Лео Перуц

Смерть мастера Лоренцо Барди

и другие рассказы

Leo Perutz

«Der Tod des Messer Lorenzo Bardi»

und andere Geschichten

© перевод с немецкого О. Мичковский

© ИП Воробьёв В. А.

© ООО ИД «СОЮЗ»

WWW.SOYUZ.RU

* * *

Смерть мастера Лоренцо Барди

Одним из самых смелых поступков мастера Лоренцо Барди была услуга, оказанная им герцогу, которому он, как утверждает молва, помог взять крепость Пьяве ди Кадоре, где укрылся Якопо Андреа.

Правда, развязка этой истории оказалась для него трагической. Ибо Лоренцо погиб, пораженный в сердце узким блестящим кинжалом мадонны[1] Джованнины, которую он так любил. Джованнина была прелестна, кротка и добра ко всем. И была очень привязана к нему – просто в тот момент у нее в руке оказался кинжал, узкий, блестящий, вспыльчивый кинжал.

Никто в крепости не мог понять, как солдатам герцога удавалось выбирать для штурма именно те места, где за бойницами не стояли бомбарды, где защитники были наиболее усталы, а стены наиболее уязвимы. Никто не мог себе объяснить, откуда неприятельским мортирам стало известно о том, что порох хранится в башне над воротами Сан Эунуфрио. Ни один не ведал, кто устроил в амбарах пожар, уничтоживший за один день семинедельный запас зерна.

И, наконец: как так получалось, что на рассвете перед каждым штурмом с той стороны замка, где во время предыдущего приступа неприятельские мортиры бушевали с наибольшей силой, развевался узкий черный флаг, открытый взгляду неприятеля, где бы он ни находился?

Никому и в голову не приходило подумать на мастера Лоренцо Барди. Ибо старый Якопо любил его, а его дочь Джованнина охотно ему позировала. Ибо мастер Лоренцо был великим художником, и принадлежащая его кисти «Мадонна» по сей день висит в капелле дель Фьоре.

К тому же у Лоренцо был добрый и честный взгляд, как у ребенка, и в сражении он всегда был впереди всех.

И все же не кто иной, как он, дал обещание Мавру и поклялся на своем гербе, что крепость падет не позднее, чем через сорок пять дней. Ибо он боготворил черного герцога, а старого Якопо ненавидел, и это было нечто большее, чем естественная неприязнь молодого красивого человека к безобразному старцу: ибо Якопо убил его отца, когда тот, выходя от юной супруги Якопо, в темноте упал с лестницы и лежал, беззащитный, с раздробленной ногой.

Но Лоренцо дал Мавру твердую клятву, поклявшись хромым львом на своем гербовом щите. И теперь он вел счет дням…

На тридцать второй день осады герцогский звездочет Джан Розате, переодевшись купцом, пробрался к мастеру Лоренцо, как он это делал перед тем уже дважды. Он пришел, чтобы умолять его не рисковать своей жизнью столь безрассудно, как прежде. В рукопашной схватке трудно отличить друга от врага. К тому же герцог повелел установить на горе Марционе две новых мощных бомбарды и собирается на сорок пятый день осады предпринять последний, решающий штурм. Перед ним крепость будет подвергнута жестокому обстрелу, и многие распрощаются с жизнью, сраженные стремительными ядрами.

Лоренцо же еще предстоит творить великое – ведь он пока даже не закончил «Святое семейство».

Но Лоренцо отвечал ему: «Мне уже не совершить много великих дел. Ибо я понял: мы не знаем своих врагов. Поверь мне: одно дело – разить неприятеля в жестоком бою, другое – убивать людей, чьих нежных детей ты гладил по кудрям. Давая клятву герцогу, я еще не понимал, что это такие же живые люди, как мы. Вам, кто находится снаружи, они представляются крошечными фигурками, мелькающими по-над стенами и беззвучно падающими, когда в них попадают ваши снаряды. Я же слышу их предсмертные стоны. Издалека вам видно, как они молча делают свое дело и, когда приходит их час, молча валятся наземь. А я – я вижу, как они живут и умирают!

Порой, Джан Розате, я почти забываю, что должен отомстить за отца. Хромой лев на моем гербовом щите – это и есть мой отец. Он часто приходил на свидание к Бьянке, юной супруге Якопо Андреа, нежно любившей его, и покидал ее прежде, чем начинал брезжить рассвет. Но однажды он оступился на тесной потайной лестнице, выходившей в сад, и расшиб себе ногу. Так он пролежал несколько часов, не в силах сдвинуться с места. И когда наступило утро, его обнаружили слуги и сообщили о нем своему господину Якопо, который пришел и зарубил его мечом.»

Когда Лоренцо замолчал, Джан Розате сказал: «Ты уже отомстил, мой друг. Нам бы никогда не удалось взять крепость без твоей помощи. Но теперь твоя работа закончена. Так вернись же к нам для новых дел! Тебя зовет герцог, слышишь? Тебя зовет герцог!»

Но Лоренцо – Лоренцо подпер голову рукой и долго молчал. Потом он заговорил: «Передай герцогу, о Джан Розате, что я не могу оставить крепость. Скажи ему, что со мной случилось то же, что со львом на моем гербовом щите. Скажи ему, что я разделил печальную участь своего отца. Я упал и расшиб себе ногу. Я не могу покинуть дом врага; я хром.»

И Джан Розате с недоумением воззрился на него, тщетно пытаясь вникнуть в смысл его слов. Как раз в этот момент через сад проходила Джованнина с тонкой трепещущей вуалью на белокурых волосах. И они распустились и ниспали ей на плечи, когда она нагнулась за двумя цветками, лежавшими на ее пути. Ее улыбка была подобна той, какою многие живописцы наделяют своих мадонн, и тогда Джан Розате вернулся к своим и сообщил герцогу, что Лоренцо хром.

Лоренцо выпустил кисть из руки и сказал: «Сегодня я больше не смогу тебя писать, Джованнина. Твой лоб прорезала глубокая морщина, которой я раньше у тебя не замечал.»

И Джованнина отвечала ему: «Утром я навещала больных и раненых и слышала их стоны. Утром я была в комнатах, где лежат мертвецы, и слышала стенания жен и всхлипы детей. Будь проклят герцог!»

Но Лоренцо сказал: «Я не испытываю ненависти к герцогу. Я благодарен ему! Ибо я понял: красота есть даже в злом и враждебном. Взгляни на шатер Мавра – тот, что из багряного шелка и выделяется на фоне остальных, как алая капля крови на огромном белом саване! Взгляни на громогласные мортиры, сверкающие на солнце, подобно кострам! Все в мире красиво и существует лишь потому, что красиво. Видеть вещи, Джованнина, это значит побеждать их!»

И Джованнина слушала его, затаив дыхание, как вдруг Лоренцо замолчал и пошатнулся. Осколок одного из неприятельских снарядов, выпущенных с горы Марционе по высоким окнам замка, попал ему в голову.

Первым, кто распознал беду, был Джанбаттиста – врач, ухаживавший за ранеными. Ибо больной, находясь в бреду, все настойчивее требовал света и жаловался на окружающую его тьму. Джованнина долго отказывалась верить в случившееся, ибо глаза Лоренцо были такими же светлыми и ясными, как прежде. И рана на голове зажила так быстро, что она не могла понять, почему ему уже никогда не суждено прославлять красоту, никогда не суждено закончить ее портрет. Она не могла поверить тому, что крошечная рана на голове лишила его зрения. Она упрекала врача и еще долго продолжала надеяться…

Но на седьмой день Лоренцо очнулся от бреда.

Услышав ее голос, он воскликнул: «Где ты, Джованнина? Я тебя не вижу!»

На протяжении трех дней перед этим Джованнина подыскивала ласковые и тихие слова утешения. Но теперь она вдруг напрочь их забыла и сказала первое, что пришло ей в голову: «Уже ночь, Лоренцо! Глубокая ночь.»

«Тогда почему у моей постели не стоит светильник?» – и Джованнина ответила: «Запасы смолы иссякли, и все светильники пусты.»

Тогда Лоренцо спросил ее о неприятеле и о том, какой по счету день длится осада. И Джованнина сказала: «Сорок пятый. Враг готовится к крупному штурму, и все, кто оборонял восточную и южную стороны крепости, отведены к воротам Джова, так что южная стена остается почти незазищенной, а в башне Сан Эунуфрио едва ли наберется горстка людей. Что же касается башни Сан Сеполькро и капеллы Санта Мария дель Фьоре, то в них вообще никого не осталось! Эх, если бы нам только продержаться еще и на этот раз… Скоро здесь будет Гино де Косси с многочисленной армией. И тогда горе Мавру!»

«Так, значит, в капелле никого не осталось? Совсем никого?»

Ближе к полудню слепец стал проявлять признаки нетерпения. Он потребовал, чтобы ему разрешили встать и пойти в капеллу для сотворения молитвы. Он уже не испытывает слабости и не чувствует рану. Он вполне мог бы добраться туда без посторонней помощи. Но Джованнина взяла его под руку и велела одному из слуг поддерживать его слева, после чего они втроем медленно двинулись в сторону капеллы Санта Мария дель Фьоре.

Слугам и воинам, встречавшимся на их пути, было приказано замирать на месте и не дышать, пока они не пройдут мимо. Разговаривать было нельзя даже шепотом, а швейцарцам было запрещено предаваться своей любимой забаве – стрельбе из ружей по воробьям. Всюду, где он проходил, должно было царить глубокое ночное безмолвие.

«Сегодня в небе нет ни звезды», – произнес Лоренцо упавшим голосом, и Джованнина добавила: «Одни черные тучи.»

В действительности же стоял ясный день, и негреющие лучи осеннего солнца падали им под ноги.

Ступив на гулкий каменный пол капеллы, Лоренцо осторожно высвободился из руки Джованнины. Сделав три беззвучных шага, он присел и замер, прислушиваясь, не идет ли кто-нибудь за ним.

«Куда ты, Лоренцо?» – воскликнула Джованнина. Но он не двигался с места и почти не дышал. Было очень грустно смотреть на то, как он стоял при ярком свете солнца так близко от нас, пребывая в полной уверенности, что его никто не видит…

Но все было тихо, и тогда он выпрямился и наощупь пробрался к окну, затем вытащил из-под одежды черный флаг и хотел было прикрепить его к выступу на карнизе, так чтобы утром его могли увидеть люди герцога. «Лоренцо! Что ты делаешь?» – вскричала Джованнина.

И Лоренцо ответил тихим, мягким голосом: «Я молюсь, Джованнина. Я молюсь.»

До конца дней моих не забыть мне ту печальную картину, когда мастер Лоренцо стоял, освещенный ярким солнцем, с ужасным черным флагом в руке, и кротким голосом невинного ребенка повторял: «Я молюсь, Джованнина!», пребывая в полной уверенности, что его окружает ночная тьма.

Но когда раздался лязг вынимаемых из ножен мечей, он мгновенно все понял, выронил флаг и поднес руки к глазам. И изданный им крик был настолько громким, что его услышали далеко за пределами крепости, возле самого шатра Мавра из багряного шелка.

Pour avoir bien servi

Эту поразительную историю я услышал несколько лет тому назад в салоне французского парохода, совершавшего рейс Марсель – Александрия. Из-за плохой погоды мы почти не выходили на палубу и, дабы убить время, вели нескончаемые беседы. Из всего услышанного мне особенно запала в память история, рассказанная господином Й. Швеммером, инженером из Киева, взявшим слово после долгих и шумных дебатов, с тем чтобы опровергнуть утверждение, согласно которому в случае безнадежно больного пациента современный врач имеет право и, пожалуй, даже обязан избавить его от дальнейших страданий путем искусственного прекращения его жизни.

Трудно сказать, почему именно этот рассказ – имевший, как вскоре выяснилось, весьма отдаленное отношение к предмету нашего спора – произвел на меня столь глубокое впечатление.

Быть может, потому, что посреди скучного и пустого разговора перед внутренним взором собравшихся внезапно с пугающей достоверностью возникли два бледных, страдающих человеческих лица с перекошенными от боли, дрожащими губами. И по сей день меня преследует образ той молодой женщины: я вижу, как она сидит, в изнеможении откинувшись на спинку кресла-коляски, и не отрывает боязливого и в то же время почти призывного взгляда от зеленой вазы на камине. Иногда во сне я слышу душераздирающий крик ее супруга; жутко и пронзительно звучит у меня в ушах этот крик, хотя я слышал его лишь в передаче господина Швеммера с его глухим и дребезжащим старческим голосом.

Вот эта история. Я привожу ее в том виде, в каком услышал на борту «Цапли» от старого господина из Киева, разве что с опущением некоторых второстепенных подробностей.

«Много лет тому назад я жил в Париже. Я и мой бывший товарищ по учебе, которого я не видел несколько лет и теперь к своей радости встретил в этом городе, снимали небольшой одноэтажный дом в глухом предместье. За то время, пока мы не виделись, мой приятель получил степень доктора наук в одном немецком университете, издал две книги художественной критики и перед самой женитьбой был назначен директором графской библиотеки. Это был еще совсем молодой человек, не старше тридцати, но несчастье, постигшее его жену, наложило на его облик печать усталости и преждевременной старости.

Его жена была парализована. Ее поразил один из тех мучительных нервных недугов, чьими жертвами, насколько мне известно, чаще всего становятся люди, подвергающиеся интенсивным умственным нагрузкам, – она же в девичестве изучала медицину в Цюрихе. В дневное время она полулежала, по большей части молча и не жалуясь, в своем кресле-коляске, но когда наступала ночь… О, эти ночи! Был случай, когда она кричала так исступленно, что двое детей привратника в страхе выбежали на улицу и не осмеливались вернуться в дом до глубокой ночи. В такие моменты врач и супруг пытались всячески утешить ее, обещали ей, что боли в ближайшее время утихнут и вскоре она полностью выздоровеет – но она, окончившая курс медицины, знала лучше нас всех, что ее страдания невозможно облегчить, что даже такой молодой организм, как у нее, не способен справиться с болезнью, что она обречена, хотя – и это самое страшное – ее час пробьет еще нескоро.

Супруг нежно любил ее. Служба, отнимавшая у него всего несколько часов в день, была ему ненавистна и превратилась для него в тяжкую обузу. Призвание, в котором он в студенческие годы видел смысл своего существования, – его пристрастие к старинным изданиям и редким рукописям мы, студенты, называли промеж собой не иначе, как болезненным – стало ему глубоко безразлично. В рабочем кабинете, на улице, в омнибусе – всюду им владело одно-единственное желание: скорее оказаться дома! Можно сказать, что в душе он постоянно находился на пути к жене. Он неоднократно делился со мной причиной своего беспокойства. У его жены был пистолет! Она обзавелась им еще до замужества и теперь прятала где-то в квартире – он знал это совершенно определенно. Но где именно она его прячет, было ему неизвестно, хотя он не раз тайком обыскивал квартиру. Да, она была прикована к креслу, и оружие оставалось для нее недоступным. «Но однажды – вы только представьте! – однажды она уже пыталась подкупить служанку!»

Всякий раз, когда он мне об этом рассказывал, я бледнел от страха при мысли о том, что во время его отсутствия оружие может оказаться в руках у больной. Меня все чаще посещало чувство – поначалу робко и неуверенно, но с каждым разом все сильнее и настойчивее – что это было бы наилучшим выходом для них обоих и что я избран самой судьбой, чтобы помочь этим несчастным. Сейчас, конечно, я понимаю, что совершил преступление, не подавив в себе это чувство. Ибо какое имеет право молодой самонадеянный глупец вмешиваться своими непродуманными действиями в судьбу двух людей, в чьей прежней совместной жизни он не принимал никакого участия, чьи скрытые помыслы и тайные желания ему оказалось не по силам отгадать.

Но в то время я был еще слишком молод и неопытен и напичкан неверно усвоенными понятиями и незрелыми идеями, а мой бедный друг внушал мне такую жалость! ему едва исполнилось тридцать, но у него уже были седые волосы!

Вот такими были те двое, о которых я хочу вам рассказать. Оба русские, и он, и она – я, кажется, уже это говорил? Нет? С французами они почти не общались, да и наших соотечественников я не встречал у них ни разу. Порой у меня складывалось ощущение, что их намеренно избегают. Однажды мне кто-то сказал, что мой приятель выдал полиции одного русского студента и вообще был агентом российского правительства. Но я не слишком-то доверял историям подобного рода, которые рассказывают о многих из моих соотечественников, по тем или иным причинам живущих за границей; эти романтические сплетни почти все на одно лицо.

А сейчас я расскажу вам о том дне, когда я стал преступником. Ибо я совершил преступление. – И о зеленой китайской вазе с покрытыми красной чешуей драконами, на которую денно и нощно был устремлен призывный и нежный взгляд молодой парализованной женщины. – Пересказывая вам события того дня, в которых я, признаюсь, сыграл весьма неблаговидную роль, я делаю это без тени стыда и раскаяния, потому что все это уже далеко в прошлом, и сегодня я знаю, что вина лежит не на мне, а на том злополучном заблуждении, той нелепой и безрассудной мысли, будто сама судьба призвала меня положить конец страданиям больной и ее несчастного супруга недрогнущей рукой врача. Ибо именно в тот день это чувство охватило меня с такой силой, как никогда ранее, ибо молодая женщина провела очень тяжелую ночь, в течение которой ни один из нас троих не сомкнул глаз. Лишь под утро ей немного полегчало; ее смертельно усталый муж отправился на работу, а она осталась лежать в своем кресле-коляске. Я сидел напротив, но сегодня я уже не помню, что послужило ей поводом к рассказу о своей юности и годах, проведенных ею в Цюрихе. «Не хотите ли взглянуть на мою старую фотографию?» – спросила она, я с жаром подтвердил, что хочу, и после некоторого размышления она произнесла абсолютно спокойным и безразличным тоном: «Принесите мне ту зеленую вазу с камина.» Она проговорила эти слова с полнейшим спокойствием, но у меня внутри все загорелось, я ощутил дрожь в коленях и в ту же секунду понял, что это и был тот безуспешно разыскиваемый тайник, где она прятала оружие. Сделав над собой усилие, я встал, сходил за вазой и принялся выкладывать ее содержимое на стол. Я действовал, словно во сне. Сверху лежали письмо и две ленты – розовая и светло-зеленая; под ними веер, увядший букет и, наконец, фотографии. На двух из них была изображена она сама, еще на одной – молодой человек с умным взглядом и приятными чертами лица; «Это мой друг Саша», – сказала она, и я понял без слов, что его уже нет в живых. Там же лежала фотография ее мужа, которая уже была мне знакома: на ней он был снят в кругу своих товарищей по учебе; среди них я нашел и себя, с длинным студенческим чубуком в зубах, придававшим мне несколько комичный вид. И уже в самом низу лежал футляр с пистолетом.

Когда я вынимал футляр из вазы, у меня дрожали руки, ибо я знал, что пришло время действовать, и ничуть не сомневался в том, что мои действия оправданны. Я хотел, я был обязан вложить в руку больной женщины оружие, и пусть недалекие люди называют этот поступок «убийством» и привлекают меня к ответственности. Пусть другим не хватает смелости – мне ее не занимать, и я окажу этим двоим неоценимую услугу. Мне невольно вспомнились слова, вычеканенные на одной старинной французской медали: «pour avoir bien servi»[2]. При мысли о том благодеянии, которое я собирался оказать своему несчастному другу, у меня потеплело на душе, и тут же, как нарочно, раздался ее голос: «Подайте мне футляр, будьте так любезны!» – произнесла она все тем же бесстрастным и спокойным тоном. Я собрался с духом и выпалил: «Я сам его открою, сударыня!»

Как только пистолет очутился у меня в руке, меня охватило трусливое чувство, все мои планы и решения в одно мгновение рухнули, услуга, которой от меня ждала больная, представилась мне непосильной. Я подумал об ответственности, которую на себя беру. В ту минуту мне больше всего хотелось зашвырнуть пистолет куда-нибудь подальше, лишь бы не отдавать его ей, – и, похоже, она прочла это желание в моих глазах. Грустно улыбаясь, она тихо заговорила: «Знайте же, что моим единственным утешением в бесконечные мучительные ночи, моей единственной поддержкой была мысль об этом пистолете. Вся моя жизнь на протяжении трех последних лет сводилась к тому, что я то отдалялась, то снова приближалась к этой зеленой вазе. Порой мое кресло стояло так близко, что я почти касалась ее рукой. Однажды мой муж едва не обнаружил тайник. Еще немного – и он бы его нашел. Помню, что от испуга у меня чуть не остановилось сердце.» И без всякого перехода, самым простым и естественным тоном, в котором не было и следа пафоса, она добавила: «Прошу вас, дайте мне пистолет.»

Я бы не стал этого делать. Я бы не дал ей оружие, но отбросил бы его подальше от себя куда-нибудь в угол. Но именно в этот момент я увидел ее мужа, который приближался к дому. Увидев, как медленно и устало бредет по гравийной дорожке этот раздавленный жизнью человек с согбенной спиной, как он кивает мне, устремив на меня не по годам серьезный, потухший взгляд, я снова обрел былую решимость, снова почувствовал себя хирургом, рассчитанным и уверенным движением руки делающим спасительный разрез. У меня отпали последние сомнения в оправданности моих действий, и, помахав в окно мужу, я протянул оружие его жене.

Дальнейшее можно пересказать в двух словах. Меня объял смертельный страх перед тем, что должно было произойти в ближайшие минуты. «Только не смотреть!» – раздалось внутри меня. – «Не смотреть, как она поднимает пистолет, приставляет его к виску и нажимает на курок. Только не смотреть!» Я повернулся к ней спиной и встал лицом к двери. С лестницы донесся звук его шагов. Вот он открывает дверь. Он здоровается, протягивает мне руку, приближается ко мне. Сделав два шага, он замирает на месте, становится белым, как мел, и вскрикивает: «Эх, Йонас, Йонас, что же вы наделали!» И еще: «Ради Бога, заберите у нее пистолет! Скорее, Йонас, скорее!»

Я бы еще мог успеть. Мне достаточно было сделать шаг и выхватить пистолет у нее из рук. Но я продолжал стоять к ней спиной и только стиснул зубы. Надо оставаться твердым! Единственное, что от меня сейчас требуется, это оставаться твердым! Еще минута – и они спасены! Я его врач. Когда-нибудь он скажет мне за это спасибо. Pour avoir bien servi!

Но то, что он сделал в следующее мгновение, явилось для меня полной неожиданностью. Вместо того, чтобы броситься у ней и попытаться вырвать у нее оружие, он упал на колени. На протяжении нескольких секунд в комнате стояла такая оглушительная тишина, что я слышал стук его зубов. Вдруг он воскликнул пугающе громким голосом: «Не делай этого, Мария! Одумайся! Клянусь тебе: не я написал письмо. Саша сам это сделал.» Издав еще один вопль, от которого у меня встали дыбом волосы, он резко повернулся ко мне и воскликнул: «Эх, Йонас, ну а вам-то я что сделал?» В ту минуту я не понял смысл этих слов. Затем он закрыл лицо ладонями. И тут же прозвучал выстрел.

Когда дым рассеялся, я, должно быть, закричал, как сумасшедший. Ибо жена по-прежнему сидела, жива и невредима, в своем кресле, сжимая в руке дымящийся пистолет. А вот муж – он лежал на полу, бездыханный, окровавленный, с пулевым отверстием во лбу.

Я продолжал стоять как вкопанный, не зная, что мне следует предпринять. Я пытался понять, что же собственно произошло, но вся комната плыла у меня перед глазами. Я нагнулся над мертвецом, чье лицо было искажено страхом; я хотел понять, во что же я, собственно, ввязался, что все это значило, но мне ничего не приходило на ум, кроме бессмысленных и нелепых слов: «pour avoir bien servi» – и в этот момент раздался голос жены, ледяной, хриплый, проникнутый ненавистью голос:

«Это был он. Он, этот подонок, донес на бедного Сашу в полицию. Спасибо вам за помощь. Целых три года ждала я этого часа!»

