Халид Зия Ушаклыгиль

Запретная любовь

Роман

Halit Ziya Uşaklıgil

Aşk-I Memnu

* * *

Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.

© Каменева О., перевод 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2023

* * *

Глава 1

Ялик из красного дерева снова так близко проскользнул от их лодки, что чуть было не задел ее бортом. В последнее время эти случайные встречи стали настолько частыми, что, казалось, они этого даже не заметили. Возвращавшиеся из Календера[1] изящные, нарядно одетые пассажирки белого ялика не выказали ни малейшего волнения, даже не вскрикнули от страха: Пейкер, сидевшая вполоборота, так, чтобы взору открывался вид и с правого, и с левого бортов, и головы не повернула в сторону промчавшейся мимо лодки; серьезное и озабоченное лицо Бихтер под белым покрывалом осталось совершенно бесстрастным; она повернулась спиной к берегу и задумчиво следила глазами за пароходом, распыляющим свой дым в сторону азиатского берега[2]; только их мать не осталась полностью равнодушной, она проводила ялик глазами, густо подведенными сурьмой, что в сочетании с крашеными светлыми волосами придавало неоднозначность ее взгляду, выражающему укор, но в глубине которого трепетала тайная благодарность.

Как только расстояние между яликами немного увеличилось, благочестивое безразличие женщин словно улетучилось, мать – она по-прежнему ощущала себя молодой, и это ощущение не удалось уничтожить сорока пяти годам, – следуя привычке принимать на свой счет все улыбки, расточаемые им в местах гуляний, заговорила первой:

– Снова этот Аднан-бей!..[3] Это уже стало традицией. Стоит нам выйти из дома – и он тут как тут; ведь его не было сегодня в Календере, не так ли, Бихтер?

В недовольном тоне матери сквозило плохо скрытое удовлетворение. Бихтер оставила ее слова без ответа. Пейкер же, пропуская мимо ушей вопрос матери, заметила:

– Сегодня с ним нет детей. Какие у него прекрасные дети, не правда ли, мама? Особенно мальчик! Так и стреляет своими раскосыми глазенками.

Бихтер, не меняя позы, бросила через губу:

– Разве вы не были знакомы с их матерью? Девочка, должно быть, пошла в мать…

Взгляд Фирдевс-ханым[4] застыл на секунду, она сделала вид, что не поняла намека, скрытого в вопросе Бихтер, затем обернулась и поискала глазами уже исчезнувший из вида ялик; снова поворачиваясь к Бихтер, на этот раз, следуя потоку своих мыслей, она сказала:

– Как странно он смотрит! Такой пристальный взгляд! Когда бы ни попался мне на глаза, он всегда смотрит…

Фирдевс-ханым на секунду запнулась. Вероятно, она собиралась сказать «на меня», но не могла позволить себе окончательно потерять свой и так уже сильно расшатавшийся материнский авторитет и сочла необходимым выразиться осторожнее:

– …в нашу сторону.

Заминка матери не укрылась от девушек. Пейкер и Бихтер многозначительно переглянулись, подавив смешок. Пейкер лукаво добавила:

– Да, он не отрывает глаз от Бихтер.

Девушки посмотрели на мать с интересом, наблюдая, какое впечатление на нее произвели эти слова, но та, не желая отвечать, отвернулась и устремила взор вдаль.

Вот уже тридцать лет – с пятнадцати до сорока пяти – Фирдевс-ханым из рода Мелих-бея представляла это семейство, именно она внесла наибольший вклад в формирование особой славы этого семейства и стала символом образа жизни, который вела публика, посещающая места гуляний в Стамбуле. Эта женщина, имя которой было у всех на устах и, казалось, никогда не исчезнет с повестки дня, с каждым годом все больше и больше цеплялась за уходящую молодость: опасаясь утратить былую свежесть, она красила волосы, чтобы скрыть седину, белила лицо, чтобы замаскировать убывающую гладкость кожи; она была настолько слепа в представлении о своем собственном возрасте, что, забывая о возрасте Пейкер и Бихтер, одной из которых было двадцать пять, а второй – двадцать два года, считала их еще совсем детьми, к которым просто не могли относиться все эти расточаемые в их адрес улыбки и комплименты, и все знаки внимания принимала исключительно на свой счет.

Это было причиной постоянных семейных стычек и вызывало насмешки со стороны дочерей, и, хотя это было пока не настолько явно, это повторялось каждый день; язвительные намеки Пейкер, безжалостная улыбка Бихтер, своей молодостью и красотой они словно бросали вызов сорока пяти годам, оставившим следы разрушения на лице их матери.

Эти язвительные слова, эти безжалостные насмешки навязчиво жужжали у нее над ухом, напоминая, что ей сорок пять лет, и она задумчиво, с горькой улыбкой на губах, смотрела на Пейкер и Бихтер, затем, отмахиваясь от этой реальности, возвращалась к обманчивому наслаждению своей вымышленной молодостью.

Вот уже четыре месяца ее мозг сверлила докучливая мысль. Скоро Пейкер сделает ее бабушкой. После того, как ее поставили в известность, мысль о том, что она станет бабушкой, превратилась в постоянно мучивший ее кошмар. Она не хотела в это верить. «Этого не может быть!» – твердила она себе.

Бабушка!

Женщины в семействе Мелих-бея и матерями-то становились через силу, стать бабушкой – уже как-то чересчур, это гадко и унизительно. Уже сейчас она искала выход из этого положения. Если уж сумела справиться с сединой в волосах и с морщинами на лице, она найдет средство и против того, чтобы называться бабушкой. Это должно быть нечто такое, что позволит ей навсегда забыть о своем возрасте: пусть ребенок называет свою мать старшей сестрой, а ее – матерью.

Почему судьбой ей уготовлено унижение представлять такое странное исключение из семейства Мелих-бея? Этот факт пугал ее, как пятно, что замарает всю ее жизнь, и она уже сейчас не скрывала неприязнь к Пейкер и к существу, которое собиралось сделать ее бабушкой.

После последних слов Пейкер в лодке воцарилось молчание. Казалось, все уже забыли об Аднан-бее.

Семейство Мелих-бея… Невозможно определить место, которое оно занимало в жизни Стамбула по общепринятым канонам общества. Что представляло из себя полвека назад это семейство, бывшее не столь знатного происхождения, чтобы однозначно утверждать, что оно относится к аристократическому миру, неизвестно, прошлое его сокрыто туманом. Возможно, если покопаться в родословной, среди членов семьи можно встретить кое-какие известные имена, оставившие некий след в истории аристократической жизни – хотя это и представляется несколько сомнительным. Так что основная история жизни этого семейства начинается с Мелих-бея, под именем которого этот род и стал известен. Семейство Мелих-бея – это словосочетание стало нарицательным и заключало в себе все нравственные идеалы и жизненные принципы, из который составлялся моральный облик этой семьи.

Кто же такой Мелих-бей?

Нет необходимости пытаться найти на этот вопрос четкий ответ. Мелих-бей после своей кончины не оставил ничего, что следовало бы сохранить и продолжить. Только ялы[5] на азиатском берегу и женщин, живших в различных уголках Стамбула, но объединенных своей принадлежностью к семейству Мелих-бея, что придавало им особую исключительность.

Ялы Мелих-бея за пятьдесят лет пережила целый ряд эпохальных перемен. Кто знает, кому она сейчас принадлежит? Однако когда бы ни проплывали мимо ялы знатоки частной жизни обитателей Босфора, указующий перст в их сердцах поднимался и, вкладывая богатый, но несколько туманный смысл, провозглашал: «Ялы Мелих-бея!»

Казалось, праздничное веселье, некогда переливающееся через край и выплескивающееся из окон ялы, все еще звучало в мелодии волн, омывающих камни набережной, и воды Босфора по ночам по-прежнему сверкали и искрились, как источник райского наслаждения, которое они впитали в те времена. Поэтому те, кто был непричастен к истории ялы, проплывая мимо, могли ощутить лишь витающий вокруг нее аромат, тот авантюрный дух таинственного, неведомого им мира, и повторяли завороженно:

– Да… ялы Мелих-бея!

Эта ялы в истории города заслужила звание оранжереи, выращивающей редкие, элитные цветы и украшающей аристократическую жизнь Стамбула лучшими образчиками своего урожая. Вот уже полвека, как женщины ялы расселились по различным районам этого большого города, но, хотя жили они и в разных местах, было то, что объединяло эти редкие прекрасные цветы и связывало в один большой букет – принадлежность в семейству. Это позволяло им всегда держаться на плаву, они не тонули и, словно кувшинки, плыли по реке перемен, воды которой влекли семью все дальше и дальше.

Женщины семейства Мелих-бея обладали удивительным свойством: стоило им породниться с какой-либо семьей, эта семья неизбежно становилась частью семейства Мелих-бея. Видимо в силу того, что сохранение исключительности этой семьи было возложено на женщин, судьба распорядилась так, что в этой семье рождались только девочки, и, если девушка из семейства Мелих-бея входила в чужую семью, она не могла позволить своей духовной личности быть замешанной в тесто этой новой семьи, поэтому уподобляла всех себе. Мало того, как только Фирдевс-ханым – один из прекраснейших цветков этой оранжереи, самого элитного сорта за всю историю семьи, – в возрасте восемнадцати лет вошла невестой на миниатюрную изящную ялы на Румелийском[6] побережье – ту самую ялы, что сейчас выкрашена в светло-желтый цвет и на пристань которой после прогулки в Календер вот-вот должна была причалить белая лодка, – в качестве приданого она принесла с собой имя семейства, с того дня имя ее мужа все позабыли и называли его не иначе как: «Муж Фирдевс-ханым».

Как и другие девушки, ее родственницы, Фирдевс-ханым, опасаясь остаться без мужа, очень торопилась выйти замуж. Опираясь на соображения своего практического ума, со всей легкомысленностью своего характера, который не придавал важности ничему, кроме как хорошо одеваться и развлекаться в свое удовольствие, она решила во что бы то ни стало найти мужа – необходим был кошелек, который будет оплачивать ее наряды и экипажи. Желание окружающих людей держаться подальше от этой семьи все больше набирало силу и ограничивало возможности поиска мужа для девушек, желающих выйти замуж, только местами прогулок.

И вот однажды на Гёксу[7] – как это произошло, неизвестно, – заговорили о браке Фирдевс-ханым. Эти слухи пролетели легким шепотом над несущими страсть водами реки, на своем пути они встречали удивление. Гёксу была словно ошарашена и изумлена этими слухами. Все восклицали в один голос:

– Так рано?!

Ей было всего 18 лет, Гёксу еще не успела вдоволь насладиться чудесным запахом этого бутона, который теперь оставит в утешение лишь тонкий аромат в память о себе… Однако уже через неделю, словно замужество не было тем событием, которое могло нарушить ее планы, Фирдевс-ханым снова появилась на Гёксу, чтобы как и неделю назад притягивать к себе взгляды, и вся река забурлила, вздохнув свободно, – на этот раз кружиться в веселом романтическом водовороте вокруг восемнадцатилетней красавицы можно было без опасения быть затянутым в пучину брака; Фирдевс-ханым приехала поприветствовать Гёксу, чтобы доказать, что, даже будучи замужем, она останется верна гуляньям, и все лодки жаждущих любви устремились за ее лодкой, так и повелось.

Пока Фирдевс-ханым искала мужа на Гёксу, она выглядела как рыбак, на крючке удочки которого болтался свинцовый грузик: там, куда она ее забрасывала, образовывались круги, которые постепенно все расширялись и расширялись, и каждый стремился, только слегка соприкоснувшись с кончиком крючка, сорвать немного наживки, а затем уплыть и оказаться за пределами этих кругов, предпочитая наблюдать со стороны, как будет пойман какой-нибудь простофиля. После того, как выяснилось, кто стал этим простофилей, любопытство было удовлетворено, и о существовании этого несчастного быстро позабыли. Теперь остался только рыбак, крючок удочки которого был сломан, только Фирдевс-ханым, которая в глубине души жаждала не столько поймать кого-то, сколько быть пойманной.

По правде говоря, в этом браке обманутой стороной оказалась Фирдевс-ханым, брак не принес ей ничего или столь мало из того, на что она рассчитывала, что она возненавидела этого человека, не оправдавшего ее ожидания. Этот брак не дал ей даже утешения удовлетворить наивные чаяния молодости. Действительно, в семейной жизни не сбылась ни одна мечта о любви из тех, что она лелеяла в молодости. Когда пожертвовав своими надеждами на любовь и пылкую страсть, увидела, что это самопожертвование никак не оценено противоположной стороной, Фирдевс-ханым испытала горькое разочарование и задумалась: «Раз все должно было произойти именно так, зачем все это?..» Задавая себе этот вопрос, она представляла молодых людей, которые были отвергнуты ею, поскольку были богаты, и задавала себе следующий вопрос: «Ну раз все так, почему я не выбрала одного из них?»

Фирдевс-ханым была абсолютно раскрепощенной особой, можно было даже сказать, что эта женщина полностью поменяла местами права и обязанности в браке и заняла место мужа. Не прошло и недели, как она превратила своего супруга в одного из семейства Мелих-бея.

Однажды во время прогулки по Гёксу прямо на глазах у мужа в лодку Фирдевс-ханым бросили букет цветов, внутри которого была спрятана записка в розовом конверте. В тот вечер ее муж впервые попытался устроить сцену ревности и потребовал отчета по поводу цветов и записки. Фирдевс-ханым одним только взглядом моментально пресекла все попытки затеять ссору.

– Да, – подтвердила она. – Это цветы, а внутри письмо. Если хочешь, можешь прочитать. Я его еще не разорвала. И что дальше? Что ты сделаешь? Я не стану запрещать им бросать цветы и писать письма. По-моему, если что и нужно сделать, так не обращать на это внимание.

Потом она склонилась над мужем и, поводив указательным пальцем у него перед носом, добавила:

– И, мой вам совет: лучше не устраивайте мне сцен ревности, этим вы вынудите меня писать им в ответ.

Через два года родилась Пейкер, а еще через три – Бихтер. Для Фирдевс-ханым это было тяжким ударом. Теперь она почти каждый день сражалась с этим человеком, который дважды сделал ее матерью. Отныне любая мелочь могла стать поводом для объявления войны. Она превратилась во врага ему и детям – этим людям, которые хотели лишить ее молодости.

«Думаешь, я только и буду делать, что всю жизнь рожать тебе детей?» – этот вопрос, точно удар бича, обрушивался на мужа в самые неожиданные моменты. Он же покорно подставлял свое лицо под этот удар и, улыбаясь, ждал развязки ужасной ссоры. Невыносимо было видеть перед собой этого мужчину таким презренным, таким жалким, что добавляло к ее ненависти оттенок отвращения. Для обоих жизнь превратилась в нескончаемый ад.

Однажды, когда Фирдевс-ханым вернулась из Стамбула[8] и вошла в свою комнату, она застыла от неожиданности, пораженная развернувшейся перед ней картиной: замки на ее ящиках были сломаны, по всей комнате были разбросаны ее белье, ленты, платки. Вдруг среди всего этого она увидела смятые, разорванные клочки бумаги и все поняла.

Наконец-то ее муж спустя годы обнаружил, что в нем есть еще капля мужской гордости, и вскрыл ящик, хранивший тайны ее частной жизни.

В гневе и бешенстве, не медля ни минуты, она выскочила из комнаты и в дверях наткнулась на Пейкер – свою старшую дочь, тогда ей было восемь лет:

– Мама, папа упал в обморок, он болен.

Схватив ребенка за руку, она вбежала в комнату мужа. Она хотела выплеснуть ему в лицо всю ненависть, накопившуюся за годы их совместной жизни, окончательно все разрушить, разорвать все связи, но, ворвавшись в комнату, замерла, увидев распластанное на кровати тело, сраженное молниеносным ударом. Он перевел глаза на жену, в них был упрек за всю его замаранную жизнь. Фирдевс-ханым впервые было нечего ответить мужу. Она стояла ошеломленная, с дрожащими губами; не в силах отвести взгляд, женщина смотрела, как из глаз мужа катятся две безмолвные слезы.

Через неделю она уже была вдовой. Потеряв мужа, она вдруг почувствовала к нему жалость, даже некоторую любовь. Она признавала, что частично причастна к смерти мужа. Однако это не помешало ей уже через месяц показаться в местах гуляний. На этот раз ее цель, о достижении которой она мечтала еще десять лет назад, засверкала с новой силой: найти денежный мешок, но такой, чтобы можно было из него без счета черпать горстями.

И вот годы текли, немилосердно, как сквозь пальцы, и надежда на роскошный блеск этого кошелька, сверкающего золотыми искрами перед мечтательным взором Фирдевс-ханым, постепенно угасала в ревнивых руках судьбы.

Когда Пейкер сказала про Аднан-бея: «Да, он не отводит глаз от Бихтер», сердце ее сжалось. Значит, этого у нее уведет Бихтер?

Сначала Пейкер, теперь Бихтер… В ее глазах дочери были соперницами, врагами, которые, постепенно отбирая у нее надежду, жаждали ее смерти.

Замужество Пейкер стало для нее страшным ударом. Когда об этом впервые зашла речь, она восстала против затеи дочери выйти замуж, тем более, что Пейкер хотела вступить в брак по любви. По мнению Фирдевс-ханым, это было равносильно преступлению. Довольно долго ей удавалось препятствовать замужеству дочери, но, когда Пейкер пригрозила убежать, мать обессилено опустила руки и, приняв свое поражение, дала согласие. Существование зятя, который обращался к ней почтительно-официально – валиде-ханым-эфенди, сначала доставляло ей боль, словно она мгновенно состарилась, Со временем эту жгучую боль потихоньку присыпало пеплом, но теперь перед угрозой стать бабушкой пепел готов был вспыхнуть снова.

Бихтер легко выпрыгнула из лодки и подала Пейкер руку. С тех пор как Пейкер узнала, что беременна, ей стало нравиться принимать такие маленькие знаки внимания, и хотя срок был еще не настолько велик, чтобы почувствовать тяжесть, в ее походке и в поведении ощущалась некоторая преувеличенная слабость, словно ей не хватало сил, и она нуждалась в помощи. Сестры остановились на пристани, дожидаясь мать. Та же, напротив, хотела продемонстрировать, что не нуждается ни в чьей помощи. С неожиданной для ее комплекции легкостью она поднялась со скамьи и спрыгнула на пристань.

Теперь, когда все трое стояли рядом, нельзя было не заметить то редкое изящество, с которым были одеты женщины.

Искусство красиво одеваться… Вот что помимо умения со вкусом развлекаться отличало женщин семейства Мелих-бея. В их нарядах читались особое изящество и стиль, которым завидовали и стремились подражать все ценители вкуса, но – по неведомой причине – никому из них так и не удалось сравниться с ними в элегантности нарядов.

Никто не смог бы сказать наверняка, как далеко члены этого семейства, известнейшими из которых на сегодняшний день были Фирдевс-ханым и ее дочери, заходили в своих развлечениях. Особая слава, которой они пользовались в светских кругах Стамбула, поднимала их на столь недосягаемую ступень, что никому и в голову не приходило выискивать тому причины и оспаривать их превосходство. Их знали все завсегдатаи Гёксю, Кягытхане[9], Календера, Бендлер[10]; в лунные ночи на Босфоре больше всего преследовали их лодку, чаще всего дежурили под окнами их ялы, стараясь уловить звуки пианино, следили за изящными силуэтами, мелькавшими за занавеской, пытаясь разгадать, что скрывается за этими окнами.

На лугах Бююкдере[11] их экипаж провожали взглядами; где бы они ни появлялись, все головы поворачивались в их сторону. В воздухе проносился интригующий шепот: «Семейство Мелих-бея», вызывая у всех любопытство, словно из вибрации этого шепота рождался смысл, завуалированный флером таинственности.

В чем же дело? Никто не был в состоянии четко сформулировать, почему так сложилось, и дать этому исчерпывающее объяснение. Ходили кое-какие слухи, которые принимались всеми как есть в силу того, что люди склонны легко верить в то, что может очернить других, не утруждаясь докапываться до правды. Ведь, если начать копаться, можно обнаружить доказательства, что все это неправда, и тогда придется отказать себе в удовольствии верить в эти сказки, поэтому многие предпочитали принимать эти слухи в том виде, в котором они преподносились.

Чем больше они игнорировали эти разговоры, тем больше о них судачили. Каждому их выходу, каждому взгляду приписывался особый смысл. Однако нельзя сказать, что им не нравилось то, что они были предметом обсуждения. В ответ Фирдевс-ханым лишь пожимала плечами и говорила: «Послушать людей, так вообще ничего нельзя делать; мало ли, что думают люди, человек волен жить так, как ему нравится», и это выражало всю философию семейства.

И все-таки что бы там ни говорили, именно они на протяжении полувека воплощали дух изящества в местах гуляний. И это качество, бывшее в крови у всех членов семейства, возводило их в степень самых элегантных женщин Стамбула. Как того и требовал их образ жизни, они постепенно познали тайны искусства одеваться с неизъяснимой утонченностью, которая была заложена в природе всех женщин семейства, с гениальностью, которую нельзя было выразить определенными правилами и которая руководствовалась вдохновением весьма изысканного вкуса. Всему, что они надевали – от нижних рубашек до пече[12] на их лицах, до цвета перчаток, до вышивки на носовых платках, был присущ такой исключительный вкус, что рядом с изысканной простотой их нарядов самые роскошные платья, на создание которых было потрачено неимоверное количество усилий, казались примитивными. Когда они появлялись, невозможно было не заметить эту красоту, но никто не мог постичь, как она достигалась.

Вроде бы все как у всех: вот светло-серые перчатки с черной отделкой от «Пигмалиона»[13], вот туфли из козьей кожи от «О Лион д’Ор»[14], черные сатиновые чаршафы[15], практически такие же, как и те, что у всех остальных, – от «Лиона»[16]…

Но эти вещи, что вроде бы были как у всех, так безукоризненно сочетались друг с другом, и над ними, словно окутывая их, витал такой дух утонченности, что это придавало самым заурядным вещам оттенок исключительности, свойственный другому неведомому миру. То, в чем другие не могли равняться с ними, – не вещи, которые они носят, а то, как они их носили. В том, как они закрепляли пече, было столько легкости и живости, что даже пече выглядела иначе, чем у других. Например, одна из них однажды забыла застегнуть пуговичку у перчатки: белоснежное запястье, на котором тонкие изящные браслеты, украшенные миниатюрными жемчужинами и рубинами, чередовались с серебряными и золотыми цепочками, лишь на секунду по случайной небрежности показалось из-за завернувшегося края подкладки перчатки, но забыть это запястье было уже невозможно. Их мгновенно узнавали только по тому, как чаршаф струился по плечам и фигуре.

Они примечали все, что видели вокруг, брали на заметку отдельные детали, а потом, сочетая их так, что те дополняли друг друга, создавали совершенно новый образ, и этот образ настолько был непохож на другие, что это делало его особенным. Они – мать и дочери – часами могли обсуждать наряды, спорить, а после наконец расходились, испытывая радость от нового открытия, словно астроном, нашедший неизвестную звезду.

Бывало, их вдруг охватывало желание увидеть что-то новое. Повинуясь внезапному порыву, они отправлялись в Бейоглу[17] посмотреть на только что полученные ткани, прохаживались от Тунеля до Таксима[18], разглядывая и оценивая чужие наряды, выискивая способы воплотить свои новые задумки, словно художник, что едет на природу за вдохновением. Иногда под предлогом необходимости купить какую-нибудь мелочь, они заходили в магазин, где проводили часы за обсуждением расстеленных перед ними тканей.

Не понравившиеся ткани они небрежно отодвигали тыльной стороной ладони; а иногда и только взглядом выносили им приговор, руководствуясь внутренним чутьем, которое их никогда не обманывало; затем те ткани, которые они сочли достойными внимания, одним движением руки они мастерски расстилали на прилавке, придирчиво их разглядывали и экспериментировали с ними, решая, что лучше сшить. Против их метких точных оценок было трудно возразить, поэтому в магазинах к их мнению прислушивались, проявляя уважение подмастерья к мастеру. Каждое их замечание воспринималось как мнение эксперта, и по большей части сами хозяева магазинов часами раскладывали перед ними ткани не столько с целью продать их, сколько иметь удовольствие выслушать их мнение. Их встречали не как клиентов, а как тонких знатоков искусства, которые среди тысячи предметов обязательно выберут то, что следует приобрести; тому, что они покупали и что им нравилось, отводили особое место. Прочим покупателям говорили: «Как вам могло не понравиться? А вот дамы из семейства Мелих-бея оценили это очень высоко», и это был веский довод, который тотчас поднимал ценность ткани.

Самым большим секретом их искусства было то, что им удавалось одеваться удивительно дешево. Собственно говоря, финансовые возможности семьи были таковы, что это было неизбежное условие. Особенное внимание они уделяли нарядам для прогулок. Места гуляний были самым простым и доступным местом, где они могли продемонстрировать свое изящество. Так сегодня в Календере был торжественно представлен новый наряд. Нужно было изобрести предмет одежды, который в первый раз можно было бы надеть только на лодочную прогулку. Таким предметом стала пелерина из легкой бело-розово-лиловой ткани, которая накидывалась на плечи, спускалась на несколько пальцев ниже локтей и была прихвачена в нескольких местах лентами также бело-розово-лилового цвета.

Волосы прикрывал шарф – довольно узкий, но длинный – из тонкого японского шелка, края которого были обшиты кружевом, имитирующим старинные кружева, он оборачивался вокруг шеи, и длинные кисти из белого шелка на его концах частично скрадывали роскошь пелерины, которая могла бы показаться излишней и вызвать осуждающие взгляды. Юбка из розово-лиловой тафты служила логическим довершением к пелерине, хотя на самом деле была ничем иным, как юбкой, которую носили только дома.

Мать была одета иначе. Вот уже некоторое время ей не нравилось, как одевались дочери, и она хотела отличаться от них. Разногласия между ними выражались и в одежде. Причиной этих разногласий была разница в возрасте, она укоряла дочерей в неумеренности и в безвкусице, но на самом деле, когда ей удавалось быть честной самой с собой, она понимала, что, одевайся она так же, как дочери, это будет выглядеть смешно. Поэтому сегодня она тоже изобрела нечто новое, отомстив им тем, что не стала надевать пелерину. Она надела легкий светло-коричневый йельдирме[19] без рукавов, который облегал верхнюю часть туловища до талии, драпируясь тонкими мелкими складками, и от талии струился широкими волнами, а в качестве детали, которая отличала бы плащ от других подобных, набросила на плечи башлык, концы которого с изящными шелковыми кистями закинула за спину.

Этот башлык вызвал у Пейкер и Бихтер целый поток насмешек. Когда мать одевалась по одному с ними образцу, они подтрунивали над ее бесконечным стремлением выглядеть моложе, теперь же, когда она решила от них отличаться, насмешки приняли другое направление. Когда ей пришла в голову идея с башлыком, они сначала всерьез удивились: «Но зачем, мама, неужели вы не станете надевать шарф, а наденете башлык?» Та, отстаивая свою затею, отвечала: «Нет, он будет просто лежать на плечах. Представь, Пейкер… Довольно большой капюшон, края которого обвязаны кружевом того же цвета. Помните? Как башлык, который носят дети, но более заметный, экстравагантный!» Их не удовлетворили эти объяснения, и вопросы из серьезных стали язвительными:

– Но, если вы не собираетесь его надевать, зачем на плаще башлык?

– Как зачем? Если вечером станет влажно и прохладно, его очень даже можно надеть.

– Зачем тогда на дневное платье надевать башлык, который используют только вечером? К тому же вечером его все равно никто не увидит…

Эта дискуссия настолько затянулась, что привела, как это часто бывало в беседах с матерью, к тому, что она обиделась, разрыдалась и дулась на них шесть часов. Постепенно право наряжаться отбиралось у нее, и мать, которая сталкивалась с осуждением дочерей там, где, казалось, они должны были ее поддерживать, выходила из этих регулярно повторяющихся споров со слезами, как слабый беспомощный ребенок. Нервы этой в прошлом раздражительной и склочной женщины теперь сдавали, ее было легко задеть, и она готова была расплакаться по самым нелепым поводам. Ее дочери, с каждым днем хорошеющие и расцветающие, являлись для нее вещественным доказательством ее возраста и воплощенной насмешкой над нею. Собственно говоря, отношения между тремя этими женщинами, которые никогда не были особенно теплыми, как это должно быть свойственно отношениям между матерью и дочерьми, не выходили за пределы соперничества.

Сегодня, когда она шла впереди в своем новом плаще, стараясь достойно нести свое тело, которое уже растеряло легкость и стало полнеть, обретая тучность, сестрички, следовавшие за ней, посмеивались, косясь на ее башлык. Пейкер, будто бы устала нести бремя своего состояния, с несколько преувеличенной показной слабостью шла, слегка опираясь на белый зонтик, как на трость. На Бихтер были пелерина из тонкого шелка, белая пикейная блузка и юбка; пелерина спускалась с плеч, казавшихся слегка широковатыми по сравнению с тонкой талией, не доходя на два пальца до черного пояса, скреплявшего блузку и юбку; зонтик она держала, обернув перчаткой, снятой с правой руки. Она шла в светлых туфлях на низком каблуке, и тонкий шелк пелерины трепетал и переливался, а подол юбки плавно покачивался из стороны в сторону в такт ее походке; казалось она едва касалась земли. И хотя сестры шли с одной скоростью, создавалось впечатление, что одна плывет, а другая летит.

Они обогнули угол набережной. К пристани, издавая громкие гудки, причаливал паром, приплывший с противоположного берега. Вдали на голых землях Пашабахче дрожали бледной густотой вечерние тени бухта, простиравшаяся перед ними, поджидая этот последний паром, готовилась отойти ко сну. Обычно они выходили из лодки немного поодаль и шли пешком до дома. Вдруг Бихтер, показывая зонтиком в сторону малюсенькой ялы, выкрашенной в светло-желтый цвет, окликнула Пейкер:

– Посмотри-ка, это, кажется, твой муж.

– Да, – ответила Пейкер, приостановившись. – Наверное, он сегодня не выходил.

Девушки и молодой человек, стоявший на наружной крытой галерее, издали обменялись улыбками. Пока они приближались, Нихат-бей, облокотившись на перила галереи, своей широкой улыбкой словно бы притягивал их поскорее к дому.

– Эниште[20] явно есть что рассказать. Посмотри, как он улыбается, – заметила Бихтер.

Не в силах сдержать любопытства, они, не входя в дом, остановились под балконом. Все смотрели на молодого человека вопросительно, он же не говорил ни слова, улыбка не сходила у него с лица. Пейкер не выдержала:

– Не могу больше, ну почему вы улыбаетесь, что случилось?

Он, не меняя позы, лишь пожал плечами:

– Да так. – А после добавил: – Пойдемте в дом, расскажу. Потрясающая новость!

Сестры ринулись в дом. Фирдевс-ханым, не торопясь, вошла за ними.

Нихат-бей, с непокрытой головой, в просторном жакете из белого хлопка и в мягких матерчатых туфлях на ногах, спускался по лестнице им навстречу.

Бихтер сбросила покрывало, борясь с крючком. Пейкер стягивала перчатки. Фирдевс-ханым со скрытым вздохом облегчения «О-о-х» села на стул, и Нихат-бей снова повторил то, что он начал говорить на галерее:

– Потрясающая новость! – Почувствовав, что захватил внимание женщин, он провозгласил словно благую весть: – Бихтер выходит замуж!

Все застыли от неожиданности. Первой очнулась Бихтер, после пятисекундной паузы она нарушила молчание и, продолжая расстегивать крючок, спросила:

– Вы шутите?

Мать и Пейкер ждали продолжения.

Нихат-бей, осознавая важность новости, которую собирался сообщить, поднял руку и как оратор, выступающий с речью перед публикой, уверенный в том, что произведет впечатление, с торжественным видом изрек:

– Сейчас, здесь, десять минут назад официально попросили руки Бихтер. А я официально сообщаю вам и особенно Бихтер об этом.

Он преподнес эту новость как нечто серьезное и окончательно решенное, и пока Бихтер в стороне с равнодушным безразличием к этому разговору швыряла перчатки и шарф на пелерину, Фирдевс-ханым и Пейкер разом спросили:

– Кто?

– Аднан-бей!

Это имя прозвучало для Бихтер как удар грома, она вздрогнула и обернулась к зятю. Фирдевс-ханым застыла как статуя с открытым ртом, пытаясь понять, не шутка ли это. На языке у нее вертелся вопрос: «Он хочет Бихтер?»

«Вы уверены?» – чуть было не вырвалось у нее, и она сказала бы это, если бы не поймала на себе насмешливый взгляд Пейкер.

Сотни возмущенных вопросов к Аднан-бею роились у нее в голове: «И не стыдно ему? Ему уже за пятьдесят! А просит руки девчонки! Это даже неприлично, неужели он не мог найти кого-то более подходящего по возрасту?»

С пренебрежением, содержащим ответ на все эти вопросы, не решаясь посмотреть никому из присутствующих в лицо, она сказала:

– Аднан-бей? Тот, которого мы только что видели? – Она встала, и, словно это была шутка, не заслуживающая ни малейшего внимания, решительно заявила:

– Я-то думала, вы сообщите что-то серьезное. – И стала подниматься по лестнице, ступеньки которой уже начинали скрипеть под тяжестью ее тела.

Пейкер улыбнулась:

– Мама не рада. Сначала я, теперь Бихтер! Еще один повод для ссоры…

Бихтер улыбалась, щеки ее слегка порозовели. Она вопросительно посмотрела на зятя:

– Это правда? Ваши слова – правда? Если так, не обращайте внимания на мать, вы знаете, это касается только меня.

Пейкер, внутренним чутьем угадывая, что творится в душе сестры, заметив этот взгляд, задала все эти вопросы вслух:

– Расскажите все по порядку, ну что вы остановились? Посмотрите, Бихтер сейчас лопнет от любопытства. Ну что вы смотрите на маму, не обращайте внимания!

Бихтер возмутилась:

– И почему это я должна лопнуть от любопытства?! Придумала тоже.

Нихат-бей со всеми подробностями рассказал сестрам о визите Аднан-бея. Два часа назад, как раз когда он одевался, чтобы выйти из дома, к пристани перед ялы причалила лодка, из нее вышел Аднан-бей. Поздоровавшись, он начал издалека: «Сегодня я намерен помешать вам совершить прогулку!», потом вошел в дом и вот здесь, в маленькой комнате, после небольшого вступления, поговорив о том, о сем, перешел к делу: «Просьба, с которой я к вам сегодня обращаюсь, может показаться вам странной». Поскольку зять единственный человек, к которому можно обратиться с подобной просьбой, не согласится ли он быть посредником между ним и валиде-ханым и довести до ее сведения, что он просит руки Бихтер-ханымэфенди.

Пока Нихат-бей рассказывал, улыбка на лице у Бихтер постепенно сменялась выражением беспокойства, а Пейкер краснела. Когда рассказ закончился, Пейкер вдруг возразила:

– Но дети! Неужели Бихтер в ее возрасте станет мачехой?

Бихтер молчала, опустив глаза, она ожидала подобной реакции, понимая, что за показной заботой сестры скрывается чувство зависти. Нихат-бей ответил:

– Ох, дети! Да, Аднан-бей говорил о них. Младший – мальчик, с этого года будет оставаться в школе-интернате. Девочке в этом году исполнится тринадцать, через несколько лет она наверняка тоже выйдет замуж. И тогда…

Нихат-бей в упор посмотрел на невестку, словно хотел просверлить в ее душе отверстие и, заглянув туда, посмотреть, что там творится, и наконец закончил фразу:

– Тогда эта огромная роскошная ялы целиком останется в распоряжении Бихтер.

Щеки Бихтер запылали еще ярче. На это Пейкер нечего было возразить. Но неясное предчувствие в ее сердце, сущность которого была ей не совсем понятна, мешало принять мысль об этом браке. Бихтер предпочла оставить слова зятя без ответа, она собрала перчатки, шарф и пелерину и, ни слова не говоря, вышла из комнаты.

Чутье подсказало ей, что лучше воздержаться от обсуждения этой темы в присутствии сестры, было очевидно, что в этом вопросе Пейкер поддержит мать. Она пошла сразу в свою комнату, в свою малюсенькую комнату, ей нужно было спокойно все обдумать и принять решение победить или быть побежденной, прежде чем на нее набросятся с возражениями.

Закрыв дверь, она бросила вещи на кровать, подбежала к окну и распахнула ставни, их слуга Якуб поливал сад, он как раз выливал остатки воды из ведра на землю под жимолость, которая взбиралась по стене до окна Бихтер. Дыхание свежеполитой земли смешалось с благоуханием цветов и освежило воздух в комнате, пропитанной запахом парфюмерной воды с ароматом белой сирени. Сейчас в комнату сквозь сгустившуюся темно-зеленую тень сада проникал сумеречный свет, словно рассеивая тусклый блеск догоравшего, готового вот-вот потухнуть фонаря. Бихтер, присев на подлокотник диванчика рядом с окном, вдруг произнесла вслух:

– Аднан! Аднан-бей! – Казалось, она ожидала, что звучание этого имени поможет ей получить ответ на вопрос, решающий ее судьбу.

Новость словно околдовала Бихтер. Последние слова зятя звенели в ее ушах, как завораживающая, пьянящая мелодия. Стать единственной владелицей этой огромной ялы!..

Она боялась думать об этом как о невероятной несбыточной мечте, как будто если она будет о ней много думать, мечта исчезнет, но внутренний голос, теплый убаюкивающий голос всех ее мечтаний, украдкой нашептывал ей имя, которое воплотит все ее мечты в жизнь:

– Аднан! Аднан-бей!

Она представила элегантного господина с изысканными манерами, принадлежавшего к высшим слоям общества, имеющего перспективы занимать высокие посты, с расчесанной на две стороны от подбородка бородой, цвет которой издалека трудно было определить – седая или русая, всегда хорошо одетого, всегда живущего на широкую ногу, вспомнила, как он руками в тонких лайковых перчатках кончиком изящного, кипенно-белого батистового носового платка протирает стекла очков в тонкой золотой оправе и как при каждой встрече смотрит на нее взглядом с затаенной мольбой; красивый, несмотря на возраст, который он мастерски скрывал, все еще красивый мужчина.

Пятидесятилетний возраст и наличие двух детей не отпугивали и не слишком волновали двадцатидвухлетнюю девушку, мечтающую о роскоши и богатстве. Собственно говоря, Аднан-бей был из тех мужчин, возраст которых совершенно не имел значения. Дети? Даже наоборот, это нравилось Бихтер. Сейчас, когда она думала о них, ей казалось даже забавным: «Они будут называть меня „мамой“, не так ли? Молодая мамочка! В двадцать два года быть матерью молодой девушки! Во сколько же получается я бы родила ее? А мальчик!.. Действительно, моя сестра, пожалуй, права! Так и стреляет раскосыми глазенками!»

Она представила, в какие платья будет их наряжать, потом сама рассмеялась над тем, как далеко забежала в своих мыслях.

В этом браке ее не тревожили ни дети, ни пятидесятилетний возраст Аднан-бея. Это были для нее такие незначительные мелочи, на которые легко можно было закрыть глаза и которые терялись на фоне той роскоши, которую ей сулило это замужество. Если бы Аднан-бей был таким же как все, если бы дети не были такими красивыми и нарядными, всегда гуляющими вместе с отцом, она бы в ответ на это предложение только пожала плечами и рассмеялась зятю в лицо. Но сказать «брак с Аднан-беем» было все равно что сказать «самая большая ялы на Босфоре»; когда проплываешь мимо, в ее окнах видны люстры, тяжелые шторы, ореховые стулья с резьбой Людовика XV[21], лампы с огромными абажурами, столики и скамьи с позолотой, причал, где пришвартованы белая гичка[22] и ялик из красного дерева, покрытый чистым брезентом. Затем перед глазами Бихтер со всем богатством ее воображения раскинулись ткани, кружева, переливающиеся разными цветами драгоценности, жемчуга, посыпался дождь из вещей, которые она безумно любила и не могла себе позволить.

Бихтер хорошо знала: важной причиной, помешавшей ее матери заключить действительно блестящий брак, который открыл бы ей дорогу в высший свет, был ее образ жизни, непреодолимая, страстная, не имеющая границ любовь к развлечениям. Дочерям Фирдевс-ханым, этим последним прекрасным цветам семейства Мелих-бея, блеск и слава которого уже начали меркнуть, мог выпасть только такой претендент, как зять – этот Нихат-бей.

Когда ее мысли обратились к зятю, по ее лицу скользнула презрительная улыбка. «Глупец, – говорила она, – приехал в Стамбул, чтобы сделать карьеру с французским, который выучил в пивной на набережной в Салониках[23]»…

Бихтер знала, что ее зять женился на Пейкер не столько по безумной любви, сколько потому, что хотел воспользоваться связями с благородным семейством и влиться в аристократическую жизнь Стамбула.

Делая акцент на этом слове, уже в полный голос она сказала:

– Глупец!

Да, и вот тебе, наконец, муж!.. Зарплата в несколько сотен курушей[24], мелкие подачки от родственников, друзей, да и еще бог знает от кого, потом ребенок, потом? Что потом? Бихтер сжала руки:

– Потом ничего!

Вдруг она подумала: ведь несмотря на недовольство Пейкер, зять будет на ее стороне в отношении этого брака. Этот брак может быть ему выгоден. Он мог бы ожидать преференций от родственных связей с влиятельным и уважаемым Аднан-беем. Она считала, что выгода стоит у зятя на первом месте и ради нее он может поступиться очень многим.

Решив, что она может сделать его себе союзником в этом вопросе, она подумала о сестре. «Бедняжка Пейкер! Она в лице изменилась, когда услышала имя Аднан-бея. Вот вам пожалуйста еще одна, кто захочет помешать этому браку… На этот раз она будет на стороне матери, но…»

Бихтер не видела необходимости заканчивать эту фразу даже в мыслях, она встала и посмотрела из окна в крошечный сад. Сейчас глядя с высоты, куда ее занесло воображение, на садик, который всегда с большим старанием старались содержать ухоженным, в ее глазах было пренебрежение, с которым смотрят на тех, кто ниже себя.

Она увидела всю свою двадцатидвухлетнюю жизнь в одном мгновении: дни, которые проходили в этом уголке, в их бедном домике всегда однообразно, повинуясь одному и тому же порядку. Все развлечения, все прогулки, даже платья, которые она шила и носила с удовольствием, самые лучшие воспоминания ее двадцатидвухлетней жизни вдруг показались ей примитивным и ничтожными.

Потом она подумала о себе. Она представила свое лицо, волосы, фигуру, свой изящный красивый облик, вспомнила взгляды, полные страсти и благоговения, которые бросали на нее, когда она шла мимо; томно прищурившись, она улыбнулась этому образу. Бихтер перечислила все достоинства, которые прилагались к ее безусловной красоте.

Несмотря на пренебрежение и нерадивость Фирдевс-ханым, этой женщины, которой было неведомо, что такое материнская забота, Бихтер научилась всему понемногу: со свойственной этой семье врожденной хваткостью ума, перелистывая журналы, она освоила турецкий в той степени, что могла читать рассказы, знала французский настолько, что могла торговаться в магазинах в Бейоглу, от девушек-служанок, которых они всегда брали из Тарабьи[25], выучила греческий, играла на фортепиано вальсы, романсы, кадрили, пела довольно хорошо и с чувством и даже могла неплохо аккомпанировать себе на уде[26], на котором научилась играть практически самостоятельно.

С таким количеством достоинств и добродетелей она вполне могла рассчитывать на лучшую партию, чем Нихат-бей, но образ жизни ее матери, сомнительная слава ее семьи возвышались непреодолимой преградой на ее пути. Они не оставляли ей возможности надеяться на осуществление ее честолюбивых мечтаний, и в сердце питала по отношению к своей семье глубокую неприязнь. Ох, теперь она отомстит им за все!

Она приняла окончательное решение, и никакая сила не заставит ее отказаться от этого решения.

Она прошлась по комнате, проходя мимо зеркала, улыбнулась своему отражению и увидела там уже не бедняжку Бихтер, которой грозило остаться без мужа, а супругу Аднан-бея, она поприветствовала ее и поздравила. Погруженная в свои мысли, она снова подошла к окну: веточка плюща, словно улыбаясь ей, проникла сквозь планки ставень; она оторвала от него тоненький росток, прикусила его мелкими, белоснежными, как жемчуг, зубками. Из комнаты, погрузившейся в темноту, она задумчиво, слегка прищурив глаза, посмотрела на цветы и лужайку в саду; теперь сад выглядел совсем иначе, теперь здесь были ее мечты, они сияли и переливались разноцветными красками.

Она видела перед собой не сад, а груды прекраснейших тканей с рассыпанными по ним драгоценными камнями. Словно радуга распалась на части, пролилась потоками зеленых, синих, желтых, алых шелков и рассыпалась в лучах солнца яркими брызгами изумрудов, рубинов, алмазов, бирюзы.

Вот, вот то, что она безумно любила и не могла себе позволить, они зовут ее призывным взглядом и ждут, готовые покорно выполнить любой ее каприз.

Ах! Эта нищая, убогая жизнь, которая научила ее с фальшивым смирением скрывать боль и тоску по всем тем вещам, которые она не могла себе позволить, вынуждая искать изысканность в простоте. Как ей надоела эта жизнь, как она устала закрывать глаза, чтобы не видеть всего этого. Каждый раз, когда шли в магазин, они, укоряя в безвкусии дорогие драгоценности или богатую ткань, отталкивали их резким движением руки. Да, отталкивали, но в душе Бихтер каждый раз что-то рвалось. И теперь, когда перед ее взором сверкающим потоком проносились мечты, она вспоминала, как они с матерью и сестрой останавливались перед витринами магазинов. Они надолго замирали в ошеломленном молчании то перед одной, то перед другой витриной и, не признаваясь друг другу, мысленно примеряли на себя желанные украшения.

Вот это ожерелье Бихтер надевала на шею, бриллиантовый браслет на руку, придумывала, как лучше украсить волосы заколкой в виде малюсенького воробья, который держал в клювике огромную, как горох, жемчужину; всего на пять минут она поддавалась этим опьяняющим мечтам, но, отойдя от витрины, ей хотелось сорвать гремящие на запястье дешевые серебряные браслеты и тонкие золотые цепочки.

Когда она думала о том, что теперь все это будет ей доступно, убожество их жизни представало перед ней с еще с большей ясностью и отчетливостью: словно в воображении она уносилась ввысь, подальше от реальной жизни, и, глядя с высоты, степень их падения становилась еще очевиднее. Сегодня она смотрела на действительность так, словно ее глаза уже привыкли к роскоши.

Одежда на ней, вещи, которые ее окружали, кричали о бедности и давили на нее, наводя тоску. Эти стулья, прикрытые вязаными салфетками, чтобы скрыть изношенность ткани, старый потрескавшийся ореховый шкаф, железная кровать со стертой позолотой, ветхие занавески, свисающие с окон уныло и обессиленно, она смотрела на эти вещи, которые были изготовлены в свое время с искусным мастерством, но теперь уже отслужили свое, как на реликвии из мира бедности, которые следовало выбросить раз и навсегда. Вдруг рядом с этим бедным миром раскрыли свои двери залитые ярким светом коридоры и комнаты роскошного, сверкающего золотом особняка.

В них она расставит вещи, которые ей всегда нравились и которые она не могла себе купить. Она вспоминала все те статуэтки, вазы, картины, керамику, тысячу всевозможных красивых вещей, она расставит их по комнатам, завесит ими стены, украсит дом множеством предметов, которыми будет без устали любоваться. Вот что значит выйти замуж за Аднан-бея – возможность все это сделать. Она клялась: никто – ни мать, ни сестра, никто в мире не сможет помешать ей осуществить свои мечты.

В дверь постучали. Голос Катины возвестил:

– Стол накрыт!

Бихтер открыла дверь, и первое, что она увидела, – сияющая улыбка на юном, радостном лице Катины.

– Почему ты улыбаешься? – спросила она.

– Ох, неужели я не понимаю? Если бы вы только знали, как я рада, госпожа! – Сверкая сияющими черными глазенками, Катина с надеждой посмотрела на Бихтер:

– Вы же возьмете меня с собой, правда?

Бихтер не ответила, из уст молодой девушки прозвучало подтверждение тому, что это событие повод для радости, и это добавило ей решимости. Эти наивные слова были надежным свидетельством того, как будет воспринят этот брак в обществе.

За столом Фирдевс-ханым говорила о чем угодно, но только не о предложении Аднан-бея, она хотела вовлечь в разговор о всякой всячине Бихтер, словно бы хотела наладить с ней мир, который предотвратит грядущую ссору. Она обсуждала наряды, которые они видели в Календере, серых лошадей, запряженных в экипаж, ехавший в сторону Йеникей, смеялась над господином, у которого из кармана пиджака высовывался красный шелковый платок и который свистел и, размахивая тростью, отбивал такт, когда играла музыка. Бихтер хмурилась и не отрывала глаз от тарелки, она понимала, с какой целью болтает мать. Она почувствовала, что предстоящая схватка с матерью впервые будет столь серьезной и жесткой.

Вдруг она подняла глаза и поймала взгляд зятя.

Бихтер не смогла сблизиться с этим человеком, им так и не удалось преодолеть натянутость в отношениях, которая мешала им стать братом и сестрой. Временами он вызывал у нее непроизвольный животный страх, в этой антипатии было нечто похожее на физическое отвращение. Иногда, когда она встречалась с ним глазами, она не выдерживала и чувствовала необходимость отвести взор, в то время как обычно умела взглядом поставить на место назойливых незнакомцев, глазеющих на нее на улице.

Этим вечером, когда их глаза встретились, Бихтер не отвернулась, она посмотрела на зятя настойчиво, проверяя его готовность сотрудничать. В его глазах она увидела согласие и безусловное повиновение: так, лишь обменявшись взглядами, они заключили договор.

Нихат-бей, разрезая и разворачивая газеты, которые вот уже два дня ждали своего часа, поинтересовался у Фирдевс-ханым:

– Вы не придали значения предложению Аднан-бея?

Фирдевс-ханым сначала будто не расслышала:

– Катина, возьми-ка графин…

Потом посмотрела на зятя:

– К этому нельзя относится серьезно. Во-первых, слишком большая разница в возрасте, потом дети…

Пока Фирдевс-ханым говорила, Пейкер сверлила мужа грозным взглядом, предостерегая, чтобы он не продолжал эту тему. Ужин закончился тяжелым молчанием.

У Фирдевс-ханым было обыкновение: в жаркие вечера после ужина она выходила на галерею и здесь, лежа на шезлонге, слушала бесконечный плеск морских волн.

Нихат-бей просматривал позавчерашние газеты, Пейкер предпочитая воздержаться и промолчать, чем затевать нежелательный разговор, свернулась калачиком в кресле под лампой с желтым абажуром и, полуприкрыв глаза, погрузилась в раздумья.

Бихтер немного прошлась. Потом под каким-то предлогом удалилась в свою комнату и сновавернулась, этим вечером ей не сиделось на месте.

Ей было необходимо сделать то, что она задумала, сейчас, немедленно, это нужно было сделать срочно, не откладывая, не дожидаясь более подходящего момента. Через открытую дверь, ведущую на галерею, залетал свежий ветерок, надувая тюлевые занавески. Каждый раз, когда занавески вздымались, она видела белый силуэт матери, лежащей на шезлонге, и отворачивалась, чтобы не пойти тотчас же на балкон.

Она хотела полистать старые журналы, лежащие на столе, посмотреть картинки, но они расплывались у нее перед глазами, в голове настойчиво звучал вопрос: «Почему не сейчас, почему потом? Если сегодня вечером этот вопрос не будет решен, ты до утра не уснешь». Страх предстоящего разговора с матерью становился все сильнее, сердце у нее колотилось.

Она хорошо знала: сегодня вечером она выскажет матери столь неприятные вещи, какие раньше между ними не произносились. Вдруг она упрекнула себя в том, что слишком малодушна; она миновала дремавшую Пейкер, и зятя, воздвигшего стену из газеты, легкими шагами прошла в другой конец гостиной и просунула голову сквозь тюлевые занавески:

– Я посижу с вами, мама.

Легкий ветерок пробегал по поверхности моря, затейливо удлиняя ложащиеся на плотную черную массу тени пароходов и лодок, сонно покачивающихся на темной воде под ленивыми ударами волн.

Бихтер села у ног матери на раскладную скамеечку; казалось, ей хотелось быть поближе к матери, как маленькому ребенку, который хочет, чтобы его приласкали; она подложила локоть под голову и опустила голову на колени матери, ее волосы раскинулись черной волной, она смотрела на небо, на одинокие звезды, которые обиженно и печально светились в этой темноте, заставляя трепетать ее влажные ресницы и навевая мысли о сиротстве.

Бихтер проводила взглядом сердитый полет напуганной ночной птицы. Мать как будто бы спала, она не произносила ни слова, словно не знала о присутствии дочери. Бихтер приподняла голову, она хотела в темноте разглядеть глаза матери.

Мать и дочь, освещенные лишь светом, который еле-еле сочился сквозь тюлевые занавески из комнаты на галерею, посмотрели друг на друга. Бихтер улыбалась, негромко, голосом нежным, как ветерок, который легонько ворошил ее волосы, она спросила:

– Мама, почему вы считаете предложение Аднан-бея несерьезным?

Фирдевс-ханым, несомненно, ожидала этого вопроса, не меняя позы, она тихо ответила:

– Думаю, я уже объяснила это.

Бихтер, все так же улыбаясь, пожала плечами:

– Да, но причины, которые вы перечислили, настолько незначительны… Не знаю, разве их достаточно для того, чтобы вы не давали согласия на этот брак?

Фирдевс-ханым медленно приподнялась, теперь губы обеих были крепко сжаты, словно они хотели сдержать глубокое волнение в голосе, чтобы не выдать бушующие в них чувства. Бихтер подняла голову, убрала руку с колен матери.

– Вижу, ты весьма расположена к этому браку, Бихтер!

Бихтер ответила спокойно, стараясь оттянуть как можно дольше момент спора, который неминуемо должен был разразиться:

– Да, потому что уже не осталось надежды на лучшую партию. Вы хорошо помните, что старшей дочери с трудом нашли Нихат-бея. И мне неизвестно, что до сегодняшнего дня кто-то просил бы моей руки.

– Ты меня удивляешь, Бихтер! Если бы ты сказала мне, что так спешишь выйти замуж… – возразила Фирдевс-ханым.

Хотя Бихтер и была исполнена благих намерений провести разговор спокойно, она, по своей природе готовая вспыхнуть по любому поводу, не сдержалась:

– Ох, здесь нечему удивляться, девушке двадцать два года, впервые ей делают предложение руки и сердца, которое можно было бы принять, и если она наконец выражает свое мнение, я думаю, это вовсе не значит, что она спешит. Признайтесь, причины, которые вы приводите, чтобы отклонить предложение Аднана-бея, может, для другой девушки и были бы и важны. Но для девушки, у которой не осталось надежды найти мужа, кто знает по какой причине, но не потому что проблема в ней самой…

Голос Бихтер вибрировал от волнения. Гудок грузового парохода, плывущего в Черное море, разрезая спокойные воды залива, заглушил ее последние слова. Фирдевс-ханым встала в полный рост, теперь мать и дочь стояли в темноте, лицом к лицу, дыхание к дыханию, изучая друг друга, как два врага, прежде чем броситься и задушить друг друга. Фирдевс-ханым спросила:

– С каких это пор девушки стали бесцеремонно указывать матерям, за кого их выдавать замуж?!

Бихтер, которая пять минут назад ластилась как кошечка, пряча свои острые коготки в мягких лапках, теперь выпустила их и тотчас ответила:

– С тех пор, как матери по непонятным причинам начали чинить им препятствия и не давать выходить замуж.

– Бихтер! Ты не умеешь выбирать выражения! Как ты разговариваешь с матерью! Я думала, я лучше тебя воспитала.

Теперь уже никакая сила не могла помешать спору перейти в открытую схватку.

Их голоса становились все громче, вот-вот готова была разразиться буря, и те, кто сидел в комнате – Нихат-бей и Пейкер могли бы это услышать. Бихтер подошла еще ближе, и, касаясь дыханием, лица матери, ответила:

– Правильнее приписать это не недостатку воспитания, а в значительной степени тому, что вы не проявляли любовь и уважение к дочерям. Сожалею, но я вынуждена в первый раз сказать, вероятно, то, что вы никогда не забудете, но это ваша вина. Прежде чем осуждать свою дочь, советую вам взглянуть на себя. Знаете, почему вы на самом деле отказываете Аднану-бею? Вы скажете: из-за детей и возраста. Разве Нихат-бею тоже было пятьдесят лет? У него тоже были дети? Между тем так, как вы сегодня поступаете со мной, тогда вы поступали с Пейкер. В конце концов вы сдались, на этот раз вы снова сдадитесь, но это поражение для вас будет более горьким, потому что…

Фирдевс-ханым, задыхаясь от ярости, спросила:

– Почему же?

Теперь Бихтер продолжала, наслаждаясь муками стоящей напротив нее матери, с ужасной бесчеловечностью, поворачивая нож в ране, до крови:

– Потому… Вам угодно услышать? Потому, что я знаю в этом доме одну женщину… вот если бы Аднан-бей посватался к ней…

Весь с таким трудом сдерживаемый гнев Фирдевс-ханым вырвался наружу; не позволяя Бихтер закончить предложение, она влепила ей пощечину.

Бихтер в бешенстве схватила мать за руки и, удерживая их, прошипела:

– Да, если бы он посватался к ней, она бы бегом побежала, голову бы потеряла от радости.

Фирдевс-ханым обессиленно опустилась на шезлонг. После того, как она выплеснула свой гнев, последние силы оставили ее и слабость, детская беспомощность навалилась на нее; вот уже некоторое время расшатавшиеся нервы подводили Фирдевс-ханым, и она выходила побежденной практически из каждого спора. Слезы, хлынувшие из глаз, помешали ей говорить. Женщина, выслушавшая этой ночью из уст дочери приговор за все, что она творила в жизни, рыдала, изливая свою печаль в темноту ночи, и бледные звезды на небе взирали на нее с осуждением.

Бихтер не хотела такого результата, не думала, не предполагала, что разговор, который она затеяла в надежде завершить его парочкой поцелуев, закончится слезами; она застыла, не в силах отвести взгляд от света красного фонаря, который извивался и вытягивался, как змея.

Она была уверена, что добьется своего, слезы матери были доказательством победы, но из-за них ей самой хотелось плакать, и она боялась, что разрыдается, если скажет хоть слово. Кусая губы, она слушала судорожные всхлипы матери под шум волн, которые наносили маленькие оплеухи берегу. Мать и дочь – эти два существа, не испытывавших в своих сердцах любви и уважения к друг другу, которые обычно связывают родителей и детей, замерли в тяжелом холодном молчании, словно два врага по разные стороны гроба на траурной церемонии.

Между ними что-то сломалось, но замужество Бихтер состоялось.

Этой ночью Бихтер вошла в свою комнату, торжествуя победу. Ей хотелось как можно скорее остаться наедине со своими мечтами, которые, как она теперь уже не сомневалась, должны были осуществиться. Она быстро разделась, срывая с себя одежду, будто хотела ее разорвать, в одной рубашке, сползающей с плеч, подошла к окну, опустила его и закрыла ставни. Зажгла масляную лампу, потушила свечу, сев на край кровати, стянула чулки и отбросила их; она легла на кровать и, чтобы отгородиться от всего, остаться наедине со своей мечтой, опустила полог кровати.

Дрожащий свет масляной лампы будто бы боролся с сокровенными тайнами комнаты; тени от флаконов на столе раздувались, непропорционально вытягивались, ложились на пол. Бихтер лежала под тюлевым пологом, защищающим ее мечты от действительности, в тишине комнаты витало дыхание сна. Из-под полога – как птенчик белого голубя, высунувшийся из гнезда, чтобы увидеть на горизонте лучик солнца, – выглядывала лишь пухлая ножка, покачиваясь с нервным нетерпением в кокетливой, игривой манере, словно заманивая в эту страстную постель волшебные грезы и сновидения. «Да, – говорила она, – сюда, сюда, роскошные ялы, белые гички, ялики из красного дерева, экипажи, ткани, драгоценности, все эти прекрасные вещи, все эти золоченые мечты… Вы все, идите сюда, скорее сюда».

Глава 2

Когда Аднан-бей вышел из светло-желтой ялы и сел в ялик из красного дерева, в душе он испытывал большое облегчение. Этот визит, в правильности которого он мучительно сомневался и на который не мог решиться вот уже несколько месяцев, был наконец совершен, и с его души словно свалился огромный камень; однако когда он остался один на один с собой в лодке, к ощущению легкости примешалось беспокойство. Сегодня вопреки обыкновению он был один в ялике, Нихаль и Бюлент его не сопровождали, но на местах, где они обычно сидели, ощущалось их незримое присутствие, он словно видел их невинные смущенные лица, слышал их робкие, нерешительные голоса:

– Папочка, где вы были? Что вы сделали?

Действительно, что он сделал? Сейчас, любуясь издалека горными вершинами на противоположном берегу, радовавшими глаз зеленью в последних лучах вечернего солнца, он задавал себе этот же вопрос. На минуту в душе снова проснулись сомнения и страхи, которые терзали его вот уже несколько месяцев, до того, как он решился на этот шаг. В мыслях он воссоздавал всю историю, этапы, мельчайшие подробности этой душевной борьбы. В эту минуту больше, чем когда-либо, он чувствовал необходимость оправдать себя перед своей совестью. И тоненький голосок сомнений снова отступил под натиском многочисленных причин и доводов, убедительно доказывающих его право на осуществление своих желаний.

Действительно, сколько так может продолжаться? Вот уже четыре года он посвящал всю свою жизнь детям, он заменил им мать, чтобы, насколько это возможно, не дать их маленьким неокрепшим душам почувствовать сиротство. Но сейчас он уже не видел разумного смысла в дальнейшем самопожертвовании. Собственно говоря, Бюлент отправится в школу, Нихаль через несколько лет выйдет замуж. Постепенно связь между ними начнет ослабевать, и наконец, как и между любыми отцом и детьми, между ними образуется пропасть, – и эта пропасть будет даже больше, чем сегодняшняя искренняя привязанность. Тогда он останется у этой пропасти один, не в состоянии отогреть покинутое сердце несколькими улыбками, которые как милостыню будут подавать ему дети, заглядывающие к нему время от времени, чтобы утешить его в одиночестве, снежинки этого одиночества прикроют плотным саваном его самопожертвование, не принесшее плодов.

Да разве вся его жизнь не есть сплошное самопожертвование? Стремясь найти побольше убедительных доводов, он отрекался от всех романтических воспоминаний, связанных с его любимой женой, словно вырывал цветы из могилы этой несчастной, чтобы устелить ими воображаемую колыбель своей второй страсти.

До тридцати лет он вел сравнительно невинную жизнь, жена стала самой большой его любовью. Сейчас, когда он об этом думал, все шестнадцать лет брака вспоминались ему бесконечной голой пустыней, на которой не смогла расцвести даже неприхотливая полевая ромашка. В памяти остались только нескончаемые болезни супруги. Он боролся с этими болезнями, годами пытаясь спасти мать своих детей, пока ожидаемый результат не свел на нет все его старания и не оставил его детей сиротами. Потраченные тогда усилия требовали справедливой награды. Он имел право получить компенсацию за выполненный в то время долг. Но в сердце он не мог унять сильное волнение, он не мог решить, как ему убедить в важности этих доводов Нихаль и Бюлента. Ему хотелось, чтобы доводы, которыми он оправдывал себя перед своей совестью, оправдали бы его и перед детьми.

Он отвел взгляд от холмов. Они приближались к Календеру; он подумал, что сможет их встретить, встретить Бихтер. Он слегка повернул руль. И вот он заметил вдалеке белую лодку, он еще приналег на руль и вычертил небольшой вираж. Лодки прошли так близко друг к другу, что чуть не соприкоснулись.

Аднан-бей говорил себе: «Сейчас, через десять минут, они все узнают». Он был уверен, что Бихтер примет его предложение, он, собственно, прочел это совершенно ясно в глазах девушки, ему даже показалось, что он заметил в ее взгляде упрек в том, что он так долго тянет. Он повторял как рефрен: «Да, сейчас, через десять минут…»

Он снова подумал о Нихаль и Бюленте. Он обязательно это сделает, когда приедет домой. Сегодня он собирался подготовить детей; ему хотелось поскорее унять душевную тревогу, которая мешала ему почувствовать себя полностью счастливым.

Ялик из красного дерева беззаботно мчался по морю, разрезая волны, а его беспокойство все возрастало. Он все еще не знал, как лучше сказать детям, в голову приходили разные варианты, но он не мог остановиться ни на одном из них. То он думал о Шакире-ханым – служанке, которая вошла в его дом в качестве рабыни его супруги и которая вслед за рождением Нихаль была отпущена на волю, но осталась в доме в качестве члена семьи[27], то говорил себе: «Нет, лучше воспользоваться посредничеством гувернантки». Когда лодка причалила и подбежал ожидающий его перед дверью маленький абиссинец[28] Бешир, Аднан-бей первым делом спросил:

– Дети не вернулись?

Узнав, что не вернулись, он повеселел: с одной стороны, ему хотелось увидеть детей, с другой – он оттягивал момент встречи с ними. Сегодня, чтобы иметь возможность поехать одному, он отправил детей вместе с их гувернанткой в парк в Бебеке[29].

Он переоделся, надел брюки из тонкой саржи и белую хлопковую рубашку, которые носил дома, поискал пиджак из черной альпаки, раздраженно отодвинул дверцу зеркального шкафа, посмотрел на вешалку в углу комнаты, но пиджака нигде не было. Он нажал на звонок и стал отчитывать Несрин:

– Везде беспорядок! Никто не следит за моими вещами. Я уже целый час не могу найти свой пиджак!

Рукав черного пиджака свисал с банкетки. Аднан-бей забросал его вещами, которые только что снял. Несрин подошла и вытащила пиджак из-под набросанных вещей.

– Видите? Вы оставили его на банкетке, вы сами никогда ничего не кладете на место.

В последнее время он взял за привычку постоянно ворчать на то, что слуги пренебрегают своими обязанностями, что все пущено на самотек, что когда в доме нет хозяйки, как ни следи, но совершенно невозможно объяснить слугам, чего ты от них хочешь. Когда Несрин выходила из комнаты, он спросил:

– Дети не вернулись?

Спустившись из спальни в холл, он некоторое время смотрел в окно на море, ему хотелось, чтобы все уже было позади. Потом он пошел в свою комнату, в кабинет, решив чем-то себя занять. Его главным увлечением была резьба по дереву. Все свободное время он проводил вырезая ножи для разрезания бумаги, чернильницы, коробочки для спичек, украшая их поверхность рельефной резьбой… Вот уже который день он трудился над небольшим медальоном с профилем Нихаль. Ему захотелось подержать его в руках, продолжить работу, но все валилось из рук. Он снова нажал на звонок, в комнату вошла Несрин:

– Нихаль и Бюлент еще не вернулись?

Несрин, на этот раз ответила, улыбаясь:

– Не вернулись, эфендим[30], но должны вот-вот прийти.

Когда девушка вышла, Аднан-бея охватил страх. Да, сейчас они придут. И тогда?.. Что тогда?

Больше всего его волновала Нихаль. Пока он измышлял уважительные причины в стремлении победить свои сомнения, его преследовал страх, который он никак не мог унять, страх за Нихаль. Он волновался, потому что не знал, как его женитьбу воспримет Нихаль. Он был уверен, что его дочь, нежная, хрупкая как цветок, выращенный в тепличных условиях, не останется безразличной к тому, что другая женщина встанет между ней и ее отцом. Когда Нихаль потеряла мать, она была еще совсем ребенком и в то время не прочувствовала в полную силу всю боль потери, но он хорошо видел, что по мере того, как взрослела и умнела, она все чаще ощущала себя сиротой. Когда она, улыбаясь, смотрела на отца, у нее был такой взгляд, что, казалось, в глубине глаз прячутся слезы по умершей матери, которую она не успела узнать и полюбить, лица которой даже не помнила. А сейчас у нее хотят отнять и отца, отца, который стал ей второй матерью. Ох, какую же страшную рану нанесет сердцу Нихаль эта вторая потеря. Каждый раз когда он думал об этом, его сердце обливалось кровью. Однако изменить уже ничего нельзя, мало того, он считал, что Нихаль придется смириться.

Аднан-бей сидел, вытянув ноги, в кожаном полукресле рядом со своим рабочим столом в полумраке, создаваемом коричневыми шторами, он думал, и перед его глазами проносились отрывочными картинами воспоминания о том, как они жили с Нихаль. Сначала он вспомнил, как в первые дни после смерти матери она капризничала, часами плакала по пустякам. Тогда кроме отца ее никто не мог успокоить. У нее было нервное расстройство, приступы наступали с неравными промежутками и часами терзали ее худенькое тельце, лишая сил. Он думал о тревожных ночах, когда случались эти приступы и как он в тот печальный период дежурил у ее кровати.

Однажды ночью его разбудил испуганный голосок – кто знает, от какого кошмарного сна проснулась Нихаль. «Папа, папа», – позвала она. Он встал с кровати, подошел к ней и спросил: «Что такое, доченька?» Увидев, что отец рядом, она успокоилась, улыбнулась и впервые после смерти матери стала его расспрашивать: «А завтра она придет?» Так, не называя имени, не поясняя, о ком идет речь, она говорила о матери. «Нет, детка». Если раньше ей было достаточно такого ответа, то теперь она продолжала расспросы, которые были, видимо продолжением сна. «Она очень далеко уехала? Оттуда трудно приехать, папа?» Он не ответил, только утвердительно кивнул. Со свойственной детям настойчивостью она непременно хотела услышать ответ: «Тогда мы можем поехать к ней, ведь так? Смотри, она совсем не приезжает, совсем-совсем, даже на один денек».

