась. Она очутилась под его защитой, но я смотрела на это по-другому. Мне не удавалось добраться до них, пока не вмешался случай.

Уильямс, играя роль Кукловода, говорил правду: я сама не знаю, где именно находится человек, обработанный марионеткой. Не знаю его имени. Я лишь направляю их, закладываю им в головы часть списка и надеюсь, что в погоне за собственной свободой они заберут несколько душ, которые должно забрать.

Туттон.

Рихтер.

Бальмон.

Жаклин растворилась, я так и не выяснила, куда она делась. Обратная сторона включения плана «б» заключалась в том, что я лишилась местной сети. Грин работал хорошо и в первый год после ареста Уильямса накрыл большинство из ячеек. Кого-то с поличным, кого-то – по горячим следам.

Обратная сторона моего замысла. Если знать, что искать, ты можешь поймать марионетку до того, как она доберется до стратегической цели. Но Кристиан оставался на виду. Я смогла организовать пожар. Потом моим куколкам удалось повредить его автомобиль. Бальмон выжил. Как и Грин, собственно, взявший машину Нахмана. Я переключила усилия на бизнес Бальмона, потом на репутацию его семьи. Потом почти достигла цели, но его спасла какая-то влюбленная в него дурочка.

Варианты заканчивались, а этот паршивец жил. И все еще жил, а я искала способы его устранить. Это была игра. Погоня за смертью. Раньше она меня бы разозлила. Но сейчас сделалась частью жизни.

Николас Туттон стал значительно осторожнее. Ему сменили место жительства, но полгода назад он вернулся в Спутник-7. Я даже начала рассматривать вариант личного приезда туда, но вовремя сообразила, как это будет выглядеть со стороны. Начала плести сеть.

Столько работы. Впереди еще столько работы.

Я вздрогнула, когда прямо передо мной опустился смутно знакомый мужчина. Он улыбался. Темные волосы обрамляли лицо. Гладко выбрит, темно-синие глаза смотрят внимательно и чуть надменно. И что это? Торжество? Он напомнил мне человека, давным давно погибшего, но так явственно сейчас представшего перед глазами, что стало не по себе.

– Все платят по своим долгам, – заговорил он. – Не так ли? Эллада? Так вас назвали при рождении? И фамилия какая красивая. Флоренция. Ваша мать была итальянской еврейкой, мигрировавшей в Грецию и оттуда отправившуюся в лагерь в Объекте. Ваш отец – грек. Он мог бы избежать ужасов концлагерей, но не стал. История самоотверженности превратилась в месть длиною в полвека. И теперь она подошла к концу.

Банальный вопрос «кто вы?» так и не сорвался с моих губ. Я его узнала. Хотелось вскочить и убежать, но кто-то коснулся моего плеча. И шеи.

– Меня не существует, – продолжил мужчина, наклонившись вперед так, что челка упала ему на глаза. – А это значит – терять мне тоже нечего. Как и ей.

Давление на шею усилилось, и я поняла, что это игла.

– Отравить меня решили?

– Зачем же? – шепнула женщина.

– Какой изящный ход, – продолжил мужчина. – Все поверили в виновность несчастного Уильямса, а он был лишь правой рукой. Конечно, он виноват. Но не он – первопричина.

– И не я.

Игла проткнула кожу.

– Порой не важно, что лежит в основе. Каждый делает выбор по себе, – сообщила мне женщина прежде, чем перед глазами потемнело.

Это конец?

Оказалось, нет. Я пришла в себя в наглухо опечатанном помещении с серыми бетонными стенами. Во рту пересохло. Видимо, в шприце находилось снотворное. Или какой-то нейролептик.

– Ну, привет.

Вздрогнув от звука этого голоса, я резко выпрямилась. Странно: наручников не было. Это плохой знак. Очень плохой знак.

– Как на счет поработать?

– Что? – пробормотала я.

– Официально вас больше не существует, – сообщил, выступив из тени, незнакомый мужчина. – Вы умерли. Сердечный приступ. Так странно в октябре, когда уже нет жары. Но компетентные врачи подтвердили.

– Тогда что мне стоит исчезнуть? Окончательно раствориться в толпе и продолжить свое дело?

Он усмехнулся. Чувствовал себя совершенно свободно, а вот я – нет. Я не понимала, где нахожусь, голова еще гудела, хотелось спать, но еще больше – бежать. При мысли о том, что меня обставили, кровь вскипала, а сердце начинало биться в горле.

Я не была готова к такому концу. К чему угодно! Но не к такому концу. Что он сказал? Сердечный приступ? Что скажет Джонатан?

Что скажет Дональд?..

– Может быть, вас заинтересует наша миссия, – негромко заговорил мужчина, заставляя меня сосредоточиться на его словах.

– Да кто вы?

– Меня зовут Эдриан Клиффорд.

О.

Про этого человека я слышала многое. Негласный руководитель Агентства. Предводитель теневых войск, которым поручали невыполнимые миссии уничтожения монстров в обличье человека по всему земному шару. Не знала, что они готовы прибегнуть к услугам такого же монстра.

Не знала, что у него настолько длинные руки.

– Я слишком стара для подобного, мистер Клиффорд.

Он кивнул, как будто именно такого ответа и ожидал.