На этом пожилой господин закончил свой рассказ. Откинувшись на спинку кресла, он уставился в потолок усталым, потухшим взглядом. Никто из нас, слушавших, не решался нарушить угрюмое молчание – только две жизнерадостных девчушки из Вены, игравшие в уголке с капитанским догом, прыснули и захихикали, так как в ходе рассказа выяснилось, что пожилого рассказчика, которого мы до этого знали только как господина Й. Швеммера, зовут Йонас. Вот вам и Йонас!

Охота на Луну

Стемнело. Колокольные часы в Беарне пробили десять. Леония вернулась домой и тут же отправилась спать, утомленная долгой, монотонной поездкой по разбитому проселку. До кладбища в Беарне, где покоится наш маленький Ален, больше трех часов езды, и всякий раз, когда Леония возвращается с его могилки, уже ночь.

Только сейчас, когда она снова возле меня, я понимаю, как сильно о ней беспокоился. Я просто боялся, честное слово. Сегодня такая жуткая ночь, вверху ни облачка, и луна плотоядно глядит с небес.

Луна! Луна! Когда она оставит меня в покое? Иногда я подсмеиваюсь над самим собой. И тем не менее. Я должен признаться: старый страх Карраганов перед луной живет и во мне – такой же, ничуть не меньший, чем в моем предке, по-детски суеверном герцоге Гаспаре, который в ночи полнолуния отсиживался в беарнской церкви, где всю ночь напролет лепетал литании, скрючившись перед алтарем.

Луна ненавидит Карраганов. Веками преследует нас ее ненависть. Если верить летописи нашего рода, не было ни одного герцога Каррагана, который бы не нашел насильственную или предательскую смерть из-за луны.

Сказки? Конечно. Любому, кто, вроде меня, изучал астрофизику и астрохимию, летопись рода Карраганов покажется не более чем фантастическим вымыслом. И тем не менее – я собственными глазами видел, как мой отец утонул в море во время охоты на уток. Я стоял на берегу и видел, как на безоблачном небе внезапно померк свет луны – как раз в тот момент, когда лодка лавировала меж барнийских рифов, которые невозможно миновать в темноте. И луна померкла именно в этот момент, чтобы снова появиться лишь тогда, когда разбитая лодка пошла ко дну.

Мой дед, герцог Ипполит, погиб во время вандейского восстания весьма знаменательным образом. Республиканцы осадили его и еще семнадцать роялистов в его замке Лез-Эй. Темной дождливой ночью, отстреляв свои запасы пороха, он и его товарищи решили бежать. Они перебрались через стену замка и спустились по ручью в лес. Но когда мой дед последним перелезал через стену, луна пробилась сквозь тучи и предательски осветила герцога Ипполита, беспомощно висевшего на стене и представлявшего собой столь удобную мишень, что республиканцы застрелили его без всякого труда.

Полковник Оливье де Карраган, сражавшийся на стороне Франции против пфальцских курфюрстов, в ночь перед своей смертью, когда он и его солдаты стояли лагерем под Мецем, приказал обстреливать полную луну из гаубиц и картаун. Сам он сидел перед своим шатром и добрых два часа кряду палил из тяжелых седельных пистолетов по луне и поливал ее отборной бранью, пока не забрезжил рассвет. Но вечером того же дня, когда он во главе своего полка въезжал в город, ему в голову прилетел камень, снесший ему шлем и пол-черепа. Это был шарообразный предмет, формой и размерами схожий с яблоком и отливавший зеленоватым цветом; никому раньше не случалось видеть такого странного минерала, и можно было подумать, что луна нанесла ответный выстрел.

Но самый удивительный эпизод фамильной хроники связан с Жаклином Карраганом – тем самым, которого во время альбигойских войн сожгли как еретика по приказу Симона де Монфора на рыночной площади Орийака. Дело происходило в полдень, толпа зевак заполнила площадь, Карраган взошел на костер, и палач поджег хворост. Внезапно, вопреки всем божественным установлениям, среди бела дня на небе появилась луна, которая затем в течение часа праздно наблюдала за происходящим и встретила мучительную кончину Каррагана с видимым одобрением, являя всему народу надменный и в высшей степени злобный лик.

Но что это я! Неужели я и вправду верю в глупые бабушкины сказки давно минувших времен? Разве можно относиться к небылицам старинной хроники иначе, как с насмешкой? И тем не менее! Почему с наступлением вечера меня охватывает такой мучительный страх? Почему круглый желтый диск луны будит во мне необъяснимый гнев, который при свете дня я не могу вспоминать без смеха? Неужели этот страх передался мне с кровью моих предков? Или же все дело в воспоминании о тех страшных и жутких в своей бессмысленности словах, что начертаны на полях нашей фамильной библии рукой моей покойной матушки?

«Коварная луна изнуряет меня», – вот что там написано неуверенным девическим почерком. Моя матушка умерла молодой.

На гербе Карраганов изображен серебряный диск луны и рука, разрубающая его секирой. Я не знаю, что означает это изображение и откуда оно ведет свое происхождение – от войн ли с сарацинами, как то утверждают геральдики, или от одной из тех бретонских волшебных легенд, куда уходят корни истории нашего рода. Но порой мне кажется, будто моим предкам было известно больше, чем мне, о странной связи луны с судьбами Карраганов, будто они владели тайной, которая уже не дошла до меня, затерявшись где-то под прахом столетий. Но тот герцог Карраган, что обстреливал луну из пистолета, наверняка еще знал ее, равно как и Мельхиор Карраган, разославший повсюду герольдов в сопровождении свирельщиков и барабанщиков и посуливший мореходам «две бочки золота, да разные драгоценности впридачу», если они «сбросят в море тяжелые каменные глыбы – в том месте, где из глубин ежевечерне всплывает дьявольский лик луны, замышляющей новые злодейства».

Порой мне кажется, что когда-то давно, в далеком детстве, и мне была известна тайна луны. Тогда меня на секунду озаряет, в голове проносится далекое воспоминание, и я понимаю, что нашел слово, которое искал так долго, слово, разрешающее все тайны, – но уже в следующее мгновение оно снова исчезает и забывается, оставив после себя одну смутную безутешную печаль.

Сейчас ясное, свежее утро. Я только что вернулся с конной прогулки по влажным от росы лугам, во время которой меня охватил внезапный приступ смеха, вызванный мыслью о тех наивных страхах, что посещают меня из вечера в вечер. Неужели и сегодня я буду сидеть у окна, устремив тяжелый взор на безобидную спутницу земли? Неужели я проснусь, разбуженный собственным криком ужаса, когда полоска лунного света просочится в щель между шторами?

Неужели я так и не найду способа избавиться от суеверного ужаса, доставшегося мне в наследство предков? Значит, он будет преследовать меня всю жизнь? Я изучал астрономию, рассчитывал пути планет, я знаю больше, чем многие, об этом небесном теле с его обширными пустынными равнинами и потухшими кратерами и о тех законах, которым послушны его движения. И тем не менее, когда наступает ночь, я забываю свои знания и становлюсь всего лишь внуком своих предков, и моя рука сжимается в кулак от необъяснимого гнева, и непостижимый страх подгибает мне колени.

Но теперь я знаю, что мне поможет. У моего окна будет стоять телескоп. Каждую ночь я буду прогонять свой страх лицезрением мертвого лунного ландшафта. Каждую ночь я буду рассматривать ее с близкого расстояния – луну, эту ошибку творения, безмолвно, пустынно и мертво вращающуюся вокруг нас на протяжении миллионов лет…

Сегодня я впервые направил телескоп на луну. На меня глядит подлый, искаженный ненавистью, изборожденный темными страстями лик. Круглые пятна выглядят, как оспины. Широкая кроваво-красная полоса пересекает его сверху донизу, словно рана от секиры.

Ага, она покраснела от гнева! А теперь побледнела. Странно, неужели меня обманывает зрение? Она не стоит на месте! Я вижу, как она подается то вправо, то влево, беспокойно, испуганно, словно боясь моего взгляда, словно мой телескоп причиняет ей физические страдания. Она хватает клочок облака и прячется за ним. Она хватает все облака подряд и нагромождает их перед собой. Я вижу, как она тайком выглядывает из-за своего укрытия, не смея показаться полностью…

Нет, это не обман зрения! Луна сбежала от меня! Сегодня была безоблачная ночь, и на этот раз ей было негде спрятаться. Я видел, как она побледнела, стоило мне направить на нее телескоп, а потом – нет, это не был обман зрения! – принялась уходить зигзагами вправо и влево от направляемого на нее окуляра. Но я не оставлял ее в покое. Я травил ее, как осенней порой травят зайца по жнивью. Я гонял ее с помощью телескопа по всей небесной тверди, как некогда, сотни лет назад, она гоняла Гаспара Каррагана по вересковой пустоши, в гору и с горы, гоняла безжалостно, пока он не рухнул без чувств.

Так я травил ее саму, но около одиннадцати часов ночи был вынужден оставить свое занятие. Она помчалась на восток с такой скоростью, что я едва поспевал следить за ней через телескоп, миновала беарнскую колокольню и скрылась меж кронами деревьев замкового парка. Там стоят вязы и акации. Я знаю этот парк – он принадлежит полковнику спаги, который в прошлом году вернулся из Туниса.

Я постучал в комнату Леонии, я хочу показать ей безлунное небо. Комната пуста, Леония еще не вернулась.

Хорошо, что я прогнал луну. Леония на кладбище, на могилке нашего ребенка. Я не люблю, когда в ночи полнолуния она возвращается домой по проселочной дороге. При полной луне придорожные кресты отбрасывают такие зловещие тени! И лошади пугаются – как в ту ночь, когда перевернулся экипаж с Леонией и маленьким Аленом.

Когда наутро я подошел к окну, луна снова была на небе и насмешливо взирала на меня сверху вниз. Пока я спал, она вернулась на свое место на небосводе.

Третью ночь подряд все та же игра! Стоит мне направить прибор на луну, как она спешно ретируется на восток, в сторону замкового парка в Беарне. И каждый раз исчезает меж стволами деревьев. Но когда наутро я просыпаюсь, она оказывается на своем прежнем месте на небе и дерзко хохочет мне в лицо…

В эту ночь я не лягу спать, на этот раз ей не удастся тайком вернуться на свое место. Наконец-то, я раскрою ее тайну; я узнаю, почему она каждый раз прячется в беарнском парке. Терпение! Я сижу у окна, нацелив телескоп на ночное небо; я готов к поединку и жду, когда расступятся облака.

Смутный страх гложет мне сердце. Все Карраганы, кто до меня пытался бороться с луной, – все как один пали в этой борьбе. Быть может, она уже выбрала для меня ту смерть, которой заставит меня умереть? Она дьявольски изобретательна, эта луна.

Вот она! Поединок начинается! Кровожадный лик луны глядит на меня с небес.

Мои мышцы напряжены, от ярости и боевого задора кровь бешено стучит мне в виски. Оливье де Карраган, мой предок! Сегодня я понимаю тебя. Видно, те же чувства испытывал и ты, когда в лагере под Меце обстреливав луну из картаун.

Она убегает! Она несется по небу! И на этот раз не зигзагами! Нет – прямо в сторону дворцового парка. Вот она зависла над стеной, вот она скользит над вязами – вот она исчезла.

Терпение! Скоро она появится снова. Я жду. Я осматриваю в телескоп стену парка. Я приглядываюсь к верхушкам вязов. Я охочусь на луну!

Ага – проблеск. Луна там, между стволами. Наводим телескоп…

Увы! Это не луна. Это всего лишь освещенное окно замка. Около него стоит человек. Как отчетливо все видно! Это полковник, я его узнал. Он не один. К нему прижимается женщина. Ее головка лежит у него на плече. Какое четкое изображение! – я вижу, как он проводит ей рукой по волосам. Его голова заслоняет ей лицо.

Должно быть, она очень красива. Я не видел ее лица. Теперь я вижу, как он стягивает ей сорочку с плеча, и та медленно соскальзывает вниз. Лунный свет заливает ее белоснежное тело.

Что это? Луна! Она снова обманула меня. Она стоит посреди неба, подмигивая мне; она смеется, дерзко и злорадно, и кивает на окно замка! Женщина у окна! Я узнал ее! Луна смеется! Георг, лошадей!

Камердинер Георг, спавший в передней, был разбужен герцогом среди ночи. Ему было велено вывести лошадей, после чего оба помчались галопом в сторону беарнского замка. Георг остался ждать перед воротами. Герцог взбежал по лестнице, сжимая в руке хлыст.

Камердинер ждал, боясь шелохнуться, пока до него не донесся громкий вопль, за которым последовали неразборчивые возгласы. Только после того, как раздались два выстрела, прозвучавшие сразу один за другим, он бросился вверх по лестнице.

Распахнув дверь, он увидел герцогиню Леонию, лежавшую без чувств в объятиях полковника, в руке которого еще дымился пистолет. На полу лежал герцог Карраган, бледный, окровавленный, с простреленным виском. Прохладный ночной ветерок гулял по комнате, и через открытое окно струился серебряный свет луны.

Разговор с солдатом

В городе Барселона – в том месте, где от набережной с ее широким, залитым солнцем променадом отходит пальмовая аллея, ведущая к памятнику Колумбу, – я спросил у одного испанского солдата, кормившего чаек хлебными крошками, как пройти к собору.

Я знаю всего несколько слов на языке, которым пользуются в Барселоне. Это не испанский, а каталанский язык, и, как меня уверяли знатоки, его далеко не всегда понимают даже чистокровные испанцы. Но молодой солдат не ответил мне ни по-испански, ни по-каталански – чтобы объяснить мне дорогу, он воспользовался несколькими скупыми, но на удивление выразительными жестами рук: прямо – потом направо – еще раз свернуть направо – потом налево. Я прекрасно его понял. Расстояние было неблизким, стоял палящий зной, и солдат посоветовал мне поехать на трамвае. Нет, он и на этот раз не произнес ни слова по-каталански – он снова прибегнул к жестам, изобразив с их помощью звонок колокольчика и скольжение трамвая по рельсам. Я сразу его понял. Но поскольку трамвая пока не было, мой словоохотливый советчик предложил мне присесть рядом с ним на скамейку и подождать.

Молодой испанский солдат был немым. Говорить он умел лишь руками, делая это весело и непринужденно, и не было ничего, о чем бы его руки не могли поведать мне внятными, легкими для понимания знаками. Он воевал в Марокко, пояснил он мне, и его руки живописали весь хаос большого сражения: атаки, ливни огня, последний штурм и отступление. Относительно нужности этой военной кампании у него было свое, особое мнение, и он откровенно выразил его пожатием плечами и гневным потряхиванием головой.

Мимо проезжал экипаж, и молодой инвалид немедленно обратил мое внимание (для этого он сжал руки в кулаки и затряс ими, как если бы он держал в них поводья и правил упряжкой) на то, какими красивыми, сильными и горячими были кони – чистокровные андалузцы. Затем он стрельнул глазами влево и подмигнул мне. Я повернул голову. Два рослых испанских офицера шли по бульвару медленным шагом, и мой испанский друг сообщил мне, что сейчас ему придется отдать им честь и что он считает эту церемонию совершенно излишней. По профессии он проектировщик зданий, сообщил он мне, набросав на воображаемой чертежной доске несколько эскизов, а затем показав руками в воздухе различные архитектурные элементы: порталы, ряды окон, лестницы и коньки крыш. Хорошая профессия, пояснил он, приносит неплохой заработок.

Девица с книгой в руке присела возле нас. Немой солдат обратил мое внимание на то, какая она молодая и хорошенькая, и посоветовал мне приударить за ней. Мне непременно повезет, в этом можно не сомневаться, уверил он меня. Сам он взял на себя роль посредника и, повернувшись к девице, принялся убеждать ее в том, что я без ума от нее. Я богач, иностранец, прибыл сюда издалека, хочу взять ее с собой на родину, мы поедем на поезде. Девушка зарделась, улыбнулась и принялась листать свою книгу. Он показал на свои плечи – на те места, где испанские офицеры носят знаки различия, – затем молодцевато покрутил свои несуществующие усы и тем самым дал мне понять, что у юной дамы уже есть ухажер, молодой, блестящий офицер, и что она, к сожалению, более не свободна. Чтобы утешить меня, он подул в горсть и пренебрежительно махнул рукой. Это означало: не расстраивайся, она не стоит твоих усилий, в городе полным-полно куда более симпатичных девушек.

Мы полностью понимали друг друга, мы обсуждали самые разнообразные темы. За все время путешествия по этой чужеязычной стране я еще никого не понимал так хорошо, как этого молодого инвалида.

Трамвай все не шел, но мне было некуда торопиться. Он достал из сумки бананы и предложил мне угощаться. Я могу брать не стесняясь, добавил он, у него их достаточно. Мы обменялись сигаретами и закурили. И тут появилась эта телега.

Она была нагружена бочками и с грохотом катилась по мостовой. Когда она поравнялась с нашей скамейкой, одна из двух лошадей рухнула на землю. Она попыталась подняться, снова упала и не могла сдвинуться с места.

Изрыгая проклятия, возница соскочил с телеги и принялся в ярости колотить несчастное животное кнутовищем.

Солдат вскочил на ноги. Он побагровел и затрясся от гнева. Сигарета выпала у него изо рта. Он пытался что-то кричать, но из его уст выходило только глухое клокотание.

Он повернулся ко мне. Он пытался говорить, объяснять, жаловаться, но его красноречивые руки впервые отказались ему служить, и он стоял передо мной, беспомощный, безгласный и безутешный.

Страшная и незабываемая минута! Впервые в жизни я стал свидетелем того, как в порыве гнева, жалости и возмущения немой потерял дар речи.

Гостиница «У картечи»

Фельдфебель Хвастек, чью историю я собираюсь рассказать, застрелился из табельной винтовки следующим способом: привязав к спусковому крючку шнурок и обмотав другой его конец вокруг железных прутьев койки, он приставил дуло к груди и потянул винтовку на себя. Прогрохотал выстрел, и пуля пробила ему грудную клетку. Несмотря на чудовищную рану, фельдфебель не потерял сознание. У него даже хватило сил, чтобы добежать до столовой, где он упал в объятия двух ефрейторов, которые сидели и пили пиво. Они бережно положили его на пол и расстегнули ему гимнастерку. Он уже был не в состоянии говорить и только хрипел и корчился от боли. Ошеломленные ефрейторы не знали, чем ему помочь. По причине воскресного дня в казарме не было врачей. И пока один из растерянных приятелей вопил истошным голосом: «Дежурный! Дежурный!», другой, повинуясь некоему необъяснимому порыву, взял кружку пива и попытался напоить умирающего. «Выпей, Хвастек! – уговаривал он фельдфебеля. – Выпей, и тебе полегчает!»

Что касается пули, то, не ограничившись содеянным, она произвела еще целый ряд разрушений и опустошений по собственной инициативе. Для начала она пересекла комнату и насквозь пробила портрет кайзера и стену, на которой он висел. Затем она устремилась в общую спальню барака, где раздробила колено рекруту-русину Грушке Михалю из Тремблово, так что он взвыл, выпрыгнул из постели и снова рухнул на нее. На столе лежал подготовленный к походу ранец: пуля продырявила его насквозь и, оставив без внимания банку с тушенкой и две банки «Кофе сгущеного стоимостью 46 крон», разодрала в клочья полотняный мешочек с «кулинарным набором», включавшим в себя соль, перец, сало и уксус. Затем она пронеслась над двором, упиваясь чувством собственной силы и свободы и весело посвистывая, словно девушка-подросток, что, беззаботно щебеча, перебегает улочку. Пролетев над самой головой лейтенанта Хайека, казарменного инспектора, который только что забавы ради выстроил на плацу арестантов в летней форме, пуля ворвалась через открытое окно в большое здание казармы, где разнесла в щепки приклады двух висевших в коридоре винтовок. После этого она, наконец-то, начала уставать и, собрав последние силы, влетела через тонкую перегородку в комнату юнкеров Закса и Витхальма. Там она и осталась, непостижимым образом застряв в стоявшем на столе массивном будильнике. Никто не вспоминал о ней до тех пор, пока много недель спустя часовщик не обнаружил ее внутри корпуса, где после всех причиненных ею бед она мирно отдыхала среди шестеренок и пружин, препятствуя работе часового механизма.

Все это, впрочем, не относится к самой истории, и я описываю здесь полет пули единственно потому, что тогда – задолго до войны – нас всех охватил неподдельный ужас перед силой оружия, которое мы ежедневно держали в руках, не задумываясь, подобно тому, как писарь держит перо, а фермер – курительную трубку. Перед ненасытностью этих кусочков свинца, которые даже после того, как дело сделано, продолжают свой зловещий полет, мчатся, куда хотят, сея горе и разрушение и подло нападая на мирно спящих. Я рассказываю об этом еще и потому, что иногда, когда я мысленно возвращаюсь к той давней истории, у меня возникает ощущение, будто бедный фельдфебель Хвастек расстался с жизнью вовсе не по своей воле. Что его убила как раз одна из таких блуждающих пуль, летевшая без какой-либо определенной цели и сразившая его мимоходом, далеко от того места, где был сделан выстрел, – его и Грушку Михаля из Восточной Галиции, которого мы еще долгое время после этого случая видели с трудом ковыляющим на костылях по двору казармы.

Казарма была расположена на возвышенности в той части Градчины, что в память о давно минувшем событии, вошедшем в местную летопись, называлась Погоржелец, то есть пожарище. Вокруг казармы стояли домики, в которых жило гражданское население, обеспечивавшее различные нужды военных: женщины, сдававшие комнаты офицерам и одногодичникам; портной, шивший «старослужащим» унтерофицерам форму из более добротной материи; жид-спекулянт, скупавший у солдат их продовольственные пайки, чтобы поставлять их в мелкие гостиницы; мясник, у которого солдаты покупали вырезку и фарш по четыре крейцера за порцию, и бутерброды со свиным салом по два крейцера за штуку, так как в казармах им давали на ужин только черный кофе.

Гостиница «У картечи» располагалась ниже, на улице Неруды[3]. Она слыла одной из местных достопримечательностей, поскольку в коньке ее крыши до сих пор торчали пушечные ядра, застрявшие там во время осады Праги войсками Фридриха. Из окон заднего фасада старого здания открывался мирный и безмятежный вид на долину между Градчиной и Лаврентиевой горой со сверкающими белизной и утопающими в зелени домишками, относившимися к Страховерскому монастырю, и далее на башни и крыши главного города. В течение дня гостиница «У картечи» казалась будто вымершей. На освещенной солнцем каменной лестнице перед входом нежились кошки, из кухни доносился звон посуды, и под деревянными скамьями обеденного зала с важным видом разгуливали куры. Зато с приходом вечера здесь становилось шумно. Из всех близлежащих казарм сюда стекались солдаты со своими подружками; они пили пиво и шнапс, играли, несмотря на запрет, в азартные игры, шумели, кричали, спорили о политике и пели запрещенные песни: в том числе песню революционного сорок восьмого «Покойся, Гавличек[4], в своей могиле!», гимн о Белогорской битве[5], частушку «Как из самой из Германи получили мы письмо» и самую истовую из всех, боевую песнь «Россия с нами.»

У младших офицеров был свой отдельный длинный стол, а у нас, одногодичников, – отдельная комната, но и туда нередко проникал людской поток, и девушки находили пристанище за нашим столом после ссор со своими любимыми; в таких случаях поднимался невообразимый шум и гам, состоящий из солдатской брани, женского визга, звона отмыкаемых штыков, пока не появлялся дежурный наряд из ближайшей казармы и не восстанавливал порядок и тишину, уведя самых громких крикунов от веселья и танцев в темноту гауптвахты.