В дрожащем сумеречном свете масляной лампы она выпростала тонкие голые ручки из-под одеяла, притянула его голову и, прижав губы к его уху, словно делилась с ним важной тайной, легким, как дыхание птички, голосом спросила: «Или она умерла?» Она впервые произнесла эту страшную правду. Затем нежными пальчиками вытерла слезы, навернувшиеся на глазах отца, и добавила: «Только вы не умирайте, папа. Вы ведь не умрете?»

Он утешил ребенка, уложил в кровать, укрыл одеялом и долго сидел около нее молча, ожидая, когда она уснет. В ту ночь она несколько раз всхлипывала во сне.

Некоторое время по ночам он не отходил от нее, они засыпали вместе. Даже сейчас Нихаль и Бюлент спали в соседней комнате, дверь в которую всегда держали приоткрытой. За ней находилась комната гувернантки – старушки мадемуазель де Куртон. Одиночество так сблизило отца и дочь, что они получали удовольствие только от общения друг с другом. Они вместе гуляли, вместе проводили вечерние часы. Гувернантка больше занималась Бюлентом, чем Нихаль. По вечерам Нихаль с нетерпением ждала, когда Бюлент попросится спать и мадемуазель де Куртон уведет его, она получала удивительное наслаждение от времени, проведенного рядом с отцом, словно это доверительное общение наполняло счастьем все необитаемые уголки ее души.

Аднан-бей смотрел на свою комнату, на вещи, которые были немыми свидетелями часов, проведенных вместе с дочерью. Вот на противоположной стене библиотека, полная серьезных, важных книг, – высокий, во всю стену, застекленный шкаф из резного орехового дерева; поодаль, напротив двери – некогда собранная богатая коллекция искусных образчиков каллиграфии – расположенные в художественном беспорядке, приятном глазу, они покрывают всю стену. На другой стороне наиболее искусные поделки – плоды его последнего увлечения: шкатулки, украшенные резьбой, рамки для фотографий, ящички для носовых платков, среди них веера, перехваченные лентами, и прямо посредине голова старика, вырезанная из огромного корня дерева. Они словно вопрошающе смотрели на него.

Он долго разглядывал резные изделия на стене. Все они были результатом его труда, все они были сделаны здесь за столом под лампой с зеленым абажуром в присутствии Нихаль в атмосфере любви и нежности.

Аднан-бей взял со стола медальон с изображением Нихаль в профиль, над которым сейчас работал. Он был еще не завершен, еще не определились черты осунувшегося болезненного бледного лица, не было волнистых волос, обрамлявших его рамкой из шелка. Но когда он смотрел на ее лицо, среди этих неопределившихся черт он видел с полной определенностью лицо страдалицы, при виде которого наворачиваются слезы на глаза.

Ах, Нихаль, ее бледное печальное лицо, которое, казалось, сетует на жизнь, притворное веселье легкого румянца на этой бледности, лицо, трепещущее, как хрупкая роза, которая вот-вот завянет. Эти глаза, улыбающиеся, но в глубине которых стенает больная душа, которые, когда она болела, старались обмануть искусственной улыбкой, как будто она притворялась счастливой. Он видел это со всей очевидностью. Он вспоминал болезни дочери, ее нервные припадки, головные боли, начинающиеся с затылка и длящиеся неделями.

Вдруг ему показалось, что Нихаль смотрит на него и плачет. На минуту он подумал: вот бы сегодняшнего дня не было. Да, сегодняшний день нужно было стереть из жизни, он должен был пройти, как и все остальные дни, в будничней суете, он не должен был поддаваться своим желаниям. Но предложение сделано, и ничего уже нельзя изменить. Ему не приходило в голову передумать, пойти на попятную. За этим страдающим, болезненным лицом ему мерещилось другое лицо, с огромными глазами, с густыми черными волосами, изогнутыми бровями, оно призывно улыбалось ему, манило томным взглядом, сводило с ума молодостью и красотой.

Несрин выглянула из-за двери и сообщила:

– Приехали, эфендим.

Из-за спины Несрин послышался голос Нихаль:

– Папа, вы вернулись раньше нас?

Нихаль вбежала в комнату, в голубом платье без пояса, которое на ее хрупкой фигурке казалось не по возрасту длинным; тонкими чертами меланхоличного лица она напоминала изящного козленка; она взяла отца за руки и приподнялась на цыпочки, подставляя ему лоб для поцелуя: – Вы отослали нас от себя, а сами сбежали, да? Куда же вы ездили, папа? Почему не захотели сказать нам, что куда-то поедете? Мы только сейчас от Бешира узнали. О-о, мой маленький Бешир, он мне всегда все рассказывает.

Отец слушал, улыбаясь, а она со свойственной непоседливым детям привычкой каждое свое слово сопровождала движением – то дотронется до чего-нибудь на столе, то коснется подола платья.

– А нам было так весело! Если бы вы видели, мадемуазель сегодня была неподражаема. Она рассказывала Бюленту историю про нищего, которого знала в детстве. Так смешно! Так смешно! Он был такой старый, и большой кусок хлеба…

Рассказывая, Нихаль всплескивала худенькими ручками, настолько тонкими, что, казалось, через них просвечивает солнце. Поднеся ладони ко рту с бледными губами, она изобразила, как заглатывает огромный кусок хлеба.

– Вот так! Видели бы вы, как показывала мадемуазель… Вы же знаете Бюлента, его смех звенел на весь сад, как колокольчик; все оборачивались на нас. Давайте попросим мадемуазель, пусть она за ужином покажет, папа.

Она опустилась на ковер у коленей отца и рассказывала с самыми мельчайшими подробностями, как они гуляли в саду в Бебеке, как порхающая бабочка, перелетая с одной мысли на другую. Потом, вдруг прервав рассказ, серьезно спросила:

– Куда вы ездили, папа? Расскажите-ка, куда это вы тайком от нас ездили?

Он не задумываясь ответил:

– Никуда.

Как только он солгал, ему вдруг стало так стыдно, что он покраснел и попытался исправить положение:

– В Календер.

Нихаль с проницательностью, столь развитой у нервных детей, сразу почувствовала ложь:

– Нет, папа. Вот, вот вы покраснели, значит, хотите от нас что-то скрыть.

Она встала, притворяясь обиженной, наклонила голову и надула губки, и так, исподлобья, смотрела на отца. Он почувствовал, что ему необходимо тотчас, без подготовки, без всяких опасений, все рассказать этому ребенку, этому спустившемуся с небес ангелу, очистить свою совесть, выложить правду, что тяжким грузом лежала у него на сердце.

Он взял Нихаль за запястье; притянул к себе тоненькую, словно веточка, девочку, настолько хрупкую, что трудно было даже предположить, что из нее когда-нибудь разовьется женщина, пропустил пальцы сквозь светлые шелковые волосы, напоминающие облако. Еще секунду назад весело щебечущая девочка с болезненной нервной напряженностью, чуткая, как птица, которая вдруг почувствовала опасность, витающую над тишиной гнезда, с волнением на лице ждала ответа.

И тогда он спросил:

– Нихаль, ты же любишь меня? Очень, очень любишь, правда?

Со свойственным детям ожиданием подвоха она не хотела отвечать, пока не поймет суть вопроса. Отец продолжал:

– Нихаль, я вот что придумал для тебя. – Когда он говорил это, его сердце сжималось. – Но дай мне слово, поклянись, что не будешь возражать и согласишься. Ради меня, потому что ты любишь меня.

Он не мог закончить предложение – заметил в своем голосе такую фальшь, что его бросило в холодный пот. Он замолчал, чувствуя себя преступником, которому предстоит признаться в совершенном убийстве. Нихаль тихонько отобрала у него руку и отошла на шаг от отца. Молча, бледная, с застывшим на губах вопросом, она настороженно смотрела на отца. Она не задала этот вопрос вслух. Почему? Неизвестно. Не пытаясь извлечь смысл из слов отца, она почувствовала, что в эту минуту ее папа, человек, которого она любила больше всех в мире, впервые хочет ее обмануть не по пустяковой причине, как это бывало, – в шутку, нет, эта ложь была настоящей страшной ложью, которая сейчас, прямо здесь сломает всю ее жизнь.

В комнате было темно, они видели только тени друг друга. Между ними как будто пролетел холодный ночной ветер, от которого бросает в дрожь. Отец и дочь, не произнося ни слова, опасаясь сделать лишнее движение, смотрели друг на друга. Этот разговор, который, раз уж был начат, необходимо было продолжить, вдруг словно оборвался. Но нужно было как-то прервать это молчание. Сейчас Аднан-бей корил себя. Зачем он стал об этом говорить сегодня, когда еще ничего не решено, даже ответ еще не получен?

Вдруг послышался звонкий, как колокольчик, смех Бюлента, носившегося по холлу. Его кто-то догонял. Бюлент убегал, топот его маленьких ножек слышался то совсем рядом с комнатой, где разыгрывалась безмолвная трагедия, то отдаляясь и исчезая в далеких уголках комнаты. Чтобы хоть что-то сказать, Аднан-бей произнес:

– Кажется, Бехлюль снова гоняется за Бюлентом.

Нихаль ответила:

– Наверное. Пойду скажу, чтобы перестали. Ребенок и так устал, мы сегодня столько ходили.

Нихаль без сомнения искала причину поскорее уйти. Но разговор нельзя было прерывать на этом, остановиться сейчас, на этой точке, было еще опаснее; в этот момент Аднан-бей решил непременно все рассказать если не Нихаль, то кому-нибудь другому.

– Нихаль, передай, пожалуйста, мадемуазель, я хочу ее видеть.

Нихаль, растворившись белой тенью в темноте, тихонько вышла. Шум в гостиной продолжался. Бюлент так устал, что ему не хватало дыхания, даже чтобы смеяться, он убегал от Бехлюля, который делал вид, что никак не может его схватить, малыш прятался за креслами, в потайных уголках комнаты и с волнением наблюдал, как преследователь подкрадывается к нему. Когда же казалось, что соперник его вот-вот настигнет, он с воплем снова бросался наутек.

Нихаль, выйдя из комнаты, строго прикрикнула на Бюлента:

– Хватит, Бюлент, ты сейчас снова вспотеешь! Стыдно должно быть тому, кто тебя так загонял.

Это был прямой выпад против Бехлюля. Брат и сестра постоянно враждовали. Вот уже три дня Нихаль не разговаривала с Бехлюлем из-за ужасной ссоры, которая произошла по совершенно нелепой причине: Бехлюль раскритиковал шляпу мадемуазель де Куртон.

Увидев Нихаль, Бехлюль остановился, облизав языком светлые тонкие усики, с насмешкой искоса смотрел на нее. Нихаль, поймав мальчика за руку, повела его наверх. Бехлюль, почесав кончик носа, крикнул ей вслед:

– Передайте мои заверения в любви и искреннем почтении мадемуазель де Куртон!

Делая ударение на каждом слоге:

– И тем прекрасным цветам на ее чудесной шляпе…

Нихаль не ответила. Если в обычное время подобной насмешки было достаточно для начала многочасовых пререканий, то сейчас она только делано улыбнулась, что в переводе должно было означать, что она не собирается выполнять его просьбу. Она бегом поднималась по лестнице, крепко держа Бюлента за руку, чтобы он не вырвался. Бюлент настолько разошелся, что, не в силах удержать бьющую ключом энергию, подскакивал и перепрыгивал через ступеньки. Когда они достигли холла на втором этаже, он вырвался и весело помчался, как жеребенок, сорвавшийся с привязи.

Несрин зажигала свечи на люстре; чтобы дотянуться до них, она встала на скамеечку: «Осторожно, дорогой, а то врежешься в меня и я упаду», – предостерегала она, но Бюлент не обращал на нее внимания. Тут он увидел Бешира, который молча поднимался вслед за ними, бросился к нему и, едва доставая ему до пояса, обнял своими ручонками абиссинца, тонкое и стройное тело которого своим изяществом напоминало девичье. Глядя раскосыми глазками, так умиляющими Пейкер, на томное нежное лицо четырнадцатилетнего юноши, которое так и хотелось поцеловать, он умолял: «Ну давай! Давай поиграем в экипаж, давай сядем в экипаж, помнишь, как мы недавно играли». «Ну давай, Беширчик, ну пожалуйста», – заладил он, стараясь дотянуться, чтобы покрыть поцелуями лицо Бешира, который казалось уже стал поддаваться на уговоры. Бешир поднял голову к потолку, посмотрел на плафоны люстры, которую зажигала Несрин. Он растерянно искал взглядом Нихаль, поднявшуюся наверх, ожидая от нее указания, соглашаться ли ему. От нее ему было достаточно одного слова, небольшого знака, намека.

Бешир был счастлив во всем подчиняться Нихаль, выполнить любой ее приказ, в ее власти было разрешить ему дышать, быть счастливым, жить или умереть. Он смотрел на Нихаль так, словно расстилал свою несчастную покорную душу ей под ноги.

Вдруг Нихаль вспомнила: «Мадемуазель!» Несрин с фитилем в руке уже закончила зажигать свечи на верхнем этаже и, прежде чем спуститься вниз, говорила Бюленту, который поставил освободившуюся скамеечку перед Беширом: «Но, дорогой мой, эта скамеечка мне нужна, мне нужно зажечь еще люстру в холле внизу». На самом деле она специально замешкалась и улыбалась в предвкушении посмотреть на игру в экипаж. Нихаль прошла мимо, вошла в коридор, который вел из холла к спальным комнатам. Постучала в дверь третьей спальни.

Мадемуазель де Куртон каждый раз, возвращаясь с прогулки, переодевала детей, а затем закрывалась в своей комнате и оставалась там часами, чтобы раздеться, умыться, снова одеться. На это время вход в комнату старой девы для детей, да и для всех остальных был запрещен.

Нихаль прокричала из-за двери: «Мадемуазель, не могли бы вы спуститься к моему отцу? Он хотел вас видеть». Не дождавшись ответа, она тут же повернулась и ушла. Снова прошла в холл.

В холле Бюлент отправился на «прогулку в экипаже». Зрителей поприбавилось. Несрин держала фитиль и все еще ждала, когда освободится скамеечка. Дочь Шакире-ханым Джемиле, десятилетняя девочка, наблюдала за игрой завистливыми глазенками – ей тоже хотелось принять участие. Шайесте – после того как Шакире вышла замуж, она стала главной распорядительницей в доме, – поднялась наверх, чтобы поторопить Несрин. Время от времени она дергала Несрин: «Ну что ты стоишь? Внизу темно хоть выколи глаз, что скажет бейэфенди?» – но потом сама засмотрелась на игру.

Нихаль села. Бешир, который на секунду нерешительно приостановил игру, видя, что она не возражает, снова потянул скамеечку, на которой сидел Бюлент.

Мадемуазель де Куртон иногда привозила детей в Бейоглу, и они ходили по магазинам, где она позволяла им покупать то, что им захочется. Больше всего в этих прогулках Бюленту нравилось ездить в экипаже. Они зимой и летом почти безвыездно жили на ялы, и подобные поездки позволяли хоть и редко, но вырваться на свободу и становились для него настоящим праздником.

Сейчас вместе с Беширом они играли в такую прогулку в Бейоглу. Делая остановки около кресел, они заглядывали в воображаемые магазины и покупали всякую всячину.

– Извозчик! Вези нас в «Бон Марше»[31]! Ах, мы уже приехали? Да, приехали. Вот этот меч на витрине! Посмотрите-ка, сколько стоит этот меч? Пять лир? Нет, очень дорого! Двенадцать курушей… Заверните хорошенько! Готово? Какой он длинный! Он не уместится в экипаже!

Кто знает, сколь длинным был этот меч, он настолько вырос в воображении Бюлента, что тот не знал, как разместить в экипаже сверток, который он якобы держал в руках. Наконец, пристроив его в углу экипажа, он снова уверенно приказывал извозчику:

– А теперь в кондитерскую «Лебон»[32]! Извозчик, ты же знаешь, где кондитерская «Лебон»?

Экипаж двинулся. Джемиле наконец не выдержала и присоединилась к игре, толкая скамеечку сзади. Несрин потеряла надежду вернуть скамеечку. «Ну бог с тобой! Я так свои дела не закончу!» – сказала она и спустилась вниз. Шайесте покрикивала:

– Бешир, не беги так быстро! Уронишь ребенка!

Нихаль сидела молча, расслабившись и задумчиво глядя в одну точку и отстраненно слушала болтовню Бюлента. Бюлент же теперь разговаривал с хозяином кондитерской:

– Нет-нет, вы не поняли. Не та, а другая корзина, разве вы не видите? Вот эта с птичкой среди лент, на которой мешочек. Я беру ее для старшего брата. Вы же его знаете? Бехлюль-бей… Тот, что всегда приносит мне шоколад. Вы положили в коробку конфеты с начинкой? Да, еще положите десять абрикосов! Достаточно! Смотрите, чтобы не подавились!

Он сделал вид, что очень осторожно берет корзину из рук кондитера:

– Пусть здесь стоит, на коленях, – после снова отдал приказ кучеру:

– К Мосту[33]! Едем к Мосту! Мы уже все купили. Поскорее, а то опоздаем на паром, быстрее, быстрее… Что мы скажем папе, если не приедем вовремя?

Шайесте снова кричала Беширу:

– Сейчас в колонну врежетесь! Ну что ты делаешь, все время потакаешь ребенку!

Теперь Бюлент подражал мадемуазель де Куртон: схватившись руками за голову, он воскликнул по-французски:

– О, боже! Можно подумать, нас несет ураганом! – А затем переходя на турецкий, но на турецкий мадемуазель де Куртон, крикнул кучеру:

– Извозщык, стой, стой!

Бюлент так точно изображал манеры, поведение и волнение гувернантки, что даже губы Нихаль тронула улыбка. Вдруг она услышала над ухом голос мадемуазель:

– Нихаль, это вы стучали мне в дверь?

От неожиданности она подскочила, словно очнулась от глубокого сна, и на секунду в замешательстве ничего не могла сообразить. Потом вдруг вспомнила и, ощутив в сердце чувство надвигающейся беды, ответила:

– Я просила, чтобы вы спустились к отцу. Он хочет вас видеть.

Она как будто хотела еще что-то добавить, но, не найдя слов, отвела взгляд от лица мадемуазель де Куртон и села.

Когда старая дева спускалась вниз, Нихаль снова переключилась на Бюлента. Бюлент уже забыл, что велел извозчику ехать к Мосту. Теперь экипаж катился по проспекту Таксим[34].

– Ха, остановимся здесь! – говорил он. – Прогуляемся немного по саду[35].

Нихаль не отрывала глаз от экипажа Бюлента, но уже не слушала брата. Ей казалось, что в ее маленькой голове развалилась черная туча, и мир погрузился во мрак.

Этим вечером за столом все кроме Бехлюля молчали. Бюлент устал, ему захотелось спать раньше времени, он куксился. Бехлюль рассказывал вероятно что-то интересное… Рассказывая, он смеялся, и даже подшучивал над Беширом, стоящим за спиной Нихаль.

Нихаль не смотрела на него. В какой-то момент она почувствовала на себе взгляд и подняла глаза: отец, улыбаясь и делая вид, что слушает Бехлюля, смотрел на нее странным взглядом, в глубине которого таилось сострадание. От этого взгляда ей стало не по себе, она отвела глаза, но продолжала чувствовать на себе этот тяжелый взгляд.

– Доченька, ты опять не ешь мясо?

Каждый раз за столом повторялось одно и то же. Ее заставляли есть мясо. Аднан-бей постоянно настаивал на этом. Давясь куском, она ответила:

– Я ем, папа. – Кусок мяса у нее во рту превратился уже в огромный ком, и у нее не было сил проглотить его. Она подняла глаза и посмотрела на сидящую напротив мадемуазель де Куртон. Старая дева смотрела на нее задумчиво, и в ее взгляде было столько печали, что можно было подумать, случилась какая-то беда. Вдруг ей стало невыносимо грустно от этих тяжелых, сочувствующих взглядов отца и старой девы, которые словно оплакивали ее. Было очевидно, что эти взгляды результат разговора, произошедшего между отцом и гувернанткой, она прочла в них свидетельство надвигающейся беды, сути которой пока не понимала. Она никак не могла проглотить этот кусок мяса. Вдруг горло перехватило, и она, припав к столу, разрыдалась, не успев сдержать хлынувшие потоком слезы.

На следующее утро она вошла в кабинет отца:

– Папа, вы сегодня будете работать над моим портретом?

Не дожидаясь ответа на вопрос, который был лишь предлогом для разговора с отцом, она подбежала, обняла отца и положила ему голову на плечо:

– Папа, вы же все равно будете меня любить, как сейчас любите, так и будете любить, правда?

Отец, касаясь губами мягких светлых волос, пробормотал:

– Конечно!

Нихаль замерла на минуту, словно собиралась с силами, и, не отрывая головы от его плеча, словно боясь потерять эту точку опоры – а она не хотела, чтобы она исчезла, сказала:

– Тогда не страшно, пусть она приходит!

Глава 3

Насколько нарядной и кричащей была шляпа мадемуазель де Куртон, ставшая предметом постоянных насмешек Бехлюля, настолько же заурядной и безликой была ее жизнь.

Ее отец, промотав последние крохи былого богатства на скачках на ипподроме Лоншан в Париже, выстрелил себе в голову, метко попав в мозг размером с птичью головку. Выходить замуж было уже поздно, и у мадуазель де Куртон оставалось два пути – либо пойти на панель и запятнать историю аристократического рода, либо жить до конца своих дней бедно, но сохранив честное имя, приживалкой у своих родственников в провинции, – она предпочла второе. Положение приживалки не устраивало ее, поэтому, чтобы отрабатывать свой хлеб, она взяла на себя обязанности по воспитанию и образованию детей, и это полностью изменило ее жизнь. Однажды после нанесенной ей обиды – и как удачно совпало, что именно в тот момент ей предложили место гувернантки, – бедная благородная дева покинула захолустный уголок Франции и отправилась в Бейоглу в одно из богатейших греческих семейств. Здесь она проработала многие годы, жизнь ее проходила на набережных и улицах между Бейоглу и Шишли, от Моста до Бююкдере, другой жизни она не знала. Место гувернантки в доме Аднан-бея стало ее вторым и, видимо, уже последним местом работы.

Нихаль было всего четыре года, когда Аднан-бей счел необходимым взять в дом гувернантку. Желающих было хоть отбавляй. Однако среди девушек, которые хотели устроиться гувернантками в семьи с детьми, в основном были либо проходимки, утверждающие, что они только что прибыли из Франции, а потом же выяснялось, что они уже работали в одном, двух, а иногда и более местах, либо те, кто кое-как выучил французский в сиротских домах при монастырях или работая швеями у портных, и те, и другие пытались надуть Аднан-бея, щеголяя ужасным произношением, но ни одной из них не удалось его провести. Ни одна из претенденток не соответствовала требованиям Аднан-бея, которому было непросто угодить. Кому-то из них уже на второй день вежливо указывали на дверь, присутствие некоторых терпели пару месяцев. На протяжении двух лет гувернантки менялись одна за одной. Некоторые представлялись немками, а на следующий день становилось понятно, что они из софийских евреек; некоторые говорили, что остались вдовами после смерти мужа-итальянца, а потом забыв, что наврали, проговаривались, что вообще никогда не выходили замуж. Аднан-бей уже стал их откровенно бояться и подумывал искать для дочери другой выход.

И вдруг удача – в Стамбуле, когда речь идет о гувернантках, можно доверять только счастливому случаю, – он нашел то, что искал – мадемуазель де Куртон.

У мадемуазель де Куртон была мечта – побывать в Стамбуле в настоящем турецком доме: войти в турецкую семью, пожить турецкой жизнью на родине турок… Когда она ехала на ялы Аднан-бея, ее сердце трепетало от радости в предвкушении, что сейчас ее мечта воплотится в жизнь. Однако когда она вошла в дом, радость обернулась разочарованием. Она представляла огромный холл, выложенный мрамором, величавый купол, покоящийся на каменных колоннах, лежанки с отделкой из перламутра, устланные восточными коврами, возлежащих на них темнокожих женщин с выкрашенными хной руками и ступнями, с подведенными сурьмой глазами, с закрытыми чадрой лицами, с утра до вечера спящих над своими дарбуками[36], пока из серебряного мангала распространяется аромат амбры; женщин, не выпускающих из рук украшенную изумрудами и рубинами трубку кальяна, инкрустированного алмазами; она даже в мыслях не допускала, что турецкий дом может выглядеть иначе, чем это изображали европейские писатели или художники в своих произведениях о Востоке, полных вздора и легенд. Оказавшись в небольшой, но красиво обставленной современной мебелью комнатке для гостей, она осуждающе посмотрела на свою спутницу, приведшую ее сюда: «Это правда? Вы уверены, что привели меня в турецкий дом?»

Старая дева никак не хотела признать, что картина, которую она рисовала в своем воображении, не соответствует действительности. И хотя она вот уже много лет жила в центре турецкой аристократической жизни, глубоко в душе она все еще верила, что загадочный образ Востока, который укоренился в ее воображении, все же где-то существует.

Пережив огромное разочарование от того, что она не нашла то, что искала, мадемуазель де Куртон уже в первый день хотела вернуться обратно. И она так бы и поступила, если бы в тот день у нее в душе не родилось глубокое сострадание, смешанное с нежностью, к Нихаль, с трогательной доверчивостью протянувшей ей тоненькие пальчики, Нихаль, уставшей и измотанной от того, что вот уже два года лица гувернанток то и дело менялись, Нихаль с бледным, печальным и болезненным лицом. Сердце мадемуазель было полно нерастраченной любви. Эта несчастная женщина никогда не знала своей матери, не смогла полюбить своего отца, ни к кому не испытывала сердечной привязанности; ее наивное постаревшее сердцебилось, лишенное любви, всегда искало того, кого могло бы согреть своим теплом: она находила друзей среди окружающих ее детей, служанок, кошек, попугаев и щедро дарила им любовь, хранившуюся в ее сердце. Но обнаружив однажды в тех, кого любила, пустоту, с болью в душе, но совершенно ясно увидев, что ее любовь проливалась на сухой, неплодородный песок пустыни, она отрекалась от всех этих детей, служанок, кошек, попугаев, которых еще пять минут назад она считала родными.

В тот день, не выпуская руку Нихаль, она сказала:

– Детка, дай-ка я посмотрю на тебя, – и, когда Нихаль подняла длинные, светлые ресницы с загнутыми вверх кончиками, которые придавали ее взгляду странное, немного усталое выражение, и посмотрела на нее своими голубыми глазами с улыбкой, сияющей наивной чистотой, мадемуазель де Куртон, повернулась к своей сопровождающей и решительно сказала:

– Я остаюсь!

На следующий день она подружилась со всеми обитателями дома. Она тут же прониклась симпатией к Шакире-ханым, Шайесте и Несрин. Хотя она не понимала их языка, ей нравилось, как они ей улыбались и называли ее «Матмазель»; тут же подхватила на руки Джемиле, которая смешно ковыляла на маленьких ножках; потрепала Бешира за подбородок с ямочкой посредине, от которой по его лицу расходилась постоянная улыбка:

– О, моя маленькая черная жемчужинка!

Она осталась довольна прекрасным воспитанием, элегантностью и тонким умом Аднан-бея; тот особенно за столом выказывал ей знаки почтения. К Бехлюлю она не испытывала явной симпатии, но и не проявляла холодности. Однако среди всех обитателей дома она особо выделяла даже не Нихаль, а хозяйку дома.

Мать Нихаль была больна и на тот момент беременна Бюлентом. С ней мадемуазель де Куртон познакомилась последней. На третий день ее пребывания в доме Аднан-бей лично проводил ее в комнату жены. Доктора не позволяли больной выходить из дома и гулять; молодая женщина была обречена сидеть в своей комнате в просторном кресле перед окном. Когда мадемуазель увидела больную, ее худое лицо с тонкими чертами, бледность которого подчеркивали белое платье и светлые волосы, в сердце у старой девы шевельнулось сочувствие.

В тот день больная женщина, увидев приветливое и спокойное лицо, какое могло быть только у человека, прожившего пятьдесят лет, ничем не запятнав свою совесть, несомненно почувствовала к старой деве доверие, которое у нее не вызывали лица гувернанток, менявшихся на протяжении двух последних лет, и обратилась к ней при посредничестве мужа: «Надеюсь, Нихаль не доставит вам много хлопот. Она немного избалована, но по своей природе очень кроткая девочка, поэтому на нее невозможно долго сердиться. Я уже давно не могу ею заниматься. Даже не знаю, почему, но, может, потому, что она в любой момент может остаться без меня, я хочу как можно меньше видеть ее и думать о ней. Выходит, Нихаль остается на вас сиротой. Вы будете для нее не столько учителем, сколько матерью».

Голос ее дрожал, она с мольбой смотрела на мадемуазель: несчастная мать не столько боялась смерти, сколько переживала за свое дитя. Мадемуазель де Куртон, слушая перевод Аднан-бея, не отрывала глаз от печального лица молодой женщины, пытаясь понять состояние ее души. Последние слова затронули самые чувствительные струны ее сердца: стать матерью! Стать матерью для Нихаль – у нее не было детей, и среди всех лишений, выпавших на ее долю, это было самым горьким разочарованием в ее жизни. В сердце всех несчастных женщин, вынужденных отказаться от своего главного предназначения, могут утихнуть слезы по любым бедам и несчастьям, но одно из них – не познать материнства – это постоянно кровоточащая незаживающая рана, которая отравляет жизнь по капле. Считается, что природа поместила в глубину души женщины колыбель, и невыносимо, когда она пустует. В душе этой старой девы и была такая пустая колыбель, а рядом с ней ютились колыбельные песни, как плач матери, которая хочет укачать хотя бы пустоту. Услышав последние слова больной, она вдруг подумала, что теперь эта пустота заполнится и с этого момента к симпатии, которую она почувствовала к больной женщине, добавилась благодарность.

Как это свойственно людям благородного происхождения, у мадемуазель де Куртон было чувство собственного достоинства, которым она никогда не поступалась. Когда она вошла в дом Аднан-бея, она, демонстрируя свою значимость, поставила несколько принципиальных условий. Она не собирается заниматься повседневными заботами и обслуживанием детей, она будет контролировать, как они одеваются, но мыть и умывать их она не будет. У нее должна быть своя комната, она будет делать то, она будет делать се. Эти условия были перечислены, обговорены и имели силу официально подписанного договора. В тот вечер, после знакомства с матерью Нихаль, она попросила Несрин принести горячую воду и вымыть Нихаль ножки. Несрин, зная, что Нихаль смеется, когда ей щекочут пяточки, специально смешила ее, мадемуазель де Куртон на какой-то момент забыла про свое благородное происхождение, и все ее церемонные манеры мгновенно улетучились, она села рядом, закатала манжеты и, опустив руки в таз, взяла малюсенькую белую ножку и, словно показывая Несрин, как это нужно делать, ласкала, щекотала и смешила Нихаль. Мысль стать для Нихаль матерью отменила все ее условия, и они остались только на бумаге.

Каждый день, закончив до обеда занятия, она брала девочку, они шли в комнату больной матери, и, пока непоседливая Нихаль все переворачивала вверх дном, она, улыбаясь, сидела рядом с больной. Этим двум женщинам было достаточно посмотреть друг другу в глаза, чтобы излить душу. В молчании, понятном для обеих, даже без слов, они слышали, понимали друг друга и были подругами.

Когда родился Бюлент, больная настолько сдала, что для всех, включая мадемуазель де Куртон, стало очевидно, что дети обречены лишиться матери. Два года больная женщина провела, как нежный росток, потихоньку сохнущий за стеклом оранжереи, жизнь уходила из нее словно по капле. И вот однажды Нихаль в сопровождении мадемуазель де Куртон отправили на Бююкада[37] к старой тетке Аднан-бея. За пятнадцать дней, которые они там провели, девочка ни разу не вспомнила про дом и не спросила о матери. Но в тот день, когда они вернулись, заметив заплаканные глаза встречающих, она тут же все поняла и закричала:

– Мама! Я хочу видеть маму!

Увидев, как растерянные обитатели дома молча прячут от нее глаза, она бросилась на пол в нервном припадке, выкручивающем ей руки и ноги, раздирающем горло, разрыдалась, взывая: «Мама! Мама!», но увы, эти призывы остались без ответа.

Тогда старая дева поняла, что настал час выполнить святую миссию, возложенную на нее: сделать так, чтобы эта сирота забыла о том, что лишилась матери…

Некоторые черты в характере Нихаль настораживали гувернантку. В поведении Нихаль была странная, не поддающаяся анализу противоречивость. В любви, которую к ней проявляли все обитатели дома, начиная с отца, преобладало сострадание. И чувство, что любят ее из жалости, накладываясь на доставшиеся ей в наследство слабые нервы, делало девочку еще более ранимой. В результате ее окружала атмосфера всеобщей покорности, словно любое резкое движение или слово или даже вздох может если не убить этот нежный цветок, но надломить его, и он увянет и побледнеет. В Нихаль жила боль сиротства, и, глядя на нее, у всех, кто окружал ее, на глаза наворачивались слезы.

Возможно это бы не бросалось так в глаза, если бы поведение Нихаль не было таким противоречивым. Перепады в ее настроении и постоянное потакание им создавали вокруг нее порочный круг, в котором еще заметнее становилась ее хрупкость. У нее были такие капризы, что можно было подумать, что это совсем другой ребенок. Особенно ярко это проявлялось в том, как она вела себя с отцом: она вдруг становилась как будто на несколько лет младше, забиралась ему на колени, хотела целовать его в губы, там где их не царапали усы, становилась назойливым ребенком, постоянно требующим ласки. Она хотела, чтобы ее любили еще больше, будто ее потребность быть любимой не удовлетворялась настолько, насколько ей хотелось. Усидеть больше пяти минут на месте, заниматься чем-либо больше пяти минут – этого нельзя было ожидать от Нихаль, которая, казалось, пытается постоянно убежать от тревоги, от глубокой сердечной печали, тайно гложущей ей сердце.

Это беспокоило мадемуазель де Куртон больше всего. Ей никак не удавалось заставить Нихаль хотя бы в течение получаса писать прописи или играть упражнения на пианино; занятия постоянно прерывались и состояли из каких-то отрывочных кусков. Но потом, несмотря на то, что занятия шли кое-как, вдруг каким-то непостижимым образом оказывалось, что Нихаль все выучила.

Иногда у нее бывали долгие периоды раздражительности, дурного настроения, когда с ней не было никакого сладу, и, если они не прорывались потоком слез или не заканчивались нервным припадком, они могли растянуться на многие дни. После слез, конвульсий, истерик на ее лице появлялось выражение покоя, как будто она долго-долго спала, словно приступ измотал ее, но и позволил расслабиться. Причиной этих нервных срывов, которые возникали непредсказуемо по совершенно нелепым поводам и которым непременно нужно было выплеснуться, была ее душевная ранимость. Эти приступы сменялись периодами неудержимого веселья, и тогда просторные холлы ялы и огромный сад наполнялись шумом ее бесконечной беготни вместе Бюлентом, Джемиле и Беширом.

Мадемуазель де Куртон опасалась, как бы эти перепады настроения не сломили слабый организм Нихаль, как ветра, дующие в разных направлениях, столкнувшись в одной точке, переламывают нежную тонкую веточку, оказавшуюся у них на пути.

Чего только ни придумывали они с Аднан-беем, к каким только средствам ни прибегали, чтобы справиться с этими перепадами настроения и привести в равновесие характер ребенка. Но все было напрасно, что бы они ни делали, им не удавалось решить эту загадку.

Особенно сложно оказалось наладить ее отношение к Бюленту. Узнав, что из животика мамы появится ребенок, она летала от радости и хлопала в ладошки, но когда он родился, эта радость стала проявляться иначе. Если раньше она заходила к матери один-два раза в день, то теперь она совсем не хотела выходить из комнаты, капризничала, блажила, никого не подпускала к ребенку, взбиралась на постель к матери и постоянно требовала, чтобы ей дали его поцеловать. Когда ребенок однажды целую неделю пробыл рядом с матерью, казалось, Нихаль сойдет с ума от ревности. Пришлось забрать ребенка у матери и передать его Шакире-ханым в другой конец ялы. Казалось, Нихаль забыла о Бюленте. Ребенка приносили матери редко и тайком, на ялы Бюлента можно было увидеть только случайно.

Позже, прежде чем забрать ребенка у Шакире-ханым и передать на руки мадемуазель де Куртон, с Нихаль посоветовались: «Мы хотим поручить Бюлента тебе, ты его будешь воспитывать, будешь укладывать его спать в своей комнате, раздевать и одевать. Теперь Бюлент твой». Нихаль попалась в эту ловушку. Она согласилась на это с сумасшедшей радостью, и с того дня Бюлент целиком и полностью принадлежал только Нихаль.

В ревности Нихаль, еще с тех пор, как она была совсем маленькой, не было подленького коварства, свойственного ревности почти всех детей: она не кусала ребенка тайком за палец, не щипала за руку. Ее ревность была другого рода. Складывалось впечатление, что она ревновала не всех к Бюленту, а Бюлента ко всем, это она должна быть ближе всех к Бюленту, и путь к сердцу Бюлента должен лежать через ее сердце.

В доме стало обычаем – началось это как шутка, но потом постепенно приобрело силу закона: если с Бюлентом что-то происходило, обращались к Нихаль, если нужно было Бюленту дать выговор или совет, поручали это Нихаль; мало того, если Бюлент плохо себя вел, то грозили тем, что расскажут Нихаль.

Когда умерла их мать, повинуясь неосознанному велению души, Нихаль еще больше сблизилась с Бюлентом. Природное чутье словно направляло эту маленькую девочку стать матерью Бюлента, но такой матерью, что ревнует своего ребенка ко всем, и каждый раз, когда кто-то дотрагивается до него, в ее душе что-то рвется.

Однажды Аднан-бей подбрасывал Бюлента на коленях. Нихаль смотрела в другую сторону, лишь бы не видеть этого. В какой-то момент, когда отец не удержался и стал целовать пухлые щечки хохочущего Бюлента, Нихаль повернула голову, не выдержала, и подойдя к ним, втиснулась между ними так, словно хотела стать препятствием на пути этих поцелуев. Когда отец остановился и посмотрел на нее, она покраснела, но призналась: «Ох, ну хватит, папа… Мне это неприятно!» Все состояние легко уязвимой души Нихаль было заключено в этих словах. С того дня Аднан-бей старался не ласкать Бюлента при Нихаль. Однако теперь Нихаль взяла за правило: стоило ей понять каким-то шестым чувством, что человеку хочется поцеловать или погладить Бюлента по голове, боясь, что он сделает это без ее разрешения, она говорила что-то вроде: «Почему вы никогда не приласкаете Бюлента?»

И если кто в этом мире смог избежать подобных тревог и был освобожден от соблюдения этих правил, да и вообще ничего об этом не ведал, так это был Бюлент. Его интересовало только одно: смеяться… И лучше всех в мире его смешила Нихаль, она легко могла вызвать у него приступ самого безудержного хохота. Особенно когда брат и сестра оставались одни и никто третий не встревал между ними.

Их спальная комната была на самом верхнем этаже, окна смотрели в сад. Из большого холла сюда вел довольно широкий коридор. В первой комнате спал Аднан-бей, в третьей – мадемуазель де Куртон, а в комнате между ними – дети. Так они были вроде бы и одни, но с одной стороны был отец, с другой – гувернантка. Между обеим комнатами были двери, и по ночам их не закрывали, комнаты разделяли только занавески. В четвертой, последней комнате дальше по коридору для детей была оборудована комната для занятий. Эта комната, где проходили уроки, всегда была головной болью для мадемуазель де Куртон. Она клялась, что в мире нет другого такого места, где царил бы такой беспорядок, – это скорее было поле, где гулял ветрами ураган под именем Бюлент, чем комната для занятий.

Аднан-бей, который был помешан на порядке до того, что устраивал скандал из-за сдвинутого с места столика для сигар, не мог войти в эту комнату детей, он утверждал, что каждый раз, когда он туда заходит, у него начинается мигрень. Здесь Бюленту разрешалось творить абсолютно все при условии, что больше нигде в доме он ничего не будет трогать.

Бюлент же использовал это разрешение так, словно мстил за то, что нигде больше на ялы он не мог оставить свои следы. Здесь были низенькие парты: он однажды изрезал их на свой вкус и цвет ножами для резьбы, которые стянул у отца; из журналов «Фигаро», которые выписывала мадемуазель де Куртон, он делал кораблики, колпачки, корзинки, их развешивали на стены, на ручки окон, на край письменной доски. Из всех старых книг и обложек от нотных тетрадей сестры он вырезал картинки и приклеивал их на окна, на двери, а один бумажный зонтик он налепил на географическую карту, и теперь тот, подхваченный попутным ветром, плыл по океану из Европы в Америку. Тысячи сломанных игрушек, разорванных книжек убирали каждое утро и вечер, но стоило Бюленту сюда заглянуть, и все словно оживало и некуда было ни шагнуть, ни сеть от мелочей, разбросанных по всей комнате, словно здесь пошалили непослушные котята.

Сейчас у Бюлента появилось новое увлечение: он разрисовывал карандашом стены. Из его безудержной фантазии сегодня возникал корабль, завтра верблюд, постепенно весь низ стен заполнялся рисунками. Поскольку уже не осталось места там, куда он доставал, в голове у Бюлента вот уже два дня вертелась новая задумка. Он еще не уговорил Нихаль – пока она не разрешила, но она всегда так делала: сначала не разрешала, а потом, увидев, что ее послушались, не видела необходимости запрещать… Ох, вот было бы здорово! Бехлюль принес ему целую коробку красок. Каких только цветов там нет, он мог бы раскрасить все рисунки. Верблюда он сделал бы красным: «Ведь правда, сестра, ведь верблюд красный?» Нихаль пока не смягчилась. Она только говорила: «Ты с ума сошел?» – и не рассказывала, какого цвета верблюд.

Почти вся их жизнь проходила в этой комнате. По утрам они просыпались, умывались, одевались, вместе с мадемуазель де Куртон спускались в столовую, пили кофе с молоком, в хорошую погоду около часа гуляли в саду, Бюлент бегал с Беширом, Нихаль сидела с мадемуазель под высоким раскидистым каштаном, потом старая дева смотрела на часы, которые всегда висели у нее на груди, и говорила: «Пришло время уроков». Они шли в дом и поднимались в свою комнату.

Начинались уроки. Нихаль переводила отрывки о нравственных устоях, переписывала стихотворения в прозу, училась писать деловые письма, необходимые в повседневной жизни, вечером она покажет все это отцу, и он исправит. Пока мадемуазель де Куртон занималась с Нихаль, Бюлент сидел по другую сторону письменного стола и не вынимал перо из чернильницы, он никак не мог заполнить до конца тетрадь с глаголами. Иногда мадемуазель де Куртон бросала на него взгляд и призывала к порядку: «Бюлент!» Бюленту в конце концов надоедал глагол, который он со всей серьезностью мог написать лишь до формы второго лица единственного числа, между столбцами несколькими кривыми-косыми линиями он пристраивал дворец, а прямо посредине страницы рисовал горшок, в котором росло нечто, в чем, приложив некоторые усилия, можно было угадать цветок.

Паузы, которые возникали по вине Бюлента, для Нихаль были настоящим спасением. После того как она написала восемь строчек, ей непременно надо было передохнуть, она только и ждала, когда подвернется удачный момент, и, зацепившись за какое-либо трудное слово, попавшееся ей на уроке, затевала длинный разговор с мадемуазель де Куртон, а пока мадемуазель де Куртон, встав со своего места, расчищала страницу от дворцов и горшков в тетради Бюлента, она подбегала к окну и выглядывала в сад. В конце концов урок Нихаль кое-как, с перебоями, но заканчивался, после десятиминутного перерыва начинался урок Бюлента.

Было решено, что пока мадемуазель де Куртон занята с Бюлентом, Нихаль будет заниматься игрой на пианино, вышивкой за пяльцами, шитьем и ручной работой. Но так как она была не в состоянии заниматься чем-то более получаса, ей разрешалось переходить от пианино к пяльцам, а от пяльцев к шитью тогда, когда ей захочется. Старая дева не знала, как еще справиться с этой стрекозой.

Мадемуазель де Куртон уже так привыкла, что Нихаль, не сосредоточиваясь ни на чем и толком не занимаясь, все выучивала, что этому она уже не удивлялась, но она не могла сдержать восхищения от того, как быстро Нихаль делала успехи в игре на фортепьяно. То, что другим давалось с трудом и достигалось путем упорных упражнений для развития беглости пальцев, у Нихаль получалось само собой или ей хватало одного дня. Все этюды Черни[38] казались для нее детской забавой. Сейчас она разучивала Gradus ad Parnassum Клементи[39], за который боялась браться даже мадемуазель де Куртон. Она легко, повинуясь какой-то внутренней интуиции, словно видела или слышала их раньше, исполняла отрывки из итальянских опер Чимароза, Доницетти, Меркаданте, Россини, которые пачками приносил Аднан-бей. Мадемуазель де Куртон не переставала удивляться этому. Старая дева говорила Аднан-бею: «Вы знаете, на это уходит обычно не менее шести лет. Но тут нет ни моей, ни ее заслуги. Должно быть в пальцах этой девочки живет дух Рубинштейна»[40].

В глазах мадемуазель де Куртон только присутствием в пальцах Нихаль гениального таланта Рубинштейна можно было объяснить этот невероятный факт и разрешить эту музыкальную загадку. Отныне она не видела необходимости искать другое объяснение.

Среди опер, принесенных отцом, была опера «Тангейзер» Вагнера[41] – мадемуазель де Куртон решительно запрещала Нихаль ее играть. Нихаль же, напротив, каждый день, улучив момент, когда Бюлент очень сильно рассердит гувернантку, обязательно начинала играть именно эту, запрещенную, вещь. Тогда мадемуазель де Куртон отвлекалась, забывала про Бюлента, подбегала к пианино: «Но, дитя мое, сколько раз я вам говорила, чтобы сыграть эту пьесу, у человека должны быть пальцы немца. Вы переиграете себе руки, и если бы только это, вы разрушите ваше понимание, ваше восприятие музыки! Представьте себе: такая буря, что опрокидывает трубы, срывает черепицу, вырывает с корнем деревья, рушит скалы, представьте весь этот грохот, а потом воплотите это в музыку – это есть месье Вагнер!»

Для нее творчество Вагнера было абсолютно неприемлемым. Стоило произнести его имя, и, казалось, даже кровь в жилах этой аристократической девы с презрением освистывает немецкого гения.

После этого продолжать занятия становилось невозможно, старая дева удалялась в свою комнату и не покидала ее до обеда, а дети были предоставлены себе и могли делать что хотели.

Нихаль шла к отцу. На самом деле внизу в своем кабинете Аднан-бей с нетерпением, то и дело поглядывая на часы, ждал этих утренних визитов дочери.

О, как прекрасны были эти счастливые часы, которые они проводили вместе. Она так обожала, так страстно любила своего отца, что никогда не могла вдоволь насладиться этим временем. У нее в душе жила неутолимая потребность быть любимой, быть любимой с каждой секундой все больше и больше. Рядом с отцом она становилась еще более своевольной, щебечущей птичкой, порхающей с места на место бабочкой. Ей всегда было что рассказать: она цеплялась за что-то, что она видела или слышала на уроках, и это становилось поводом задать отцу кучу вопросов. А тот без устали, даже с удовольствием, отвечал на них, забавляясь этими беседами, хохотал над неожиданными выходками или меткими замечаниями Нихаль, дурачился рядом с ней как дитя, словно и разницы в возрасте между ними не было.

После обеда Аднан-бей отправлялся в Стамбул. Тогда, если не была запланирована долгая прогулка с мадемуазель де Куртон, дети весь день бродили из угла в угол по ялы, ожидая возвращения отца. Любимым местом Нихаль в такие дни была кухня Шакире-ханым.

Эта кухня на женской половине дома служила для всех отдушиной. Иногда Аднан-бею надоедали блюда его повара, который вот уже многие годы придерживался одного и того же определенного меню, и он просил Шакире-ханым приготовить ему фаршированные мидии, татарский пирог или курицу по-черкесски. Это делалось в строгом секрете от Хаджи Неджипа, и если случайно ему становилось об этом известно, он дулся и неделями избегал Аднан-бея.

Однажды он увидел раковины от мидий и, заявив, что со своим сорокалетним опытом смог бы нафаршировать мидии не хуже Шакире-ханым, чуть было не хлопнул дверью. Они постоянно пререкались с Шакире-ханым, он ругался, если та подавала еду через вращающийся шкафчик[42], он то и дело говорил: «Либо вынесите погреб наружу, либо пусть кухня полностью остается в доме».

Иногда конфликт достигал таких масштабов, что мужу Шакире-ханым, Сулейману-эфенди, выполнявшему в доме обязанности эконома, приходилось брать на себя роль посредника и мирить враждующие стороны. От этих стычек в доме больше всего удовольствия получали Бюлент и Бешир. Мало того, иногда они сами подливали масло в огонь и провоцировали ссору.

Когда Шакире-ханым просили что-то приготовить, Нихаль умоляла:

– Дорогая сестренка! Подожди меня, хорошо? Давай вместе приготовим!

Тогда Нихаль, Джемиле, Несрин и даже иногда Шайесте, которая заходила на кухню, чтобы дать нагоняй Несрин, и тоже застревала там, вертелись вокруг Шакире-ханым и устраивали в маленькой кухоньке светопреставление.

Кухонька находилась на втором этаже ялы, это была солнечная комнатка, окна которой, заросшие плющом, выходили в сад, пол был выложен белым мрамором, она всегда сияла чистотой, а свежими ароматными запахами у всякого вызывала аппетит. Кастрюли, сковородки, купленные на «Базаре Аллеманд»[43], были настолько красивы и элегантны, что ими можно было бы украсить гостиную; под лучами солнца, просачивающимися сквозь густую зелень плюща, они сверкали чистотой и отбрасывали блики по всей комнате. Здесь на этой милой кухоньке с людьми, которые, как она чувствовала, были привязаны к ней всем сердцем, с шутками, притворными ссорами, перепалками, хохотом, Нихаль проводила часы, купаясь в счастье, которое согревало ей душу.

Вечером она с нетерпением ждала возвращения отца и прямо с лестницы кричала ему:

– Папа! Сегодня я вам такое приготовила!.. Спросите Шакире-ханым, она мне совсем не помогала, я все делала сама.

В хорошую погоду они отправлялись на вечернюю прогулку с отцом. Мадемуазель де Куртон эти часы проводила в саду за чтением произведений месье Александра Дюма[44].

Молодым девушкам нельзя позволять читать романы – это правило мадемуазель де Куртон неукоснительно соблюдала в отношении Нихаль. Но сама она обожала романы, особенно Александра Дюма. Все свое время, когда была избавлена от необходимости отвечать на бесконечные пытливые вопросы Нихаль, она посвящала чтению. Ее любовь к романам была столь велика, что, казалось, ее жизни, ее чувствам передалось что-то от Александра Дюма и ему подобных. Романы будто бы надели на нее цветные очки и краски окружающего мира переменились. Она смотрела на жизнь, которая проходила мимо нее и в которой она была лишь созерцателем, через эти очки, и чтобы понять людей, которые ей попадались на жизненном пути, судить о каких-либо происшествиях своей небогатой на события жизни, она обращалась к совету этих книг, каждую из которых бережно хранила в своей памяти и, только найдя в них подобную ситуацию, делала выводы. События, о которых в этих романах не говорилось ни слова, она считала выдуманной чепухой, которой даже не стоит придавать значения.

В тот вечер, когда Нихаль передала ей, что ее хочет видеть Аднан-бей – а такое случилось в первый раз за шесть лет, она почувствовала неладное. Она тут же стала перебирать в памяти, на какой из романов она сможет опереться в поиске ответа.

Когда Аднан-бей в надежде, что старая дева догадается, о чем идет речь, начал разговор издалека, сказав, что так дальше не может продолжаться, она все так же пребывала в недоумении. И только тогда, когда он открыто заявил о намерении жениться, ее озарило – словно молния яркой вспышкой пробила темные тучи туманных фраз, и удивленная и потрясенная мадемуазель де Куртон замерла с открытым ртом. Нет, нигде в ее романах не было ничего подобного, там не говорилось, как следует поступить в такой ситуации, поэтому она не поверила своим ушам, и, несмотря на правила приличия, которые требовали соблюдать с Аднан-беем дистанцию, у нее вырвалось:

– Вы шутите!

Поняв, что это не шутка, а страшная правда, старая дева не удержалась и, встав с места, спросила:

– Но Нихаль, как же Нихаль?! Это убьет ее, вы понимаете? – Увидев, что Аднан-бей опустил глаза и не отвечает, она почувствовала, что головные боли Нихаль меньше всего заботят ее потерявшего голову отца. Наконец Аднан-бей ответил:

– Нет, вы ошибаетесь. Оказывается, вы не слишком хорошо изучили Нихаль, нужно только принять некоторые меры предосторожности. За этим я и обратился к вам.

Вот так на нее была возложена эта важная миссия. Она пыталась отказаться и даже сказала, что готова покинуть дом, лишь бы ей не пришлось брать на себя эту тяжелую обязанность. Потом вдруг подумала, что на самом деле именно сейчас она больше всего нужна Нихаль. Только близкая душа сможет облегчить удар, который это ужасное решение нанесет слабому организму, и это может быть только ее душа.

Выходя из комнаты Аднан-бея, мадемуазель де Куртон еле держалась на ногах. До ужина она избегала Нихаль, а за столом, глядя на нее, ей хотелось плакать.

Она получила строгое указание сегодня же вечером поговорить с Нихаль. После того как Бюлент уснул и разговор с Нихаль состоялся, она успокоилась. Она сказала себе: «Видимо, отец прав».

Она объяснила Нихаль, что в доме появится женщина, что женщина всегда будет сидеть с ними за одним столом, что у нее будет своя комната и что эта женщина будет очень сильно любить Нихаль. Нихаль выслушала все это очень хладнокровно и не выказала никаких признаков удивления, словно не услышала для себя ничего нового. Ее интересовали только некоторые детали. Где будет комната этой женщины? Красива ли она? Красивее, чем Нихаль? Как ее будет называть папа? В какой комнате она будет спать? Будет ли она заниматься Бюлентом? Будет ли Бешир по-прежнему принадлежать Нихаль? Кроме того – этот вопрос она задала последним – будет ли отец любить Нихаль так же, как любил раньше?

Получив утвердительный ответ на последний вопрос, Нихаль посмотрела на Бюлента: полог кровати был еще не опущен, было видно, как тот улыбался во сне, видимо, ему снилась их прогулка в экипаже, и думала, думала, думала. Наконец мадемуазель де Куртон сказала:

– Теперь отец ждет твоего согласия, если ты согласишься, она приедет. Завтра утром ты скажешь своему отцу, хорошо, детка?

Нихаль тихонько кивнула, и в ту ночь, оставшись одна, она склонилась над Бюлентом, к его счастливо улыбающемуся лицу, будто хотела прочно закрепить на его лице эту счастливую улыбку, запечатлела на нем долгий поцелуй, потом, повинуясь какому-то интуитивному чувству, словно поняла, что с этой ночи между нею и отцом должна быть преграда, впервые прикрыла дверь, ведущую в комнату отца.

– Бехлюль-бей!

– Нихаль-ханым?

– Почему вы не смотрите на меня?

Бехлюль стоял на скамейке и пытался подсунуть фотографию за рамку в углу картины на стене. Снова не поворачивая головы, ответил:

– Разве мы не в ссоре?

Нихаль хотела помириться, как ребенок, который не может долго на кого-то сердиться:

– А-а-а-а, я совсем забыла! Да, вчера мы были в ссоре, не так ли? Может мне уйти?

Бехлюль спрыгнул со скамеечки:

– В рамке совсем нет зазора. Еще немного – и стекло бы треснуло. Помахивая фотографией в руке, он смотрел на стены.

– Куда же ее пристроить? Нихаль, я тебе кое-что скажу. Знаешь, почему ты не можешь на меня долго обижаться? Потому что если ты будешь обижаться, ты не сможешь затеять ссору! Чтобы снова поссориться, нужно сначала помириться.

Нихаль, смеясь, подвинула скамеечку к себе и села.

– А вот и нет, ты ошибаешься. Ты же сегодня собираешься в Стамбул? Мне нужно многое заказать. Вот причина, чтобы помириться.

– Это невозможно, – стал сопротивляться Бехлюль. – Нихаль, поручи кому-нибудь другому. Эти мелкие поручения меня так утомляют. Тем более сегодня… – Размахивая руками, стал рассказывать, как много у него дел. Потом ему в голову пришла мысль:

– Ну-ка, покажи свой кошелек, сколько у тебя денег?

– Какой бестактный вопрос…

– Ну как хочешь! Теперь я ничего бесплатно делать не собираюсь. Если ты мне можешь дать в долг, тогда другое дело.

Нихаль достала кошелек из кармана, открыла и высыпала содержимое на подол платья:

– Ох, если бы ты знал! Мне столько всего нужно сегодня. Шелк купить – раз, Бюлент сломал ножницы и сделал себе кинжал, надо купить ножницы – два; Бешир уже сколько времени просит купить ему красную феску с синей кисточкой – три…

Бехлюль отвернулся и отошел:

– Я передумал. Вы еще и просьбами Бешира меня нагружаете для полного счета. Где найти красную феску с синей кисточкой? Придется еще и на рынок ехать. Да и денег в долг для меня у тебя нет. – Он снова повернулся к Нихаль: – Давай ты сейчас пойдешь к отцу, высыпешь перед ним свои денежки и…

Нихаль собрала деньги и положила обратно в кошелек.

– Я передумала! – От мысли пойти сегодня просить денег у отца лицо Нихаль мгновенно переменилось. Она задумчиво посмотрела на Бехлюля, потом сказала:

– Ты наверняка слышал важную новость. Ведь он от тебя ничего не скрывает…

Вдруг в разговоре снова появились враждебные нотки. Отношения кузенов с самого детства были таковы, что было достаточно искры, чтобы между ними разгорелась ссора. Бехлюль спросил:

– Кто?

– Он, – ответила Нихаль, кусая губы.

– Это не слишком красиво говорить об отце «он». Нихаль, вместо того, чтобы постепенно взрослеть, ты, наоборот, с каждым днем становишься все более капризным ребенком. Раз тебе никто об этом не говорит, пожалуй, я скажу. Мадемуазель де Куртон же некогда, она только и делает, что выбирает себе цветы для шляпки и кружева на платье. И что это за слезы были вчера за ужином?

Нихаль побледнела. Она сидела неподвижно на скамеечке и слушала Бехлюля. Она сглотнула слюну, словно ей сдавило горло, и заставила себя произнести:

– Видишь ли, у меня сегодня совсем нет желания с тобой ссориться.

Затем развела руками:

– У меня нет сил.

В ее голосе была такая мучительная боль, что Бехлюль вдруг понял, что этот разговор совсем не похож на их детские ссоры. Они смотрели друг на друга. Бехлюль, призывая ее к благоразумию, сказал:

– Нихаль, я думаю, что ты относишься к этому с предубеждением. Узнай ее сначала, посмотри на нее, вдруг ты ее полюбишь. Тебе ведь тоже скоро придется стать женщиной. Тебе понадобится особое воспитание, этому тебя ни мадемуазель де Куртон, ни Шакире-ханым не научат. Да и порядок в доме… Признайся, то, что сейчас, никуда не годится. Если в дом войдет женщина…

Нихаль с каждым его словом становилась все бледнее. После того, как сегодня утром она вышла от отца, она пришла сюда с надеждой, что обретет в Бехлюле союзника, что хотя бы в этом вопросе он встанет на ее сторону. Она сидела неподвижно. Бехлюль же продолжал:

– Да, если в дом войдет женщина, все в нем изменится; эти слуги совершенно распущены, живут как хотят. Вот посмотришь, как она с ними управится; а Бюлент, а ты? Понимаешь, Нихаль? Красивая, нарядная, молодая, изящная мать для тебя…

Бехлюль не успел закончить предложение, Нихаль словно пружиной подбросило, она вскочила и, вытянув к нему руки, устало воскликнула:

– О, хватит, хватит! Я не хочу этого слышать, Бехлюль.

Бехлюль замолчал, он вдруг понял свою ошибку. Он хотел было, как всегда, все обратить в шутку, но в голову ничего не приходило. Нихаль собиралась что-то добавить, но передумала и медленно вышла.

Бехлюль был из тех молодых людей, которые к двадцати годам уже прекрасно разбираются в жизни; покидая стены школы и отправляясь во взрослую жизнь, они не чувствуют ни малейшего страха, им неведом тот трепет сердца, который испытывает актер, впервые выходя на сцену, жизнь для них – комедия, все хитроумные повороты которой они изучили еще в школе. Вот уже год Бехлюль жил самостоятельной жизнью, которую определял для себя не иначе, как огромная комедийная сцена. Единственный повод, по которому он испытывал недоумение, состоял в том, что в этой жизни не было ничего, чего бы он раньше не знал или не открыл для себя.

Отец Бехлюля получил должность чиновника в одном из вилайетов и уехал, Бехлюля отправили учиться в интернат Галатасарайского лицея[45]. Один раз в неделю он приезжал на ялы своего дяди Аднан-бея. Его отец был так далеко, что на каникулах, вместо того чтобы отправляться в путешествие в бог знает какую глушь, он оставался на ялы и использовал это время для того, чтобы совершенствовать знания, полученные в школе, в гуще стамбульской жизни.

Он не был мечтателем, он видел жизнь во всей ее прозаичности и заурядности. Сидя за партой, положить голову на учебник геометрии и улететь вслед за прекрасной мечтой, глядя на кусочек голубого неба, видневшийся из окна, – это было не про него. Он учился, чтобы знать то, что следует знать образованному человеку, чтобы не быть невеждой. Он не строил воздушных замков по поводу своего будущего, не воспевал в стихах свою молодость. Жизнь представлялась ему увеселительной прогулкой. С его точки зрения тот, кто мог позволить себе развлекаться в свое удовольствие, имел больше всего прав на жизнь.

Развлекаться… У Бехлюля даже это слово обретало другой смысл. На самом деле его ничто не развлекало. Он бывал во всех увеселительных заведениях, постоянно выискивал, над чем посмеяться, возможно, смеялся больше всех, но было ли ему весело? Он выглядел веселым, и выглядеть веселым для него и означало быть веселым. За всем его весельем и смехом на самом деле пряталась скука, которая и влекла его от одного увеселительного заведения в другое. Один вечер он проводил в оперетте в Тепебаши[46], на следующий день его видели в Эренкёй[47] на виноградниках, преследующим черный чаршаф. В воскресенье он отвозил одну из певичек Конкордии[48] в Маслак в экипаже, в пятницу слушал саз в Чирчир Сую[49]. В Стамбуле не было ни одного заведения, где бы Бехлюль не нашел чего-нибудь себе по вкусу. В Рамазан он прогуливался по Дилеклерарасы[50], зимой веселил своими шутками публику на балах в «Одеоне»[51]. Еще в юности он завел себе многочисленных друзей. Эти дружеские связи, зародившиеся в многонациональной атмосфере интерната, после его окончания еще более разрослись и окрепли, и во всех уголках страны были люди, которые были рады его приветствовать и пожать ему руку.

У него было такое количество приятелей, он со столькими различными людьми водил дружбу, что не мог найти времени ни с одним из них завязать более близкие отношения. Собственно говоря, единственное, что ему было нужно, это не гулять по Бейоглу в одиночку, не сидеть одному за столиком в «Люксембурге»[52] и не скучать в одиночестве в экипаже, если он отправлялся в Кагытхане.

Он смотрел на людей так, будто они созданы и нужны только для того, чтобы разбавлять его одиночество, и ни разу не случалось так, чтобы он не нашел себе кого-нибудь в компанию.

Его все любили, ему везде были рады. У него был такой смех, что заражал любого и развеивал самые грустные думы. Где бы он ни появлялся, его щедрый ум рассыпал остроты и каламбуры, и они расцветали как цветы, посеянные на плодородную почву. Их собирали, передавали из уст в уста, и они разносились по всей стране. Стоило произойти какому-либо событию или появиться какой-то новости, за ними тут же следовали изящный каламбур, острое словцо или забавная шутка Бехлюля.

Ему всегда было что рассказать. Страница, прочитанная в книге, или анекдот, увиденный в газете, были для Бехлюля источником для комментариев. Его слушали и непременно смеялись. И все те, кто его слушал и смеялся над тем, что он говорил, в его глазах были не более чем толпой глупцов, на самом деле веселился он сам. Окружающие были для него всего лишь инструментом для получения удовольствия, и он использовал их тогда, когда они были ему нужны.

Ему было важно, чтобы ему все подражали. Он задавал тон моде среди молодых людей высшего света. Когда дело касалось различных деталей и аксессуаров в одежде, многие обращались к его идеям, как к идеям самого передового человека в области изысканного вкуса. Духи, галстуки, трости, перчатки, все эти бесполезные, но такие необходимые вещи, – у Бехлюля всегда было что-то новое, что можно было позаимствовать себе в гардероб.

Каков же был моральный облик этого человека?

Этот вопрос до сегодняшнего дня даже сам Бехлюль не видел необходимости себе задавать, да и времени у него на это не было. У него были некоторые убеждения: он верил, что деньги – это великая сила; считал, что главное условие для того, чтобы быть хорошим человеком, – это хорошо одеваться; не сомневался, что его основной долг состоит из следующих пунктов: по отношению к людям – как можно больше с ними веселиться, по отношению к стране – посещать как можно больше мест для гуляний и тратить там деньги, по отношению к себе – ни в чем не отказывать этому шаловливому мальчишке.

Он ничему не удивлялся в жизни, только поражался наивности тех, кто не принимал эту его нравственную философию. В своей речи словечко «Удивительно!» он использовал только по этому поводу. Он считал, что совершенно ожидаемо, что если часто показывать изобретение Эдисона в цирке, оно превратится в приевшийся всем аттракцион. Все новое, что появлялось в жизни, было ему уже давно известно, словно это уже давным-давно устарело, просто все остальные узнали об этом только сейчас, и он проходил сквозь строй тех, кто с удивлением открывал рты, лишь пожимая плечами. Если в повседневной жизни случалось что-то, что другим казалось необычным, для Бехлюля это было прописной истиной.

Иногда, когда его друзья рассказывали о событии, поразившем их, он выносил приговор: «Такое случается сплошь и рядом» – и отворачивался. Даже когда Аднан-бей сообщил ему: «Знаешь, Бехлюль, я женюсь на дочери Фирдевс-ханым, вот тебе красавица-йенге…»,[53] это не вызвало у Бехлюля ни малейшего удивления. «Этого и следовало ожидать», – сказал он.

Когда Нихаль вышла, Бехлюль, стремясь поскорее отделаться от неприятного осадка, который остался у него в душе от того, что он не нашел правильных слов, снова взял в руки фотографию, огляделся и наконец решил ее засунуть в японский веер[54]. Разместив фотографию, он сказал сам себе: «Этот брак не так плох, но Нихаль он не принесет ничего хорошего. Бедная девочка!» Несмотря на то, что с самого детства они все время спорили и даже до смерти обижались друг на друга, между ними несомненно была дружба, разрушить которую было так же трудно, как разорвать кровную связь.

Их отношения представляли собой бесконечную череду ссор и раздоров. Бехлюль брал на себя роль старшего брата на том основании, что он был старше на восемь лет; он критиковал Нихаль за то, что она ведет себя как малое дитя, осуждал те методы воспитания, которые применялись к ней, говорил, что из этой девочки вырастет лишь капризный ребенок и не что иное, и получал странное наслаждение, мучая ее. Это сводило Нихаль с ума. Она никогда не оставляла без ответа ни одно из замечаний Бехлюля, давала отпор резким словом или позой, и в конце концов разгоралась ссора. В этих ссорах Бехлюль всегда старался выйти победителем, вспыльчивые выпады Нихаль тонули в насмешках и хохоте Бехлюля, на которые ей нечего было возразить. Между ними всегда была проблема, которую нужно было уладить, ссора, которой следовало положить конец.

Такого рода отношения всегда держали их в тонусе, заставляя соперничать и ждать удачного случая, когда внезапно озарившая умная и тонкая мысль позволит одному из них одержать верх в сражении, в котором не было победителя. Они искали друг друга, после каждой ссоры мирились, сначала они смеялись, полностью забывая про раздоры, потом вдруг одно слово, один взгляд, пустяк – и снова ссора: Бехлюль словно развлекался, подначивая ребенка, Нихаль же приходила в бешенство от его притворной задиристости.

Сегодня у Нихаль не было сил спорить. Когда она вышла, где-то в самой глубине сердца Бехлюля шевельнулось сострадание, откликнувшись ноющей болью, она возникла против его воли, и ему никак не удавалось ее заглушить. Пристроив наконец фотографию на японский веер, он немного отступил назад и, руководствуясь своей философией ничему не придавать значения, утешил себя:

– Через неделю она наверняка привыкнет.

Он смотрел на фотографию, но не видел ее, голова все еще была занята этими мыслями. В какой-то момент он вспомнил слова своего дяди.

– Да, – сказал он себе. – Прекрасный брак, прекрасная йенге, прекрасная мать и прекрасная сестра! Все прекрасно! Вот и мы теперь из семейства Мелих-бея.

Желая поделиться этой мыслью с фотографиями, заполнившими все стены, он взмахнул рукой и вдруг, подчиняясь душевному порыву, сделал пару туров вальса, упал в кресло и закричал:

– Ура-а-а-а!