– Ваши родители определили вашу судьбу и лишили права выбора. Я вам выбор дам. – Он демонстративно положил передо мной шприц. – Инсулин. Доза достаточная, чтобы вы никогда больше не пришли в себя. Умрите по-настоящему или работайте на меня. Ваши способности к гипнозу еще могут послужить человечеству. Вы чужими руками убивали ни в чем не повинных потомков тех, кто имел несчастье работать на Третий рейх. Но поверьте мне. Есть люди, которые намного больше заслуживают смерти, и до них никто не в силах добраться. Если только не…

Он не договорил. Оборвал фразу и вышел из комнаты. Металлическая дверь бесшумно встала на место. Замок щелкнул. Стало трудно дышать. Меня оставили наедине со смертью. Безболезненной. Легкой. Которая избавит от прошлого и лишит будущего. Я невольно протянула руку к гладкому пластику.

А что, если?..

Эпилог 2

Восемь месяцев спустя

– Тридцать семь арестов.

– И плюс один.

Тот, кто был вынужден сменить имя и уйти в подполье, улыбнулся и привычным движением из старой жизни взъерошил волосы, которые теперь красил в темный, невольно мимикрируя под отца, которого никогда не знал. Та, кто безоглядно бросила все, согласившись на чудовищную авантюру, протянула ему руку, которую до этого держала на заметно округлившемся животе.

Предохраняться они перестали в тот момент, когда Кукловод был передан в руки людей Клиффорда. Пятилетняя операция по сбору доказательств и поимке Эллады Флоренции, известной под именем Эллы Уильямс, наконец завершилась. А вместе с ней и основная чистка рядов марионеток.

Уйти в тень. Создать иллюзию всесилия, чтобы отобрать власть в последний момент. Они буквально отказались от своих жизней, решившись на то, на что не пошел бы никто другой. И ни о чем не жалели.

Клиффорд слово сдержал. Им дали новые имена, новую реальность, новую работу, новый дом. А они сами подарили друг другу настоящую семью. Возможно, позже, чем хотелось бы. Ей пришлось научиться жить по-другому. Ему – принимать право близкого человека быть собой и идти на осознанный риск. Она вспомнила все, что изучала в университете, и получила новое образование, полезное при текущем стиле жизни. Он – восстановил позабытые после многих лет на гражданке навыки.

Кто они теперь?

Люди, которых никогда не существовало. Люди, вынужденные выбрать один язык вместо трех, типичных для Треверберга. Люди, которые изменили все ради других.

– Это все, – улыбнулся он.

– Это все, – отозвалась она. – Пинается.

В синих глазах мужчины отразилась улыбка.

Теперь действительно все.

12 мая – 21 октября 2024

От автора

Ну вот и закончилась история про Акселя Грина. Оставим его наслаждаться заслуженным счастьем. В этой книге я постаралась сказать то, что не удалось в предыдущих, и дать персонажам то, что они заслужили. Может быть, кто-то решит, что некоторые из них достойны лучшего финала. Может, вы согласитесь со мной и с ними. Как бы там ни было, это последнее расследование Акселя Грина. И, пожалуй, закончиться оно должно было именно так.

Я благодарна каждому из вас. Спасибо, что читали и поддерживали на всем пути. Спасибо за сообщения в личку и комментарии в канале. Спасибо за то, что вместе со мной прожили эту историю. Спасибо за возможность делиться с вами творчеством, это очень много значит для меня.

До встречи в новых мирах.

С любовью, искренне ваша,

Анна Блейк

Примечания

1

Об этих событиях читайте в романе Анны Блейк «Ее тысяча лиц».

2

Читайте об этих событиях в романе Анны Блейк «Ее тысяча лиц».

3

Аквапланирование – полная или частичная потеря сцепления из-за присутствия водяного слоя между шиной и поверхностью дороги.

Content

Анна Блейк
Все оттенки боли

Пролог

Глава первая У меня появляется гипотеза

I

II

III

IV

V

VI

Глава вторая Не ищи счастья, а ищи власть

I

II

III

IV

V

Глава третья Боль отрезвляет

I

II

III

IV

V

VI

Глава четвертая Счастье тебе к лицу

I

II Кукловод

III

IV Кукловод

V

Глава пятая Выжившие есть всегда

I

II

III

IV

V

VI

Глава шестая Когда ты истинно виновен, от судьбы не убежишь

I Кукловод

II

III

IV

V

Глава седьмая Как же так, папа?

I

II

III

IV

V

Глава восьмая Элементарно

I

II

III

Глава девятая Первая ошибка Кукловода

I

II

III

IV

Глава десятая На этой карусели она была не одна

I

II

III

Глава одиннадцатая Любых мер будет недостаточно

I

II

III

IV

Глава двенадцатая Какой неприкрытый шантаж

I

II

III

IV

Глава тринадцатая Другого времени у меня для тебя нет

I

II

III

IV

Глава четырнадцатая Я не слушал – зря не слушал

I

II

III

IV

V

VI

Глава пятнадцатая Вода избавляет от грязи и грехов

I

II

III

IV

V

Глава шестнадцатая Вторая ошибка Кукловода

I

IV

III

IV

V

Глава семнадцатая Ты можешь остаться со мной

I

II

III

IV

Глава восемнадцатая Ну, убьешь. А дальше что?

I

II

III

IV

Глава девятнадцатая Вот и всё

I

II

III

IV

Глава двадцатая В смысле – не остановить?

I

II

III

IV

V

Эпилог

Эпилог 2

От автора

Примечания