Вот такой была гостиница «У картечи», где я познакомился с фельдфебелем Хвастеком, служившим в то время в третьем батальоне. Это был красивый, высокий и статный мужчина, и я втайне восхищался им, когда он во время торжественных маршей выступал впереди с полковым знаменем. Подобно самой гостинице, в течение дня он был угрюмым и замкнутым, молча неся свою службу, зато по вечерам в «Картечи» начиналась его настоящая жизнь. Из всех кутил он был самым прожженным, и из вечера в вечер я видел его сидящим с Фридой Гошек за маленьким столиком у эстрады. Впрочем, там он оставался недолго. После первой кружки пива уже ничто не могло удержать его в обществе Фриды Гошек. Там, где стояли шум, гам и смех, где его окружали красные, разгоряченные физиономии собутыльников, – там он был как дома, там он чувствовал себя в своей стихии. Сперва за столиком в нише, где артиллеристы играли в «лужайку». Он ставил пару гульденов на первую попавшуюся карту – не в расчете на выигрыш, а, так сказать, за компанию. Независимо от исхода игры, которого ему никогда не хватало терпения дождаться, он подсаживался за столик к старому ворчливому оружейнику Ковацу, тайком отпивал пиво из его кружки, а потом исчезал среди музыкантов. Возвращался, держа в руке скрипку музыканта Котрмелеца, вскакивал на стул и принимался пиликать на ней, не обращая внимания на старого Котрмелеца, когда тот, чертыхаясь, спрыгивал с эстрады и начинал дергать его за полу мундира. Затем он швырял скрипку на стол, хватал Фриду Гошек за руку и начинал кружиться с ней между столами и стульями в темпе галопа, ловко обходя кельнера, с трудом удерживавшего в равновесии дюжину кружек пива, пока девушка – утомленная и запыхавшаяся, но с блаженной улыбкой на устах – не опускалась на стул. В отличие от нее, он не знал усталости и уже в следующее мгновение стоял у стола фельдъегерей, показывая свои фокусы: накрывал монету тарелкой, после чего монета бесследно исчезала, или доставал из кармана остолбеневшего рекрута полдюжины вилок, а то и целую портупею. Вволю натешившись всем этим, он затягивал походную песню или уличные куплеты, и остальные дружно подхватывали.

Песни бывали разные – как грустные, так и веселые. С тех пор прошло двенадцать лет, но я по сей день храню в памяти все эти чешские песни и те мелодии, на которые их распевали солдаты в темпе марша. Среди них была одна грустная песня об унесенной потоком мельнице, и звучала она так:

«Не молоть мне больше, не молоть мне больше.

Мельницу потоком унесло.

Разом смыло все колеса,

Все лопатки, все лотки.

Не молоть мне больше, ох, не молоть мне больше.

Мельницу потоком унесло.»

А затем в ней шли такие слова:

«Вспомни, моя люба, вспомни, моя люба,

Как мы были счастливы с тобой…»

На этом месте Фрида Гошек всегда начинала плакать. Она тихонько всхлипывала, сама толком не зная, почему. Помню еще одну песню шестьдесят шестого года о солдате, лежащем в госпитале. Она начиналась так:

«У правой ноги половину снесло,

От левой культяшка осталась.

Приди, моя люба, приди-посмотри,

Что со мною война натворила.»

Но фельдфебель знал и веселые песни. Например, частушку времен русско-японской войны, рожденную русофильским сердцем чешского солдата:

«Из Порт-Артура

Едет фура.

На ней сидит фельдмаршал Канимура.»

И вся веселая компания нестройным хором подхватывала припев:

«Он сидит, чаи гоняет,

Кофе и какао пьет.

Он сидит, чаи гоняет,

Дузит кофе с коньяком.»

Но больше всего Хвастек любил песню о рекруте, не отдавшем честь своему фельдфебелю:

«В выходной я шел по парку

И смолил свою цигарку.

Глядь – а за моей девицей

Сам фельдфебель волочится.

Не отдам ему я чести,

Нет – и все тут, хоть повесьте!

Он мне бросил: "За нахальство —

Завтра с рапортом в начальство!"

Наш ефрейтор – добрый малый,

Я к нему пошел сначала.

«Дай, – прошу, – совет мне дельный!»

Он сулит арест недельный.

Строй солдат окинув взглядом,

В коем желчь смешалась с ядом,

Капитан без канители

Дал мне сразу три недели.»

Это была любимая песня фельдфебеля Хвастека, и, сказать честно, я бы не решился сказать, что ему нравилось в ней больше: то, что новобранец не захотел отдавать честь своему фельдфебелю, или что за это его отправили на гауптвахту.

Хвастек не носился со своим званием. Он был на равных со всеми: с унтерофицерами, ефрейторами, старослужащими, даже с новобранцами. Единственными, кого он откровенно презирал, не удостаивая даже взглядом, были саперы. В свое время саперы вели себя в гостинице «У картечи» как хозяева. У них всегда было много денег, они пили вино по два гульдена за бутылку, угощали подружек и – «словно фон-бароны», как говаривали в гостинице – носили экстрауниформу с шелковыми мишурными звездочками, не положенными по уставу. Однако их безраздельное господство кончилось в тот день, когда порог гостиницы впервые переступил фельдфебель Хвастек. Он питал неприязнь к их лицам, испытывал отвращение к их форме. Если одна из «жестяных мух», как именовали у нас саперов за металлический цвет их фуражек, попадалась ему навстречу, его начинало трясти от омерзения, и он обрушивался на нее с проклятиями, ругательствами и издевками. Естественно, что дело заканчивалось потасовкой, в которой саперы неизменно терпели поражение. Фельдфебель был груб, бесцеремонен и обладал недюжинной физической силой. Поначалу было много шишек, синяков и разбитых голов, но со временем сторону фельдфебеля приняли все остальные, и с некоторых пор саперов стало не видно и не слышно: презираемые и осмеянные, они тихо сидели в своем уголке, который мы называли «еврейским кварталом», ибо они сидели, скучившись, словно евреи в своем гетто. Только там мог терпеть их фельдфебель, и сквозь клубы дыма и батареи пивных кружек были видны их угрюмые, злобные, полные скрытой ненависти взгляды, следящие за раскрепощенным поведением остальных.

Лишь в тех случаях, когда алкоголь ударял фельдфебелю в голову, когда было выпито двадцать рюмок «черта», «дум-дума», «сладкой желчи» или как там еще у нас называли шнапс, когда он, усталый и сонный, сидел за своим столиком у эстрады с музыкантами, устремив осоловелый взгляд на пивную лужу под ногами, – в такие моменты саперы предпринимали робкую попытку выбраться из своего угла и принять участие в безудержном веселье остальных. Но стоило только фельдфебелю заметить их шевеление, как он, мгновенно протрезвев, вскакивал на ноги и загонял саперов обратно в их темный угол. И они покорно удалялись под громкий смех окружающих, а фельдфебель возвращался к своей Фриде Гошек и снова устремлял осоловелый взгляд на пивную лужу под ногами.

В то время фельдфебель жил с девушкой по имени Фрида Гошек, которую у нас называли «Фридой снизу», так как раньше она жила в одном из предместий в нижней части города – не то в Смихове, не то в Коширах. Она занималась изготовлением украшений из перьев, и это все, что нам было о ней известно. Как-то вечером она появилась в «Картечи» и стала спрашивать всех подряд, переходя от столика к столику, об одном капрале из продовольственной части, с которым познакомилась на танцульках в «Кламовке»; он, по ее словам, ухаживал за ней весь вечер, приглашал ее на все танцы, поведал ей о том, что скопил две тысячи гульденов, и при расставании попросил ее следующим вечером разыскать его в «Картечи», где он, якобы, был завсегдатаем. У него были каштановые, причесанные на пробор волосы, от него пахло дорогими духами, и, вообще, он смотрелся весьма элегантно. – «Симпатичный такой еврей», – снова и снова повторяла Фрида Гошек. Однако в «Картечи» этого симпатичного еврея не оказалось ни в тот вечер, ни во все последующие, а фамилию, которую она назвала, не знал ни один из присутствующих. На следующий вечер она появилась снова и с тех пор стала приходить регулярно, потому что влюбилась в фельдфебеля Хвастека. Она восхищалась его раскрепощенностью, стойкостью к опьянению, званием, беспечностью, своенравием, формой, пренебрежительным отношением к женщинам; а то, что он еще и умел играть на скрипке, сразило ее окончательно. Она не отходила от него ни на шаг, висла у него на шее и неотрывно смотрела на него влюбленным взглядом.

Приходя по вечерам в «Картечь», она обязательно на мгновение задерживалась в дверях и, казалось, пребывала в нерешительности, проходить или нет. И всякий раз, когда кто-либо из солдат с шумом и грохотом врывался в дверь, она испуганно вздрагивала и жалась к фельдфебелю, как будто до сих пор, по прошествии полутора лет, ожидала увидеть своего мифического капрала с причесанными на пробор волосами; симпатичного еврея, некогда назначившего ей свидание в «Картечи».

В то время я был с фельдфебелем на дружеской ноге. Мы познакомились за четыре-пять недель до того, как батальон, где я служил, был переведен в Триент[6]. Раньше я знал его только в лицо и слышал его имя от солдат, рассказывавших о нем довольно сумбурные и не очень правдоподобные истории. То он, видите ли, был сыном князя и актрисы национального театра, то его отцом был сам господин полковник, а кое-кто утверждал, что фельдфебель откопал на Белой горе горшок старинных золотых монет, от которых и ведут свое происхождение те деньги, которыми он ежевечерне сорит в «Картечи». Наконец, многие были уверены, что деньги на пиво, шнапс, азартные игры и содержание Фриды Гошек он ловко изымал из полковой кассы, и об этом солдаты говорили в открытую и вовсе не в упрек фельдфебелю, а, скорее, даже с одобрением, из чистой любви к вымыслу и авантюрным историям. Поскольку на самом деле биография фельдфебеля была всем прекрасно известна; каждый ребенок в Погоржельце знал, что раньше он был офицером и лишился своего звания, будучи младшим лейтенантом. Правда, подробностей инцидента, в результате которого лейтенант стал фельдфебелем, никто не знал; известно было лишь то, что произошло это совсем в другом городе, где-то в Северной Богемии, и что в деле были замешаны старший лейтенант саперных войск, а также шампанское, коньяк и шнапс, однако шнапс более изысканного сорта, нежели тот, что фельдфебель каждый вечер пил в «Картечи». Такая же участь в связи с названным инцидентом постигла двух его старших товарищей, однако они принялись искать и в конце концов нашли себе гражданское ремесло: один стал почтовым служащим, другой – торговцем. Мне это доподлинно известно, поскольку тот из них, что работал на почте, однажды заходил к нему при мне. Что же касается бывшего лейтенанта Хвастека, то он не имел права оставить военную службу. Незадолго до этого происшествия он закончил кадетский корпус, в котором учился за счет государства, и после того, как его лишили офицерского звания, был обязан прослужить восемь лет рядовым в составе другого полка. Этот срок давно прошел, он дослужился до фельдфебеля и мог в любой момент оставить службу. Но он этого не сделал и остался в полку. Усталость ли была тому причиной или безразличие, но он не захотел изменять свою жизнь, раз уж она сложилась так, как сложилась.

Наше знакомство завязалось в тот день, когда после обеда в столовой я отправился с фельдфебелем к нему домой, чтобы взглянуть на пистолет марки «Штейр», который он хотел продать. Тот день отлично мне запомнился, так как это был первый теплый день, первый весенний день, что я провел в Градчине. На крышах еще виднелся снег, но по ту сторону казармы, где начинались картофельные поля, уже стояли шарманщики в ожидании гуляющих пар, а далеко внизу, в стороне Лаврентиевой горы, были сооружены две карусели, качели и огромный тир.

Пока фельдфебель переодевался для выхода, я сидел на диване в его комнате и рассматривал висевшие на стене олеографии, одна из которых представляла сражение при Сольферино[7], с клубами порохового дыма, вздыбленными лошадьми и рвущимися гранатами, другая – дуэль между двумя, скорее, раздетыми, нежели одетыми, дамами, скрестившими сабли на лесной поляне. По всей комнате были разбросаны детали обмундирования и книги – детективные романы и старые годовые подшивки юмористических журналов со штемпелем унтерофицерской библиотеки. Орудуя щеткой для брюк, фельдфебель развлекал меня историями из повседневной армейской жизни. У одного одногодичника украли брезент для палатки, и теперь он должен возместить его государству; жена капитана Виклуцила, похоже, заболела скарлатиной. Господин полковник сообщил на офицерском собрании, что большие маневры состоятся под Йичином[8]. Удачное место для маневров, Йичин, отличное пиво, хорошие квартиры, жратвы вдоволь. Хозяин столовой принес для своей старшей котенка с розовым бантиком на шее, она называет его «Плутишкой» и не знает, откуда он взялся. Согласно приказу, в среду батальон отправляется на «полевые занятия». Это для вас нечто новое, вольноопределяющийся; вы ведь еще ни разу не стреляли по движущимся мишеням?

Издалека, со стороны полей, через распахнутые окна доносилась музыка шарманщика. Он играл мелодию народной песни «Андулько, деточка моя». Славная песня, эта «Андулько», с ее регулярными переходами от застенчивого «она» к восторженному «ты».

«Андулько, деточка моя,

Она милее всех.

Андулько, девочка моя,

Я так тебя люблю!»

Затем происходит внезапная смена ритма:

«Но люди мне не разрешают

К тебе ходить, к тебе ходить.

Мне, бедному, не позволяют

Тебя любить, тебя любить.»

Эта мелодия навсегда останется для меня неразрывно связанной с тем весенним днем. Ибо когда я поднялся с дивана, прислушиваясь к ее звукам, мой взгляд неожиданно упал на снимок, стоявший на столе фельдфебеля.

Это была фотография в рамке из красного дерева, и на ней были изображены фельдфебель Хвастек в форме лейтенанта, рядом с ним очень красивая, стройная девушка в летнем платье, а за ними краешек, как мне показалось, Хальштеттер-Зе[9].

У меня сильно екнуло сердце, так как я узнал девушку на фотоснимке, вспомнив, что в раннем детстве часто видел ее на теннисном корте возле Бельведера[10], куда я ходил вместе со своей старшей сестрой. Я не видел ее уже много лет, но часто вспоминал о ней и поэтому сразу узнал ее. И меня, глупого, восемнадцатилетнего мальчика, внезапно обуяла нелепая ревнивая ненависть к фельдфебелю – за то, что на этой фотографии он стоял в великолепном лейтенантском мундире рядом с девушкой, держа одну руку на эфесе своей сабли, а другою едва не касаясь ее руки. Я завидовал ему из-за всего: из-за девушки, из-за лейтенантских звездочек, из-за чудесного летнего дня, даже из-за озера – было ли это Хальштеттер-Зе или какое-то другое. Я не мог оторвать взгляда от снимка; меня захлестнули воспоминания о тех давно минувших днях, мне припомнилось много мелких и незначительных эпизодов: то, как однажды я видел ее перепрыгивающей через лужу, как во время ливня я предложил ей свой зонт – в тот день на ней был широкий берет василькового цвета с прикрепленным к нему длинным пером. И еще я вспомнил, как однажды она провожала мою сестру до дома, как она проводила нас до самого подъезда и даже, наверное, поднялась бы к нам в квартиру, если бы не было так поздно. А по дороге она разговаривала не только с сестрой, но и со мной, мы беседовали о Шиллере и его «Телле», который как раз в те дни шел в Национальном театре, – впрочем, возможно, что моя память меня обманула, и это была совсем другая девушка.

Я продолжал смотреть на фотографию, а издалека по-прежнему доносилась мелодия песни «Андулько, деточка моя». И пока я так стоял, мне внезапно пришла в голову озорная мысль. У меня в бумажнике лежала моя собственная фотография, снимок кабинетного формата[11]. Я тайком достал его и вставил в рамку, так что он полностью закрыл изображение фельдфебеля. Затем я отступил на шаг и испытал ликующее чувство: теперь уже я, а не он, стоял рядом с девушкой, совсем рядом, едва не касаясь ее рукой, и ее лицо было полуобернуто к моему. Ее губы были чуть приоткрыты, как будто она беседовала со мной вполголоса, хотя бы о том же Шиллере. И мне представилось, что мы идем рука об руку по Водной улице, в сумерках, как в тот раз, и беседуем о театре и постановке «Телля». И я забыл о настоящем, о военной службе, ружейных приемах, упражнениях на перекладине, проверке ранцев, утреннем подъеме, маршах; забыл обо всех тяготах, как минувших, так и предстоящих, и снова стал маленьким влюбленным школьником, с замиранием сердца идущим по улице в сопровождении любимой девушки из далекого прошлого.

Неожиданный толчок в плечо вывел меня из оцепенения – фельдфебель закончил чистить брюки и стоял возле меня.

– Что случилось? Что это вы тут стоите, выпучив глаза, словно мул, навьюченный боеприпасами? Ах, вы разглядываете фотографию. Ну и как – она вам нравится? Бьюсь об заклад, что да. Другим она тоже понравилась.

– Вы ее знали? – спросил я, смутившись. Говоря по правде, мне очень хотелось узнать, что между ними было, как он очутился на этой фотографии рядом с ней, не был ли он часом с ней обручен. И я задал самый дурацкий и неуместный вопрос, который только можно было придумать:

– Вы были с ней близки?

Немного помолчав, он произнес очень серьезным и задумчивым голосом, какого я раньше у него не слышал:

– Были ли мы с ней близки? Как можно ответить на подобный вопрос?

Он снова замолчал, и я тоже не произносил ни слова, хотя мое сердце колотилось от волнения и ревности.

– Близки! – продолжил он, и теперь со мной разговаривал уже не фельдфебель Хвастек из «Картечи», но другой, совершенно незнакомый мне человек, голоса которого я прежде никогда не слышал. – Что вообще означает это слово – «близки»? Мы стояли друг подле друга и смотрели на один и тот же уголок озера, вот и все.

Он повернулся, склонился над столом и принялся листать один из сатирических журналов.

– Полагаю, что ближе один человек к другому стоять не может, – сказал он спустя какое-то время, по-прежнему не глядя на меня и продолжая листать старый журнал. – Что вообще связывает нас всех друг с другом? Мы лишь стоим в одной и той же точке пространства, и ничего больше. Разве не так?

Внезапно он поднял голову и заметил мою фотографию, которую я не успел вовремя убрать.

Он громко расхохотался, а я густо покраснел, проклиная себя за свою глупую мальчишескую выходку. Впрочем, его лицо снова приняло серьезное выражение, и он достал мою фотографию из-под рамки.

– Вам вовсе нечего стыдиться, – сказал он без тени насмешки, с легкой, едва различимой горечью в голосе. – Многие до вас делали абсолютно то же самое. Многие ставили себя рядом с ней, помещали себя, так сказать, в ту же точку пространства. И им казалось, что, наконец-то, они близки к ней. Кое-кому это почти удавалось. Один из них и по сей день находится там, загораживая собой меня. Но означает ли это, что он стоит к ней ближе?

Он надел мундир. Его движения были преувеличенно резкими и решительными.

– Запомните, – добавил он, – ни один человек не бывает близок к другому. Зарубите это себе на носу! Даже лучшие друзья всего лишь стоят друг подле друга, в одной и той же точке пространства. И все то, что называют дружбой, любовью или супружеством, – все это ничем не отличается от того, как если бы мы силой втискивали свое изображение под одну рамку с другим. – Одерните мне складки, вольноопределяющийся, и мы выходим!

Я с изумлением смотрел на фельдфебеля. В его словах, как мне казалось, заключено много верного, даже своего рода философия, но откуда он мог ее взять? Я не верил, что он был способен дойти до нее своим умом. До этого дня я не слышал от него ничего такого, что выходило бы за рамки тривиального – порой с шутливым, порой с грубоватым оттенком. Я огляделся по сторонам, ища взглядом ту книгу, из какой фельдфебель мог почерпнуть столь мудрые мысли. Но я увидел одни детективные романы, да старые подшивки юмористических журналов, из которых он в принципе не мог почерпнуть ничего подобного.

Мы вышли на улицу, напрочь забыв о пистолете, ради которого я к нему пришел. Пока мы спускались по улице Неруды, к фельдфебелю вернулся его обычный развязный тон. Он рассказал мне множество мелких анекдотов из своей жизни: о воскресных кутежах, о знакомствах во время танцев – заканчивая каждый из них одной и той же фразой: «Учитесь, как это нужно делать!» Я слушал его вполуха, не переставая думать о той прелестной девушке и ожидая, что вот-вот он заговорит и о ней. Но я ждал напрасно. Правда, в его историях прозвучали имена многих девушек, которых ему удалось охмурить; допускаю, что среди них была и она, но точно этого утверждать не могу, ибо, сколько бы я ни напрягал свою память, я так и не смог вспомнить, как ее звали. Тогда я решил, что по приходу домой пороюсь в своих старых бумагах, среди которых, насколько я помнил, была одна газета, где ее имя стояло в списке первых танцовщиц на студенческом балу.

Вечером я распрощался с ним перед входом в большой зал гостиницы «У картечи». Я услышал шум, пение и смех и увидел Фриду Гошек, уже занявшую свое место за столом фельдфебеля и искавшую его глазами. Саперы как всегда сидели впритык друг к другу в своем «гетто», кутаясь в тяжелые клубы табачного дыма. Оркестр играл «Далибора».

– Вы не зайдете? – спросил фельдфебель.

– О нет. Только не сегодня. Я иду спать. Похоже, у меня жар.

Меня и вправду целый день знобило и мутило. Это были первые признаки тифа, который я подхватил из-за скверного качества питьевой воды и который несколько дней спустя уложил меня в постель.

– Жар? – рассмеялся фельдфебель. – Ага, мы хотим в лазарет! За неделю до отправки? Это мне нравится. Нетранспортабелен – и все тут. Скажите честно, вольноопределяющийся, ведь я не полковой врач, скажите, что вам просто не хочется в Обезьяньи горы.

Те предметы и явления, необходимость или польза которых чешскому солдату неясна, причисляются им к разряду «обезьяньих». Тирольские вершины кажутся ему бесполезными и абсурдными в своей грандиозности, и потому он именует их «обезьяньими горами», а Тироль в целом – «страной обезьян».

– Я не прочь повидать Тироль. Но мне действительно худо, – возразил я.

– Присоединяйтесь ко мне, выпьем по «шрапнели», а то и по паре. Это лучшее средство от любой заразы. Если, конечно, вам не слабо.

Я закипел от возмущения. Почему мне должно было быть слабо выпить рюмку того сорта шнапса, который у нас в «Картечи» именовали «шрапнелью»? Чем я был хуже фельдфебеля?

– Вовсе мне не слабо! Спорим на два гульдена… нет, на десять гульденов…

– На вашем месте я бы не спорил, – сказал фельдфебель, проталкивая меня в зал.

В «Картечи», как всегда, царило веселье, оркестр наяривал уличные шлягеры и мелодии из старых оперетт: «Рыбачку» и «Ах, я ведь только в плечико ее поцеловал», и в перерывах между номерами в фаянсовые тарелочки музыкантов сыпались «пятаки» и крейцеры. Солдаты уже настроились на скорую отправку, трубач из фельдъегерского батальона переходил от столика к столику, поднимая тосты за скорейшее возвращение на чешскую родину; некоторые из посетителей сочинили шуточные вирши на жизнь гарнизонного городка в Тироле и теперь во весь голос декламировали их: «Там тоже есть девчонки», – говорилось в одном из стишков, – «А в остальном – тоска»; другие пытались вызвать ревность у своих подружек перечислением тех ожиданий, которые они связывали с красотой и уступчивостью триентянок, а один рядовой громогласно вопрошал, дают ли в Тироле свинину с квашеной капустой, клецками «и пивком впридачу», иначе ему придется дезертировать. Фельдфебель, как всегда, был в ударе; он делал ставки в игре, играл на скрипке, танцевал, пел и подшучивал над музыкантами, не забывая при этом регулярно угощаться «шрапнелью», и как только он заказывал очередную порцию, я спешил последовать его примеру и опустошал ее, как он, одним залпом. Я по-прежнему испытывал ревнивое чувство из-за той девушки, а потому стремился доказать – и фельдфебелю, и самому себе – что не уступаю ему ни в чем, включая питье.

Мои товарищи по школе одногодичников прошли через зал в свою комнату, бросая на меня укоризненные взгляды. Дело в том, что нам было строго запрещено общаться с унтерофицерами во внеслужебное время, а я, между тем, сидел за одним столом с фельдфебелем и его подружкой и сдвигал с ними бокалы. Но теперь мне все было до лампочки: «черт с ним», – подумал я, – «если завтра меня за это потребуют к начальству, я просто им скажу, что фельдфебель мой кузен или, скажем, брат моей тети».