Глава 4

Был жаркий августовский день. Вот уже пятнадцать дней, как мадемуазель де Куртон объявила каникулы. По утрам они проводили время в саду, иногда к ним присоединялись Аднан-бей и Бехлюль. Этим утром в беседке все были чем-то заняты. Бехлюль наконец-то привез для Бешира красную феску с синей кисточкой, но курчавые волосы Бешира на его великоватой голове отрасли больше, чем обычно, и феска не налезала. Они решили совсем состричь волосы машинкой. Бешир вот уже два дня прятал машинку для стрижки и не давался Бюленту, который непременно хотел сделать все сам. Но Бюленту так хотелось подстричь Бешира, что Нихаль наконец решила вмешаться:

– Чего ты боишься, Бешир? Не отрежет же он тебе кусок головы.

Одного слова Нихаль было достаточно, чтобы все страхи Бешира улетучились. Он опустился на колени и покорно подставил голову Бюленту. Но Бюлент так хохотал, что не мог ничего делать… Каждый раз, когда Бешир извивался от щекотки и вжимал голову в плечи, умоляя: «Ну, пожалуйста, мой маленький господин!», от смеха пальцы Бюлента разжимались, и, ухватившись рукой за живот, он катался со смеху.

Поодаль мадемуазель де Куртон задумчиво с неопределенной улыбкой на губах поглядывала на Бешира, она смотрела на него вероятно для того, чтобы не слушать Бехлюля, который, разливаясь мыслью по древу с праведным негодованием, пересказывал ей скабрезную историю, о которой со всеми грязными подробностями писали в последних парижских газетах:

– Ох, французы переживают ужасную эпоху, мадемуазель! Уверяю вас, вы вовремя покинули Францию. Тому, у кого в жилах течет хоть капля благородной крови, невозможно оставаться равнодушным к таким мерзостям!

Это было одно из самых приятных развлечений Бехлюля. Он пересказывал деликатной старой деве все откровенные истории, которые читал, все фривольные комедии, которые видел, добавляя к ним всевозможные морализаторские комментарии, и веселился, наблюдая, как она мучается и как ее бледное лицо покрывается стыдливым румянцем.

Нихаль в беседке пыталась показать Джемиле новый узор, который она только что выучила. Нихаль была так устроена: когда у нее не хватало терпения выучить что-то как следует, она выучивала это, объясняя Джемиле. Это был довольно сложный узор из разноцветных ниток, скрепленных бусинами размером с горох: мадемуазель де Куртон нашла его в одном из последних женских журналов. Предполагалось связать этим узором салфетку на столик для сигар. Нихаль пыталась вязать сама, попутно показывая Джемиле.

– Теперь, – объясняла она, – мы добавили желтый и красный, нужно пропустить нить через бусину, потом рядом проложим синий и зеленый.

Она позвала сидящую напротив мадемуазель де Куртон:

– Так, мадемуазель? После желтого и красного – синий и зеленый? Ох, ничего хорошего не выходит, мне уже надоело, сейчас закончу этот ряд и передам Джемиле.

Мадемуазель де Куртон подошла к ним, чтобы посмотреть на сочетания цветов, а на самом деле, чтобы избавиться от необходимости слушать Бехлюля. Бехлюль подбежал к Бюленту и отобрал у него машинку для стрижки. Бюлент криво-косо постриг Бешира, притомился, и ему было лень доводить дело до конца. Джемиле, воодушевленная тем, что ей должны поручить важную задачу, повернула свое круглое личико и, стараясь не пропустить ни слова, слушала разъяснения, которые старая гувернантка давала Нихаль.

Над садом витал туман, все еще не рассеявшийся после жаркой августовской ночи, над беседкой плавал, словно задыхаясь под опустившейся на него пеленой, густой аромат жимолости, желтых роз, жасмина, гвоздик и левкоев, цветущих в саду. Фындык – белый кот, вышедший сегодня на прогулку в сад вместе с Нихаль, опасливо протягивая лапку, дотрагивался до лежащих на земле состриженных черных кудрей Бешира, пытаясь понять, что же это такое, под крышей беседки кругами летала жужжащая пчела, опьяневшая от запаха цветов, пара воробьев, напуганных бабочками, сновали туда-сюда в углу сада.

Умиротворение и безмятежность раскрыли свои крылья над садом, словно оберегая и убаюкивая этот счастливый мирный уголок.

С того памятного дня о важном событии на ялы как будто позабыли. Никто о нем не упоминал. Даже головная боль, которая началась в тот день у Шакире-ханым, утихла, и она сняла йемени[55], который повязывала вокруг головы. Только один раз заговорили о том, что наверху нужно поменять спальные комнаты. У Нихаль спросили, не будет ли она против, если их спальню и комнату для занятий объединят, а четвертую комнату освободят. Нихаль только кивнула в знак согласия. Потом и это было забыто, и ни она, ни окружающие об этом больше не упоминали. Нихаль была словно в сладком сне. Убедив себя, что больше ничего не произойдет, она ни о чем не думала. Она ластилась к отцу еще больше, чем прежде, хотела, чтобы он занимался только ею.

Наконец однажды на ялы началась большая суматоха, к пристани причалила баржа. Поднялся шум и грохот, с баржи разгружали какие-то вещи. Нихаль подбежала к окну. Это был гарнитур для спальной комнаты.

Это был очень красивый гарнитур из кленового дерева. Нихаль все поняла. Теперь было совершенно очевидно, что изменения в спальных комнатах связаны с прибытием этого гарнитура. Не желая больше ничего видеть, она убежала в сад.

Целых два дня гарнитур стоял в холле на втором этаже. Аднан-бей ждал, что Нихаль будет задавать вопросы, но вот уже два дня Нихаль проходила мимо этой горы мебели, заполнившей весь холл, словно не замечая.

Сегодня, когда мадемуазель де Куртон сказала:

– Нет-нет, синий и зеленый совершенно не сочетаются, нужно подобрать другие цвета. – Нихаль вдруг ни с того ни с сего спросила:

– Мадемуазель, почему не освободили комнаты? – Старая дева подняла голову и посмотрела на нее. Вопрос прозвучал так неожиданно, что она растерялась. – Мы можем освободить их сегодня?

Мадемуазель де Куртон после некоторого колебания ответила:

– Да, но потом придут рабочие, будут менять занавески, комнату…

Она не закончила предложение. Она собиралась сказать: комнату отремонтируют…

– Еще многое нужно сделать. Чем оставаться в этом шуме и пыли… Ведь мы еще не ездили в этом году на острова, не так ли, Нихаль? Может, нам все-таки поехать к твоей тете, погостить пару недель…

Эта идея давно пришла в голову мадемуазель де Куртон. Она то и дело заговаривала об отъезде. Когда-то именно так она увезла Нихаль, чтобы та не видела, как умирает мать, теперь же она хотела, чтобы Нихаль не видела, как место ее матери займет другая женщина. Нихаль, надувая губки, всегда отрицательно качала головой. Она боялась, что, стоит им уехать, и здесь обязательно что-то произойдет, и это событие полностью отберет у нее отца. Сейчас она согласилась без колебаний:

– Бюлент и Бешир поедут с нами, хорошо? Если так, то поедем сегодня, сейчас же. Только подождем, пока освободят классную комнату, тогда… Тогда пусть делают что хотят.

Бюлент, воодушевленный тем, что после последней попытки у него что-то стало получаться, снова почувствовал интерес к парикмахерскому делу, но как только он узнал, что комнаты освободят и они поедут на острова, моментально забыл о Бешире. Схватив красную феску, он стал вертеть ее за кисточку и кричать:

– Великое переселение! Великое переселение! Мы едем на острова, мы будем кататься на осликах! – Потом подбежал к сестре, обнял и, умоляюще глядя на нее, спросил:

– Будем кататься на осликах, правда, сестра? Я уже не упаду. Тогда я был маленьким, а сейчас уже большой.

Он вытянулся в струнку, стараясь казаться выше. Бюлент увлек всех своим ураганным весельем, и все помчались в дом.

Аднан-бею доложили: «Комната освобождается, дети едут на острова к тете». Когда мадемуазель де Куртон говорила об этом, казалось, что их с Аднан-беем глаза ведут другой диалог на своем, только им понятном языке. Аднан-бей молча, тихонько привлек к себе Нихаль, смотревшую ему в глаза, вероятно, он собирался поцеловать ее в знак благодарности. Не поцеловал, что-то в поведении Нихаль остановило его: казалось, ей не хотелось, чтобы ее целовали за то, что она освободит комнату, уедет на острова, избавив ялы от своего присутствия.

Бюлент сходил с ума от радости: Шайесте, Несрин, Бешир, все слуги, воспринимавшие поначалу все происходящее с холодной обреченностью, не смогли не заразиться весельем ребенка. Чтобы выкатить пианино из комнаты в холл, Бюлент продел шнур от занавески в кольцо пианино, и они тянули его, как бурлаки баржу вдоль берега, Бюлент же орал во весь голос:

– Посторонись! Прочь с дороги! Уберите старые туфли мадемуазель, мы их все передавим!

Несрин уже не могла тянуть, у нее даже коленки подгибались от смеха, задыхаясь, она говорила:

– Ох, мой дорогой, не смешите, а то мы так никогда не закончим.

Шайесте, пользуясь минутной передышкой, бранила Несрин, словно на что-то намекая:

– Несносная девчонка! Что тут смешного! Нашла время веселиться!..

Бюлент вспотел и был весь в мыле. Пока Шайесте выносила скамейку, а Несрин освобождала ящики письменного стола, он повис на конце занавески, которую с трудом волочил Бешир, и вопил:

– Дорогу, уступите дорогу, дайте дорогу грузчикам, чтобы они вас не задели!

Нихаль вдруг надоело слушать крики Бюлента, она погрустнела:

– Поедем! Поедем скорее отсюда!

Она хотела быть подальше отсюда, от этого дома, словно бежала от человека, который ее предал.

Пятнадцать дней они провели на островах. Здесь все было как будто позабыто, но мадемуазель де Куртон понимала: затаенная боль потихоньку расцарапывает душу Нихаль, девочка чего-то ждет, но не хочет об этом говорить, понимала по тому, что Нихаль еще больше, чем всегда, не могла устоять на месте. Сегодня утром они снова, поддавшись на настойчивые уговоры Бюлента, согласились поехать на прогулку на осликах. Они собирались сделать полный круг по дороге, опоясывающей остров. Мадемуазель де Куртон и Нихаль терпеть не могли кататься на осликах, они сидели в двуколке, принадлежащей тете. Бюлент и Бешир, чтобы поспеть за ними, подгоняли осликов криками. Над красной феской Бешира образовалось белое облачко пыли. Тонкие русые волосы Бюлента под феской прилипли от пота ко лбу и вискам, его пухлые щечки раскраснелись.

Нихаль и мадемуазель ехали очень медленно, чтобы не оставлять всадников далеко позади, и слышали за собой голоса мальчиков и цокот копыт маленьких осликов. Время от времени Бешир отставал и тоненьким, нежным голоском, присущим абиссинцам-скопцам, кричал:

– Мой господин, не гони так, упадешь, подожди меня! – тогда Бюлент окликал сестру:

– Стойте, подождите немного! Я не могу сдержать своего ослика.

Мадемуазель де Куртон брала вожжи из рук Нихаль и, отъехав на обочину, чтобы не мешать редким прохожим, останавливала двуколку. Они снова остановились и ждали всадников, потерпевших очередную аварию. На этот раз Бюлент уронил свой хлыст, Бешир спешился и пошел его искать.

День на острове обещал быть жарким, в бескрайней голубизне небосвода витал тяжелый туман. Казалось Стамбул, видневшийся вдалеке со своими минаретами, куполами мечетей, зелеными рощами на вершинах холмов, дрожал в пенной дымке над морем.

С самого утра они не обменялись ни словом. Нихаль обернулась и смотрела на ослика Бешира, который медленно брел, брошенный всадником на произвол судьбы. Вдруг впервые за пятнадцать дней она спросила у мадемуазель де Куртон:

– Когда мы поедем домой?

– Когда вам угодно, дитя мое!

Нихаль взглянула на старую деву и сначала не смогла сдержать возглас удивления:

– Уже? – Потом, помедлив, добавила: – Значит, мы можем уже ехать. Все уже произошло?

Жизнь Нихаль была ограничена определенным кругом, все, что знала о жизни, она знала от отца, гувернантки, из книг и случайно подслушанных разговоров своих нянь. Она знала не больше того, что знают двенадцатилетние дети, у которых нет более просвещенных друзей. Ее знание жизни было ограничено тем, что она услышала мимоходом, видела по дороге, когда они ехали в экипаже, и теми запутанными умозаключениями и смутными догадками, которые она делала из виденного и слышанного. Узнав, что в доме появится женщина, она не думала о том, что это значит, и испытывала только эмоциональную печаль, только нервное раздражение. Она не оценивала происходящее сознательно. Ее чувство точнее всего можно было бы назвать ревностью. Она ревновала к этой женщине всех и все, особенно отца, Бюлента, потом Бешира, всех домочадцев, сам дом, вещи, даже себя. Эта женщина, оказавшись среди тех, кого она любит, украдет их, отберет у нее; да, как это будет, она толком не знала и, честно говоря, не думала над этим, но в душе она это чувствовала, когда она придет, она сама уже не сможет любить тех, кого любила, так же, как любила раньше.

Когда стало известно о помолвке, обитатели дома, чтобы не сболтнуть при Нихаль чего лишнего, стали избегать ее, стоило Нихаль войти в комнату к Шакире-ханым; Шайесте, присевшая перед той на корточки и что-то рассказывающая, вдруг замолкала на полуслове; Несрин то и дело глубоко вздыхала и охала; все окружающие явно что-то скрывали. Значит, что-то должно произойти, но она не понимала, что, даже сияющие глаза на круглом личике Джемиле указывали на то, что маленькая девочка знает больше, чем Нихаль.

Сначала из любопытства, которого не могла унять, она упрямилась и, несмотря на настойчивые уговоры мадемуазель де Куртон, не хотела ехать на Бююкада. Она хотела присутствовать в доме, быть свидетелем происходящего, как летописец стремится находиться там, где происходят важные исторические события, желая видеть все своими глазами во всех подробностях. Она ни у кого ничего не спрашивала, ни с кем ничего не обсуждала, хотела только увидеть и понять. Но в тот момент, когда она узнала, что в их комнате все переделают, что туда поставят этот прекрасный кленовый гарнитур, у нее не осталось больше сил ждать, чувствуя себя побежденной уже в этом первом сражении, она захотела убежать.

Вот уже пятнадцать дней она чувствовала себя так, будто где-то далеко на смертном одре мучился близкий ей больной человек, и она физически ощущала его боль, но не могла вмешаться, боясь, что, если скажет хоть слово, тем самым только приблизит его конец. Она пожалела, что согласилась поехать на остров. Она должна была быть там, на ялы, присутствовать при этом. В сердце ее был страх, ей казалось, когда они вернутся, ялы, отец, все-все исчезнут, словно их унесет ветром. Если бы она там осталась, этот ветер бы не подул, этот ветер ничего бы не смог сделать.

Кроме того, где-то в глубине души она сердилась на отца. Всегда, когда они уезжали на острова, он то и дело приезжал, иногда оставался на несколько дней. В этот раз он не приехал ни разу и даже не послал никого узнать, как они. В последние дни мадемуазель де Куртон совсем не упоминала об отце.

Аднан-бей хотел как можно дольше откладывать возвращение детей, Бихтер же, напротив, каждый день спрашивала о них:

– Велели бы вы их уже привезти! Если бы вы знали, как мне хочется видеть их.

На самом деле Бихтер тоже боялась первой встречи с детьми. Она была убеждена, что от того, какое впечатление она произведет, зависит, как сложатся их отношения в дальнейшем.

Сегодня Аднан-бей впервые после свадьбы собрался ехать в Стамбул, он прощался с Бихтер, целуя ее волосы. Молодая женщина попросила:

– Сегодня вы пошлете им новость, хорошо?

Вдруг внизу лестницы они услышали веселый детский смех. Аднан-бей остановился:

– А вот и они! Это Бюлент смеется… Теперь вы будете слышать это с утра до вечера.

Бюлент взбежал по лестнице, он спасался от своих преследователей – Шайесте и Несрин. Он сразу бросился к отцу, обнял его крошечными ручонками, его губы доставали только до жилета отца. И он целовал, целовал, целовал этот белый в мелкий синий цветочек пикейный жилет, он так соскучился за пятнадцать дней, что сейчас его эмоции переливались через край, потом вдруг остановился, посмотрел на улыбающуюся женщину перед собой и вопросительно взглянул на отца.

Он ждал ответа, распоряжения – как вести себя с этой женщиной. Аднан-бей только сказал:

– Это твоя мама, Бюлент, не поцелуешь ее?

Тогда Бюлент, возможно просто потому, что детям нравятся ластиться к красивым, элегантным, молодым женщинам, кивнул, шагнул к ней, доверчиво подал ей обе руки и потянулся губами к нежным губам красавицы матери, подставленным для поцелуя.

Нихаль и мадемуазель де Куртон в этот момент поднимались по верхним ступеням лестницы. Аднан-бей, чтобы оттянуть самый трудный момент, сначала обратился к гувернантке:

– Бонжур, мадемуазель! Наконец-то вам надоела старая тетка. Нихаль, ты не скажешь мне «бонжур»?

Нихаль смотрела на Бюлента, который стоял рядом с Бихтер и, улыбаясь, отвечал на ее вопросы. В сердце у нее что-то надорвалось, она отвела глаза, подошла к отцу, протянула маленькую тонкую руку. Аднан-бей взял эту руку, сжал ее, словно хотел попросить прощения, и потихоньку притянул Нихаль к себе. Сначала они обменялись коротким поцелуем, потом, неизвестно как это получилось, вдруг, повинуясь душевному порыву, Нихаль снова обратила к отцу тонкое личико и поцеловала его в то место под подбородком, где заканчивалась борода, туда, куда она его обычно целовала.

Бихтер подошла к ним. Аднан-бей сначала представил ей мадемуазель де Куртон.

Старая дева и молодая женщина обменялись приветствиями. Бихтер сделала еще шаг и улыбнулась, и тепло этой улыбки словно растопило лед первой встречи, согрело душу Нихаль. Бихтер ласково положила руку на плечо девочки, взяла за руку и обняла ее хрупкую фигурку. Девочка замерла, коснувшись головой груди Бихтер: тонкий нежный аромат фиалок пьянил Нихаль, словно свежий весенний воздух. Значит, вот она, та женщина, которой она так боялась, та, что представлялась ее наивной несчастной душе страшной неотвратимой катастрофой, которая уничтожит Нихаль, – эта молодая, красивая, улыбающаяся женщина, прекрасная, как букетик фиалок, нежный аромат которого источала ее кожа. Неужели это она? Благоухание весны словно витало вокруг нее и затягивало в себя Нихаль. Не отрывая головы, она подняла глаза и посмотрела на Бихтер, та улыбалась. Ее душа, согреваемая этой пленительной улыбкой, покорно потянулась к Бихтер. Нихаль, немного растягивая слова, певучим голосом сказала:

– Вы будете меня любить, ведь так? Невозможно, чтобы вы меня не полюбили. Я буду вас очень любить, так любить, что и вы меня наконец полюбите.

Вместо ответа Нихаль подставила ей тонкие губы, и Бихтер склонилась к ней. Эти два существа, которые должны были стать друг другу врагами, нежно поцеловались и в одну минуту стали друзьями. Да, они сразу стали друзьями. Нихаль словно очнулась от кошмарного сна. Когда они поднимались наверх переодеться, она тихонько сказала мадемуазель де Куртон:

– Какая она красивая, не правда ли, мадемуазель? Ох, я думала…

Бюлент нес венок, сплетенный из сосновых веток, он привез его с острова с большой осторожностью и собирался повесить на книжный шкаф. Он побежал впереди сестры и гувернантки в сторону классной комнаты, ему хотелось как можно скорее завершить свое дело. Он толкнул рукой дверь и вдруг издал долгий удивленный крик:

– А-а-а-а!

Они и думать забыли, что комнаты поменяли. Влекомые непреодолимым любопытством, Нихаль и мадемуазель де Куртон последовали за Бюлентом. Бюлент замер посреди комнаты: глазам не верилось, что недавно стены этой комнаты были сплошь исчерчены карандашом и на них красовались рисунки кораблей; не может быть, чтобы это была та самая классная комната, в которой никогда нельзя было навести порядок. Он стоял и не знал, куда же в этой изящной спальне ему повесить сосновый венок, который он держал в руках.

Нихаль и гувернантка тихонько вошли за ним.

– Пойдемте в нашу комнату, сюда не следует входить, – сказала мадемуазель де Куртон, но и сама не уходила – так ей хотелось посмотреть. Нихаль огляделась, сначала увидела окна. Из-под полуштор, в нескольких местах перетянутых и приподнятых, из голубого атласа довольно холодного оттенка, так что казалось он прячется за белым облаком, лились белые тюлевые занавески, они стекали вниз и застывали пенными кучками на неярком ковре – такие ковры изготавливались в Куле под влиянием последней западной моды. Под лучами солнца, которое щедро проникало сквозь настежь распахнутое окно с решетчатыми ставнями, эти занавески были похожи на белый пенящийся водопад, струящийся с голубых гор. Стены были выкрашены в тот же оттенок светло-голубого, потолок вдоль стен украшен тонкими желтыми карнизами, которые контрастировали с цветом атласа, в центре потолка висела люстра из разноцветного стекла, которую можно было бы принять за светильник из древнего храма; в углу, где в свое время стояло пианино Нихаль, теперь была кровать, с потолка, протянутый через большое желтое кольцо, спускался полог из атласа и тюля; прямо напротив между двумя окнами туалетный столик; сбоку зеркальный шкаф, дверь которого по забывчивости была оставлена полуоткрытой, длинная оттоманка, под светло-голубым, снова в тон, абажуром напольная лампа, небольшой круглый столик на одной ножке, малюсенький подсвечник и несколько книг; прямо напротив зеркального шкафа портрет отца в полную величину, выполненный карандашом…

Вот что увидела Нихаль в первую очередь… Бюлент повел себя смелее других, он прошел в комнату, осмотрел туалетный столик и перетрогал всевозможные мелочи на нем, немного склонившись, заглянул с опаской в зеркальный шкаф, словно ждал, что оттуда сейчас кто-то высунет голову, и сопровождал все увиденное удивленными возгласами.

Мадемуазель де Куртон хотела увести Нихаль, но той вдруг пришла мысль в голову, и она прошла в комнату. Она хотела пройти не по коридору, а через межкомнатную дверь. Она отвела рукой занавеску от двери:

– О, мадемуазель, вашей комнаты тут больше нет!

Мадемуазель де Куртон, немного замявшись, ответила:

– Да, дитя мое, разве тебе не сказали? Я перееду в первую комнату, в прежнюю комнату господина. Но мы теряем время. Вы все еще не переоделись.

Нихаль была бледна как полотно. Она ничего не ответила. Бюлент схватил забытый на канапе легкий палантин из крепа с белыми лентами, смяв его, чтобы не наступить, накинул себе на плечи, прищурил свои узкие глазки и, кокетничая, расхаживал в нем по комнате. Мадемуазель де Куртон наконец почувствовала необходимость проявить строгость и положить этому конец. Стянув с плеч Бюлента шарф, она строго сказала:

– Ах, озорник! Вам тысячу раз говорили, нельзя трогать чужие вещи.

Бюлент, хихикая, ответил:

– Да, вы правы, мадемуазель! Об этом даже в учебниках пишут, не так ли?

Нихаль прошла дальше через комнату. Она повернула ручку межкомнатной двери, которая вела в их комнату. Дверь не открылась. Не говоря ни слова, она вернулась. Гувернантка потянула Бюлента за руку, и все вместе они вышли в коридор. Нихаль толкнула дверь в их комнату, сделала шаг вперед и на этот раз сама не смогла сдержать возглас удивления. За ней ураганом в комнату ворвался Бюлент:

– Это что? Боже, сестра! Это наша комната? Как красиво! Как нарядно! И пологи у кроватей новые? В книжном шкафу поменяли стекло, покрасили… Смотрите, и на письменном столе… Убрали все, что я вырезал! А шторы! О-о-о! У нас тоже теперь шелковые шторы и занавески! – Вдруг взгляд Бюлента привлекла бумага с огромными буквами, приколотая иголкой на свежевыкрашенную стену:

– Ничего себе, мадемуазель, что это?

Нихаль, увидев совершенно изменившийся облик комнаты, повеселела, беспокойство на ее лице сменилось улыбкой, она любовалась спускавшимся с купола железной кровати белым пологом, перевязанным голубыми лентами. Нихаль прочитала надпись на бумаге, которую показал Бюлент, она гласила: «Рисовать на стене корабли и человечков запрещено!»

– А-а, это старший брат, это его рук дело! – В глазах Бюлента мелькнул озорной огонек. – Так значит верблюдов рисовать можно, не так ли, сестра?

– Отныне Бюленту не давать карандаш, – пригрозила мадемуазель де Куртон. – Теперь нужно держать комнату в чистоте, все ненужные игрушки тоже выбросим. Теперь Бюлент будет дома очень аккуратным молодым человеком. Надеюсь, вы не забудете сегодня вечером поблагодарить господина за эту красивую комнату, Нихаль.

Нихаль ничего не ответила.

Глава 5

Мадемуазель де Куртон говорила:

– Вы напрасно так упрямитесь, Нихаль! Вот уже целый час вы разучиваете одно упражнение Черни. Откуда такое рвение? За шесть лет я ни разу не видела, чтобы вы полчаса без перерыва занимались. Вам не стоит так утомляться.

Нихаль резко развернулась на вращающемся табурете.

– Вы странная, мадемуазель! Вы же сами говорили мне, что нельзя научиться играть на пианино, не упражняясь. Стоило мне почувствовать желание работать, и тут новое правило!

С тех пор как они вернулись с островов, вопреки обыкновению у Нихаль время от времени не получалось совладать со своими нервами, и она начинала дерзить гувернантке. Старая дева на эти нападки отвечала только укоризненным взглядом. Сегодня она сказала:

– Нихаль, прошу вас, будьте благоразумны. Вы хотите играть на пианино? Но целый час повторять одно и то же упражнение бессмысленно, вы только устанете.

Нихаль продолжала нападать:

– Ну вот, опять все не так! Это же вы мне говорили, что нельзя иначе добиться беглости пальцев. – Если бы знала, что вы будете так настаивать и перечить мне, не предостерегала бы вас, – обиделась старая дева.

Нихаль замолчала. Она смотрела перед собой, потом искоса поглядела на мадемуазель:

– Мадемуазель, вы больше не любите меня?.. Ну вот… вы не отвечаете. – Она встала с вращающегося табурета и села рядом с мадемуазель на канапе. – Мадемуазель, когда вы начнете с нами заниматься? Жара уже закончилась. Вы знаете, как мне скучно сидеть без дела. Мне хочется, давайте учиться с утра до вечера, учиться, учиться без конца…

Теперь Нихаль нравилось находиться вдали ото всех, искать укромные уголки, находить занятия, которые требовали, чтобы она часами не выходила из своей комнаты. Особенно это проявлялось тогда, когда отец находился дома. Когда же он уходил, Нихаль становилась прежним непоседливым ребенком, гуляла по всему дому и по возможности не отходила от Бихтер. Странно, но вся ее обида по поводу этого брака была направлена на отца, а с самой Бихтер у нее сложились теплые отношения. С первого дня она избегала отца, словно хотела наказать предавшего ее человека тем, что держится от него подальше.

Теперь она уже не ходила по утрам к отцу в комнату и не будила его. Эти утренние шутливые пробуждения больше не повторялись. Раньше Нихаль, пока Бюлент еще спал в своей кроватке, просыпалась, вдевала голые ноги в тапочки и тихонько шла в комнату к отцу, обычно она находила его еще в постели. Он притворялся, что ему не хочется вставать, а Нихаль придумывала всякие розыгрыши и уловки, чтобы поднять его.

Она была еще ребенком: не понимая, что такое близорукость и зачем отцу нужно носить очки, однажды, когда он нежился в кровати, она сказала: «Уже утро, посмотрите, солнце встало… Или вы не видите? Дать вам ваши очки?» Кажется, в тот день она сказала это на полном серьезе. Потом это стало шуткой, которая повторялась изо дня в день. Нихаль брала его очки, водружала их ему на нос и говорила: «Ну как, теперь вы видите солнце?» Аднан-бей, который никогда не уставал хохотать над этой шуткой, выпрыгивал из кровати.

По утрам у Нихаль были свои мелкие обязанности: она держала отцу полотенце, завинчивала крышечку зубной пасты, устраивала дождик из чудесных ароматов, нажимая на грушу флакона с туалетной водой и брызгая на русые с седыми прядями волосы Аднан-бея. Все это делалось под неиссякаемые шутки и смех.

Главное, что во время этой утренней игры у Нихаль было особое имя, как у невольницы-служанки, – Первин! Нихаль надувала губки, стараясь сдерживать смех и казаться серьезной, становилась маленькой служанкой Первин: она суетилась как Первин, прислуживала как Первин, потом вдруг взрыв хохота – Первин исчезала и появлялось радостное личико Нихаль, она бросалась отцу на шею и целовала его, снова становясь самой собой, словно боялась, что вдруг возьмет и насовсем превратится в Первин. Иногда Аднан-бей сердился на Первин, он морщился и строго бранил ее: «Первин, детка, разве я тебе не говорил? Почему ты не вымыла мыльницу? Ну что мне с тобой делать? Скажи, я сделаю. За уши тебя потрепать или по щекам отхлестать?» Аднан-бей так натурально изображал гнев, что Нихаль терялась, даже будто бы пугалась и забывала, что это игра, и, то ли сострадая воображаемой Первин, то ли потому, что ее чуткая душа не могла вынести, что ей надерут уши или отхлещут по щекам даже в шутку, даже во время игры, вдруг прижималась к отцу и отрывисто смеялась, чтобы напомнить себе и ему, что это всего лишь игра. Однажды она даже смеялась и плакала одновременно.

Как это произошло – неизвестно, но теперь путь к этим веселым утренним часам преградила дверь – дверь, которая была заперта, а ключ – утерян. Эта дверь… Она громоздилась между ними, как холодный надгробный камень. Может, Нихаль и приняла бы эту женитьбу, если бы не эта непреодолимая преграда между нею и отцом.

У Нихаль было весьма смутное представление о браке. Все, что она знала, это то, что муж и жена обращались к друг другу Бей и Ханым, остальное представлялось весьма туманным, а из своих скудных наблюдений она была не в состоянии сделать мало-мальски разумные выводы. Для нее сейчас только одно имело значение: если дверь между нею и отцом закрылась, то между ним и чужой женщиной открылась изящная дверь, украшенная голубым атласом и белым тюлем.

С того дня Нихаль ни разу больше не входила в те комнаты, но белый палантин, найденный в тот день Бюлентом, не выходил у нее из головы. Когда до нее доносились шаги, смех из той комнаты, у нее перед глазами первым делом возникал этот палантин. Что же это за вещь такая – настолько въелась в память, что даже снилась ей иногда?

Особенно тяжело ей было видеть их вместе. Но, поскольку все обедали за одним столом, избежать этого было невозможно. В первые дни Нихаль старалась не нарушать обыкновения и заполняла болтовней часы, проходящие за этим столом, но в тех словах, которые она находила, в смехе, которым она пересыпала слова, в молчании и улыбках вежливо выслушивающих ее людей было столько фальши, словно играя она нажимала не на те ноты, и однажды без видимой на то причины она вспылила и выскочила из-за стола. С того дня она нарочито молчала за столом.

Аднан-бей отлично понимал, что так проявляется обида, но считал, что еще не настало время заключить с Нихаль мир. Он знал, чем больше Нихаль будет отдаляться от него, тем больше она будет сближаться с Бихтер. А это то, чего он хотел.

Бихтер и Нихаль были как подруги. Когда отец уходил из дома, Нихаль улучала момент и убегала от своей детской компании, которую составляли Бюлент с Беширом и Джемиле, и шла к Бихтер – как это свойственно многим девочкам-подросткам двенадцати-четырнадцати лет, ей тоже хотелось поскорее вырасти и почаще находиться рядом со взрослыми.

Она не знала, как называть Бихтер. Она не могла сказать ей «мама», это она для себя давно решила. Другого обращения она не находила. Когда они были вместе, тяжелее всего было то, что она не знала, как к ней обратиться. Однажды она собиралась ей что-то сказать. По правилам этикета, когда собираешься с кем-то заговорить, использовать обращение обязательно. А она не могла его найти. А поскольку не могла найти обращения, она забыла, что собиралась сказать. Бихтер заметила это и улыбнулась:

– Ну вот, вы опять не знаете, как меня называть. Давайте договоримся: вы будете называть меня просто Бихтер, почему нет? А я буду называть вас Нихаль. Так мы решим все наши проблемы.

Нихаль покраснела как рак:

– Ох, это невозможно!

Бихтер настаивала. Она хотела уже решить эту проблему раз и навсегда:

– Ну почему, мне же самой это нравится. Ну-ка, скажи: Бихтер, Бихтер!

Нихаль улыбнулась:

– Бихтер!

С того дня их отношения стали менее церемонными, теперь не осталось ничего, что бы им мешало, они стали как подруги-ровесницы. Этой дружбе Бихтер добавляла едва заметный оттенок покровительства. Однажды Нихаль показала ей все свои платья, белье, всякие мелочи. Бихтер все нравилось, на каждую вещь она одобрительно кивала головой: «Красиво!» Когда демонстрация закончилась, она сказала:

– Нихаль, знаешь что? Пришло время все это выбросить. Я хотела бы, чтобы ты выглядела не как ребенок, а как молодая девушка… Эти короткие платья… До двенадцати лет, они, конечно, были хороши… Но после двенадцати…

Нихаль – молодая девушка! Эта мысль поразила Нихаль в самое сердце. Она посмотрела на гувернантку. Старая дева возражала:

– Но, мадам, я полагаю, еще очень рано… Во Франции девочки в этом возрасте еще хулахуп крутят. Нихаль еще нужно по крайней мере пару лет подождать, прежде чем надевать длинные юбки.

Бихтер улыбнулась:

– Да, во Франции, да и во всей Европе, даже в Бейоглу… Но у нас Нихаль отныне даже на улицу не будет выходить непокрытой. Что ты думаешь, Нихаль? Красивый модный чаршаф…

Мысль о чаршафе свела Нихаль с ума. Она наденет чаршаф – Нихаль была на седьмом небе от счастья. Она захлопала в ладоши. Подбежала к гувернантке:

– О, чаршаф, чаршаф. – Радость так переполняла ее, что вдруг у нее вырвалось: – Вы ведь расскажете папе? Не так ли?

Бихтер хотела изменить порядок в доме. Теперь они с Нихаль все время говорили об этом. Все свои идеи она обсуждала с Нихаль и то и дело советовалась с ней: «Как думаешь, что если мы сделаем так? Ты согласна?»

Они собирались выезжать вместе на прогулки. Бихтер будет помогать Нихаль выбирать одежду и наряды; после того как закончится эта зима, весной они поедут в Кягытхыне, Нихаль наденет яшмак[56]. Бихтер описывала Нихаль, каким будет этот яшмак, который она сразу же придумала у себя в голове; та же восторженно слушала нежный воркующий голосок Бихтер, и в силу пробуждающихся в ней таких естественных женских желаний ей очень хотелось всех этих прекрасных вещей, которые пленяли ее воображение и в описании Бихтер становились совершенно особенными; она не могла отвести глаз от Бихтер, от ее нежных алых губ, ровного ряда мелких белоснежных зубов, улыбки, обволакивающей теплом и согревающей человека до самой глубины души. Вокруг молодой женщины витало такое легкое дыхание весны, такой тонкий аромат фиалок, что Нихаль, как капелька росы, готова была испариться и раствориться в этом воздухе. В такой момент эту девочку, которой только предстояло стать молодой девушкой, и молодую женщину, вознесенных к радужным небесам внезапным взмахом крыльев своей прекрасной мечты, настолько переполняло счастье, что они бросались друг другу в объятия и целовались.

– Ваш отец приехал.

От голоса Несрин Нихаль вздрагивала, словно от порыва холодного ветра. Она отводила губы; как птичке, напуганной тем, что случайно залетела в чужие края, ей хотелось улететь из пьянящих ее опасных высот, она будто бы спешила спастись от этого жестокого ветра.

Был конец сентября. Однажды во время обеда Аднан-бей заметил:

– Нихаль, мадемуазель сказала, вы уже давно приступили к занятиям. Когда же мы начнем уроки турецкого? Помнишь, у нас тобой были планы, или ты забыла?

Нихаль занималась турецким языком всегда с Аднан-беем. Планировалось, что в этом году она перепишет отрывки из современных и древних стихотворных и прозаических произведений, из этих отрывков будет составлена тетрадь, их нужно будет прочитать и прокомментировать, к тому же нужно было найти способ исправить орфографию Нихаль, в которой она постоянно делала ошибки. Аднан-бей уже давным-давно отметил отрывки из произведений, которые читал, и составил из них фонд для задуманной тетради.

Несколько дней Нихаль, казалось, не вспоминала слова отца. Да и Аднан-бей тоже будто бы позабыл о них, но возможность снова часами оставаться наедине с отцом в том маленьком кабинете была так заманчива, что с того вечера Нихаль никак не могла выкинуть это из головы. Нихаль, в отношении к отцу державшая дистанцию, которую она сама и создала, была как канарейка, которая проводит мрачные и темные дни длинной зимы в клетке, постоянно думая о солнечном свете.

Однажды вечером после ужина Аднан-бей и Бихтер увидели, как Нихаль входит в кабинет, в который, как они чувствовали, она избегала заходить вот уже долгое время. Аднан-бей улыбнулся:

– Урок?

Нихаль кивнула:

– Да, если вы хотите.

С этого вечера уроки возобновились, однако между дочерью и отцом больше не было той прежней открытости, доверительности, простота и легкость в общении ушла. Сейчас между ними как будто чего-то не хватало. Вернее, что-то было лишнее. Кто-то был лишним…

В первые вечера оба прилагали усилия, чтобы восстановить прежнюю теплоту и доверительность в отношениях. Они даже смеялись вместе над тем, как Нихаль дрожащим голоском безуспешно пытается прочесть малюсенькое стихотворение. Ей никак не удавалось уловить музыкальный ритм стиха. Аднан-бей говорил:

– Нихаль, я удивлен, как же ты не понимаешь? Французские стихи ты прекрасно читаешь, много занимаешься музыкой, в стихосложении размер создается подбором схожих слов, это ничем не отличается от ритма в музыке.

Тогда он начинал объяснять, что такое эфаиль и тефаиль[57], пока он объяснял, Нихаль и Бихтер переглядывались украдкой и пересмеивались. Неуклюжие попытки Нихаль вызывали смех, разряжали обстановку и разбавляли скучную серьезность уроков. Потом, однажды вечером, когда Нихаль интуитивно стала читать в нужном ритме, не осталось ничего, над чем можно было бы посмеяться. Постепенно над уроками окончательно повисла скука, навевающая зевоту. Кто был тому причиной? Аднан-бей, который то и дело посматривал на Бихтер и хотел поскорее закончить урок? Бихтер, которая, чтобы убить время, в это время читала книгу и, зевая, прикрывала ею рот? Или Нихаль, которая чувствовала себя лишней в этой комнате, значащей для нее так много, и которая иногда с трудом сдерживала желание швырнуть тетрадь и выбежать из комнаты? Уроки начали хромать, ползли медленно, как слабый больной ребенок. Однажды Аднан-бей, сославшись на легкую головную боль, сказал: «Сегодня вечером пропустим урок». С тех пор уроки были позабыты.

У девочек, стоящих на пороге взросления, есть особый период, когда в этих изящных нежных трогательных созданиях происходят еле уловимые перемены, причина которых в том, что они делают шаг на пути становления женщиной. Этот период начинается с психических и физических изменений, у девочки наблюдаются беспричинный страх, пугливость, желание ото всех убежать. В ней просыпаются инстинкты, как в кошке, которая перестала быть игривым котенком. Она уже по-детски непосредственно не протянет вам руку, не прижмется к вам с прежней невинной доверчивостью, даже подставляя губы своему отцу, она вздрагивает от соприкосновения. В словах она более сдержанна, если вдруг рассмеется – краснеет, в воздухе, которым дышит, она чувствует незнакомые веяния, в ней появляются замкнутость, нелюдимость. Тогда она убегает, ищет уединения, долго сидит в задумчивости, она замечает в себе новые ощущения и переживания, которые повергают ее в растерянность. Что это такое, она не знает, единственное, что она понимает – она уже не ребенок.

Ее детское тело становится ей тесным, и с силой, которую ей диктует невозможность стать другой личностью, она хочет вырваться из этого детского тела, выплеснуться из него фонтаном и наконец стать свободной. Это жизненное явление находится за пределами детской воли, знания и выбора, это изменения, которые заложены самой природой. Девочка чувствует, как в ее организме происходят странные вещи, словно бы развивается непонятная болезнь, она прогрессирует и охватывает все ее существо. Тогда в ее походке, манере говорить, улыбке, в отношениях с окружающими появляются настороженность и неловкость. В ее поведении уже нет легкости и естественности. Ее рост несоразмерно вытягивается, фигура становится излишне худой, она ходит как птица, несущая на длинных тонких ногах непропорционально большое тело. В том как она протягивает руку, держит голову, уже нет того прежнего очарования, которое всем нравилось, как будто тело потеряло свойственную ему манеру держаться и никак не найдет себе новую, подходящую. Иногда, когда она говорит, ее вдруг бросает в краску. Она не может справиться с всплесками плохого настроения, причина которого неведома ей самой, тогда она хочет быть подальше ото всех, находиться среди взрослых она не осмеливается, а среди детей – стыдится.

Во сне ее мучают кошмары. Просыпаясь внезапно посреди ночи, она думает о смерти, пугается, дрожит, пытаясь найти убежище под одеялом.

Это такой период, когда в познании мира перед девочкой открываются новые горизонты. Без чьих-либо объяснений, без каких-либо видимых доказательств сами собой тысячи вещей, которые до этого момента были непонятны, вдруг обретают смысл, многие истины вдруг оказываются постигнутыми. В результате каких же умозаключений всего лишь за несколько месяцев вдруг формируется такая осведомленность? Дать этому определение невозможно, можно сказать, в это время только что развившаяся личность, личность молодой девушки, передает новые знания личности ребенка, проливает волшебный свет на страницы, которые до этого с трудом можно было разобрать сквозь туман, и говорит: «Вот это то самое».

Нихаль переживала как раз такой особый период своей жизни. Когда уроки вдруг прервались, она наряду с обидой на отца, потому что он не предложил начать их снова, почувствовала тайное удовлетворение. Ей словно было стыдно теперь находиться с Бихтер и отцом, особенно когда больше никого другого рядом не было, и это чувство отличалось от той неловкости, которую она испытывала поначалу.

Наступила зима, с дождями и снегопадами. Бихтер и Нихаль ждали ясной погоды. Они собирались поехать в Бейоглу, уже несколько месяцев назад они запланировали купить необходимые им вещи и, самое важное, – ткань на первый чаршаф для Нихаль. К тому же близилось время, когда они должны были получить долгожданную весть со светло-желтой ялы. Бихтер обещала Нихаль, что когда эта новость придет, и они поедут смотреть новорожденного ребеночка, Нихаль поедет не как маленькая девочка, а как молодая девушка. Вот уже сколько дней Нихаль беспокоилась: она боялась, что если вот так, каждый день под предлогом дождливой погоды они будут откладывать поездку, то чаршаф не успеют сшить.

Сегодня наконец-то погода выдалась хорошей. Они собирались поехать. Аднан-бей с самого утра загадочно улыбался и напоминал:

– Главное не забудьте чаршаф для Нихаль-ханым.

Бехлюль, комментируя слова дяди, добавлял:

– Теперь нам будет чем заняться. В доме появляется новая госпожа. Нихаль-ханым! Нужно кардинально изменить наше поведение. Особенно мне… Мы больше не будем ссориться, теперь уже не годится то и дело дразнить эту непослушную девчонку. Нужно угождать госпоже, оказывать ей знаки внимания, не так ли, Нихаль? Ах простите, не так ли, маленькая госпожа! – Бехлюль вскакивал и, кланяясь Нихаль в нелепых позах, с деланным подобострастием спрашивал:

– Маленькая госпожа, как вы сегодня поживаете? Не позволите ли поцеловать кончики ваших пальчиков? Маленькая госпожа, не соизволите ли продемонстрировать снисхождение и показать ма-а-аленькой улыбкой, что вам нравятся мои выкрутасы.

Нихаль краснела и улыбалась. Бехлюль продолжал:

– Маленькая госпожа, не соизволите ли вы время от времени заглядывать в мою комнату и немножко ссориться?

Потом вдруг повернулся к Бихтер:

– Йенге, а какого цвета будет чаршаф? Я вот о чем подумал. Это же будет первый чаршаф, тогда надо найти что-то, что будет бросаться всем в глаза! Такой цвет, чтобы притягивал все взоры. Например, желтый, но не просто желтый, а желтый-прежелтый, ядовитый, ослепительно-желтый, желтый – вырви глаз. Давайте подарим Стамбулу шикарную канарейку! И мадемуазель де Куртон тоже очень любит этот цвет, не так ли, Нихаль? Помнишь, одно лето она носила ярко-желтую блузку.

Глаза Нихаль метали искры, предвещающие ссору:

– Нет, пожалуй, обратимся к вашему вкусу. Давайте выберем красный, ярко-красный, разъедающий глаза. Помните у вас был такой пышный галстук, когда вы его закалывали булавкой с зеленой эмалью, он походил на помидор!

Аднан-бей сказал:

– Кажется, назревает ссора…

Бехлюль, ни секунды не медля, отреагировал:

– Если вам так понравился тот галстук, давайте подарим его мадемуазель де Куртон, пусть носит его со своей ярко-желтой блузкой.

Нихаль:

– О боже, какое самопожертвование! Жаль, ведь он вам так идет, а вам мало что идет…

Бихтер, заметив, что ссора начинает набирать обороты, вмешалась:

– Нихаль, если ты сейчас не соберешься, мы опоздаем на паром. Бешир едет с нами, не так ли?

Сегодня, когда Нихаль уже прочно сжилась с мыслью о чаршафе, ей казалось, что в коротком синем платье из саржи и в пальто ниже колена она идет по улице голой. Ростом она была уже почти с Бихтер, и от того, что она шла рядом с ней непокрытой, впервые она чувствовала себя не в своей тарелке. Ей никак не удавалось идти в ногу с Бихтер, она то и дело ловила себя на том, что слишком забежала вперед, а каждый раз, когда старалась идти рядом, пытаясь перенять грациозную плавную походку Бихтер, она сбивалась с шага и спотыкалась. Казалось, она идет в такт музыке, написанной против правил. Эта неловкость, которая происходила от того, что она неожиданно стала молодой девушкой, придавала ей диковатую грацию, странное обаяние.

Им нужно было многое купить. Нихаль не хотела оставлять ни одно из своих старых платьев. Для нее будет сшито все новое, а то, что ей стало коротко в прошлом году, отдадут Джемиле. В Нихаль проснулись женские капризы и прихоти, и она стала хотеть того, о чем раньше даже не думала. Она застенчиво попросила у Бихтер цветочную воду, ей захотелось переложить белье подушечками из кунжутных семечек. Они переходили из магазина в магазин, и у нее появлялись все новые желания, у Бешира уже рук не хватало, чтобы нести мелкие покупки. Беширу тоже хотелось принять участие в этом увлекательном процессе, и каждый раз, когда для Нихаль выбирали что-то новое, он глазами указывал Нихаль на понравившиеся ему вещи. Один раз он показал черный зонтик с тюлем и бантами, похожий на большую розу. Тихонько шепнул:

– Зонтик, маленькая госпожа, вы не купили зонтик.

Потом, когда решали, какую ткань выбрать для чаршафа, он, не осмеливаясь коснуться ткани своей рукой, стеснительным голоском осторожно вставлял замечания и в какой-то момент указал на светло-синюю с полосками цвета лимонной плесени ткань, которую рассматривали другие покупательницы у соседнего прилавка:

– Посмотрите, какая красивая! Может, ее купите…

Нихаль вдруг вышла из себя:

– О боже, Бешир! Может, помолчишь? Мы выбираем ткань для чаршафа.

Бешир отступил. В этом движении была такая покорность и столько горечи и обиды, словно у кошки, которую щелкнули по носу, когда она стала ластиться, что Нихаль тут же пожалела о своих словах. Она посмотрела на Бешира:

– Если тебе так понравилось, сошьем из нее платье.

Бихтер тоже нашла ткань неплохой:

– Молодец, Бешир.

Сначала купили эту ткань. Наконец пришли к единому мнению, что чаршаф будет из черной ткани в мелкий блестящий горошек. Бешир хотел все пакеты нагрузить на себя, но они не согласились, велели позвать экипаж, ведь им нужно было еще столько купить.

– Хорошо, Нихаль? – говорила Бихтер. – После портного зайдем еще к «Патриано»[58], посмотрим мебель в большую гостиную.

Они еле-еле успели на последний паром. Нихаль еще никогда до этого с таким удовольствием не ходила по Бейоглу. Пакеты рядом с ней образовали целую гору. Купили почти все, что хотела Нихаль. Бихтер ограничилась только тем, что заказала у «Патриано» изящную колыбель, отделанную внутри голубым плюшем, в подарок ребенку Пейкер. Когда они с Бихтер остались в каюте наедине, Нихаль в порыве счастья, переливавшегося через край, прижалась к Бихтер и поцеловала ее в уголок губ:

– Ох, сегодня я люблю вас еще больше, чем всегда!

Церемония появления Нихаль во взрослом наряде молодой девушки была обставлена торжественно, как выход в новую жизнь.

Наконец-то дождались радостной вести со светло-желтой ялы, и сегодня Бихтер с Нихаль собирались туда поехать. Был ноябрьский день, но в воздухе пахло весной. Аднан-бей и Бехлюль ждали внизу в большой гостиной. Нихаль наряжали так долго, что их терпение было уже на исходе. Вот послышался голос Бюлента. Он обращался к сидящим внизу:

– Вы готовы? Мы идем. Ох, вы все сейчас упадете!

Наверху засуетились, послышались перешептывания, хохот, голос Несрин:

– Ах, дорогая, какая же ты уже взрослая!

Потом беготня Бюлента. Бюлент кричал:

– Оставь, Шайесте, я из него флаг сделаю, разве может быть шествие без знамени?

И вот лестница заскрипела. Процессию открывал Бюлент, который шагал, стараясь казаться выше ростом, и гордо, как знаменосец, нес знамя, которое изобрел в своей маленькой голове. На древке, в роли которого выступала трость Аднан-бея, красовалось короткое платье Нихаль. Бюлент пристроил знамя на плечо и шел, размахивая им:

– С дороги! Расступитесь, шествие идет. Эх, была бы труба…

Нихаль и Бихтер следовали за ним. Завершали процессию широко улыбающиеся Шайесте, Несрин, Джемиле и Бешир, который нес на руке чаршаф Нихаль и огромный, похожий на розу черный зонтик. На шум, поднятый Бюлентом, из-за двери гостиной выглянула даже Шакире-ханым, оставив Хаджи Неджипа на кухне перед вращающимся шкафчиком. Увидев Нихаль в наряде взрослой девушки, она растрогалась и украдкой вытирала слезы.

Аднан-бей и Бехлюль встали и, улыбаясь, наблюдали за процессией. Когда Нихаль достигла последней ступени и приостановилась, словно не осмеливаясь сделать еще один шаг, Бехлюль воскликнул:

– О-о-о, кто это? Что это за юная, изящная, очаровательная госпожа? Уверяю вас, я ее не знаю.

Бихтер улыбнулась:

– Позвольте вам представить: Нихаль-ханым!

Бюлент сходил с ума от радости. Он отбросил знамя в одну сторону, трость – в другую, и, прыгая вокруг сестры, кричал:

– Нихаль! Ханым! Нихаль-ханым! – Потом оглянувшись вокруг, словно уличный глашатай, который хочет провозгласить на весь мир радостную весть, самым пронзительным своим голоском добавлял: – Отныне все будут говорить «Нихаль-ханым», всем ясно? Тот, кто скажет просто «Нихаль», пятьсот раз напишет в тетради «Нихаль-ханым», не так ли мадемуазель?

Мадемуазель де Куртон еще стояла позади всех на лестнице и улыбалась. Нихаль сделала пару шагов, теперь она стояла одна в центре гостиной, вокруг нее образовалось пустое пространство, и ничто не мешало рассмотреть ее высокую тонкую фигурку во всем изяществе.

В словах Бехлюля была доля правды: Нихаль трудно было узнать. Из искусных рук Бихтер она вышла полностью преображенной. Был подобран такой наряд, что нельзя было точно сказать, кто это – молодая девушка или ребенок. Подол был чуть-чуть, практически неощутимо, коротковат, что придавало ребячью легкость и скрадывало непропорциональность роста и хрупкости. Чепкен[59] был отделан кружевами светло-лимонного цвета, которые начинались от спины и проходили по пройме рукава, это придавало объем и маскировало еще не сформировавшееся тело Нихаль. Пышные воланы из газа того же светло-лимонного оттенка, рядами спускающиеся от воротника, в вырезе чепкена скрывали неразвившуюся детскую грудь. Все эти искусные игры с драпировками, создавая объем, позволяли предположить, что под этим нарядом скрываются некие формы. Светлые длинные волосы Нихаль, напоминая о ее юном возрасте, были зачесаны назад и лежали на спине, только с висков было выделено по пряди, они были собраны на макушке в пучок, на который крепился чаршаф.

Нихаль подставила лоб отцу, а Бехлюлю протянула руку, но он возразил:

– И это все? Значит, теперь с маленькой госпожой нельзя обмениваться поцелуями по праздникам…

Нихаль надула губки и, немного наклонив набок голову, глазами показала: «Вероятно, так». Бихтер надела чаршаф:

– Ну, Нихаль, пусть они посмотрят и на тебя в чаршафе.

Теперь подбежал Бешир с чаршафом Нихаль. Шайесте и Несрин засуетились вокруг Нихаль. Даже Шакире-ханым сделала пару шагов в гостиную. Бюлент спешил к Нихаль с пече в руках. Подошла Бихтер и прикрепила пече, немного присобрав и вспенив на лбу Нихаль. Несрин шпилькой застегивала перчатки Нихаль, потом все разом отступили, и на этот раз Нихаль под обманчивыми складками чаршафа предстала уже не как ребенок, а как стройная молодая девушка.

Тут подоспел Бехлюль. Кланяясь, выделывая всевозможные па, он приветствовал ее и хотел подать ей руку. Бюлент скакал рядом, ему непременно нужно было обнять и поцеловать сестру в таком виде. Нихаль склонилась и, не придавая значения тому, что новый чаршаф помнется, а пече сморщится, все целовала и целовала Бюлента. Шакире-ханым уже рыдала в открытую.

– Пусть пройдется, а мы посмотрим, да, йенге? – предложил Бехлюль. – Самое главное – походка в чаршафе, это такое тонкое искусство, по ней можно сделать вывод, насколько красива и изящна женщина.

Нихаль прошлась с зонтиком в руках:

– Когда вы все на меня смотрите, конечно, я стесняюсь.

Бехлюль нацепил монокль и, склонившись, широким танцевальным шагом следовал за Нихаль, оценивающе созерцая ее походку.

– Нет-нет, никуда не годится, Нихаль.

В походке Нихаль было слишком много порывистости, шаги были непропорционально большими, неровными. Она будто не знала куда девать руки. Бехлюль передразнил ее. Он вытянул руки, свесил кисти и прошелся, подражая угловатой походке Нихаль.

– Вот, как ты ходишь! – говорил он. Потом попросил, чтобы прошлась йенге.

– О-о-о, посмотрите, йенге достигла в этом искусстве высшей степени совершенства.

Бихтер улыбнулась:

– Благодарю вас, но у нас нет времени на то, чтобы вам угодить. Бешир, ты взял сумки? Где Шайесте? Пошла надевать чаршаф?

Потом повернулась к Аднан-бею и Бехлюлю:

– Вы же едете с нами?

Глава 6

Бехлюль, откинувшись на спинку кресла и вытянув ноги, хмыкнул, как человек, которого трудно чем-то удивить:

– Оф-ф, знаете, что, дорогой мой? Я смеюсь, чтобы не плакать. Когда я слышу эти наивные речи, мне хочется плакать. «Женщины мечтают о романтической любви, и для счастья в любви им достаточно поэзии». Какая прекрасная мысль. Можешь под ней подписаться и отослать в один из литературных журналов, есть тысячи таких же наивных, как ты, людей, которые скажут: «О, какая прекрасная верная мысль!» Прекрасная? Возможно, но не верная. Женщины мечтают о романтической любви, уж не знаю, какой процент, но во всяком случае в мозгах большинства женщин наверняка есть мечта о романтической любви с золотым блеском на светло-синем небосводе, но эта мечта живет только там, в их микроскопических затуманенных мозгах. В жизни, в любовной жизни, если вы будете говорить женщинам о стихах, знаете, что они сделают? Они рассмеются, они скажут про себя, а может и вслух: «Глупец!» Стихи? Но, дорогой мой, то, о чем вы говорите, хорошо в пятнадцать лет. В этом возрасте мечтают о прогулках в густом лесу, где сквозь листву деревьев с трудом пробивается солнечный лучик, в лунную ночь под звездным небом, отложив весла, бесконечно витают в мечтах под музыку волн и так далее.

Мне продолжить? Я этот период так быстро проскочил, что абсолютно ничего не могу вспомнить. Но любовь, настоящая любовь, любовь в настоящей жизни – это совсем другое. Романтикой можно привлечь женщин на некоторое время, один раз, ну два, редко три, такими мечтами развлекаются, но на четвертый раз – никогда… Женщины, которые повернуты на всех этих поэтических иллюзиях, когда наконец их не находят – потому что их просто нет – хоть и скрывают разочарование от того, что не смогли их найти, и таят надежду, что вдруг когда-нибудь все-таки найдут, начинают искать то, что действительно есть в любви: реальность… Да, реальность, со всей ее материальностью, со всей абстрагированностью от стихов, мечтаний, цветов.

Да разве мы – мужчины – не таковы? В нашей жизни есть особый период, когда нам необходимо оторваться мыслями от земли, искать райский источник мечты, который удовлетворит наши желания, в воздушных просторах небес. Мы летим все выше, стремясь преодолеть эту голубизну, обманывающую глаз, и подняться еще выше, чтобы найти другую атмосферу страсти, но сколько бы мы ни летели ввысь, мы снова и снова наталкиваемся на очередную голубизну, которую нужно преодолеть, и эти обманные горизонты нескончаемы. И сколько может длиться это парение в облаках? Это зависит от темперамента, иногда оно может продолжаться так долго, что уже нет возможности вернуться.

И вот ты, кажется, из тех, кто не собирается оттуда возвращаться, не собирается спускаться на землю. А я? У меня даже лететь никогда не возникало желания. Те, кто парил, парил и упал, теперь тащатся со сломанными крыльями по земле, те, кто наконец стал искать пищу на земле, дали мне такой хороший урок, что я решил, что нужно начинать оттуда, где они закончили.

Ох, пожалуйста, ничего не говори, мне известна вся философия таких мечтателей, как ты. Я понимаю, что ты хочешь сказать. Ты будешь говорить мне об этом прекрасном вознесении на небо, о зорях, Млечном Пути, радуге, разноцветном солнце, сверкающих молниями бурях, об опьянении всеми этими красотами. Целый океан романтики. Но настоящая поэзия – это сами женщины, эти цветы, которые вызывают у вас улыбку и приятные воспоминания своим ароматом, из которых мы составляем букеты и которые расставляем в изящные вазы в украшенных позолотой уголках комнаты. По-моему, философия любви именно в них. Суметь собрать как можно больше подобных букетов.

Любовь – это цветущий сад, и есть те, кто проходит по этому саду только как зрители. Они думают, что потом, когда-нибудь, они сорвут какой-нибудь цветок, они идут все дальше и дальше, и вот уже нечего срывать, а вернуться обратно невозможно. На их надгробной плите высекут надпись: «Они не жили». Это такой разряд людей, он состоит из неспособных ни на что, стеснительных, трусливых.

Немного выше этого разряда идут те, кто выходит из сада любви, прикрепив на лацкан один-единственный, еще не раскрывшийся бутон – это все, что они получили от любви. Они довольствуются тем, что у них в руках, – нетребовательные, скромные. Далее идут те, что дошли до конца сада с пустыми руками, но тут же поодаль нарвали пучок высохшей травы и говорят: «О, то что нужно!». Потом они тут же засыпают счастливым сном, упав в усыпляющую тень дерева, – ленивые и утомленные. В завершение идут победители, завоеватели, Александры Македонские и Дарии, Чингисханы и Тамерланы, мы, я…

Да, я, тот, кто собирает эти цветы охапками, подолами, у которого всегда есть желание собирать все больше и больше. Если бы ты видел, какие у меня прекрасные букеты составлены из цветов, то резко сорванных моей рукой, то отгрызенных моими острыми зубами, иногда собранных ценой самопожертвования, с неимоверными трудностями, среди кустов, оставляя капли крови на их колючках. Среди них есть кокетливо смеющиеся розы, нарциссы со взглядом с поволокой, гвоздики, дышащие страстью, шиповник, левкои, тюльпаны, лилии, со всевозможными смыслами цветы, заполняющие строки всех этих стихотворений, миниатюрные, рассыпающие стеснительные улыбки жасмины и ландыши, даже сорняки, с которыми никто не считается, эти скромные, презираемые, не ценящие себя несчастные дикие цветы…

И этих букетов будет так много, так много, что не останется в моей комнате ни одного свободного уголка. Я превращу свою комнату в сад любви, в котором воспоминания всегда будут поддерживать жизнь… И вот тогда, только тогда я размещу в центре этого сада лилию, чистую, белую, незапятнанную лилию, которая своим невинным сиянием, своей нетронутой белизной затмит все эти воспоминания. И пока те будут сохнуть в своих вазах, она будет окроплять их животворной свежей влагой, пока она будет чувствовать себя счастливой, она будет давать этим несчастным частичку жизнелюбия, и тогда, когда мы вот так, все вместе, будем жить среди прекрасных ароматов, я, опьяненный, буду дремать в цветочных мечтах, ты понимаешь, дорогой мой? Только тогда я обрету покой.

Вдруг Бехлюль подкинул и поймал свою трость:

– Вот видишь, не стоит со мной затевать разговоры на эту тему, я забываю про все свои дела. На завтра запланирован пикник. Мне столько всего заказали купить. Если не успею, прием моего дяди провалится.

Глава 7

Когда наконец выбрали день для пикника, который задумывался уже очень давно, но который так и не удавалось провести, Бехлюля вдруг осенило:

– Постойте-ка! В прошлом году свадьба была как раз в конце августа, не так ли? Выходит, это прием по случаю годовщины свадьбы. Мой дядя с йенге завершили год счастливой жизни и начинают новый год блаженства.

До этого момента Нихаль сходила с ума от радости, что они всей семьей поедут на пикник, но после слов Бехлюля ей стало не по себе, как от нехорошего предчувствия. Она думала, что они, как всегда, с удовольствием погуляют с Бихтер. Но этот многолюдный прием, который готовили на протяжении месяцев, повод, к которому он был приурочен, да к тому же присутствие Фирдевс-ханым, Пейкер-ханым и иже с ними, которые по небольшим поводам фигурировали в их жизни, даже все, кого она раньше любила, особенно отец, этот человек, который завершил первый год счастливой жизни и начинает новый год семейного блаженства, – да, сейчас она сердилась на всех них, все они были ей неприятны. Но разве они не понимали, неужели никто, никто из них не чувствовал, что на всех этих приемах, среди всеобщего счастья, которое было поводом для веселья, есть ее разбитое, обиженное сердце, ее дрожащий голос, жалобные крики которого никто не слышит? Неужели они их не слышат?

Сегодня утром, когда мадемуазель де Куртон пришла ее разбудить, чтобы поехать на пикник, Нихаль в приступе внезапного раздражения, который в один момент разрушил всю ее стойкость и терпение, высказала старой деве все, о чем молчала вот уже почти год. Пока она нервными движениями, будто хотела разорвать, растерзать, отыграться за свою невысказанную тоску, хватала все, что попадалось под руку, натягивала на ноги чулки, надевала рубашку, собиралась на пикник так, будто ей нужно было убежать от пожара, она все говорила и говорила, отрывисто, иногда делая паузы и глядя на гувернантку, будто хотела сказать: «Ну вы-то хоть что-нибудь возразите»:

– Еще до вчерашнего дня я хотела поехать. Но сегодня… Сегодня я не хочу ехать. Сказать, почему? Сегодня я всю ночь думала, что бы придумать такое, чтобы не поехать. Но нет, я не могу найти причины…

Они скажут: «Ну вот, Нихаль ревнует» – и будут смеяться. Вы же знаете, когда они друг на друга смотрят, у них такая улыбочка. Это не просто улыбка, это этакая таинственная улыбочка, когда у них приподнимается только правый уголок рта. И у их матери, у них всех такая улыбочка. Первый раз я заметила ее у Бихтер. Однажды что это было, господи! Я что-то говорила отцу и вдруг почему-то посмотрела на нее. Она с этой улыбочкой смотрела на моего отца, как будто давала ему что-то понять. Вы же заметили эту улыбочку, не так ли? То ли они насмехаются над вами, то ли жалеют вас, непонятно, что за этой улыбкой. Вот с тех пор, когда я разговариваю с отцом, мне всегда кажется, что она смотрит с этой улыбочкой. Мадемуазель, мне желтые ботиночки надеть? Ох, может, вы спуститесь, скажете: «Нихаль нездоровится, поэтому…» Мать тотчас посмотрит на дочерей, потом все трое на моего отца, губы слегка дрогнут, – Нихаль передразнила их, – вот так улыбнутся. Когда они так улыбаются, знаете, чего мне хочется?

Мадемуазель де Куртон, пытаясь остановить поток слов, спросила:

– Вы не расчешете волосы, дитя мое?

Нихаль, не слушая, продолжала:

– Ох, волосы! Чтобы не отвечать мне, вы думаете о моих волосах. Я знаю, вы все-все понимаете. Да, когда они так улыбаются, мне иногда хочется броситься на них и закричать: «А вы, вы кто такие? Откуда вы взялись? Оставьте нас в покое, отца, меня…»

Бюлент позвал снизу:

– Сестра! Тебя ждем. Мадемуазель! Скажите сестре, пусть поспешит.

– Это все детские капризы, Нихаль! Наверно, вы плохо выспались ночью, вот и все! Смотрите, не забудьте ваши перчатки.

Нихаль, пытаясь натянуть перчатки, пожала плечами:

– Детские капризы! Плохо выспалась! – Вдруг, раздумав надевать перчатки, зажала их в руке: – Но я уже целый год плохо сплю, понимаете? И сегодня мы едем веселиться по поводу того, что я плохо сплю.

Они выбрали Гёксу и четверг, день, когда обычно было не столь многолюдно. Почти все обитатели обоих домов были здесь. Их набралось на четыре лодки. Бюлент, обманув Бешира, отобрал у него весло и пытался грести, их лодка плыла впереди остальных. Сидевшая в ней мадемуазель де Куртон старалась развеселить Нихаль, изображая чрезмерный страх, она говорила Бюленту:

– Но этот маленький капитан заставит нас попробовать воды Гёксу на вкус!

В этот момент лодка заскрежетала по дну. Бюлент выпустил из рук весло:

– Вот она, Америка! Христофор Колумб может выходить. Да здравствует Христофор Колумб! Да здравствует Новый Свет!

В следовавшей за ними гичке Нихат-бей говорил Аднан-бею:

– Ну вот, видите? Будете грести в четыре весла – сядете на мель.

С тех пор как они вошли в воды реки, он разглагольствовал перед Аднан-беем о ряде проектов по благоустройству Гёксу. Тут сзади послышался голос Бехлюля. Они обернулись. Бехлюль, Бихтер и Пейкер были на берегу.

– Мы пойдем пешком! – крикнул Бехлюль.

Бихтер сочла нужным предостеречь мать, которая не хотела идти пешком и осталась в лодке:

– Смотрите, не выходите из лодки сами.

На берегу Пейкер протягивала руки к крохотному Феридуну, хотела привлечь к себе внимание сына, ребенок на руках у Катины, не узнавая окружение, вертел головой.

– Прелесть моя, иди ко мне… Узнаешь свою мамочку? Ах ты мой дорогой, где твоя мамочка?

Наконец, когда лодка причалила, Нихаль сказала:

– Ох, давайте уже и мы выйдем.

Бехлюль шел между Бихтер и Пейкер. Бехлюль обхаживал Пейкер:

– За городом меня охватывает непреодолимое желание побегать. Если согласитесь, мы сегодня поиграем с вами в догонялки. – Еще ближе склоняясь к Пейкер, голосом, который явно подразумевал нечто большее, он добавил: – Вы бы убегали, а я – догонял. Вижу, вы мастерски владеете искусством убегать, но я очень терпелив, готов бесконечно вас догонять, я настроен так решительно, что в конце концов…

Пейкер, улыбаясь, спросила:

– В конце концов?

– В конце концов я вас догоню.

Бихтер шла немного поодаль от них, будто одна, не слушая и не желая слышать, о чем они говорили. На Пейкер был йельдирме из тонкого белого шелка без рукавов, он держался на пряжке у шеи и был таким легким, словно вот-вот улетит, йелдирме почти не прикрывал тонкую муслиновую блузку, настолько прозрачную, что через нее просвечивала нежно-розовая кожа слегка приоткрытой груди, широкие манжеты, украшенные фестонами, оставляли открытыми запястья со свободой, которую позволяли безлюдность этих мест и отсутствие посторонних. Когда Бехлюль нашептывал: «В конце концов я вас догоню», его глаза словно бы испрашивали согласия от белого тонкого муслина и откровенно обнаженных запястий.

Вот уже некоторое время он преследовал Пейкер словом и взглядом. Пейкер, казалось, на это не сердилась. Для нее это было неким развлечением, как естественное продолжение легкого флирта и комплиментов, к которым она привыкла с юности в местах гуляний. Пока преследования Бехлюля не переходили границы шутки, сердиться было излишним усилием. В соответствии с моральными нормами общества, к которому они относились, это даже могло быть расценено как грубость, которую не следовало допускать. Но как только в действиях Бехлюля начинала проявляться излишняя смелость или настойчивость, преследования на время пресекались небольшой насмешкой или остроумным словом, и ему давалось понять, что не следует выходить за границы дозволенного.

Бехлюль видел в Пейкер цветок, который ему обещан, нечто, что он непременно должен добавить к своему букету любовных приключений. Сегодня он говорил:

– Мы два сапога пара. Самый надежный путь достичь успеха, отправить ее в долину поэзии. Пейкер из тех женщин, с которыми либо до конца жизни лишь флиртуют, либо однажды берут штурмом. В таком случае стоит проявить смелость.

Пейкер на последние слова Бехлюля ответила насмешливо:

– Каждый раз, когда попадаю на подобные развлечения, я тоже чувствую в себе непреодолимое желание, вот только это желание противоположно вашему: мне хочется поскорее домой. Ни бежать, ни убегать, ни чтобы меня догоняли – все это мне в голову не приходит, а уж быть пойманной и вовсе противоречит моей натуре. Знаете, что я вам скажу? Вы редко встретите в мире женщину, которая так долго, как я, может оставаться наедине с собой, которая так хорошо смогла разобраться в своих запутанных чувствах. Знаете, что делает меня счастливой? Как-то на прошлой неделе вы зашли к нам, чтобы вести подобные речи. Помните, какую картину вы увидели? Феридун качался в колыбели в уголке маленького сада, Нихат сидел в шезлонге и читал свои бесконечные газеты. Вот, что вы увидели, не так ли? А я рядом с ними сидела и думала. Да, я думала, счастье – это когда твои мечты находятся между колыбелью в углу сада и грудой газет. И конечно, в этом спокойном уголке счастья нет вас, и в моих мыслях нет слов, которые вы нашептываете мне.

Пейкер шла, слегка касаясь зонтиком травы, и говорила медленно, с улыбкой на губах, Бехлюль же улыбался с некоторым скептицизмом, свойственным тем, кто слышит что-то невероятное:

– Неужели?

Пейкер, вдруг придав своему голосу искренности, ответила:

– Ох, это так очевидно, вот сейчас не прошло и десяти минут, а мне уже снова хочется видеть Феридуна. Вот теперь я хочу бежать, но не для того, чтобы меня догоняли, а чтобы поскорее увидеть Феридуна…

Вдалеке они увидели Нихаль и мадемуазель де Куртон. Впереди лодка Бюлента заплыла уже в другую Америку. Бихтер кричала Бюленту:

– Бюлент! Хватит уже, вылезайте-ка на берег.

Бюлент, продолжая воображать себя Христофором Колумбом, указывал Беширу на людей на берегу:

– Вот они, дикари, сейчас нельзя вылезать, вы понимаете? Потом…

Руками он делал какие-то знаки, словно хотел что-то объяснить. Наконец, поскольку все настаивали, он принял решение причалить. Бехлюль тихонько нашептывал Пейкер:

– Хотите, я увезу вас на лодке на середину реки? Было бы так прекрасно побыть наедине!

Пейкер не ответила. Ей уже все это начинало надоедать. Теперь шли все вместе. Бюлент бежал впереди всех. Он сообщил:

– Пришли! Пришли! Вот папа и Нихат-бей…

Все были уже здесь. Несрин и Шайесте накрывали ковриками плетеные скамеечки в кофейне, Фирдевс-ханым пыталась установить под деревом раскладной шезлонг, который они взяли с собой. Катина с Феридуном на руках побежала навстречу Пейкер. Шакире-ханым и Джемиле вынимали тарелки из корзины.

Нихаль, которой сегодня ничем нельзя было угодить, говорила мадемуазель Куртон:

– Ну вот, приехали. И что теперь? Так и будем тут сидеть до самого вечера? Мадемуазель, не отходите от меня сегодня, хорошо?

Пейкер села на скамейку и что-то ласково щебетала Феридуну. Бехлюль сел немного позади, он вдыхал полной грудью умопомрачительный, чудесный аромат, исходящий от груди, волос, затылка сидящей перед ним молодой женщины. Делая вид, что интересуется ребенком, он говорил:

– Вот, у него ваши глаза…

Поодаль, на берегу реки Нихат-бей, размахивая руками, рисовал в воздухе карту благоустройства и объяснял Аднан-бею:

– Не знаю, не знаю, смогу ли я ясно описать все, что хочу здесь сделать. Я полагаю, надо всего лишь немного углубить реку, чтобы воспользоваться морским течением. Теперь представьте, вы запускаете сюда баркасы, изящные гондолы, всевозможные лодки и ялики, которые используют в различных странах мира, и устраиваете здесь небольшую выставку кораблей. На берегу строите дворцы – китайские, индийские, персидские, японские. Например, здесь – арабский дворец, исчезающий в роще финиковых пальм, там пагоду среди банановых деревьев, на одном берегу венецианский дворец с причалом для гондол… Пусть в этой реке отражаются Восток и Запад, Север и Юг, пусть она будет течь среди разноцветных теней, которые будут отбрасывать на ее воды эти здания. Пусть по ее берегам ездят омнибусы, работающие на электричестве, пусть с воздушного шара, поднимающегося в воздух, люди смотрят на Босфор, Стамбул, Золотой Рог, Принцевы острова, Мраморное море. Если хотите, добавьте к этому слона с маленькой кибиткой на спине, паланкин, который несут босые индийцы на своих плечах, сани, запряженные козами, мне перечислять дальше? – удивительные вещи со всех сторон света. Вот тогда вы сможете назвать это местом для развлечений, привозить сюда своих жен и детей…

Пока Аднан-бей с терпеливой улыбкой выслушивал эти красочные фантазии, воды Гёксу словно с легкой усмешкой текли себе с тихим плеском волн, сверкая под лучами щедрого августовского солнца, как темное заржавевшее зеркало; от грязного ила и скоплений водорослей, в которых, казалось, плодились страшные змеи и отвратительные лягушки, в тени разбросанных по берегу зеленых кущ они окрашивались в темно-зеленый, почти черный цвет, и река текла, как расплавленное зеленое солнце. Под пылающим летним солнцем поля горели, деревья чахли, природа зевала от удушающей дурманящей жары.

Все как будто бы устали. Фирдевс-ханым лежала на своем шезлонге, прикрыв глаза. Никто не обращал внимания на Пейкер и Бехлюля. Феридун на руках Катины частично загораживал ей обзор. Бехлюль наклонился к ушку Пейкер, нежно-розовый краешек которого проглядывал сквозь волосы:

– Да, у него однозначно ваши глаза… На самом деле в лице Феридуна, хотя черты его еще не определились полностью, я вижу вас: глаза, губы, подбородок… О-о-о, этот подбородок с этой чудной, улыбающейся ямочкой посредине! Она словно намекает: она жаждет, чтобы ее целовали, ласкали!

Пейкер, казалось, не слушала этот голос за ее спиной. Она все ворковала с Феридуном, была им полностью занята. В ответ на последние слова Бехлюля она только произнесла: «О! О!». Бехлюль продолжал:

– Да, Феридун ваша полная копия. Как будто художник собрал все ваши прелести, желая создать маленькое несравненное произведение искусства.

Бехлюль не мог продолжать. Ямочка на шее у основания волос была прямо у него перед губами, она словно манила его теплым свежим запахом, в глазах у него помутилось, голова кружилась от хмельной духоты этого летнего дня. На голове Пейкер был тонкий тюль, он покрывал только волосы, целиком оставляя открытой белую шею. Бехлюль был сейчас так близко, что мог вдыхать тепло, исходившее от нежной кожи, и, пьянея от этого запаха, терял разум. Волосок Пейкер касался влажного лба молодого человека, иногда на секунду он прилипал и заставлял Бехлюля трепетать. Этот волосок был словно тоненькой нитью, связывающей его и молодую женщину в опьяняющем поцелуе. Бехлюль не мог отпустить этот волосок, он хотел по нему добраться до Пейкер, ему было приятно волнение от обладания чем-то, принадлежащим Пейкер. Он чувствовал в себе непреодолимое влечение. Он хотел схватить Пейкер за плечи и прямо здесь и сейчас утолить желание, которое жгло ему губы, целовать эту ямочку, похожую на маленькую волну, затененную пушком мягких мелких волосков на шее. Он совсем забыл про Феридуна. Теперь он говорил только о Пейкер:

– О, если бы вы знали, если бы вы знали. В вас есть что-то такое, что заставляет человека совершать безумные поступки.

Он продолжал говорить, но голос его был сдавлен и еле слышен. Пейкер не понимала, у нее в ушах что-то шумело и мешало ей слушать.

Бехлюль оглянулся. Фирдевс-ханым лежала с закрытыми глазами. Аднан-бей и Нихат-бей стояли на берегу реки спиной к ним. Нихаль и мадемуазель де Куртон медленно шли вдалеке. Как будто бы все о них позабыли. Даже Катина не могла видеть их из-за Феридуна. Никто бы не увидел, не почувствовал бы этот поцелуй. Несмотря на риск, Бехлюлю так хотелось поцеловать Пейкер в эту затененную ямочку на шее, что ему казалось, если не сделает это, он умрет на месте. Пейкер только чувствовала его дыхание за спиной, но вдруг она словно бы ощутила в этом дыхании испепеляющий жар поцелуя. С женской восприимчивостью она словно почувствовала поцелуй, который должен был произойти через секунду. Она испуганно вздрогнула и отшатнулась как от приближающегося пинцета, повернувшись к Бехлюлю, с переполнявшим ее возмущением и чувством достоинства она выставила руку:

– Нет, хватит, вы обманываетесь. – Она смогла сказать только это и тут же окликнула мать: – Мама, Бехлюль-бей хочет рассказать вам любопытную историю. – Затем она позвала мужа: – Бей, Феридун вас ждет…

Бехлюль был бледен как мел, он резко встал и в четырех шагах от себя увидел откуда ни возьмись взявшуюся йенге. Только на секунду их взгляды задержались друг на друге. Бихтер отвернулась, Бехлюль направился к Фирдевс-ханым, радостно подзывавшей его рукой, а Бихтер пошла в сторону Пейкер. Сестры переглянулись, на этот раз Пейкер не сочла нужным сдерживаться:

– Знаешь, Бихтер, этот ваш то ли зять, то ли племянник – не знаю, кем он вам там приходится, – очень странный и дерзкий парень. Ты знаешь, я не позволю ничего, что может задеть честь моего мужа. Я вышла замуж не для того, чтобы изменять мужу, если он не оставит меня в покое, я буду вынуждена отказать ему от дома.

Бихтер покраснела. С тех пор как она вышла замуж, отношения между сестрами испортились. Пейкер иногда позволяла себе говорить такие вещи, что может быть и без причины, казались колкими, язвительными, неприятными.

Возможно в словах Пейкер: «Я вышла замуж не для того, чтобы изменять мужу» и не было двойного смысла, однако Бихтер так и подмывало поставить сестру на место. Но рядом была Катина, и она могла услышать. Да и Аднан-бей и Нихат-бей присоединились к ним. Аднан-бей потрепал Феридуна за подбородок, Нихат-бей говорил Бихтер:

– И что, так и пройдет время до вечера? Придумайте что-нибудь.

Идея приехать сюда на пикник всеми была встречена с радостью, но теперь всех пугали эти пустые длинные часы, которые нужно было провести здесь до вечера, а из намерения развлечься не рождалось ничего развлекательного.

Нихат-бей огляделся:

– Постойте, а где Бехлюль-бей? Пусть он что-нибудь придумает.

Пейкер и Бихтер ничего не ответили. Аднан-бей позвал Бехлюля, который, сидя на низкой скамеечке у шезлонга Фирдевс-ханым, рассказывал ей, несомненно, ужасно занимательную историю.

– Бехлюль, ты нам нужен. Придумай нам какую-нибудь игру, что-нибудь веселое.

Фирдевс-ханым воспротивилась:

– Нет, оставьте Бехлюль-бея мне, нам есть о чем поговорить.

Вдруг Нихат-бей закричал:

– А-а, вот и игра!..

Прямо к ногам Пейкер прикатился большой резиновый мяч. За ним бежал Бюлент, а вслед за ним Бешир. Бюлент кричал:

– Мой мяч! Мой мяч!

Аднан-бей загорелся:

– Бюлент, мы тоже будем играть!

Как? Отец будет играть вместе с ним? Бюлент завопил от радости. Он подпрыгивал и хлопал в ладоши:

– О, как здорово! Как здорово!

Затем захотел поделиться этой замечательной новостью с человеком, который первым пришел ему в голову:

– Нихаль? Где Нихаль?

Он оглядывался, искал глазами Нихаль. Кричал:

– Сестра, сестра! Где ты? Мы будем играть в мяч, вместе с папой!

Издалека раздался голос Шакире-ханым, она сообщала:

– Маленькая госпожа вместе с мадемуазель ушли пройтись.

Про Нихаль забыли, теперь Нихат-бей подхватил мяч, игра началась. Аднан-бей звал Бехлюля:

– Тебя ждем, Бехлюль!

Фирдевс-ханым удержала Бехлюля:

– Бросьте, пусть они играют, посмотрите, как нам здесь хорошо!

Томный взгляд подведенных сурьмой глаз Фирдевс-ханым, в темной глубине которых, казалось, скрывается некая важная мысль, обволакивал Бехлюля, словно хотел внушить, как приятно им проводить время под деревом в сокровенной беседе.

Она говорила:

– Однажды вы все мне расскажете. Подробно, про каждую… Понимаете? Со всеми деталями… О! Кто знает, какие у вас были увлекательные приключения, любовные интриги, ведь так? Вы расскажете мне все. Однажды в моей комнате, вот так же, как сейчас, сидя у моих ног, вы, как ребенок, что рассказывает матери о своих проказах, а я, как мать, выслушивающая признания своего дитя и получающая от этого удовольствие…

– Как мать! Скажете тоже! – забавлялся Бехлюль. – Сказать вам кое-что? Нет, пожалуй, не скажу.

Она настаивала, непременно хотела, чтобы он сказал. Бехлюль сделал вид, что уступает ее настойчивости:

– Ну хорошо, я скажу. Иногда, глядя на вас, я сомневаюсь, что вы можете быть матерью Пейкер и Бихтер. Вы так молоды!

Фирдевс-ханым отвечала кокетливым смехом и, пристально глядя на него из глубины глаз, густо подведенных сурьмой, говорила:

– О, еще немного, и я услышу от вас трогательное признание в любви.

Бехлюль похохатывал. Смеялись оба, и было не очень хорошо слышно, о чем они говорили. Бехлюль ненароком касался локтем колена Фирдевс-ханым, а Фирдевс-ханым положила украшенную перстнями все еще белую, пухлую руку на руку Бехлюля и как бы невзначай забыла про нее.

Поодаль рядом с корзинами сидела группа, состоящая из Шакире-ханым, Несрин и Шайесте; Катина и Джемиле привязывали к дереву люльку, чтобы уложить спать Феридуна, который уже начал капризничать; на лужайке игра в мяч набирала обороты, Пейкер и Бихтер веселились вовсю. Сестры даже сбросили с себя йельдирме. Нихаль и гувернантка все еще не показывались.

Шайесте покосилась на Фирдевс-ханым и Бехлюля:

– Молодой господин времени зря не теряет…

Несрин, не осмеливаясь в открытую высказывать свои мысли, только хихикала, но было ясно, что она поддерживает слова управительницы. Последнее слово досталось Шакире-ханым.

– Он все больше наглеет, если так дальше пойдет, я на ялы не останусь. Как только у мужа решится вопрос с работой, мы возьмем Джемиле и уедем. Тогда вдоволь наглядитесь на проделки молодого господина.

У Шакире-ханым была очень строгая мораль, не приемлющая компромиссов. Вот уже некоторое время каждый раз, когда видела Бехлюля с Фирдевс-ханым или Пейкер, она не могла себя сдержать. В то время как Шайесте и Несрин смотрели на это сквозь пальцы, ну разве что посмеивались, она заболевала, у нее начиналась головная боль, и она повязывала на лоб йемени. Как-то раз она поделилась с Шайесте и Несрин, что Сулейман-бей подал прошение, и его могут назначить на должность сержанта в беледийе[60]. Тогда супруги возьмут дочь и уедут с ялы.

– Поживем – увидим, – говорила она, подразумевая Бихтер. – Эта женщина еще навлечет на хозяина немало бед…

Неприязнь между этими тремя и Бихтер вспыхнула еще в первый день, с каждым днем она разгоралась все сильнее и была уже готова прорваться открытым бунтом против Бихтер; семя ненависти, которое почти всегда зреет в душах всех слуг по отношению к их хозяйкам, проросло, и враждебность по отношению к этой вторгнувшейся в их жизнь новой женщине начала пускать корни с тем, чтобы полностью врасти в их сердца. Теперь в доме эти трое все время держались вместе, и даже не стесняясь Джемиле, только иногда Шакире-ханым предостерегала ее: «Если ты что-нибудь расскажешь, я тебе по губам надаю», обсуждали Фирдевс-ханым, Пейкер и особенно Бихтер, и из услышанных обрывков фраз, из историй, которые им пересказывали в искаженном виде, приходили к самым невероятным умозаключениям.

Все уже устали играть в мяч. Бихтер, сцепив руки в замок, повисла на плече Аднан-бея:

– Как странно! У меня кружится голова!

Бюлент, который никак не мог остановиться, забросил мяч в группу, где были Шакире-ханым, Шайесте и Несрин. Вдруг увидев рядом с ними раскрытые корзины, тарелки, он вспомнил:

– Мы проголодались! Мы хотим есть!

– Действительно, когда мы сядем за стол? – поддержал его Бехлюль.

Фирдевс-ханым протянула обе руки молодому человеку, чтобы тот помог ей подняться с шезлонга. Последнее время у нее сильно болели колени, она ото всех скрывала это, но чтобы встать с места, просила помощи у окружающих.

Аднан-бей спросил Бешира:

– А где Нихаль и мадемуазель, Бешир? Найди-ка их, мы будем обедать.

Старая гувернантка и девочка ушли подальше ото всех и остановились у самой воды. Здесь они были совсем одни, только иногда до них доносился тонкий голосок Бюлента, объявлявший счет. Было жарко. Нихаль мутило, они нашли дерево и сели рядышком в скудной тени, которую отбрасывали редкие ветви дерева. Вот уже год Нихаль скрывала свои чувства, проявлять стойкость и дальше было свыше ее сил, да она и необходимости в этом не видела. Сегодня утром все ее переживания вырвались наружу, и, заговорив сначала об отце, уже через одну секунду она переключилась на Бихтер и излила старой деве все тайные печали своего сердца, слезы сироты, вот уже год как оставшейся без отца. Этот жаркий августовский день, принося с полей раскаленный воздух, оглушал и пьянил ее. Ее глаза, губы, легкие горели. Сбивая хлыстом Бюлента травинки, Нихаль время от времени смотрела на горы, которые, казалось, полыхали вдали белым пламенем, дрожали и таяли в дымке, и все говорила, говорила, рассказывая все свои беды одну за одной, и вдруг выдала самое важное:

– Ох, и я так думала. Знала ли я? В ней было что-то, что меня подкупало. Я думала: я ее люблю, я буду с ней счастлива, мы будем вместе веселиться в этом доме еще больше, чем прежде. А теперь! Теперь я понимаю, это невозможно, у меня нет сил жить вместе с ней. Иногда, поверите ли, мадемуазель, иногда я ненавижу свою мать. Словно бы почему она должна была умереть? Если бы она не умерла, эта бы не пришла, не так ли? Не знаю, чего я ждала, когда была маленькой? В душе у меня всегда было странное чувство, неясная надежда, что мама оживет и придет. Сейчас я говорю себе: «Ох, теперь эта пришла, для мамы места не осталось…» Тогда эта женщина в моих глазах становится вором, вором, укравшим место моей матери. А между тем я ведь уже не ребенок, не так ли, мадемуазель. Вы все время твердите мне: «Ты уже не ребенок, ты стала взрослой девушкой». Я должна это понять, да, должна понять: тот, кто умер, уже не вернется, нельзя от него чего-то ждать. Ах, если бы вы знали, как это горько. Значит теперь, я навсегда, навсегда останусь без матери, так? Всегда, вместе с этой женщиной… Но она заняла не только место моей матери, она крадет любовь отца и даже Бюлента, завтра и Бешир станет ее, может, и Фындык ее полюбит… – Нихаль, высказывая все это, горько улыбалась. – Собственно говоря, в доме все отстранились от меня. Даже Шакире-ханым не приближается. А вы, вы, мадемуазель, вы же меня так любили?

Мадемуазель де Куртон почувствовала, как из ее глаз покатились две слезинки, улыбаясь, она сказала:

– Нихаль, дитя мое, вы злоупотребляете моей слабостью к вам. Вот видите, что вы наделали. Еще немного, и вы заставите меня плакать над этими вздорными мыслями. Между тем как на самом деле это все смешно. Вы с самого утра не сказали мне ничего разумного. В таких вопросах человеку нужно дать своим чувствам немного успокоиться, нужно только немного подумать, и всему найдется разумное объяснение.

Нихаль сжимала губы и короткими нервными ударами хлыста сбивала травинки:

– Разум! Разум! Ох уж эта ваша логика, мадемуазель. Вот еще то, что невозможно любить.

Старая гувернантка отвечала:

– Да, возможно, но это очень полезная вещь, Нихаль, стоит приложить немного логики, и запутанные проблемы решаются. Хотя бы эта проблема. Предоставьте мне, я сразу ее для вас решу.

Нихаль покачала головой:

– Да, да, я знаю, вы обязательно найдете логичное объяснение. Да потом еще и окажется, что я самая счастливая девочка в мире… Но если это так, почему мне вот уже год хочется умереть, и что мне с этого счастья, которое логично доказывается вами? И знаете, что я вам скажу, мадемуазель? Вы же не обидитесь на меня… Вы врете, мадемуазель, все это ложь! Вы любите меня, поэтому считаете нужным скрывать от меня правду. Все то, что вы говорите, все, что вы хотите сказать, это неправда… А знаете, что в вас правда, что важно? Помните эти две слезы, что скатились у вас из глаз? Вот они, они и есть правда.

На бледном лице Нихаль то вспыхивал, то угасал алый румянец. Она подняла голову, девочка и старая дева долго смотрели друг на друга, ресницы у обеих дрожали, мадемуазель де Куртон сдавленным голосом сказала:

– Поплачьте, дитя мое! Иногда слезы дают больше утешения, чем слова.

Нихаль плакала навзрыд, а старая дева утирала ей слезы, проторившие дорожку на щеках.

Бешир, увидев их плачущими, замер:

– Маленькая госпожа плачет? Почему маленькая госпожа плачет?

Нихаль рассмеялась сквозь слезы:

– Ты с ума сошел, Бешир? С чего это мне плакать?

Когда они вернулись, все уже собрались за обедом. Пейкер и Бихтер, утомленные жарой, с раскрасневшимися лицами, сидели, устроившись по краям коврика. Бихтер вытянула ноги, над открытыми туфельками были видны тонкие чулки.

– Я больше не могу шевелиться, – говорила она, – если вы передадите мне мою порцию на тарелке, я поем здесь, на коленях.

Эта идея всем понравилась. Фирдевс-ханым, попросившая подвинуть свой шезлонг к ним поближе, и Пейкер, сидевшая на коврике, слегка прислонившись к мужу, присоединились к ней.

Бехлюль был тут как тут:

– Мы с дядей будем вам прислуживать!

Увидев Нихаль, все заговорили одновременно. Отец воскликнул:

– Куда это вы пропали? Смотри, ты гуляла на солнце, и теперь лицо покраснело…

Бюлент с огромным куском курицы в руках звал Нихаль:

– Сестра, иди сюда. – Он подмигивал, показывая, что место, где он устроился, находится ближе всего к еде. Бехлюль, отрезающий на тарелку кусок холодного мяса, спрашивал у Фирдевс-ханым:

– Две сардинки, немного икры… Вам нравится икра? Я вчера два часа потратил, чтобы ее достать, особенно ее рекомендую. Дядя, передайте, пожалуйста, вилку.

Передав тарелку Фирдевс-ханым, Бехлюль повернулся к Пейкер. После того недавнего мелкого происшествия он впервые к ней обратился:

– Положить вам курицу?

Пейкер махнула рукой:

– Кладите все, все подряд. От игры я так проголодалась, что, кажется, никогда не наемся.

Вот они уже и помирились. Бехлюль говорил себе: «Разве не начиналось все так же с другими женщинами, которые потом бросались тебе в объятия? Сегодня они говорят о своих мужьях, детях, долге, чести, а завтра полностью предаются страсти и в любовной лихорадке отрекаются от своих прежних возлюбленных. Кто заставит меня поверить, что Пейкер завтра не станет говорить, что только со мной познала, что такое любовь, и что все, что она испытывала до того, как попала ко мне в объятия, это просто нагромождение лжи? Что она говорила? Она говорила, что она хорошо себя знает и знает, чего хочет, – все это пустые слова!»

Да, они уже помирились. Бехлюль вдруг вспомнил, что недавно сказала молодая женщина.

«Вот философская мысль, которую любят повторять женщины, желающие выглядеть умными и серьезными. Слушать себя? Но это невозможно! Разве может женщина среди тысяч голосов, звучащих в ее сознании, на самом деле услышать тот единственный голос, который по правде скажет, для чего создано ее сердце. Они всегда говорят, что прислушиваются к себе, но все обманывают себя. Женщины обманывают нас, мужчин, но до нас у них под рукой есть те, кого еще легче обмануть, еще легче заставить свернуть с истинного пути: это они сами. Поэтому они сначала начинают с себя. Вот и Пейкер. Сегодня она пытается обмануть себя. Я должен быть слишком наивным, слишком слепым человеком, чтобы этого не понять и не видеть. – Потом, обращаясь к собеседнику в своей голове, добавил: – О, мальчик мой! Как мы будем смеяться, когда потом будем вспоминать об этом!»

– Бехлюль-бей, прошу вас, виноград, передайте мне виноград.

Бехлюль, протягивая Пейкер виноград на небольшой тарелочке, поймал ее взгляд:

– Мы ведь помирились, не так ли?

А потом сам себе: «Несомненно, помирились. Но, надо признать, я и сам сегодня был не лучше школьника, подкатывающего к соседской девушке. Здесь, у всех на глазах. Кроме того, женщина из этого мира, женщина, занимающая достойное положение, не захочет, чтобы ею овладели, как простой девкой. Это должно произойти неожиданно, внезапно, ошеломляюще и больше походить на нечаянность».

Он спросил Фирдевс-ханым:

– А вы не хотите виноград?

Аднан-бей и Нихаль оказались рядом. Вот уже год отец и дочь не сидели так близко друг к другу. Казалось, будто они встретились после долгой разлуки; они так соскучились и им так хорошо было находиться рядом, что они были заняты лишь друг другом и, забыв об окружающих, не замечали никого вокруг. Нихаль сперва была сдержана, но одного слова, одного взгляда отца было достаточно, чтобы растопить лед. За пять минут они вернулись на год назад.

– Не дашь мне винограда, Нихаль?

Нихаль, смеясь, показала на свою кисть:

– Ешьте отсюда.

Аднан-бею понравилась эта идея, ему вдруг тоже захотелось вернуться на год назад, вспомнить, как им с дочерью было хорошо:

– Давай я буду твоим ребенком. Таким большим-большим ребенком! А ты будешь моей мамой, такой маленькой-маленькой мамой…

Потом он застенчиво, как ребенок, протягивал ладошку, а Нихаль отрывала ему ягодку от кисти винограда, и эта игра, начавшаяся просто так, спонтанно, была так приятна, что оба радовались как дети.

После обеда мадемуазель де Куртон похвалила Нихаль:

– Поздравляю вас, дитя мое, вот такой я хотела бы видеть вас всегда. Вы так напугали меня своим мрачным настроением с утра.

Нихаль улыбнулась:

– О, это все было в шутку. Бюлент! Давай-ка поиграем! Я с утра не бегала.

Фирдевс-ханым попросила Бехлюля принести гамак, который забыли в лодке:

– Лодка должна быть там…

Один конец гамака они привяжут к этому дереву, а другой вот сюда. Фирдевс-ханым ляжет в гамак, Бехлюль будет ее тихонько покачивать. Бехлюль в шутку спрашивал:

– Вам и колыбельную спеть?

Фирдевс-ханым услышала в этом вопросе нечто большее и легонько ударила Бехлюля веером по руке:

– С вами опасно иметь дело… – Потом ей в голову вдруг пришла идея: – Подайте-ка мне руку, пойдемте вместе к лодке, я немного пройдусь.

Она, словно юная кокетливая девушка, томно повисла у Бехлюля на руке. Бихтер окликнула их:

– Мама, куда вы?

Они не ответили. Аднан-бей и Нихат-бей, Нихаль и Бюлент затеяли игру. Мадемуазель де Куртон ужаснулась:

– Но это безумие! Сразу после еды, в такую жару! Нихаль, вам станет плохо. Бюлент, я запрещаю вам бегать.

Но они не слушали. Бихтер перебила мадемуазель де Куртон:

– Оставьте их, мадемуазель! Пусть Нихаль поиграет, она с самого утра сама не своя.

Молодая женщина бросила на гувернантку многозначительный взгляд. Они стояли рядом. Пейкер поодаль, чтобы дать Катине немного передохнуть, уложила Феридуна на коврик, а сама прилегла рядом. Аднан-бей и Нихаль, Бюлент и Нихат-бей разбились на две команды. Бюлент пронзительным голосом выкрикивал:

– Четыре! Пять!

Вдруг молодая женщина спросила у старой девы доверительным тоном:

– Мадемуазель! Прошу вас, скажите, что случилось с Нихаль! Ведь вы знаете все ее тайны…

Несмотря на доверительный тон, в интонации вопроса сквозил вызов, это не утаилось от восприимчивой души мадемуазель де Куртон. Она ответила очень спокойно:

– Ну какие тайны могут быть у такого ребенка, как Нихаль. Я знаю о Нихаль все, потому что у нее нет тайн, но и любой другой знает столько же, сколько я.

Бихтер подняла голову, нарочито улыбаясь, в упор посмотрела на гувернантку:

– Вы заставляете меня волноваться еще больше, мадемуазель. Очевидно, я последняя, кто узнает о том, что происходит с Нихаль. Вот уже некоторое время я замечаю, что она изменилась, и сегодня с утра ни с того ни с сего странная беспричинная обида… Поверите ли, мадемуазель, я вам кое в чем признаюсь: иногда мне кажется, что кое-кто в доме хочет использовать слабые нервы ребенка в своих интересах. – Улыбка Бихтер стала еще шире. – Например, слуги, которые, несомненно, настроены против меня… Вы же знаете, что я как женщина сделала все возможное, чтобы полюбить Нихаль и чтобы она полюбила меня, и делаю до сих пор, не так ли, мадемуазель?

Такой разговор между мадемуазель де Куртон и Бихтер состоялся впервые. Старая дева оказалась между мачехой и падчерицей точно меж двух огней. Она вдруг осознала, что после этого короткого разговора здесь, на пикнике, на фоне игры в мяч, атмосфера в доме резко изменится, и жизнь для нее станет невыносимой. Вот и началось то, чего боялись, то, что запоздало на год, но непременно должно было произойти, и избежать этого было невозможно. Бихтер и Нихаль выпускали коготки, которые давно чесались, и теперь были готовы расцарапать друг друга. Старая дева говорила себе: «Кто виноват? Никто! Просто такова жизнь… Мачеха и падчерица! Эта комедия или трагедия стара как мир. Чем закончится пьеса с участием Бихтер и Нихаль? Боюсь, как бы для одной она не обернулась комедией, а для другой – трагедией».

Она хотела ответить Бихтер так, чтобы раз и навсегда положить конец подобным разговорам:

– О, мадам, вы так безукоризненно выполняете свои обязанности, вам безусловно удается и проявлять заботу к Нихаль, и добиваться ее ответной любви. Не думаю, что есть кто-то, кто стал бы использовать слабые нервы Нихаль в своих интересах. Если вы видите в Нихаль что-то, что вызывает у вас тревогу, думаю, разумнее трактовать это не как влияние других людей, а как влияние ее слабых нервов на нее саму. Я знаю в доме таких людей… – Старая гувернантка вежливой улыбкой дала понять, о ком она говорит. – Да, я знаю таких людей, которые в той же степени, что и вы, преданы своему долгу, и которые так же, как вы, успешно справляются со своими обязанностями.

Бихтер не смогла скрыть своего недовольства. Нервные движения рук выдавали ее. Она следила взглядом за мячом, который бросила Нихаль, а руки ее в это время теребили шелковые кисти шарфа. Она сухо сказала:

– Мадемуазель, я не люблю, когда говорят намеками. Кого вы имеете в виду?

Старая дева тут же парировала:

– Это не намек, я говорю совершенно открыто. Я имею в виду себя.

Хотядо сих пор между ними и не было сказано ни единого дурного слова, и они не сделали друг другу ничего плохого, старая дева и молодая женщина так и не прониклись друг к другу теплыми чувствами. Мадемуазель де Куртон хотя и имела слабость любить всех и вся, но в том, как Бихтер к ней относилась, ее всегда что-то настораживало. Она подозревала, что молодая женщина ее не любит и считает, что именно ее существование мешает ей полностью завладеть сердцем Нихаль. Если бы эта девочка не была для старой девы единственной радостью и утешением и если бы она не смотрела на нее как на единственный цветок, выросший на каменистой почве ее жизни, в которой ей так и не суждено было стать матерью, если бы любовь Нихаль не была тем эликсиром утешения для ее незаживающей душевной раны, то еще на том этапе, когда этот брак только задумывался, она бы бросила все и уехала. Но тогда о боже! Что бы делала Нихаль, если бы осталась один на один с бушующим морем, не имея возможности ухватиться даже за дощечку? В ком бы она нашла сострадание, на чью грудь проливала бы слезы?

Разговор на этом оборвался. Бихтер сегодня, сама не зная, почему, чувствовала желание взорваться, поссориться с кем-то, нагрубить. Она боялась, что еще слово, и не сможет себя сдержать.

Женщины так и стояли рядом, словно наблюдая за игрой, не желая уходить без видимой на то причины, чтобы не показалось, что они сбегают друг от друга. Поодаль Пейкер лежала на коврике и переворачивала Феридуна, с другой стороны, в гамаке, который наконец-то принесли и привязали к дереву, блаженствовала Фирдевс-ханым, любезно покачиваемая Бехлюлем.

Воздух накалился до предела. Поле дышало жаром, мучительно, с трудом, казалось, оно вот-вот лопнет от напряжения. Молчание двух женщин длилось вот уже пять минут, своей тоскливостью будто добавляя тяжести и так давящему жаркому воздуху. Бихтер, нарушая неловкую паузу, произнесла:

– Как жарко! Напрасно мы сегодня приехали сюда. Как бы я хотела сейчас спать дома.

Мадемуазель де Куртон ответила:

– Да, мадам! Очень душно, не знаю, как мы доживем до вечера.

Обе забыли недавно состоявшийся между ними разговор.

Вечером, когда возвращались домой, Бехлюль, улучив момент, подошел к Пейкер:

– Возьмете меня к себе в лодку? Или меня прогонят как назойливого кота?

Пейкер, улыбаясь, ответила:

– Кошки очень милы, пока развлекают людей, но если они начинают докучать…

– Их прогоняют, не так ли? Сказать вам, почему вы меня гоните? Вы боитесь меня, а значит, я вам не совсем безразличен. Признайтесь же, признайтесь, вы ко мне неравнодушны.

Пейкер, подавив смешок, спросила:

– Что же заставило вас так подумать? Напротив, думаю, я настолько к вам безразлична, насколько в мире может быть безразлична только женщина.

– Да, женщина! Но не забывайте, женщина не может оставаться абсолютно равнодушной к несчастному, готовому со всей искренностью молодости отдать ей свое сердце, бросить к ее ногам свою душу, сгорающую от любви, молящему о позволении говорить о своей страсти.

Пейкер смеялась:

– О, эти речи безумно влюбленных… – И наконец показывая, что хотела бы положить конец этим шуткам, она холодно добавила: – Бехлюль-бей, если позволите, я вам кое-что скажу? Вы всего лишь дурно воспитанный мальчишка. – Не желая выслушивать ответ Бехлюля, она крикнула мужу: – Нихат, где же лодки? Я прошу вас, поскорее, я уже падаю от усталости.

Глава 8

Вечером за ужином места Нихаль и Бюлента пустовали. Они так устали, что попросили разрешения удалиться в свою комнату. Бехлюль говорил Бихтер, которая зевала, прикрывая рот салфеткой:

– Держу пари, йенге, вы уснете, как только выйдете из-за стола. Вот к чему приводят загородные прогулки. Человек едет с надеждой развеяться и повеселиться, а возвращается измотанным, усталым и разбитым. Особенно вы… женщины, которые постоянно сидят дома в духоте. Когда они выезжают на открытый воздух под раскаленное солнце, они похожи на канареек, которые, мечтая о свободе, вылетают из своей клетки и, не успев вылететь из-под крыши дома, теряют сознание.

– Как же хочется спать! – говорила Бихтер. – Мне кажется, я целую неделю могу проспать.

Они почти не дотрагивались до еды. Единственная вишенка, которую Бихтер зацепила на вилку из варенья и положила в рот, росла, надувалась, и казалось, сейчас превратится в огромный кусок, который невозможно проглотить. Она вытерла рот салфеткой:

– Я удалюсь. Вы позволите?

Ей нужно было побыть одной. Этим вечером ее непреодолимо тянуло побыть в одиночестве, наедине с собой, в уединении своей комнаты отдохнуть ото всех.

Она поднялась к себе. В комнате было темно. Она вошла медленно, легкими шагами, словно не хотела разбудить спящее в тишине уединение. Через открытое окно, дрожащее холодным серебряным светом во мраке комнаты, сквозь тюлевые занавески легкими всплесками проникало прохладное дыхание ночи. Проходя в темноте мимо зеркального шкафа, она увидела собственную тень, проплывающую точно белое облако с размытыми контурами. Возвышающийся над кроватью полог слегка колыхался, абажур лампы словно воззрился на него, укоризненно покачивая головой.

Ей хотелось как можно скорее закрыть окно, а потом в темноте, в полной темноте, как есть, броситься на ковер и скинуть с себя эту невообразимую усталость. Хотелось, чтобы даже легкое дыхание этой ночи не проникало в комнату. Там, в саду, росло сливовое дерево, было видно только его высокую ветвь, она будто тянула к ней руки. Она думала, что не сможет остаться в одиночестве с этим распахнутым окном, с этим ночным ветром, словно приносящим пугающее дыхание существ, обитающих в страшных, странных снах, скрывающихся в тайнах темноты, с этой тенью, размахивающей своими руками-ветвями и, казалось, в любую секунду способной проникнуть в комнату.

Между тем она хотела такого одиночества, которое бы походило на сон без сновидений. Она даже не собиралась зажигать масляную лампу. Крошечный огонек разбудит души вещей, тогда кровать, канапе, занавески, все эти сейчас спящие, умершие, похороненные в темноте вещи проснутся, встрепенутся дыханием жизни, оживут, и она не сможет остаться наедине с зеркалом, которое единственное из всех вещей улыбается ей, наедине с собой – со своим отражением в этом зеркале. Одна! Одна! Теперь она боялась даже себя, если она увидит себя, да, если эта женщина, что хочет остаться одна в темноте, окажется один на один с Бихтер, произойдет что-то опасное, они скажут друг другу то, что говорить не следует, и тогда то, чего ждут от одиночества, от темноты, от отрицания своего существования, этот сон, глубокий, пустой, беспросветный, сон без сновидений, исчезнет, чтобы больше никогда не повториться. Так думала она и боялась этого.

Она подошла к окну. Ночь была прохладной и звездной. После невыносимой дневной жары милосердный ветер ласкал влажным дыханием небосклон, словно щедрая рука брызгала прохладными каплями благоухающей цветочной воды на больного, измученного жаром жестокой лихорадки. Она положила руку на створку окна и постояла так немного. Прежде чем закрыть его; она втянула воздух, точно мучимый жаждой путник в пустыне припадает к случайно найденному прохладному источнику, и почувствовала покой в душе.

Она больна? Что с ней? То, что этот холодный воздух в ее легких принес такое успокоение, настолько шло вразрез с усталостью, которая усыпляла ее еще пять минут назад, что она вдруг спросила себя:

– Да что со мной? Я больна?

Сейчас ей хотелось прислониться лбом к чему-нибудь холодному, вдыхатьэтот студеный воздух, замерзнуть, да, замерзнуть до дрожи, словно стоя голой под зимним дождем. Ах, если бы только она могла так замерзнуть! Если бы она замерзла – это исцелило бы жар, который она ощутила, когда ее коснулся этот прохладный ветерок, остудило бы ее голову, легкие, сердце, все ее существо.

В наших сердцах иногда поселяется такой недуг, который предательски проникая все глубже, поначалу не проявляет себя, он как маленький уголек медленно тлеет, без дыма, без огня, не давая знать о разрушениях, которые несет, как тайная болезнь, которую нельзя обнаружить до того, как она полностью не разрушит все ткани организма. Мы не знаем, что из себя представляет этот недуг, нам неизвестно о его существовании, однако он потихоньку уверенно делает свое дело, и однажды случается какой-то пустяк, секундное озарение, и мы понимаем – в нашем сердце пожар. Что это? Как это случилось? Каким бродягой-ветром забросило этот уголек и почему он разгорелся – мы не знаем.

Этой прохладной ночью Бихтер чувствовала в себе этот пожар и хотела потушить его. Ох, если бы она сейчас была в море, если бы могла окунуться в воду… Ветер залетал порывами, забирался под воротник, за шиворот, под рубашку, скользил по груди и целовал ее холодными губами. И чем больше ветер покрывал ее поцелуями, тем больше ей хотелось, чтобы он целовал ее.

На ней была накрахмаленная рубашка из тонкого пике. Она развязала ленты на шее, распахнула ворот, расстегнула пуговицы на воротнике и груди, сняла и отшвырнула поясок с талии. Она стояла, подставив полуобнаженную грудь, без корсета, прикрытую только нижней сорочкой, губам ветра, которым она дала полную волю, губам, которые несли поцелуи от падких на тайны ночных далей, из далекой, темной бездны небес. Ох, если бы она была в море, в воде, под темно-синим небосводом, то здесь, то там сверкающим желтыми очами, в темноте, среди волн, влекущих ее тело в объятия прохладного наслаждения… Она будто физически ощущала, как волны ласкают ей руки и ноги, скользят по ее шее, груди легкими, как шелк, касаниями, и словно плыла в прохладном воздухе ночи. Она хотела сбросить с себя всю одежду, полностью отдаться этому воздуху, его щедрым поцелуям, отдать ему свое тело таким, каким его создала природа. Она скинула туфли, стянула с себя чулки, отбросила их в сторону. Теперь на ней была лишь нижняя сорочка из тончайшего шелка, которая держалась только благодаря завязкам из лент на плечах и так трепетала на ветру, словно хотела улететь и оставить это юное женское тело абсолютно обнаженным на волю жаждущим губам ночи.

– Бихтер! Ты еще не легла, любимая?

Она вздрогнула от голоса мужа. Он был совсем рядом у окна. Он видел ее в темноте, только в нижней сорочке, во всей притягательности наготы, и смотрел на жену глазами, умоляющими не прогонять его, позволить и ему хоть немного насладиться сводящей с ума красотой юного тела.

– Прошу вас, оставьте меня. Я сегодня так устала, я так больна… – взмолилась Бихтер.

Аднан-бей не уходил:

– Но это безумие! Вот так, совсем раздетой, перед окном…

Он касался ее кожи, гладил плечи, проверяя, не замерзла ли она. Потом вдруг ощутив под ладонями тело молодой женщины, склонился, желаяпоцеловать жену. Она отстранилась, отворачивалась, этой ночью, в такой темноте, она боялась мужа, вдруг вошедшего в ее комнату. Он казался ей чужим, незнакомым, одним из чудовищ, которые, пользуясь темнотой ночи, настигают и терзают свою жертву. Ей хотелось кричать. Она отворачивала лицо, стараясь уклониться от поцелуев, пытаясь выскользнуть из его рук, крепко обнимавших ее. Хриплым голосом она просила:

– Нет, оставьте меня, прошу вас, нет! Этой ночью я хочу остаться одна.

Этой ночью, в эту минуту ее тело протестовало, Бихтер не хотела объятий этого человека. Шпильки выпали, и ее черные волосы густыми волнами рассыпались и накрыли его, страстным поцелуем прильнувшего к ее крепко сжатым губам, ее волосы словно хотели черной пеленой скрыть поцелуй юной женщины и старого человека.

Оба смотрели друг на друга со стыдом, она от того, что сопротивлялась, он от того, что нападал. Они как будто были ошеломлены этой схваткой.

Бихтер укоризненно сказала:

– Вы обижаете меня. Знали бы вы, как я устала, как мне нужен отдых. Идите же, прошу вас, уходите!

Он подошел ближе и, ласково взяв жену за руки, спросил:

– Ты простила меня? Скажи, простила? – Склонился к ее уху. – Ах, если бы ты знала, как я люблю тебя! Если бы ты так же меня любила, если бы я мог быть в этом уверен…

Бихтер хотела его прогнать, выдворить из комнаты, она нервно смеялась и, слегка подталкивая его к двери, говорила:

– Вы как маленький ребенок! Ну давайте уходите! Прекрасно знаете, что я от вас без ума, откуда эти сомнения… Ну идите, идите же спать.

Она выпроваживала его, лаская и шутя. Он вдруг остановился:

– Но окно открыто! Дай-ка я его сам закрою. Если ты будешь так неосторожна, простуда неизбежна.

Она не возражала. Аднан-бей закрыл окно; когда он выходил из комнаты, на пороге супруги обменялись коротким поцелуем.

Бихтер сказала:

– Этой ночью дверь закрыта.

Этот обычай завела Бихтер. Время от времени дверь закрывалась и запиралась на ключ. Она не слышала ответа Аднана-бея. Ох, наконец-то, она одна, совершенно одна, теперь, когда опущено окно, заперта дверь, одна в полной темноте. Она глубоко вздохнула.

Но что было этой ночью? Этот вырванный силой поцелуй, эта подачка любви, с трудом, насильно выпрошенная у женщины мужчиной, ее мужем, от него ей становилось холодно. Вот теперь ее знобило, и это не была та спасительная прохлада, которая приносила покой и наслаждение, которая обнимала ее волнами, нет, это был холод, от которого заболеваешь, мучительный холод.

В эту минуту правда предстала перед ней со всей очевидностью, и она физически ощутила страдания своего тела. Это началось еще в начале ее замужества. Когда этот человек впервые коснулся ее губами, ее передернуло, когда он страстными, жадными поцелуями покрывал ее лицо, глаза, чтобы навсегда отнять у нее наивные мечты о любви, ее юное тело мгновенно отозвалось протестом, нервным ознобом, она почувствовала, что супружеская близость для нее навсегда останется минутами, когда ее будет бросать в дрожь. Эти минуты, несмотря на сознательный выбор, решительный настрой ее души, с каждым разом повергали ее во все большее смятение и разочарование. Когда он обнимал ее, ей хотелось закрыть глаза, не видеть его и себя, ей хотелось, чтобы не было этих бесконечных часов любви. Нет, наоборот, ей хотелось, чтобы вместе с молодостью своего тела она могла отдать ему и трепет своего сердца. Но что-то мешало ей это сделать. Это что-то было таково, что в те минуты, когда она была в его объятиях, ее тело испытывало потребность исчезнуть, раствориться, умереть. Она не могла преодолеть это.

Некоторое время она пыталась не обращать внимание, хотела не видеть страшную правду, которая скрывалась за этой дрожью. Но каждый раз после близости с ним она чувствовала себя растоптанной, будто бы что-то в ее юном теле надломилось, нет, даже не так, словно ощущая увядание сломанного цветка. Она пыталась заставить молчать свое тело и разум. Но эти разрушающие следы от его поцелуев – особенно в уголке губ, – они словно саднили. От его поцелуев в горячечной лихорадке соития, от того, как ее губы отвечали ему, словно подавая нищему милостыню, в ее душе на несколько дней поселялся холод.

Эти мучительные занятия любовью происходили здесь, в этой комнате, поцелуи, которыми они обменивались в других местах, она воспринимала лишь как доказательство искренней дружбы. Но тут, оставаясь с ним наедине, когда нужно было смотреть на него не как на друга, а как на супруга, единственного мужчину, с которым ей придется разделять страсть, ее била дрожь. Она была ему другом, да и в сердце чувствовала к нему глубокое уважение, даже любовь. Но она не могла быть ему женой, отдаваться полностью душой и телом. Она любила его везде, кроме этой комнаты. Когда они вместе гуляли, когда сидели в его кабинете, даже в его спальне, да в его спальне, примыкающей к ее комнате, в Бихтер просыпалось желание ластиться к нему, находиться к нему как можно ближе. Иногда она клала голову ему на плечо, иногда словно ребенок, ложилась ему на колени. Ох, если бы вся супружеская жизнь была ограничена только этим, она смогла бы любить его чистой, безгрешной любовью. Она была бы счастлива. Но от нее ждали большего, не привязанности, а любви и страсти, и, хотя и обвиняла себя в жестокости и немилосердии, она не могла дать этой любви.

И тогда, каждый раз, когда эту любовь, которая не давалась, не могла быть дана добровольно, брали у нее по праву, которое невозможно было опротестовать, ей казалось, что у ее тела, у ее сердца что-то отбирают силой ей хотелось рыдать, вопить, извиваться от мучений. Значит, для нее супружеская жизнь такова. Любовь будет состоять из этого. Всегда, всегда любовь будут брать у нее силой, и сама она не познает настоящей любви. Никогда ее не найдет поцелуй, которому ответит ее душа, в ее жизни не будет ничего, кроме поцелуев, от которых ей холодно, и так будет всегда, всегда, всегда…

Пора это признать. Вот уже год она старательно закрывала глаза, чтобы не видеть эту правду, но лишь еще больше устала от этого и чувствовала себя совершенно разбитой. Да, пора признать, так будет всегда, всегда.

Эта ночь, когда, повернув ключ в межкомнатной двери, в темноте, не двигаясь, она смотрела на мрак, заполняющий эту комнату любви и словно бы окутывающий всю ее в черные одежды, заставила ее произнести эту правду вслух, признать во всей ее очевидности. До этой минуты она знала эту правду, понимала, но не позволяла себе ее произносить. Сегодня ночью она призналась себе в этом. Да, теперь всегда, всегда будет только так. Вот эта темная комната любви… Никаких прозрачных горизонтов, сияющих улыбок, летящих облаков, ничего, ничего этого не будет, даже легкого света, даже бледной масляной лампы. Черная, беспросветно черная ночь. И она до самой смерти будет вздрагивать от страха в этой темноте, ощущая не прохладу, которую дают ласкающие прикосновения, а холод от пугающих прикосновений черных снежинок, словно бы падающих из этой темноты, она похоронит свою жажду любить в большой черной яме, навсегда, навсегда…

Значит, брак, который она так хотела и для осуществления которого было приложено столько усилий, ее супружеская жизнь будет состоять только из тьмы. Теперь все, что казалось преимуществами этого брака – драгоценности, ткани, украшения, переливающиеся радугой над ее девичьей постелью, – все мечты превратились в кучку пепла и, рассыпавшись, исчезли во мраке этой комнаты.

Она села на небольшую скамеечку для ног, которая стояла у кровати, поставила локти на колени и, подперев руками голову, думала. Теперь она перечисляла в уме все отрицательные стороны этого брака, все то, что складывалось из мелочей и, объединяясь в единое целое, давило ей душу тоской; теперь когда она осознала эту правду, когда окончательно пришла к выводу, что несчастлива, она искала доказательства, которые подтвердили бы сделанный ею вывод: ее жизнь погублена.

Прежде всего она подумала об этом доме. Дом принадлежал ей. Она была единственной хозяйкой этой ялы, мимо окон которой когда-то проплывала, лишь догадываясь о ее великолепии. Да, она хозяйка, но казалось, ей не удалось завладеть ялы полностью, чего-то не хватало. Она не могла понять, чего, но всегда чувствовала это. Она понимала, все в этом доме, от его уголков, которые она еще не видела, до вещей, которые еще не успела поменять, от слуг, которые, как она понимала, даже не видя их лиц, не любили ее, до всей женской половины дома, дышало неприязнью и, как можно было судить по некоторым намекам, даже враждебностью по отношению к ней. Словно дух дома избегал ее. Это так напоминало ее отношения с мужем – между этим домом и ее сердцем стоял холод фальшивых поцелуев.

Постепенно она прибрала к рукам почти весь дом. Теперь все ключи были у нее. Она лично контролировала постельные принадлежности, кладовые, где хранились соленья и напитки, все, что хранилось в доме под замком. Она ревниво следила, чтобы никто не смел ничего трогать без ее ведома. Но среди ключей, позвякивающих на связке, крепившейся тонкой цепочкой к ее поясу, не было ключа от души этого дома.

Даже быть мачехой ей стало в тягость. Весь год она боролась за то, чтобы они с Нихаль полюбили друг друга. Она любила Нихаль, но была уверена, что Нихаль никогда не сможет полюбить ее искренне. Она знала: стоит Нихаль разок проанализировать свои чувства и понять, что та любовь, которую она чувствует к Бихтер, навязана ей, что эта женщина – всего лишь мачеха, которую не следует любить, это здание сердечной дружбы, воздвигнутое ценой неимоверных усилий, тут же рухнет и на его месте разверзнется пропасть, которую уже невозможно будет заполнить, да, любое сиюминутное происшествие легко сможет разрушить их отношения. По естественному положению вещей эти два сердца обречены ненавидеть друг друга. Это еще не произошло, может, еще не пробил час, но однажды это непременно произойдет.

На самом деле вот уже некоторое время она замечала, что в Нихаль зреет тайное желание найти повод положить конец этой дружбе, нарушить это состояние мира, которое несомненно ей было неприятно, и объявить открытую войну. Она испугалась – а вдруг сегодня был последний день их дружбы. С утра до вечера Нихаль ни разу сама не обратилась к ней. Если Бихтер совершит малейший промах, с завтрашнего дня начнетсяадская жизнь, придется воевать с этим ребенком. Чтобы не допустить этого, она обязана постоянно сдерживать себя, ей придется, жертвуя собой, глотать все обиды этой тайной войны. Никто не поймет ее самопожертвования, и никто из окружающих не оценит его. Наоборот, ее будут считать ответственной за все незаслуженные придирки, беспричинные рыдания Нихаль, все будут кривить губы и коситься в ее сторону, а у Шакире-ханым снова начнутся головные боли.

Она представила себе Шакире-ханым с повязанным на лоб йемени, которая смотрит на нее исподлобья с немым укором. Потом Шайесте, Несрин, эти девушки, которые неосознанно надеялись всю жизнь прожить в доме без хозяйки и потому имевшие зуб на вторую жену, даже Джемиле, которая всегда убегала, как только ее видела, словно она была страшилищем, – и та была настроена по отношению к ней враждебно. Они прерванными на полуслове предложениями, многозначительными взглядами, молчанием, да и всем своим поведением очертили вокруг Нихаль магический круг, и она никак не могла его прорвать.

Только с Бюлентом они были друзьями. У них была общая черта: оба любили посмеяться. Это объединило их, и они всегда будут дружить. Но эту дружбу всегда будут ставить Бюленту в вину. Ребенок же не может признаться никому в доме, особенно старшей сестре, что любит Бихтер, пусть не как родную мать, но больше, чем мачеху. Потом вместо радостного личика Бюлента перед глазами всплыл другой образ: Бехлюль.

О нем она не думала. И думать не хотела. Действительно, почему она должна о нем думать? Кто он такой в этом доме, всего лишь чужой человек. Когда она подумала о Бехлюле, ей вспомнилась и другая картина. Она видела, как он склонился к Пейкер, готовый вот-вот поцеловать ее, как дрожали его губы, как ему до смерти хотелось впиться страстным поцелуем в шею Пейкер. Затем вспомнила, как он, бросая откровенные взгляды, покачивал Фирдевс-ханым в гамаке.

Ее мысли задержались на этой картине словно в растерянности, не пойти ли им другим путем. Чтобы не сбиваться и не следовать этим путем, она решительно, одним словом, прогнала этот образ.

– Распутник, – сказала она вслух.

Да, такое поведение можно было назвать только распутством. Она рассердилась:

– Если нужно, я и сама ему скажу, разве можно так себя вести. Пейкер замужем. Да, а Фирдевс-ханым?

В голову пришли слова Пейкер. Что она говорила? Она выходила замуж не для того, чтобы изменять мужу. Когда она это говорила, в глазах будто бы был намек. Что она хотела этим сказать? Что другие, например, Бихтер, выходят замуж, чтобы изменять мужу? Нет, этого она не сделает, она никогда не будет похожа на мать. Ох, ее мать! Всю жизнь Бихтер стыдилась ее. Когда она сегодня кокетничала с Бехлюлем, Бихтер так и подмывало сказать ей: «Посмотрите на себя, вы старая женщина, старая, старая, неужели вы не понимаете?» Нет, клялась она себе: она никогда не станет такой, как Фирдевс-ханым.

Когда она клялась себе всем сердцем не походить на свою мать, ей пришло в голову другое. С самого детства все говорили, что Пейкер похожа на отца, а Бихтер пошла в мать. Раз все говорили так в один голос, значит, она действительно похожа на мать, и она боялась этой схожести. Ей всегда казалось, что это внешнее сходство сделает похожими и их жизни, от этой мысли ее бросало в дрожь.

Ей стоило бы походить на отца, как Пейкер… Русые волосы, широковатые плечи, полное тело, короткие и редкие брови, цвет лица скорее желтоватый, чем белый: вот Пейкер… Несомненно, Бихтер красивее. Но в душе она предпочла бы быть менее красивой, но походить на отца. Она очень любила отца, которого совсем не знала, любовь, которую она не могла испытывать к матери, она полностью отдавала памяти об этом умершем человеке и приукрашивала его в воспоминаниях. Из случайно услышанных разговоров, отрывочных фраз она составляла портрет своего отца, потом представляла, какую невыносимо мучительную жизнь он прожил с Фирдевс-ханым, как в жизни этого смиренного честного мужа разразилась катастрофа, и он умер, сраженный ужасным ударом. О, как она любила своего отца! Она завидовала Пейкер, потому что та была похожа на отца.

Она считала, что Пейкер будет счастлива, потому что похожа на отца, а она – Бихтер – будет несчастна из-за брака, который был ошибкой. Конечно, Пейкер счастлива, она любит мужа, у них есть маленький Феридун. Вот она, желанная семейная жизнь! А у нее? Что есть у нее?

Задавая этот вопрос, она сидела, сложив руки, словно ожидая ответа от кленового гарнитура комнаты, погруженной в черноту ночи, от атласных занавесок, от всех этих дорогих вещей. Любить, она хотела любить. В ее жизни было все, кроме любви. Но ведь главное в жизни – любовь: любовь, да, только любовь может сделать ее счастливой. Маленькая, бедная, полупустая комната, железная кровать, простые, холщовые занавески, пара соломенных скамеек, вот и все, что нужно для комнаты любви. Она хотела любить. О боже, как она хотела любить. Ей нужно было сгореть в пламени сумасшедшей любви и стать счастливой. А сейчас в этой богатой комнате она словно заживо погребена в могиле, увенчанной постаментом из черного мрамора. Ей нечем было дышать, она задыхалась, она хотела выбраться из этой могилы, жить, любить.

Она снова вскочила. Теперь она хотела избавиться от этой темноты. Чтобы никто не услышал, она тихонько встала на скамеечку и зажгла светильник, светильник, напоминающий фонарь в древних храмах. Свеча сначала будто не хотела разгораться, потом вдруг маленькая волна света с легким треском задрожала и желтым туманом рассеялась по темной комнате. У фонаря были темно-желтые, зеленые, синие, красные стекла. Слабый свет, приглушенный темными стеклами, превратил комнату в морскую пещеру, залитую лунным сиянием под толщей изумрудной воды. Под этим светом вещи замерли в безмолвном покое, только тонкий прозрачный тюль переливался под лазурными, янтарными, изумрудными тенями, наплывавшими друг от друга. Они словно беззвучный водопад перетекали по стенам, вещам и зеркалу поодаль, в котором отражение Бихтер казалось портретом.

Бихтер словно из черно-белого сна попала в цветной. В туманном свете этой комнаты, напоминающей мир, где обитают волшебные пери[61], там, вдалеке, на исчезающих горизонтах зеленой пещеры, которая с каждым слоем становилась все глубже и глубже, она увидела размытое отражение Бихтер, которое, казалось, приближалось к ней. Та Бихтер в зеркале – белый силуэт женщины на тускло-серебристом фоне, казалось, сейчас выскользнет из шелковой рубашки, воспарит на небеса и станет облаком. Покоряясь какому-то неосознанному желанию, ей захотелось увидеть это тело, дрожащее в шелковой рубашке, обнаженным. Она развязала ленты на плечах, и рубашка скользнула вниз, нерешительно задержавшись на груди, бедрах. Она нервной рукой подхватила длинные черные волосы и завернула их вверх, заколов на макушке, чтобы они не мешали видеть обнаженное тело. Теперь, совершенно нагая, она смотрела на себя.

Она долго разглядывала свое отражение, как картину с обнаженной натурой. Раньше она никогда не видела себя такой, это было что-то новое, словно другая женщина. Значит, вот она какая – Бихтер. Она боялась к ней приблизиться. Не хотела видеть со всей четкостью. Если она еще чуть-чуть приблизится, то подтвердится, что этот образ ее двойник. Она хотела остаться на расстоянии и любить это красивое тело издалека, словно во сне.

Ох! Да, она любила это тело. Сейчас в ее сердце были любовь и восхищение им. Это было ее тело, и она смотрела на него с легкой улыбкой. Этот белый силуэт в зеркале словно оторвался от земли своими тонкими чертами, слегка намеченными, словно воздушными, голубыми линиями в слабом голубом сиянии он, казалось, обретал объем, телесность и, отделяясь от зеркала, приближался к Бихтер, другой Бихтер. Здесь, в комнате, были две Бихтер, два тела, готовые броситься друг к другу в уничтожающем и разрушающем объятии и слиться в роковом поцелуе любви, к которой она стремилась.

Ее отражение в матовом зеркале тускло мерцало за прозрачными голубыми тенями изумрудных горизонтов глубокой пещеры, и сейчас она смотрела на этот образ, который являлся воплощением страсти, с вожделением мужчины. Ей хотелось зажмуриться, глядя на нежный абрис еще до конца не налившейся груди, она опасалась еще дальше обнажать эту белизну, завуалированную тенью от молочных облаков. Рука творца, словно испугавшись, что нарисовала широковатые плечи, повела изящную линию тела, все сужая и сужая, изобразив талию несоразмерно тонкой, а затем, будто извиняясь за то, что не соблюдала пропорции и проявила скупость, сужая черты этой словно выточенной из камня статуи, захотела показать изобилие, отчасти потому, что начала рисовать тело, обреченное навсегда остаться телом юной девушки, отчасти потому, что создавала женщину во всей роскоши ее цветущей свежести.

Бихтер замерла, боясь непрошеным движением спугнуть образ, который разглядывала, будто это тело принадлежало не ей. Ей казалось, если она захочет его обнять, протянуть к нему руки, губы, то обе погибнут, сгорят в неистовом пламени страстного поцелуя. Но ей нужно было именно это – умереть, погибнуть в лихорадке страсти, терзающей ее несчастную душу. Это желание охватило все ее естество и разгоралось, охватывая огнем и мучая ее тело. Да, в этот момент ее тело страдало, вспоминая о ее неразумно потерянной девственности, насильно отобранных поцелуях, не оставляющих утешения, не дарящих радости, тягостных объятиях, от которых ее нервы натягивались как струны и готовы были лопнуть; да, она мучительно переживала все эти несчастные, уродливые воспоминания о физической близости с мужем, и стонала от того, что после того, как это все было у нее взято, она не могла дать в ответ чистоту благородного духа, ее страстной души, искреннего поцелуя губ, свойственного женской природе. Она мечтала о таких объятиях, что потрясут ее до естества, ошеломят, вымотают, растопчут, она хотела такой любви, что опьянит ее до потери рассудка.

Сейчас она еле сдерживала себя, чтобы не извиваться в страстном желании перед этим отражением – своим отражением. Она не представляла себя такой. Она все еще сомневалась, что эта женщина в зеркале – она. Она считала ее красивой, очень красивой, настолько, что хотелось плакать. Черные волны ее густых, пышных, вьющихся волос венчали слегка крупноватую голову, широковатый лоб и придавали ей столько величия, что казалось, будь эта голова чуть меньше, а лоб – чуть уже, эта женщина потеряла бы свою стать, ей чего-то бы не хватало. Длинные брови на висках чуть приостанавливались в раздумье, затем продолжали свой путь и вдруг обрывались, так и не сузившись окончательно. В этом четко вычерченном контуре бровей было столько стремления ввысь, что они придавали ее взгляду ощущение полета, а выражению лица – величественности, и от этого она сама казалась выше ростом.

К пламени черных глаз примешивались искорки веселой улыбки. Казалось, из глубины взгляда этой женщины на вас радостно смотрит пара лукавых детских глаз. Веселье этой скрытой улыбки шло вразрез с величием гордой посадки головы, било ключом и придавало выражению лица ребячества – будто, юная королева, которую короновали на царство еще ребенком, в душе искренне веселясь, пытается выглядеть степенной. Незаметная ямочка на круглом подбородке, полные, но неяркие губы, оставляющие приоткрытой белую нитку жемчужных зубов, довершали веселье во взгляде. У нее была такая тонкая черточка – словно тонкий волосок выбился из пряди, которая вела от правой брови к губам и в конечной точке в правом уголке рта образовывала крохотную ямочку, в любой момент готовую задрожать в улыбке. Когда Бихтер начинала смеяться, веселье, струящееся из глаз, следовало по этой тонкой нити до ямочки в уголке губ и там, покружившись в водовороте, наконец выходило из берегов.

Сейчас, когда она, не двигаясь, задумчиво смотрела на себя, на эти смеющиеся глаза, на тонкую неопределенную черточку, смех дрожал в ямочке как тень, и уголок губы легонько приподнимался, приоткрывая краешек зуба. Она улыбалась себе, своей красоте и, улыбаясь этой красоте, которой она была обречена не воспользоваться, ей хотелось плакать. Значит, отныне, после того как целый год пыталась смириться с принуждением, она уже не сможет сдерживать протест своей молодости, ее душа, мучительно желающая любить, терять сознание в объятиях, всегда будет терзаться и подавляться, и эта красота погибнет в пустых несбывшихся надеждах.

Она выносила себе этот приговор, смотрела на себя с улыбкой и видела прекрасный образ, красота которого была обречена увянуть понапрасну, задыхаясь в пустых безнадежных мечтах, она сострадала ему, и на глаза наворачивались слезы.

Вдруг в этой полутемной комнате в тишине спящего дома ей показалось, что под неощутимым порывом ветра разноцветные тени от цветных стекол фонаря у нее над головой оживили вещи, и она внезапно увидела себя обнаженной и испугалась. Нет, это чувство скорее походило не на страх, а на стыд. Ей стало стыдно. Она стыдилась, будто поступила дурно и совершила грех против своей чести, словно не в силах справиться с собой, она вдруг упала в объятия неизвестного любовника, который воспользовался случаем и проник в ее святая святых – ее спальню, ее неудержимо трясло нервной дрожью, словно она совершила первый любовный грех.

Множество глаз смотрели на нее из-за растущих теней занавесок, особенно из-под тюля и атласа, льющегося с двери, чьи-то руки в темноте ночи открывали ставни, чтобы все могли увидеть тело этой женщины после того, как она совершила первородный грех. Эти вещи вдруг пробудились, словно в них вдохнули жизнь, лампа, гневно покачивая абажуром, угрожающе надвигалась на нее. Она испугалась даже своего отражения, ей захотелось убежать.

Она лежала в кровати. Бросилась на нее как есть. Засунув руки под подушку, положила на нее голову. Частично она видела свое отражение, еще более отдалившееся, еще более неопределенное, скрытое тенью, будто ставшее совсем чужим телом, но казавшееся от того еще более привлекательным, она улыбаясь, словно с мольбой призывала его.

Когда она была девушкой, она никогда такого не чувствовала, не испытывала мучительного опьянения любовной лихорадкой, заставлявшей стонать ее тело. Собственно, все ее девичьи мечты о любви состояли из облаков с весьма расплывчатыми очертаниями, но супружеская жизнь пробудила в ней скрытые до сих пор инстинкты, зажгла потребность души в любви, не предоставляя для этого выхода. Значит, вот в чем смысл супружеской жизни, а ее супружеская жизнь лишена этого смысла.

О, как она ошибалась! Ей нужно любить, любить, она умрет без любви. Но как она полюбит? Любить… Разве теперь для нее это не запретная, невозможная вещь?

Она вышла замуж, чтобы изменять мужу? Этот вопрос как ужасная насмешка пульсировал у нее в висках, и среди гула, затмевающего разум и наполняющего уши, она с улыбкой призывала этот образ, охваченный далекими неопределенными тенями, хотела отдать ему всю себя.