Чем больше я пил, тем больше усиливались жар и озноб. Но я не останавливался, мне совсем не хотелось домой. Я все ждал, когда, наконец, фельдфебель снова заговорит о той девушке, чей портрет я видел в его комнате. Однако он говорил очень мало, а ее не упоминал вообще. И все же я продолжал сидеть. Мне вспомнились слова из одной детской песенки, которую я в детстве часто слышал от нашей кухарки:

«Не пойду я домой,

Не пойду я домой,

Не хочу, чтоб меня отругали.»

И, дабы укрепить себя в своем решении не идти домой, я без конца напевал этот мотив.

Время пролетело так быстро, что я и не заметил, как пробил час ночи. Музыканты уложили свои инструменты и покинули зал. За ними потянулись все остальные. Я изрядно накачался. Мне было нехорошо, я безумно хотел спать и, обхватив обеими руками раскалывавшуюся от боли голову, уныло глядел в пустеющий зал.

Внезапно я дернулся, как ужаленный, и прижался к фельдфебелю, сидевшему возле меня за столом и тупо глядевшему в свой стакан.

Сквозь клубы табачного чада, сквозь пивные и винные пары, наполнявшие воздух гостиницы, я различил огромные неуклюжие фигуры, которые медленно и неповоротливо выползали из углов. Они были похожи на гигантских насекомых с маленькими черными головками и длинными тощими лапками. Вперив в нас стеклянные взоры своих зеленых глаз, они подползали все ближе, надвигаясь прямо на нас с фельдфебелем. Я вскрикнул от ужаса и отвращения и ухватился за руку фельдфебеля. Он, однако, был совершенно спокоен, и я услышал его голос, прозвучавший как-то странно и глухо, словно издалека:

– Ерунда! Можете спокойно спать. Это мои воспоминания. Не пугайтесь их! Они касаются только меня. Это мое прошлое.

Но в следующее мгновение это были уже не воспоминания, не прошлое и даже не насекомые – это были саперы, «жестяные мухи» в своих черных фуражках, наконец-то я их узнал. Саперы увидели, что фельдфебель остался один, и, одержимые жаждой мести, наступали на него в немой ярости.

Он вскочил на ноги и схватил свою кружку пива.

– Вот и они, – раздался его голос. – Осторожно. На этот раз дело принимает серьезный оборот.

Больше я ничего не видел и не слышал и поэтому не знаю, что произошло дальше; усталость, выпивка и сон одолели меня, и я уткнулся головой в столешницу.

Когда меня растолкали, зал уже был пустым. Повсюду виднелись перевернутые столы и стулья, а пол был усеян осколками разбитой посуды. Последние саперы тянулись наружу, как побитые собаки; большинство из них были в разодранных или насквозь мокрых гимнастерках и пугливо косились на фельдфебеля Хвастека. Тот стоял, опершись о стол, с кружкой пива в руке и выкрикивал вслед каждому из ретирующихся какую-нибудь уничижительную фразу:

– Медсанчасть внизу направо. Поспеши, а то окочуришься! – крикнул он одному, прижимавшему руку к голове.

– Прицел 500, прямое попадание! – засмеялся он и бросил в другого мокрую посудную тряпку, которая шлепнулась тому на голову.

– Держи! Это твой паек, – прозвучало в адрес третьего, на которого он выплеснул содержимое своей кружки.

Затем он вернулся за стол, приобнял Фриду Гошек за ее тщедушное тельце, заказал новую порцию пива и задымил сигаретой.

Тут он заметил меня и рассмеялся.

– Ну и видок у вас, вольноопределяющийся! По-моему, вы готовы. Так на сколько гульденов вы собирались спорить?

Он оказался прав. Меня довели до дому и уложили в постель, так как я уже не мог передвигаться без посторонней помощи. Так было с каждым, кто пытался угнаться в питье за фельдфебелем Хвастеком.

В последующие дни я встречал фельдфебеля всего дважды. Первый раз на плацу, где он муштровал запасников. Он повернулся ко мне, на несколько секунд оставив свой взвод без внимания, и постучал рукой себе по затылку, как бы спрашивая, не трещит ли у меня голова с похмелья. Затем он накинулся на одного из своих рекрутов, который своей неуклюжестью портил весь строй, и выдал в его адрес весь набор обидных прозвищ, что пришли к нему на ум в эту минуту: квашня, осел, размазня, слизняк, отхожее место, болван и штафирка[12].

Два дня спустя я встретил его у ротного сапожника, которому он принес пару сапог для подбивки. Он заверил меня, что я превосходно держался в нашем питейном поединке: молодцом! из меня со временем получится славный офицер, он уже видит себя стоящим передо мной по стойке «смирно». Мы условились, что в субботу утром я буду ждать его в кафе «Радецкий»[13], откуда он заберет меня на прогулку. Как раз в тот день была отменена уборка помещений, которая обычно проводилась в последний день недели, и мы были освобождены от службы на всю субботу и воскресенье, чтобы иметь возможность сделать закупки на дорогу и попрощаться со знакомыми. Начиная со вторника, никто не имел права покидать казарму; полк находился в состоянии готовности к походу.

Я еще загодя предпринял все необходимые мелкие приготовления: закупил продукты, чтение в дорогу, учебник итальянского и «Настольную книгу альпиниста», попрощался со всеми знакомыми – своим друзьям я щедро пообещал привезти собранные собственными руками эдельвейсы и коробку южных плодов из Больцано – а потому мне было очень кстати еще разок бесцельно побродить по старинным улочкам, вбирая в себя образ города, который я покидал с большой неохотой.

В субботу я сидел на площади Радецкого среди лавровых деревьев кофейни. Ветер перелистывал газеты, лежавшие на моем столике. Я не смог заставить себя прочесть их до конца. Я сидел как на иголках и вдобавок чувствовал себя разбитым, выдохшимся и усталым. Это обычное волнение перед дальней дорогой, убеждал я себя, хотя на самом деле это была болезнь – тиф, уже сидевший во мне. Охваченный тревогой и возбуждением, причины которых не были тогда еще понятны мне самому, я подозвал кельнера и хотел рассчитаться. В этот момент я увидел фельдфебеля.

Он шел со стороны каменного моста, держа в руке кошелек, из которого перед этим достал монету для оплаты мостового сбора. Он пересек площадь и приблизился ко мне. Он был уже совсем рядом, всего в каких-нибудь десяти шагах от меня, я уже хотел было встать и пойти ему навстречу, как вдруг произошло нечто необъяснимое:

Он застыл на месте, устремил на меня неподвижный взор и густо покраснел. Я кивнул ему, но он никак на это не среагировал, еще несколько секунд постоял, не двигаясь, а потом резко развернулся и, словно по услышанной им одним команде, направился в обратную сторону. Он снова пересек площадь и смешался с толпой фланирующих приказчиков, банковских служащих и продавщиц. Было очевидно, что он хотел как можно скорее затеряться среди гуляющей публики. Но я еще долго различал его, так как он был на две головы выше других, и его было не так просто потерять из виду. Я видел, как он широким шагом уходил все дальше и дальше, не останавливаясь и не оборачиваясь, по направлению к маленькой улочке, что вела к собору св. Вита – «курс на вывеску над лавкой перчаточника», автоматически мелькнуло в моей вымуштрованной голове солдата. И чем дальше он удалялся, тем выше он мне казался, как будто бы он рос с каждым шагом. Виной этому были тиф, жар, озноб, я смотрел на мир нетвердым и испуганным взглядом, и окружающие предметы – дома, деревья, каменный конный памятник в центре площади, шляпы и пальто на стенах, спичечницы на столиках кафе, стакан воды, стоявший передо мной, – все это представлялось мне коварным, злобным и фантастически искаженным и вселяло в меня страх. Но более всего меня пугало необъяснимое поведение фельдфебеля, и я начал искать причину его внезапной паники.

Кофейня была почти пустой. Кроме меня, в ней сидело четыре-пять посетителей, игравших в домино или читавших газеты. Кельнер стоял в уголке и читал «Баварскую родину», которую выписывало одно высокое духовное лицо из собора св. Вита, временами заглядывавшее в кофейню. А недалеко от меня за столиком сидел обер-лейтенант из чужого полка, о чем свидетельствовал незнакомый мне вишнево-красный цвет обшлагов его мундира.

Я рассматривал офицера с ужасом и содроганием. Меня бил озноб, у меня дрожали руки. Тогда я еще не знал, хотя и смутно предчувствовал, что этот незнакомый офицер был смертью, явившейся за фельдфебелем Хвастеком из его прошлой жизни, и что фельдфебель сбежал от блуждающей пули, прилетевшей издалека, чтобы сразить его.

Мой беспокойный взгляд смутил незнакомого обер-лейтенанта. Он искоса взглянул на меня, нервно подергал усы, несколько раз выкрикнул «Счет!» и принялся что-то шептать кельнеру. Затем он встал и, угрюмо глядя перед собой, медленно направился к выходу, не обратив внимания на то, как я вскочил на ноги и отдал ему честь.

Когда я снова встретил фельдфебеля во время обеда в столовой, он не захотел объяснять мне свое странное поведение в кафе. Он сказал, что, якобы, высматривал меня там, но не увидел, а потому рассердился и тут же ушел. Почему я не сел на видное место? В итоге ему пришлось гулять одному – а жаль, такое чудесное было утро, он скучал, вдвоем было бы веселее. Я не поверил ему; я знал, что он скрывает от меня истинную причину своего бегства. Черты внешности того офицера в мундире с вишнево-красными обшлагами крепко запали мне в память, и, когда после обеда мы шли по улице, мне казалось, что я вижу их почти у каждого, кто попадался нам навстречу. В какую бы сторону я ни взглянул, мне повсюду мерещились узкий, резко очерченный профиль и плотно сжатые губы человека, обратившего фельдфебеля в бегство и вселившего в меня такой страх. У всех встречных мужчин было лицо обер-лейтенанта из чужого полка; мне казалось, что они смотрят на меня с недовольством и презрением, и враждебное выражение сходило с их лиц лишь тогда, когда они подходили совсем близко или оказывались почти у меня за спиной.

И все же мне довелось встретить его еще раз, причем в тот же самый день, и я до сих пор не знаю, кто так распорядился – случай или судьба, от которой никому не дано убежать.

Мы – я и фельдфебель – зашли в кондитерскую на площади Вацлава, чтобы купить сладостей – фиников в шоколаде – для Фриды Гошек.

Прислонившись к стене у входа, я смотрел, как продавщица взвешивала кулек с конфетами, в то время как фельдфебель доставал свой кошелек, чтобы рассчитаться за покупку. В этот момент дверь рядом со мной распахнулась, и в магазин вошел тот самый офицер под руку с какой-то дамой; я сразу его узнал, хотя его лицо находилось в поле моего зрения всего одно мгновение.

Фельдфебель побледнел, как смерть, но все же нашел в себе силы вытянуться во фрунт и отдать честь. Обер-лейтенант, мельком взглянув на него, приложил руку к козырьку, затем посмотрел на него более пристально и, как будто пребывая в нерешительности, вопросительно взглянул на свою даму. Я видел, как она нагнулась к его уху и как они стали о чем-то шептаться. Фельдфебель по-прежнему стоял по стойке «смирно». Тут обер-лейтенант отпустил руку дамы и порывисто шагнул навстречу фельдфебелю:

– Хвастек? Ты ли это? Да встань же ты нормально! Ты – здесь? Какая неожиданность! А ведь я не сразу тебя узнал.

Он пожал ему руку, быстро оглянувшись при этом на стеклянную входную дверь – вероятно, чтобы убедиться в том, что никто не видит, как он здоровается за руку с фельдфебелем.

Дама присоединилась к ним, и я увидел, как фельдфебель слегка поклонился и приложился губами к ее ручке. «Я сразу узнала вас, Генрих», – сказала она, и тут, наконец, я увидел ее лицо.

Кровь ударила мне в голову, почва стала уходить у меня из-под ног, и, чтобы сохранить равновесие, я был вынужден закрыть глаза… Причудливые орнаменты заплясали и закружились перед моими закрытыми глазами: переплетенные между собой квадраты и розетки из серых, желтых и синих шашек; они появлялись и исчезали, возникали снова и сливались воедино. Это была старая, давно не существующая мостовая на той улице, где я жил ребенком; узоры мостовой, которые я ежедневно видел по пути в школу. И тогда я понял, что дама рядом с офицером и была той девушкой с теннисного корта, о которой я вспоминал годами и чей портрет стоял в комнате фельдфебеля.

Как она сюда попала? Где она пропадала столько много лет? Я снова открыл глаза, я был уверен, что она меня узнает и заговорит со мной, и ужасно боялся этого. Лучше, если бы я остался снаружи. Она сильно похудела и уже не выглядела молодой. Многое в ней стало другим, остались прежними только голос и манера слушать: прислушиваясь к словам собеседника, она приподнимала голову, слегка выдвигала вперед подбородок и закрывала глаза – при этом у нее было выражение лица человека, который долго глядел на солнце.

– А знаешь, Хвастек, давай-ка заходи к нам в гости! И чем раньше, тем лучше. Пожалуй, хоть сегодня, – предложил обер-лейтенант. Он отпустил руку фельдфебеля и повернулся к своей жене. – Ведь сегодня вечером мы никуда не идем, не так ли?

Не отрывая взгляда от фельдфебеля, она кивнула и улыбнулась.

– Я сразу узнала вас, Генрих, – сказала она, и при звуке ее голоса у меня снова екнуло сердце. – Я узнала вас с первого взгляда. – Что там у вас вкусненького в кульке?

– Обычные финики, – ответил фельдфебель и с легким поклоном протянул ей кулек. – Финики в шоколаде.

Она взяла одну конфету и вонзила свои зубки в шоколад.

– Какая прелесть! – воскликнула она. – Артур, давай купим таких же. У Генриха всегда был хороший вкус.

Смеясь, она снова обратилась к фельдфебелю:

– Для какой прекрасной дамы вы постарались на этот раз – а, старый греховодник?

Я невольно подумал о Фриде Гошек, для которой предназначались конфеты. Ее можно было назвать кем угодно, но уж только не прекрасной дамой. Щуплая, маленькая, невзрачная и со следами оспы на лице. Однако по выражению фельдфебеля можно было подумать, что он купил эти конфеты для какой-нибудь графини или маркизы.

Все трое продолжали болтать, в основном обер-лейтенант и фельдфебель; они упоминали имена, которые ничего мне не говорили, и беседовали о вещах, о которых я не имел понятия, в то время как молодая женщина, слегка выдвинув вперед подбородок и полузакрыв глаза, внимательно слушала – так же, как в свое время слушала меня, когда по пути домой я рассказывал ей о постановке «Телля»… Наконец, обер-лейтенант протянул фельдфебелю руку:

– Ну, будь здоров, Хвастек! До вечера, ты слышишь? Мы ждем тебя непременно.

– Вы обязательно должны прийти к нам сегодня на чай, я вас прошу, ладно? – сказала она. – Прекрасная дама, которую вы в настоящее время боготворите, непременно отпустит вас, если вы ей скажете, что собираетесь навестить старинную приятельницу, причем далеко уже не красавицу.

Она рассмеялась и добавила:

– Мы живем на Карлсгассе, дом номер двенадцать. Мы там совсем одни, с нами живет только моя матушка, которую вы, конечно, помните.

– Послушай, Хвастек! – сказал обер-лейтенант. – У нас мальчик и девочка, ты непременно должен на них взглянуть. Если ты придешь где-нибудь в половине девятого, они еще не будут спать. Ну, до встречи сегодня вечером!

Фельдфебель стоял, слегка подавшись вперед и опершись на эфес сабли, с вежливой и чуть высокомерной улыбкой на губах; в этот момент он выглядел точно, как на той фотографии с видом Хальштеттер-Зе. Лукавое, отчасти насмешливое, отчасти любезное выражение лица, которого я еще ни разу у него не замечал, которое принадлежало к каким-то давно ушедшим временам. Теперь это был совсем не тот грубый, неотесанный, шумный фельдфебель Хвастек из «Картечи», что кричал на полового, колотил саперов, лобызался с музыкантами и смешил красоток пошлыми остротами. Обер-лейтенант еще раз приложил руку к козырьку и, не удостоив меня даже взглядом, прошел со своей дамой в соседнюю комнату, где подавали кофе со сбитыми сливками и горячий шоколад. И в тот момент, когда они исчезли за стеклянной дверью и только их силуэты еще маячили за стеклом, я внезапно вспомнил то, что уже давно искал в своей памяти: ее звали Ульрикой, но домашние называли ее Молли.

Выходя из магазина, я бранил себя за свою стеснительность, считая непростительной глупостью то, что не нашел в себе смелости подойти к их столику, представиться обер-лейтенанту по всей форме, а затем обратиться к ней со словами: «Добрый день, госпожа Молли! Вы меня не узнаете?»

Возможно, что в этом случае она пригласила бы и меня. Но теперь было уже поздно. Как глупо! Я готов был надавать себе пощечин за свою собственную трусость, но в то же время радовался тому, что не предпринял никаких действий, ибо она наверняка уже давно меня забыла, и я бы мог оказаться в дурацком положении.

Втайне, однако, я надеялся, что фельдфебель предложит мне составить ему компанию. Вообще-то он должен был сразу спросить у них разрешения взять меня с собой. В этом не было бы ничего зазорного – ведь, в конце концов, мы были друзьями! Что могло быть проще? «Надеюсь, милостивая государыня не будет иметь ничего против, если со мной придет мой товарищ? – Вольноопределяющийся-одногодичник Август Фризек.» И тогда бы я сделал шаг вперед и поклонился.

Глупо, что он об этом не подумал. С его стороны это было эгоистично и бестактно. Когда ему нужно скрасить одиночество, он сразу бежит ко мне, а тут…

Мы шли бок о бок, не разговаривая. Я был обижен и зол, он – занят своими мыслями.

Когда мы уже приближались к казарме, а он по-прежнему не приглашал меня составить ему компанию, я не выдержал и сам заговорил о предстоящем визите:

– Вам понадобится штатское платье, господин фельдфебель. Может быть, воспользуетесь моим?

– Штатское? Мне? Зачем? – спросил он.

– Вы собираетесь пойти… к этим людям… в форме?

Я чуть было не сказал «к Молли», но вовремя поправился.

Он остановился.

– Глупости! – сказал он. – Неужели вы полагаете, что я куда-то пойду? Мне это и в голову не приходило.

– Ну и правильно! – согласился я с ним, хотя в глубине души испытал разочарование. – Она совсем не красива. На снимке она выглядит лучше.

– Дело не в этом, – раздалось мне в ответ. – Просто я уже не гожусь для подобных визитов. Видите ли, вольноопределяющийся: сидеть за чашкой чая, лакомиться сэндвичами, вести умные беседы о последних новостях и строить из себя светского человека, милостивая государыня-то, да милостивая государыня-се – для этого я уже решительно не гожусь. Раньше – может быть, и годился. Но сегодня я всего лишь фельдфебель Йиндрих Хвастек, дежурный командир третьего батальона – что с меня взять? Я хочу, чтобы меня оставили в покое. Сегодня вечером я буду в «Картечи». Если вы окажетесь там раньше меня, передайте Фриде, что я приду.

Некоторое время мы оба молчали, так как совершали крутой подъем по улице Неруды. Лишь когда мы добрались до Погоржельца, он остановился и произнес:

– Запомните: для человека нет большего несчастья, чем неожиданно оказаться в своем собственном прошлом. Думаю, что у сбившегося с пути в пустыне Сахара больше шансов выбраться, чем у того, кто плутает в своей прошлой жизни. Помню, как лет семь или восемь тому назад я сидел, глядя на свой револьвер, и говорил себе: «Через час все будет кончено.» В то время в полку эрцгерцога Райнера был один старый капитан по фамилии Теркль, знавший толк в таких вещах – а что вы хотите? тридцать пять лет службы – если я не ошибаюсь, он служил еще то ли в тосканской, то ли в моденской армии… Увидев, как я сижу с пистолетом в руке, он только рассмеялся. «Хвастек, – сказал он, – я за тебя не боюсь, ты не станешь стреляться, нет, не станешь. В жизни каждого из нас бывают черные и светлые полосы. Никто не стреляется из-за пустяков. Уж я-то знаю. Ты здоровый человек и слишком многим привязан к жизни, так что я не верю в твой револьвер. Но одно я тебе скажу: ради всего святого – никогда не оглядывайся на то, что уже миновало. А если оглянешься, то пиши пропало, уж поверь мне!» Он был чертовски прав, этот старина Теркль, – ни в коем случае не следует оглядываться на то, что миновало.

Фельдфебель Хвастек впервые заговорил со мной о прошлом. Но я почти не слушал его. Какое мне было дело до старого Теркля и до того, что он сказал восемь лет назад? Пока фельдфебель говорил, я придумал один план.

Если он останется дома – тем лучше. Я пойду туда вместо него, позвоню и скажу, что у меня поручение для госпожи от господина фельдфебеля Хвастека. Меня впустят в гостиную, и я скажу, что фельдфебель приносит свои извинения, что он не может прийти из-за нездоровья. «А ведь мы знакомы, сударыня. Помните теннисный корт возле Бельведера? С тех пор уже прошло несколько лет. Меня зовут Август Фризек, да, совершенно верно, сударыня дружили с моей сестрой. – Чашку чая? – Покорно благодарю, сударыня. Если это, конечно, вас не затруднит.»

Вот как я поступлю. А если потом об этом узнает фельдфебель – ну и что с того? Я не обязан отчитываться перед ним о своих поступках. В конце концов, я тоже ее знал и, может быть, даже гораздо дольше, чем он!

Мы подошли к казарме и распрощались.

– Когда придете в «Картечь», – сказал он, – предупредите взводного Вондрачека, что сегодня я буду играть. Мы составим отличную партию. Денег достаточно, сегодня мне выдали жалованье. Польский банк, лужайка – все, что они пожелают.

На этом мы расстались.

В половине девятого вечера я был на Карлсгассе. В течение четверти я часа я прохаживался взад и вперед возле дома, не решаясь подняться наверх. На третьем этаже светились четыре окна, и за ними мелькали силуэты, один из которых, возможно, принадлежал ей. Я держался в темноте, прижавшись к стене противолежащего дома, чтобы меня случайно не увидели из окон. У меня так колотилось сердце, что я едва не задыхался. Там, наверху, жила она; где-то там, за темными занавесками, была ее спальня; из этого подъезда она ежедневно выходила; на это маленькое окно кофейни изо дня в день падал ее взгляд.

Часы Тынской церкви пробили три четверти девятого. Я взял себе в руки и вступил в открытый подъезд. Крадучись, как вор, пробрался вверх по лестнице. При каждом шаге я боялся, что кто-нибудь из жильцов попадется мне навстречу и спросит, что я здесь делаю. Вот я и на третьем этаже. На первой двери висела латунная табличка: Фридерика Новак. Нет, не то. На противоположной двери визитная карточка: обер-лейтенант Артур Хаберфельнер. И ниже: императорский и королевский пехотный полк эрцгерцога Райнера.

Значит, сюда. Я еще раз окинул взглядом свою форму. Все в порядке. Сапоги начищены до блеска, белые перчатки без единого пятнышка. Портупея сверкала, шинель сидела безупречно. Я обождал еще с полминуты, так как запыхался, поднимаясь по лестнице.

Затем я потянул за звонок. Мое волнение улеглось, я был совершенно спокоен, я сам удивлялся тому, насколько был спокоен. Но чего мне было бояться? Я знал, что сказать.

Служанка открыла мне дверь. Вероятно, я был красным, как рак, потому что она посмотрела на меня с удивлением. Я пробормотал что-то о поручении для милостивой государыни. «Минуточку!», – сказала она, впустила меня в переднюю и скрылась в комнате.

Через полураскрытую дверь до меня доносились звуки фортепиано, детский смех, голоса – ее голос и еще один, низкий мужской голос, при звуке которого я испуганно вздрогнул. Это был голос фельдфебеля Хвастека – он находился там, вне всякого сомнения. А здесь, на стене, висели его сабля, фуражка и шинель, из левого кармана которой выглядывал край кулька с шоколадными конфетами.