Никогда, ни за что она не станет изменять, не сможет изменить, да и зачем она будет изменять? То, что она не нашла в семейной жизни, она найдет в измене? Она думала о своей матери, потом о сестре. Мысли ее уже путались, глаза затуманивались. Фонарь на потолке распадался на части, перетекал изумрудными, янтарными, алыми волнами; диванчики, шкафы, занавески, стены – вся комната словно плыла, уносимая потоком, то уходя под воду, то вновь всплывая на поверхность; цвета, тени путались, там вдалеке, под солнцем, несла свои воды черная река, медленно покачивался гамак, с которого свисал подол белого платья, в воздухе летал мяч, очерчивая неправильные дуги, и, возникая в самых неожиданных местах, ребенок бегал, размахивая руками, расплывчатое лицо склонялось в страстном поцелуе, она хотела его оттолкнуть, но рука не поднималась, хотела отвернуться, но не могла, эти страстные губы грозили вот-вот приблизиться, и Бихтер, та, другая Бихтер из зеркала, – образ, созданный в спутанных мечтах, – протягивала руки, подставляла губы, притягивала эту Бихтер. Этому невозможно сопротивляться, их губы, их руки сливались в изматывающем, сжигающем сердце объятии, и они обе, и комната со всеми вещами, с изумрудными, янтарными, алыми струями, стекающими из фонаря, и Гёксу с ее деревьями, все вместе уносились в бездонную пропасть, подхваченные стремительным потоком.

Глава 9

Нихаль, не отвлекаясь от фортепияно, под стремительные музыкальные пассажи спросила гувернантку:

– Мадемуазель, во сколько сегодня приезжает Бюлент?

Вот уже неделю Бюлент был в школе. Пока бесконечно долго обсуждался вопрос об отправке Бюлента в интернат, он наслушался от Бехлюля стольких рассказов о том, как весело, в нескончаемых играх и шалостях, дети проводят время на переменках, гоняя пыль в залитом солнцем дворе, что, когда он узнал, что наконец-то едет в школу, радости его не было предела в день, когда он уезжал с ялы, чтобы вернуться сюда лишь на одну ночь через неделю, они с Нихаль смеялись и целовались. То, что так радовало Бюлента, радовало и Нихаль.

В день, когда Бюлент выходил из ворот ялы, Нихаль подбежала к окну и долго смотрела ему вслед. Бюленту же так хотелось оказаться поскорее в том новом мире, полном развлечений, о которых он слышал от Бехлюля, что когда он бежал по камням набережной, ему даже не пришло в голову обернуться и помахать сестре, провожавшей его взглядом. Тогда в душе Нихаль словно что-то заныло. Бюлент завернул за угол и исчез, а Нихаль все смотрела и смотрела…

Вечером, когда она увидела его пустующее место за столом, нерасстеленную кровать в их комнате, ей захотелось плакать. Значит, на самом деле это вовсе не так весело. Значит, теперь между братом и сестрой будет море, расстояние, высокие стены, разная жизнь. У него появятся другие знакомые, другие друзья, его жизнью станут управлять и другие люди помимо сестры, по ночам он будет спать в комнате не с сестрой, а с другими детьми, все, все будет совсем по-другому. И хотя тогда она еще не постигла всей сути произошедшего события, душой она почувствовала его важность. Теперь они не просто разлучены расстоянием, их души тоже будут отдаляться друг от друга. Все нити, которыми так прочно были связаны их сердца, по одной развяжутся, нет, из сердца Нихаль они будут вырваны и разорваны на части.

В ту ночь, лежа в кровати в своей комнате, она никак не могла заснуть, она думала об этом, и ей казалось, что ее бросили в этом мире совсем одну, она чувствовала всю горечь своего одиночества. Но неужели они не могли оставить ей Бюлента? Зачем понадобилась эта школа? Неужели непременно нужно забирать детей из дома, из добрых любящих рук и бросать в эти школы? Неужели жизнь такова? Это что, такой жестокий закон жизни – не оставлять в покое два любящих сердца?

Когда встал вопрос о школе для Бюлента, она все время слышала от отца рассуждения о трудностях жизни. Жизнь… Жизнь… Что такое эта жизнь? Она обязательно должна быть трудной? Она все думала, и в ее представлении жизнь обретала форму и образ и становилась грозным чудищем с длинными острыми когтями и испепеляющим взором: она хватает людей, и растерянные, охваченные паникой, они не могут вырваться из ее когтистых лап, не могут скрыться от ее пылающих огнем глаз.

Это жизнь забрала у нее мать, потом жизнь изменила ее отца, теперь она запустила свои когти в Бюлента и утащила его вдаль. Все эти мысли в какой-то момент сходились в одной точке, она приходила к заключению: «Если бы она не пришла, жизнь оставила бы нас в покое».

Да, ответственность за все это, даже за смерть матери, она возлагала на нее: «Ох, все эта женщина!» Мысли у нее путались, она засыпала, вдруг она услышала, как кто-то царапается в дверь. Вздрогнув, она спросила:

– Кто там? Это ты, Фындык?

Фындык мяукнул в ответ. Этой ночью Фындык пришел разделить с ней ее одиночество. Как же она была благодарна ему за дружескую поддержку!

На следующий день Нихаль взяла в кабинете отца календарь, отправилась к Бехлюлю в комнату, и они вместе отметили все выходные дни в школе красным карандашом. Хотя она знала, что сегодня Бюлент приедет только к вечеру, она ждала его с самого утра.

Получив ответ от гувернантки, она сказала себе: «Нужно еще подождать!» Мадемуазель де Куртон вязала себе митенки из шерсти. Долгое время кроме звуков разыгрываемых Нихаль гамм в холле ничего не было слышно. Только Фындык гонял лапой клубок шерсти, скатившийся с колен гувернантки, носился, подняв хвост, отпрыгивал и снова нападал на клубок.

Вдруг Нихаль повернулась на табурете:

– Мадемуазель, знаете, что я придумала? Ведь вы не будете возражать? Даже если вы сейчас возразите, потом все равно согласитесь. Поэтому сегодня соглашайтесь сразу, хорошо? Держу пари, вы уже догадались, чего я хочу.

– Дитя мое, вам в голову порой приходят такие неожиданные вещи, что, пока вы не скажете, догадаться невозможно, – улыбнулась мадемуазель де Куртон.

Нихаль встала с табурета и подошла к гувернантке – так было легче ее уговорить:

– О, вы поняли, поняли, поэтому вы улыбаетесь. Ну пожалуйста. До того, как они выйдут из школы, есть еще больше двух часов. Если мы сейчас с вами сядем на паром и отправимся в Бейоглу… Вы только представьте, Бюлент выходит из школы, а тут мы… Ну вот, вы не можете возразить, вы согласны. Через пять минут я буду готова, мадемуазель!

Не давая возможности возразить, Нихаль бросилась старой деве на шею и расцеловала ее. Потом сбежала по лестнице:

– Бешир, Бешир, мы едем встречать Бюлента!

Нихаль хотела, чтобы Бюлент все-все рассказал ей про школьную жизнь. И задавала вопрос за вопросом. Какая школа, чем кормили, как спали ночью? Как зовут учителей, какие они? Нашел ли он друзей? Кто его соседи? Она хотела удержать все эти имена в памяти, знать все в самых мельчайших подробностях, чтобы быть причастной к школьной жизни Бюлента.

Бюлент рассказывал, сильно приукрашивая детали, с огромными преувеличениями, мелкими привираниями, со свойственным всем мальчикам, только что отправившимся в школу, бахвальством, так, чтобы вызвать у своих слушателей невольную зависть. Школа громадная, зданию конца и края не видно, двор, где гуляют на перемене, огромный настолько, что может вместить в себя четыре парка Бебек, преподаватели, воспитатели все важные, здоровые мужчины. Дети… кто знает, сколько их? Пересчитать точно невозможно. Тысячи четыре? Все замечательные, красивые, воспитанные. Он уже почти с половиной познакомился и подружился. Перечислял имена, рассказывал про Намык-бея, случай с Рашит-беем. А еда… Каждый вечер на ужин сладости. Вчера ели что-то похожее на ревани[62], он в жизни не ел ничего подобного. Теперь он даже не притронется к десертам Хаджи Неджипа.

– А меня, меня совсем не вспоминал? – спрашивала Нихаль.

– О, как не вспоминал? Первую ночь даже плакал в кровати потихоньку, так, чтобы соседи не слышали и не смеялись потом. – Рассказывая об этом, Бюлент ластился к сестре, брат и сестра целовались с нежностью, понимая, что все время помнили друг о друге.

– Давай ты будешь мне писать каждый день, хорошо? Каждый день, маленькую записочку, пару строк… – предложила Нихаль.

Идея Нихаль очень понравилась Бюленту:

– Вот здорово. А ты будешь писать мне, хорошо? – Потом подумал о сложностях такой переписки: – Но кто же будет отвозить и привозить эти письма?

Нихаль и тут нашла выход:

– А ты будешь их хранить, а когда будешь приезжать, привезешь мне их.

Оба были так горды, что изобрели такой отличный способ переписки, что сразу рассказали об этом всем, начиная с Аднан-бея.

С того дня Нихаль завела обычай каждое утро писать небольшое письмо Бюленту. Она выпросила у Бехлюля пачку конвертов и бумагу для писем. Первым делом, встав с кровати, она писала Бюленту, иногда это была пара строк, иногда целая страница – она всегда находила, что ему написать, клала в конверт, надписывала адрес: «Бюленту от сестры», и укладывала на письменный стол. Письмо, написанное в конце второй недели в субботу утром, гласило следующее:

«Сегодня я пойду на кухню к Шакире-ханым. Недавно в книге по домоводству мы с мадемуазель де Куртон нашли рецепт английского десерта. Я приготовлю его для тебя. Посмотрим, не будет ли он вкуснее, чем ревани в школе?»

Мадемуазель де Куртон никак не удавалось отговорить Нихаль от этой затеи. Она непременно, непременно должна была приготовить Бюленту такой десерт, который затмил бы ревани в школе…

– Но дитя мое, – увещевала старая гувернантка, – эти рецепты легки, только когда читаешь, а когда начинаешь готовить, не выходит ничего путного.

Нихаль спустилась вниз, чтобы склонить на свою сторону Шакире-ханым. Она шла в ее комнату и тут увидела Джемиле. Девочка, заметив Нихаль, ничего не говоря, повернула назад и убежала в свою комнату. Нихаль услышала в комнате какую-то суету, и когда она уже собиралась зайти в комнату, изнутри заперли дверь.

Это было так странно, что никак нельзя было объяснить шуткой Джемиле.

– Джемиле, Джемиле!

Джемиле не откликалась. В комнате были слышны перешептывания и возня. Что происходит? Почему Джемиле убежала от нее? Что скрывают от нее в этой комнате? Нихаль потеряла терпение. Она должна была непременно увидеть и понять.

– Джемиле! Джемиле почему ты заперла дверь? Я же видела, как ты сюда входила.

Дверь не открывалась, и на душе у нее становилось все противнее и противнее. На Нихаль иногда нападало такое чрезмерное любопытство, что если его тут же не удовлетворить, она начинала рыдать и биться в истерике. Она продолжала дергать за ручку и трясти дверь, она сердилась, она кричала:

– Джемиле, Джемиле! Открой сейчас же!

Казалось, в комнате шепотом переговариваются. Было слышно, как что-то закрыли. Потом вдруг Нихаль почувствовала, что к двери кто-то подошел, ключ повернулся в замке, и дверь открылась.

Все были там. Шакире-ханым, Несрин, Шайесте и Бешир, Джемиле… Они смотрели на нее растерянно, словно их застали на месте преступления. Сначала Нихаль не поняла. Потом, увидев снятые с окон шторы, свернутый войлочный ковер, разобранную кровать, сложенные грудой узлы, сдвинутые с привычных мест сундуки, она поняла, что то, что от нее скрывали, уже практически готово. Нихаль опасалась задать вопрос, вертевшийся у нее на языке, она переводила взгляд по очереди на всех присутствующих, словно ждала, что кто-то объяснит все, не вынуждая ее спрашивать.

Несрин не выдержала: разве не достаточно уже держать этого ребенка в неведении о том, что происходит? Глядя на Шакире-ханым, она сказала:

– Не скажете – и что, что-то изменится? Разве она не поймет все через некоторое время, когда вас тут не увидит? Скажите, и делу конец.

Начав говорить, она уже не могла остановиться; взяв на себя инициативу, она повернулась к Нихаль:

– Они уезжают. Они больше не будут жить в этом доме. В этом доме никого не останется. Мы мусолим глаза. Вы же понимаете, кому мы мусолим глаза. Всех нас по одному возьмут за руку и выбросят на улицу. Вот освободятся от нас – заживут спокойно.

Ноги у Нихаль подкосились. Она села на один из сундуков посреди комнаты. Она была раздавлена. Это неожиданное известие потрясло ее до глубины души и разрослось в ее глазах до огромной, страшной катастрофы.

Значит, они уезжают. Вот так все и уедут. Разве Бюлент не уехал? Все эти люди, окружающие ее, тоже уедут и она останется одна? Совсем одна, без друзей, без товарищей, без защитников, совсем одна. Но эта женщина, да, эта женщина… Боже! Что же она делает, что всех, кого Нихаль любит, вот так берут и выкидывают на улицу?

Теперь все говорили в один голос. Шакире-ханым опустилась у ног Нихаль и плакала навзрыд. Было трудно разобрать, кто что говорил, один начинал фразу, второй ее подхватывал: все мелкие недоразумения, которые до сегодняшнего дня скрывали от Нихаль со всеми предосторожностями, всевозможные пустые поводы, по которым слуги всегда жалуются на своих хозяек, домыслы, которые они строили на том, что их отругал хозяин, а до этого – как они случайно услышали – хозяйка с ним о чем-то шепталась, преувеличенные смыслы, придаваемые обычному взгляду, более важные события, от пересказа которых с глубоким вздохом было решено отказаться, целый поток жалоб полился на Нихаль. Всем этим говорилось: «Вот-вот, теперь вы видите? Это все делается специально для того, чтобы мы ушли, они уничтожают нас, и все это у вас на глазах, а вы нас не можете защитить».

Все надуманные пустячные претензии, которые они ей высказывали, в глазах Нихаль приобретали гигантские размеры. Даже половины было достаточно, чтобы заставить человека уйти, уничтожить его.

Неужели она вот так и будет сидеть, в бессилии сложив руки, и только выслушивать это? Неужели она ничего не сделает, чтобы спасти их, чтобы они не уходили? Ох, она хотела сделать что-то такое, чтобы все сразу изменилось, снова бы вернулась прежняя вольная жизнь с их весельем, играми, смехом Бюлента. Но что? Что нужно сделать?

Она сказала Шакире-ханым:

– Нет, вы никуда не уедете, понятно? Если вы уедете, что будет со мной?

Говоря это, она смотрела на Джемиле. Джемиле опустила глаза, чтобы не заплакать. Ей объяснили, что теперь не уехать уже невозможно и Сулейман-бей поступил на государственную службу. Они сняли дом в Эйюпе[63], а на набережной уже ждала маленькая баржа для погрузки вещи.

Шайесте, Несрин поддерживали отъезд Шакире-ханым, только Бешир посматривал время от времени на Нихаль, как будто хотел что-то сказать, но все-таки молчал.

Когда Нихаль объяснили, что оставаться больше невозможно, она замолчала, задумчиво посмотрела на Шакире-ханым, Джемиле, на все эти собранные вещи и вдруг встала:

– О, вы меня не любите, если бы любили, не хотели бы так уехать.

Не добавив больше ничего, не глядя никому в лицо, вышла. Она вдруг на всех обиделась. Она не могла им простить, что они хотят вот так бросить ее и уйти. Выйдя из комнаты, она вспомнила про десерт, который хотела приготовить Бюленту. Ох, больше не будет этих веселых готовок на кухне. Теперь и кухня перестанет называться кухней Шакире-ханым. Может, и ключ от нее заберут, и он повиснет среди других ключей и будет болтаться вместе с ними на цепочке на поясе у Бихтер.

Проходя мимо комнаты отца, она вдруг остановилась. Войти, сказать? Но что она скажет? Она не могла найти нужных слов, которые описали бы, как больно у нее на душе. Дверь была открыта. Она заглянула в комнату. В комнате был только он, только ее отец, она войдет и бросится ему на шею: «Нет, я не хочу, пусть они не уезжают!»

Не вошла…

– Нихаль, почему ты не заходишь?

Она не ответила. Хотела уйти, но не ушла, что-то влекло ее к отцу, она дошла до середины комнаты, потом остановилась. Аднан-бей понял, что произошло что-то очень важное. Отец и дочь переглянулись. Голос Нихаль был еле слышен из-за громко бьющегося сердца, она сказала:

– Папа, Шакире-ханым и Сулейман-бей уезжают.

– Да, дитя мое.

– Почему они уезжают, папа? Неужели все уедут? На прошлой неделе Бюлент, на этой они, на следующей неделе кто знает… А что буду делать я, папа? Я останусь совсем одна?

Нихаль говорила спокойным, смиренным голосом. Аднан-бей по опыту знал, какая опасность таится в разговоре, начатом таким способом. Он решил взять ход беседы в свои руки. Добавив к голосу серьезные и строгие нотки, он сказал:

– Ты не остаешься одна, наоборот, теперь у тебя есть подруга, которую следует предпочесть всем твоим друзьям детства. И потом, дитя мое, прошу тебя, к такого рода вещам ты должна относиться благоразумно. Не может же Сулейман-эфенди всю жизнь оставаться слугой, не так ли? Разве я имею право мешать ему стать хозяином собственного дома, поступить на службу?

Нихаль села на скамейку и смотрела на отца. Пока Аднан-бей с легкой улыбкой ждал ее ответа, она не находила слов, чтобы выразить свои чувства. Она хотела излить на него все те жалобы, которые только что вылились на нее: «Вы понимаете, они уезжают не из-за того, что вы говорите, вот из-за чего они уезжают, понимаете? Из-за этой женщины!» – но сейчас слова застряли в горле, в голове был словно комок ваты. В голове все переворачивалось, ей показалось, что, не удержавшись, она падает со скамейки в глубокую пропасть.

Вдруг Нихаль испугалась, что если пробудет здесь еще минуту, то потеряет сознание. Она встала и молча вышла.

Комната мадемуазель де Куртон была закрыта. Стараясь быть неслышной, она тихонько прошла мимо, вошла в свою комнату. Ее как будто качало. Что происходит? Она взялась руками за голову. С затылка начиналась та головная боль, которая мучила ее с детства, возникая в результате глубоких переживаний. За ушами с двух сторон были такие точки, словно в них вкручивали шурупы. Не раздеваясь, она легла на кровать.

Было время обеда. Мадемуазель де Куртон дочитывала начатую главу романа, потом собиралась спуститься вниз и узнать, как там десерт Нихаль, вдруг она услышала за стеной глубокий вздох:

– Нихаль, это ты, дорогая?

Никто не отвечал. Она решила, что ей показалось. Глаза ее следили за текстом, но уши улавливали, что в соседней комнате кто-то тяжело дышит. Она отложила книгу и открыла межкомнатную дверь. Нихаль лежала на кровати и спала.

Старая дева растерялась. Когда девочка пришла, когда легла и почему она спит в такое время?

– Нихаль, почему ты спишь?

Она подошла к кровати, склонилась и вдруг вздрогнула. Кулаки Нихаль были стиснуты, руки напряженно вытянуты, губы сжаты и перекошены, будто хотели сдержать кашель. Она вспомнила о прежних болезнях Нихаль. Вспомнила про нервные припадки, которые начинались из-за мелких неприятностей, раздуваемых больным воображением до катастрофы, и которые разрушали это хрупкое тело, подобно длящейся месяцами болезни. Особенно тот приступ, когда Нихаль было восемь лет, – сейчас даже вспомнить невозможно ту пустяковую причину, вызвавшую нервный срыв, от которого ребенку пришлось восстанавливаться целый год. И тогда все началось с такого же сна. Сердце старой девы сжалось, она склонилась над Нихаль, прислушиваясь к затрудненному дыханию: воздух шел из худой груди, катился волнами к горлу, а далее словно застревал, напрягая мышцы по обе стороны шеи. Казалось, Нихаль плачет без слез, беззвучно, про себя.

– Нихаль, Нихаль!

Мадемуазель де Куртон взяла одеколон, протерла запястья, затылок, шею девочки. Нихаль открыла глаза, посмотрела на старую деву застывшим, сонным взглядом.

– Что с тобой, дитя мое? Почему ты спала? Скажи мне, дорогая моя Нихаль, деточка. Держу пари, ты опять себе что-то надумала. Ох уж эти твои мысли, Нихаль.

Нихаль, не в состоянии ничего вспомнить, покорно, словно не владея своим телом, подставляла ей запястья. Потом вдруг вспомнила, непроизвольно убрала руки, в ее глазах задрожали слезы, и старая дева увидела, как две капли потекли по бледным щекам, медленно, как будто с трудом выбирая дорогу. Потом слезы покатились одна за другой, они соскальзывали по щекам и исчезали в волосах, словно хотели спрятаться и сохранить свою тайну.

Мадемуазель де Куртон молча, не препятствуя ей, позволила ей выплакаться. Казалось, эти слезы возвещают о выздоровлении. Нихаль долго плакала, пока не выплакала все слезы, которые не смогли вылиться от злости и гнева тогда, когда она была в комнате Шакире-ханым, потом села в кровати. С улыбкой, промелькнувшей на губах, посмотрела на гувернантку.

– Вы, наверное, считаете меня совсем ребенком, – сказала она. Потом, словно сообщала новость о непоправимой беде, рассказала, что Шакире-ханым и Джемиле уезжают, и пересказала все, что они ей говорили.

– Ох, он меня больше не любит. Он любит только эту женщину… Понимаете ли, мадемуазель, я тоже его не люблю теперь. Зачем я вообще его любила раньше. Я тоже хочу отсюда уехать. Например, вместе с Шакире-ханым… Они переезжают в Эйюп. Это где? Далеко отсюда? Я хочу так далеко уехать… Мы ведь когда-то там бывали. Почему мы больше не ездили? Почему бы нам туда не поехать, уехать подальше отсюда… Поедем, мадемуазель, ну пожалуйста.

Нихаль встала с кровати, и, почувствовав ужасную слабость, удивилась. Она как будто первый раз встала на ноги после длительной болезни. Эта слабость ей показалась забавной. Улыбаясь, она сказала:

– Кажется, мне трудно ходить, мадемуазель. Давайте вместе выйдем в холл. Посмотрим из окна на пароходы. Бюлент ведь скоро приедет?

Выходя в холл, тихо спросила:

– Вы обещаете ничего не говорить моему отцу?

Этим вечером Бюлент приехал с огромной тетрадкой в руках. Он сдержал слово, каждый день писал сестре письма. На тетради был нарисован голубь, голубь держал в клюве конверт. Над рисунком Бюлент красиво написал: для Нихаль-ханым.

Он непременно хотел сам прочитать письма. Нихаль слушала молча, с улыбкой. Потом вдруг перебила его и сообщила:

– Бюлент, представляешь, у нас новость! Шакире-ханым и Джемиле уехали.

Бюлент пожал плечами:

– Я знаю. Мне Бешир рассказал. Лучше бы он тоже не привязывался к моей маме.

Нихаль, не в силах сдержать себя, оттолкнула тетрадь Бюлента, его слова сильно ранили ее. Как же так? Бюлент считает, что эта женщина права? «Моя мама»! Но ведь вырастила его, ухаживала за ним, была ему матерью с самого рождения именно Шакире-ханым. И вот тебе благодарность? Эти слова? Моя мама… Та женщина…

Она молча смотрела ему в лицо. Снова оттолкнула тетрадь:

– Я больше не хочу. Я устала.

Бюлент, не понимая, в чем дело, спросил:

– А ты? Разве ты не писала мне писем, сестра?

Нихаль соврала:

– Нет, не писала. Это так глупо…

Нихаль почувствовала, как в сердце что-то рвется. С этой минуты она больше не хотела видеть Бюлента:

– Бюлент, не пойти ли тебе к отцу?

Глава 10

Декабрь… вот уже полчаса, как черная туча развалилась и теперь сыпалась на томные вечерние сумерки хлопьями снега. Бихтер, тихонько приоткрыв дверь комнаты Бехлюля, словно не осмеливаясь зайти, просунула голову. Она поискала глазами Бехлюля в темноте комнаты, освещенной лишь дрожащими алыми языками пламени, выбивающимися из-под дверцы только что разожженной печи.

– Бехлюль-бей! Вы снова забыли про мои конфеты?

Бехлюль стоял в другом конце комнаты у окна:

– Это вы, йенге? Ваши конфеты? Нет, не забыл.

Бихтер вошла в комнату. Бехлюль направился к ней. В полумраке комнаты, где алые языки пламени в печи высвечивали лишь часть ковра, край диванчика, ножки круглого столика, они видели друг друга только смутными тенями.

Бехлюль огляделся:

– Ваши конфеты… ваши конфеты… Постойте-ка, куда же я их положил? А, вот же они, на столике.

Когда Бехлюль брал картонную коробку, со столика что-то соскользнуло и на ковер мерцающим дождем посыпались глянцевые карточки.

– Что это? – воскликнула Бихтер. – Сколько женских фотографий, опять женские фотографии. Да что еще у вас можно найти? Дайте-ка я взгляну.

Бехлюль рассмеялся:

– Нет, вы только подумайте! Все мои преступления брошены к вашим ногам. Кто знает, что вы теперь обо мне подумаете, какие невообразимые подозрения будете испытывать. Между тем как все эти фотографии добыты с чистыми побуждениями, с побуждениями истинного ценителя искусства. Ну вот и вы смеетесь, почему вы не садитесь, йенге?

Бихтер села тут же на канапе рядом с печью. Бехлюль опустился на ковер к ногам молодой женщины собрать фотографии. Бихтер наклонилась, взяла одну из них, поднесла ближе к свету пламени, чтобы лучше разглядеть.

Бехлюль изобразил скромность:

– Если бы вы знали, как меня интересуют театральные костюмы. Это артисты труппы Итальянской оперетты, о которой я говорил вам летом… Я их приобрел только ради необычных костюмов.

Бихтер смеялась:

– Костюмов? Да здесь есть все, кроме костюмов. Дайте-ка мне их все, я хочу посмотреть.

Бихтер, склонившись, взяла у Бехлюля фотографии, Бехлюль прислонился к диванчику, чтобы смотреть их вместе с ней.

Бихтер поморщилась:

– Оф-ф, боже, как это отвратительно! Все лето вы оставались в Стамбуле, чтобы смотреть на это?

Они были так близко, что рука Бихтер касалась щеки Бехлюля. Дрова в печи потихоньку тлели, пламя от них стеснительно отступало, чтобы оставить этот уголок комнаты в объятиях сокровенной темноты.

Рука Бехлюля ненароком коснулась колена Бихтер. Напротив них за замерзшим окном снежинки танцевали свой сумасшедший танец, внутри же, пьяня и дурманя разливалось приятное тепло от печи. Было уже темно, Бихтер, не произнося ни слова, уже не замечая, что все еще держит фотографии в руке, замерла с непонятным страхом, боясь шевельнуться. Только два багровых глаза на двери печи смотрели на нее тусклым взором, готовые вот-вот потухнуть. Вдруг оба вздрогнули. Здесь, в запретном уединении темной комнаты, оба в один и тот же момент почувствовали что-то, что пугало их, не давало произнести ни слова, сковало движения. Это было словно наваждение, казалось, эта ничего не значащая ситуация приведет к бог знает каким страшным последствиям.

До этой минуты они не чувствовали этого с такой очевидностью. Бехлюль заметил, что Бихтер старается его избегать. Они никогда раньше не находились так близко, в темноте, наедине друг с другом. Иногда Бехлюль, наблюдая за дымом от сигары, следуя своим мыслям, видел в туманных мечтах лицо Бихтер, но каждый раз он говорил себе: «О, это совершенно невозможно. Это не может быть взаимно».

Потом, когда постепенно стало очевидно, что Бихтер избегает его, он не смог не вывести другое умозаключение в соответствии с одной из своих теорий любви: «Значит, эта женщина стесняется вас, боится. Точнее говоря, боится себя в отношении вас».

Ухаживания за Пейкер, в которых он пошел своим обычным, самым дерзким путем, неожиданно натолкнулись на ее безнадежное упрямство и оставались безрезультатны. Он говорил сам себе: «Глупая женщина! Эта идиотская супружеская верность!» Он считал настолько нелепым соблюдать верность Нихат-бею, что в результате чувствовал враждебность по отношению к Нихату и презрение по отношению к Пейкер.

Его рука все еще была на колене Бихтер, ее рука все еще касалась его щеки. Минуты показались часами, они не произносили ни слова, не видели фотографий. По мере того, как тянулись эти минуты, ощущение опасности, заставлявшее дрожать от страха их сердца, как будто становилось все четче. Эти несколько минут, невинно проведенные вместе, делали их соучастниками невольного преступления.

Вдруг Бихтер удалось взять себя в руки:

– Конфеты, где конфеты?

Бихтер резко отодвинулась от Бехлюля и собиралась встать. Бехлюль же, чувствуя только что всю теплоту ее тела рядом, вдыхая пьянящий запах фиалок, источаемый ее кожей, и ощущая непроходящий страх, увидев, что она уже уходит, убегает навсегда, чтобы больше никогда не оказаться с глазу на глаз с этими запретными минутами, был готов на любой дикий поступок, чтобы удержать ее:

– Йенге, куда вы уходите?

От этого обращения его бросило в холодный пот, и он, стараясь не спугнуть возникшее между ними притяжение, снова обратился к ней, уже по имени:

– Бихтер, почему вы уходите? Еще пять минут… Здесь, в такой темноте…

Бихтер сопротивлялась, не желая вникать в смысл, заключенный в этой мольбе, в этом обращении:

– Вы с ума сошли? Зачем нужно сидеть в такой темноте?

Она уже поднялась. Бехлюль тоже стоял с коробкой конфет в руках и смотрел на нее. В темноте они почти не видели, только слышали учащенное дыхание друг друга. Сегодня в этой комнате совершенно неожиданным образом отношения между ними, которые до этого не поддавались определению, вдруг определились. За секунду Бехлюль продвинулся настолько, что было уже невозможно отступить. И все-таки в эту секунду он нашел время для длинной цепи умозаключений:

«Почему я должен отступать? Вся моя жизнь так и пройдет с этими фотографиями, рассыпавшимися у ног Бихтер, заполненная купленной любовью? Вот же женщина, и она меня любит, если еще не любит, завтра полюбит обязательно, да, эта женщина полюбит или меня, или кого-то другого. С какой стати я должен уступать ее другому?»

Уже сейчас думая о том, что она может полюбить другого, он испытывал ревность. В этот вечер, когда еще не произошло ничего, что связало бы их навечно, он поверил, что если упустит Бихтер, она так и останется для него недостижимой мечтой, и он умрет от страданий.

Он подошел к Бихтер ближе. Коснувшись губами ее волос, тихим, умоляющим голосом, который в темноте звучал еще проникновеннее, еще таинственнее, сказал:

– Не уходите, нет, не уходите. Рядом с вами я чувствую себя таким счастливым. Но только если рядом с вами только я, понимаете, только я… Как мы могли бы быть счастливы вместе!

Бихтер не слышала. В ушах звенело. Когда она шла в эту комнату, она не представляла себе такой опасности. Сейчас она ругала себя. Зачем она пришла? Ведь после того случая на пикнике в Гёксу она решила, что от этого человека нужно держаться подальше, зачем она сюда пришла и, главное, почему все еще здесь?

Отворачиваясь, сдавленным голосом она произнесла:

– Бехлюль-бей, вы с ума сошли, оставьте меня, прошу вас.

Потом вдруг у нее перед глазами возникла картина, как Бехлюль, склоняясь, тянется дрожащими страстными губами к шее Пейкер.

– Сначала Пейкер, а теперь я?

Это вырвалось так непроизвольно, что она тут же пожалела. Но Бехлюль взял ее руки и, покрывая их поцелуями, уговаривал:

– Нет-нет, не Пейкер, а прежде всего вы, вы одна, понимаете? В моей жизни будете вы одна. Только представьте себе! Почему бы нам не полюбить друг друга, почему?

Не в силах сдержать дрожь, она пятилась, а Бехлюль наступал. Они оказались у окна. Бихтер ничего не говорила. Перед полуосвещенным окном Бехлюль словно вернулся к действительности, он тяжело дышал, сердце колотилось, будто он очнулся от страшного сна.

Оба смотрели в окно. Все затянуло туманом… Только маленькие белые снежинки все падали и падали, превращая пейзаж противоположного берега в мерцающую тень. Бескрайная даль, нарисованная великим туманом, частями разрывалась и словно сыпалась в море. Бихтер смотрела задумчиво, мыслей не было. В голове была такая же бескрайняя пустота. Все ее мысли в голове словно затянуло туманом, и они по частям сыпались в море. Ей казалось, что сейчас нечто, похожее на кошмар той ночи после пикника в Гёксу, влечет ее в глубокую пропасть.

Вдруг она повернулась, делая последнюю попытку проявить стойкость:

– Оставьте меня.

Но Бехлюль молча притянул ее за плечи и стал покрывать жадными поцелуями шею, губы, волосы.

Багровые глаза печи плотно сомкнули свои веки; за окном маленькие снежинки, все падая и падая, затягивали горизонт белой пеленой.

Глава 11

Должно быть, это был сон. Оставшись один в комнате, он уже не верил, что это было, что действительно пару минут назад здесь была женщина, и эта женщина – Бихтер. Правда ли это? Он ходил в темноте по комнате, не отрывая ног от ковра, чтобы на что-нибудь не натолкнуться, словно искал след, который свидетельствовал бы о том, что Бихтер была здесь. Он не мог привести в порядок свои мысли. Потом он подумал: для того, чтобы вернуть себе способность думать, ему чего-то не хватает: света… Да, это темнота мешает ему думать, застилает его мозг пеленой. Он пошарил рукой по столику, чтобы найти спички, вдруг пальцы его коснулись какого-то предмета. Сначала он не понял. «Ах, конфеты!». – Он улыбнулся сам себе в темноте. Вот что доказывает, что сон был явью. Он открыл коробку и взял одну из конфет. Как только шоколад растаял во рту, он почувствовал запах, который был еще свеж в его воспоминаниях. Конфета пахла фиалками: запах Бихтер, аромат кожи Бихтер, дыхание Бихтер… Ему показалось, что Бихтер все еще тут, в его объятиях. Запах пьянил его, словно он сам растворялся в фиалковой воде, таял вместе с тающим во рту шоколадом.

Это правда? Бихтер теперь действительно принадлежит ему? Это казалось настолько недостижимым, настолько, что нельзя было даже осмеливаться желать этого, что теперь, когда это так неожиданно произошло, это его успокоило и расслабило. Сердце не билось, нервы не шалили, разум был не замутнен, он ничего не чувствовал. Бехлюль удивился собственному безразличию и холодности по отношению к столь невероятному событию.

Он снова поискал спички. Он полагал, что если увидит себя среди вещей в комнате, среди мелочей, которые всегда сопутствовали его мыслям, это разбудит его уснувшие эмоции. Чиркнул спичкой, подошел к секретеру, зажег свечу, спрятавшуюся за миниатюрным испанским бубном, достал из коробки гаванскую сигару.

Теперь, глядя на окружающие его привычные предметы, на поверхности которых бликами зажигалась улыбка, окруженный клубами сигарного дыма, он мог спокойно все обдумать. С сегодняшнего вечера в его жизни наступал новый этап. Вдруг он почувствовал себя на высоте, он вышел за пределы заурядных интимных связей, убогих отношений. Теперь в его жизни пришел конец всем мелким любовным интрижкам и началась долгая история любви со всевозможными страстями, страданиями, желаниями, счастьем. Все свои прежние увлечения он презирал и считал ничтожными. Они все обесценились, как нарисованные неумелой детской рукой рисунки, за которые теперь стыдно и которые хочется разорвать и выбросить, превратить в пепел. Теперь он будет писать настоящее произведение искусства, и это будет его последний и единственный роман, после него книгу его любовной жизни можно будет захлопнуть.

От всех его прежних приключений в этой комнате остались воспоминания. Его взгляд скользил по предметам на стенах, которые, казалось, покачивались от дрожащего света свечи, он вспоминал любовные истории, связанные с этими предметами, затем, жестоко насмехаясь над ними, обесценивал и превращал их в никому не нужный хлам, в груду сломанных игрушек, которые следует отправить в мусорное ведро. Да, теперь, когда есть Бихтер, чем еще могут быть эти предметы, как не детскими игрушками? Он удивлялся, что в свое время придавал им такое значение. Вот, например, набросок карандашом женского лица: с этой Бехлюлю пришлось дольше всего повозиться. Все лето гулял по набережной Эмирхан, чтобы только ее увидеть. Он обладал ею только глазами. Наконец получил от нее четыре гвоздики разных цветов, перевязанные розовой лентой. Несчастные цветы, несчастная ленточка. Кто знает, что они хотели сказать своими разными цветами. И после всех этих приключений остался лишь карандашный набросок в рамочке из выгоревшей розовой ленточки, и засохшими гвоздиками, прикрепленными в углу рисунка.

В стороне в нише болталась связка бальных тетрадей: вот журнал богатых воспоминаний. Особенно хорошо он помнил одну: девушка из немецких евреев, с которой он познакомился на представлении Итальянской оперы, в середине того декабря ходил слух, что Бехлюля назначат консулом в престижное место, и она вбила себе в голову, что станет женой турецкого чиновника. Каждый раз при встрече она заговаривала о браке. История закончилась тем, что мать, не отдавшая свою дочь Бехлюлю в жены, отдалась ему сама. Потом взгляд Бехлюля перешел на изящную пече из алого атласа, повязанную на голову статуэтки бога Вишну, стоящей в нише:

– Ах, Шарлот, проказница… Как ты меня расстроила в тот вечер! Пока ты не сняла пече в «Гамбринусе»[64], узнать тебя было невозможно. Это же надо, встретить на карнавале в «Одеоне» серьезную гувернантку, которая всегда выглядела целомудренной, как издатель английского Евангелия.

В какой-то момент он улыбнулся, глядя на букет папоротника, засохший в японском горшке. Он собрал его на Алемдаге[65] в лесу во время любовного свидания:

– Бедняжка Икбаль, непременно хотела прогуляться со мной по лесу. То ли она прочла это в романе, то ли в стихах. Не знаю… Ради этого она готова была на все. Для нее это было такое самопожертвование, которое должно было доказать ее любовь ко мне лучше всевозможных клятв. Эта болезнь встречается почти у всех женщин: продемонстрировать самоотверженность.

Так он перебирал по очереди предметы, полученные в память о любви, и пренебрежительно насмехался над ними. Теперь все это он собирался безжалостно вышвырнуть, разорвать и сжечь пачки фотографий, стопки писем, хранящихся в ящиках его секретера, отныне в его жизни останется только Бихтер, она одна.

Вдруг он вспомнил о Пейкер.

– Дура! – процедил он сквозь зубы. Ну и чего она не согласилась? Полтора года он наталкивался на глупое упрямство, которое невозможно было переломить. По его философии, единственной причиной, по которой женщина может ему отказать, была ее собственная глупость. О, обладая Бихтер, как красиво он отомстит Пейкер! Ему уже сейчас хотелось пойти и крикнуть ей на ухо:

– Как, вы еще не знаете? Бихтер, эта потрясающая женщина была сегодня в моих объятиях. А вы не захотели позволить мне поцеловать даже кончики ваших пальцев.

Но было недостаточно рассказать об этой любовной победе только Пейкер, об этом нужно было возвестить всему миру: сегодня он обладает самой прекрасной женщиной Стамбула, женщиной, которой нет равных!

– Увы, об этом буду знать только я, – сказал он себе.

Он завел обыкновение, которому никогда не изменял: рассказывать… Он выстраивал любовные связи частично для того, чтобы иметь возможность потом о них рассказать. Победа, о которой никто не слышал, была победой лишь наполовину. Он рассказывал о своих любовных отношениях, романах, иногда скрывая имена, а иногда, наоборот, позволяя догадаться об именах тех, победами над которыми стоило похвалиться, описывал со всевозможными подробностями, часто приукрашивая, и это приносило ему, пожалуй, большее удовольствие, чем сам роман.

Бехлюль глубоко вдохнул дым сигары, он все еще ощущал запах фиалок, этот запах напоминал ему момент их близости, вдруг он почувствовал, что его сердце стискивают клещи сильнейшего желания. Он желал Бихтер. Он хотел в эту минуту быть с ней, в ее объятиях, целовать ее волосы, вдыхая аромат фиалок. Это желание было таким мучительным. До сих пор он не испытывал столь сильного желания по отношению к Бихтер, даже недавно, когда она была здесь, его чувства к ней ничем не отличались от того, что он чувствовал по отношению к другим женщинам. Но сейчас, в эти минуты, его влекло с такой силой, что он был готов на любой сумасшедший поступок.

Эта любовь не будет походить ни на один из его прежних любовных романов. Он чувствовал, что, если раньше в любви он всегда выходил победителем, то на этот раз будет побежденным. На этот раз все совершенно по-другому. Это не он пришел и взял Бихтер, это она его взяла. Это обстоятельство может повлиять на весь ход развития любовного сюжета. Решение обладать на этот раз принадлежало не ему.

Тут перед ним предстали все сложности и препятствия для этой любви. Теперь сигара в руке ему мешала, он оглянулся, куда бы ее выбросить. Тут послышался голос Бешира:

– Молодой господин! Вас ждут к ужину.

Он сразу отказался. Сегодня вечером он не сядет за стол. Не сможет сесть. Вдруг он спросил себя: «Но почему? Почему я не хочу идти, хотя я голоден?»

Он кого-то избегает. Тут же понял, что только из-за одного человека – из-за Аднан-бея, он, не думая, не совладав со своими нервами, невольно дал отрицательный ответ.

Он пожалел, что отказался. Он считал постыдной слабостью быть побежденным подобными обстоятельствами, глупой, детской слабостью… Несомненно он любил Аднана, они даже в некотором роде были друзьями, конечно, он должен был искать любовные развлечения не у него в спальне. Он признавался в этом своей совести, но потом находил целую кучу оправданий, чтобы снять со своей совести ответственность за это предательство. В сущности, этот брак изначально был бредовой затеей. Конечно, такая женщина не останется верной своему мужу. В таком случае, в чем вина Бехлюля? Не надо было жениться. Тем более, что лично он ничего не сделал, чтобы подготовить почву для этой измены.

Он открыл печку, чтобы выбросить сигару, опустился на пол рядом с ней и сидел так, обдумывая ситуацию с разных сторон. Вдруг представив себя со стороны, занятым подобными раздумьями, рассмеялся. Все проблемы, решение которых шло вразрез с его философией, обычно так и заканчивались – смехом. «Ну вот, – сказал он, – теперь еще и муки совести. Только этого не хватало. Но, дорогой мой Бехлюль, неужели в твоей философской теории сбой? Раз уж Аднан-бей – самый счастливый муж и, несомненно, не узнает ничего, что могло бы нанести малейший ущерб его счастью, значит, и проблемы нет».

Этим простым правилом своей философии он заставил замолчать осуждающий голос проснувшейся совести. На душе стало легко, появилось желание летать и танцевать. С такими трудностями и препятствиями эта любовь должна стать еще притягательнее, вожделенной, страстной. Он представлял себя героем романа. Он отрицал все прежние свои любови, вынес им окончательный приговор: ни в одной из них не было того, чего на самом деле ждут от любви, – переживаний и волнений, от которых трепещет душа, безумных поступков, вплоть до слез и страданий. Но Бихтер даст все это, он будет любить только ее, это будет единственная любовь всей его жизни. Все остальные это просто детские забавы.

Он ходил по комнате. Чтобы занять себя, тихонько насвистывал неопределенный мотив. Задумчивость привела его к окну. Снаружи маленькие снежинки, размывая черноту ночи, кружились в бесконечном танце. Ничего не было видно, ни фонарика на противоположном берегу, ни кусочка моря… Только белые снежинки кружились и падали внутри черной пропасти.

Он стоял как завороженный. На фоне этого черного пейзажа мысли шевелились медленно, он думал о том, что с этого дня жизнь его будет полна страсти. Заниматься любовью у всех на глазах, но так, чтобы никто не догадался. О, в этих тайных встречах будут такие минуты блаженства, что принесут им счастье, которого они до сих пор не испытывали. При всех вести себя по отношению к Бихтер как посторонний и в то же время ловить ее взгляд, говорящий: «Я твоя, только твоя!» За неделю они не обменяются ни одним словом, живя в одном доме, будут целую неделю терзаться разлукой, но потом, улучив украдкой ото всех десять минут, получат компенсацию за эту пытку.

Благодаря этим препятствиям их любовь навсегда останется свежей, никогда не умрет, и они до самой смерти будут страстно любить друг друга.

Глава 12

После этого первого грехопадения Бихтер словно заболела. Выйдя из комнаты Бехлюля, она ничего не чувствовала. Она была словно во сне, все ее чувства оцепенели. Ей не хотелось ни думать, ни говорить. Она легла и сразу уснула. Но утром, как только она открыла глаза, этот неприглядный факт проснулся вместе с ней. Значит, сегодня утром это уже другая Бихтер. Это уже не страдающая, несчастная женщина, достойная сочувствия, а презренная, низкая тварь с запятнанной честью. Вот теперь она настоящая дочь Фирдевс-ханым.

Она говорила все это себе, и ей хотелось убежать от себя как от мерзкого, вызывающего брезгливость существа. Но почему так вышло? Она не находила ничего, что могло бы оправдать ее поступок. Она не любила Бехлюля, в этом она была уверена. Она не чувствовала к нему никакого влечения, считая его всего лишь развратным мальчишкой, не более того. И ведь было возможно уйти от него, не слушать его слов, которые он говорил тысячам других женщин, и даже просто не входить в его комнату. Почему, почему она как простая уличная девка упала в его объятия? Она не находила ничего, что могло бы оправдать ее падение. Она даже не ожидала от этого ничего приятного. Предать своего мужа, свой долг, всех, кто ее уважал, даже не находя никакой уважительной причины для себя лично, превратить себя в презренное существо, – так она собиралась обрести счастье? Ох, сейчас ей было отвратительно все: она сама, жизнь, все.

Теперь она стала истинной дочерью Фирдевс-ханым. Да, только поэтому она упала в объятия этого человека и стала порочной женщиной. Другой причины быть не могло. Значит, у нее это в крови, глубоко, поэтому ее потянуло на грех, без причины, без оправдания, она впитала это с молоком матери. И в своем грехе и запятнанной жизни она винила Фирдевс-ханым. Она была врагом этой женщины, ненавидела ее, злилась на отца, сделавшего эту женщину ее матерью.

Что она теперь будет делать? Теперь она вся во власти Бехлюля, который будет ее использовать как игрушку для наслаждений. Она должна будет покориться этому, стоит единожды упасть, и все, дальше покатишься в пропасть, не так ли? Отныне ей придется всем врать. Она будет смотреть лживыми глазами на мужа, будет с вызовом держаться перед Пейкер: «Я тоже люблю своего мужа, и я тоже вышла замуж не для того, чтобы ему изменять», вся ее жизнь от начала и до конца будет одной сплошной ложью, отвратительной ложью. Но как она с этим справится? Разве все не догадаются, не обвинят ее во лжи? Если кто-то станет рассказывать мужу о чьей-то измене, разве не покраснеет она и не опустит глаза? А Бехлюль? Как они будут находиться с ним, с ее сообщником по преступлению в одном доме, под одной крышей, дышать одним воздухом?

Нет, она этого всего не выдержит. По крайней мере, не выдержит жизни, состоящей из постоянной лжи. Она должна пойти и признаться мужу: «Знайте, я вас недостойна, я презренное создание. Я – дочь Фирдевс-ханым. Отпустите меня, я уйду. Пойду к своей матери. Я достойна находиться только рядом с нею. Но вы тоже должны были раньше думать. Зачем вы женились на дочери Фирдевс-ханым?»

О, если бы она нашла силы это сказать, если бы она сама отомстила себе за свое преступление, она бы очистилась от этого пятна. Но у нее не было на это сил, у нее не было сил ни на что. Это падение лишило ее способности защищаться, полностью сломило ее стойкость. Настолько, что одновременно с отвращением к себе в тайных уголках своей души она ощущала некое приобретенное знание, и теперь не продолжить это падение, не отправиться снова в ту комнату, не упасть опять в его объятия было совершенно невозможно. Но она не может позволить себе ради Бехлюля сделаться уличной девкой, которой овладели между делом, отныне его жизнь должна принадлежать ей. Она должна его полюбить, у этой грешной любви должно быть такое будущее, которое вместо того, чтобы принизить ее, возвысило бы. Да, только любовь может оправдать и очистить этот грех.

Когда утром Аднан-бей вошел в ее комнату и спросил: «Дорогая, ты меня сегодня не поцелуешь?», Бихтер, не испытывая ни малейшего смущения, как ни в чем не бывало поцеловала мужа и сама удивилась, что осталась столь хладнокровной. Выходит, она может спокойно целовать мужа после того, как отдала свое тело другому, и даже не испытывать при этом ни малейшего трепета в сердце. Значит, она настолько бесчувственна, настолько безразлична? Она поражалась сама себе. В то время как часть ее восставала против падения, другая, наоборот, оправдывала его и находила естественным.

Неделю она избегала ситуации, делающей возможным повторное падение. Словно бы в ее отношениях с Бехлюлем, в тех нейтральных отношениях, которые были прежде, ничего не изменилось, воспоминание о том вечере казалось лишь видением, созданным полумраком. Бихтер не оставалась с ним наедине, не бросала на него взглядов и не входила в его кабинет, даже когда его не было. Эту комнату она особенно избегала: боялась, что, стоит ей вдохнуть воздух этой комнаты, и она задохнется от нахлынувших воспоминаний. Всю эту неделю она прилагала такие усилия, чтобы забыть о своем падении, что даже начала сомневаться. Может, ничего и не было? Может, это только сон? Бывали такие минуты, когда сомнение молнией пролетало у нее в голове, и тогда она хотела всем прокричать: «Но это ложь, ложь! Вы ошибаетесь!»

Ей казалось, что все знали о том, что произошло, но молчали из жалости к ней. Как будто у всех во взгляде что-то изменилось, даже вещи во всем доме смотрели на нее так, словно им все было известно.

Бехлюль был все тот же Бехлюль: он рассказывал смешные истории, всегда находил повод, чтобы поддеть Нихаль, в самые неожиданные моменты мог вызвать у всех взрыв хохота. Ни словом, ни взглядом он не напоминал о том вечере.

Он таким естественным тоном, без малейшего смущения обращался к Бихтер, что повергал ее в изумление.

«Не надо торопить события! – говорил себе Бехлюль. – Второе падение всегда сложнее первого, еще тоньше и деликатнее. Впервые оступившись, женщина чувствует муки совести, душевные переживания и тому подобное, это заставляет ее остерегаться вас. Большинство женщин думают, что, если избегнут второго падения, им будет прощен грех первого. В этот период нужно либо снова как бы случайно овладеть ими, или вести себя по отношению к ним безразлично. Пока женщин преследуют, они спокойны. То, что вы ими интересуетесь, все еще бегаете за ними по пятам, в большинстве своем достаточно, чтобы удовлетворить их потребности, но когда вы безразличны к ним, этого они не прощают, и тогда после первого падения они сами начинают вас преследовать».

Однажды, когда Бехлюль выходил из кабинета, чтобы отправиться в Стамбул, он увидел Бихтер и Нихаль, спускавшихся с верхнего этажа в чаршафах.

– Куда вы едете?

– К маме.

Бехлюль, увидев Бихтер, ее стройную высокую фигуру, закутанную в чаршаф, вдруг почувствовал непреодолимое желание сопровождать ее в таком виде.

– О, – сказал он. – Прекрасная мысль! Держу пари, вы плывете на ялике. Прекрасный летний день… Вы же возьмете меня с собой, хорошо? Постойте-ка, сколько дней я уже не видел вашу матушку?

Бихтер улыбалась, но не соглашалась:

– Вы будете нас стеснять. Там будут только женщины, не так ли, Нихаль?

Они объяснили Бехлюлю цель визита. Готовится свадьба у родственников, туда все приглашены, поедут и Бихтер с Нихаль. Сегодня они собираются обсуждать наряды, которые нужно сшить для этого торжества.

– Нет более весомой причины, чтобы взять меня с собой, – заверил их Бехлюль. – Вот увидите, какие прекрасные советы я вам дам. Давайте ваши вещи.

Бехлюль забрал у них зонтики и сумки и, как слуга, пошел впереди них. В ялике он сел между Нихаль и Бихтер. Почти все время он разговаривал с Нихаль. Сегодня он был в ударе.

– Сегодня я придумаю такой наряд для малютки Нихаль, что взоры всех приглашенных на свадьбу будут притянуты только к ней. Нихаль, знаешь, ты становишься модной, милой девушкой. Посмотри-ка на меня.

Нихаль, подняв глаза, спрашивала:

– Бейэфенди, вам нравятся глаза Нихаль? Мне улыбнуться? Не хотите посмотреть на мои зубы?

Нихаль, растянув тонкие губы и показав зубы, наклонилась к Бехлюлю. Бехлюль продолжал рассуждать:

– Не правда ли? Нихаль приятная, модная девушка… Не красивая, ты же сама знаешь, Нихаль, тебя не назовут красавицей, но в тебе есть многое другое: изящная, воспитанная, как бы сказать точнее, утонченная, да, утонченная девушка… Помните, на некоторых рисунках из Японии – той чудной страны Востока – портрет набросан тремя-четырьмя штрихами, больше, чем на девушку, он похож на цветок, цветок, красотой и запахом которого невозможно вдоволь насладиться, такой хрупкий, что кажется, дотронешься до него, и он сломается, вот, Нихаль, ты мне напоминаешь такой рисунок. Девушка из жасмина, созданная словно бы только для того, чтобы о ней слагали стихи и ею любовались.

Нихаль, не отвечая Бехлюлю, спрашивала у Бихтер:

– Кажется, меня хвалят. Прошу вас, скажите, как следует по правилам этикета вести себя в подобном случае? – Потом, повернувшись к Бехлюлю, подчеркнуто церемонно кивнула головой: – Ну что вы, эфендим, Нихаль не красивая девушка и не нежный цветок, вы ошибаетесь, Нихаль не что иное, как японка с маленьким веером в руках и длинными шпильками в волосах…

Вдруг Бехлюля осенило:

– Нихаль, а почему бы тебе и вправду не надеть на свадьбу костюм японки?

Нихаль тут же ухватилась за эту идею:

– А, вот об этом стоит подумать…

Бихтер возражала. Никто так не одевается. Весь Стамбул будет смеяться. Бехлюль отстаивал свою идею:

– Смеяться! Так устроены люди, сначала мы все новое поднимаем на смех. Но это не значит, что мы тайком, в душе, а большинство из нас, даже не признаваясь самим себе, не завидуем тому, кто рискует показаться смешным, и нам даже нравится то, что он делает. Мы смеемся и таким образом мстим за то, что разочарованы, что не мы первые это сделали, и от того, что мы сами не можем так поступить; потом потихоньку мы тоже начинаем так делать и не видим никакой проблемы в этом, хотя раньше смеялись и показывали пальцем, но время упущено, и все уже стало заурядным и неоригинальным.

Бехлюль приводил примеры, подтверждающие его доводы. Бихтер потихоньку начала поддаваться. Собственно говоря, на свадьбе будут только свои: дочь одной из тетушек Фирдевс-ханым выходит замуж. В общем-то Нихаль может появиться в таком наряде.

Бехлюль сказал Нихаль:

– Дай мне слово. В этом наряде ты будешь обмахивать меня веером, хорошо, Нихаль? А потом, – он указал на кончик тонкой брови Нихаль, – я тебя поцелую вот сюда.

Фирдевс-ханым они нашли лежащей на длинной кушетке. С начала этой зимы боли, в которых она никак не хотела признаваться, обездвижили ее. Бихтер, целуя мать, поинтересовалась:

– Вы снова плохо себя чувствуете, мама?

Фирдевс-ханым отмахнулась:

– Нет, не очень.

Потом притянула голову Нихаль и поцеловала ее в лоб. Бехлюль, склонившись к ее ушку, спросил:

– А меня? Меня вы не поцелуете?

Фирдевс-ханым, ущипнув его пальцами за губы, словно хотела оторвать их, фыркнула:

– Мальчишка!

Нихаль и Бихтер болтали с Пейкер о своей новой задумке. Фирдевс-ханым указала Бехлюлю на место рядом с собой:

– Садитесь. – Бехлюль притянул табурет и сел подле нее. – Знаете, сколько дней вы ко мне не приходили? С сегодняшним днем будет восемнадцать. Видите, вы уже заставляете меня считать дни. И как же вы провели эти восемнадцать дней?

Бехлюль смеясь ответил:

– С мыслями о вас.

– Лгунишка! Кто знает, сколько за эти восемнадцать дней у вас появилось новых историй, которые можно рассказать, вернее, которые нужно скрыть.

Ей казалось, что Бехлюль сидит от нее слишком далеко, она хотела приподняться на своей кушетке:

– Не поправите мне подушки, Бехлюль-бей?

Бехлюль встал и, приобняв ее за плечи, поправил подушки за спиной. Он почувствовал под своими ладонями расслабленное податливое тело женщины, готовое покориться любому его желанию.

«Жаль, я опоздал на целых десять лет», – сказал он сам себе.

Устроившись на подушках, Фирдевс-ханым глубоко вздохнула, затем, томно прикрыв глаза, протянула руку, взяла Бехлюля за пальцы, сжала их и замерла так, не открывая глаз, словно завладев воображаемой мечтой.

«О-о-о, – сказал Бехлюль про себя. – Шутки в сторону, кажется, грядет признание в любви. Сначала мать, потом дочери, интересно, возможно ли в любовной философии, чтобы правило работало в обратном порядке?»

Бехлюль никогда не рассматривал Фирдевс-ханым как объект для ухаживаний. Он воспринимал ее не как женщину, а как некое явление особого рода, которое следует изучать. Со своей стороны он не был готов заходить в отношениях с этой женщиной дальше обмена шутливыми комплиментами. Ему было неприятно чувствовать, как она сжимает ему руку. Глядя на закрытые глаза Фирдевс-ханым, которая, казалось, унеслась куда-то далеко в своих мечтах, он тихонько отнял свою руку.

Фирдевс-ханым, не говоря ни слова, открыла глаза и посмотрела на Бехлюля долгим укоряющим взглядом. Бехлюль встал. Он уже обращался к группе, состоящей из Пейкер, Бихтер и Нихаль, которые сидели на диванчике и изучали модные журналы, разложенные на журнальном столике и на полу:

– Я уверен, без меня вам не справиться. Ну что, Пейкер-ханым одобряет нашу идею по поводу наряда Нихаль?

Они перетащили пачки журналов поближе к Фирдевс-ханым и теперь разглядывали их вместе, Бихтер показывала то, что выбрала для себя. Нихаль, которая настаивала на идее Бехлюля, пока Бихтер не соглашалась, теперь, когда Бихтер начала поддаваться, казалось, стала терять интерес к наряду японки. Бехлюль занялся Пейкер:

– А вы, вы знаете, что бы я сделал на вашем месте?

Он начал перечислять постулаты теорий о том, как надо одеваться, применяя их к типу внешности Пейкер:

– На самом деле вы должны избегать кричащих, примитивных цветов. Ваши глаза с янтарным оттенком, волосы, которые можно назвать русыми, слегка смуглый цвет кожи, все свойственные вашей внешности цвета требуют бледных, неярких красок. Я бы сравнил вашу красоту с красотой сумерек, когда после захода солнца цвета начинают стираться, становятся приятнее глазу. Вам нужно такое обрамление, которое бы придало вашей внешности не силу, а слабость. Вам бы казаться еще бледнее, еще неопределеннее, как бы это выразиться, быть бы вам красивой красотой вечера.

Бехлюль все вертелся вокруг Пейкер, и пока он занимался ею, он удивлялся, что в его сердце все еще не угасло желание по отношению к этой женщине. Пейкер остановила его жестом:

– Полно вам! Хватит уже! Этими вашими правилами вы нам совсем голову заморочили.

Бихтер молчала. В то время как Бехлюль занимался Фирдевс-ханым, Пейкер и Нихаль, она чувствовала в душе неприятный осадок, объяснение которому не находила. Больше всего ей хотелось повернуться и уйти отсюда, пойти куда-нибудь совсем одной. Она нервно перелистывала газеты и ждала удобного случая, чтобы сказать какую-нибудь колкость Бехлюлю. Она спросила у матери:

– Мама, а вы уже приняли решение?

В голове у Фирдевс-ханым вертелась одна идея. Она думала сшить гладкое черное платье с красной отделкой так, чтобы оно открывало плечи, не слишком оголяя грудь; рукава должны были быть прихвачены выше локтя лишь одной пуговицей и далее спадать мелкими складками вниз, как рукава чепкена.

Бехлюль подхватил эту идею:

– Да, да, я понимаю, вы докажете всем женщинам, которые задумываются над возрастом, что, несмотря на годы, женщина может всегда оставаться молодой и не бояться демонстрировать плечи, руки и грудь.

Бихтер не терпелось вернуться домой. Сегодня Бехлюль производил на нее отвратительное впечатление, и от мысли о том, что он ею обладал, она становилась противна сама себе. Вдруг она приняла решение. Она что-нибудь придумает, найдет, что сказать мужу, чтобы он избавил ее от этого человека.

В ялике на обратном пути они не обменялись ни словом, но Бихтер так и подмывало сказать Бехлюлю что-то унизительное, одним словом, воздвигнуть между ними непреодолимую стену враждебности. Она не совсемпонимала, почему, но ей хотелось влепить пощечину этому человеку.

Когда они приплыли, Нихаль побежала вверх по ступеням, они оказались рядом на лестнице. Сердце у Бехлюля трепетало от волнения. Он издали ощущал гнев, который кипел в Бихтер. Частично он сам этого хотел, сам подготовил для него почву. Он должен был сделать все, чтобы вывести ее из состояния безразличия, в котором она пребывала вот уже неделю, но теперь рядом с ней он не мог произнести ни слова. Перед тем как разойтись, они остановились в холле и посмотрели друг на друга.

Бехлюль спросил:

– Вы позволите мне вам кое-что сказать?

– Говорите, – сказала Бихтер.

Бехлюль показал на свою комнату:

– Там, здесь нельзя, подумайте, нас могут услышать.

Он подошел к Бихтер почти вплотную и говорил шепотом. Бихтер покачала головой:

– В вашу комнату? Никогда!

С ноткой насмешки в голосе Бехлюль спросил:

– Почему? Вы боитесь меня?

Бихтер, не отвечая, повернулась, она собиралась уйти. Бехлюль удержал ее за руку и склонился к ее уху:

– Но почему? Вы не можете уйти, не выслушав меня. Ты слышишь, Бихтер? Ты не можешь уйти…

И он тихонько потянул ее в сторону свой комнаты. Бихтер пыталась вырвать руку, но они были уже в комнате. От волнения они не могли произнести и слова. Они смотрели друг на друга долго, казалось, враждебно. Вдруг Бихтер опустилась на скамью, стоявшую рядом, и, прикрыв лицо руками, разрыдалась от злости и бессилия.

Бехлюль сел у ее ног и позволил ей выплакаться, этот приступ рыданий был недолгим. Бихтер умоляющим голосом произнесла:

– Прошу вас. Оставьте меня, оставьте меня в покое. Не знаю, как, но это меня погубит. Раньше я вам была таким хорошим другом, а теперь становлюсь врагом, я вас ненавижу, а вместе с вами ненавижу и себя. Если бы мы остались с вами как прежде только друзьями, любили бы друг друга чистой, незапятнанной любовью.

Бехлюль, ластясь как ребенок, прижался к ее коленям, положив голову ей на руку:

– Но что может быть мучительнее, чем не иметь возможности любить вас? Если бы вы знали, какие муки я испытывал всю эту неделю. Я думал, что уже никогда не останусь с вами вот так, наедине, никогда не смогу слушать вас, сидеть подле вас. Как это возможно, Бихтер? Как я буду жить, обреченный не любить вас? Но любить вас вот так, умирая от счастья у ваших ног, любить, будучи счастливым от того, что умер… Ах, минуты, когда я не могу вас любить, когда не могу вам об этом говорить, они и есть настоящая мука, каждая минута – пытка. Вы же любите меня, я чувствую это даже на расстоянии. Если так, то что мешает нам стать счастливыми? И если мы счастливы, что мешает нам заниматься любовью, что заставляет своими руками уничтожать это счастье?

Бихтер пыталась остановить его, заставить замолчать, не слушать его доводов, прикрывая ему рот своей ладонью, а Бехлюль целовал эту ладонь. Здесь, рядом с этой женщиной, от близости которой терял голову, Бехлюль изменился. Теперь он действительно чувствовал то, что говорил, он уже не был всего лишь актером, играющим роль, он сам искренне отдавался своим чувствам. Он тихонько присел рядом с Бихтер. Осторожно притянул ее к себе и едва слышным голосом, полным страсти, прошептал:

– О, если бы вы знали, что мне дает любовь к вам: мою жизнь, меня самого, мое существование… Это все только благодаря вам. До того, как полюбил вас, я был бездушным, бесчувственным существом, вся эта суета, все, что я делал, я делал лишь потому, что так все делают, это все была ложь, призванная заполнить молодость, которую не хочется провести впустую, понимаете? Вся моя жизнь от начала до конца была ложью. Я чувствовал, как эта ложь разрушает мне душу, из-за нее я теряю способность трепетать от чистой, великой любви. Вы все изменили, вы возродили к жизни все чистые и наивные помыслы души, которую можно было считать уже умершей. Благодаря вам я понял, что сердце, у которого, как думалось, уже не осталось сил на любовь, до сих пор это сердце не любило по-настоящему, и теперь оно будет любить вас одну. О, Бихтер, если бы ты знала, как я люблю тебя? Если бы ты знала, как я буду любить тебя до самой смерти и после смерти, вечно… Ты же тоже меня любишь, не так ли, Бихтер? Ты будешь моей, только моей, ведь так?

Он искал губами губы молодой женщины, словно именно там был ответ, который он ждал. Их губы соединились в долгом, и на этот раз взаимном, обжигающем огнем страсти поцелуе. Вдруг Бихтер встрепенулась:

– Но это безумие! Я уже целый час здесь.

Она встала, порываясьуйти. Бехлюль тоже встал, он держал ее за руки, не желая отпускать. Они смотрели друг на друга. Подарив еще один поцелуй, молодая женщина, высвободила руки и убежала.

После этого второго свидания все муки совести Бихтер утихли. Теперь она открыто признавалась себе: она любит Бехлюля. Последние тревоги понемногу рассеялись, и на горизонте любви занималась сверкающая заря. Медовый напиток запретной любви, опьяняя, утолил ее душевную жажду, и теперь вся жизнь за пределами этой страсти стиралась, теряя важность. Она отдалась этой любви всем своим существом и теперь не испытывала ни мук, ни малейшей тревоги. Она чувствовала себя счастливой, абсолютно счастливой. Только лишь иногда ее сердце вдруг сжималось от страха, это чувство, вспыхивающее всего лишь на секунду, заставляло ее вздрагивать в ее счастье.

Эта любовь была для них особенно привлекательна трудностями и опасностями. Они вели тайную жизнь, которая принадлежала только им двоим, скрывая ее ото всех, но у всех на глазах, эта жизнь своими запретными тайнами еще больше их сближала, придавала их отношениям еще больше доверительности.

Бывало, они выкрадывали всего несколько минут, которые позволяли пожать друг другу руку, обменяться быстрым поцелуем, в двух словах договориться о встрече. Свидания были очень редки, они все время тосковали, как это свойственно обрученным, которые не могут улучить возможность побыть друг с другом наедине.

Оба постоянно испытывали неутолимое желание, тосковали друг по другу со страстью, которая никогда не утихала из-за того, что их свидания были редкими и короткими. Они боялись всех вокруг. То, что раньше в их отношениях было естественным, теперь, казалось, могло выдать их с головой, вызвать подозрения. Однажды, сидя друг напротив друга и улыбаясь только глазами, они вдруг увидели, что Аднан-бей наблюдает за ними, и оба внезапно побледнели. Бихтер настолько убедила себя в том, что их заметили, когда они переглядывались, что в тот день она часами дрожала, ожидая, что муж потребует от нее объяснений и, выкручивая ей руки, скажет: «Ты мне изменяешь, я видел это по твоим глазам!» Она не могла отделаться от чувства, что все домочадцы давно все знают и молчат только потому, что жалеют ее, рядом с ними она старалась быть осторожнее и, насколько это возможно, подальше держаться от Несрин и Шайесте. Если раньше она не упускала случая, чтобы поставить слуг на место и подавить в них склонность к неподчинению, существование которой не ускользнуло от ее цепкого взгляда, то теперь она стала на многое закрывать глаза, стараясь лишний раз не задевать их.

Нихаль и Бихтер словно отдалились друг от друга. После отъезда Шакире-ханым между ними начался разлад, и скрывать это было уже невозможно. Нихаль избегала Бихтер. Теперь она избегала и отца, и по ее осунувшемуся лицу чувствовалось, что она обижена практически на всех в доме.

Время от времени в Бихтер просыпалось желание приласкать Нихаль, найти способ снова наладить отношения с девочкой. Бихтер выдумывала предлоги, чтобы отправиться куда-либо вместе. Когда они были наедине, Нихаль была совсем другой, но когда возвращались домой, снова сторонилась ее и пряталась по углам со своей гувернанткой.

Сейчас же Бихтер радовало, что хотя они находятся и в одном доме, их общение сведено на нет. Больше всего она боялась Нихаль, чувствовала, что если бы та не пряталась от нее, ей самой пришлось бы прятаться.

Однажды она призналась в этом Бехлюлю:

– Знаешь, больше всего я боюсь Нихаль.

Бехлюль сначала не понял ее и спросил:

– Нихаль? Почему? Ты что, моя красавица, ревнуешь к ней?

Ревновать к Нихаль, к этому ребенку, разве это возможно? Почему она должна ревновать? Она сказала Бехлюлю только:

– О, какой странный вопрос!

Больше они об этом не говорили.

Наконец Бехлюль захотел от нее большего. Сначала он не осмеливался попросить ее. Эта просьба на первый взгляд выглядела настолько невыполнимой, что Бихтер даже и слушать бы его не стала. Прежде чем сказать, он пытался взять с нее слово, что она согласится, тем самым он хотел показать, что то, о чем он попросит, будет легко и просто. Бихтер не хотела обещать, не зная, о чем идет речь. И когда он наконец сказал, она даже вскрикнула в замешательстве:

– В моей комнате? Всю ночь? Вы с ума сошли.

Она больше не хотела его слушать. Совершенно невозможно, чтобы она согласилась на это. Даже если бы не существовало всех вероятных опасностей, она не могла запятнать комнату, где делила ложе с мужем. Тогда она падет так низко, что не сможет жить дальше. Она словно бы даже руками хотела оттолкнуть эту идею:

– Это невозможно!

Потом вдруг ей пришла в голову другая мысль. Провести ночь вместе – вот что сделало бы их счастье полным, так сбылись бы все их стремления и чаяния, оставшиеся не до конца осуществленными. Тогда она целиком и полностью станет принадлежать своему возлюбленному. Она сказала Бехлюлю:

– Нет, это невозможно, но одну ночь в вашей комнате…

Эта мысль воодушевила их обоих. Провести ночь вместе – это будет подтверждением того, что они принадлежат друг другу, больше ничто не будет разделять их, эта ночь будет только их ночью.

Но как?

Бихтер задумалась:

– Предоставьте это мне. Одну ночь, только одну, хорошо?

У Бехлюля была маленькая спальня, в которую вела дверь из его кабинета, до этого Бихтер видела ее только от порога. Для нее это была комната, которая таила в себе все секреты Бехлюля. Да, она проведет здесь ночь и таким образом полностью завладеет душой Бехлюля.

С тех пор как у них родилась эта идея, они жили в предвкушении волнующего свидания. Решившись на это, Бихтер ставила под удар все: могло почувствоваться ее отсутствие в комнате или ночью случайно она могла наткнуться на что-то неожиданное и обнаружить себя. Бихтер перебирала в голове эти опасности, и страх, который они ей внушали, делал эту мысль еще более притягательной. От любви в своей жизни она хотела не тихого блаженства и безмятежности, а волнений, переживаний, потрясений. Помимо всего прочего, особое удовлетворение она чувствовала и от самопожертвования. Подвергая себя такой опасности, она говорила:

– Видишь? Это все ради тебя!

Однажды ночью, когда все уснут, она выскользнет из своей кровати, наденет на голые ноги тапочки, набросит что-нибудь на плечи и, сдерживая дыхание, приоткроет дверь… О! Эта волнующая минута! Каждый удар своего сердца она будет принимать за звук шагов, ей будет казаться, что сейчас железная рука сожмет ее запястье и глухой голос прогремит у нее над ухом: «Куда ты идешь?» Тогда она во всем признается: «Я иду туда! В комнату к нему!», она скажет, что она покидает брачное ложе, ни минута на котором не утолила желания ее юного сердца, и бежит в колыбель грешной страсти к своему возлюбленному, когда она это скажет, там же на месте на нее обрушится удар возмездия невиданной силы и собьет ее с ног, она будет ввергнута в пучину ужасного будущего, вся ее жизнь будет погублена, но все-таки она будет счастлива, счастлива все потерять, даже умереть, лишь бы бежать к своей любви…

Сколько раз она вставала с кровати, охваченная лихорадочным огнем, как человек, одержимый идеей совершить преступление, доходила в темноте до двери своей комнаты, но там останавливалась, уставившись в одну точку, и долго стояла не шевелясь. Чего она ждала? Она будто ждала, что темнота даст ей добро и придаст ей силы совершить этот поступок.

Она чувствовала: в эту минуту он ждет ее так же, как и она, сдерживая дыхание, готовый потерять сознание от волнения, ловит за дверью каждый звук. И каждый раз, когда она думала, что он тоже ее ждет, на сердце становилось спокойнее, она передумывала и оставалась.

Бехлюль говорил ей взглядом: «Вы снова не пришли!» Он ждал удобного случая, глазами умолял Бихтер остаться с ним наедине, позволить увидеть ее одну, чтобы шепнуть одно лишь слово. Бихтер не давала ему такой возможности до того, как подарит ему свою ночь.

Теперь Бехлюль каждую ночь проводил дома. Если раньше у него была привычка как минимум половину недели ночевать вне дома, то вот уже целый месяц он не исчезал даже на одну ночь. Аднан-бей то и дело подшучивал над ним: «Бехлюль отошел от мирских дел!», потом дядя пришел к мысли, что на это должны быть уважительные причины и что есть некая безнадежная любовь, которая вынудила Бехлюля на такое затворничество. «Бехлюль рассказывает обо всех своих победах, любопытно было бы узнать и о поражениях».

Бихтер во время этих шуток отводила глаза и не смотрела ни на одного из них. Ах, если бы могла, она бы крикнула всем: «Неужели вы не понимаете? Бехлюль сделал это для меня, только ради меня он отказался от других!»

Да, он ради нее отказался от всего, а она жалеет для него одну ночь, она не может сказать: «Я тоже ради тебя подвергаю опасности свою жизнь».

И вот она решилась.

Наконец был выбран день свадьбы. Свадьба должна была начаться как семейная вечеринка, в которой участвуют только самые близкие родственники и друзья. Фирдевс-ханым с дочерьми и Нихаль получили приглашение на вечер. Они должны были уехать в среду и вернуться к вечеру в четверг.

В среду на ялы царила суета. Уже утром прибыли Фирдевс-ханым и Пейкер с коробками, полными вещей. Здесь они должны были нарядиться и поехать в дом, где праздновали свадьбу, на специально арендованном для этой цели паровом баркасе. Вещей, которые они должны были взять с собой, было так много, что другого выхода не нашлось: набралась целая гора коробок, в которые были уложены ночные рубашки, туалетные принадлежности, платья, предназначенные для торжества в четверг. Суматоха была невообразимая: Фирдевс-ханым кричала, потому что не могла найти себе помощницу; Несрин и Шайесте не выходили из своих комнат, сочтя самым лучшим в этот особенный день заняться собой, а не другими; Бихтер поставила на ноги весь дом, потому что не могла найти ключ от шкафа, Пейкер ссорилась с мужем, который порвал шнурок, затягивая на ней корсет, Феридун плакал оставленный без внимания Катиной, побежавшей помогать Фирдевс-ханым. Бихтер говорила Аднан-бею, который остался в комнате, чтобы помочь жене одеться:

– Оставили бы вы меня одну, я бы быстрее собралась, – а потом, всучив супругу пуховку от пудры, показывала себе на плечи: – Раз уж вы не хотите уходить, займитесь делом!

Издалека слышался голос Фирдевс-ханым:

– Бихтер, ты не прислала мне щипцы!

Бешир, оторвавший пуговицу, застегивая туфельки Нихаль, стучался в комнату, где закрылись Несрин и Шайесте, чтобы попросить иголку и нитку, мадемуазель де Куртон, наконец нашедшая нитку с иголкой, кричала снизу на своем особенном турецком:

– Бешир-р, Бешир-р-р, иди сьюда, сдесь ест!

Бехлюль совался во все двери и спрашивал:

– Вам нужен помощник? Я совершенно свободен!

Бихтер собралась раньше всех, осталось только пристегнуть булавкой ленту к поясу, но Аднан-бей никак не мог с этим справиться, демонстрируя безнадежную неловкость. Он крикнул Бехлюля:

– Бехлюль, заходи, для тебя есть работа!

Бихтер улыбалась, но чувствовала себя неловко, она считала, что это слишком интимное дело не следовало поручать Бехлюлю. Бехлюль же, встав на колено, взял булавку из рук дяди:

– Ну наконец-то, мне уже надоело с самого утра впустую предлагать свои услуги.

Закончив дело, Бехлюль встал, Аднан-бей, видимо, вышел через приотворенную дверь, чтобы посмотреть, почему смеется Нихаль; Бихтер и Бехлюль остались одни, они смотрели друг на друга.

Бехлюль подошел ближе и тихо сказал:

– Как вы прекрасны! Когда я вижу, как вы прекрасны, мне хочется плакать.

Бихтер, стройная, высокого роста, в длинном платье из белого шелка, оставляющем открытыми ее нежную шею и руки, плотно обхватывающем грудь и спадающим вниз волнистыми складками, во всем великолепии своей цветущей молодости была подобна образцу совершенной красоты, словно статуя Весны, высеченная из хрусталя.

Она мягко улыбалась, глядя на Бехлюля. Вдруг ей захотелось сказать ему то, чего до сих пор она никогда ему не говорила, одним словом дать понять, что она принадлежит ему.

– Почему? Раз я тебя люблю…

Бехлюль хотел взять ее руки и поцеловать. Бихтер, оглядываясь и отталкивая Бехлюля, шептала:

– Оставьте, вы с ума сошли? Завтра ночью…

Завтра ночью! Это вырвалось у нее случайно. Как? Получится ли завтра ночью? Она не знала. Но во взгляде Бехлюля была такая глубокая страсть, в словах, которые только что сорвались с его губ, такая искренняя мольба, что чего бы ей это ни стоило, но завтра она пойдет к нему.

Бехлюль не успел ничего сказать. Аднан-бей был уже здесь, он возвестил:

– Я веду к вам элегантную молодую девушку!

Он вел Нихаль. Нихаль все-таки передумала надевать наряд японки, который все сочли смешным. Для нее сотворили платье, которое подчеркнуло неповторимое, изысканное своеобразие ее внешности. Для платья взяли ткань, сотканную из переплетенных бледно-желтых и белых нитей. Корсаж начинался под грудью, манишка от горловины до корсажа была расшита белыми бусинками, сквозь рукава из тончайшего газа просвечивали ее тонкие руки.

И это все: ни цветов в волосах, ни драгоценных украшений… Простое изящное платье… Но в этом платье Нихаль изумляла неземной летящей красотой, и Бихтер не сдержала возгласа восторга:

– О, моя малютка Нихаль!

Она подбежала, притянула Нихаль за руки и поцеловала, не выпуская ее рук, отступила на шаг, любуясь ею, затем обернулась к Аднан-бею:

– Какая красивая у вас дочь!

– Знаешь, Нихаль, – говорил Бехлюль, – что бы ты ни надела, я все равно вижу в тебе японскую девушку. Не знаю, откуда у меня эта мысль. Но я думаю, что ты красивая, изящная японка, настолько хрупкая, что можно переломить пальцами. – Потом, склонившись к ее ушку, спросил:

– Помнишь, Нихаль, ты обещала мне дать поцеловать себя вот сюда, в кончик брови, брови, что похожа на линию тушью на японском веере.

Нихаль, смеясь и прикрывая кончик брови, отступала:

– Вы все еще считаете меня ребенком. – Оглядываясь на отца, она спросила: – Не так ли, папа? Ведь теперь Бехлюль не должен меня целовать?

Бихтер перед зеркалом вынимала свой ювелирный гарнитур. Аднан-бей подарил ей после свадьбы чудесный изумрудный гарнитур, до сих пор ей не представилось случая его надеть. Нихаль его не видела, только слышала о нем от служанок. Сколько он стоил, они говорили? Если верить россказням девушек, стоимость его была баснословной. У Нихаль в ушах были только сережки с бриллиантами в окружении малюсеньких жемчужин. Сколько раз она намеревалась попросить Бихтер показать ей этот гарнитур. Но каждый раз боялась, что это будет выглядеть так, словно она завидует.

Несомненно, она ревновала, и не только этому, по всяким мелочам ее несчастную душу постоянно терзали подобные мысли. Нихаль хорошо понимала, что чувствует. Она ревновала не к вещам, а к тому, что за ними стояло, да, она ревновала к тому, что ее отец забыл про нее и все время думал об этой женщине.

Сегодня она чувствовала себя счастливой от того, что впервые в жизни отправится на свадьбу, но ее сердце сжалось, когда она увидела коробочку из красного бархата, которую Бихтер оставила на кушетке, не открыв.

Коробочку открыл Аднан-бей, доставая украшение, которое можно было использовать как заколку или как брошь, он спрашивал Бихтер:

– Дорогая, наденешь ее на волосы?

Нихаль вышла. За столом сидела Пейкер, она была готова и звала мать, которая никак не хотела отпустить Катину. Несрин и Шайесте тоже наконец-то спустились. Бешир надел черный сюртук и нацепил красный галстук. Нихаль не понравилось, как был повязан галстук, и она одним-двумя прикосновениями поправила его.

– Пейкер-ханым, посмотрите, какой красавец мой Бешир, не правда ли? Он красивее всех нас!

Наконец все были готовы и ждали в холле Фирдевс-ханым. Нихаль украдкой поглядывала на Бихтер, рассматривала заколку, серьги, кольцо на ее руке. Несрин и Шайесте выносили коробки с ночными принадлежностями, чтобы погрузить их на баркас; мадемуазель де Куртон помогала Нихаль надеть чаршаф. Бихтер и Пейкер не могли надеть чаршаф из-за длинных платьев, поэтому они накинули манто. Всем уже не терпелось, и все звали Фирдевс-ханым, которая до сих пор не вышла из своей комнаты. Нихат-бей, которому было поручено успокоить Феридуна, стучал ей в дверь, жалуясь: «Ну отпустите хотя бы Катину, ребенок плачет».

Вдруг Бехлюль возвестил:

– Внимание! Дверь открывается!

Дверь распахнулась, Катина остановилась, пропуская Фирдевс-ханым. Все застыли в ожидании. Сначала послышался шорох ткани, и вот на пороге появилась Фирдевс-ханым. Одновременно у всех вырвался возглас восхищения. Эта женщина, которая в последнее время сильно сдала и с каждым днем старела, словно сбросила десяток лет своей жизни, казалось, ее ослепительная красота вспыхнула в последнем усилии, прежде чем окончательно угаснуть. Узнать ее можно было с трудом. Маленький Феридун воскликнул:

– Мама!

Даже ребенок не мог произнести это ужасное слово «бабушка», а исправляя несправедливость и возвращая ей молодость, называл ее мамой. Словно не замечая, насколько сильное впечатление она произвела на окружающих в свои пятьдесят лет, она ступала легко и грациозно, несмотря на боли, которые до вчерашнего дня приковывали ее к длинной кушетке, будто даже их завуалировав своим волшебным искусством. На ней было платье, которое она и задумала: однотонная черная юбка, корсаж, подчеркивающий белизну груди и рук благодаря контрасту черного и красного; вырез на груди украшал букет из крупных алых роз.

Фирдевс-ханым извинилась перед всеми:

– Я заставила вас ждать, – и посмотрела на Бехлюля томным, укоризненным взглядом, который, казалось, шел из самой глубины темных глаз, словно хотела сказать: «Вот видите, я все еще молода и красива!»

Бихтер суетилась, покрикивала, отдавала распоряжения направо и налево:

– Несрин, чаршаф моей матери… Пейкер, Феридун будет спать в комнате у Нихаль, не так ли? Мадемуазель, прошу вас, проведывайте ребенка ночью время от времени.

Затем вдруг спохватилась, что забыла ридикюль:

– А где сумочка? Где моя маленькая сумочка?

Она оглядывалась, ожидая ответа. Все были заняты. Надевали чаршафы, Нихаль и Фирдевс-ханым, закреплявшие пече, не могли поделить зеркало, Пейкер, надевшая йельдирме, боялась испортить себе прическу тонким легким шарфом, Несрин и Шайесте, чтобы приколоть к волосам свисающие у них с пояса чаршафы, отошли от господ в самый дальний угол. Тогда Бихтер посмотрела на Бехлюля:

– Прошу вас, не посмотрите ли вы в моей комнате? Наверное, она осталась там.

Бехлюль побежал наверх. Когда он исчез в коридоре, Бихтер вспомнила еще кое-что и спрашивала сама себя:

– А перчатки? Положила ли я их в сумочку?

Теперь все спускались по лестнице, Нихаль прощалась, целуясь с мадемуазель де Куртон; Аднан-бей и Нихат-бей высунулись из окон, чтобы увидеть, как они будут садиться на набережной на баркас. Бихтер побежала за перчатками. Бехлюль искал сумочку среди разбросанной по комнате, развешанной на стульях и диванчиках одежды и белья.

– Вы не нашли? – спросила Бихтер. Затем вдруг заметила сумочку, упавшую на ковер:

– Вот же она.

Бехлюль поднял сумочку, но не отдавал, он смотрел на Бихтер.

– Завтра ночью, – сказал он.

– Да, завтра ночью! Отдайте сумочку, прошу вас, все уже внизу, что они подумают о нас, если заметят, что мы остались одни.

Отдавая сумочку, Бехлюль, поддавшись порыву страсти, распаленный ее словами о том, что рядом никого нет, рванул вперед и взял Бихтер за руки. Их губы сомкнулись, и они замерли в долгом изматывающием до головокружения поцелуе. Они готовы были прямо здесь, в этот момент, упасть друг другу в объятия. Вдруг скрип, они услышали скрип двери и, вздрогнув, отпрянули друг от друга. Бихтер бросилась в коридор, Бехлюль, собравшись с духом, последовал за ней. Проходя мимо двери мадемуазель де Куртон, Бихтер заметила, как дверь качнулась. Несомненно, это ничего не значило, должно быть старая гувернантка зашла в свою комнату.

Наступила долгожданная ночь. В доме все спали. С того момента, как Бихтер, обменявшись коротким поцелуем с мужем, закрыла межкомнатную дверь, возможно, прошли часы.

После ночи, проведенной в доме свадьбы практически без сна, в бурном веселье, после толпы и шума четверга она чувствовала себя разморенной. Она грелась в своей комнате, вытянув ноги к изразцовой печи. Вдруг сердце подсказало ей, что сейчас самый подходящий момент, чтобы пойти туда. Как была, в ночной рубашке, накинув на плечи только пелерину, она подошла к двери. Этой ночью, когда она поворачивала ручку двери, ничто не дрогнуло в ней, сердце билось ровно, словно то, что она делала, было совершенно естественным. Она взяла с собой ключ от комнаты, заперла дверь снаружи, она была уверена, что ее никто не слышал.

Когда она шла по коридору, в душе совсем не было страха. Ее невозможно было увидеть или услышать ни из холла, ни с лестницы, ни с нижнего этажа. Если бы она случайно встретила кого-нибудь в коридоре, у нее был готов ответ. Она собиралась сказать, что у нее бессонница, и она идет в библиотеку мужа, чтобы взять какую-нибудь книгу. Проходя по лестницам, холлу, она старалась не думать. Если бы она задумалась, заколебалась, возможно, она бы вернулась, а она не хотела возвращаться, она непременно должна была пойти туда. Ее влекло безволием лунатика. Она толкнула приоткрытую дверь Бехлюля. Он ждал ее.

Не говоря ни слова, не слушая его, она взяла его за руку; уйти отсюда, подальше от этой двери, войти в комнату, куда она шла, в эту комнату любовной страсти, завуалированную тайной, войти туда как можно скорее, чтобы уже не было возможности повернуть назад, она потянула его в комнату.

И наконец оглядевшись в комнате, которую Бехлюль опрыскал фиалковой водой, она вздрогнула, словно очнулась от страшного сна, который против воли заставил ее бродить по безлюдному дому, и увидев вдруг в розовом свете лампы под красным абажуром обстановку этой спальни, тысячи всевозможных безделушек, которыми Бехлюль в духе своих увлечений заполнил эту комнату, особенно кровать, которая стояла там, в углу, словно стыдливо спрятанная за опущенным пологом, и, не желая видеть все это, эту лампу, в свете которой ее неприглядный поступок выглядел еще более постыдным, закрыла лицо ладонями.

Бехлюль привлек ее к себе.

– Вы как маленькая, – говорил он, искал слова, чтобы поблагодарить ее: – Ты любишь меня, Бихтер! О! Я уверен, раз ты пришла сегодня ночью, значит, ты, конечно же, меня любишь!

Бихтер хотела говорить о муках совести, о низком предательстве. Она верила, что если она об этом скажет, это зачтется как добровольное признание в преступлении и облегчит ей наказание.

Но что-то в ее голосе было такое, что даже ей самой было неприятно это слышать, словно ухо резало от фальшивых нот. Или все, что она говорила, было неправдой? Неужели она не чувствует ни малейших угрызений совести, разве ее душа не искренне считает это предательством?

Бехлюль увещевал:

– Зачем нужно об этом думать? Разве вы не чувствуете, как счастливы мы этой ночью? Перестаньте, пусть эти часы будут незапятнаны, не стоит омрачать их тревогами.

Бихтер признавала, что он прав, она замолчала, потом вдруг положила голову Бехлюлю на плечо:

– Да, раз я тебя люблю.

Как они проведут эту длинную ночь вместе? Между ними все еще были холод, отчужденность, ощущение недозволенности их отношений, что словно бы мешало им полностью отдаться любви. Бихтер хотела увидеть комнату во всех деталях, она ходила по комнате, надолго останавливаясь напротив каких-то совершенно невообразимых вещей. Улыбнулась, глядя на фотографии женщин на стене:

– Эти все тоже куплены из интереса к костюмам…

Вдруг ей пришла мысль в голову. Если бы Бехлюль рассказал ей все свои любовные истории, все-все, со всеми подробностями, как бы это было? Радуясь как ребенок, она захлопала в ладоши этой идее. Бехлюль отнекивался. В его жизни не было любви. Самый большой его грех не заполнил бы даже сердечко воробья. Он самый невинный из всех мужчин в мире, все, что про него говорят, – это слухи.

Бехлюль смеялся. Бихтер настаивала: нет, сегодня ночью она непременно должна узнать все о его жизни, все, что с ним было. Тогда Бехлюль начал придумывать истории, рассказывать забавные случаи. Эти его прегрешения были настолько невинны, что Бихтер все их прощала.

– Но неужели вы совсем, совсем никогда не любили? – говорила она, и ее брови поднимались, выражая глубокую озабоченность и тревогу. Она слушала эти нелепые рассказы и смеялась над ними, но в душу закрадывалась тоска. Для этого человека и эта ночь может стать забавной, и он, также смеясь, как анекдот будет рассказывать о ней другой женщине…

Бехлюль, догадываясь о причине тревоги, взял ее за руки и прижал их к своей груди:

– Ты, только ты! – И его голос звучал так искренне, что молодая женщина тянулась к нему губами, словно желая выпить непосредственно из источника эту клятву верности.

О, как они были бы счастливы! Так они будут вечно любить друг друга. В какой-то момент Бихтер начала:

– Но если…

Бехлюль спрашивал:

– Но если?

– Если однажды, например, когда мы здесь опьянены страстью, случится так…

Она не могла произнести имя своего мужа. Бехлюль тут же рассеял все ее сомнения:

– Это было бы прекрасно! Тогда мы с вами тотчас бы уехали отсюда! Тогда мы всегда бы были счастливы!

Бихтер пытливо вглядывалась ему в лицо, словно не понимала. Куда они могут отсюда уехать? Неужели, чтобы жить вместе с ней, он готов все бросить? Неужели правда они уедут отсюда далеко-далеко вместе, только вдвоем, чтобы никогда больше не возвращаться, чтобы всегда быть в объятиях друг друга? Эта мысль делала ее счастливой, в сердце даже закрадывалось робкое желание быть застигнутыми уже в эту минуту. Она клала руки на плечи Бехлюлю, глядя прямо ему в глаза, спрашивала:

– Значит, тогда мы уедем отсюда? Но куда? Как?

Бехлюль пожимал плечами:

– Разве это важно? Далеко, очень далеко отсюда…

Он пел молодой женщине о любви, словно нанизывая поэтические строки касыды[66], убаюкивал ее лирическими мечтами, расписывал неведомые сказочные дали: они переберутся через океаны, найдут для своей любви уютное гнездышко, такой непохожий ни на что уголок, где будет царить вечная весна. Рощи, в которых можно затеряться среди деревьев, водопады, чистые воды которых будут журчать в задумчивой дреме на берегу, здесь они устроят колыбель для своей страсти, здесь они поселят свою любовь. Птицы будут встречать их радостным щебетанием, они будут гулять среди цветов, приветствующих их чистыми улыбками, рука об руку, только вдвоем. Затем ночью под лунным светом, льющимся как поток неслышного печального музыкального напева, прислушиваясь к мотиву любви, идущему у них из души, будут возвращаться к себе в уютное гнездышко. И там в маленьком, уютном домике, как в шкатулке, оплетенной густой зеленью, они будут предаваться страсти. Они будут так любить друг друга, что забудут о текущих годах, навсегда останутся молодыми, навсегда счастливыми и захотят никогда не умирать. Возможно их гнездышко любви будет так похоже на рай, что даже смерть забудет про них.

Бехлюль говорил медленно, словно и сам был заворожен своими мечтами, облеченными в поэтические строки. Созданная им чудесная картина обволакивала Бихтер теплом и уносила далеко-далеко, забрасывая за сотканные из поэзии и любви горизонты неведомого мира. Она слушала молча, боясь непрошеным словом разрушить эту счастливую мечту, воплощенную в касыде. Она думала только об одном: Бехлюль готов уехать вместе с ней, ради нее он готов бросить все. Ее душа была преисполнена благодарности, она хотела броситься ему на шею: «Если бы ты знал, как я счастлива с тобой». Да она была счастлива, она пожинала награду за грех, совершенный ради любви.

В эту ночь, когда Бихтер решила, что пора возвращаться, она вдруг почувствовала страх. Когда она шла сюда, она совсем не думала о том, как будет идти обратно. Она не понимала, почему ей страшно. Как пришла, так и уйдет. Все опасности, которые ей могли встретиться на пути, были и тогда, когда она сюда шла. Раз уж она вышла из своей комнаты, не ощущая ни малейшей тревоги, она не понимала, откуда взялся этот страх теперь, когда ей надо вернуться. Ей казалось, что она будет боятся темноты, ночных звуков, длинных холлов, стен, всего-всего, что к ней будут тянуться чьи-то руки, что от страха в темноте она с криком упадет в обморок. Но нужно было идти, дольше она не могла оставаться, кто-то в доме мог уже проснуться.

Бехлюль собирался оставить свою дверь приоткрытой. Бихтер завернулась в пелерину и отважно сделала первый шаг. Пересекая холл в темноте, она бежала, на лестнице скрипнула одна ступенька, она остановилась, не рискуя сделать еще шаг, потом испугалась того, что остановилась. Она не помнила, как оказалась у своей двери. Тут она вспомнила про ключ. Куда она положила ключ? Прежде чем подумать об этом, она подумала, что будет, если она не найдет ключ. Только не это! Она не могла вспомнить, где мог быть ключ. Прошедшая минута показалась ей вечностью, она готова была рухнуть на месте, словно последние силы покинули ее. Вдруг вспомнила: она привязала ключ на ленту пелерины, и он раскачивался у нее на груди. Как же так, почему она его не видела?

Когда она отпирала дверь, ее трясло. Она не поняла, подняла ли шум, вошла в комнату, закрыла дверь и на какое-то время замерла, прислушиваясь. Ничего, не было ни звука. Этот большой дом спал, не ведая ни о чем, спал крепким сном.

Значит, никто, никто кроме темноты не видел ее. Значит, эта женщина провела ночь в чужой комнате, и никто об этом не узнал. Бихтер удивлялась, что это оказалось так легко. В таком случае она могла пойти туда и завтра, и хоть каждую ночь.

В конце концов однажды ее заметят, но теперь не было причины этого бояться, раз они все равно уедут вместе с ним за океан, на другой край земли… Бихтер видела себя в объятиях Бехлюля среди зеленых кущ и голубых водопадов.

Глава 13

Для Нихаль эта свадьба прояснила некоторые жизненные обстоятельства и факты, о которых она имела весьма смутное представление или же только интуитивно догадывалась. Это были скрытые, видимые только издалека уголки той жизни, которая ей была известна. Раньше она не наблюдала так близко людей, особенно женщин, женщин своего круга.

На свадьбе ей было совсем не весело, наоборот, она была словно задета тем, что неожиданно для себя оказалась лицом к лицу с некоторыми явлениями, о которых она вроде бы слышала раньше, но до конца не понимала. Когда она вернулась домой после свадьбы, лица, которые она видела за эти два дня, слова, которые слышала, цепочка мелких событий, шум, нестройный хор разноголосых инструментов, – все это роилось у нее в голове в виде каких-то разрозненных осколков, словно бы мир взорвался и рассыпался на отдельные частицы.

Что она видела? Что она слышала? Она не могла привести мысли в порядок. Если бы нужно было последовательно пересказать, что было на свадьбе, она бы растерялась, перепутала бы все события.

Первый вечер представлял собой семейную вечеринку. На нее были приглашены только родственники и несколько семей, с которыми близко общались. Вероятно, на этой вечеринке все веселились, Нихаль же не поняла, веселилась ли она. Среди гостей была полная молодая женщина, грудь которой вываливалась из корсета, она часами надрывала горло, подражая певицам, выступающим на театральных подмостках Кадыкёя[67], и только когда Пейкер села за пианино и сыграла танец пастухов, этому музыкальному деликатесу был положен конец. Оказывается, это было настолько забавное и любопытное зрелище, что даже слуги сгрудились у дверей, корчась от смеха. Еще была старуха, которая не могла сидеть на стуле и велела разложить ей специальный коврик на полу; когда молодая толстуха пела, она то и дело приговаривала в восторге: «Ох, дай Бог тебе долгой жизни! Вот порадовала!», потом, подзывая рукой девушку, которая видимо и была невестой, кричала ей:

– Драгоценная моя, хочу только из твоих рук! Проклятая старость! Приковала меня к месту…

Мать невесты время от времени поднимала с места Фирдевс-ханым и уводила ее в комнату, одна створка двери которой была закрыта. Исчезнув на пару минут, они возвращались, смеясь, нашептывая что-то друг другу на ухо.

В какой-то момент собрали ансамбль сазов[68]. Пейкер осталась за пианино, для Бихтер нашли уд, молодая толстуха спорила:

– Теф[69] я никому не уступлю!

Старуха, сидевшая на коврике, кричала:

– Найдите теф и для Фирдевс-ханым, если она не будет играть, я слушать не буду! – Затем, наклонившись к Бихтер, предупреждала ее, чтобы они не забыли спеть песню: – Разве это радость – любить того, кто тебя не любит[70].

Одна из матерей, раздосадованная тем, что забыли о ее дочери, говорила хозяйке дома:

– Дорогая, разве нет кануна?[71] Пусть Наджие тоже присоединится.

Для Фирдевс-ханым нашли теф, для Наджие – канун. Чернобровая и черноглазая пухленькая девушка встала, без приглашения подошла к играющим на сазах и оттуда обратилась к Нихаль:

– А вы разве вы не поете?

Нихаль не знала, что ответить.

Когда Бихтер начала играть на уде вступление, старуха закрыла глаза, покачиваясь из стороны в сторону, она бормотала что-то невразумительное. Играли в ритме макама сузинак[72]. Хозяйка дома и Фирдевс-ханым сидели рядышком и сдержанно пересмеивались, невеста, сев рядом с Нихаль, шептала ей на ушко:

– Пойдемте в другую комнату? Вам наверное скучно!

Между невестой и Нихаль завязалась беседа. Невеста шепотом в двух словах рассказывала Нихаль, кто есть кто в этой комнате: вот та толстая женщина влюбилась в офицера и сбежала с двумя детьми от мужа, а теперь офицер не хочет на ней жениться. У пухленькой девушки, которая сейчас пела, на следующей неделе помолвка. С владельцем особняка в окрестностях Чамлыджа…[73] Ее жениху еще восемнадцать лет, он еще не закончил школу, поэтому после помолвки они еще год будут ждать свадьбу.

Нихаль слушала растерянно, недоумевая, не отвечая. В стороне голос Бихтер, перекрывая другие голоса, начал петь:

– Не терпи тоску этих проклятых времен[74].

Невеста после десятиминутного общения фамильярно перешла на ты и уже спрашивала у Нихаль:

– Сестра, а к вам приходят свахи?

Нихаль краснела и говорила:

– Не знаю. – Когда звучал куплет песни: «Если что и есть, то в опьянении», хозяйка дома снова подняла Фирдевс-ханым, старуха на коврике открыла глаза и затуманенным взором искала невесту:

– Бесиме, дорогая, где ты? Ты снова про меня забыла!

Невеста, не откликаясь, недовольно поморщилась:

– Пойдем в другую комнату. Здесь нам не дадут поговорить.

Проходя мимо комнаты, одна створка двери которой была открыта, невеста заглянула внутрь, потом сделала Нихаль знак рукой. Фирдевс-ханым прислонилась к кушетке, обняв одной рукой за шею мать невесты, положила ее голову к себе на плечо, обе, закрыв глаза, в полузабытьи вторили припеву:

«– Если что и есть, то в опьянении».

Невеста, смеясь, говорила Нихаль:

– Эти уже готовы.

Нихаль не совсем поняла, но чтобы не выглядеть дурой, решила не переспрашивать.

Когда они перешли в другую комнату, невеста рассказала Нихаль, как ее сосватали. Этот брак был делом рук старухи, сидящей на коврике. Она удивилась, что Нихаль не знала эту женщину. В Стамбуле было трудно найти кого-то, кто бы ее не знал. Эта старуха была феей-благодетельницей для всех девушек на выданье и их женихов, у нее за пазухой всегда прятались пара фотографий или пара писем. Матери тянули ее в уединенные комнаты, долго беседовали с ней, молодые девушки целовали ей руку. Эта женщина могла найти мужа любой девушке, вот только себе не нашла никого. Трудно вспомнить уже, как давно она осталась вдовой, может, она ею и родилась. Она была так занята тем, чтобы поженить других, что до себя у нее руки не доходили. Однажды девушку под каким-то нелепым предлогом отправили в сопровождении этой старухи в Калпакчиларбаши[75]. Там они ходили из лавки в лавку, ничего не покупая, но каждый раз, когда они заходили в какой-то магазин, еще один покупатель заходил вместе с ними, он торговался в другом конце лавки и все время посматривал на них, нет, вернее на нее. Девушка и тогда уже догадалась, зачем они поехали в Калпакчиларбаши. А когда после этого ее мать показала ей фотографию офицера со значком Генерального штаба на воротнике, никаких сомнений уже не осталось. Потом…

После некоторых колебаний девушка призналась Нихаль, что они с женихом переписывались при посредничестве свахи, пересказывала его письма. Наконец…

– Наконец завтра увидите во время церемонии: высокого роста, широкоплечий, всего двадцать пять лет…

Из комнаты послышался голос старой женщины:

– Бесиме-ханым, дорогая Бесиме, где ты, драгоценная моя?

Невеста начала расспрашивать Нихаль. Она хотела узнать о ее отце и все время задавала вопросы, как состоялась его женитьба. Затем, прервав Нихаль, дающую расплывчатые ответы, вдруг настолько задушевным голосом, словно они уже давно друг друга знали, сказала:

– Не обижайтесь, но разве ваш папа не слишком стар для Бихтер-ханым? Если бы, например, это была Фирдевс-ханым… – конец предложения потонул в ее хохоте.

Хотя Нихаль сердилась на девушку, которая назвала ее отца старым, в душе она испытала нечто похожее на удовлетворение, которому не могла бы дать точное определение. Возраст отца словно делал этот брак неполноценным, мстил за Нихаль. Беседа сама собой перешла на Фирдевс-ханым. Невеста рассказывала то, что ей известно про Фирдевс-ханым:

– Хоть мы и дальние родственники, да и вы ей не чужие! Собственно говоря, вы все лучше меня знаете.

Нет, Нихаль ничего не знала. Болтовня Несрин и Шайесте не переходила известных границ. Сейчас по мере того, как она слушала эту девушку, из которой слова лились бесконечным потоком, как из открытого краника, с ее глаз спадала пелена за пеленой. Значит, мать Бихтер… Нихаль не нашла подходящего слова и не могла в голове закончить начатое предложение.

Теперь у нее открылись глаза. Ох! Вдруг она все так хорошо поняла, что дальше слушать не хотела. В какой-то момент невеста спросила о Бехлюле. Кто такой Бехлюль? Он молодой? Красивый?

Зачем она о нем спрашивала? Затем она напрямую заговорила о Нихаль. Разве она не думает выходить замуж? Чьей бы женой она хотела стать?

– Вот-вот, вы краснеете… – Нихаль не знала, что покраснела, но этот разговор с глазу на глаз ей уже разонравился. Сейчас в гостиной соревновались в игре на сазе. Играли все молодые женщины по очереди. Снова послышался громкий голос свахи:

– А где же невеста? Найдите невесту.

Нихаль встала. Они пошли в гостиную. Чернобровая и черноглазая полная девушка снова пристала к Нихаль, ей непременно было нужно, чтобы и Нихаль сыграла. Нихаль потрясла головой:

– Но я не умею.

Потом полная девушка склонилась к Наджие-ханым, игравшей на кануне, и так, чтобы ее услышали, зашептала:

– Какая недотрога! Не поет, не танцует.

В эту ночь Нихаль заснула с мучительной тоской на сердце. Все, что она видела и слышала, задело ее. Встав утром в четверг, она первым делом спросила у Бихтер:

– Когда мы поедем домой?

Бихтер признавала: ей тоже уже скучно, но уехать нельзя, ради сегодняшнего дня они и приехали. Сейчас начнут наряжать невесту, они тоже оденутся, потом будет церемония прохода невесты с женихом, потом обед, потом…

Все события того дня у Нихаль перепутались. Ее слабые нервы никогда еще не подвергались испытанию такой толпой и такой суматохой. Сейчас, закрыв глаза, она как в тумане представляла невесту, которую посадили на диванчик. Та девушка, что болтала без умолку накануне вечером, сегодня была одета в свадебное платье, она все время дулась и не удостаивала улыбкой даже своих подруг, которые нашептывали ей на ухо всякие забавные вещи.

Сегодня все держались официально. Невозможно было представить, что полная молодая вдова, которая сейчас церемонно приветствовала приглашенных, была той самой дурачившейся толстухой, подражавшей прошлым вечером певичкам Кадыкёя.

Кого только не было на этой свадьбе! Нихаль еще никогда не сталкивалась с такой дикой смесью совершенно не похожих друг на друга лиц и нарядов. Рядом с самыми модными изысканными туалетами были совершенно невообразимые одеяния. Одна пожилая женщина была в энтари[76], поверх которого она накинула роскошную шаль из фиолетового бархата, отделанную лисьим мехом, она все время бросала угрожающие взгляды и хмурила брови в сторону молодой девушки с хотозом[77] из желтого крепа на голове, которая не осмеливалась поднять глаза. Нихаль объяснили, что это свекровь и молодая невестка, что свекровь всячески изводит невестку и заставила ее надеть хотоз из желтого крепа, потому что «мы в свое время так одевались».

Нарядно одетые женщины прогуливались под руку в толпе из конца в конец холла, волоча по полу длинные подолы платьев, – несомненно они считали эти прогулки высшей степенью изысканности, выглядели очень надменными и кичились тем, что их длинные подолы мешаются всем под ногами. Другие женщины сидели на полу вокруг особой зоны, которая была выделена в углу под оркестр сазов, дети капризничали на руках своих нянь, девушки грызли фисташки и сплевывали скорлупу на ковер.

Потом были посетительницы, не снимавшие чаршафы и покрывала с головы, неизвестно чего ожидавшие, большей частью это были служанки, но Нихаль заметила среди них и богатых разряженных женщин. Они пришли посмотреть на невесту. Они атаковали комнату невесты, окидывали приценивающимся взглядом занавески, зеркала, тумбочки, диванчики, кресла, заглядывали в шкафы, перебирали одежду невесты и, наконец удовлетворив свое любопытство, заглянув напоследок в спальную комнату, вход в которую закрыли решеткой, рассматривали приданое невесты.

На лестницах толкались, прокладывая путь плечами. Слуги, разносившие кофе на подносах, с трудом протискивались сквозь эту разношерстную толпу и криками просили расступиться. Ребенок, который пришел вместе с матерью посмотреть на невесту, ревел от испуга. Женщина-арапка рассыпала проклятия на окружающих, потому что ей наступили на ногу; рабыня-служанка, которую ущипнула старая госпожа из-за того, что она намазала лицо белилами, рыдала и оглашала округу воплями «пропади все пропадом»; издалека из столовой доносился звон посуды; тонкий саз продолжал играть наверху трудноразличимый мотив; все эти крики, вопли, суета смешивались друг с другом и создавали оглушительную какофонию.

Наконец началась долгожданная церемония прохода жениха и невесты. Нихаль почти ничего не удалось разглядеть. Многие женщины рядом с ней специально принесли покрывала, чтобы надеть на голову во время церемонии. Те, кто не был столь предусмотрителен, прятались под шелковыми платками, которые были способны прикрыть только пучок их волос. Чтобы увидеть это важное зрелище, ради которого здесь собрались, забирались на скамеечки.

Со всех сторон раздавались крики одобрения, Нихаль же увидела только красную феску, черный костюм с вышитым воротником, рядом женскую головку, сверкающую бриллиантами под белоснежным тюлем. Внезапно в какой-то момент начал нарастать неясный глухой гул, и потом… Нихаль не верила своим глазам – с небес посыпались деньги, и вдруг, как постепенно нарастающая волна разбивается на брызги, народ, затаивший дыхание в ожидании, бросился вниз и рассыпался по полу, собирая сыплющиеся монеты.

Монеты рассыпали горстями в две стороны, и под этот дождь из монет бросались из стороны в сторону людские волны, разбиваясь и сталкиваясь. Они хватали, хватали, хватали эти деньги. Уже было не до прохода молодоженов, не до жениха, ради которого сюда пришли. Можно было уезжать, но нет, никто не уходил и не собирался уходить; они собирались торчать тут до бесконечности и веселиться в этом грохоте.

Когда Нихаль наконец оказалась одна в благословенной тишине своей комнаты, думая об этой свадьбе, о том, что там увидела и услышала, она приняла решение:

– Быть невестой? Никогда!

Она не собиралась показываться свахам и уж тем более ходить со старухой по Калпакчиларбашы. Она будет сидеть дома, в своем доме, в своей комнате, наедине с собой, одна в этом мире.

Потом она подумала об отце. Ох, если бы отец был с нею, как в прежние времена, когда между ними двумя никто не вставал…

Ей так хотелось снова сблизиться с ним. На следующее утро, как только она проснулась, она почувствовала, что ей непременно нужно увидеть отца.

Воспоминание о том времени, когда она каждое утро бежала в комнату отца, хранилось в таком далеком уголке памяти, что, когда она входила в маленький кабинет внизу, где много лет проводила долгие часы наедине с отцом, ей казалось, что она делает что-то из ряда вон выходящее.

Аднан-бей сидел у окна, склонившись над столом, и снова был чем-то занят. Подняв голову, он немного растерянно взгдянул на Нихаль. Нихаль стояла перед отцом и ждала с улыбкой на губах. Аднан-бей спросил:

– Маленькая госпожа, это что же случилось, что вы пришли утром повидать своего отца?

Нихаль, улыбаясь, пожала плечами. Она хотела сказать: «Откуда мне знать?» Действительно, откуда ей знать? Вот так просто, без причины она со вчерашнего дня почему-то думала об отце и этим утром не могла удержаться, покоряясь какой-то неведомой силе, взяла и пришла в его комнату. Для того чтобы ее чувства, вот так, ни с того ни с сего полностью изменились, было достаточно одного слова, одного взгляда, любого пустяка. Внутренний голос тихонько подсказывал ей, что в том, что она так отдалилась от отца, виновата она сама. Ведь он простит ее теперь?

Подвинув низкую скамеечку, она села прямо напротив отца, не говоря ни слова, поставила правый локоть на колено, уперлась маленьким изящным подбородком в ладонь и, улыбаясь только глазами, задумчиво смотрела на отца, который отложил в сторону свою работу и тоже смотрел на ее. Она словно изучала его.

Значит, ее отец старик. Откуда у нее такие мысли? До сих пор в ее ушах звучал и хохот, и насмешливый голос, говоривший о том, что он стар. Теперь ей действительно казалось, что ее отец стар, даже немного похудел, щеки ввалились, побледнели, он старше, чем она думала… Словно она очень долго не видела отца и вдруг заметила, что он изменился.

– Нихаль? Почему ты на меня так смотришь?

Она не ответила. На губах дрожала легкая тень, похожая на улыбку… Потом эта тень улетучилась, смех исчез из глаз, и облачко тревоги омрачило лицо девочки. Может, ее отец несчастлив; может, у него в сердце тоже печаль, кто знает, какая печаль у него на душе, что он так страдает, может, он тоже переживает оттого, что они с Нихаль отдалились. Сейчас то, что она держалась так отчужденно по отношению к отцу, казалось ей непростительным, и чувство вины сжимало ей сердце. Она хотела сказать что-то такое, что в один момент стерло бы это расстояние между нею и отцом, сделало бы их отношения прежними. Но ничего не приходило в голову. Что нужно сказать, чтобы можно было расцеловаться и забыть о долгой молчаливой обиде.

Она протянула руку и взяла кусок доски, отложенный отцом.

– Что ты делаешь, папа?

Пока еще ничего… Аднан-бей еще не решил, что это будет. У него была мысль, но…

– Но это будет трудно сделать. Гроздь винограда на виноградной лозе, виноградины должны быть вырезаны, внутренность заполнена ватой, а сверху кусочки бархата соответствующего цвета… Понимаешь, Нихаль, это будет изящная подушечка для иголок.

Нихаль очень понравилась эта идея:

– О, это будет очень красиво. Вы отдадите ее мне? – Потом вдруг вспомнила. Вот, вот что снова должно сблизить отца и дочь:

– А помните, папа, вы начинали вырезать мой портрет? Где же он? Куда вы его подевали?

Она вскочила и стала перебирать различные предметы, громоздившиеся на столе у отца: куски досок, приборы для резки дерева, она искала тот незавершенный портрет – напоминание о том периоде счастливой жизни, канувшем в забвение.

Аднан-бей остановил ее:

– Не стоит его искать, Нихаль. Его невозможно теперь закончить. Тогда ты была ребенком, а теперь… – Взяв Нихаль за руку, он подвел ее к окну, к свету, чтобы лучше разглядеть, прежде чем вынести суждение, и, глядя на остренькое личико, – скорее лицо юной девушки, чем ребенка, на мягкие волосы, короной обрамляющие лоб, тонкий и стройный стан, договорил:

– Теперь ты молодая девушка.

Ласковый взгляд отца, полный любви, казалось, обнимал ее, и в сердце Нихаль словно что-то таяло от охватившего ее счастья. Она хотела броситься в объятия к отцу и заплакать от счастья, от того, что снова обрела его за эти пять минут. Но сил сделать это не было. Аднан-бей все так же смотрел на нее. Нихаль прервала молчание:

– Ох, девушка! Папа, когда девочка становится девушкой, она в конце концов становится невестой, не так ли? Вам об этом известно? Я приняла решение, и оно окончательно: малютка Нихаль не будет невестой. Помните, вы спрашивали меня, когда я была маленькой: «Нихаль, за кого ты выйдешь замуж?» А я вам на полном серьезе без колебаний отвечала: «За вас!» Ох, можете не волноваться, теперь я думаю иначе. Но я останусь вместе с вами, понимаете, папа? Навсегда вместе с вами…

Аднан-бей произнес с глубокой печалью в голосе:

– Но доченька, в конце концов тебе придется выйти замуж. Ведь однажды отец будет вынужден покинуть тебя.

Нихаль сначала не поняла, потом догадалась по увлажнившимся глазам отца, и из самой глубины груди у нее вырвался горький стон.

Разве это возможно? Разве так может быть? Сначала мама, потом отец… Она даже мыслей таких не допускала.

– Это невозможно! – Потом прижалась к отцу: – Скажите, скажите мне, что это совершенно невозможно…

Аднан-бей спросил, улыбаясь:

– Почему ты решила не выходить замуж, Нихаль?

Она выложила все как на духу. Это решение она приняла после того, что видела вчера на свадьбе. К Нихаль уже полностью вернулась ее веселая детская непосредственность, и она разыгрывала в лицах то, что видела на свадьбе, копируя жесты, передразнивая присутствующих, сопровождая свой рассказ ироничными комментариями.

Церемония в изложении Нихаль получилась яркой комедией, перед глазами Аднан-бея поочередно оживали сцены свадьбы во всей их нелепости и смехотворности. Нихаль разыгрывала спектакль с вдохновением художника, способного двумя штрихами вдохнуть жизнь в свое произведение, она встала перед отцом и изображала невесту, которая хмурила лоб и сдвигала брови, чтобы выглядеть серьезной.

– Вы только подумайте, вот так долго часами проходит целый день, а вы все дуетесь и дуетесь. Словно вы жалеете о том, что выходите замуж, и обижены на всех, кто пришел на вас посмотреть. А вот еще…

Нихаль покачала пальцем, строго, словно предостерегая, сказала:

– Есть и еще кое-что, и это столь смешно, сколь и отвратительно…

Она села на ковер, чтобы рассказать о старухе, сидевшей на коврике: закрыв глаза, медленно раскачивалась в стороны в такт мелодии саза, словно впадая в транс, и сдавленным голосом гундела:

– О, дай Бог тебе долгой жизни!

И эта женщина возьмет ее за руку, отведет в Калпакчиларбаши и будет ее расхваливать как товар, чтобы продать человеку, которого она до этого не видела и не знала.

Нихаль вскочила на ноги:

– Вы представляете, папа? Ни за что! – В ее нежном голосе прозвучали железные нотки.

Аднан-бей смеялся:

– Но доченька, не все же девушки находят женихов в Калпакчиларбаши.

– А где же они их находят? В Календере, Кагытхане, в Гёксу… – чуть было не вырвалось у Нихаль.

И хотя она и не спросила, но этот вопрос так напугал ее, что Нихаль побледнела. С самого начала, рассказывая об этой свадьбе, ей хотелось перевести разговор на Фирдевс-ханым, на них. Но тогда отец мог бы резко нахмурится и прервать ее: «Нихаль, не оставишь ли ты меня одного?» Чтобы не говорить о них, она придумала другое:

– Пожалуй, я вам признаюсь. Может быть только одна причина захотеть стать невестой: украшения! Ох, вы не догадываетесь, папа, но в тот день я пьянела от вида драгоценностей. Бриллианты, изумруды, рубины таяли, растворялись у меня в крови и кружили мне голову. У всех, у всех они есть. – Нихаль застенчиво покраснела, и прикрывая неловкость за свое признание милой улыбкой, заглядывая отцу в глаза, добавила: – Особенно у одной из них, вы знаете у кого, есть такой изумительный изумрудный гарнитур!

Ей словно не хватило воздуха, в горле встал комок, мешавший договорить, и она замолчала. Аднан-бей запустил пальцы в ее волосы, погладил ее по голове и растроганно произнес:

– Да, но для этого нужно стать невестой. Как только изменишь свое решение, дай мне знать, тогда и для малютки Нихаль найдется изумрудный гарнитур.

Нихаль рассмеялась:

– Ох, бедный изумрудный гарнитур! Как долго тебе придется ждать, чтобы попасть к малютке Нихаль!

Ее не обидело это условие, сегодня она была так счастлива тем, что помирилась с отцом, – она ни на что не собиралась обижаться, ни на это, ни на что-либо другое. Ей хотелось примириться со всеми, со всей жизнью. Ее способность любить раскрылась под влиянием какого-то неизвестного порыва, распустилась, как бутон навстречу солнечному свету и теплу. Она помирилась даже со своим пианино. Сегодня все в доме часами слушали вальсы Штрауса и кадрили Метры[78]. Она зашла к Бехлюлю попросить книгу. Мадемуазель де Куртон позволила ей читать некоторые романы при условии, что она покажет их ей заранее, и та одобрит. Под этим предлогом она задержалась в комнате Бехлюля на целых полчаса. Они болтали как старые добрые друзья. Она словно праздновала свое примирение с отцом.

Радость переполняла ее, она время от времени спрашивала себя: раз это зависело только от нее, почему же она не помирилась с ним раньше? Подражая мадемуазель де Куртон, она погрозила себе пальчиком:

– Теперь ты будешь вести себя примерно, правда, малютка Нихаль?

Но долго вести себя примерно не получилось. Однажды, когда этого никто не ожидал, между Бихтер и Нихаль, которые до этого ни разу не сказали друг другу грубого слова, вдруг вспыхнула вражда. Неправа была Нихаль, собственно говоря, каждый раз, когда в ней вспыхивало это чувство, похожее на ненависть, по отношению к Бихтер, она признавалась себе в этом. Для ненависти не было никакой причины, единственное, что она могла поставить в вину этой женщине, что та была женой ее отца. Но потребность несправедливо винить Бихтер во всех грехах была так сильна, что каждый раз Нихаль шла у себя на поводу. Ну уж нет, примириться с этой женщиной – это совершенно невозможно, они могут быть только врагами.

Однажды утром Нихаль вошла в кабинет отца, она улыбалась и прятала за спиной листок бумаги. Бихтер смахивала пыль с картин на стенах метелкой с перьями. Нихаль подошла к отцу и, продолжая улыбаться, показала издалека листок и тут же убрала его, словно боялась, что его вырвут его из рук.

– Что это, Нихаль?

Нихаль широко развела руки в стороны:

– Чудовищный счет!

Теперь смеялся Аднан-бей: Нихаль пришла просить денег. Она сообщила отцу: они вместе с мадемуазель составили этот список; чего тут только нет, у малютки Нихаль нет абсолютно ничего… Заглядывая в список, она перечисляла, загибая пальцы на руке отца: прежде всего сапожки – это раз, перчатки порвались, надо купить новые, – это два… Список покупок все рос и рос. Нихаль с избалованностью, свойственной детям, которые ни в чем не знали отказа, разводила руками:

– Вот видите, здесь столько всего, что вам придется раскошелиться не меньше чем на пятисотенную.

Аднан-бей обратился к Бихтер:

– Не знал, что вы собираетесь в Бейоглу.

Бихтер, забравшаяся на кушетку, чтобы дотянуться до самой высокой картины, не поворачивая головы, ответила:

– Я тоже не знала.

Нихаль, ничуть не церемонясь, ответила:

– О, мы поедем с мадемуазель, мы уже договорились. Папа, из-за вас мы опоздаем на паром.

– Доченька, почему бы тебе не подождать и не поехать с твоей матерью?

Нихаль изменилась в лице. Демонстративно не желая отвечать, она надула губы:

– Потому что. – И добавила: – Сегодня мы хотим поехать с мадемуазель. Я полагаю, девушка имеет право выйти на улицу со своей гувернанткой.

Перечить Нихаль было все равно что создавать на пустом месте повод для ссоры. Аднан-бей предпочел подчиниться; когда Нихаль вышла, он спросил у Бихтер:

– У вас с Нихаль что-то случилось, дорогая?

Бихтер, словно и не слушала их разговора, безразлично бросила:

– С Нихаль? Нет, ничего.

Когда Нихаль, вернувшись из Бейоглу, вошла в свою комнату, она увидела, что что-то изменилось. Комната была какой-то другой, в ней словно чего-то не хватало. Не снимая чаршафа, она в недоумении оглядывалась. Потом вдруг поняла: кровати Бюлента не было на месте.

Это было настолько неожиданно, что она не поверила своим глазам. С чаршафом, свисающим с пояса, она вышла из комнаты и подбежала к лестнице:

– Шайесте, Несрин, почему вы вынесли кровать Бюлента?

Вся обратившись в слух, она ждала ответа. Спустилась по лестнице и тут увидела перед собой Бихтер:

– Что ты кричишь, Нихаль?

Бихтер, кажется, была решительно настроена выстоять в неизбежном споре.

Нихаль сказала с вызовом:

– Кровать Бюлента убрали.

Бихтер, не теряя спокойствия, подтвердила:

– Да, это я велела ее вынести, теперь Бюлент будет спать в отдельной комнате. Мы так решили с ним на прошлой неделе.

Нихаль застыла. Как так? У нее окончательно отбирают Бюлента, не хотят позволить ему побыть с сестрой даже один раз в неделю, и это делается, перетянув Бюлента на свою сторону, а ее даже не считают нужным поставить в известность, да еще и воспользовавшись ее отсутствием в доме… Ох!

Она была не в состоянии произнести и слова, она смотрела на Бихтер, и в ее сухих глазах пылала ненависть. Вдруг ее прорвало:

– Почему, почему вы вмешиваетесь? Вы наверняка обвели Бюлента вокруг пальца, обманули его своими фальшивыми улыбочками… Вот, вы снова улыбаетесь, но я-то знаю? Я уже знаю эти ваши ядовитые улыбочки. Вы всех, всех отравили ими. Это из-за вас Бюлента отправили в школу, из-за вас несчастного ребенка отослали из дома, а теперь его вышвырнули и из комнаты сестры. Куда вы его выселяете? В прихожую?

Бихтер слушала с горькой улыбкой, она тихо сказала:

– Ты несправедлива, Нихаль! Зачем ты говоришь то, о чем через пять минут пожалеешь? Подумай сама, Нихаль, Бюлент уже не может спать в твоей комнате. Это противоречит правилам.

Нихаль накинулась на нее:

– Нет, это неправда, вы лжете, лжете! Это делается без причины, только для того, чтобы меня, девушку, которая уже стала лишней в доме, извести, уничтожить. Ну-ка, возразите, зачем вам скрывать? Вы хотите всех убрать от меня подальше, чтобы я осталась одна-одинешенька, вы этого добиваетесь с того самого дня, как вошли в этот дом!

Хрупкое тело Нихаль трясло мелкой дрожью, губы побелели, голос прерывался, стал высоким, царапающим.

Бихтер побледнела, она слушала, молча кусая губы. Она никогда не видела Нихаль такой. В этот момент Нихаль была склочной, истеричной, она говорила дребезжащим от злости голосом, не думая о последствиях, не желая ничего слышать. Вдруг она сделала еще шаг и теперь стояла вплотную к Бихтер:

– Что вы там говорили? Через пять минут я пожалею? Вы ошибаетесь, наоборот, я жалею, что до сих пор не высказала вам все, что думаю. Ох, я никогда вас не любила, не могла полюбить. Я вас ненавижу, слышите? Ненавижу!

В ушах Бихтер стоял гул, сверху слышался скрип пола, в коридоре тихонько приоткрывали двери, все обитатели дома, мадемуазель де Куртон, Шайесте и Несрин, Бешир, ей казалось, все они, одобрительно улыбаясь, слушают, как ее унижают. Последние слова Нихаль прозвучали для нее как удар кнута, кровь бросилась ей в лицо:

– Нихаль, вам следует пойти к своей гувернантке. Пусть она преподаст вам урок хороших манер.

Не желая выслушивать ответ Нихаль, Бихтер повернулась и пошла прочь, оставив Нихаль злиться от того, что ей не дали ответить; дверь кабинета Аднан-бея открылась, и она увидела перед собой отца. Отец и дочь обменялись твердыми, холодными взглядами. Аднан-бей спросил:

– Что происходит, Нихаль?

Нихаль не ответила, она словно задыхалась, эта последняя вспышка злости забрала все ее силы. Теперь ее нервы расслабились, она была абсолютно разбита, ей хотелось упасть и зарыдать. Аднан-бей подошел ближе и взял ее за руку, в глазах у него был не гнев, а сострадание:

– Доченька, зайди ко мне на минуту.

Вдруг она представила себя в комнате отца, с глазу на глаз с ним, как он будет говорить с ней немного строгим, немного журящим, серьезным тоном, давать ей наставления, которые еще больше ранят ее сердце; как она, чувствуя себя униженной, несчастной, сдерживая слезы, не находя в себе сил произнести ни слова в свое оправдание, будет мучиться от отчаяния у ног своего отца, который не хочет понимать печали ее несчастного сердца; она так живо вообразила эту картину и настолько испугалась, что вырвала руку, повернулась и убежала, ничего не отвечая.

Через пять минут Нихаль стояла в своей комнате одна, глядя в пустоту, которую раньше заполняла кровать Бюлента; как же она была несправедлива, теперь она понимала это и сожалела о том, что наговорила. Где ей найти силы теперь спуститься вниз, снова посмотреть в лицо этой женщине? Теперь она не находила ни малейшей причины, которая бы оправдала всплеск ее гнева, доказала бы ей самой, что правда не ее стороне. Ей было так стыдно за себя, что она не открыла дверь даже мадемуазель де Куртон, которая стучала, умоляя объяснить, что произошло.

Все, словно сговорившись, делали вид, что забыли об этом происшествии. Бихтер вела себя так, словно между нею и Нихаль ничего не произошло. Однако чувство раскаяния в Нихаль постоянно искало себе оправдание, и это подталкивало ее к тому, чтобы находить все новые поводы для враждебных выпадов, она то и дело взрывалась без причины и успокаивалась только тогда, когда несколькими неприятными словами выплескивала на Бихтер тот излишек злобы, который не могла удержать в себе.

Теперь мелкие стычки следовали одна за другой. Любое невинное замечание Бихтер она толковала в дурную сторону, во время обычной дружеской беседы вдруг начинала цепляться к ее словам и дерзко спорить с ней, могла перебить ее беседу с мужем резким, язвительным словом. Нихаль становилась невыносимой, злой, капризной девчонкой. Обиды на Бихтер иногда длились целыми днями. Однажды из-за того, что она увидела скрытый смысл в словах Бихтер, она швырнула салфетку и выскочила из-за стола. Иногда они договаривались вместе пойти на прогулку, и планы внезапно откладывались, поскольку Нихаль вдруг сказывалась больной. По самым неожиданным вопросам Нихаль вдруг вставала в оппозицию и постоянно ждала удачного случая, чтобы подвергнуть осмеянию слова Бихтер, выставить ее неправой, застыдить, и каждый раз, когда Бихтер отвечала спокойной улыбкой или сдержанным словом, Нихаль видела, что снова вышла побежденной из этой борьбы, и становилась совсем невыносимой.

Бихтер считала, что у Нихаль начался переходный возраст. Она сдерживала себя, постоянно подавляя свое волнение, и позволяла себе занимать по отношению к Нихаль только оборонительную позицию. Она выбрала себе роль терпеливой матери, которая воспитывает больную дочь. Однажды она попросила мужа:

– Малейшее ваше вмешательство приведет только к тому, что этот кризис будет длиться вечно. Дайте-ка мне слово, обещайте, что не будете вмешиваться.

Аднан-бей сознательно держался подальше от того, что происходило вокруг. Иногда, с трудом сдерживая себя, чтобы не вмешаться в спор, который происходил при нем, он стискивал зубы и отгораживался газетой.

Для Бихтер жизнь превратилась в ад. Даже в самые спокойные, в безопасные моменты ей приходилось быть настороже. Из-за того, что она постоянно пребывала под пристальным контролирующим взглядом этой девочки, которая только и ждала ее промаха, из-за которого можно было бы затеять ссору, она находилась в постоянном напряжении. Однако с тех пор как начался этот кризис, больше всех страдала Нихаль. Эти вспышки раздражительности были словно непреодолимые приступы лихорадки, поджаривающие на медленном огне ее несчастную больную душу. Во время очередного приступа она словно становилась одержимой и как в пьяном кураже теряла способность думать, а затем, когда выходила из этого состояния, как обессилевшая птица, напрасно бьющаяся о прутья клетки, с потрепанными нервами, дрожащими бескровными губами, мучительным комком в горле, головной болью, начинающейся на затылке и расходящейся к вискам, она находила себя очнувшийся от бредового приступа, все детали которого вспоминались ей четко и ясно. Стыдясь этих воспоминаний, она скрывалась в своей комнате, словно пыталась спрятаться от осуждения, которое видела у всех во взглядах, запирала дверь и там в одиночестве, с расширившимися зрачками, сведенными судорогой пальцами, хотела разорвать себя на части, уничтожить.

Она хорошо понимала, что не права, она читала это по лицам. Начиная от мадемуазель де Куртон, которая пыталась образумить ее: «Но, дорогая, одумайтесь, прошу вас», до Шайесте и Несрин, которые, проходя мимо, бормотали ей слова одобрения, все были свидетелями ее несправедливости.

Поддержка прислуги придавала ее поступкам особенно некрасивый вид, она ненавидела себя за то, что опускается до их уровня, словно становится их сообщницей. Но для чего, почему она это делала? Почему у нее не хватало сил подумать, как уговаривала ее мадемуазель де Куртон? Тогда она старалась нарочито загладить свою вину и перед собой, и перед остальными. Она снова начинала дурачиться с отцом, подлизывалась к Бехлюлю, задаривала Бюлента подарками, и даже, словно ничего и не было, навязывала свою дружбу Бихтер. Однако во время всей этой показухи во взглядах окружающих, даже Бюлента, она видела скрытое осуждение.

Наконец она замечала, как на поджатых губах Бихтер замерли непроизнесенные слова, и веря, что появилась веская причина и на этот раз все поймут, что правда на ее стороне, она срывалась, пытаясь новой несправедливостью исправить все предыдущие. Но она снова обманывалась, ни в одном взгляде она не видела оправдания своему поведению, не видела признания своей правоты. А ей так хотелось: пусть она сама считает себя несправедливой, но пусть другие думают, что она права, пусть посочувствуют ей. Да, больше всего ей хотелось, чтобы ее пожалели, она нуждалась в милосердии. Ее сердце искало отклик в другом сердце, ласковом, снисходительном сердце человека, который прижмет ее к груди и увлажнит слезами ее волосы. Но где она найдет это нежное сердце, эту щедрую душу? Этого она не знала. Но она знала одно: слезы, эти слезы из глубины щедрой души, промоют раны ее несчастного истерзанного сердца, очистят его от яда, и только тогда она найдет исцеление от этой испепеляющей ее душу губительной лихорадки.

Но чье же это может быть сердце? Все отвернулись от нее. Она не видела вокруг себя ни одного милосердного сердца, которому бы хватило сил пролить эти целительные слезы. Сейчас рядом с нею не было ни одной близкой души…

С мучительным стоном повторяя эти слова, как вопль сироты о горькой утрате, безнадежно взывая к траурному молчанию одиночества, она видела себя настолько всеми оставленной, что ей хотелось умереть.

Потом, когда пасмурные зимние дни за окном волнами изливали на нее смертельную темноту, она вздрагивала, зябла. Умереть! Кто знает, насколько это прекрасно, но и очень страшно… Именно в том, что это страшно, она и видела основную красоту. Черная яма, она лежит в белом, белоснежном как снег саване с побелевшим лицом, обрамленным светлыми волосами, а сверху на эту черную землю с почерневшего небосвода медленно-медленно, словно жалея юную девушку в могиле, падают капли дождя, вот они, исцеляющие слезы! Раз в этой жизни рядом с ней нет щедрого сердца, которое окропит ее волосы исцеляющими слезами, пусть же они прольются на ее могилу. И пока небо, как мать, оплакивающая свою дочь, будет поливать слезами ее могилу, она будет пить их своей душой, и на ее бледных мертвых губах расцветет счастливая улыбка; потом, кто знает, может, другая мертвая женщина – ее мать, пророет под землей путь, раздирая землю ногтями, и по темным тунелям могил, по тайным черным коридорам, волоча за собой свой белый саван, придет к ней, чтобы не оставлять свою дочь по ночам в одиночестве, придет к ней, найдет губами ее ушко, спрятавшееся среди волос, и так, чтобы живые не услышали, тихо скажет: «Нихаль, моя малютка Нихаль! Только я, только я понимаю тебя». Да, только она поймет малютку Нихаль.

Вот так, сидя одна в своей комнате, она думала о смерти, представляла свежую могилу молодой девушки, и в своем воображении она сидела над этой могилой, положив подбородок на руки, и задумчиво смотрела вдаль, словно оплакивая себя.

Ох, если бы можно было раздвоиться. Нихаль, умершая, воссоединившаяся со своей матерью, и другая Нихаль, в жизни которой нет ничего, кроме страданий, словно она и не живет вовсе, Нихаль, неподвижно сидящая у могилы, положив подбородок на руки, с растрепавшимися волосами, глазами, устремленными вдаль к далеким горизонтам, невидимым смертному человеку, словно живая печальная статуя.

Иногда ей хотелось, чтобы этот траур с ней кто-нибудь разделил, и тогда она обращалась к утешающим звукам музыки. В часы душевной боли ее пальцы находили ноты, заставляющие пианино стонать. Ее больная душа сливалась с душой этого инструмента в звуках ноктюрнов Шопена, сонатах Шумана или печальных песнях Мендельсона. Они бились в страстных муках уничтожающего объятия, потом ломая, убивая друг друга, последним мучительным аккордом оставляя после себя стенание траурного плача, словно бы падали обессиленные, сломленные, волоча свои израненные тела.

Эти стонущие звуки, музыкальные касыды, сочиненные языком, сотканным из слез по неописуемым страданиям несчастной человеческой жизни, проходя по больным нервам Нихаль, словно заражаясь ее отравленным духом, приобретали другой смысл, выражая тонкую печаль, похожую на капли милосердных слез, капающих на могилу с грустно улыбающихся ночных небес. Нихаль забывалась, с сжатыми губами, сухими глазами, она целиком погружалась в черные нотные знаки, которые она смутно различала, без единой живой мысли во взгляде, словно высушенном жалобами, слетающими с языка нот, она отдавалась течению волн сновидений о смерти, пропуская смерть через себя.

Особенно часто Нихаль играла одну прелюдию Шопена, и когда она, прикрыв глаза, играла наизусть ее сложную часть, она видела белую ночь в своей душе, окутанные в саван горизонты последней ночи жизни. В этой мелодии, неизвестно почему, была такая сила вдохновения, что когда бы она ее ни играла, перед ее взором рождалась белая ночь, окутывающая саваном всю Вселенную, ночь, состоящая из темноты и света, туч и солнц, но это была мертвая ночь мертвого мира.