Фортепиано внезапно смолкло. Итак, она встала, чтобы посмотреть, кто ждет в передней.

Я бросился вон из квартиры и вниз по лестнице. Я пронесся, словно одержимый, по Карлсгассе, затем через каменный мост и лишь на другом берегу нашел в себе смелости обернуться. Пусть они там, наверху, гадают, кто бы это мог быть. Тема для пересудов на целый вечер. «Квартирный вор», – подумают они и будут искать его по всему дому, быть может, даже сообщат в полицию. Но что мне было до того? Я находился в полной безопасности.

Я сделал глубокий вдох. Как же я был легкомыслен! И к тому же безрассуден. Счастье, что все обошлось. Я гордился собой за проявленное самообладание. К тому же нельзя сказать, чтобы моя вылазка оказалась полностью безуспешной. По крайней мере, мне удалось разглядеть переднюю ее квартиры. Я знал, как выглядит ее служанка. – В каком-то смысле я стал ближе к ней.

Шел десятый час. Я направился в «Картечь».

В течение длительного времени я сидел один за своим столиком, не пил, ни с кем не разговаривал и даже не притронулся к заказанному мною ужину. Потом пришла Фрида Гошек и, увидев меня, присела за мой столик. Поначалу она только бросала голодные взгляды на остывшее жаркое из телятины, лежавшее на моей тарелке. Затем она придвинула его к себе в своей застенчивой и неуверенной манере и принялась кушать, заметив в свое оправдание:

– Йиндрих обязательно рассчитается.

Я ничего не ответил, продолжая напряженно думать о квартире на Карлсгассе, об освещенном окне, смехе детей, голосах беседующих, и чем дольше я об этом думал, тем тоскливее становилось у меня на душе от того, что меня не было рядом с ними. За соседним столиком артиллеристы играли в «очко». Они шумели больше обычного и все как один упрекали банкомета в жадности и шулерстве.

Когда я уже собирался рассчитаться и пойти домой, где-то около половины двенадцатого, появился фельдфебель.

Он снял шинель и кинул ее на спинку стула. Затем он протянул мне руку.

– Вы здесь, – сказал он. – Я думал о вас, вольноопределяющийся. Сегодня бы она вам понравилась. Я имею в виду жену обер-лейтенанта.

– Хвастек! Подсаживайся играть в «очко»! – донеслось от соседнего столика, но фельдфебель сделал вид, что не слышит.

– Вы ведь любите слушать игру на фортепиано? – продолжал он. – Подумайте только: она играла для меня целых два часа, для меня одного. Она прекрасно помнит, какие пьесы мне нравились. Вы не поверите, но я уже сам их забыл. Удивительно, как только еще она все это помнит.

– Сперва верни свои долги с прошлого раза, а потом получишь банк, – крикнул один из игроков. – Хвастек, иди к нам, будешь держать банк! У этого шулера в карманах пусто. Чужие деньги загребать он умеет, это факт, но когда он проигрывает, у него не вытянешь ни гроша.

– А в ее книжном шкафу стоит сборник стихов, который я ей подарил на ее семнадцатилетие; чтобы он лучше сохранился, она обернула его в папиросную бумагу. – Надо же, как бывает на свете: тебя любят, а ты об этом даже не подозреваешь!

– Только не надо сантиментов, умоляю! – сказал я, ибо его рассказ усилил мою ревность, и я с трудом сдерживал гнев.

– У нее старушка мать; она тоже была там, – снова взялся он за свое спустя некоторое время. – Она рассказала мне, что носила меня на руках и укачивала, когда я был младенцем в белом платьице. – Вы можете себе представить фельдфебеля Йиндриха Хвастека из третьего полка ребенком в белом платьице?

Я помотал головой, посмотрел перед собой скучающим взглядом и зевнул, чтобы не показать ему, с какой жадностью я ловлю каждое слово, относящееся к женщине, которую я любил.

– В ее альбоме есть мои фотографии. Вы бы видели ее, когда она разливала чай своими изящными белыми ручками! Потом появились мальчик и девочка, они знают, как меня зовут, и постоянно называли меня дядюшкой. «Дядюшка Йинда», – обращались они ко мне. Такие прелестные детки! В другой раз я принесу им книжку с картинками… Ее супруг сказал, что она часто вспоминала обо мне. А я целых восемь лет только и делал, что пил, сквернословил и буянил, как последняя скотина, и сижу теперь с девчонкой, на которую бы никто другой даже не взглянул!

Он разговаривал со мной по-немецки, и Фрида Гошек не поняла ни слова из его рассказа, но почувствовала на себе его взгляд. Отложив нож и вилку в сторону, она отхлебнула из своего стакана и устремила на фельдфебеля довольный и влюбленный взор.

Старый музыкант Котрмелец явно заскучал. Еще никогда фельдфебель не засиживался за своим столом так долго. Обычно он почти сразу начинал подшучивать над музыкантами. Почему сегодня он не стал отнимать у него скрипку, чтобы попиликать на ней самому?

Во время перерыва между номерами Котрмелец некоторое время покрутился возле столика фельдфебеля, но тот на него даже не взглянул. Тогда Котрмелец украдкой положил инструмент на столик рядом с фельдфебелем, спрятался за контрабас и выкрикнул из своего укрытия нарочно измененным голосом: «А сейчас нам сыграет Хвастек! Скрипка на столе.»

Младшие командиры и пехотинцы затопали ногами и застучали кружками по столешнице, отбивая такт и скандируя:

– Хва-стек, и-грай! Хва-стек, и-грай!

«Приди, моя люба, приди-посмотри,

Что со мною война натворила», —

ободряюще начал один из игроков.

«Не отдам ему я чести,

Нет – и все тут, хоть повесьте!» —

запел другой.

– Хва-стек, и-грай! Хва-стек, и-грай! – раздавалось в такт со всех сторон. И саперы, передразнивая кричавших, насмешливо блеяли из своего угла – то фальцетом, то глубоким басом: «Хва-стек, и-грай! Хва-стек, и-грай!»

Фельдфебель машинально схватил скрипку и провел смычком по струнам. Но тут же бросил и смычок, и скрипку обратно на стол с такой силой, что зазвенели кружки и тарелки, и вскочил на ноги.

Фрида Гошек достала из кармана пальто кулечек с финиками – теми самыми, которые пробовала жена обер-лейтенанта. Она сидела, растроганно и благодарно глядя на фельдфебеля, и отправляла сладости в рот одну за другой; она поглощала их с невероятной скоростью, тихо и блаженно причмокивая языком, и собирала косточки в свой носовой платочек в синюю клетку. Фельдфебель схватил ее за плечо и вырвал у нее из рук кулек с такой яростью, что она испуганно сжалась и стала совсем крохотной – остались видны одни только оспины на ее исхудалом лице.

– Дальше! – раздалось из-за соседнего столика. – Хвастек, играй дальше! – доносилось со всех сторон. И саперы хрюкали и блеяли из своего угла: «Дальше! Дальше!», пока оружейник Ковац не стукнул кулаком по столу, заорав:

– Вы только посмотрите – саперы совсем обнаглели!

– Что они себе позволяют? Они должны радоваться, что на них никто не обращает внимания! – воскликнул кто-то другой.

– Тьфу, какая пакость, эти жестяные мухи! От одного их вида мне делается тошно.

– Их штаны похожи на мешки для картошки.

– А вы знаете, какие дрянные у них фамилии? Вон того зовут Лейдерманом, а вот этого Клетценбауэром.

– Плевать на Лейдермана, плевать на Клетценбауэра, – прогрохотал оружейник Ковац.

– К какому роду войск, – воскликнул один из фельдъегерей, – к какому роду войск принадлежали воины, что на Голгофе разыгрывали в кости одежду Иисуса? Они были саперами.

– А кого Ирод послал избивать младенцев в Вифлеем? – завопил один из артиллеристов. – Саперов! Остальные черта с два бы его послушались.

Крики и смех постепенно угасали. Саперы никак не реагировали на обращенные к ним возгласы и только молча пыхтели своими трубками. Солдаты удивленно смотрели на фельдфебеля Хвастека. Обычно он был первым среди хулителей и насмешников, когда дело касалось саперов. Именно он вставлял в их адрес самые язвительные замечания, именно он сочинял о них самые невероятные истории. Но сегодня он был нем, как рыба, и сидел, откинув голову на спинку стула и тупо глядя в потолок.

– Поглядите-ка на Хвастека – что с ним сегодня? – спросил старый Ковац.

Словно не слыша недоуменного ропота окружающих, фельдфебель вполголоса бормотал:

– Диву даешься, какая иной раз у стариков бывает память! Помнит меня ребенком в белом платьице! – а я тут торчу и выясняю отношения с подонками, жуликами, сводниками и шулерами. Тьфу ты, черт!

Когда шум окончательно стих, и все снова принялись спокойно бражничать и играть, не обращая внимания на саперов, один из них робко выдвинулся на своем стуле из угла. Он не сразу уселся за ближайший к нему стол, но лишь медленно придвигался все ближе и ближе, готовый в любой момент отпрянуть назад и исчезнуть в своем углу. Артиллеристы продолжали играть в «двадцать одно», один из фельдъегерей танцевал с девушкой на эстраде и между столиками, и, пользуясь тем, что никто не обращает на него внимания, сапер придвигал свой стул все ближе к столикам других. За ним последовал второй, за вторым третий; каждый из троих высматривал себе свободное место за одним из столиков. Увидев такое место, сапер прокрадывался к нему и садился, не спуская глаз с фельдфебеля. Остальные солдаты с презрением смотрели на непрошеных гостей и отшатывались от них, но никто не прогонял их обратно в угол – все ждали, что фельдфебель вот-вот вскочит на ноги и покажет саперам, где их настоящее место.

Но ничего такого не случилось. Фельдфебель вел себя так, как если бы саперов для него просто не существовало: он продолжал сидеть за своим столиком, напряженно глядя на пламя газовых горелок и паутину на потолке.

Саперы окончательно осмелели. Один за другим выползали они из своего угла и садились за все столы, где видели пространство для своих стульев и пивных кружек. И стоило им туда присесть, как они тут же отодвигались друг от друга на удобное расстояние, устраивались поуютнее, вытягивали ноги, клали фуражки на стол и принимались чокаться и вполголоса болтать между собой. С каждой минутой их становилось все больше; никто из нас не мог понять, как вся эта масса могла умещаться на таком крохотном пятачке, каким было их «гетто». В скором времени они уже составляли большинство за каждым из столиков, многие из которых теперь были заняты только саперами; лишь к столику фельдфебеля не решался приблизиться ни один из них. Там по-прежнему сидели только мы с фельдфебелем и Фрида Гошек. Но тут один из саперов, сидевших по соседству, набрался наглости и, слегка поклонившись, поймал под столом руку Фриды Гошек и пожал ее нежно и неуклюже.

Она отпрянула от него и вцепилась обеими руками в плечо фельдфебеля. Но фельдфебель Хвастек вырвался из ее объятий. Он сделал это так, как если бы стряхнул с рукава паука. Это придало саперу храбрости. Он присел на корточки рядом с Фридой Гошек и начал поглаживать ее колени и руки и прижимать ее ладонь к своему лицу. Глядя на это, остальные засмеялись. Фрида Гошек оттолкнула его, прижалась к фельдфебелю и закричала:

– Смотри, что он делает. Прогони этого нахала! Что он себе позволяет!

Фельдфебель встал и надел шинель.

– Тебе нравится этот парень? – спросил он. – Тебе нравится этот человек? В таком случае он твой; коли он тебе нравится, я тебе его дарю.

Фрида Гошек испуганно уставилась на него, но он больше не произнес ни слова и, протиснувшись между рядами столов, вышел на улицу с выражением полнейшего безразличия на лице. Фрида добежала за ним до двери. «Йинда!» – кричала она – так она всегда называла фельдфебеля. – «Йинда! В чем дело? Ты куда? Когда ты вернешься?» – Но, так и не получив ответа, она постояла еще некоторое время в нерешительности у входа, раздумывая над тем, что с ним такое произошло и не стоит ли ей броситься догонять его на улицу, а затем вернулась, недоумевающая и безутешная, за мой столик.

Между тем пивная была полна саперов, среди которых терялись остальные солдаты. Повсюду виднелись стального цвета фуражки и шелковые офицерские звездочки. Саперы вели себя развязно, шумели, орали песни и затевали ссоры с фельдъегерями. Подсаживаясь к игрокам в «двадцать одно», они выгребали из карманов на стол полные горсти монет. Один из них взял со столика скрипку фельдфебеля и заиграл на ней песенку об адмирале Канимуре, трусливо ударившемся в бега, а остальные подхватили припев:

«Он сидит, чаи гоняет,

Кофе и какао пьет.

Он сидит, чаи гоняет,

Дузит кофе с коньяком.»

Тут трое из них набросились на Фриду Гошек и схватили ее за талию и руки, а четвертый – маленький, тщедушный субъект – приблизился к ней с важным видом, держа в руке кружку пива. Фрида стояла растерянная, не зная, как от них отделаться, и почти не сопротивлялась, когда четверо повели ее к выходу из пивной. Вскоре трое из них вернулись в зал, хихикая и довольно потирая руки; что же касается четвертого – того, что с важным видом держал в руке кружку пива – то в тот вечер ни он, ни Фрида Гошек не попадались нам больше на глаза.

Фельфебеля Хвастека я больше не видел. На другое утро я не смог самостоятельно подняться с постели – это был тиф – и меня перенесли в лазарет. В своих смутных снах и горячечном бреду я видел саперов, которые в немыслимых количествах выползали из всех углов и надвигались на меня или хотели со мной чокнуться – такими же они представлялись мне накануне вечером, когда я уже смотрел на них глазами тяжело больного человека. Двумя днями позже я услышал выстрел и вопли русина Грушки Михаля, крики ефрейтора, который звал дежурного, а потом и предсмертные хрипы фельдфебеля, лежавшего в соседней комнате.

Прошло много недель, прежде чем врач разрешил мне покинуть палату, и я первым делом направился на Карлсгассе, 12. Уже стояло лето, женщины продавали на улицах груши и абрикосы, а к сезону вишен я не успел.

Я чувствовал невероятную слабость и шел, опираясь на трость. На мосту мне пришлось сделать остановку и отдохнуть, так что дорога до Карлсгассе заняла у меня целый час. На этот раз я спокойно и уверенно поднялся по лестнице, без страха и замирания сердца. Я не боялся встреч с жильцами. Сегодня у меня не было необходимости напоминать жене обер-лейтенанта о ее давнишнем знакомстве с моей сестрой и ждать, пока она соизволит об этом вспомнить. Я был лучшим другом фельдфебеля, я имел право знать все, что она знала о его последних днях.

Я позвонил. Служанка, отворившая дверь, была мне незнакома. Я спросил, могу ли я видеть госпожу. – Ее нет дома, прозвучало в ответ, зато господин здесь.

Девушка провела меня в соседнюю комнату, и я вступил в гостиную, из которой в прошлый раз доносились детский смех и голос фельдфебеля. Пианино стояло перед окном, и я кивнул ему, как старому знакомому.

В гостиной были двое людей, которых я не знал. Гладко выбритый господин, листавший художественный альманах и с первого взгляда вызвавший у меня сильнейшую антипатию, и дама, с хмурым видом сидевшая на диване.

Я поздоровался, но оба лишь рассеянно кивнули в ответ, не удостоив меня даже взглядом. Гладко выбритый господин закурил сигарету. Затем отворилась дверь, и навстречу мне вышел мужчина с каштановой эспаньолкой.

– Я бы хотел видеть господина обер-лейтенанта Хаберфельнера, – сказал я.

– Ах, обер-лейтенанта Хаберфельнера! – сказал господин с козлиной бородкой. – Он уже давно здесь не живет, он уехал.

– Уехал? Куда? – спросил я, озадаченный и безгранично разочарованный.

– К сожалению, это мне неизвестно. В какой-то другой гарнизон. Кажется, в Рейхенберг. Или в Терезиенштадт.

Затем он принялся расспрашивать меня о некоторых из наших офицеров. Он тоже служил в полку, он знает там всех. – «Не собирается ли старший полковой врач Гавлик на пенсию? Ведь, если я не ошибаюсь, он служит уже почти сорок лет?»

– Тридцать семь, – поправил я машинально, продолжая думать лишь о том, что никогда больше не увижу женщину, которую искал.

– Травма? – спросил господин с бородкой, указав на мою трость. – Сломали ногу?

– Нет. Болел тифом.

– Ах, тифом. Неудивительно. Питьевая вода – сущая отрава. Куда смотрит муниципалитет? Ну, тогда до свидания.

Выйдя из квартиры, я увидел на двери латунную табличку, которую прежде не заметил. «Доктор Эрвин Шебеста, зубной врач», – значилось на ней, а ниже были указаны часы приема.

Мы никогда не узнаем, что пережил фельдфебель Хвастек в свой последний приход в дом обер-лейтенанта. Возможно, и даже более чем вероятно, что с того раза он вообще больше не видел эту пару и взялся за оружие, потому что заблудился в своем прошлом и не смог найти или не захотел искать выход. Кто знает? Я пытался навести справки в «Картечи», но безуспешно. Фрида Гошек больше там не появлялась. Теперь, как мне сказали, она работает на картонажной фабрике в одном из дальних предместий – в Либене или Каролинентале. Товарищи фельдфебеля, видевшие его незадолго до самоубийства, не смогли сообщить мне ничего вразумительного. Они смотрели на его смерть совсем другими глазами, нежели я. Следовать по тайным, извилистым тропкам человеческой души – не в характере чешского солдата. Они предпочитают простые, ясные и трогательные любовные истории с серьезным концом, какие каждый из них переживает по нескольку раз в жизни. Подобными историями изобилуют их песни. Так и из смерти фельдфебеля Хвастека они сделали трогательную, нежную и довольно банальную любовную историю. Они рассказывают, что он покончил с собой, когда узнал, что Фрида Гошек изменила ему с капралом саперов. Писарь из батальонной канцелярии намалевал его портрет, который потом долго висел в пивном зале «Картечи», прикрепленный к стене канцелярской кнопкой. На ней были изображены фельдфебель и Фрида Гошек, слившиеся в объятиях, щека к щеке, влюбленная пара. Вокруг них был изображен венок из пылающих сердец и переплетенных рук, а на заднем плане виднелись заляпанные пивом и подливкой для жаркого башни, крыши и шпили города Праги.

«Господи помилуй!»

В ту пору, когда в России полыхала гражданская война, когда белые полки генерала Деникина держали фронт между Киевом и Харьковом, а с востока Москве угрожал адмирал Колчак, в ту пору председателем Всероссийской Чека был Дзержинский. Его давно нет в живых, и когда сегодня о нем заходит речь на Западе, его называют не иначе как человеком без сердца, кровопийцей, хладнокровным и беспощадным убийцей. Действительно, в те дни в Москве пролилось много крови. Ежедневно в здание Чека приводили подозрительных, а несколькими днями позже их трупы вывозили оттуда в закрытых грузовиках и закапывали в неизвестном месте. Контрреволюционеры, заграничные эмиссары, спекулянты, саботажники, белые офицеры, эсеры, обыватели, преступившие закон, чтобы себя прокормить, грабители и мелкие воришки – всех их ждала одна и та же участь. Их ставили лицом к стене, ледяное дуло револьвера прикасалось к их затылку: вздох, вскрик или проклятие сквозь зубы – и в следующую секунду все было кончено. Среди жертв Чека попадалось и много невиновных. Но что означают эти слова: вина и невиновность? Каждый поступает в соответствии с тем законом, который вложил в него Господь. Каждый делает то, что должен делать.

Плененная царица спросила однажды в Екатеринбурге одного из своих стражей, офицера Красной армии, прежде служившего в уланах императорской гвардии: «Ради Христа, почему вы это делаете? Зачем вы стали большевиком? Вы, бывший гвардейский улан!»

Он вытянулся перед ней в струнку, она для него по-прежнему была царицей.

– Долг! – ответил он. – Долг! Вы сами воспитали его в нас.

– Но в то время вы выполняли свой долг перед царем, а сейчас – перед Лениным!

– Народ, – сказал бывший гвардейский улан и приложил руку к козырьку фуражки, – народ соизволил этого захотеть, а, значит, так тому и быть.

Долг! Феликс Эдмундович Дзержинский, председатель Всероссийской Чека, выполнял свой долг и ничего, кроме долга. Народ соизволил этого захотеть.

Он не был заурядным человеком. Он родился в семье польского мелкопоместного дворянина, в юном возрасте прибыл в Россию, получил образование и стал коммунистом. Он читал немецких философов Шеллинга и Шопенгауэра и великих писателей всех стран: Бальзака, Гамсуна, Тургенева и Достоевского. Он цитировал наизусть стихотворения Верлена и Бодлера. Он играл на виолончели. И невозмутимо подписывал по два десятка смертных приговоров в день.

Однажды его посетил то ли шведский, то ли датский консул, который после второй чашки чая сказал:

– Не могу я вас понять, Феликс Эдмундович. Вы же не крестьянин, приехавший в Москву, чтобы стать коммунистом. Вы западник, культурный человек. Почему же именно вы выполняете эту страшную работу, почему вы не поручите ее кому-нибудь другому? Вы могли бы заняться чем-нибудь гораздо более важным. Например, организацией транспортного дела.

– В этой области я уже работал, – ответил Дзержинский. – Видите ли, я три года провел в тюрьме. Вот там-то мне и пришлось заняться транспортным делом. Нас в камере было четверо, и у нас была одна параша. Чтобы можно было нормально жить и дышать, ее нужно было выносить каждый день. И я все дни ее выносил. Так вот, то, чем мы занимаемся здесь, в Чека, это та же параша. Разве не лучше, если выполнять ее буду именно я, а не какой-нибудь крестьянин? Хоть он и коммунист, но при этом остался все тем же вонючим крестьянином, которого мы все ненавидим. Быть может, наступят времена, когда надобность в параше отпадет. Быть может, я еще их застану…

Таков был Дзержинский. Его давно нет в живых. И сегодня я хочу рассказать о нем и еще об одном человеке, который четыре часа подряд боролся за свою жизнь, пока над ним не сжалился Господь.

В конце 1918 года партия социалистов-революционеров решила физически устранить Ленина выстрелом из револьвера. Эту задачу взяла на себя женщина по имени Фанни Каплан. Однажды вечером, когда Ленин выходил с завода, где он выступал с речью перед рабочими, Каплан приблизилась к нему. Он не обратил на нее внимания, и, пока он прощался с одним пожилым рабочим, своим давним знакомым, она вынула из сумочки револьвер и выстрелила. Она произвела три выстрела подряд и тяжело ранила Ленина.

Советское правительство ответило на это покушение красным террором.

Началось с того, что всем бывшим офицерам царской армии было велено явиться в Чека. Первые, кто послушался этого приказа, – в большинстве своем безобидные люди, тихие обыватели, приспособившиеся к новым порядкам, – были расстреляны. Других, кто был осторожнее и прежде, чем явиться, выждал какое-то время, продержали несколько дней в здании Чека, а потом отпустили.

Среди тех, кто явился в первый же день, был мужчина лет сорока по имени Сергей Сергеевич Волошин. Во время войны этот самый Волошин руководил отделом дешифровки при киевской военной комендатуре. После роспуска армии он перебивался уроками французского и продажей папирос, которые сам же и набивал. И вот теперь он сидел с четырьмя или пятью товарищами по несчастью в одном из подвалов Чека. Двое делились друг с другом военными воспоминаниями, один бесконечно жаловался на зубную боль, еще один все пытался завести разговор о политике западных держав, и все ждали конца.

И надо же было случиться, чтобы именно в тот день в Москве была перехвачена шифрованная радиограмма. Шифровальщик из Чека не смог справиться с ней, он не знал, с какого конца к ней подступиться, и теперь она лежала на письменном столе Дзержинского. Вне всякого сомнения, это был документ огромной важности. Возможно, она содержала инструкции по проведению акта саботажа или насильственного захвата какого-нибудь советского учреждения; возможно – приказ совершить покушение или поднять вооруженное восстание. Русские эмигранты в европейских столицах прилагали все усилия к тому, чтобы свергнуть советский режим, и известие о ранении Ленина могло подстегнуть их активность.