Белая, белая, белая! У этой ночи были большие высокие деревья, они поднимали белые верхушки и встряхивали белыми ветвями. Среди гордых гор из сгрудившихся белых облаков вздымалось море стремящимися ввысь волнами, разбрызгивающими белую пену их белых волос. Прямо над ними белая луна за застывшим в падении снежным водопадом. Среди всей этой белизны носились белые тени, облака, окутывающие этот белый мир черным дыханием смерти, и полная тишина, царящая вокруг, ни тонкого пения в облаках, ни легкого шелеста в волнах, ничего, ничего нет, только над этой мертвой ночью голос издалека, неизвестно откуда, неизвестно чей, может, голос существа потустороннего мира, причитающий над жизнью всего сущего, и, наконец, последний напев, льющийся, словно целительный нектар на скрытых под саваном людей в день Страшного суда.

И как единственного свидетеля этой последней ночи она видела себя на пугающем берегу этого замерзшего от снега пейзажа, в длинных белых одеждах, сливающихся с белыми волнами белого моря. Одна, совсем одна в этом мертвом мире. Разве сейчас это не так? Одна, совсем одна. Она вздрагивала от того, что сон был так похож на явь, и хотела стряхнуть с себя утешение, которое давала музыка, одновременно исцеляя и убивая.

Ее нервам, оцепеневшим, агонизирующим, чтобы вновь обрести жизнь, нужно было встряхнуться, вымотаться до предела. Вдруг только что стонущий инструмент начинал неистовствовать, безумствовать. Последние печальные ноты не успевали испустить свой последний вздох, как следующая часть взрывалась ураганами, в стремительных пассажах душила остатки этих печальных мотивов в жутком грохоте.

Нихаль хотелось одуреть от этого шума, потерять способность думать, чтобы вообще больше не думать; потом, выходя из этого сражения усталая, бледная, задыхаясь, она поворачивала голову и наталкивалась на встревоженный взгляд гувернантки, наблюдающей за ней. Каждый раз во время этих приступов музыкальной лихорадки та осторожной тенью проникала в комнату и садилась неподалеку.

Она смотрела на Нихаль полным сострадания взглядом, словно желала сказать: «Несчастное дитя, ты убиваешь себя». Да, эти приступы лишали сил слабое дитя, как выматывают внезапные скачки температуры, всегда сопутствующие безжалостному недугу. В утешительности этой музыки было предательство пьянящего напитка, отравляющего жизнь.

Тогда она звала Нихаль, начинала ей читать что-нибудь радостное, утешительное, но Нихаль от этого становилось только хуже. Она просила у гувернантки такие книги, которые позволили бы ей думать о смерти. Она возражала гувернантке:

– Умереть, умереть, сейчас я хочу только этого.

Глава 14

Однажды Шайесте прибежала к Нихаль с невероятной новостью. Она услышала, что Фирдевс-ханым надолго переедет на ялы. Доктора говорят, что у них на ялы сырость, поэтому у нее колени болят, думали-думали и решили, что она поживет у нас на ялы.

Пока Шайесте с бесконечными подробностями пересказывала эту новость, Нихаль слушала молча, не двигаясь, с остановившимся растерянным взглядом, как человек, который услышал что-то из ряда вон выходящее. Когда Шайесте закончила, она ничего не ответила.

Неужели это возможно? Это решение она воспринимала как действие, задуманное специально против нее. Значит, отныне Нихаль обречена жить в одном доме бок о бок с Фирдевс-ханым. Но она ненавидела эту женщину, особенно после той свадьбы она смотрела на нее как на существо из другого теста, не похожее ни на одну из других, известных ей женщин. Это невозможно, она не допустит этого! Она приняла решение, теперь она выступит и против отца, она будет бороться изо всех сил.

Нихаль не откладывала на потом то, что задумывала; если появлялась причина для ссоры, она тут же ее использовала. Оставив Шайесте, она встала, спустилась вниз, но была вынуждена остановиться в холле.

Была суббота[79]. Бюлент только приехал, и она встретила в холле его и Бехлюля. Они с Бюлентом поцеловались. Нихаль была бледна, губы ее дрожали. Она собиралась сейчас же пойти к Бихтер и устроить такой скандал, что камня на камне не оставит. Бехлюль спросил:

– Что с тобой, Нихаль? Что-то случилось?

Нихаль остановилась. Она вдруг передумала. Она полагала, что, сообщив им эту новость, найдет в них сторонников. Она сказала Бехлюлю:

– Вам, конечно, уже известно, что к нам приезжает гостья…

Бехлюль ответил:

– Полагаю, ты имеешь в виду Фирдевс-ханым. Но ты не права, Нихаль, она не гость, она мать женщины, которую тебе полагается называть матерью.

Нихаль вдруг вышла из себя и в гневе выкрикнула:

– Да, но эта женщина сюда не приедет!

Бехлюль подошел к Нихаль и мягко, как старший брат, произнес:

– Нихаль, уверен, сейчас ты направляешься к Бихтер и собираешься высказать ей то, что только что сказала мне, не так ли? Давай поговорим, Нихаль? Но не ссорясь и не злясь, а спокойно, с улыбкой… Ты же знаешь, несмотря на все наши ссоры, мы друзья, почти как брат и сестра. Хоть мы и цепляемся иногда друг к другу, мы же любим друг друга… Ну вот, видишь, ты уже успокоилась, ты сдаешься, уже не сердишься, теперь ты можешь меня выслушать.

Бехлюль взял Нихаль за руку и повел в свою комнату, Бюлент пошел за ними. Бехлюль усадил Нихаль в кресло, а сам взял маленькую скамеечку и сел напротив нее, Бюлент устроился на полу между ними.

Нихаль смягчилась, она словно доверила свою волю другому, ее губы приоткрылись в легкой улыбке. Эта Нихаль так отличалась от той, которая была минуту назад, что, если бы сейчас оказалась рядом с Бихтер, она ни за что бы не сказала того, что собиралась ей сказать.

Бехлюль продолжал все также ласково, по-братски:

– Ведь так, Нихаль? Ты собиралась сказать Бихтер: «Эта женщина сюда не приедет». – Нихаль отрицательно покачала головой. Бехлюль продолжал: – Нет, сейчас тебе стыдно, и потому ты отрицаешь, но ты собиралась сказать это или нечто подобное… Смотри, хватило пяти минут, и тебе уже стыдно за то, что ты хотела сказать. Вот если бы, прежде чем делать все то, что творила этой зимой, ты пережидала бы пять минут, ничего этого и не было бы.

Нихаль все так же улыбалась и молчала. Тогда Бехлюль объяснил ей. Никто не рад присутствию Фирдевс-ханым в доме, и меньше всех Бихтер…

Нихаль распахнула глаза: как, она может быть не рада, что приедет ее мать? Бехлюль кивнул:

– Уверяю тебя, не рада. Это очень долго объяснять, но как бы она ни была недовольна этим, она не может показать другим свое недовольство, и, конечно же, ты, Нихаль, не увидишь ни одного намека на это. Это не будет похоже ни на одну из ваших предыдущих ссор. Кроме того, если позволишь, Нихаль, я скажу тебе то, что уже давно хотел сказать, но не получалось. – Нихаль, выпрямила спину: что же он хотел сказать и до сих пор не сказал. Бехлюль серьезно сказал: – Нихаль, ты неосознанно, но огорчаешь своего отца.

– Как? Это я, я огорчаю отца?

Этот вопрос вырвался у нее как вопль из самого сердца. Бехлюль спокойно продолжал:

– Да, ты, малютка Нихаль, ты… Неосознанно, не думая, иногда по-детски, иногда из-за дурного характера, но на самом деле из ревности… Все то, что ты делаешь по отношению к Бихтер, все эти несправедливые претензии, да, ведь ты признаешь, что это несправедливо, все твои слова ни что иное, как несправедливые придирки. Так вот, все эте ссоры, которые ты затеваешь, не в силах себя сдержать, это все причиняет ему боль.

Бехлюль продолжал свою обвинительную речь, но Нихаль уже толком не понимала и не слушала его. Она смотрела на Бюлента, который со всем этим соглашался, глаза застилал туман, в ушах стоял гул. Ей впервые говорили подобное, и это было так неожиданно, так невообразимо, что оглушило ее. Сердце словно разрывалось на части. Значит, из-за нее отец несчастлив. Да, должно быть, это так. Как же так, почему она сама об этом не подумала, почему ей до сих пор никто об этом не сказал? Вдруг она увидела себя преступницей, совершившей тяжкое преступление: сделала несчастным своего отца. Да, это было так, должно было быть так. Что же ей теперь делать? Что ей сделать, чтобы он обо всем забыл? Как заслужить прощение? Конечно, она не скажет ничего против приезда Фирдевс-ханым, больше не будет досаждать Бихтер, но то, что она уже сделала… забудется ли это?

Нихаль не слушала Бехлюля, она вспоминала все, что произошло между нею и Бихтер. Как же она была несправедлива, так несправедлива. Как она могла столько всего натворить?

Нихаль вышла из комнаты Бехлюля совсем другой.

– Так-то лучше, Нихаль! – напутствовал Бехлюль. – Каждый раз, когда ты почувствуешь, что начинаешь злиться, приходи сюда. Если захочешь немного поругаться, я всегда к твоим услугам, со мной можно, но не с другими…

Сегодня у Нихаль был самый спокойный день. Она часами слушала, как мадемуазель де Куртон читала ей книгу. Сегодня Нихаль собиралась начать жизнь с чистого листа. Отныне она не будет спорить, постарается найти в себе душевные силы, чтобы подавить чувство протеста, которое заставляет ее совершать все эти безумства, закроется в себе и будет молча переживать свое поражение, будет молчать, чтобы не огорчать своего отца, всегда молчать.

Во время чтения мадемуазель де Куртон Нихаль думала только об этом. Сегодня и старая гувернантка, читая книгу, иногда забывалась. Опустив книгу, она задумчиво смотрела на Нихаль, а на глаза у нее словно бы наворачивались слезы. Они подолгу смотрели друг на друга и так ничего и не сказав, с трудом отводили взгляды. Дважды Нихаль спросила:

– О чем вы думаете, мадемуазель?

Старая гувернантка слегка шевелила губами, словно стараясь найти в себе силы что-то сказать, но потом отвечала:

– Ни о чем…

Нихаль тогда не придала особого значения молчанию мадемуазель де Куртон. Несомненно, старой деве действительно нечего было ей сказать, но на следующее утро обнаружилось, что это вовсе не так, что за этим молчанием скрывалась страшная правда.

Утром Нихаль разбудил голос мадемуазель де Куртон, заглянувшей в дверь:

– Бонжур, Нихаль, ты еще спишь, дитя мое? Мне пора ехать, не то опоздаю на паром.

Старая дева еще день назад сказала Нихаль, что в это воскресенье с утра пораньше поедет в Бейоглу на утреннюю молитву[80]. Нихаль, высунув голову из-под одеяла, отозвалась:

– Бонжур, мадемуазель! Прошу вас, возвращайтесь поскорее, сегодня, кажется, прекрасная погода, пойдем с вами на прогулку.

Сегодня был один из последних зимних дней, холодный, но прекрасный… Нихаль видела со своей кровати, как тусклый, словно запотевший под ледяным дыханием лучик солнца, скользнув через окно, лизнул край занавески. Снежный комок величиной с кулак, нависавший снаружи над рамой, напоминал белую пористую губку, редкие капли падали с него на замерзшее стекло, следуя извилистой дорожкой, неуверенно стекали вниз и наконец растворялись и исчезали.

Нихаль долго-долго наблюдала за лучиком света, скользящим по занавеске, за тающим по капле снежным комком, за тонюсеньким ручейком. Лежа в кровати, думая о приятном тепле этого солнечного дня, она мерзла. Ее сознание тоже было будто затянуто пеленой ледяного дыхания, приглушающего солнечный свет. По всему телу пробегала мелкая дрожь. Она подтянула ноги и свернулась калачиком, натянула одеяло до подбородка и все смотрела на это солнце, на комок снега, на ручеек. Сегодня она ни за что не станет вылезать из кровати, она не сможет умываться и одеваться в этой холодной комнате. Она словно уже ощущала холод воды, по ее плечам катился ледяной поток, дрожа, она все больше сжималась в комок. Сегодня она будет бездельничать, часами не вылезает из кровати. Она нашла еще одну причину не вставать: мадемуазель де Куртон не было дома…

Ее глаза смыкались, все так же глядя на окно, она медленно опустила ресницы, веки с тонкими голубыми прожилками дрогнули, она снова уснула. Неизвестно, сколько она спала, потом вдруг открыла глаза, казалось ее комната сотрясается. Сначала она не поняла, что происходит. Но через минуту, когда огромный ком снега снова пролетел снизу вверх и распластался по стеклу, она догадалась. Несомненно, Бюлент обстреливал комнату сестры снежками.

Она спрыгнула с кровати и подбежала к окну, в этот момент еще один снежок угодил в раму окна и рассыпался. Нихаль посмотрела в сад. Все были там. Аднан-бей, Бехлюль и Бюлент, Бихтер, высоко поднявшая широкий воротник мехового манто, Бешир наклонился, чтобы собрать еще не растаявший снег…

Задрав головы наверх, они смотрели на нее. Бюлент лепил новый снежок. Нихаль, махнув рукой, крикнула:

– Я иду.

Через пять минут она была в саду. В воздухе разливалось приятное тепло. Словно солнце сегодня раньше времени разбудило весну. Вдохнув этот воздух, Нихаль тут же почувствовала, что согрелась до глубины души. Снег на дорожках сада был рыхлым, обмякшим. Ветки, словно покрытые белым матовым стеклом, одну за другой роняли капли. Одна из них упала Нихаль за шиворот. Она вскрикнула и, поежившись, втянула шею. Все со снежками в руках ждали, когда она подойдет поближе, в этот момент Бюлент скомандовал:

– Огонь!

Снежки полетели в Нихаль, она подняла руку, пряча лицо. Один снежок пролетел прямо над ухом и рассыпался в волосах. Нихаль, отряхивая рукой волосы, говорила:

– Ну теперь моя очередь!

Она отпрыгнула с дорожки туда, где под деревом лежала куча снега, но Бюлент тоже не терял времени, между ними разыгралась настоящая дуэль. Игра началась по правилам, но по мере того, как между соперниками сокращалось расстояние и уже некогда было лепить снежки, они стали бросать друг в друга горстями снега и дуэль перешла в рукопашную. Все вокруг смеялись, Аднан-бей кричал:

– Ну хватит, хватит!

Нихаль и Бюлент, уставшие от борьбы, извалявшиеся в снегу, задыхались. Нихаль прерывистым голосом спрашивала:

– Папа, правда Бюлент проиграл, ведь так?

Бюлент не признавал, что побежден:

– Это я-то проиграл? Давай переиграем!

Все были против. Аднан-бей помог Нихаль встать и повел ее к дому, сражение закончилось. Бюлент бежал вприпрыжку перед ними, подтягивал к земле ветки над дорогой и отпускал их так, чтобы снегопад обрушивался на отца и Нихаль.

Аднан-бей осторожно, словно опасался произнести то, что должен был сказать, спросил Нихаль:

– Нихаль, мадемуазель де Куртон тебе что-нибудь сказала?

– Нет! – Нихаль замерла, она вдруг вспомнила, как вчера ей показалось, что старая гувернантка хотела ей что-то сказать, очевидно между вопросом отца и этим обстоятельством была связь.

Они остановились. Впереди их поджидал Бюлент, он уже притянул ветку и ждал подходящего момента, чтобы отпустить ее.

– Она собиралась попросить у тебя разрешение уехать.

– Но я же отпустила ее сегодня утром…

– Нет, речь не об этом, Нихаль, не о сегодняшнем дне. – Аднан-бей замялся. – Мадемуазель де Куртон говорит, что очень устала. Ей хочется поехать домой, поближе к родным… Понимаешь, Нихаль?

Нихаль отлично все понимала. Не отвечая, с глубокой печалью на сердце она опустила глаза. Бюлент, стоявший поодаль, спросил:

– Как это, папа? Кто? Кто? Мадемуазель де Куртон? Этот старый попугай! Наконец-то она собралась восвояси?

Нихаль, вытирая слезинки, одернула Бюлента:

– Бюлент, я запрещаю тебе так отзываться о женщине, которая всегда нам была вместо матери.

Бюлент расхохотался:

– Да, но ей ты не сможешь запретить быть старым попугаем! – Он отпустил ветку и, отряхиваясь от снега, повернулся и помахал вслед воображаемому старому попугаю, наконец отправляющемуся в родные края: – Счастливого пути, мадемуазель! Передавайте привет от меня своим родственникам!

Бюлент помчался вперед, не желая слышать ответ Нихаль, но у Нихаль и сил отвечать не было.

Она ничего не могла сказать своему отцу, за спиной она слышала шаги Бехлюля и Бихтер. Не поворачивая головы, не поднимая глаз, она пошла вперед, Аднан-бей следовал за ней.

Нихаль говорила про себя:

«Бедная мадемуазель!» – Повторяя эти слова словно рефрен, она размышляла. Она думала, что усталость гувернантки – просто предлог, а желание ее уехать к себе домой – всего лишь выдумка. Бихтер всегда ее недолюбливала и не могла этого скрыть. Считала, что это она подталкивает Нихаль к ее отвратительным выходкам. Сколько раз Бихтер намекала на это старой деве. Ее присутствие в доме раздражало Бихтер. Несомненно, это ее рук дело. Когда-нибудь она должна была сказать своему мужу: «Избавьте меня наконец от этой женщины». Они забыли о самоотверженности этой несчастной, которую она проявляла на протяжении стольких лет; Бихтер, должно быть, заставила мужа поверить, что покой в доме настанет только тогда, когда старая дева покинет Нихаль. Ей деликатно намекнули и, видимо, дали возможность самой попросить разрешения уехать – пусть утешается тем, что ее не прогоняют, как нерадивую прислугу.

А этот человек, господи! Как же он не видит, не чувствует, что, если у его дочери вот так, по одному, отберут всех, кого она любит, она не сможет жить, у нее не будет сил жить в полном одиночестве!

Нихаль снова стало холодно. Она уже не чувствовала тепла солнца, только что согревающего ее, она только чувствовала ту каплю, которая упала ей за шиворот, когда она спустилась в сад. Эта замерзшая капля все росла, росла и словно бы становилась ледяным озером, сковывавшим холодом все ее тело.

И они еще будут говорить: «Из-за тебя отец несчастлив!» Но это они делают ее несчастной. Она не знала, кто, как, зачем, но вот результат – она несчастна! А сегодня несчастнее, чем когда-либо прежде. Значит, теперь от нее, от ее слабого сердца ждут ужасной жертвы. Значит, если она заплачет, если будет протестовать, они скажут ей: «Ты делаешь отца несчастным!» Ох, а кто из них на самом деле несчастен?!

Она медленно шла рядом с отцом, ковыряя мыском ботинка снег, оставшийся на дороге в виде маленьких островков, не поднимая глаз, молча. Она хотела было проявить стойкость и, собрав последние силы, как можно мягче, нетребовательно, выпросить разрешение для мадемуазель де Куртон: «Оставьте хотя бы ее, – собиралась она сказать. – Подумайте, если она уедет, какая бездонная пустота образуется в моей жизни. Посмотрите, вокруг меня нет никого, кто бы любил меня, все покидают меня по очереди. Сначала Шакире-ханым и Джемиле, они стали чужими. Потом Бюлент, его сердце больше мне не принадлежит, он все время теперь на стороне тех, кто меня не любит. А теперь, теперь мадемуазель де Куртон… Но, папа, кто будет ухаживать за мной, когда я заболею, кто будет мне другом в моем одиночестве? Смотрите, только от одной этой мысли мне уже холодно. Ох, теперь в этом доме мне всегда будет холодно. Они уезжают, и с каждым из них словно уходит частичка нашего дома. Вы этого не понимаете, но я это чувствую. Весь этот дом с изменившимися комнатами, с изменившимися холлами становится другим, словно жизнь уходит из него по каплям, на его месте проявляется лицо другого дома».

Думая так, она представляла лицо Фирдевс-ханым, чрезмерно накрашенное, с его фальшивой молодостью, скрывающей разруху под слоем румян. Словно именно это лицо и было новым лицом чужого дома, заслонившим, выдавившим из старого дома его прежний дух.

Но ничего этого она отцу не сказала. Она приняла свое поражение и не видела смысла защищаться, отстаивать свои права, да и сил не было возражать. Зачем что-то говорить? Какой в этом смысл? Что бы она ни сказала, что бы ни сделала, все равно ее никто не услышит. Все будут повиноваться той женщине. Теперь ей это стало совершенно ясно. Отец всего лишь игрушка в ее руках, и эту игрушку используют как оружие против нее. А ведь ее отец неплохой человек, она в этом уверена. Он любит свою дочь и убивает любя.

Почему так? Этого она не знала, да ей было все равно. Раз от нее ждут жертвы, она пожертвует всем и собой тоже. Теперь они гуляли в другой части сада, шли другой дорогой, ведущей к вилле. Нихаль видела издалека Бехлюля и Бихтер у дверей виллы. Прежде чем приблизиться к ним, она подняла глаза на отца, в ее взгляде была полная покорность судьбе, она сдалась:

– Папа, когда она уезжает? Разве она сегодня не вернется? Сегодня вечером мы собирались вместе на прогулку.

В этом вопросе были заключены все сетования ее маленькой страдающей души. Аднан-бей ответил:

– Сегодня вечером она вернется. Она уедет, когда ты ее отпустишь. – Нихаль снова опустила глаза. Аднан-бей секунду помолчал, потом добавил: – Хочешь, я найду для тебя другую гувернантку, Нихаль?

Нихаль вдруг вскинула голову:

– О, в этом нет необходимости, раз уж к нам приезжает Фирдевс-ханым.

Эта фраза вырвалась у нее непроизвольно, она отвернулась от отца и вдруг побежала, Бехлюль и Бихтер ждали ее у двери виллы. Нихаль, в упор глядя на Бихтер, сказала:

– Бехлюль-бей, вы знаете, мы прогоняем мадемуазель де Куртон.

Потом схватила Бехлюля за руку и силой потащила его за собой. Они вместе поднялись по высоким лестницам ялы, Нихаль все еще держала Бехлюля за руку. На самом верху Нихаль, задыхаясь, остановилась, отпустила руку Бехлюля и выдохнула: «Вот», словно одно это короткое слово поясняло все: это событие, ее жертву, всю глубину катастрофы.

Затем рукой, одним резким движением развернула табурет у пианино, села на него, повернувшись к Бехлюлю лицом, сложила руки в замок на коленях и продолжала, быстро-быстро нанизывая слова:

– Ну вот, теперь вы можете быть довольны мною. Я ни разу не возразила. Посмотрите, в моих глазах нет ни слезинки. А между тем вы знаете, на этот раз это важнее всего, обиднее всего… Я никогда не думала, что такое возможно, настолько это жестоко, даже если бы передо мной поставили задачу найти то, что меня убьет, я бы до такого не додумалась, настолько дико это выглядит. А они нашли, сегодня они просто поставили меня перед фактом. Сказали, что она уедет. Хорошо, пусть уезжает, понимаете, пусть уезжает, вот и все! Еще, что еще они захотят от меня?

Она смотрела сухими глазами на Бехлюля. Бехлюль, несмотря на всю свою философию безразличия, растерялся под впечатлением от этой ужасающей муки. Ему было очень жалко эту девочку:

– Дорогая моя, малютка Нихаль! Знай, я тебе очень сочувствую.

С коротким сухим смешком Нихаль ответила: – В самом деле сочувствуете? Но почему? Разве это все не детские капризы? – Затем, оставив иронию серьезно добавила: – Сказать вам правду? Сейчас я получаю от этого удовольствие. Вы не представляете. В этом горьком самопожертвовании было удовольствие.

Бехлюль, не в силах справиться с жалостью, сказал дрожащим голосом:

– Нихаль, поверь, мы с тобой будем добрыми друзьями, всегда…

Нихаль протянула руку:

– Постойте, раз так, я разрешаю вам сделать то, что раньше не позволяла. – Она показала на кончик брови. – Вы хотели поцеловать меня сюда? Раз уж вы будете для меня таким хорошим другом, старшим братом, садитесь здесь, ближе. Я буду играть вам на пианино, да, часами, буду играть то, что вам нравится, все что захотите. – Нервными руками она высыпала перед Бехлюлем нотные тетради, которыми были завалены верх пианино и пюпитр: – Пусть все знают. Они убивают Нихаль, но она все равно…

Она не договорила, с грохотом отбросив крышку пианино, заиграла, и по всему дому дерзким хохотом разнесся суматошный галоп из оперетты «День и Ночь»[81].

У Бехлюля, как у завсегдатая и верного поклонника Тепебаши, был список излюбленных произведений, включающий самые веселые, самые заразительные мелодии, все их он знал наизусть. Выбирая из наваленных перед ним нот, он по очереди ставил их перед Нихаль: «Гран Виа»[82], «Гренадер»[83], «Маскотте»[84], «Перикола», «Разбойники»…[85] Залихватские песенки, в безудержном веселье перегоняя друг друга, душили дом в жизнерадостном, бьющем ключом, кипучем канкане, и Бехлюль то подсвистывал, то подхватывал припевы, которые остались в его памяти, и, каждый раз наталкиваясь взглядом на бледный тонкий профиль Нихаль, сбивался с ритма. Слушая эти мелодии, напоминающие ему его былые безумные развлечения в Бейоглу, он думал.

Глава 15

Он думал, что всю зиму провел так далеко от всего этого. Бехлюль слушал Нихаль, и его воображение рисовало потоки льющегося света, водопады волшебных красок, ему виделась театральная сцена «Одеона», он проносился в сумасшедшей кадрили по танцевальному залу «Конкордии», оголенные плечи, руки, малюсенькие изящные туфельки из белого сатина мелькали у него перед глазами. Как же он соскучился по всему этому! Его жизнь должна вертеться в этом дивном волнующем мире. Как же так случилось, что все эти нескончаемые вечера длиннющей зимы он продремал в кресле на этой угрюмой дряхлой ялы, как старый больной кот, что прячется на печи от холода.

Конечно же, он любил Бихтер, никогда раньше он не испытывал более глубокого и длительного чувства. Несомненно, это его первая и последняя любовь. Но неужели это так и будет продолжаться: одни и те же свидания, одни и те же признания, сказанные в одни и те же часы, одни и те же поцелуи с одними и теми же клятвами верности, словно монотонная семейная жизнь; и так до самой смерти?

Все удовольствия этой любви ему уже приелись, и постепенно ему захотелось чего-то нового, иного. В первые недели они постоянно тряслись от страха, вздрагивали от каждого шороха. Пока они не принадлежали полностью друг другу, пока в их любви были опасности, которые нужно было устранять, препятствия, которые нужно было преодолевать, в них пылал огонь желания обладать свой мечтой. Но потом, когда от этой любви уже нечего было ждать, начались однообразные любовные часы, похожие своей банальностью на предсмертные муки. Ни ненасытного желания, которое, как им казалось, они испытывали, ни сердечного трепета, ни мучений, ни слез, ни переживаний, ни изматывающих ссор, когда после примирения страсть разгорается с новой силой, короче говоря, не осталось ничего, что бы постоянно подпитывало их любовь, они даже не ревновали друг друга…

Бехлюль – в противоположность тому, как он ее себе представлял, – находил в Бихтер мягкую, податливую женщину. Она приходила в его комнату как по расписанию, и это оставляло в душе Бехлюля неприятный осадок. У них даже не было времени соскучиться. Бехлюль, хотя это было и не очевидно, иногда ловил себя на мысли, что в руках Бихтер он стал чувствовать себя на месте женщины. Это к нему в комнату приходили, ему назначали свидания, им наслаждались, когда появлялось желание. Он не мог бы дать этому определение, но в этой любви проскальзывало что-то унизительное для него, и в глубине души, так глубоко, что он не признавался в этом даже самому себе, у него поселилось раздражение по отношению к Бихтер.

По его собственному выражению, в этой прекрасной женщине отсутствовала пылкость страсти. Бихтер подходила к любви с практической позиции, она соглашалась на все непомерные желания Бехлюля, словно сдавалась на милость победителя, и, возможно, то, что она считала самопожертвованием, оборачивалось против нее, позволяло судить о ней пренебрежительно, ее можно было обвинить в заурядности, в доступности. Бехлюлю ни в чем не отказывалось, ни одно его желание не считалось чрезмерным. Между тем как истинное удовольствие он получал тогда, когда ему оказывали сопротивление, заставляли умолять, добиваться желаемого, выстраивая перед ним тысячи непреодолимых преград.

Однажды ночью он решил напоить Бихтер, он был уверен, что она на это никогда не пойдет. Он надеялся, что Бихтер будет возмущаться, противиться, ни за что не согласится на это. И тогда Бехлюль доведет ее до высшей точки наслаждения, добьется того, что она опьянеет от любви. Однако вопреки здравому смыслу Бихтер согласилась с покладистостью обычной уличной женщины, и Бехлюлю сразу расхотелось поить ее, а сама затея показалась отвратительной. Это так и осталось между ними как шутка, которая ничем не закончилась. Но в душе Бехлюль злился на Бихтер, что даже тут она не дала ему проявить себя.

На самом деле Бехлюль досадовал на Бихтер, потому что не мог ее по-настоящему уважать. Чтобы мужчина по-настоящему любил женщину, он должен ее уважать. Даже испытывая сильную страсть, даже если женщина ради него поступилась своей честью, он не преминет поставить ей это в укор. И хотя Бехлюль старался не особенно копаться в своих чувствах, в конце концов он стал видеть в Бихтер женщину, которая легла в чужую постель, сбежав от брачного ложа супруга, и по ночам, свернувшись в кресле при свете огня печи, рассеянно размышляя над сентенциями Поля Бурже[86], безжалостно препарирующего женщин, он одновременно и ждал, и боялся прихода Бихтер.

Если бы Бихтер на него обиделась, если бы несколько недель, да, всего лишь пару недель они были бы в ссоре, если бы Бехлюль в течение многих дней искал удобного случая, чтобы увидеть ее наедине и вымолить у нее прощения, если бы потом, обливаясь слезами, они бросились друг другу в объятия, тогда – он полагал – он бы не думал то, что думал сейчас.

Последние дни этой любви, которой хватило на один сезон, Бехлюль провел в непрестанной внутренней борьбе: его чувства еще не определились настолько, чтобы он открыто признался себе, что эта любовь ему приелась, но он уже находил все новые и новые недостатки у любимой женщины; те чудесные воображаемые цветы, свежестью которых манила его эта любовь во время ее зарождения, увяли и обтрепались; все те причины, которые он выдумывал для того, чтобы полюбить, теперь становились оправданием для того, чтобы не любить.

В глазах Бехлюля Бихтер все еще была той прекрасной необыкновенной женщиной. Ее манера одеваться, говорить, осанка, то, как она раскрывала веер, прикалывала пече, двумя изящными жестами искусно поправляла прическу, полностью меняя свой образ, эта ямочка в уголке губ, которая появлялась, когда она расцветала в улыбке, то, как самое заурядное слово в ее устах обретало поэтическое очарование, все эти тысячи, казалось, ничего не значащих мелочей все еще производили на него то же впечатление, что и при первой встрече. Она по-прежнему имела власть над ним, и он точно знал, что всегда будет желать эту женщину. Но то, как легко родилась эта любовь, легко продолжалась, в этих безопасных, без происшествий, спокойных занятиях любовью, в тишине этого счастья оставалось столько долгих, пустых часов, что невольно было время задуматься.

Каждый раз, когда он ловил себя на этих мыслях, он вздрагивал, ему не хотелось об этом думать. Когда в любви сердце замолкает и вмешивается разум, любовь становится похожей на больного ребенка, в теле которого вместо крови бродят ядовитые лекарства. И Бехлюль, чтобы не отравлять этого желанного ребенка ядовитыми лекарствами, отгонял от себя неприятные мысли.

Сколько раз, раздумывая об этом, он винил Бихтер в том, что их любовные отношения так легко начались, так легко продолжались. Ее первое падение, то, что она так неожиданно легко сдалась ему тогда, однажды вечером в его комнате, стоило ему лишь поманить ее парой слов, он расценивал как преступление, которому нет оправдания. Бихтер не дала Бехлюлю ни малейшей возможности проявить свои способности обольщения. Он вдруг нашел себя с Бихтер, в ее объятиях, как артист, который только что вышел на сцену, а ему уже аплодируют, хотя он даже и не начинал еще показывать свое искусство.

Женщина, которая так легко упала в его объятия, с той же легкостью продолжала дарить ему любовь. Даже те недолгие мучения совести, которые последовали за первым падением, в глазах Бехлюля выглядели плохо отрепетированной комедией, которую еще не отыграли, а занавес уже упал. С тех пор Бихтер словно не чувствовала низость этой любви, ей было не стыдно за свое падение. Однако и низость, и стыд вместо нее испытывал Бехлюль. Сколько раз в ее объятиях ему хотелось стряхнуть ее руки и сказать ей: «Неужели вы не чувствуете, как низко то, что мы делаем». Он оправдывал себя, и причины, по которым он себя оправдывал, становились веским поводом переложить вину на Бихтер. Эта женщина пришла и взяла его, и все еще продолжала приходить и брать, а себя он видел лишь невинным орудием преступления, случайно оказавшимся под рукой.

Вот так, когда его мозг был занят выяснением, на ком же лежит ответственность за эту запретную любовь, он вдруг ловил себя на мысли, что он несправедлив, и находил оправдание, которое должно было защитить его любимую от подобных обвинений:

– Ох уж эти мужчины! Вечно они недовольны; когда им надоедает женщина, сначала они находят выход в том, чтобы обвинить ее во всех грехах этой любви, а потом еще и ищут повод унизить бедняжек, выявляя их изъяны и недостатки, чтобы навесить на них самих вину за то, что их не любят.

Между тем отказаться от Бихтер было бы непозволительной глупостью. Он считал эту женщину райским нектаром, настолько сладостным, что, даже утолив жажду, он не сможет оторваться от него. Он был уверен, что в ту минуту, как он ее потеряет, он снова ее захочет. Бехлюль в этой любви был как больной доктор, который сам себе измеряет пульс, отслеживая ход болезни. Но болезнь продолжала развиваться, как кипящая лава в жерле глубокого вулкана, готовая в любой момент предательски вырваться наружу.

Он ставил в укор Бихтер даже то, что у нее была такая мать, как Фирдевс-ханым. Эта женщина, слывшая когда-то первой красавицей в избранном стамбульском обществе, была нелепа в своих уродливых потугах сохранить ускользающую молодость, в глазах Бехлюля она выглядела такой нелепой, нелепой отталкивающей нелепостью; казалось, эта последняя представительница семейства Мелих-бея затмила его блеск, как при солнечном затмении на небеса слой за слоем наплывают облака, и тень от этих облаков набежала и на лицо Бихтер. Когда он смотрел на мать, он словно видел дочь в будущем. Его преследовала навязчивая картина: Бихтер лежит на шезлонге, вытянув ноги, чтобы облегчить боль в коленях, и пожимает руку юнцу с только что пробивающимися усиками. Заигрывания Фирдевс-ханым, отравленной навязчивой мыслью о своей неувядающей красоте, ее больная фантазия, эти ее смехотворные наряды были столь жалким напоминанием о бессмысленно растраченной молодости, что, наблюдая эту комедию, хотелось плакать.

Бехлюль чувствовал на себе преследующий взгляд этой женщины, женщины, которая стискивает зубы, чтобы не кричать от боли в коленях, видел ее белокурые волосы, взбитые подушкой, обнаженные дряблые руки в этом странном черно-красном платье, и находил такое разительное сходство между ее глазами и глазами Бихтер, что не мог удержаться и не представить себе дурно накрашенное лицо Бихтер, которой перевалило за пятьдесят.

Порой он думал, что есть и его вина. Он вел себя в этой любви как неумелый мальчишка, приобретающий первый опыт любовной страсти. Он тоже мог бы что-то сделать, чтобы вытянуть эту любовь из ее вялого течения, по крайней мере придать ей волнения и остроты переживаний, которых ему не хватало. А в результате он раскис и провел это длинное зимнее время в спокойной любовной спячке, зарывшись головой в мягкие подушки семейного ложа.

Нихаль играла без перерыва, доиграв одну пьесу, она захлопывала ноты и сбрасывала их на ковер, иногда она откладывала не понравившуюся ей вещь и принималась за другую. Каждый раз, когда перед ней не оказывалось нот, она, не поворачивая головы, обращалась к Бехлюлю:

– Следующую!

Да, всю зиму он провел в спячке. Он смотрел на профиль Нихаль и задумывался, его взор затуманивался, и тонкое лицо Нихаль словно взлетало, расплываясь в дрожащей дымке. Витая в своих мыслях, он рассеянно подсвистывал мелодиям, которые она играла. Вдруг он встрепенулся. Что это?

– Нихаль, что это? Что ты сейчас играешь?

– Откуда мне знать? Это вы сейчас поставили.

И Нихаль, продолжая играть правой рукой, левой показала на обложку нот. Бехлюль наклонился:

– Ах вот, оно что!

Эту веселую песенку год назад распевал весь Бейоглу, впервые ее исполнила на сцене «Конкордии» одна голландка. Бехлюль тогда специально заказал эти ноты. И сейчас, когда Нихаль играла эту мелодию, Бехлюль видел себя в «Конкордии» в охваченной бешеным восторгом толпе. На сцене была Кетте, та кокетливая голландка: накрутив себе на голове из белокурых волос нечто, напоминающее кошечку, и демонстрируя свои мелкие белоснежные зубки в игривой улыбке, она лихо распевала откровенные куплеты песенки весьма вольного содержания; задорно помигивая, она снисходительно бросала призывные взгляды в толпу оголтелых поклонников, страстно ждущих, как бы урвать кусочек от ее свежести и красоты, и эта толпа, захваченная призывными многообещающими взглядами юной девы, разевая рты, высушенные огнем распалившейся страсти, с возбужденным воем, распирающим грудь, подхватывала вместе с ней припев. Казалось, во время этого припева девушка на сцене, только что завлекавшая своей изящной кошачьей головкой, наконец-то сжимает эту оголтелую, ревущую, обезумевшую от страсти толпу в объятиях, так что кости хрустят.

Между тем все говорили о добропорядочности этой девушки. Ей не давали больше шестнадцати лет, о ее жизни выдумывали всевозможные небылицы. Поговаривали, что ее отец, моряк, пропал без вести в открытых водах у берегов Австралии. Мать – честная вдова, возила дочь выступать на небольших сценах крупных городов. Слава Кетте, которой удавалось сохранить чистоту лилии, плавающей на поверхности и не замаранной грязью сцен, не давала покоя этим людям из высшего общества, привыкшим всегда легко получать желаемое, и доводило их до безумия в желании обладать ею. Даже самые пресыщенные, уставшие от того, что им все легко дается, те, кто считал «Конкордию» непрестижным местом и считал появление там ниже своего достоинства, в ту зиму принесли сюда свой вдруг разыгравшийся аппетит. Однако обещания она раздавала только со сцены, и все эти люди с бессилием волны, разбивающейся о неприступную каменную стену, толпились у подножия этой презираемой сцены. Всего несколько раз она позволила пригласить себя на ужин, но только вместе со своей матерью, худые плечи которой под старым траурным платьем демонстрировали лишения бедной убогой жизни.

Эта шестнадцатилетняя девушка разыгрывала на сцене самые фривольные сюжеты самых легкомысленных пьес, но не принимала ничего, кроме простого ужина в сопровождении своей матери, и это приводило в безумство весь Бейоглу. Все были в нее влюблены, все стремились в «Конкордию», все как заколдованные пели один и тот же куплет.

Потом вдруг в конце зимы о Кетте забыли, с тех пор прошло лето. Слава подобна нежному цветку – достаточно пройти сезону, и он вянет. Этой зимой Кетте снова была в «Конкордии», снова не принимала в подарок ничего, кроме ужина в сопровождении своей матери, но никому это уже не было интересно. В глазах основной публики Бейоглу для этой девушки период оваций закончился, нашлись другие кандидатуры для поклонения. Трудно сказать, почему так происходит. О Кетте рассказывали разное. Особенно правдоподобной казалась одна история. Эту девушку, о которой говорили, что у нее нет ничего, кроме матери и дома, описанного за долги полицией в Гааге, взяла в оборот та старая сваха, и она отправилась на охоту за богатым мужем, клялись, что она провела все лето в доме брадобрея. Теперь утверждали, что Кетте принимает предложения на ужин и готова прийти без матери, но те, кто посвятил целый год своей жизни «Конкордии», настолько поверили в эти сплетни, что потеряли к девушке всякий интерес.

Бехлюль, который, как и все остальные, сходил с ума по Кетте, как и все, поверил в эту историю и совсем забыл о девушке. Сегодня, когда он раздумывал под аккомпанемент Нихаль, внезапно из глубины воспоминаний о прошлом годе перед его глазами всплыло лицо Кетте, и он почувствовал непреодолимое желание увидеть ее снова.

Интересно, выступает ли она еще в «Конкордии»?

Задавая себе этот вопрос, он невольно улыбался. Удивительно, как он мог жить так долго, не зная, что происходит в свете. Сегодня вечером он обязательно поедет. И этим же вечером пригласит Кетте на ужин. Он принял это решение за секунду, потом вспомнил о Бихтер. Разве не будет это предательством по отношению к ней? Он подумал про себя: «Бедняжка Бихтер». Кто знает, как бы она расстроилась, если бы знала, о чем думает Бехлюль. Потом он вдруг заверил себя: «Но, глупец, на самом деле ты делаешь это для Бихтер, для того чтобы сильнее любить ее…»

Нет-нет, наоборот, он обязан поехать, это пойдет на пользу его отношениям с Бихтер. Он попросил Нихаль:

– Сыграй это еще разок?

Он хотел услышать эту мелодию еще раз. Он с прежней теплотой подумал о Кетте. Да, он поедет. Но тут он кое-что вспомнил. На этот раз это было препятствие финансового порядка. Но и здесь он нашел выход. Он прервал игру Нихаль:

– Нихаль, сколько я тебе должен?

Бехлюль всегда был должен Нихаль, среди них были расчеты, по которым долг Бехлюля всегда оказывался больше. Нихаль, не отвечая, скривила губы.

– Знаешь, Нихаль, сегодня я целиком и полностью на твоей стороне, но ведь тебе известно, не в моем характере делать что-либо бесплатно. Где твой кошелек, Нихаль?

Нихаль настолько привыкла к бесцеремонности Бехлюля, что просто кивнула головой в сторону левого кармана своего жакета. Бехлюль высыпал содержимое кошелька на ладонь и забрал все. Нихаль тоже была не богата, но чем двоим оставаться полубогатыми, не лучше ли объединить капиталы и сделать полностью богатым хотя бы одного. К тому же на следующей неделе он ждал деньги от отца и на этот раз впервые собирался отдать Нихаль долг:

– Я возьму, Нихаль?

Нихаль, не особенно вникая и не слушая его, кивнула:

– Да.

– Я ухожу, Нихаль, тебе что-нибудь привезти из Стамбула?

Нихаль оставила пианино и повернулась к нему:

– Вы едете в Стамбул? Прямо сейчас?

Да, сейчас же, но это Нихаль виновата, это она свой игрой разбудила у него желание провести этот вечер в Бейоглу. Нихаль только рассмеялась в ответ и снова повернулась к пианино.

Бихтер увидела Бехлюля в холле, когда он надевал перчатки:

– Вы куда-то собираетесь?

Бехлюль был занят тем, что пытался застегнуть пуговичку на перчатке; пряча от Бихтер глаза, он ответил:

– Да, хочу съездить в Стамбул, на пару часов, проветриться.

Вдруг он пожалел, что наврал. И разозлился на себя, что пожалел. Эта любовь, которая вынуждала следить за каждым словом и поступком, уже начинала тяготить и вызывала раздражение, и он добавил:

– Возможно сегодня вечером я не вернусь.

Он поднял глаза, чтобы увидеть, какое впечатление произвели его последние слова. Бихтер побелела как полотно. После небольшого колебания молодая женщина промолвила:

– Но эту ночь вы обещали мне.

Это абсолютно вылетело у Бехлюля из головы. Его терпение было на исходе. Он с трудом сдержался, чтобы не нагрубить ей. Эта женщина становилась совершенно невыносима со своей любовью, которая ущемляла его свободу даже в мелочах. Ему пришлось приложить усилие, чтобы ответ не прозвучал слишком резко:

– Это еще точно не решено, вернусь – не вернусь, не знаю. Я предупреждаю на всякий случай. В такую прекрасную погоду солнце так и манит, кровь кипит, хочется вырваться из тесных стен дома, пройтись по улицам, вдохнуть полной грудью воздух свободы.

Бехлюль улыбнулся Бихтер, словно хотел провести капризного ребенка. Вдруг от его собственного голоса, от этой расчетливой лжи его бросило в холод, он осекся и замолчал. В той еле заметной ямочке в углу губ, в которой у Бихтер обычно дрожала улыбка, теперь замерла горькая усмешка разочарованной в своих надеждах женщины. Бихтер сердцем почувствовала, что этот человек, притворно улыбающийся ей, этот голос, пытающийся найти себе оправдание, – все ложь, она поняла это с чуткостью женщины, которую начали обманывать, но которая не может перестать любить. За что эта ложь? Зачем она? Она не знала, но была уверена, что он ее обманывает, она это ясно читала по глазам Бехлюля.

В самой глубине души ей было так мучительно больно, словно ее резали по кусочкам, она нашла излишним что-то добавлять или требовать объяснений. Она не ответила, но во взгляде ее ясно читалось: Ты лжешь! Бехлюль хорошо понял, что означает этот взгляд, и чтобы выбраться из одной лжи, придумал другую:

– Сказать тебе правду, Бихтер? Я убегаю из-за Нихаль, на самом деле из-за нее… Представь, скоро вернется ее гувернантка, и тут начнется светопреставление. Я знаю, Нихаль копит злость на потом. Кроме того, если уж говорить откровенно, я немного сочувствую Нихаль. Ты же знаешь, я так не люблю разбирательств. Лучше держаться подальше от этого скандала.

Бихтер слушала молча, она была мертвенно-бледна. Бехлюлю захотелось поскорее закончить эту речь, в которой он уже начал увязать:

– Ну а потом, кто знает, может ночью, когда никто не услышит…

Он не закончил, оба вздрогнули, услышав издалека голоса ссорящихся Несрин и Шайесте. Шептаться в холле было непростительной неосторожностью. Бехлюль добавил громким голосом:

– Не могли бы вы, йенге, попросить девушек, пусть они перед сном разожгут в моей комнате огонь, может я решу вернуться ночью…

Наверху играла Нихаль. Бихтер стояла растерянная, оглушенная, не в состоянии думать и анализировать, что же сейчас произошло, что это было, что в одночасье вырвало ее из спокойного ощущения счастья и отбросило к страшным мукам, она слышала только звуки пианино, которые катились на нее с грохотом рухнувшего ей на голову мира. В затуманенном мозгу звучал только один вопрос: «Значит, уже началось вранье?»

В эту минуту она не помнила ни одной детали этого короткого разговора; даже если бы она очень постаралась, она не смогла бы ничего вспомнить. Только ложь, ложь, которую она отчетливо читала в глазах Бехлюля.

Потом, пока под звуки бравурной музыки, проносящиеся ураганом у нее над головой, она медленно отряхивала с себя осколки этого разрушившегося мира, постепенно застилавшие ей мозг облака стали рассеиваться, и на горизонте стали проявляться отрывочные воспоминания. Стоя здесь, она заново переживала каждый мучительный момент этого короткого разговора, длившегося всего две минуты, в голове звучал лживый голос Бехлюля, в сердце болью отдавалось каждое его лживое слово. Значит, он сочувствует Нихаль – сказать это, значит осудить Бихтер.

Потом, когда мысли прояснились, стали всплывать более далекие воспоминания, мелкие замечания, которые он отпускал во время свиданий в последние недели, отдельные слова, некоторые мелочи, уже позабытые, которые на тот момент казались неважными, не настолько значительными, чтобы о них впоследствии вспоминать, но смысл которых теперь становился очевиден, набирал силу. За две минуты молодая женщина почувствовала, как на пороге воздвигнутого ею здания любви разверзла свою страшную черную пасть и дышит ей в лицо ледяным дыханием пропасть, невидимая до этого момента, возникновение которой думалось совершенно невозможным. У нее не было сил подниматься наверх и проходить мимо Нихаль, она бросилась в кабинет мужа.

А наверху малютка Нихаль, больная, потрясенная этим последним ударом, окончательно разрушившим ее счастливый мир, чтобы не упасть на землю и не биться в конвульсиях, как голубь с перерезанным горлом; чтобы не сломиться от отчаяния, от гнева за это отчаяние, от бессилия побежденного, играла и играла, до изнеможения, все пьесы подряд, которые грудились перед ней на пианино, разрывая инструмент, создавая бурю. И пока она играла, мозг сверлила боль, которая начиналась с затылка, казалось, она вцепилась в Нихаль своими цепкими когтистыми лапами и сейчас вытянет из нее все жилы.

Вдруг тонкие руки напряглись, сведенные судорогой пальцы замерли над клавишами, она вскрикнула, не в состоянии пошевелить головой, словно в нее вбили гвоздь. Она успела только почувствовать, как кто-то подбежал, подхватил ее на руки, тихонько обняв, пересадил на кресло, где только что сидел Бехлюль.

Обморок длился всего минуту. Это было словно гроза, которая прошла мимо. Нихаль очнулась от обморока, ее глаза улыбались. И тогда она увидела перед собой тонкое, побелевшее матовой бледностью лицо юного абиссинца, Бешир сидел у ее ног и сжимал в своих ладонях ее холодные как лед руки.

– Бешир, это ты?

Да, это был он. Из сада он последовал за нею верной тенью и остался дежурить там наверху лестницы за стеклянной дверью. Он видел, как Бехлюль поцеловал Нихаль в кончик брови. Потом когда тот ушел, потихоньку подошел ближе, он ощущал муки Нихаль так, словно это его несчастная душа страдала и мучилась, он был рядом с Нихаль, у ног которой готов был умереть с безнадежной преданностью.

Бешир смотрел на Нихаль, и глаза его светились счастьем. Нихаль, улыбаясь, словно хотела убедить его, что не случилось ничего страшного, успокоила его:

– Всего лишь небольшой обморок! От усталости… – Затем приказным тоном, не терпящим возражений, твердо добавила:

– Ты никому не скажешь, Бешир, ты понял? Я так приказываю.

Глаза Бешира, в которых еще секунду назад светилось счастье, заволокло облаком, облаком слез, и не в силах больше сдерживать страдания своей души, он уткнулся своим тонким, нежным, похожим на кукольное, личиком в колени Нихаль и разрыдался: он плакал, плакал…

Нихаль не мешала ему: она облокотилась головой на спинку кресла и расслабилась, по лицу скользила мягкая улыбка, а глаза светились покоем, словно эти чистые искренние слезы, орошающие ее колени, принесли ей утешение. Вот те самые слезы, что льются открыто, не таясь, они берут на себя ее муки, которые она так и не смогла ни с кем разделить. И это были слезы Бешира, его наивной чистой души, которая, кто знает как, сама стонала, страдала, мучилась, кровоточила, изнывая от боли.

Глава 16

Аднан-бей после того, как нанес сегодня этот страшный удар Нихаль, вдруг почувствовал, как заныло его отцовское сердце, сердце, которое вот уже сколько времени было закрыто, словно умерло для отцовской любви. С тех пор как он женился, от него не ускользали даже самые мелкие признаки мучительных кризисов, изматывающих дух Нихаль. Но, собственно говоря, с его точки зрения они были неизбежны, к тому, что Нихаль отреагирует подобными душевными состояниями, он был готов еще до женитьбы и потому не считал себя ответственным за эти нервные приступы, по привычке оценивая страдания Нихаль как безвредные, неопасные проявления ее болезни, которые со временем полностью пройдут. А то, что могло усилить или заново вызвать эти мучительные периоды, он даже рассматривал как некий способ лечения, несколько жестокий по отношению к Нихаль, но который в результате принесет выздоровление.

Поначалу он подумал, что будет лучше, если он устранится и будет держаться подальше от дочери – это позволит Бихтер быстрее сблизиться с Нихаль. Потом он решил удалить из дома тех, кто использовал ее чувства с дурными намерениями и мешал наладить в доме мирную атмосферу, и убрал Шакире-ханым с мужем и их дочь. Теперь же было решено в качестве необходимой меры удалить старую деву, которая была признана главным врагом Бихтер, которая плела интриги, нарушавшие покой семьи, и присутствие которой в доме становилось нежелательным.

Аднан-бей не смог бы четко сказать, как и по какой причине он изменил свое мнение о мадемуазель де Куртон, которую считал когда-то второй матерью своим детям. Несколько вроде бы совершенно невинных, ничего незначащих замечаний Бихтер, иногда ее взгляд, который она бросала на мужа с многозначительной улыбкой, объясняя выходки Нихаль негативным влиянием гувернантки, эти неясные намеки и недомолвки, потихоньку, как капля масла, случайно упавшая с кончика швейной иглы на шелковую ткань, сначала проникает в нее, а затем расплывается все шире, образуя пятно, все это постепенно проникло в его мозг и наконец полностью завладело им. Но утром, после того как он нанес этот удар, страх, что до сегодняшнего дня он обманывался, нет, его обманывали, безотчетный гнетущий страх заставил его сомневаться, что эти жестокие меры принесут Нихаль выздоровление, страх пронзил его сердце раскаленной иглой, и ее кончик нашел таившуюся в забытом уголке отцовскую любовь, обжег и вызвал боль.

Неужели он убивает свою дочь?

Когда Нихаль убежала от него в саду, неосознанное чувство вины вдруг нахлынуло на него, он вздрогнул. Неужели он убивает свою дочь? Сначала он хотел прогнать от себя эти мысли. Ведь рассматривая проблему здраво и осознанно, он мог обнаружить, что вся ответственность лежит на нем, что ему нет оправдания и ситуация безвыходна, и чтобы защитить себя от этих мыслей, он инстинктивно старался их избежать.

Он прошел в свою комнату, решив немного отвлечься работой. Вот уже много дней он был занят вырезанием портрета Бихтер из корня орехового дерева. Однако когда он взял его в руки, по необъяснимой причине, подталкиваемый каким-то неясным внутренним чувством, он поискал глазами другой портрет, давно отставленный, заброшенный среди испорченных досок, тот незавершенный профиль Нихаль.

Работать не получалось, он сидел с начатым портретом Бихтер в руках, вяло, безвольно, потом, руководствуясь не собственным выбором, а неясным повелением сердца, посмотрел в темный угол комнаты и среди всякой всячины нашел глазами побледневшую от времени фотографию своей первой жены, которую он не осмеливался ни совсем убрать, ни выставить на видное место; внезапно ему показалось, что под его взглядом, который вот уже столько времени пренебрегал ею, женщина на фотографии оживает, материализуется, дрожа, растет, направляется к нему из темного угла комнаты, и, глядя прямо ему в глаза мечущим гневные искры взглядом, с болью матери, у которой вырвали сердце, восклицает: «Ты убиваешь мою дочь?»

Два года семейной жизни, ответственность за которую целиком лежала на нем, проходили у него перед глазами, он видел Бихтер и Нихаль маленькими отрывочными картинами, то четкими, как при яркой вспышке, то еле различимыми, стершимися. Жена и дочь словно бы гнались друг за другом, пытаясь заслонить друг друга. Он сидел на скамейке с куском дерева в руках и мучительно размышлял. Хватило пяти-десяти минут, чтобы открылась эта рана.

На какое-то время он снова вернулся мыслями к своей дочери. Ему было очень жаль Нихаль, он был готов разрыдаться от сочувствия к ней. Потом он так испугался того, к чему приведет это поглотившее его чувство жалости, особенно необходимость признать свою ошибку, и непроизвольно, словно от предчувствия, что предупреждает об опасности и дает возможность увернуться от нее, он отшатнулся от этих запутанных мыслей. Но присыпав порошком одну рану, чтобы утешить эту ноющую боль за Нихаль, он не мог заставить не болеть другую свою рану, и эта вторая рана уже не успокаивалась, вот уже сколько времени он присыпал ее порошком, чтобы заглушить боль, но непредсказуемым способом она только еще больше расходилась, еще больше углублялась, снова жгла огнем и отравляла.

Этой раной была его супружеская жизнь. Сначала это было маленькая, незаметная царапина. Надежда быть счастливым с Бихтер так пьянила его, и поначалу он был так счастлив, что ему удавалось не обращать внимание на эту еле заметную ранку, которая болела, словно ее кололи маленькой иголочкой. Но постепенно игла проникала все глубже и глубже, эта царапина стала болезненной язвой, и теперь невозможно было ее не замечать и не прислушиваться к ней. Она отравляла всю его семейную жизнь. Делая вид, что он счастлив, он чувствовал, как фальшиво себя ведет, будто ярким нарядом маскирует страшную болезнь.

Поначалу свежее ощущение счастья затмевало эти муки, но теперь они давили, душили его счастье. Непроизвольно иногда он впадал в пессимизм и приходил к выводу, что он несчастлив. Этот брак был чудовищной ошибкой. Он понимал это каждый раз, когда держал Бихтер в объятиях; он обнимал ее, а она оставалась безучастной, ее равнодушное, безжизненное, словно умершее тело не разделяло ни его страсти, ни его волнения, она словно ничего не ощущала, только отворачивала глаза, словно искала на горизонте другую любовь, отдавая ему свое тело, она не отдавала душу, не делилась нежностью, женским теплом.

Когда он обладал Бихтер, ему казалось, что она в это время отдается другому человеку. Самые страстные, самые пылкие поцелуи, казалось, остывали и замерзали на ее холодных губах, самые волнующие моменты на пике пламенной страсти натыкались на снежный ветер. Мягкие, безвольные руки Бихтер обнимали его так, словно отталкивали, отказывали ему. Сухие, безразличные губы протягивались без души, без огня, словно она целовала его не наяву, а во сне. Бихтер отдавалась ему, не отдавая себя.

От этого порыва холодного ветра, который неизвестно откуда взялся, по стенам комнаты, казалось предназначенной для счастья, словно бы стекали ледяные струи, и он чувствовал, что мерзнет до самой глубины души. Он смотрел на свою жену с глубоким укором, и в этом взгляде настолько очевидно выражалась его задетая, оскорбленная мужская гордость, стонущая от мучений, что в этот момент Бихтер видела необходимость утешить его, нет, попросить прощения за то, что не может сделать его счастливым, и, положив голову ему на плечо, губами дотрагивалась до того места под бородой, куда когда-то любила целовать его Нихаль.

В этих поцелуях была такая хладнокровная ложь, что он чувствовал желание стряхнуть Бихтер с плеча, схватить ее запястья, встряхнуть, в приступе дикой ревности растерзать эту женщину, которая не могла принадлежать ему. Он страшно ревновал ее, но не к кому-то, он ревновал себя, свою старость к ее красоте и молодости, ревновал к тому, что не мог полностью обладать ею.

Порой он не мог скрыть своей досады, ему хотелось отомстить ей, унизив ее обидным словом. Сколько раз он доводил ее до слез, а потом когда она плакала, стыдил себя за эгоизм, хотел забыть сам и дать ей забыть все свои приступы ревности, вызванные постыдной слабостью. Когда Бихтер ласковыми уговорами и поцелуями выпроваживала его из своей комнаты под предлогом усталости и плохого самочувствия, он старался отвлечься от неприятных мыслей и найти оправдание этим предлогам, но каждый раз, когда в скважине со скрипом поворачивался ключ, в его сердце что-то рвалось.

Он говорил себе: «Она конечно же меня не любит!» – Сколько раз, когда он переживал очередной кризис, с его губ были готовы сорваться слова: «Ты не любишь меня!» Но от страха, что в заверениях в любви, которые услышит в ответ, он не получит в ответ еще более очевидное доказательство того, что его не любят, он вздрагивал и не осмеливался их произнести.

Иногда он часами не мог уснуть в своей комнате, мучаясь подозрениями. Допуская, что Бихтер до брака с ним могла любить другого, он ревновал ее к выдуманным им самим воспоминаниям о выдуманной им самим любви. Возможно, эта любовь все еще живет в ее сердце, возможно память о ней мешает этой женщине полностью отдаться ему. Сколько раз он, искусно выстраивая разговор, пытался выведать что-либо о прошлом молодой женщины, чтобы найти доказательства мучившим его подозрениям.

Однажды в его сердце закралось сомнение, которое до этого не приходило в голову: Бехлюль. Для этого подозрения не было никаких оснований, но, увидев их однажды сидящими рядом и рассматривающими картинки в какой-то книге, он признался себе, что этот молодой человек может представлять опасность. Но Бехлюль выглядел равнодушным к Бихтер, а Бихтер всегда так прохладно отзывалась о Бехлюле, что опасаться, что между ними что-то возникнет, казалось для Аднан-бея низостью, примитивной ревностью, в которой стыдно признаться. Он дал себе слово больше никогда об этом не думать. Но иногда он замечал за собой, что не может удержаться и не наблюдать за Бихтер и Бехлюлем, тогда обвинив себя в том, что ведет себя недостойно, он старался думать о другом.

Однажды, снова размышляя о них, он сказал сам себе: «Это невозможно!» – и, чтобы загладить свою вину перед ними, пусть даже воображаемую, попросил:

– Бехлюль, позови госпожу, пусть она поиграет нам.

Однажды, когда между собой они уже решили, что мадемуазель де Куртон уедет, Бехлюль сделал то, что развеяло все подозрения Аднан-бея, которые, как ни старался он их отгонять, продолжали терзать его. Выбрав минутку, когда они с дядей оказались наедине, он обратился к нему и со всей серьезностью сказал:

– Вы же видите, дядя, в доме уже почти никого не осталось. Я полагаю, что после мадемуазель де Куртон у Бихтер-ханым появится желание и меня отослать. Прошу вас, не смейтесь, у меня есть основательные причины так полагать. Не судите по внешнему виду, я уверен, что я ей никогда не нравился. Я хочу сказать, что как только у нее такое желание появится, мигните мне глазком. Сказать вам правду? Мне и самому уже надоело жить на ялы. Я бы предпочел фешенебельный номер в Пера Палас[87], потом…

Бехлюль услышал голос Бихтер и замолчал. По сути, все подозрения Аднан-бея относительно Бехлюля и Бихтер основывались только на их вероятной симпатии и потенциальной возможности сблизиться, и хотя в своем воображении он мог домыслить даже прошлое жены настолько, что ревновал к нему, он не допускал мысли, что между Бехлюлем и Бихтер могут завязаться отношения. Вот только в глубине души он ощущал неприязнь к Бехлюлю. И причины ее были в том, что он сам уже не был столь же веселым, столь же молодым, и столь же красивым, как Бехлюль, и всякий раз, когда он видел Бехлюля рядом с Бихтер, ему всегда хотелось, чтобы Бехлюль испарился. Присутствие этого молодого человека в его семейной жизни было как наглядное напоминание о том, что муж Бихтер уже стар.

Аднан-бей понял это про себя и свои чувства по отношению к Бехлюлю, когда тот однажды высказал желание войти в одну из дипломатических миссий. Раньше он всегда сдержанно относился к подобным идеям племянника, но на этот раз, неожиданно для себя, поддержал эту идею и сам заметил в себе это противоречие; ему нетрудно было понять, что им на самом деле руководило. Да, теперь, пожалуй, он должен признаться, молодого человека было слишком много в его частной жизни.

Он еще не рассказывал Бихтер о том, что сказал Бехлюль в связи с отъездом мадемуазель де Куртон. Сегодня, когда он сидел и размышлял в своей комнате после прогулки в саду, он вспомнил и об этом. Когда Бихтер вошла в комнату, он спросил:

– Бехлюль уехал?

Бихтер, не глядя на него, ответила:

– Да, вероятно он не вернется и ночью.

Аднан-бей рассмеялся:

– Он так послушно провел всю зиму, что одну ночь мы можем ему позволить.

Бихтер села на оттоманку и взяла в руки вышивание. Она не поднимала глаз. Аднан-бей улыбаясь продолжал:

– Знаешь, что мне сказал Бехлюль недавно? Он боится, что после мадемуазель де Куртон настанет его очередь.

Бихтер подняла глаза и вопросительно посмотрела на мужа: она ждала разъяснений.

– Бихтер, не делай вид, что не понимаешь. Он считает, что все уехали из-за тебя. Бехлюль полагает, что теперь будет в доме лишним.

Аднан-бей поднялся и пересел поближе к Бихтер, наклоняясь к ней и заглядывая ей в лицо, все также улыбаясь, он спросил:

– Кажется, Бехлюль хочет снять квартиру в Бейоглу, уже теперь подыскивает предлог, чтобы уехать. Но если он так решит, я возражать не стану.

Бихтер не отвечала, чувствуя, что ее бросает в краску, она боялась, что не сможет выглядеть равнодушной. К тому же она насторожилась. Эти слова, сказанные с улыбкой, могли быть и искусно подстроенной ловушкой, за которой последует скандал, сдавленным голосом она сказала: «Несомненно». Потом пожалев об этом слове, добавила:

– Я хочу сказать, это не имеет абсолютно никакого значения. Если Бехлюль-бей хочет уехать, пусть меня в это не вмешивает, мне надоело уже нести ответственность за всех, кто уезжает.

Бихтер говорила сердито. Аднан-бей рассмеялся и обнял Бихтер:

– Нет, ну признайся, Бихтер, я полагаю, ты будешь рада, если Бехлюль уедет.

Она кивнула:

– Возможно.

В висках стучало. Сейчас ее мозг сверлила только одна мысль. Значит, Бехлюль хочет уехать, не только сегодня, каждую ночь, кто знает, где и с кем он будет ночевать. А она, что будет с ней, с женщиной, которая отдалась ему всем своим сердцем? Вдруг она почувствовала такую ненависть к Бехлюлю, что ей захотелось выплеснуть ее наружу, да, чтобы отомстить ему, она была готова тут же признаться своему мужу во всем, во всех грязных изменах. Ее жизнь словно бы рушилась у нее на глазах. Потом подумала, а вдруг она ошибается:

– Это все может быть неправдой. Возможно, он вернется сегодня вечером, а может быть даже днем, в эту минуту, или через пару часов…

Ей было необходимо остаться одной, она испугалась, что если она еще хоть немного побудет рядом с мужем, она может не совладать с собой, она сорвется. Шайесте, заглянувшая в комнату, чтобы пригласить их к обеду, спасла ее.

Ближе к вечеру вернулась мадемуазель де Куртон, и они ушли вместе с Нихаль, позже вышел из дома и Аднан-бей. Бихтер осталась на ялы одна. Сегодня она ни на чем не могла сосредоточиться. Ее словно волокло волной, а она не могла сопротивляться. Когда все ушли, она вошла в комнату Бехлюля; там у открытого окна, вдыхая вместе с прохладным воздухом весенний аромат, на который был щедр этот прекрасный зимний день, долго сидела в кресле Бехлюля, наконец, она могла собраться с мыслями. Последние лучи солнца пьянящими поцелуями касались холмов Канлыджа[88], край белого облака, медленно плывущего со стороны Бейкоза[89], светился изнутри как матовое стекло бутылки, а под ним постепенно сгущалась тенью широкая полоса. Лодки, ялики, воспользовавшись этим прекрасным зимним днем, проплывали, скользя по спокойным водам залива. Городской паром[90] пускал черный дым, за которым временами исчезали целые ялы, огромная английская баржа с четырьмя-пятью матросами, снующими по палубе, беззвучно, словно бы в полном одиночестве, двигалась в сторону Черного моря.

Бихтер, редко обращавшая внимание на это, давно ставшее обыденным, зрелище, сейчас погрузилась в его созерцание. Она пришла только к одному выводу: нужно ждать Бехлюля. Если сегодня ночью он не приедет, значит, все кончено. И тогда она будет всего лишь несчастной, падшей женщиной.

Если он не приедет, как она проведет эту ночь? О, Боже! Значит ее счастье зависит от такой мелочи.

– Невероятно! – думала она про себя. Он выдумал все это, чтобы ей изменить. Чтобы не видеть этого, нужно быть совсем дурой.

Потом она сопоставляла то, что слышала от мужа, со словами Бехлюля и находила между тем и другим связь. Тогда, чувствуя себя полностью сломленной, она безнадежно вздыхала:

– Нет, он не приедет, все кончено, все, все кончено.