Телеграмму необходимо было расшифровать во что бы то ни стало. Но у Дзержинского не было ключа, использовавшегося при царе, и поэтому он вызвал к себе своего помощника, латыша по фамилии Аукскас.

– Значит так, товарищ, – сказал он. – Вот шифровка. По всей видимости, она передана из Варшавы и адресована какой-то тайной контрреволюционной организации. Есть ли среди наших людей кто-нибудь, кто знает ключ к шифру, которым пользовались при царе?

– Нет, такого специалиста у нас нет, – ответил Аукскас. – Разве старый Войтинский, но от него уже никакого толку. Все, что он может, это с трудом выговорить два слова: «хочу водки». Ни на что другое он не способен. – Хотя, погодите… Есть тут один Волошин, вы должны помнить эту фамилию, он пришел сегодня утром. Это прекрасный специалист. Он читает шифры, как я – газету «Правда».

– Волошин. Да, эта фамилия мне знакома, – сказал Дзержинский. – Так давайте же его сюда! И пришлите мне заодно его дело.

Сергей Сергеевич Волошин – значилось в деле, – возраст: сорок два года, родился в Саратовской губернии, бывший полковник. Подозревается в контрреволюционных настроениях; признается, что приютил у себя в квартире двух приятелей, живущих на нелегальном положении; утверждает, что…

Но вот и он сам. Худой, впалые щеки, воспаленные глаза, но возле рта энергичная складка, свидетельствующая о решимости и твердости. Дзержинскому было достаточно один раз взглянуть в лицо этому человеку, чтобы понять: с таким будет нелегко иметь дело. Товарищ Аукскас подошел к столу и взял дело Волошина.

– Итак, вы здесь, – сказал Дзержинский. – Можете сесть. На этот стул или, если вам угодно, вон на тот диван. Значит, вы и есть Волошин? Ваша фамилия мне знакома. Вот ваше дело. Ваше положение незавидно. Вы укрывали у себя двух белых офицеров. Вы знали о том, что это противозаконно?

– Знал.

– И знаете, что за это бывает? Ну ладно. Я вызвал вас, чтобы на вас посмотреть. Такой вот я человек: интересуюсь художниками, учеными, всякого рода научными работниками – одним словом, людьми с выдающимися способностями. Итак, я на вас посмотрел. Товарищ Аукскас, возьмите дело!

Он сделал короткую паузу, а потом снова обратился к Волошину.

– Вы не хотите на нас работать?

Волошин энергично помотал головой, это был его ответ.

– Брусилов с нами, вы это знаете, – продолжал Дзержинский. – Генерал Русский с нами, генерал Гурко…

– Это их дело, – сказал Волошин. – Я не стану работать на вас.

– Что-то я вас не понимаю, – удивился Дзержинский. – С нами бывший комендант Москвы. С нами начальник тверской школы верховой езды. Офицеры офицерам рознь.

Волошин пожал плечами и ничего не ответил. Но складка возле его рта стала еще жестче, еще решительнее.

– Я хочу объяснить вам ситуацию. Пожалуй, будет нелишним, если я приведу вам слова Буденного, – продолжал Дзержинский. – Вы знаете Буденного? Прежде он был вахмистром, а у нас он командует дивизией. Три недели назад, на юге, он взял в плен своего бывшего полкового командира, полковника… Фамилию этого полковника я не знаю. Тот представился Буденному. Полковник такой-то, командир 15-го драгунского полка. – Как? – вскричал Буденный. – Вы? Вы – командир 15-го драгунского полка? Я знаю командира этого полка, он здесь со мной – со мной весь 15-ый драгунский полк. А вы – где были вы? На другой стороне. Но Россия не там.

Дзержинский немного помолчал.

– Россия не там, – повторил он задумчиво. – Россия здесь, у нас. Мы – мы и никто больше – защищаем русскую землю. Подумайте об этом. А теперь я повторяю свой вопрос: вы хотите работать на нас?

– Нет, – ответил Волошин.

– В таком случае вы окажетесь в яме, – вскричал Дзержинский, – откуда вас не вытянут и десять тысяч волов.

– Значит, меня все-таки расстреляют, – сказал Волошин.

Дзержинский склонился над письменным столом.

– Ладно. Наш разговор окончен. Можете идти.

Волошин поднялся и последовал за товаришем Аукскасом. Дойдя до двери, он замер на месте и обернулся.

– У меня есть жена и ребенок, – сказал он, – и я хотел бы с ними попрощаться.

Дзержинский поднял голову.

– Еще один сентиментальный, – заметил он. – Может быть, это и хорошо, что вы не попрощаетесь; может быть, будет лучше, если она узнает об этом уже после. Впрочем, как хотите. Вы можете вызвать их, жену и ребенка.

– Я не могу их вызвать, – ответил Волошин. – Они не здесь, они в Ростове-на-Дону, а там – белые.

– Ну, значит, с прощанием ничего не получится, – сказал Дзержинский. – А что я могу сделать? Не могу же я ради вас отдать приказ взять сегодня Ростов любой ценой.

Волошин не двигался с места. Помедлив несколько секунд, он произнес:

– Мне нужно в Ростов. Я приеду обратно и вернусь к вам.

Дзержинский затянулся папиросой, выпустил клуб дыма и посмотрел собеседнику в глаза.

– Значит, вы хотите в Ростов, – сказал он. – Допустим, что я вас туда отпущу. Сколько времени у вас займет эта поездка?

– Товарищ Дзержинский, мы не можем отпустить его в Ростов! – воскликнул Аукскас, все это время не выпускавший из рук дело Волошина. – Он не вернется. Он останется у беляков и будет на них работать.

– Поверьте мне, товарищ Аукскас, я знаю русских офицеров лучше, чем вы, – сказал Дзержинский. – Приглядитесь к этому человеку, взгляните на его лицо. Можете быть спокойны – он вернется.

Он повернулся к Волошину.

– Итак, сколько времени вам потребуется на эту поездку?

– Два дня туда, два дня обратно. И еще один день я хотел бы провести там – или хотя бы один час.

– Стало быть, пять дней. Вам выдадут пропуск и документ на бесплатный проезд до Курска. Дальше наши поезда не идут. Как перейти через линию фронта, это уже ваша забота. И через пять дней вы должны быть здесь.

Волошин сделал движение, как будто хотел подать ему руку. Но Дзержинский снова склонился над столом и уже не обращал на него внимания.

Волошину выписали пропуск. Напоследок Аукскас сказал:

– Через пять дней вы должны явиться ко мне, а если меня не будет – к товарищу Столешникову. – Я бы ни за что не дал вам такого разрешения.

И отпустил его.

Бывший полковник Волошин хотел одного – умереть. Жизнь стала ему в тягость. Изо дня в день одна и та же дума щемила ему сердце, и по ночам он не мог сомкнуть глаз. Он был жестким человеком, жестким к себе, жестким к другим.

Только при мысли о ней он становился слабым и беззащитным. Много времени утекло с тех пор, как он об этом узнал, – десять месяцев, почти год. Но ничего не изменилось. Он продолжал думать о ней, ощущая все ту же тяжесть на сердце, которая никак не хотела проходить.

Он был восемнадцатью годами старше своей жены. Ее звали Елена Петровна. Она была такой жизнерадостной, такой юной и беззаботной! Жизнь для нее была сплошным праздником, она веселилась с утра до вечера. Однажды, когда она заболела и лежала с высокой температурой, он вдруг услышал, как она напевает: «А что нам делать остается, что нам делать остается, что нам делать остается, что?» Давно ли она сказала ему: «Сережа, я так рада, что ты у меня есть. Ты мне нужен. Что бы я без тебя делала!» А теперь она живет с лесоторговцем Лебедевым. – А что нам делать остается, что нам делать остается, что нам делать остается? Что?

А ничего! Молчать. Никому не говорить о том, что произошло. С такими вещами человек должен справляться сам.

Но ничего не получается. Слишком тяжело. Когда начинаешь об этом думать, становится трудно дышать.

Он узнал об этом от служащего ростовской табачной фабрики, приехавшего на несколько дней в Москву. Сперва он не хотел этому верить. Потом – в конце концов, он был восемнадцатью годами старше ее, а Лебедев был молод, этим все объяснялось. Он отправил ей четыре письма, через Константинополь и через Бухарест. В этих письмах не было упреков, только грусть. Ни на одно из них не получил он ответа. Она не хотела вспоминать о том, что он есть, что он еще жив. А ведь в тот раз она сказала ему: «Ты нужен мне, Сережа. Что бы я без тебя делала!»

Одни слова! И те имели силу в течение одного-единственного дня! А теперь она, наверное, то же самое говорит Лебедеву: «Ты нужен мне, я так рада, что ты у меня есть.»

Однажды он встретил капитана ростовского пароходства. Сперва он разговаривал с ним о совершенно посторонних вещах, а потом спросил о ней, как бы вскользь, все равно что о чужой – он не признался капитану, что она была его женой. – Я слышал, она теперь живет с лесоторговцем Лебедевым? – Да, с ним самым. Я ее не знаю, но так говорят, я слышал.

Бывало, он стоит на углу улицы, торгуя папиросами, и вдруг – молодая женщина пересекает проезжую часть и подходит к нему – золотистые волосы, карие глаза, тонкое личико, в руке болтается сумочка – стройные ножки ступают так уверенно, будто они сами себе хозяева – в такие моменты у него темнело в глазах, он начинал задыхаться и непроизвольно прислонялся к стене дома.

– Почем у вас папиросы?

Незнакомый голос, незнакомое лицо. Да и с чего бы вдруг Елена оказалась в Москве? Ей и в Ростове хорошо. Там к ней каждый вечер приходит Лебедев. – «Любимый, что бы я без тебя делала!»

Серые, безрадостные дни, и несть им конца! Может быть, завтра придет письмо? Осталось ждать четырнадцать часов, и каждая минута тянется, как вечность. А потом еще ночь. Порой помогал алкоголь, порой снотворное, наркотик, но каждый раз всего на пару-другую часов. Когда он просыпался, было еще темно. У него не было часов. Он лежал и курил папиросы, одну за одной. Однажды в саду перед гостиницей к ней подбежал черный растрепанный песик, она взяла его на руки, она любила всех животных. – «Ах ты, бесенок, ах ты, смешное маленькое пугало, ах ты, проказник! Скажи: ты любишь меня? Ты должен меня любить, слышишь? Хочешь сахарку? Нет? Как это нет? Ну-ка, давай, ешь, попробуй только не съесть!»

Не думать о ней, забыть ее голос! Лежать, пуская кольца дыма в потолок. Один час, второй. Улица ожила. Должно быть, уже часов восемь. Письмо так и не пришло. Впереди новый безрадостный день.

Он часто думал о том, не съездить ли в Ростов. Встретиться с ней… Нет, никаких упреков! – «Ты мне только одно скажи, Елена: ты счастлива? Ты действительно любишь его? А теперь еще один вопрос, и я пойду: Как так получилось? Ответь же мне!»

Где было взять денег на поездку? Однажды он жил впроголодь три недели, отказывал себе во всем, пытаясь скопить денег. Набралось только на половину пути. Ну и что? Господь поможет.

Но когда в тот раз Волошин очутился на Курском вокзале, в нем проснулась гордость. Для чего ехать? Допустим, стою я перед ней и спрашиваю: «Елена, как так получилось?» – Что она мне на это скажет? Она рассмеется и примется напевать: «Ну что сказать, ну что сказать? Что было, то прошло.»

Сейчас совсем другое дело. Он уже покойник, он приехал, чтобы попрощаться. – «Да, Елена, это я, собственной персоной. Не бойся, я больше не буду тебе мешать. Я возвращаюсь в Москву, моя фамилия стоит в списке, меня ждет пуля. Дай мне еще раз взглянуть на девочку. Нина, бедная малышка, расти большой и красивой, будь счастлива. Ну, прощай, Елена!»

Прощай. Это слово действовало на него благотворно. От него становилось легче на сердце. Прощай… вся эта поездка и возвращение в Чека… я к вам, товарищ, меня зовут Сергей Сергеевич Волошин, я стою в списке. А потом подвал и смерть… И одно короткое слово «прощай» перевешивало все это… Прощай! Его мышцы натянулись, как струны. Он снова был солдатом, офицером… Прощай!.. сказал он вслух… Прощай!

Поезд тянулся медленно, делая остановки на всех станциях, включая самые захудалые. В Серпухове к ним в купе подсел сельский врач, который пытался скоротать свое и чужое время, рассказывая разные истории.

– Потом еще этот Калинин, председатель Исполнительного Комитета, натуральный крестьянин, с длинной бородой, разве что крестится не на образа, а на свою «Марксу». С мужиками он говорить умеет, это факт. А родом он как раз из этих мест. И вот приехал он однажды в свою деревню, хотел показать своим кумовьям, каким человеком он стал в Москве. А перед этим он сшил себе костюм, из аглицкого сукна, вот только штаны ему сделали без подкладки. Жаль, думает про себя, если рано сносятся. В душе-то ведь остался мужиком. – «Калиныч, батюшка ты наш, – закричали мужики, – наконец-то к нам пожаловал!» Его фамилия Калинин, но крестьяне ласково зовут его Калинычем. – «А какой у тебя пинджак! Прям как у статского советника!» – «Как думаете, кумы, сколько стоит этот пиджак? – спрашивает Калинин. – Три меры зерна? До войны это было тридцать целковых. А я отдал за него сто рублей!» – Мужики стоят и рты разинули. Сто рублей! Подумать только! – «А хоть бы и тысячу – разве я не всероссийский староста, да или нет? – спрашивает Калинин. – Если бы все русские деревни скинулись хотя бы по копейке, то хватило бы на пиджак, даже если бы он стоил все две тысячи».

Волошин слушал вполуха. Его мысли были заняты другим. Он забыл купить ребенку подарок. – Надо было привезти куклу или хотя бы медовый пряник, а теперь я еду с пустыми руками. Что нам делать остается, что нам делать остается? Ладно, поищу что-нибудь в Харькове. Например, деревянного мишку, ударяющего молотом по наковальне, когда дергаешь за шнурок. То-то Ниночка порадуется.

Поезд остановился между станциями. Пассажиры пооткрывали окна и стали выглядывать наружу.

– В чем дело? Почему мы стоим?

Машинист стоял рядом с локомотивом, потирая руки и мурлыкая себе под нос:

– Какой прекрасный, светлый день, в такой денек бы да в лесок…

Люди вышли из вагонов, обступили машиниста и набросились на него с криками:

– Как это называется? – Похоже, он рехнулся. – Мы что, до весны тут будем торчать? – Мне нужно в Елец – а мне в Орел – мне в Кураково.

– Ну-ну, – сказал машинист. – Вы сидите в своих теплушках, в отапливаемых вагонах, попиваете чаек и радуетесь жизни. А я? Где сижу я? Чтобы вагон поехал, его надо смазать.

Была организована складчина, набрался тридцать один рубль. Машинист взял деньги и в компании с кочегаром и обоими кондукторами направился в лес за дровами. Несколько пассажиров присоединилось к ним. Бабы сидели на насыпи, провожая взглядом тянущиеся по небу белые облака, и лузгали семечки. Дети резвились на лужайках.

Спустя полчаса поезд двинулся дальше.

Переодевшись в крестьянское платье, Волошин пробирался через зону боевых действий. Постоянного фронта не было, ни у красных, ни у белых. Он шел окольными путями, избегая деревень, где стояли военные. Однажды, переходя через заболоченный луг, он попал под шрапнельный огонь красных. На вокзале Купянска, железнодорожного узла, откуда белые эшелоны отправлялись в Донецкую область, в Таганрог и Ростов, он стоял в двух шагах от своего бывшего товарища по полку. Тот посмотрел на него и не узнал.

Утром третьего дня он прибыл в Ростов.

Дом, маленькое одноэтажное здание, стоял на окраине города. Вдалеке виднелись лес и река. С улицы, притаившись за акациевым деревом, Волошин с напряженным вниманием рассматривал окна и закрытую дверь. Внизу, справа от лестницы, располагалась кухня, слева – столовая и гостиная. Вверху, за зарешеченным окном, выходившим в сад, спала Ниночка.

Было семь часов утра, в доме все спали. Он хотел дождаться, пока Лебедев уйдет из дома, и лишь после этого дать знать о своем присутствии.

Пришла крестьянка и позвонила в дверь. Она принесла молоко. Вскоре после нее пришел мужчина с зеленью. После его ухода надолго воцарилась тишина, был слышен только щебет птичек в саду. Потом дверь открылась и – нет, не мужчина – из дома вышла пожилая служанка с хозяйственной сумкой в руке. Ее равнодушный взгляд скользнул по Волошину, который, прислонясь к стволу акации, раскуривал свою трубку. Женщина направилась в сторону города. Время шло. Уже было где-то около половины девятого. А Лебедев все не появлялся, он, наверное, лежал в постели и ждал, когда ему принесут чай. – «Доброе утро, душечка. Как спалось, моя кисонька?» – Где-то в городе у него есть контора, с телефоном и мягкими креслами. На столе лежали письма, снаружи ждали посетители, без конца звонил телефон. – «Нет, господин Лебедев еще не пришел, и когда придет – неизвестно. Перезвоните, пожалуйста, через час…»

– Ванечка! Ванюша! Ты где? Почему не идешь, когда я тебя зову? Ну иди же сюда! Где ты прячешься?

Это был голос Елены, и он доносился из сада. Одним прыжком Волошин перемахнул через изгородь. Он не пошел по гравийной дорожке, а бросился напрямик через кусты в сторону голоса.

– Ванечка! Вань! Ну иди же сюда, наконец! Где ты прячешься?

С кем это она разговаривает? Ведь Лебедева зовут не Иван, его зовут… его зовут Алексей. Может быть, со слугой. Или с его шофером. Такой ни шагу не ступит пешком, только в автомобиле…

– Ваня! Так ты и вправду убежал! Ты действительно убежал. Ты думаешь, обижусь я? Ты думаешь, обижусь я? Вот тут ты ошибаешься, вот тут ты ошибаешься…

Пение раздавалось уже совсем близко, еще два шага – и они стояли друг против друга.

Елена Петровна испуганно отшатнулась, увидев в саду незнакомого человека в крестьянском платье. Но затем она медленно приблизилась к нему.

– Кто вы? Что вам угодно?

Она побледнела – отметил про себя Волошин и сам удивился, что в такой момент мог так ясно и спокойно думать. Он хотел было сказать: Я Сережа – тот, без кого вы не могли жить, но ничего не вышло, слова застряли у него в горле.

– Если вы тот человек, который приносит кур, ступайте в кухню, здесь вам совершенно нечего делать, – сказала Елена и приблизилась еще на шаг.

– Значит, вы меня уже не узнаете, – произнес он тихо.

Она пристально посмотрела на него и всплеснула руками.

– Сережа!

– Да, это я, – пробормотал Волошин.

– Сережа! Ты приехал! И стоишь здесь, в саду – когда ты приехал? Но я знала это, я знала! Так что же ты стоишь…

Тут произошло удивительное. Она бросилась к нему на шею и поцеловала его.

– Сережа, – прошептала она и вздохнула. – Ты не поверишь… Такая неожиданность. Но я знала это, да, я знала. Вчера она порезала себе палец – наша старая служанка, и плакала целый час – какой у тебя вид, прямо как у крестьянина – сперва она плакала, а потом сказала: Это к счастью или к большой неожиданности! А третьего дня мне приснилось – но как же ты похудел, бедняжка! Какие впавшие щеки – недаром я тебя не узнала. Ну, ничего, ты здесь отъешься, хорошо отдохнешь. Говорят… но вымолви же хоть слово… а дай-ка я тебя поцелую! – Говорят, в Москве нет ни молока, ни хлеба, ни яиц, а здесь можно купить все в любом магазине. Но ты ведь никогда не любил устроенную жизнь, всегда презирал комфорт. – Я знала, что ты в Москве. Старик Королев видел тебя на Кузнечном мосту, уже шесть недель тому… Ты шел так быстро, что он не смог тебя догнать. Ты ведь знаешь, он хромает с тех пор, как… Но, по крайней мере, я узнала, что ты живой, и что теперь я могу улыбаться на людях.

– Да, я живой… а может быть и нет, – сказал Волошин и закрыл глаза. – Почему ты не отвечала на мои письма?

– Письма? Но я… я не получила ни одного письма, ни строчки за целый год. И куда бы я стала тебе писать? Я ведь не знала… Почему ты на меня так смотришь? Ты меня расстраиваешь.

Она легонько шлепнула себя по щеке.

– Фу, что за слова, Елена, как не стыдно, сейчас же проси прощения, – сказала она, обращаясь к себе. – Как я могу расстраиваться, Сережа, когда ты здесь? Не сердись, любимый! Ты устал… ты долго был в пути – наверное, неделю? Тебе нужно хорошенько выспаться, бедняжка. А теперь давай улыбнись, ну, давай же! Сделай веселое лицо! – Мне все это время было ужасно тоскливо. Но я знаю, что тебе было еще тяжелее. Как-никак, со мной ребенок, и Лиза теперь тоже здесь, и еще у меня есть бельчонок, ручной, его зовут Ванечка, он приходит, когда я его позову. И все же мне очень одиноко.

– А как же Лебедев? – спросил Волошин с суровой ноткой в голосе.

– Так ты об этом знаешь? Он приходил каждый день, пил чай с медовыми пряниками и все повторял забавным таким голосом: «Елена Петровна, я вас люблю, и вам это прекрасно известно. Я никогда не смогу полюбить другую женщину. А если вы не станете моей, я застрелюсь… или запью и стану пьяницей. Вот что со мной будет.» Потом приехала Лиза, и он тут же влюбился в нее. И вовсе он не спился и не застрелился. А весной они поженились.

– Кто? – воскликнул Волошин. – Ничего не понимаю. Кто поженился? О ком ты говоришь?

– Лебедев женился на моей сестре Лизе. Я думала, ты об этом знаешь.

– Я устал, – сказал он. – У меня голова идет кругом. Мне нужно сесть и немного подумать.

– А я тут стою и болтаю! Конечно, ты устал. Пойдем! Малышка, наверное, уже проснулась.

Двенадцать часов пролетели почти незаметно. Вечером того же дня он стоял с Еленой на вокзале.

Он не стал говорить жене о том, что его ждало, он все держал в себе. Она знала лишь то, что в Москве его ждут дела, срочные дела, которые не терпят отлагательства. Он пообещал ей вернуться через два месяца, и она ему поверила.

Только по его наигранной веселости она могла догадаться, что он скрывает от нее что-то неприятное. Но она не догадалась. И, держа его за руку, сказала:

– Мы с тобой не будем видеться два месяца, Сережа, целых два месяца, и ты еще способен шутить! Разве так можно? Сейчас же сделай мрачное лицо! Ну же, нахмурься, надуйся! Вот так. А теперь немного всплакни.

Вечером на пятые сутки он был в Москве. Не застав в Чека товарища Аукскаса, он попросил проводить его к Столешникову.

– Я полковник Волошин, – сказал он. – Я был арестован, но получил лично от председателя Чека разрешение уладить свои семейные дела в течение установленного срока. Я все сделал. Пожалуйста, доложите ему о моем приходе.

Столешников нацарапал что-то на листке, который затем небрежно сунул промеж других бумаг.

– Пожалуйста, не забудьте доложить о моем приходе, – сказал Волошин. – Был строгий приказ…

– Это уже не ваша забота, – раздраженно перебил его Столешников. – Мы знаем, что делать. Ждите, пока вас не вызовут.

Волошина отвели в комнату, где сидел всякий сброд. Карманники, сутенеры, взломщики, человек, подделывавший продовольственные карточки, и еще шофер, задержанный за то, что, надышавшись паров бензина, приставал к прохожим.

Два дня спустя Аукскас зашел в кабинет Дзержинского. Его взгляд упал на шифрованную телеграмму, торчавшую из-под стопки исписанных бумаг. Он рассмеялся.

– Боюсь, я все же лучше как психолог, товарищ председатель, – сказал он на своем ломаном русском. – Волошин, конечно, не вернулся. Ко мне он не пришел.

И добавил:

– Наверное, он теперь в Ростове – вода и воздух поощряют здоровье.

Дзержинский поднял голову.

– Сегодня у нас… Сколько прошло дней? Семь? Он вернулся. Он приходил к вам, но вы об этом забыли.

Аукскас задумался.

– Может быть, он доложился Столешникову, но во всяком случае не мне, – сказал он. – Столешников вчера после обеда уехал по делам в Тулу. Но, скорее всего, этот…

– Он вернулся, – вскричал Дзержинский. – Вернулся. Я знаю свой народ. Правда, по пути его могли убить, наши или белые. Но если он еще жив, значит, он здесь. Немедленно проверьте!

Когда за Волошиным пришли, он играл в дурака с двумя карманниками и шофером.

Через несколько минут он стоял перед Дзержинским.

– Вы приехали с опозданием? – спросил, не поднимая на него взгляда, председатель всероссийской Чека.

– Нет. Я приехал вовремя, – ответил Волошин. – Даже чуть раньше назначенного часа.

– С какого времени вы здесь?

– Я прибыл сюда в четверг вечером.

– Кому вы доложились?

– Товарищу Столешникову. И я сказал ему, что вы приказали…

– Ладно. Со Столешниковым я поговорю после, – перебил его Дзержинский. – Вы попрощались с женой и ребенком?

– Попрощался.

Дзержинский скользнул по нему взглядом и спросил:

– Итак? Вам больше нечего мне сказать?

– Больше мне нечего сказать, – тихо проговорил Волошин.

– Значит, вы не подумали над моим предложением? Вы не согласны работать на нас ни при каких условиях?

– Я не против, – сказал Волошин. – Но теперь уже вы не хотите, чтобы я на вас работал.

Дзержинский в течение минуты испытующе смотрел на него из-под полуприкрытых век.

– Верно, – сказал он, наконец. – Теперь мы уже не сможем вас использовать. Вы были у белых, и там вас научили, как саботировать работу здесь, а, может быть, и чему-нибудь худшему.

Он замолчал в ожидании, что тот начнет возражать, попытается отвести от себя подозрение. Но Волошин не произнес ни слова.

– Как здоровье ваших жены и малышки? – спросил Дзержинский.

– Благодарю вас, они здоровы, – ответил Волошин, после чего снова воцарилось молчание.

Дзержинский выбросил окурок.

– Мне бы хотелось дать вам еще один шанс, – сказал он. – Я уже как-то упоминал, что интересуюсь людьми с выдающимися способностями. Есть у меня такая слабость. Если вы оправдаете мои надежды, тогда, быть может, я смогу под свою ответственность предложить вам работу у нас. – Вот шифрованная депеша. Сколько времени вам потребуется, чтобы расшифровать ее?

Только теперь, в этот самый момент, Волошину стало ясно, что он спасен. Расшифровать депешу, только и всего! Он будет жить, он сможет вернуться к Елене и Нине, пусть и не через два месяца, но все же. Или вызовет обеих в Москву. Безумная радость охватила его, но он взял себя в руки – нельзя было показывать, насколько дорога стала ему жизнь с этого момента.

– Сколько? Тут бывает по-разному, – сказал он. – Все зависит от того, использован ли в шифровке один-единственный ключ или комбинированная система. У нас было приблизительно двадцать ключей. Я должен попробовать их все по порядку, чтобы определить, какой из них правильный. Кроме того, здесь всего пять строк, и это несколько затрудняет дело. Но больше четырех часов мне не требовалось еще ни разу.

– Четыре часа. По-моему, многовато, – заметил Дзержинский. – Но вы их получите. Сейчас два. Если до шести вы положите ко мне на стол расшифрованную депешу, вы будете на нас работать. Если нет… тогда вы сами знаете, что вас ждет. Тогда вы будете отвечать перед законом. И запомните: это ваш единственный шанс. – Вам будет отведена комната. Вы курите во время работы?

Комната, которую ему выделили, сообщалась через стеклянные двери с двумя другими комнатами. Продолговатый стол с бумагой и письменным прибором. На стене висела картина с изображением баррикадного боя времен Парижской коммуны – красные знамена, пороховой дым, идущая на штурм инфантерия, а на переднем плане распростертая на земле фигура молодого рабочего, сраженного пулей. На полу комнаты сиротливо валялась белая картонная табличка с надписью: «Г. К. Нирод. Прием посетителей с десяти до двенадцати». На столике в углу красовались старинные часы в стиле ампир – возможно, они были реквизированы в одном из соседних домов или сохранились здесь еще с тех времен, когда здание Чека принадлежало страховому обществу.

Еще одна затяжка папиросой – и за работу. Он пребывал в полной уверенности, что при составлении шифровки был использован один-единственный ключ, а не комбинация из нескольких ключей. Что-то в этой, на первый взгляд, бессмысленной череде букв подсказывало ему, что он прав; в таких вещах он никогда не ошибался. Первая пробная попытка: какой-нибудь из наиболее распространенных ключей, «Великое войско Донское». – «Интуиция – вещь полезная, но самое надежное – это метод», – говаривал его учитель, старый генерал Шарвенко. Где сейчас генерал Шарвенко? В Париже. Может быть, это он отправил эту депешу и теперь даже не подозревает, что именно я ее расшифрую. Времени у меня достаточно, прошло всего двадцать минут, и уже отброшены два ключа, они определенно не годятся. «Великое войско Донское» и «Архангел Михаил». Какие прекрасные старинные часы. Нет, «Архангел Михаил» точно не подходит. «Храм Христа Спасителя». – На письменном столе Дзержинского стоят обычные серебряные часы. «Как здоровье ваших жены и малышки?» Он всегда говорит «малышка», откуда он знает, что Ниночке всего пять. Интуиция, у него прекрасная интуиция. И все же самое надежное… Нет, этот ключ не подходит. Попробуем-ка «Москву белокаменную». А может быть все-таки комбинация? Да нет! Нередко удается уже с третьей или четвертой попытки. Везение… Конечно, без везения здесь тоже не обойтись. Иногда помогает психология: когда знаешь отправителя и получателя, можно угадать, какое ключевое слово они выбрали. Но самое главное: сосредоточенность, ясное, методичное мышление. Я мало спал за последние дни. Неплохо бы отдохнуть. Хотя бы минутку. Времени еще полно.

Когда же это я был на Кузнечном мосту? Что я мог там делать? Королев сказал, что видел меня там. Но я никогда не был на Кузнечном мосту. Может быть, это он только так сказал Елене, чтобы успокоить ее. Она беспокоилась за меня, бедняжка, и тогда он… а он и вправду хромает. Как-то зимой они с помощником несли бревно, а был гололед, и он…

Ну почему именно теперь я должен непрестанно думать о старике Королеве? Я не был на Кузнечном мосту, он только хотел обрадовать ее – ну и ладно! А теперь – за работу.

Без четверти четыре. Волошин перепробовал одиннадцать ключей и теперь приступил к двенадцатому. За стеклянной дверью стоят люди. Они знают, все в доме знают, что в этой комнате находится человек, который отчаянно борется за свою жизнь. Они с любопытством подглядывают, как перо скользит по бумаге и как бумага, скомканная, летит в угол – они прижимаются лицами к стеклу, их носы совсем сплющились. Один из них похож на китайца.

Четверть пятого. Прошло уже больше половины времени. – Зачем они поставили здесь эти часы? Какая дьявольская пытка – постоянно видеть перед собой часы! Они хотят, чтобы я потерял самообладание. Ну уж нет! Этому не бывать. Спокойствие, только спокойствие и выдержка!

Еще один ключ: «Князь Потемкин Таврический». Не подходит, он тоже не подходит. Этот Потемкин был архилжецом, никудышным человеком. – «Славное море, священный Байкал». – Это уже четырнадцатый ключ. Четырнадцатого числа я родился. Может быть, повезет. – А китаец все там, пялится через стекло. Выходит, что среди палачей Чека есть китаец. Конечно же, он делает это не ради денег, а из чистого удовольствия, ему достается только одежда убитых. – Наверное, он ждет меня? Врешь, узкоглазый черт. Одежда, которая на мне, пока еще не твоя, я жив, мое время еще не вышло. – А может быть он вовсе и не китаец; скорее, он похож на калмыка.

Работать! Не терять ни минуты. – «Народ. Империя. Бог». – Впрочем, это ключ германской армии, а не русской. Тогда, в Киеве, за то, что я его нашел, меня произвели в полковники. Они сняли с меня эполеты. Проехали. К чему об этом думать! А теперь новый ключ, сильный ключ. – «Господь Всемогущий Руси Православной». – Но где же он, этот Господь, где мне его найти? Наверное, для тех, кто его ищет, прием только с десяти до двенадцати…

Что за бредовые мысли! Они не мои, за меня думал кто-то другой. Под этим столом сидит черт, он весь черный, и хвост у него колечком. Он нашептывает мне свои мысли. Они посадили мне черта под стол, хотят меня погубить. Ничего у вас не выйдет. Я жив, я борюсь. Я нужен Елене. Она снова сказала мне: «Ты так ласков ко мне, Сережа. Что бы я без тебя делала!» – А что она будет делать, если меня расстреляют? Будет ли она горевать обо мне? – «Ты думаешь, обижусь я? Вот тут ты ошибаешься…»

Вздор! Она любит меня, только меня и никого другого. Я должен постараться. Постараться ради нее. Но что-то засело мне в голову, вцепилось когтями в мозг, не дает мне думать. Через две минуты будет половина шестого. Две минуты – закрою глаза, попробую собраться с мыслями, всего на две минуты…

Он закрывает глаза. И тут же начинается кошмар: ему снится, что он бежит с депешей в руке, а за ним гонится Смерть. Она сидит верхом на кляче и щелкает кнутом, на ней казацкая одежда. – «Беги, милок, беги, все равно ты будешь мой». – «Нет! Тебе меня не взять, я сопротивляюсь, я борюсь».

Он вздрагивает и просыпается. Без двадцати пяти минут шесть. Он должен сопротивляться, должен бороться. Но у него дрожат руки, он не может писать. – Все ключи уже испробованы? Ни один не упущен? – «Казанская Божья Матерь». – «Царствуй на славу нам». – «Троицын день». – «Киев, мать городов». – Что теперь? Попробовать еще раз, начать все сначала? Если бы у меня было время!

Этот китаец – он скалит зубы, вращает белками глаз – сейчас он скажет: «Давай! Снимай свою одежду! Жаль, если пропадет такой мундир! Сколько он стоил – тридцать рублей? Да хоть бы он стоил все сто, даже тыщу – все равно теперь он мой. Даже если бы он стоил две тысячи рублей – разве я не всероссийский палач? Да или нет? Давай сюда мундир! А теперь лицом к стене! Твое время вышло». – «Нет! Ты лжешь! Время еще не вышло. Еще осталось…»

Волошин стонет, холодный пот выступает у него на лбу. – До шести осталось десять минут.

Поздно. Что я могу успеть за эти десять минут? Кончено. Его расстреляют. – Нет! Он будет жить, он должен жить!

Его взгляд падает на висящую на стене картину, он видит человека, сраженного пулей и прижавшего руку к груди.

Нет! Этого не должно случиться! Волошин вскакивает на ноги, воздевает длани и взывает, взывает в отчаянии и смертельной тоске к Господу Всемогущему Руси Православной, он кричит так громко, что его голос слышат люди за закрытыми дверьми:

– Господи помилуй!

И тут происходит нечто невероятное. Он замирает, прикладывает руку ко лбу и делает глубокий вдох.

– Господи помилуй! – Но ведь это… это же один из ключей царских времен, он напрочь выпал у него из памяти. Господи помилуй – он дрожит всем телом, но не от страха смерти. Ибо в этот момент он понимает – иначе и быть не может, он абсолютно уверен в том, что это тот самый ключ, который он так долго искал и который подарил ему Господь.

Осталось досказать немного. Волошин идет к столу, рука, держащая перо, больше не дрожит. Буквы меняют свою форму, складываются в слоги, ему в глаза бросается слово – «мост» – «железнодорожный мост», но еще до того, как взяться за перо, он уже знает, что спасен.

Спустя две минуты он звонит и обращается к вошедшему сотруднику со словами:

– Проводите меня, пожалуйста, к товарищу Дзержинскому.

Через несколько лет Дзержинский умер от сердечного приступа. Под конец жизни он, действительно, занялся реорганизацией транспортного дела.

Что касается Волошина, то он до сих пор жив и работает в каком-то московском наркомате. Его настоящих имени и фамилии давно никто не помнит. Нарком и его помощники, иностранные дипломаты и журналисты, сотрудники и женщина, которая приносит им чай, и та женщина, что убирается в комнатах, и швейцар на первом этаже – все говорят, завидев его: «Это товарищ Господи-Помилуй».

Так его зовут. Это его имя. И порой мне кажется, что все люди на этой земле – надменные и униженные, зажиточные и убогие, непорочные и грешные, судьи и осужденные – что мы все, все, кто живет и борется, могли бы носить это имя.

День без вечера

Георг Дюрваль, сын бывшего шкипера и внук французских эмигрантов, состоявший по материнской линии в родстве с семейством Альбергати из Болоньи, осенью 1908 года прибыл из Триеста, где он – не без труда – окончил гимназию, в Вену. Имущественное положение его отца, владевшего домом в Триесте и несколькими виноградниками в окрестностях Опчины, позволяло ему при выборе своей будущей профессии исходить исключительно из собственных предпочтений. После ряда неудач на литературном поприще – он пробовал свои силы в переводе из Данте – и после кратковременной учебы на семинаре по истории музыки он записался в Венский университет на лекции по математике, физике и классической философии.

Но в аудиториях его почти не видели. Зато тем чаще его можно было встретить на файв-о-клоках[14] в отелях, на домашних балах, раутах, пикниках, премьерах музыкальных комедий и прочих увеселительных мероприятиях. Он занимал две прилично обставленные комнаты неподалеку от ратуши, у него было много подружек, включая двух из высшего общества, и по воскресеньям он регулярно прогуливался по бульвару в сопровождении роскошного бурого сеттера, обращавшего на себя всеобщее внимание.

Особенно же любил он посещать шахматный клуб, в котором слыл изобретательным игроком, не чуравшимся рискованных экспериментов. Финалы его партий славились необычными расстановками фигур. Иногда он прерывал игру, чтобы отдаться течению мыслей, уводивших его в область высшей математики. Случалось, что между двумя ходами на шахматной доске ему вдруг с необыкновенной ясностью приходило в голову, что вариационное исчисление может быть представлено совершенно по-новому или что теорема Пикара[15] предлагает более простой способ спрямления изотермических кривых. Однако он никогда не удосуживался предать свои озарения бумаге.

Одно время он со свойственным ему усердием занимался историей войн семнадцатого столетия и ошарашил своих приятелей парадоксальным утверждением, будто в диспозиции битвы при Нердлингене, равно как и во всех остальных стратегических операциях Тюренна[16] и Бернгарда Веймарского[17], предвосхищаются элементы наполеоновского военного искусства. Затем он бросил изучение военной истории, с тем чтобы посвятить себя проблемам национальной экономии. Он поставил перед собой цель опровергнуть экономическое учение Маркса с помощью методов математического анализа, но не продвинулся дальше первых страниц введения к запланированному масштабному труду. Так же и деятельность в одной из смежных областей знания осталась лишь непродуктивным эпизодом в его жизни.

К началу 1912 года он окончательно порвал с наукой. Теперь он вынашивал планы создания общества по рациональному использованию лесных ресурсов Трансильвании, а также подумывал о путешествии в Южную Америку. В это же время он увлекся дочерью одного крупного промышленника, признанной венской красавицей, которая, впрочем, не отвечала ему взаимностью.

Так обстояли дела на тот момент, когда судьба по-своему распорядилась Георгом Дюрвалем и его призванием.

14 марта Георг Дюрваль ужинал в одном из ресторанов в центре города. Он пребывал в раздраженном состоянии, так как двое приятелей, с которыми он условился о встрече, заставили себя ждать неприлично долго. За соседним столом собралась компания офицеров и венгерских политиков, ведших шумную беседу. Круг собравшихся постоянно увеличивался, и один из новоприбывших господ, не спросив разрешения, взял себе стул, на котором лежали трость и перчатки Георга. Дюрваль потребовал от него объяснений и получил ответ, оставивший его неудовлетворенным. Дело дошло до ожесточенных препирательств, в ходе которых один из господ употребил по отношению к Георгу Дюрвалю итальянское слово, считающееся в Триесте и Южном Тироле тяжким оскорблением. Дюрваль вскочил из-за стола и дважды ударил своего противника по лицу.

Тот бросился на него с кулаками, офицеры встали между ними, противники обменялись визитными карточками. В этот момент в зал вошли двое приятелей, которых он ждал: инженер Энгельхардт и ротмистр Дрескович. Он поднялся им навстречу, вкратце рассказал о случившемся и попросил их быть его посредниками.

– Удар по лицу, оскорбление третьей степени, – констатировал инженер. – Это очень серьезно, дружище.

– Я знаю. Он назвал меня «леккапьятино», – сказал Георг Дюрваль, бросив взгляд на своего противника, который как раз в этот момент выходил из ресторана.

– Леккапьятино? Что это значит?

– Лизоблюд. Одно из самых распространенных триестских ругательств.

– Он обозвал тебя уже после обмена карточками?

– Нет. До. В ответ на это я ударил его по лицу.

– В таком случае все в порядке, – заметил инженер.

Ротмистр взял в руки визитную карточку.

– Золтан Сенгесси фон Сенгес и Надьорос, – прочел он. – Этого человека я знаю. Поздравляю тебя, Дюрваль, ты столкнулся с отъявленным забиякой.

Вернувшись к себе домой, Георг Дюрваль решил до поры до времени не забивать себе голову этой неприятной и сулящей большие хлопоты историей. После пережитого волнения ни о каком сне не могло быть и речи. Чтобы отвлечься от ненужных мыслей, он достал из книжного шкафа брошюру, лежавшую там неразрезанной уже несколько лет. Это было математическое исследование, посвященное окружности и кривым третьего порядка. Пробежав глазами первые страницы, он заметил, что автор оставил без внимания возможность нахождения определенных свойств общих формул высшей степени путем преобразования двух заданных формул. Заинтересовавшись, он решил продолжить исследование в этом новом направлении.

Он лег спать только в пять утра и проспал до обеда. Затем он принял ванну, оделся и наскоро просмотрел утренние газеты. В четыре часа дня к нему пожаловали оба его друга, которые поставили его в известность о содержании встречи посредников.

– Дело в том, что господин Сенгесси в настоящее время находится под судом чести, и разбирательство еще не закончено, – пояснил инженер. – Как я понял, речь идет о какой-то афере, связанной с картами или ипподромом. Уже состоялись предварительное разбирательство и офицерское собрание. Его посредники настроены весьма оптимистично, они рассматривают благоприятный исход суда чести как уже свершившийся факт. По всей видимости, дела господина Сенгесси – так и хочется сказать «к сожалению» – обстоят не так уж плохо, иначе офицеры не показались бы вчера в его обществе. Так что, дорогой Дюрваль, готовься к дуэли на пистолетах, двадцать пять шагов со сближением и продолжение поединка на саблях, пока один из вас не утратит способность к бою. Но прежде чем до этого дойдет, в нашем распоряжении еще несколько недель.

Георг Дюрваль проводил приятелей до двери. На прощание ротмистр сказал:

– Если я не ошибаюсь, ты хотел в конце месяца отправиться в Больцано? В таком случае можешь смело туда ехать. Только обязательно позаботься о том, чтобы мы в любой момент могли тебе телеграфировать.

Оставшись один, он наказал слуге в дальнейшем пускать только тех двух господ, которые только что вышли. Для всех остальных посетителей его нет дома. Его охватило странное волнение, причина которого заключалась отнюдь не в мысли о предстоящем поединке. И волнение оставило его, как только он сел за письменный стол и приступил к изучению свойств кривых Кэли[18] в их особых точках.

В течение нескольких следующих дней он не появлялся на людях. Только в воскресенье днем он заглянул к одному из своих знакомых, сказал, что у него закончилась писчая бумага, и попросил одолжить ему несколько листов, так как в выходной все магазины были закрыты. На предложение отложить свою работу и присоединиться к партии в бридж, для которой как раз не хватало четвертого игрока, он ответил словами нетерпения и раздражения. Получив несколько листков из альбома для стихов, три больших листа чертежной бумаги, не бывшую в употреблении книгу для ведения домашнего хозяйства и коробку почтовой бумаги, он удалился.

Он ложился спать под утро и проводил в постели не более пяти часов. Едва проснувшись, он набрасывался на свою работу, словно одержимый. Один раз в день ему приносили обед из близлежащего ресторана. Во время еды он наспех просматривал газету. Сообщение о помолвке дочери крупного промышленника – девушки, сыгравшей определенную роль в его жизни – с известным мюнхенским живописцем-пейзажистом не произвело на него ни малейшего впечатления. Он отложил газету в сторону и занялся теорией дифференциальных уравнений.

Его время наступало вечером, когда при свете лампы его ум приобретал необыкновенную ясность, приносившую ему понимание скрытых взаимосвязей. В вечерние часы он работал спокойно и взвешенно, имея перед глазами конкретную цель. Иногда из соседней квартиры до него доносились звуки скрипки: незнакомая ему девушка разучивала сонату ля-мажор Тартини[19], и меланхоличная красота мелодий сливалась с таинствами математики в один волшебно-фантастический мир.

За период между 18 марта и 25 апреля он выходил из дома всего один раз: чтобы навестить семидесятилетнюю парализованную воспитательницу своей матери, с некоторых пор жившую в Вене. Пока он пил чай, старушка рассказала ему несколько эпизодов из его раннего детства: о том, как она провожала его, когда он в первый раз пошел в школу, о том, каким бойким он был ребенком и не без успеха пытался завоевать расположение одной шестилетней блондиночки – помнится, это было на верхней палубе «Охотника» – и как в восьмилетнем возрасте он принял твердое решение стать императором Мексики. Он доставлял своей матери массу хлопот: еще в раннем детстве его поразила опасная нервная болезнь, а позднее, уже в школьном возрасте, он чуть не утонул во время купания.

Георг Дюрваль выслушал ее, не перебивая. Потом он спросил, проявлялись ли у него в детстве музыкальные задатки, и посетовал на то, что занялся не своим делом. Изучение старинной музыки, переложение и издание сонат Тартини, Корелли, Витали, Локателли, многие из которых еще пылятся в архивах, – вот что могло бы стать подлинной целью его жизни, ибо музыка – это единственная область, где он мог бы создать нечто положительное и непреходящее. То, чем он занимался теперь, было бесцельной игрой, в лучшем случае приятным времяпровождением, но не более.

От второй чашки чая он отказался. Поцеловав старушке руку, он пообещал забежать к ней еще раз в самое ближайшее время.

22 апреля, через неполных шесть недель после стычки, у него снова появились два его посредника и с порога сообщили ему о том, что по решению суда чести право господина Сенгесси принимать и давать вызов на дуэль восстановлено. Поединок состоится 25 числа, в шесть утра, на пратерских лугах. Пистолеты, тридцать шагов с двукратным сближением, пять секунд на прицеливание, каждый делает по три выстрела. При безрезультатном исходе продолжение поединка на саблях до тех пор, пока оба врача не констатируют утрату способности к бою.

– В пять утра мы у тебя, – добавил инженер. – Тебе нужно почаще бывать на свежем воздухе, Дюрваль, ты неважно выглядишь. Мой тебе совет: посвяти один из двух оставшихся дней основательной пешей прогулке. Она пойдет тебе на пользу.

От внимания друзей не ускользнуло, что Георг Дюрваль с трудом скрывал нетерепение. По всему было видно, что он хочет как можно скорее от них отделаться.

Зайдя за ним без четверти пять утра 25 апреля, они обнаружили его сидящим за письменным столом перед грудой бумаг. Судя по его утомленному виду, он не смыкал глаз всю ночь. Смущенно улыбаясь, он поднялся им навстречу, несколько раз рассеянно посмотрел на часы и выразил свое удивление тем, что, оказывается, уже так поздно. Сейчас он быстренько приведет себя в порядок, на это уйдет не более пяти минут, а господа пусть пока посидят.

Через двадцать минут ротмистр постучал в дверь спальни и, не получив ответа, прошел внутрь.

Георг Дюрваль сидел на краю кровати, держа в руках карандаш и старую квитанцию из прачечной, обратная сторона которой была покрыта алгебраическими формулами. Он тут же вскочил на ноги, принес свои извинения и положил исписанный листок на подоконник. После этого он закончил свой туалет.

Немного не доехав до дороги, что тянется вдоль берега Дуная, автомобиль остановился. Шофер сообщил о неисправности в карбюраторе. Пока он устранял дефект, пассажиры направились в расположенное неподалеку кафе «Кронпринц», которое было открыто, несмотря на ранний час. Врач и оба секунданта пили горячий черный кофе и с несколько деланным спокойствием беседовали о посторонних вещах. Георг Дюрваль не принимал участия в разговоре. Он воспользовался этой короткой передышкой по-своему и покрывал мраморную доску стола, за которым сидел, длиннющими математическими выкладками.

Без пяти минут шесть автомобиль прибыл на место дуэли. Распорядитель поединка, пожилой, гладко выбритый господин, приблизился к Георгу Дюрвалю и представился: Калецкий, старший лейтенант. Георг Дюрваль назвал свое имя и без всякого перехода попросил дать ему лист бумаги. Ему протянули страницу из записной книжки.

Фон Сенгесси с сигаретой во рту прохаживался взад и вперед в сопровождении врача. Секунданты отмеривали расстояние. Георг Дюрваль, стоял, не обращая внимание на происходившее вокруг, у дощатой стенки, отгораживавшей площадку для дуэли, и занимался расчетами.

Распорядитель поединка зарядил пистолеты. Выждав одну-две минуты, он бросил вопрошающий взгляд на секундантов. Фон Сенгесси бросил сигарету и поднял воротник мундира.

В этот момент Георг Дюрваль обернулся. С листом бумаги в руке он подошел к ротмистру Дресковичу. Его лицо выражало спокойствие и полное безразличие. Он завершил свою работу.

Распорядитель предпринял формальную попытку примирения сторон. Затем он дал необходимые указания. Он начнет считать, и на счет два можно будет стрелять.

Формула элементарно раскладывается на реальную и воображаемую части, подумал про себя Георг Дюрваль. Наверняка есть еще какой-то другой, более изящный способ решения. Ну да ладно. Впрочем, если сегодня вечером я…

– Два!

Противники подняли пистолеты. Оба выстрела раздались почти одновременно.

У этого дня не было вечера.

История Георга Дюрваля заслуживала быть рассказанной. Порой мне кажется, что она дает некоторое новое представление об устройстве мира, в котором мы живем.

Неизвестно, пополнился ли бы труд жизни преждевременно умерших гениев науки, искусства и литературы – скажем, Пушкина, Лассаля или лорда Байрона – хотя бы еще строчкой, если бы смерть прошла мимо них.

Быть может, смерть забирает лишь тех, кто больше ничего не может дать, кто опустошен и исчерпан.

Одно научное общество издало наследие Георга Дюрваля – то самое математическое исследование, над которым он работал в последние недели своей жизни. До начала войны вышли три тома. Они содержали лишь третью часть записей, обнаруженных после его смерти у него в столе и на столе, в ящиках разгруженного бельевого шкафа и в углу за камином. Но даже если когда-нибудь выйдет собрание его трудов в десяти томах, в нем не будет хватать самого главного. Его последнюю, итоговую работу не удастся найти никогда. Она изложена по частям на обратной стороне квитанции из прачечной, на мраморной столешнице в кофейне и на листке из записной книжки, который был унесен ветром.

Достаточно нажать на кнопку

По правде сказать, я вас что-то не припоминаю. У меня всегда была плохая память на лица, к тому же здесь, в верхней части города, никак не ожидаешь встретить соотечественника. На Пятой – там другое дело, там можно наткнуться на знакомого из Будапешта. Но я почти не бываю на Пятой, я работаю… Нет, уже не жиры и масла. Теперь я работаю на одну очень крупную контору, колоссальный размах, сто семьдесят миллионов долларов… совершенно верно – страхование жизни. Гораздо лучше, это само собой, гораздо приятнее, работаешь в одиночку, никаких нервов. – А вы? Давно ли из Будапешта? – Как не из Будапешта? А откуда же мы тогда друг друга знаем? – Кечкемет! Ну, конечно же, Кечкемет! Кафе «Коршо». Яношбачи, старый кельнер! Аранка! Как поживает Аранка-Милашка? Все еще с этим инженером-механиком? Уже нет? – А вы… Ага, наконец-то я вас признал! Вы инженер-механик, фирма «Ковач и Ласло». Теперь вспомнил: Кечкемет, кафе «Коршо» – а оттуда каждый раз еще на часок в «Кирайвендегле». – Как поживаешь, дружище?

Ты не торопишься? – Отлично. Здесь напротив есть одна забегаловка, на втором этаже посетителей меньше, там можно поболтать. Что будешь заказывать? Гуляш тут, конечно, готовят, но, если хочешь послушать моего совета, лучше не бери. Горшочек с острым соусом, в котором плавают три кусочка мяса, – вот что у них называют гуляшом. Лично я обычно заказываю печеное яблоко со сметаной. Ты как? Вот и хорошо. Waiter! Two baked apples and cream![20] – Ну, давай, рассказывай дальше!

Значит, ты здесь временно, потом поедешь обратно? Жаль. Ты случайно не заглядывал перед отъездом в Будапешт? Даже жил там? Причем долго? Кого видел? Что там говорят обо мне? Люди много чего болтают, ты знаешь это не хуже меня, и каждый все переиначивает на свой лад. А по мне так пусть болтают, что хотят, наплевать. Но если ты встретишь на Пятой будапештца, который скажет тебе: Лукач Аладар, да-да, тот самый, теперь живет здесь, не решается вернуться в Венгрию, боится…

Ну, скажи, чего мне бояться? Абсолютно нечего! А здесь я потому, что мне всегда хотелось в Нью-Йорк, я об этом мечтал и пробуду здесь столько, сколько сочту нужным, а если вдруг мне здесь разонравится, я тут же вернусь в Будапешт. Пока же у меня для этого нет никаких причин. Страх? Вот еще! Хотелось бы мне знать, чего я должен бояться. Кое-кто утверждает… ну, в общем, говорят, будто я застрелил доктора Келети. Из револьвера! Вот-вот, мне тоже смешно. Разве я похож на человека, который может выстрелить? Прямо вылитый ковбой – «Hands up!»[21] Отродясь не держал в руках револьвера. Боже упаси! Даже на войне. И они еще смеют утверждать… Впрочем, что мне до них? Главное, что ни один прокурор не решился повесить на меня это дело. Никому из них это даже в голову не пришло – да их бы просто подняли на смех! Доктор Келети умер от кровоизлияния в мозг. Так гласит заключение, подписанное окружным судмедэкспертом. Только болтуны и бездельники могут утверждать, что…

Почему они это говорят? Видишь ли, дружище: во всякой сплетне есть доля правды. Пусть мелочь, пусть крупица, но что-то всегда есть. Келети умер от кровоизлияния в мозг, это доподлинно установлено. Упал в кресло и в следующую секунду уже был мертв. Молодой, здоровый, крепкий мужчина ушел из жизни. И все же я допускаю… Пожалуй, тебе как старому другу я расскажу, как все было на самом деле, чтобы ты не верил тем россказням, которыми тебя будут пичкать другие. Вот смотри: я сижу здесь, на Девяносто Третьей, ем свое baked apple[22] со сметаной и говорю тебе совершенно спокойно: может быть, я на самом деле… убил доктора Келети? Хотя нет, это слишком сильно сказано. Может быть, я просто… вызвал его из жизни? Может быть. Я сам этого не знаю.

Вызвал из жизни – это самое точное определение. Но если я это и сделал, то без всякого злого умысла. Он не сделал мне ничего плохого, ровным счетом ничего. Это был спокойный, уравновешенный человек, образованный, вежливый. Если бы он еще чуть поменьше кичился своей образованностью… но это, пожалуй, единственное, в чем я мог его упрекнуть. Не стану утверждать, что он был моим другом. Но что хорошим знакомым – это уж точно, он приходил к нам в гости почти каждый день. Без малейшего злого умысла, лишь из некоего внутреннего побуждения, в котором я сам не могу себе сегодня дать отчет, нажал я на кнопку – и совсем в другой комнате, в другой части города, доктор Келети рухнул в кресло и умер.

Ты спрашиваешь, на какую кнопку? Да ни на какую. Кнопка – это всего лишь метафора, чтобы тебе было понятнее. Ты ведь воевал? На флоте? Нет? Ах, в гусарском полку! Ну, конечно, ты ведь инженер-механик! Нужный человек на нужном месте – это ведь наш принцип, именно благодаря нему мы закончили войну с таким «блестящим» результатом! Я служил ординарцем в Поле при штабе командования военного порта. Так точно, простым ординарцем с нашивкой на рукаве – а что ты хочешь? Без образования, с четырнадцати лет на работе… Все, что я сегодня знаю, – а со мной ты можешь поговорить на любую тему: о Наполеоне, операх Вагнера, ботанике, знаменательных датах, Шопенгауэре, рококо – словом, о чем угодно – все эти знания я приобрел гораздо позднее и должен сказать, что они дались мне не легко, уж поверь…

Итак, во время войны я служил ординарцем в Поле. И в одной из комнат наверху стоял большой стол с планом порта. На этом плане были отмечены мины, и над каждой миной располагалась кнопка, при нажатии на которую срабатывал электрический контакт. А под потолком была установлена своего рода камера-обскура, которая отбрасывала на стол изображение порта, живую картинку: на ней было видно все, что происходит снаружи – работающие краны, прибывающие и отходящие корабли – причем все очень мелко, настолько мелко, что было четко видно, когда корабль оказывался над миной. Я не подходил к столу, я боялся. И всегда восхищался офицером – тем, что у него никогда не чесались руки, никогда не появлялось искушения нажать на кнопку и увидеть, как все взлетает на воздух: корабль, груз, капитан. Дьявольское изобретение, этот стол! Не нужно целиться, достаточно нажать на кнопку – и готово! – И однажды я-таки нажал на кнопку. Но не в Поле, нет. Гораздо позднее, в Будапеште. Впрочем, давай все по порядку.

После войны, как ты знаешь, я женился на дочери гофрата: девушка из первоклассной семьи, очень образованная – я мог часами слушать, как она обсуждает с доктором Келети самые разные проблемы – ренессанс, атавизм, коммунизм; я чувствовал себя полным ничтожеством, меня это очень задевало, и тогда жена мне сказала: тебе нужно по вечерам ходить на лекции, выбираться в оперу и драмтеатр. – Почему бы и нет? Итак, для начала в оперу, каждый вечер; затем драмы Шекспира и пьесы Мольнара, трио и камерная музыка Бетховена и, наконец, лекции в доме народного образования и в научно-просветительном клубе. Ты не поверишь, но я несколько лет подряд, в любую погоду работал над своим образованием, а жена только и твердила: нельзя останавливаться на полпути. Поверь, я сам почувствовал, что стал совсем другим человеком, я уже прекрасно ориентировался в большинстве предметов. И тогда я стал чаще оставаться дома, наслаждался заслуженным покоем, слушал и даже принимал участие в беседах. Как-то раз речь зашла об индийской философии – астральное тело, переселение душ, материализация – и я поинтересовался, что же это за штука такая, материализация; этот термин я услышал впервые. «Вот видишь, – сказала мне жена, – у тебя еще есть пробелы, тебе еще нужно учиться и учиться. Оккультизм тоже относится к образованию.» И следующим вечером она отправила меня в Офен, на одну виллу, дав вместо рекомендательного письма визитную карточку своего отца, гофрата, поскольку там собиралось самое изысканное общество – частный кружок, устраивавший оккультные сеансы.

Четырнадцать персон, в том числе два профессора, и еще медиум, пожилая дама. Не могу сказать, что хозяин дома принял нас на широкую ногу. Каждому по чашке чая – вот и все угощение. Да, верно, еще там играл граммофон. А потом началась программа.

Сперва так называемый «раппорт»[23]. Один из гостей, офицер, попросил медиума доставить письмо, которое он запер в ящике конторки у себя дома. Пожалуйста – и минуту спустя письмо лежало перед нами на столе. Не знаю, действительно ли это было письмо из ящика конторки; я не видел, как оно очутилось на столе – в комнате было довольно темно. Наверное, фокус? До этого я часто видел подобные трюки в варьете, но там они делаются с юмором и называются развлечением, а здесь они называли это образованием. Ну да ладно. Затем мы увидели, как предметы сами поднимаются в воздух – еще один фокус! И, наконец, пришла очередь духов.

Да, именно духов. Они появлялись по ту сторону занавеса, образуясь из некой массы, из экто… совершенно верно, эктоплазмы. Сперва Юлий Цезарь, с гладко выбритым лицом. Странно, я всегда представлял себе Юлия Цезаря усачом – ты тоже? А он оказался гладко выбритым. Что он сказал, я не знаю, так как говорил он на латыни – это что: выходит, латынь тоже относится к образованию? Ну, я понимаю, английский там, французский, румынский куда ни шло – иногда и он может пригодиться – но с кем, простите, я буду разговаривать на латыни? Один из профессоров пытался, но Юлий Цезарь его не понял. После него появилась какая-то женщина, которая танцевала. Не знаю, но, по-моему, я бы станцевал гораздо лучше. Впрочем, она почти тут же и исчезла – наверное, потому, что никто не выказал особого восторга. Внезапно один из гостей воскликнул: «Да это же моя тетя Роза, я узнал ее! Роза! Тетя Роза!» Ну и что особенного? У каждого человека есть своя тетя Роза. Что касается этой тети Розы, то она была высока, худощава и состояла все из той же эктоплазмы. Она говорила с ним об оставшемся после нее фарфоровом сервизе, который должен был достаться не ему, а его сестре. Он же, как следовало из ее слов, присвоил себе этот сервиз. Затем тетя Роза исчезла, зажегся свет, одна из дам принялась массажировать медиуму лицо, а хозяин дома подошел ко мне и сказал:

– Похоже, вы не очень-то поверили тому, что здесь увидели. Вы у нас впервые, и мне важно вас убедить.

Тут он меня назвал… постой, дай Бог памяти… ага, он назвал меня «сомневающимся» элементом.

– Итак, если вы по-прежнему сомневаетесь, – сказал он, – извольте сами назвать имя любого умершего, и, быть может, он явится. Условия сегодня благоприятны, как никогда.

– Любого? – переспросил я.

– Разумеется. Любого, кто был вам близок.

Вот тогда-то мне и пришла в голову эта мысль.

Сперва, правда, я подумал о своем покойном дядюшке Ене, но, знаешь ли, когда имеешь дело с родственниками… выяснять отношения в присутствии посторонних… дядюшка Ене еще при жизни не слишком-то нас жаловал, и я сказал себе: оставим мертвых в покое.

Вот тогда-то мне и пришло на ум это имя: доктор Келети – и с этого момента оно уже не выходило у меня из головы. Он не был мертв, но я подумал: если бы он был мертв, было бы довольно занятно побеседовать с его душой. Он не мертв, но если бы он был мертв… Эта мысль не выходила у меня из головы: если бы только Келети был мертв! Я не мог от нее избавиться. Почему? Сам не знаю. Но, как бы то ни было, внезапно я услышал свой собственный голос, который громко и внятно произнес: Покойный доктор Маурус Келети, адвокат, Юлиусштрасе, 17.

Погасили свет, осталась гореть одна красная лампа. Никто не подозревал, что речь идет о живом человеке. Все вернулись на свои места, и две или три минуты кряду женщина-медиум делала глубокие вдохи: поначалу спокойно и размеренно, затем все быстрее. Потом она начала стонать и извиваться на своем стуле. Один из профессоров подошел к ней и вытер ей пот со лба. Прошло еще две минуты, женщина хрипела и дергалась из стороны в сторону. Я услышал, как профессор сказал: «Какой упрямый дух!» Другой господин добавил: «Наверное, медиум уже устал.» Но хозяин дома попросил их соблюдать тишину, пояснив, что все должно получиться, надо только запастись терпением.

Снова воцарилась тишина: только женщина-медиум хрипела и скрежетала зубами. От этих звуков мне стало не по себе. Женщина рывком поднялась на ноги и снова упала на стул. Одну из дам охватил внезапный страх, и она вскричала: «Хватит! Хватит!» Но в этот момент мы увидели, как занавес раздулся.

Во всех предыдущих случаях все начиналось именно с этого. Мы неотрывно смотрели на занавес, никто не шевелился, и тут появилась фигура. Это был он.

Да, это был доктор Келети. Он был смертельно бледен, но я сразу его узнал. Эти узкие губы, английские усики… Он стоял, чуть пригнувшись, это была его обычная поза. Редкие волосы, язвительная усмешка, даже в такой момент.

Я вскочил со стула, у меня тряслись руки и ноги.

– Доктор! – крикнул я. – Как вы здесь оказались?

Он не отвечал.

– Вы доктор Келети или нет? – продолжал я.

– Я Маурус Келети, – ответила фигура, и я узнал голос доктора.

– Возможно ли это? Значит, вы и в самом деле мертвы? – воскликнул я.

– Да, мертв, – произнес он в ответ, и вся его фигура как бы заколыхалась.

– Обман! – закричал я. – Надувательство и обман!

Я нащупал выключатель и зажег свет.

Все зашумели, я услышал, как что-то упало. Взглянув на то место, где только что стоял доктор Келети, я увидел, что он исчез, как будто бы его там никогда не было. Женщина-медиум лежала на полу и билась в судорогах. Один из профессоров пытался удержать ей руки. Одна из дам позвала на помощь, а другая закричала: «Воды! Скорей воды!» Хозяин дома бросился ко мне и прошипел: «Что вы наделали? Ведь это же… Включать свет во время эксперимента! Вы знаете о том, что подвергли риску жизнь медиума?»

– Только не отпускайте ее! – крикнул я профессору. – Она мошенница. Эти судороги – чистой воды притворство. Нас обманули – ведь доктор Келети вовсе не мертв. Он жив.

Хозяин дома по-прежнему стоял передо мной, не отводя от меня взгляда.

– Это действительно был тот человек, с которым вы хотели поговорить? – спросил он. – Вы его узнали?

Я кивнул.

– Узнать-то я его узнал, он был очень похож на доктора Келети, но…

– Значит, он действительно мертв, ибо в противном случае он бы не появился, – перебил меня хозяин.

– Вы так считаете? – сказал я. – В таком случае извольте знать, что не далее, как сегодня, в четыре часа дня, я лично разговаривал с ним.

Хозяин дома достал часы.

– А сейчас половина десятого, – сказал он. – Значит, он умер в промежутке между четырьмя и половиной десятого.

– Не берите грех на душу! – вскричал я. – Или вы тоже принимаете участие в этом обмане? Ведь это был обман. Сплошное надувательство.

– Вышвырните же его, наконец! – закричал один из гостей. Между ним и мной произошла короткая словесная стычка, после чего я удалился.

Выйдя на улицу, я был вне себя от возмущения; вдобавок ко всему шел дождь, и поблизости не было видно ни одной машины. Однако через некоторое время я успокоился, и вся ситуация показалась мне даже забавной. – «Сейчас же поеду к нему, – сказал я себе. – Может быть, он дома. Должен же я поставить его в известность по поводу того, что он мертв.» – Привет, доктор! – скажу я ему. – Как вы себя чувствуете? Между прочим, я только что беседовал с вашей душой. – Отличная шутка! Я остановил автомобиль и попросил отвезти меня на Юлиусштрасе.

Мне пришлось позвонить целых три раза. Девушка, которая мне, наконец, открыла, выглядела растерянной; поначалу она даже не понимала моих слов, а потом вдруг разрыдалась и залепетала:

– Нет, милостивый государь сегодня не может принять милостивого государя, но, быть может, милостивый государь захочет поговорить с господином врачом…

Я отстранил ее и прошел в дом. В дверях я столкнулся с врачом.

– Господин его родственник? – спросил он. – Меня самого вызвали сюда пять минут назад. К сожалению, я уже ничем не смог помочь. Вы пройдете?

Доктор Келети сидел в кресле, свесив голову на грудь, без сюртука и жилета, с перекошенным ртом; на столе перед ним лежала недокуренная сигара. Кровоизлияние в мозг, сказал врач. А она – она лежала без чувств на софе, с распущенными волосами…

Как кто? Дама, которая была с ним! Почему ты меня все время перебиваешь? Разве я тебе не говорил, что с ним была дама? – Кто кричит? Вовсе я не кричу. А люди пусть смотрят, если им это нравится, мне это не мешает. – Он привел к себе даму – а почему бы и нет? Она лежала без чувств, нам пришлось отвезти ее домой, а когда она очнулась, у нее началась истерика.

Вот и вся моя история. Ты понимаешь, что произошло? Он был жив, но ему пришлось явиться, потому что этого хотел медиум. Медиум вызвал его, силой заставил его душу покинуть тело. И тому пришлось подчиниться более сильной воле и умереть, с тем чтобы его дух смог появиться на той вилле в Офене.

Вот и все. Страшно подумать, что с любым из нас в любой момент может произойти то же самое! Как с кораблями, которые, ничего не подозревая, проплывают над минами… Достаточно, чтобы кто-нибудь нажал на кнопку.

Люди говорят… люди много чего говорят! Они утверждают, что я застрелил доктора Келети. Но почему я должен был в него стрелять? С какой стати? И если я теперь живу в Нью-Йорке, то просто потому, что живу в Нью-Йорке, а когда мне захочется, я вернусь в Будапешт. Моя жена? Нет, ее здесь нет. Видишь ли, мы уже не живем вместе. У нее были свои привычки, у меня свои – и время показало, что мы не очень подходим друг другу.

Примечания

1

Здесь: Добродетельная и очень красивая женщина.

2

За хорошую службу (франц.)

3

Неруда Ян (1834–1891) – чешский поэт и писатель.

4

Гавличек-Боровский Карел (1821–1856) – чешский политический деятель, публицист, поэт; глашатай австрославизма.

5

На Белой горе под Прагой 8 ноября 1620 года, во время Тридцатилетней войны, войска Католической лиги разбили чешские войска, после чего Чехия утратила самостоятельность.

6

Немецкий вариант названия города Тренто в Северной Италии.

7

Селение в Северной Италии, около которого 24 июня 1859 года во время австро-итало-французской войны итало-французские войска разбили австрийскую армию.

8

Город в Чехии.

9

Озеро, на котором стоит австрийский город Хальштат (Гальштат).

10

Дворец в Праге (XVI в.).

11

100х140 мм.

12

Презрительное название военными штатского человека (от нем. staffieren – наряжать).

13

Радецкий Йозеф (1766–1858) – граф, австрийский фельдмаршал.

14

От англ. five-o'clock tea – чай в пять часов, аналог русского полдника.

15

Пикар Эмиль (1856–1941) – французский математик, автор трудов по дифференциальным уравнениям, теории функций.

16

Тюренн Анри де ла Тур д'Овернь (1611–1675) – маршал Франции (1643), одержавший ряд побед, в том числе при Нердлингене (1645).

17

Бернгард, герцог Саксен-Веймарский (1604–1639) – один из самых знаменитых полководцев Тридцатилетней войны, участвовал в битве при Нердлингене (6–7 сентября 1639) на стороне шведов.

18

Кэли Артур (1821–1895) – английский математик, автор трудов по проективной геометрии, математическому анализу и т. п.

19

Тартини Джузеппе (1692–1770) – итальянский скрипач и композитор.

20

Официант! Два печеных яблока и сметану! (англ.)

21

Руки вверх! (англ.)

22

Печеное яблоко (англ.)

23

От франц. rapport – возвращение, принесение обратно.

Content

Лео Перуц
Смерть мастера Лоренцо Барди
и другие рассказы

Смерть мастера Лоренцо Барди

Pour avoir bien servi

Охота на Луну

Разговор с солдатом

Гостиница «У картечи»

«Господи помилуй!»

День без вечера

Достаточно нажать на кнопку

Примечания