Она говорила себе так и смотрела на волны, бьющиеся с легким шорохом о край набережной. Воды этого залива, которые с младенческих лет пели ей колыбельную, как старые, все понимающие душой, искренние друзья вторили ей:

– Да, все, все кончено…

Вся ее жизнь прошла на берегу моря под звуки мелодий волн, которые без устали, не надоедая, бесконечно ласкали эти берега, кто знает, свидетелями скольких подобных мыслей они стали, сколько слышали откровенных разговоров, но она никогда не поверяла им своих тайн. Сумеречная темнота, словно опустив юбки из полупрозрачного тюля, покрывала берег туманом, потихоньку стирая очертания пейзажей, казалось хотела дать ей возможность остаться наедине с собой. Пара окон на вершине горы, обычно по вечерам сверкавшие отблесками пламенеющего заката, как два красных глаза, давно уже сомкнули свой рубиновый взгляд. У подножия Канлыджа то вспыхивали, то гасли огоньки, словно глаза то открывались, то закрывались. С небес медленно-медленно опускались безмолвие и тишина, усыпляющие душу. Как будто они пели природе колыбельную песню без слов. И вдруг звук, разрывающий покой, навеянный этой тишиной, – гудок парома – заставил Бихтер вздрогнуть – вдруг он там на этом пароме. Одна часть ее души убеждала ее, что он непременно приедет, но другая твердила: «Ты обманываешь себя, он не приедет, все кончено, это конец, конец…», и волны, пряча смех в своих глазах, вторили: «Все кончено, конец…». Ее взгляд был прикован к набережной, кусочек которой был виден из-за дома, она ждала, что вот-вот появится силуэт… Она высунулась из окна и увидела Нихаль и старую гувернантку, за которыми верно следовал Бешир, и тут же отпрянула назад – не хотела, чтобы ее заметили. Теперь ее мысли изменили направление, вычертив себе другой путь. Эта девочка напомнила ей о ее жизни, полной бесконечной пытки. Одним-двумя неопределенными штрихами она набросала картину своей семейной жизни. Она считала, все ее надежды и чаяния не сбылись, что ее жизнь отравлена пустыми, горькими, бессмысленными разочарованиями, постоянными войнами. Чего она ждала от этого брака и чего ждет еще сейчас? Она все еще не верила полностью, что владеет всем, о чем она мечтала, и что когда-то в девичьих мечтах казалось ей столь привлекательным. Богатство, роскошь, драгоценности… Все эти вещи, о которых она когда-то наивно мечтала, сейчас у нее есть, но они ей не нужны и заброшены, как осиротевшие дети. Этот брак дал ей все, о чем она мечтала в девичестве, но не удовлетворил ее женское начало. Она поняла, что она заблуждалась, и сделала вывод, что она глубоко несчастна. Потом на горизонте ее жизни забрезжил лучик счастья, и она отдалась ему всей своей сущностью. Она и не предполагала, что есть сила, способная загасить этот слабый свет. Сегодня впервые бродяга ветер, неизвестно откуда взявшийся, предательски подувший из-за угла, захотел нагнать облака на этот свет, загасить этот лучик. Если он погаснет, что останется? Бесконечный мрак…

Вдруг она подумала, что все это смешно. Сейчас он приедет, они объяснятся, и все закончится. В конце концов, что такого страшного сегодня произошло? Она ведет себя как ребенок. Еще даже последний паром не пришел. Потом она подумала, что, может быть, он вернется ночью. Но как он доберется? До Бебека он может доехать на экипаже. А дальше? В своем воображении она рисовала Бехлюля в ночной темноте, на лодке, призревшего все опасности, чтобы добраться к ней. Как она была бы ему благодарна!

Она оглядела комнату, она так и не сказала девушкам, чтобы они разожгли печь. Она почувствовала, что у нее не хватит сил попросить их. В комнате было темно. Находиться здесь в такой час ей показалось таким неуместным, что захотелось встать и уйти. Возможно, Аднан-бей уже вернулся и спрашивал ее. Но эта комната, своим мраком и безмолвием, хранящимися в ее спящей темноте воспоминаниями честно заслужившая право называться хранительницей сокровенных тайн, не хотела ее отпускать. Словно если бы она осталась здесь ждать Бехлюля, он наверняка бы вернулся. Кроме того, под этим открытым окном, заставлявшим ее дрожать от холода, ласковый всепонимающий голос волн звал ее выговориться, поделиться своими бедами, обещая ей в ответ утешение, ей слышалось издалека: «Говорите, почему вы не говорите? Если бы вы знали, какие страшные тайны, какие разбитые мечты, какие увядшие цветы, какие упущенные возможности, какие умершие надежды были выброшены нам из окон на этих берегах. Если бы вы знали, как мы подхватываем этих несчастных печальных мертвецов, завернув их в саван из нежной мягкой пены, и медленно уносим на волнах, укачивая траурными песнопениями, так ласкающими душу, под скорбным взглядом Млечного пути. Если бы вы знали сколько горьких слез утекает, смешавшись с нами. И у вас есть умершая мечта, которую вы можете вверить нам, и у вас есть несколько капель траурных слез, чтобы оплакать ее. Вы ли это, та, что всегда весела, всегда счастлива, не признающая, не знавшая слез? Значит, все кончено, все кончено…»

Тогда за этим утешительными речами ей слышался язвительный смех и этот беззвучный смех напоминал ей смех ее сестры – Пейкер…

Она уже давно поняла, что Пейкер права. Маленькая, примитивная, бедная семейная жизнь, но основанная на любви и привязанности… Такая семейная жизнь, что всегда согреет вас теплом, подарит вам детей, у вас будет муж, дом, ваши общие будни, и ничто не встанет между ними и вами. Хотя она не видела никаких достоинств зятя и не могла оправдать выбор Пейкер, она считала Пейкер счастливой: ведь та любила своего мужа. Ох, если бы она могла полюбить своего мужа, но не могла и никогда не сможет.

Значит, вся жизнь стала жертвой одной ошибки. И отныне надежда на счастье заключена только в постыдной любви, которую следует скрывать, и эта любовь однажды может нанести ей ужасную унизительную пощечину и сказать: «Хватит, достаточно!» И что она тогда будет делать?

Она снова вздрогнула, услышав гудок парома – последнего парома: дальше ждать не было смысла, сердце подсказывало ей, что Бехлюля на нем не было. Вдруг к ней пришла горькая уверенность: Бехлюль не приедет, и пока она будет корчиться в муках, он этой ночью насладится объятиями другой женщины.

Как это бывает темными ночами, черная мгла исказила зрительное восприятие и казалось, море уменьшилось, набережная сузилась, берега, словно воспользовавшись непроглядной темнотой, прижались друг к другу. Холмы Канлыджа грозной мрачной громадой наступали на Бихтер, хотели ее подмять под себя. Она не хотела больше находиться в этой комнате, оставив окно открытым, она встала. Через приоткрытую дверь внутрь комнаты пробивался пучок света, в котором плавали мельчайшие пылинки. От кромешной темноты необитаемой комнаты веяло опасностью, словно здесь было совершено преступление. Когда Бихтер сделала первый шаг, ей в лицо пахнуло холодным дыханием. Невольный страх охватил дрожью ее тело, левой рукой приподнимая подол платья, а правой ощупывая пространство, чтобы ни во что не врезаться, она осторожно продвигалась вперед, словно опасаясь разбудить чудовищ, дремлющих в темноте, Она ориентировалась на луч света, проникающий через приотворенную дверь, и отсвечивающую пылинками часть ковра, лежащего рядом с дверью. Вдруг словно чья-то рука сорвала занавес, и темноту пробило потоком света. Дверь распахнули. Бихтер вздрогнула. Еще даже не успев понять, кто стоит у двери, она резко отпрянула назад, за спиной оказался диванчик, колени у нее обессилено подогнулись, и она словно упала на него. Только тут она поняла, что тень, замершая на пороге комнаты, принадлежит мадемуазель де Куртон.

Старая гувернантка, стоя на пороге комнаты с книгами в руках, вглядывалась в темноту, пытаясь разглядеть, что там внутри. Бихтер затаила дыхание. Несомненно, из этой неприятной ситуации можно было выйти, сказав пару ничего не значащих слов, но в эту минуту Бихтер в растерянности от того, что ее застигли на месте преступления, видела свое единственное спасение в том, чтобы мадемуазель де Куртон ее не увидела. Во взгляде этой ведьмы, более чем у остальных, сквозило что-то такое, что Бихтер хотелось сломить ее манеру держать рот на замке и выяснить, что же ей известно на самом деле. Каждый раз, когда она натыкалась на этот взгляд гувернантки, ее передергивало, и она говорила себе: «Она наверняка все знает». Как же так получилось, что в ее взгляде читалось, что ей все известно? Должно быть, с самого начала какой-то незначительный пустяк вызвал у нее подозрительность и подтолкнул ее воображение, затем, ни на минуту не выпуская из поля зрения Бехлюля и Бихтер, следя за каждым их вздохом, в конце концов, хотя она и не получила однозначных доказательств, она разгадала их тайну. И эта правда в ее руках могла стать таким страшным оружием против Бихтер, что та задумала не оружие вывести из строя, а избавиться от его обладательницы. Поэтому мадемуазель де Куртон должна была уехать.

Старая дева давно ждала этого, особенно после того злополучного дня, когда все собирались ехать на свадьбу, с той минуты, когда совершенно нечаянно она узнала тайну Бихтер и Бехлюля и не успела вовремя закрыть за собой дверь. Поэтому когда Аднан-бей издалека начал разговор о том, что Нихаль уже повзрослела, с тем чтобы потом плавно перейти к основной теме: что она уже не нуждается в услугах гувернантки, старая дева сразу поняла, о чем пойдет речь, и, избавляя его от этого трудного разговора, оберегая свою гордость и честь от унижения быть уволенной – если уж так, пусть это будет как у воспитанных людей – сама попросила у Аднан-бея разрешения уехать.

Старую гувернантку в этих обстоятельствах больше всего беспокоила Нихаль, расставаться с нею было так тяжело, что она сознательно оттягивала эту минуту. Но когда тянуть стало уже невозможно, она не нашла в себе силы самой сказать Нихаль об этом и переложила эту задачу на ее отца.

Когда мадемуазель де Куртон вернулась после обеда, Нихаль, как только увидела ее, сразу сказала:

– Я все знаю, мадемуазель, все-все… Вам ничего не нужно мне объяснять, хорошо? Я сама скажу, когда вам уехать. Пусть это будет как можно скорее, может быть завтра. Пусть все закончится быстро, иначе, я полагаю, у меня может не хватить сил. А сейчас поцелуйте меня, и пойдемте гулять, словно бы ничего и не было.

Пока они гуляли, Нихаль не заговаривала об отъезде. Она даже была весела, только иногда старая гувернантка замечала, что она щурит глаза и поднимает брови и один раз спросила:

– Что с вами, почему вы щуритесь? У вас голова болит?

Нихаль отрицала:

– Нет, может, от солнца…

Когда они вернулись домой, Нихаль сказала:

– Мадемуазель, возможно этот вечер последний вечер, который мы проведем с вами вместе. Сразу после ужина поднимемся наверх и будем говорить с вами обо всем, долго-долго, так, чтобы нам еще как минимум год не приходило в голову увидеть друг друга.

Мадемуазель де Куртон застыла в дверях, не заходя в комнату Бехлюля. После минутного колебания она окликнула:

– Бехлюль-бей, вы тут?

Бихтер дрожала от того, что ее могли заметить в темноте, спрятаться здесь теперь казалось ей таким ребячеством, что она, злясь на себя, говорила: «Дура!». Находится в этот час в этой комнате, особенно когда Бехлюля здесь не было, подойти к окну вдохнуть чистый воздух, это было настолько естественно, что только спрятавшись, она могла вызвать подозрение. Тем более у мадемуазель де Куртон, для нее все будет очевидно, как в плохом романе, который только открыл и уже ясно, чем он закончится. Старая дева могла войти в комнату, могла увидеть ее тут, и что тогда?

На какое-то мгновение она представила, как мадемуазель де Куртон с победным кличем бросается на нее, хватает ее за руку: «Так это вы, госпожа, здесь, в комнате Бехлюль-бея, вы прячетесь, скрываетесь в темноте? Вы, вы сделали так, что меня выгоняют, но, мадам, не я уйду из этого дома, а вы!» Старая гувернантка, наконец решившись, сделала шаг в комнату. Несомненно, она хотела просто оставить здесь книги, которые брала у Бехлюля. Она шла осторожно, как двигаются люди в кромешной темноте, и должна была пройти мимо Бихтер.

Нервы Бихтер не выдержали, и она подскочила словно подброшенная пружиной. В темноте женщины оказались лицом к лицу, дыханием к дыханию. Сердце мадемуазель де Куртон бешено колотилось, она была уверена, что в комнате никого нет, и совершенно не ожидала наткнуться на человека.

– Ах, госпожа, вы меня напугали. Я несла книги Бехлюль-бею.

Бихтер не отвечала. Она была застигнута врасплох, мадемуазель де Куртон тоже не находила слов продолжить разговор. На секунду ей пришло в голову, что Бехлюль тоже может быть здесь, и они могут предположить, что она пришла сюда специально, с целью застать их вдвоем, наедине друг с другом. То, что у Бихтер может появиться такая мысль, выглядело настолько унизительно для такой почтенной дамы, как мадемуазель де Куртон, что ей захотелось одним словом исправить двусмысленность положения и избежать подобного недоразумения:

– Уверяю вас, мадам, – заговорила она, но не намекая на то, что ей все известно, закончить это предложение оказалось невозможно. Она замолчала, словно ей перехватило горло. Рядом с благородной женщиной, которая завтра должна была покинуть этот дом с чувством унижения, что ее прогнали как простую служанку, Бихтер еще сильнее ощутила стыд и низость своего положения – положения женщины, изменившей своему мужу, сдавленным голосом она сказала:

– Мадемуазель, Бехлюль-бея здесь нет, я сама не знаю, зачем пришла сюда, посидела немного у окна и, кажется, задремала.

В темноте в неприятном тягостном молчании они смотрели друг на друга. Мадемуазель де Куртон не ответила Бихтер, слова которой прозвучали, как признание в низком грехе, она испытывала единственное желание – раствориться в темноте, как это полагается приличному человеку, когда перед ним раскрывается чужая тайна, знать которую он вовсе не стремится. Бихтер медленно вышла из комнаты, глаза гувернантки уже привыкли к темноте, она сделала еще пару шагов вперед и тихонько положила книги на круглый столик. Она даже думать не хотела, здесь ли Бехлюль.

Нихаль хотела этим вечером побыть со своей гувернанткой до позднего часа, она легла в кровать пораньше и не отпускала ее от себя, пока наконец сон не овладел ею.

Мадемуазель де Куртон рассказывала о своих планах. Сначала она думает поехать в Париж, побудет месяцок у одной старой родственницы, после этого уедет в далекий, всеми позабытый, захолустный городок одной из провинций и присоединится к своей семье, которая как паук, сплела свою сеть в крыле старого полуразвалившегося дома, сумевшего выстоять под ударами времени. Она описывала эту тихую, провинциальную жизнь, изображая ее в розовом свете, иногда она наклонялась и касалась легким поцелуем бледного личика Нихаль:

– Мне там будет очень хорошо, но я буду очень скучать по своей малютке Нихаль. Но и ты тут будешь счастлива, будешь писать мне, что у тебя все хорошо, не так ли, Нихаль? И тогда, зная, что моя девочка счастлива, я тоже буду счастлива и у меня не будет повода для слез.

Нихаль только сжимала губы. Вот так часами гувернантка словно напевала ей колыбельную. Завтра утром, – Нихаль возможно будет еще спать, – старый попугай уже вылетит из своей клетки; все вещи – мадемуазель де Куртон улыбаясь добавила – даже ее шляпы, любимый объект насмешек Бехлюль-бея, даже они уже уложены в коробки, ждали только сигнала к отправлению. Когда она произнесла имя Бехлюля, мысли старой гувернантки вдруг приняли странное направление. Она вспомнила об этой тайне, которая вот уже сколько времени лежала страшным грузом на ее безукоризненной совести. Вдруг в голове мелькнула мысль, она не продумывала ее заранее, и, наверное, даже не могла бы сформулировать ее четко, повинуясь только интуиции, не задумываясь о том, что через минуту она возможно пожалеет о своих словах, она снова склонилась над Нихаль и, глядя в ее уже затуманенные сном глаза, произнесла:

– Нихаль, это мой последний вам совет, и вы не будете требовать от меня объяснений, – на секунду приостановившись, она продолжила: – Берегитесь Бехлюля.

Нихаль приоткрыла глаза, которые уже заволокло сном, эти слова были как вспышка яркого света, которая вдруг на секунду пробила густой туман. Она даже была не уверена, что она их действительно услышала, сон снова сомкнул ей веки, легкая улыбка тронула губы:

– Но мы с ним договорились, теперь мы будем друзьями, – хотела она сказать. Губы чуть шевельнулись, потом на ее мозг словно пролился наркотический эликсир. Она уже спала. Когда мадемуазель де Куртон снова склонилась над ней, на этот раз, чтобы запечатлеть прощальный поцелуй, Нихаль сквозь сон показала на кончик брови: «Вот сюда»

Вечером, оставшись одна в своей комнате, Бихтер подвела итог этому дню. За один день случилось столько невероятных событий, что они выстроились в длиннющую цепочку, которую можно было постигнуть разве что за год, со всеми своими подробностями, которые перемешались в кучу, они казались оглушительными. Все эти события обрушились на нее столь неожиданно, что совсем расшатали ее нервы. Поначалу Бихтер попробовала было трезво оценить их. Ни в одном из этих событий, взятом по отдельности, не было ничего страшного: Бехлюль не собирался изменять ей, Аднан-бей вроде ничего не заподозрил, да и старая гувернантка не искала повода отомстить ей. Потом ее мысли вернулись в отправную точку, и все события получили противоположную оценку. Ей виделось, как старая гувернантка что-то тихо, коварно нашептывает Аднан-бею на ухо, и может быть сейчас Аднан-бей постучит в ее дверь и захочет закончить разговор о Бехлюле, который был прерван днем. Пока она корчится здесь в муках, Бехлюль неизвестно где и кого держит в объятиях и уверяет ту женщину: «В моей жизни есть только вы, только вы». Эта картина так живо стояла у нее перед глазами, что сердце сжималось от невыносимой боли, она забывала обо всем остальном. Ей становилось все равно: теперь и старая гувернантка могла рассказать все, что она знает, и Аднан-бей мог прийти и требовать у нее объяснений.

Прижав руки к животу, она терзалась дикой ревностью, потом вдруг, слушая, как гудит печь под внезапным порывом ветра, как скрипят створки ставен, медленно покачивающиеся на железных петлях, в душе внезапно вспыхивала надежда: «Может, он пришел». Но потом, распустив себя, полностью обессилев, с мучительной уверенностью приходила к заключению: он уже не приедет, все, все уже кончено. Тогда она решительно закрывала глаза, и лежала так с закрытыми глазами, сведенными судорогой бровями, запрещая себе думать, как смертельно больной, который старается впасть в забытье, чтобы отвлечься от невыносимой боли. Она лежала так некоторое время, и ей казалось, что она очнулась ото сна. Словно она задремала на стуле, прошли часы, и будто кто-то потряс ее за плечо и разбудил: «Но почему ты спишь, вот же он пришел».

Действительно, может, это сон? Она оглядывалась вокруг: сколько сейчас времени? Воск со свечи на маленьком столике, проложив дорожку с одной стороны, потихоньку капал на черепаховый гребень, забытый на столике. Она поленилась вставать, чтобы убрать гребень. Ей хотелось снова заснуть, забыться в бесчувственном оцепенении мертвого сна. Но Бехлюль, правда ли, что он вернулся? Встать, потихоньку выйти, пробраться по темноте в его комнату… А если он не вернулся? От этой мысли струна в глубине ее сердца, до этого находившаяся в покое, струна ее женской гордости, натянулась и отозвалась протестом брошенной женщины. Она ощутила себя такой всеми покинутой, как несчастный ребенок, который ничего плохого не сделал, а его несправедливо наказали; почувствовав себя настолько отверженной, униженной, она решила, что она найдет в себе силы, она выстоит, она не сломается, она не позволит себе остаться под обломками этой развалившейся мечты о счастье, вопреки всему, она переломит эту руку, давшую ей оскорбительную пощечину. Теперь Бехлюль может возвращаться сколько угодно, но никто не пойдет в его комнату проверять, пришел ли он. Собрав все свое здравомыслие, она стряхнула с себя назойливые мысли с протестом разгневанного животного, разрывающего цепи, которые держат его в плену, не желая больше повиноваться, быть зависимой, унижаться. Она не желала больше думать о Бехлюле. Сейчас она пойдет и, как ни в чем не бывало, ляжет и уснет. Она сорвала с себя и отбросила в сторону платье, легла в кровать. Она хотела закрыть глаза и заснуть, ни о чем не думая. Потом непроизвольно ее глаза остановились на непотушенной свече. Капельки воска все также медленно-медленно стекали по одной стороне свечи на черепаховый гребень, словно слезы печали капали на ее жизнь. Она все хотела встать и погасить свечу, но от апатии, лишившей ее сил, каждый раз откладывала, и без единой мысли в голове все смотрела и смотрела замутненными глазами на роняющую слезы свечу.

Глава 17

Бехлюль вернулся только через три дня. Больше всего он боялся наткнуться на Бихтер, и, входя в свою комнату, с трудом пытался унять биение сердца. Он был уверен, что Бихтер по глазам прочтет, что он ей изменил. Он призвал всю изобретательность своего богатого воображения, всю изворотливость своего гибкого ума, чтобы придумать вескую причину, которая оправдала бы его трехдневное отсутствие, но так ничего и не придумал, и это слегка беспокоило его. А в остальном он был бодр и весел, его тело было полно жизни, он все еще был под впечатлением от веселого и свежего запаха сумасшедшей голландки. Чувствительный нос Бихтер непременно должен был учуять этот чудесный запах.

Эти три дня он провел в вихре безумных наслаждений. В первый вечер, посадив Кетте в экипаж сразу у выхода из Конкордии – на этот раз без матери – он повез ее в Шишли. Когда они летели с ней в экипаже по темноте, по безлюдным улицам, он представлял себя влюбленным, укравшим юную девушку. Кетте все еще производила на него впечатление невинной девушки, цепляющейся за подол матери. На следующий день он расстался с ней довольно поздно и намеревался вернуться на Босфор. Но, прогуливаясь по магазинам в Бейоглу, в кондитерской встретил одного своего приятеля и так с ним заболтался, что решил: «Наверняка уже не успею на паром». Послал Кетте коротенькую записку и повез ее ужинать. Он так напоил девушку, что та во время выступления, забыв обо всем, сорвала букетик цветов с груди и со сцены бросила Бехлюлю. На третий вечер Бехлюль задумал лишить зрителей Конкордии возможности лицезреть Кетте. И пока народ, сходя с ума и топая ногами, требовал бы Кетте на сцену, он собирался увезти девушку в маленькую комнатку уютного домика в Шишли и наслаждаться ею в одиночку.

Удовлетворив все свои прихоти, он, наконец, вспомнил о Бихтер. Кто знает, в каких муках она провела эти три ночи. Позволит ли она ему объясниться? Что бы такого ей наврать?

Думая об этом, он желал Бихтер, за три дня Кетте ему уже порядком надоела, и ему снова захотелось вернуться на ялы, увидеть свою комнату, которая была гнездышком их с Бихтер любовного счастья, украденного в союзе с коварством темной ночи, снова насладиться сладостными часами.

Обнаружив, что в комнате никого нет, он почувствовал огромное облегчение. Казалось, сложность состояла только в том, чтобы войти в эту комнату, и самое страшное уже позади. Окно его комнаты с того дня так и осталось открытым. Край кресла, ковер, набор для курительного табака на этой стороне намокли от дождя, струи которого задувал сюда ветер. Он старался тихонько двигаться по комнате, мягкими осторожными шагами, словно рядом был больной, которого нужно стараться не разбудить. Если бы в эту минуту вошла Бихтер, он не знал бы, что ей сказать.

Когда он медленно направился к окну, чтобы закрыть его, краем глаза заметил, что на кресле лежит белый мокрый лоскут. Взяв его в руки, он понял: Бихтер забыла здесь платок… Он поднес его к губам, вдохнул влажный запах фиалок, и ему показалось, что он держит Бихтер в объятиях. Этот платок поведал ему печальную историю: он говорил о часах, проведенных Бихтер у этого окна в мучительно долго тянущемся ожидании, здесь, в его комнате, чтобы быть ближе к нему даже в его отсутствие.

– Бедняжка Бихтер! – вздыхал он, глядя на платок у себя в руке, словно просил прощения за горькие слезы, стекающие с его беззвучного языка.

Вдруг дверь распахнулась словно ураганом, и вбежала Нихаль:

– Наконец-то вы вернулись! И где же вы были?

Нихаль, угрожая пальчиком, прошла в комнату и вдруг увидела мокрый платок в руках Бехлюля:

– Что это у вас, мокрый платок? Ого, да здесь целое озеро! Это вы устроили?

Присев на корточки, приподняв край занавески, она оглядела мокрый пол, затем протянула руку за платком:

– Вы собираетесь вытирать это платком? А, это не ваш платок, дайте-ка посмотрю, это платок Бихтер…

Бехлюль испугался, что по этой маленькой вещице Нихаль обо всем догадается. Он отдал платок Нихаль, Нихаль посмотрела на его край, взяла его двумя пальчиками за кончик и бросила на мокрый ковер:

– Да, ее! – Затем, лукаво улыбаясь и глядя на Бехлюля, сказала:

– Ах, слышали бы вы моего отца, каких только предположений он не строил о вас.

Бехлюля вдруг бросило в краску:

– И каких же?

Нихаль закусила губки:

– Это пусть вам Фирдевс-ханым расскажет. Вы же знаете, молодые девушки, когда остальные забывают об их присутствии, иногда могут услышать, о чем говорят взрослые, но им не позволяется повторять то, что они услышали. Сейчас Фирдевс-ханым у нас. Вам это известно? Вчера приехала, мадемуазель де Куртон уехала, а она приехала. Позвать вам Несрин? Пусть она высушит это озеро.

Платок снова попался ей на глаза:

– Откуда он здесь? Пусть ей его отдадут.

Бехлюль, стараясь отвлечь ее внимание от платка, спросил:

– Нихаль, так что говорил твой отец? Ну-ка расскажи, помнишь, ты говорила, что можно все сказать, ничего не говоря?

Нихаль смеясь продолжала:

– Да что я могу знать! Он говорил с Фирдевс-ханым. Да я и не слишком хорошо слышала… Он еще поддразнивал Бихтер: «Я тоже, пожалуй, буду иногда гостить у Бехлюля…». Что это значит, у тебя что, есть теперь другой дом? Ты тоже уезжаешь?

Бехлюль понял. Его трехдневное отсутствие дядя вовсю использовал как повод попрактиковаться в остроумии. Он снова подумал про себя: «Бедная Бихтер!» Кто знает, каково ей было выслушивать эти шуточки. Спохватившись, что Нихаль ждет ответа, откликнулся:

– Ты с ума сошла? Куда Бехлюль денется? И потом, как я могу оставить Нихаль, этого своего маленького друга? Фирдевс-ханым наконец приехала, не так ли? Вот увидишь, как мы хорошо с ней поладим. Она будет на нашей стороне.

Затем наклонился, словно хотел доверить ей большую тайну, и улыбаясь тихонько добавил:

– Она самый главный враг Бихтер, ты знаешь об этом?

Когда Бехлюль склонился к ней, его теплое дыхание всего на секунду ласково коснулось лица Нихаль. И сегодня Нихаль впервые непроизвольно отстранилась от него. Ее напугало это новое ощущение, чувство юной девушки, внезапно озаренной пониманием, что она женщина. Слегка покраснев, она ответила Бехлюлю, смеясь:

– Это вы так думаете…

– Ты еще мала, чтобы понимать это, – прервал разговор Бехлюль. – А сейчас оставь меня, пожалуйста, одного. Потом мы поговорим с тобой об этом подробно.

И как бы между делом спросил:

– А где твой отец, Нихаль?

Он не мог спросить про Бихтер напрямую. Узнав от Нихаль, что Аднан-бей и Бихтер в их комнате вместе, он вздохнул с облегчением. Лучше увидеть их вместе, пожалуй, это облегчит сложность первой встречи после подобного исчезновения. Через пять минут, входя в кабинет Аднан-бея, Бехлюль поздравлял себя с тем, как здорово он держится. Он нашел в себе силы пропустить мимо ушей шутки Аднан-бея. Аднан-бей пытался обвинить Бехлюля в том, что он завязал отношения, в которых не мог признаться. Он говорил Бихтер:

– Вот увидите, Бехлюль побудет здесь сегодня вечером, может даже завтра, а потом снова пропадет на недели.

Между Бехлюлем и Бихтер шел обмен горестными, встревоженными взглядами. Глаза Бехлюля говорили: «Вы верите этому? Этим шуточкам уже сто лет в обед». Потом он отвечал Аднан-бею:

– Кто знает, может вы и правы. Я всю зиму был послушным мальчиком, теперь можно и пошалить немного, не так ли?

Бихтер не участвовала в беседе, не отрывая глаз от полотна, она продолжала вышивать, руки ее дрожали. Аднан-бей с навязчивым упорством пытался втянуть Бихтер в разговор. Бехлюль, сохраняя невозмутимость, оборонялся от нападок дяди, он то проявлял некую мягкость, словно готов был уже во всем сознаться, потом воспользовавшись каким-либо замечанием в разговоре, делал попытку перевести разговор на другую тему. Для обоих это стало тяжелым испытанием. Казалось, Аднан-бей сознательно пытается загнать их в угол. Впервые Бехлюлю в душу закралось сомнение: «Неужели он догадывается?»

С Бихтер они до сих пор напрямую не обменялись ни словом. Наконец Бехлюль, собрав все свое мужество, спросил:

– Ваша матушка приехала, не так ли, йенге? Где же она? Наверху?

Он поднялся; прежде чем выйти из комнаты, он старался поймать взгляд Бихтер, но она упорно не поднимала глаз и сидела все также молча, уставившись на вышивание.

Фирдевс-ханым отдали бывшую комнату мадемуазель де Куртон. Оттуда, в шезлонге на колесиках ее вывозили в холл, ставили шезлонг у окна, и там этот потрепанный цветок Босфора забывали: она проводила практически все время с утра до вечера в одиночестве, с глазу на глаз с зелеными водами, на которые падала тень от холмов Канлыджа, словно бы на обочине жизни. С тех пор как Бехлюль видел ее в последний раз, прошло уже три месяца. До него только издалека доходили слухи о ней. Казалось, Фирдевс-ханым растратила все свои силы на то, чтобы сохранить свою молодость, и, разбазарив таким образом весь капитал здоровья, положенный на старость, обанкротилась в один момент и вдруг сильно сдала. Все еще красивая женщина, сохранившая величавость и стать, прикованная к шезлонгу, напоминала внешне крепкое дерево, внутренние соки которого иссохли, и оно упало на край дороги. Теперь боли в коленях не утихали ни на секунду: чтобы встать утром с кровати, ей нужна была чужая помощь. Больше всего ее бесило именно это: она должна была ждать, когда кто-то протянет руку и поможет ей, и она со злостью кусала эту протянутую руку. Поэтому оказалось совершенно невозможным найти для Фирдевс-ханым сиделку: никто не выдерживал больше пятнадцати дней. После того как уволилась Катина, накопившая деньги на приданое, сменились одна за другой восемь девушек. В результате однажды, когда никого рядом не оказалось, Пейкер, чтобы уложить мать на шезлонг, была вынуждена обратиться за помощью к Якубу. Потом это стало традицией, каждый раз, когда придирчивость Фирдевс-ханым по отношению к собственной служанке переходила все границы и та, не выдержав, увольнялась, звали Якуба и в его руках эта сварливая страдалица становилась тихим, покорным, послушным ребенком. Словно бы в руках этого мужчины была такая чудодейственная живительная сила, что достаточно было ему подхватить Фирдевс-ханым под руки и под плечи и бросить эту морщинистую тушу на шезлонг, она целыми днями потом твердила об исцелении.

В Фирдевс-ханым словно бес вселился. Теперь она ссорилась со всеми – с зятем, с дочерью, с Феридуном, с Бихтер, которая приходила ее проведать, а когда все разбегались от ее сварливости, и она оставалась в своем кресле одна, она кричала сама на себя, заговаривалась, плакала. Казалось, спокойной жизни на маленькой светло-желтой ялы пришел конец, присутствие больной становилось обременительным. Узнав, что ее дочь ждет второго ребенка, Фирдевс-ханым взорвалась. Она считала это постыдной, непростительной ошибкой. Теперь в доме и пару часов нельзя будет поспать спокойно. Они специально это сделали, чтобы выжить ее из дома. Пейкер не реагировала на безумные претензии матери. В тот вечер Нихат-бей пришел домой с важной новостью, которую супруги ждали уже очень давно. Наконец-то его повысили по службе и увеличили ему жалование. На семейном празднике ждали, что Фирдевс-ханым будет очень довольна, она же наоборот расценила это как маневр, направленный против нее. Значит, ее существование теперь вообще можно не принимать во внимание, если она захочет уйти из этого дома, никто не будет возражать, а это все равно что прогнать ее. Супруги растерянно молчали в ответ на этот взрыв безумия, она же рыдала, как безутешное дитя.

С того дня Фирдевс-ханым нашла способ мстить их супружескому счастью. Каждое утро она начинала с того, что говорила зятю и дочери: «Вам еще не сказали? Сегодня я чувствую себя намного лучше». Она словно угрожала им тем, что выздоровеет. Однажды, когда доктор, который ее лечил, заикнулся о том, что сырость на ялы отрицательно влияет на ее здоровье, она чудовищно поссорилась с Нихат-беем:

– Вы думаете, я не поняла? Это вы его подучили, вы готовы на все, чтобы избавиться от меня. Но вы забываете, это я могу вас выгнать, а не вы меня.

Нихат-бей на этот раз не сдержался. Они сейчас же уедут, и она останется одна.

Фирдевс-ханым расхохоталась:

– Одна?

Почему это она останется одна, она тоже выйдет замуж. Да, она выйдет замуж, она еще достаточно молода для этого.

В ответ на эти безумные слова супруги переглянулись и промолчали. На следующий день Фирдевс-ханым захотела видеть Нихат-бея, и когда он пришел, сказала:

– Я передумала. Вероятно, на ялы действительно сыро, я перееду к Аднан-бею.

Таким образом, в результате идеи, родившейся внезапно в больном мозгу Фирдевс-ханым, вот уже два дня она пребывала на ялы Аднан-бея. Здесь, обнаружив себя брошенной в одиночестве в углу огромного холла, словно старый сломанный стул, она тут же поняла, что и этот новый образ жизни не сулит ей ничего кроме долгих часов наедине со своими душевными терзаниями. Дочь с зятем ограничивались только тем, что заглядывали к ней по утрам и вечером после ужина, надолго они не задерживались. Нихаль проносилась мимо, как нерадивый ветерок. Несрин и Шайесте обходили стороной, двусмысленно улыбаясь. Фирдевс-ханым оставили на руки немке, которую специально для ухода за ней выписал Аднан-бей. Единственное ее развлечение было маленькое зеркальце, миниатюрная коробочка с пудрой и румяна, которые она время от времени брала со столика рядом со своим креслом. Если раньше она прятала эти предметы в сумочке, как личную тайну, то теперь она даже не считала нужным набрасывать на них носовой платок. Даже в присутствии Аднан-бея она время от времени брала зеркальце и подправляла сурьму[91], растекшуюся в уголке глаза.

Бехлюль застал Фирдевс-ханым в тот момент, когда немка массировала ей колени, а она сама перед маленьким зеркальцем взбивала волосы на висках.

Фирдевс-ханым приветствовала Бехлюля радостным возгласом:

– Ах, это вы! Вы наконец-то вернулись? И где же это вы были? Нет, нет, не туда, возьмите вот эту скамеечку! Эмма, оставьте нас одних!

Она положила зеркальце на столик и, отвечая на один из вопросов Бехлюля, продолжала:

– Я? Неплохо, вот уже два дня, как я чувствую себя намного лучше. Поверите ли, за эти два дня они ни разу не прислали узнать, как я…

Она говорила о Нихат-бее и Пейкер, ее враждебность к ним прорывалась по совершенно невообразимым поводам. Без сомнения, она не могла простить им, что они так легко ее отпустили.

– Собственно говоря, я никогда особенно не любила этого типа. Расчетливый эгоист. О-о-о, откуда вам знать… Я вам вот что скажу, сейчас он заделал Пейкер еще одного ребенка, через два года еще одного, и так каждые два года… В тридцать лет Пейкер станет матерью шестерых детей. А потом Нихат-бей в один прекрасный день сбежит и бросит ее на произвол судьбы с шестью детьми. Не смейтесь, вы думаете он любит Пейкер? Это все эгоизм, расчетливость… Почему Бихтер выдали за Аднан-бея? Что вы так смотрите на меня, будто не понимаете? Поскольку от Аднан-бея уже будет подвоха… Что дальше?

Рисуя эти картины, она словно наслаждалась местью:

– Вот увидите, Пейкер в тридцать лет, родив шестерых детей, будет выглядеть старше меня. Вот тогда она будет меня умолять, припадет к коленям матери, которую сбагрила на чужие руки.

Фирдевс-ханым все говорила, не давая Бехлюлю вставить ни словечка. Изображая Пейкер нищей, несчастной, брошенной мужем с шестью детьми, старухой в тридцать лет, которая ищет утешения в своем одиночестве и покинутости, надеясь, что мать простит ее, она приходила в возбуждение от странного удовольствия, словно пила нектар сладкой мести из райского источника. В материнских чувствах этой женщины было столько кровожадности, что это пугало Бехлюля. Она была не матерью, она была злейшим врагом своих дочерей, счастье которых не давало ей покоя. После Пейкер она переключилась на Бихтер. Она никогда не была сторонницей этого брака. И ей хорошо известно, чем он закончится. Говоря о Бихтер, она смотрела Бехлюлю в глаза, словно опасалась сказать лишнего. Она только озвучила вывод, к которому пришла:

– С Бихтер будет то же, что и с Пейкер. Она тоже будет во мне нуждаться. Обе, одна за другой приползут на коленях к Фирдевс-ханым, которую сегодня бросили здесь в углу. Но тогда…

Не закончив предложение, она снова протянула руку к зеркальцу и коробочке с сурьмой и, подправляя тушь, осыпавшуюся с ресниц, после небольшой паузы продолжила:

– Но тогда будет поздно, Фирдевс-ханым их не простит.

Выплеснув в этих последних словах свою ненависть и злость, она вдруг отбросила в сторону зеркало и тушь; ее мысль перескочила на совсем другую тему:

– Вот уже сколько времени я говорю вам о совершенно посторонних вещах. А на самом деле мне нужно сказать вам совсем другое. Догадайтесь, что?

Бехлюль склонился над столиком:

– Легче легкого! У вас закончился крем Симон, и как только я поеду в Бейоглу нужно купить для вас баночку…

Фирдевс-ханым надулась:

– Оставьте эти шуточки, прошу вас, это очень важный вопрос, и он касается вас… Вот уже два дня я жду вас, чтобы поговорить об этом. Не заигрывайте со мной, будьте серьезным.

Бехлюль смеялся:

– Но вы требуете от меня невозможного! Быть серьезным. Вы когда-нибудь видели меня серьезным?

– Попробуйте, хоть раз в жизни приложите усилия. Итак, излагаю в двух словах. Когда я приехала сюда и не увидела вас, я сказала себе: «Этого юношу нельзя предоставлять самому себе. Иначе жизнь заставит его совершить такой безрассудный поступок, что ничего нельзя будет исправить. В таком случае, нужно заставить его совершить другой поступок». Вы меня понимаете?

– Увы, вы меня совсем запутали. Вы заставите совершить меня какой-то поступок, чтобы я не совершал сумасшедших поступков? Но в этом мире нет ничего прекраснее безумств. Если я не буду совершать безрассудные поступки, о которых вы говорите, я буду считать, что растратил жизнь понапрасну. И что же, по-вашему, удержит меня от сумасшедших поступков?

Фирдевс-ханым, слегка приподнявшись на кресле, ответила:

– Женитьба.

Бехлюль не сдержал смеха:

– Я не ослышался? Повторите-ка, что вы сказали. Женитьба? Но это же и есть самое настоящее безумство, которое нельзя исправить, глупейшее безумство! По-моему, люди женятся по трем причинам: или у вас то и дело насморк, и вам нужен кто-то, кто будет поить вас липовым отваром и ставить вам банки, или вы все время рвете носки, и хотите, чтобы дома была женщина, которая будет их штопать, или же вы хотите раз в два года становиться отцом, как ваш младший зять… С тех пор как доктора рекомендовали мне носить на теле красный сургуч, я избавлен от насморка. И вам рекомендую, очевидно, что у докторов нет более действенного средства против насморка. К заштопанным носкам я испытываю непреодолимую неприязнь. Что касается детей: я обожаю чужих детей, но уже сейчас терпеть не могу маленьких Бехлюльчиков. Что тогда остается?

– Есть еще четвертая причина, вы о ней забыли. В конце концов в жизни мужчин наступает такой час, который напоминает, что пора оставить все кратковременные любовные связи и искать счастье своей жизни в руках молодой девушки.

– Ну наконец-то я слышу что-то привлекательное! Знаете ли, я совершенно не могу сопротивляться романтике. Тем более что вы упомянули о молодой девушке, что может быть романтичнее!? Молодые девушки по-моему, это совсем непознанные создания, они нуждаются в том, чтобы их всему научили. Но удовольствие обучать я оставлю на то время, когда устану от тех, кто уже все умеет.

Фирдевс-ханым не собиралась сдаваться:

– Да, но молодым девушкам только один раз дается возможность познать опыт, и тому, кто окажется в их невинных объятиях, не следует быть слишком дряхлым и потасканным.

Бехлюль ответил улыбкой:

– Если вы так дальше продолжите, я уже сейчас признаю свое поражение. И кто же та молодая девушка, которую вы считаете достойной счастья обладать мной?

Когда Бехлюль задавал этот вопрос, открылась застекленная дверь холла и вошел Бешир. Видимо он должен был что-то передать Фирдевс-ханым. Не обращая на него внимания, они продолжали разговор. Фирдевс-ханым говорила:

– Вы не поняли? Вы все еще не понимаете? Ну конечно Нихаль, только Нихаль. Эта мысль родилась у меня, когда я сюда приехала и увидела, как она изменилась, как выросла за последние три месяца.

– О-о-о! – изумленно протянул Бехлюль. Он поднялся с места и со смехом спросил:

– С каких это пор вы стали рождать столь невероятные идеи? Нихаль… Вам бы полагалось найти ей не мужа, а няньку. И к тому же я вспомнил, это совершенно невозможно, я не могу жениться на Нихаль. Есть серьезное препятствие: я ее должник. Ну вот, теперь вы не понимаете. Я посчитал, я должен ей ровно четырнадцать лир и сколько-то там курушей, если вы еще прибавите к этому проценты…

Фирдевс-ханым окончательно обиделась:

– Опять эти ваши шуточки! Неужели вы позволите, чтобы Нихаль – этот нежный розовый бутон – досталась кому-то другому?

Бехлюль, глядя на Бешира, отвечал Фирдевс-ханым:

– Однако вы ошибаетесь, Нихаль не нежный бутон, а колючий шиповник. Не было дня, чтобы мы с ней не ссорились. Не правда ли, Бешир?

Бешир стоял не шевелясь, словно не дыша, с застывшим взглядом. Казалось, он не слышал, что Бехлюль обратился к нему. Тогда Фирдевс-ханым спросила:

– Чего ты хочешь, Бешир?

Бешир словно очнулся ото сна и, стараясь вспомнить, что он должен был сказать, помявшись, ответил:

– Господин спрашивает, если вы позволите, здесь накроют небольшой стол. Чтобы вместе поужинать сегодня вечером…

Фирдевс-ханым тут же согласилась и, когда Бешир пошел вниз, сказала Бехлюлю, который смотрел на нее, все еще продолжая улыбаться:

– Можете смеяться сколько хотите. На Нихаль женитесь вы, раз я так решила…

Бехлюль поклонился и, несомненно, желая перевести этот разговор в шутку, своим самым игривым тоном заметил:

– Однако вы еще не в том возрасте, чтобы заниматься устройством чужих браков. До того, как Нихаль вырастет, в этом доме есть еще одна женщина, которая может склонить меня к женитьбе.

Фирдевс-ханым перебила его:

– Помолчите лучше, я не люблю, когда серьезный разговор превращают в балаган. – Потом, вдруг припомнив еще что-то и добавила: – Да, я еще кое-что должна вам сказать, чуть не забыла. О вашем браке с Нихаль я говорила еще с одним человеком.

Вперив в Бехлюля свой странный взгляд, она ждала, что он догадается, о ком она говорит. В глазах Фирдевс-ханым горел такой безумный огонь, что Бехлюль смутился и с постыдным малодушием опустил глаза. Фирдевс-ханым самым обыкновенным тоном сообщила: – С Бихтер! – и после небольшой паузы, снова протягивая руку к зеркальцу, добавила: – Она находит этот брак вполне естественным.

Бехлюль сразу догадался. Эта женщина ничего не видела, не слышала и не знает, но у нее есть предположение, и она хочет выяснить правду. Она уже пробовала выведать все у Бихтер. Интересно, как справилась Бихтер? Он сделал попытку развеять подозрения этой женщины, сказав первое, что пришло ему в голову:

– Конечно, она одобрит. Она прекрасно знает, что если мы с Нихаль поженимся, мы не останемся в этом доме, в таком случае вы сами понимаете.

Фирдевс-ханым пристально смотрела на него, в ее глазах поблескивал опасный огонек, она ждала объяснений. Бехлюль ступил на столь скользкий путь, что испугался, сможет ли он выкрутиться, если продолжит. Разговор прервался на полуслове. Бехлюль подозревал, что Фирдевс-ханым все поняла.

В душе этой женщины пылала такая ненависть к дочерям, что эта тайна в ее руках могла быть страшным оружием против Бихтер. Он вдруг понял, что для их любви с Бихтер начался новый, весьма опасный период. Отныне взгляд этой женщины, прикованной к креслу, проникая сквозь стены, будет преследовать их всюду с коварством тайного врага. Возможно эта идея с женитьбой самый верный способ защититься от этого. Если до этой минуты он избегал встречи с Бихтер, то сейчас, наоборот, он понял, что ему необходимо с ней увидеться. Но как? Он не допускал вероятности, что Бихтер снова придет в его комнату.

Фирдевс-ханым спасла Бехлюля от мучений, вызванных внезапно прервавшимся разговором:

– Бехлюль-бей, прошу вас, не позовете ли вы Эмму?

Глава 18

Разговоры о браке Бехлюля и Нихаль расшевелили весь дом. Над идеей Фирдевс-ханым шутили все кому не лень. Аднан-бей, стоило ему увидеть Бехлюля и Нихаль вместе, посмеивался: «А вот и наши обрученные!» Даже Несрин и Шайесте отпускали шуточки по этому поводу. Но больше всех забавлялись сами Нихаль и Бехлюль. Они подыгрывали этой игре, изображая жениха и невесту.

Когда идея о женитьбе была высказана впервые, для Бехлюля, как и для всех остальных, она прозвучала как шутка. Но иногда бывали минуты, когда в присутствиии Нихаль его сердце начинало таять, и тогда он невольно говорил себе: «Но этот брак не такая уж и невозможная вещь! – Потом вспоминал о другой женщине: – А Бихтер? Что будет с Бихтер?»

После того первого раза, когда он изменил Бихтер с Кетте, некоторое время можно было подумать, что между ними все кончено. Шли дни. Ему не удавалось остаться с Бихтер наедине даже на пять минут. Она держалась обиженно и отстраненно. Он уже думал, что Бихтер не простит ему этого трехдневного отсутствия и даже не захочет объясниться. Но он не хотел и мысли допустить, что навсегда потерял Бихтер, он был уверен, что благодаря какой-нибудь случайности она непременно вернется в его объятия. Эта вера служила утешением для его задетой гордости: проявленная Бихтер стойкость была слишком похожа на безразличие.

Тем не менее то, что Бихтер не пришла и не потребовала от него объяснений, спасло его от необходимости выкручиваться и выдумывать сложные оправдания, это дало небольшую передышку их начавшей остывать любви и даже позволило Бехлюлю возвращаться к Кетте, собирать последние глотки живительного эликсира этого прерванного на полпути романа с юной блондинкой. Он думал, что пресытится Кетте и тогда захочет вернуться к Бихтер и возжелает ее с еще большей страстью, но на самом деле влечение к кокетливой юной девушке никуда не делось. Он не хотел признавать только одного: Бихтер ему надоела. Это бы легло неизгладимым пятном на его репутацию эксперта по любовным отношениям. По его мнению, Бихтер была из тех женщин, которым можно изменить, но нельзя унизить разрывом. Бехлюлю, наоборот, хотелось, чтобы Бихтер его бросила, ему было любопытно узнать, что чувствует человек, когда его бросает такая женщина.

Бехлюль был уверен, что Бихтер не придет к нему в комнату, пока он сам не предпримет шаги для возобновления отношений, но однажды вечером, неожиданно для себя, обнаружил ее вернувшейся в давно покинутое гнездышко любви. Несомненно, Бихтер приходила для запоздалого обмена объяснениями. Выслушав его, она так легко позволила себя убедить, так быстро со всем согласилась, что Бехлюль растерялся. Бихтер словно выполнила долг по отношению к оскорбленной женской гордости; чтобы соблюсти приличия, сделала вид, что поверила ему, и позволила дальше обманывать себя.

Она действительно снова пришла в эту комнату, чтобы быть обманутой. Женская честь в Бихтер не противилась тому, чтобы делить своего любимого с одной из тех, кто продает свое тело всякому, кто его пожелает. Эта женщина хотя и обнаружила измену, прячась в черных стенах своей фальшивой веры, сознательно закрывала глаза на то, что человек, который ее обнимает, недавно ласкал продажную женщину, и его руки впитали запах той женщины.

Бехлюль был уверен, что Бихтер будет возмущаться, протестовать, проявит свой гордый нрав, и это возвысит ее, но увидел ее униженной, смирившейся с изменой, и помимо своей воли начал охладевать к ней.

Отныне в его жизни параллельно с Бихтер были и другие, бог знает кто. Бехлюль то и дело исчезал и каждый раз после этих исчезновений находил в своей комнате Бихтер, которая принимала его измены, словно покорилась судьбе быть всегда обманутой, и с каждым разом она становилась для него все менее важной, теряла свою уникальность. Тогда он становился безжалостным, ему хотелось унизить эту женщину. Теперь ночи, которые они проводили вместе, проходили в постоянных пререканиях. Иногда Бихтер, собрав остатки гордости, высказывала ему свои обиды и, даже не обменявшись с ним поцелуем, выбегала из комнаты, но все равно, именно она снова возобновляла отношения и считала себя виновной в ссорах.

Постепенно эта женщина стала в руках Бехлюля отверженным существом, которое можно унижать, мучить, заставить выполнять самые грязные желания. Даже в занятиях любовью он словно снисходил до нее. Бехлюль перестал ценить исключительность своей прекрасной возлюбленной. В его объятиях Бихтер с каждым разом все больше превращалась в одну из целой вереницы прочих, а у нее не было сил окончательно положить конец этим унизительным отношениям.

Сколько раз Бехлюль предостерегал ее в отношении Фирдевс-ханым.

– Она все знает. Вот увидите, однажды эта женщина даст нам понять, что ей все известно, – твердил он.

На все страхи Бехлюля она отвечала:

– Если и знает, чем нам это грозит?

Об Аднан-бее оба избегали говорить. Каждый раз, когда заходила речь о браке с Нихаль, Бехлюль убеждал Бихтер, что эти ни к чему не обязывающие разговоры самый лучший способ избежать подозрений, которые могли родиться внутри дома. Тогда на губах Бихтер проявлялась горестная черточка, лицо приобретало тоскливое выражение; ни слова ни говоря, застывшим взглядом она смотрела на Бехлюля.

Она чувствовала, что эта идея, начавшаяся как шутка, в душе Аднан-бея постепенно переставала быть таковой, и он все больше и больше свыкался с мыслью о браке Нихаль и Бехлюля. Эта женщина смирилась с тем, что Бехлюль изменяет ей со всеми подряд, но слушать разговоры о его женитьбе на Нихаль было для нее невыносимой пыткой, и каждый раз, увидев их вместе, она смертельно бледнела.

Однажды ночью она призналась:

– Эти разговоры изводят меня.

Бехлюль, целуя ее и хохоча, убеждал ее:

– Вы с ума сошли? Жениться на Нихаль? Да разве это возможно? Вы забываете, Нихаль еще совсем девочка. И потом, запретить эти разговоры совершенно невозможно.

Его заверения заставляли Бихтер замолчать, но не могли избавить ее от мук. Да, Нихаль девочка, но ей уже пятнадцать. Да, эти шутливые разговоры нельзя запретить, но как сделать так, чтобы они оставались шуткой? Мучаясь в поиске выхода, она в тоске заламывала руки.

Однако нельзя сказать, что Бехлюль всегда оставался равнодушным к этой идее. Иногда его взор задерживался на Нихаль, и он чувствовал, что ее изящное узкое личико затрагивает самые нежные струны его души, тогда он спрашивал себя:

«Кто знает? Может, это и есть та любовь, которую я ищу, но не нахожу».

Он перебирал в памяти свои любовные романы и связи, перед глазами лишь на секунду оживали его прежние воспоминания, потом блестящие черные волосы Бихтер переплетались со светлыми, почти белыми волосами Кетте, и после того, как вырисовывался смешанный образ, включающий черты обеих, этот поток воспоминаний завязывался хитрым узлом. К чему это приведет? Во всем этом он находил отсутствие поэзии, безжизненность высушенных цветов. Кто знает, может, суть любви, поэзия жизни скрыта в чистой и наивной груди еще не раскрывшегося бутона?

Он пытался бороться с собой, но по отношению к Нихаль с каждым днем все меньше чувствовал себя старшим братом и все чаще видел в Нихаль молодую девушку. Иногда его охватывало сумасшедшее желание взять Нихаль за плечи, окунуться лицом в волны ее светлых волос, вдохнуть ее свежий запах, напоминающий неясный аромат нежного цветка. Он ругал себя, старался себя сдерживать и перестать обращать внимание на Нихаль. Тогда он следил за тем, чтобы разговоры о женитьбе не выходили за рамки игры, дающей им обоим повод посмеяться.

Однажды, когда Бехлюль набрасывал карандашом на краешке газеты чей-то забавный профиль, Нихаль вошла в его комнату и описала пару кругов вокруг Бехлюля. Бехлюль как ни в чем не бывало продолжал рисовать, делая вид, что не замечает ее. Нихаль встала у него за спиной и взялась за его карандаш, ее рука тянулась через плечо Бехлюля, и тонкое запястье почти касалось его губ. Карандаш замер в руке Бехлюля, и он сидел молча, не шевелясь, словно не ведая о присутствии Нихаль. Потом его пальцы, потихоньку взбираясь по карандашу, прихватили пальчики Нихаль. Нихаль руку не убрала.

Бехлюль держал тонкие нежные пальцы у себя в руке; хрупкое, словно прозрачное запястье, на котором просвечивали голубые жилки, было так близко к губам – его сердце замерло. Он потянул ее руку, поднес к губам и вдохнул ее тонкий запах, словно аромат нежного цветка. Нихаль, все еще не убирая руку, прислонилась к нему, слегка касаясь грудью плеча Бехлюля. Все это длилось всего минуту, но в эту минуту их души словно воспарили и слились в сладостном объятии.

Вдруг Нихаль встрепенулась, отстранилась, казалось, ее сознание очнулось от мимолетного сна, она убрала руку и села рядом с Бехлюлем.

– Жених-бей, расскажите мне, почему люди женятся?

В этом вопросе была такая обескураживающая наивность, в том, как она распахнула глаза и ждала ответа, такая милая непосредственность, что Бехлюль, стараясь стряхнуть с себя остатки внезапного наваждения, рассмеялся:

– Потому что.

Только что поддавшийся нечаянной слабости Бехлюль приложил невероятное усилие и вновь обрел равновесие. Бехлюль, отвечавший на вопрос Нихаль «потому что», был уже не тот не владеющий собой Бехлюль, минуту назад непроизвольно притягивающий руку Нихаль к губам.

Нихаль передразнила Бехлюля:

– Потому что! Потому что! Знаете, кого вы мне напоминаете, когда так говорите? Мадемуазель де Куртон… Она тоже иногда так мне отвечала. Когда ответ на заданный вопрос был трудным. – Нихаль, подражая мадемуазель де Куртон, покачала головой и перешла на французский: – Потому что! Ах, сколько важного она утаила от меня этими своими «потому что». Вот и теперь я не могу ни у кого узнать, зачем люди женятся.

Рассуждая так, Нихаль изобразила на лице полную безнадежность. Вдруг ей в голову пришел другой вопрос:

– Постойте, объясните мне то, что я никак не могу понять. Для того чтобы выйти замуж, нужно любить, ведь так? О, это я знаю, мало того, эта любовь – любовь другого рода. Понятно, это не то, как я люблю папу, Бюлента и всех остальных… А тогда какой должна быть эта любовь, что не похожа на другие?

– Этот маленький вопрос, потянет за собой другие, на которые я не смогу тебе ответить. Давай выберем для примера тех, кто у нас под рукой. Вот ты, Нихаль, как меня любишь?

Нихаль, закрыв, глаза, пожала плечами:

– Откуда я знаю? Даже не знаю, люблю ли я вас. Думаю, не люблю, во всяком случае, как сказать, не люблю так, чтобы выходить за вас замуж. И вот я вам кое в чем признаюсь, эта шутка по поводу нашего брака сначала меня очень даже веселила, но сейчас все иначе. Ох, совсем иначе, она мне уже надоела.

Нихаль жаловалась так мило, по-детски, но, несмотря на шутливый тон, голос ее слегка дрожал. Пока она говорила, Бехлюль смотрел на нее отрешенно. Вот уже некоторое время, оказываясь с ней с глазу на глаз, он непроизвольно погружался в задумчивость. Теперь он замечал в ней то, чего раньше не видел, а если и видел, то не придавал этому значения.

Нихаль не была красавицей в общепринятом смысле этого слова. Но в ней было больше, чем красота, она привлекала своей непредсказуемостью, непосредственностью, неординарностью, неожиданными поступками, противоречащими правилам, очаровывала искрометным юмором, в ней были обаяние и шарм… Ее лицо, весь ее облик состояли из тонких деталей, даже ее имя, по странному совпадению, отражало чрезмерную хрупкость и тонкость ее фигуры[92]. В сочетании с неяркими красками – волосами, которые можно было бы назвать светлыми, глазами, от малейшего волнения меняющими оттенок от темно-синих до светло-голубых, чуть смуглой кожей, изредка вспыхивающим легким румянцем на щеках, – тонкие черты казались еще тоньше, и это делало Нихаль похожей на случайный набросок, сделанный художником последними красками и потому начертанный мелкими штрихами и легкими мазками. Под защитой этой внешне хрупкой телесной оболочки Нихаль в душе навсегда останется ребенком. Если сейчас Нихаль в ее пятнадцать лет все воспринимают как ребенка, то завтра, когда она станет женщиной, супругой, матерью, к ней все равно будут относиться как к ребенку.

Бехлюль знал ее с малых лет. Он был свидетелем тех длительных мучительных нервных кризисов, которыми Нихаль по-детски реагировала на свои переживания и которые оставляли шрамы на ее душе. Нихаль, которая сегодня в эту минуту сидела напротив него и в свойственной ей детской манере, сцепив руки, говорила о том, что ей надоела эта шутка об их свадьбе, была ребенком, но если Нихаль раньше в те мучительные периоды прикрывала детскими поступками свои глубокие душевные переживания, сейчас за ее детской манерой, под этим признанием скрывалось новое ощущение, причиняющее ей боль, но до сих пор не познанное.

Когда Бехлюль думал об этом, ему казалось, что из этого источника лирического вдохновения словно брызгало живой водой на увядшие в его сердце мечты о любви. Быть тем, кто разбудит в невинной душе этой молодой девушки первый трепет любви, и разжечь в ней костер желаний для его измученного, уставшего от всевозможных любовных страстей сердца, все это открывало такой сверкающий и чистый горизонт новой жизни, что Бехлюль снова поддавшись на минуту чувству, сказал Нихаль:

– Но почему она тебе надоела? Разве что-то может помешать этой шутке перестать быть шуткой?

Этот вопрос вырвался у него так непроизвольно, с такой искренней пылкостью, что Нихаль замерла и уставилась на него, широко распахнув глаза, словно увидела что-то пугающее. Потом ответила только на первую часть вопроса Бехлюля:

– Мне это надоело потому… Я попробую вам объяснить. Но имейте в виду, это немного запутанно, я сама не совсем понимаю… Когда я смеюсь вместе со всеми над этой шуткой, мне вдруг иногда в душе хочется обидеться и превратить эту шутку в скандал. Тогда мне приходится сдерживать себя, чтобы не ответить резко папе и не нагрубить Фирдевс-ханым. Постойте, я вам еще вот что скажу. Ведь я от вас никогда ничего не скрываю. Вы это отлично знаете. Поверите ли, сейчас мне трудно говорить вам об этом. Я теперь стала вас стесняться. Представьте себе. Ведь мы решили с вами быть друзьями, а после того, как пошли эти разговоры, это становится невозможно. Вы же не обидитесь на меня, если я вам еще кое в чем признаюсь. Сейчас мне хочется находиться как можно дальше от вас и от всех, кто шутит по этому поводу, хочется закрыться в себе. В доме все при каждом удобном случае говорят об этом, только один Бешир… Ох, если бы вы знали, сейчас я люблю его больше всех. Понимаете, Бехлюль-бей? Я хочу сказать, если вы прекратите эти разговоры, я снова начну вас любить.

Бехлюль растерянно слушал наивные признания этого чистого детского сердца. Когда Нихаль замолчала, он взял ее за руку и с легкой дрожью в голосе произнес:

– Нет, наоборот, давай поговорим об этом, Нихаль. Почему эти разговоры должны остаться пустыми разговорами, только игрой?

Нихаль, пытаясь отобрать руку, рассмеялась:

– Ну вот видите, теперь моя очередь, – и, снова подражая мадемуазель де Куртон, добавила: – Потому что…

Бехлюль хотел во что бы то ни стало добиться от нее ответа:

– Нет, скажи, ну скажи, почему потому что?

Нихаль решительно ответила:

– Потому что, потому что разве не нужно любить, чтобы выйти замуж? Так все говорят, только что вы тоже вроде были с этим согласны. В таком случае, раз я вас не люблю, то есть, люблю, но…

Нихаль, наконец отобрав руку, встала. Она стояла напротив Бехлюля. Бехлюль тоже поднялся и на этот раз совершенно искренне воскликнул:

– Но я тебя люблю, Нихаль! Я тоже поначалу не придавал значения этим разговорам, воспринимал все как забавную игру, но сегодня, сейчас, в эту минуту, ты слышишь, Нихаль, мне ничто не мешает пойти к дяде и сказать ему: «Эта шутка слишком затянулась. Отдайте Нихаль за меня, и дело с концом».

Эти слова вылетели у него на одном дыхании. Нихаль стояла с побелевшими губами, в висках стучало. Вдруг они услышали шорох и обернулись. Дверь толкнули, и в комнату вошла Бихтер. Бехлюль кусал губы. Слышала ли Бихтер?

Бихтер, бледная как полотно, глухим сдавленным голосом спросила:

– Бехлюль-бей, вы сегодня собираетесь в Стамбул? Для вас есть поручение.

Глаза Бихтер светились диким огнем. Нихаль повернулась и вышла из комнаты. Бехлюль, с трудом сдерживая приступ нахлынувшей злости, выдавил из себя:

– Да.

Как только Нихаль вышла, даже не дожидаясь, пока она отойдет на достаточное расстояние, Бихтер села и, тяжело дыша, с решимостью во взгляде, с негодованием женщины, готовой на все, произнесла:

– Итак, эта шутка слишком затянулась, и вы признаете, так больше не может продолжаться.

Внезапно Бехлюль почувствовал непреодолимое желание поставить на место эту женщину, которая, пренебрегая возможной опасностью, пришла в его комнату, он тут же ответил:

– Об этом я как раз сейчас говорил Нихаль. Полагаю, пришло время претворить в жизнь эти разговоры.

Униженная, истерзанная любовь раздирала душу Бихтер. С жутким хрипом, словно ей перерезали глотку, из нее вырвался сдавленный вопль:

– О-о-о! – Горло перехватило, не в силах продолжать, она замолчала на секунду и вдруг взорвалась: – Значит, теперь вы признаетесь, наконец игра закончилась, вы уже даже не видите необходимости обманывать меня, так? Только этого брака не будет, понятно вам? Пусть кто угодно, даже Кетте! Смотрите, я даже знаю ее имя, да, даже Кетте, но только не Нихаль, на ней вы не женитесь!

В эту секунду Бехлюле вспыхнуло желание уничтожить, унизить эту женщину, оскорбить ее так, чтобы она никогда не забыла этого, покончить с нею раз и навсегда:

– Кроме этой игры было и другое, что длилось дольше, чем следовало. Эти отношения, которые дают вам право рыться в моих карманах, читать мои письма, подслушивать то, что говорится за закрытыми дверями моей комнаты, эти отношения превратились в тяжкие оковы. Они не дают вам права мешать моей женитьбе.

В эту минуту Бихтер была не та униженная, раздавленная Бихтер, которая сносила все ради любви Бехлюля. Это была Бихтер, о которой мечтал Бехлюль, какой хотел ее видеть, Бихтер, когтями выцарапывающая право на то, что ей принадлежало. Она тотчас парировала:

– На ком-нибудь другом возможно, но помешать этой женитьбе не только мое право – мой моральный долг! – Она дико улыбнулась – Жениться на дочери дяди! Того самого дяди… – Вдруг от переполнявшего ее гнева она вскочила на ноги. – Но вы не понимаете, сегодня, когда она была здесь, я, войдя в комнату, могла выкрикнуть ей в лицо: «Человек, который обманывает тебя, до этой минуты обманывал меня. Он не может быть тебе мужем, потому что до этого он обещал себя другой женщине – мне! Этот брак! Но это омерзительно, еще хуже – это преступление!»

Бехлюль вздрогнул от этой угрозы, но он не хотел сдаваться:

– Вы забываете, наши отношения еще большая мерзость, еще большее преступление.

Бихтер, отступив на шаг, в ответ на это жестокое оскорбление только издала возглас, полный ненависти.

Значит, эта любовь, любовь к человеку, слова которого вернули ее к жизни, очистили от всех тягостных чувств, любовь, которая мнилась ценной, достойной, сегодня как мерзкое преступление бросается в лицо ей, несчастной женщине, поверившей во всю эту ложь. На мгновение в памяти Бихтер всплыли те сладостные обещания о гнездышке любви, утопающем в зелени, которые то и дело повторял ей этот человек в ответ на ее страхи, что их любовь может обнаружиться; она верила и этой лжи, она верила всему, что говорил этот человек. О, как горько она разочарована.

Они смотрели друг на друга, не произнося ни слова, с глубокой ненавистью в глазах. Была секунда, когда Бихтер вдруг испугалась, что сейчас рухнет перед этим человеком, унижающим ее, и разревется. Не желая больше здесь оставаться, она повернулась и пошла к двери.

Она таила последнюю, еле теплящуюся надежду… Может, этот человек не захочет ее так отпускать? Может, когда она будет выходить, он подбежит, обнимет ее и скажет: «Нет, если что и есть между нами ложь, так это то, что происходит сейчас. Остальное правда, да, только это и есть правда». Но Бехлюль не шелохнулся, он позволил ей уйти, даже не проводив ее взглядом на прощание.

Нихаль, выйдя из комнаты Бехлюля, поднялась наверх и нашла в холле своего отца рядом с Фирдевс-ханым. Фирдевс-ханым подозвала ее рукой:

– Нихаль, послушайте, что говорит ваш отец. – Нихаль с любопытством подошла. Тогда отец, улыбаясь, словно бы он все еще шутил, объявил: раз Нихаль собирается стать невестой, значит, ничто не мешает ему купить для нее изумрудный гарнитур, который ей так нравился.

Фирдевс-ханым, используя каждый удобный случай, ежедневно понемногу приучала Аднан-бея к мысли об этом браке. Сегодня они договорились еще об одном условии. Нихаль еще не успела ответить, как Фирдевс-ханым добавила:

– Нихаль, мы кое-что решили. Через несколько дней мы отправим вас к вашей тете на острова. Во-первых, небольшая смена климата пойдет на пользу вашему здоровью, и потом, ваша тетя жалуется, что про нее все забыли.

Нихаль не скрывала своей радости:

– Правда, папа? Если бы вы знали, как мне здесь грустно после того как она уехала.

Нихаль имела в виду мадемуазель де Куртон. С ее отъездом для Нихаль часы в доме стали тянуться нескончаемо долго, она не находила себе места. Теперь ей все и всё казалось скучным, она не могла читать, не могла играть на пианино, атмосфера этого дома душила ее. Иногда она брала одну из девушек и Бешира, выходила на набережную и долго-долго бродила, чувствуя облегчение, которое приносил ей прохладный воздух.

Сначала шутка о том, что она выйдет замуж за Бехлюля, ее очень веселила. Потом вдруг почему-то стала утомлять. Даже по ночам она не могла думать ни о чем другом, мысли об этом преследовали ее, прогоняя сон. В сердце звучал голос: «Берегитесь Бехлюля». Голос напоминал голос мадемуазель де Куртон. Действительно, разве не она ей сказала это? Она не могла точно припомнить. Однажды ночью, словно во сне, кто-то, вероятно мадемуазель де Куртон, наклонился к ее уху и прошептал эти два слова. С тех пор они так и звучат у нее в ушах.

Один раз она осмелилась сказать себе: «Раз уж девушке необходимо выйти замуж, в таком случае, чем быть с кем-то чужим…» – После того как она решилась произнести это один раз, она невольно повторяла это, и каждый раз, когда она себе это говорила, ей хотелось сбежать от себя, словно она совершала что-то плохое, и побыть одной. Несколько раз она давала себе слово не вспоминать об этой шутке. Но разговоры о замужестве преследовали ее в доме на каждом шагу. Особенно ее смущал Бехлюль. Они уже не могли просто оставаться братом и сестрой. И это вызывало у нее раздражение, которое она не могла сдержать.

Словно на их доверительные теплые отношения чья-то рука брызгала ледяными каплями.

Нихаль заметила еще кое-что. Бихтер, если ее не вынуждали к этому, не поддерживала эти разговоры. Сначала Нихаль истолковала это как проявление необходимой предосторожности по отношению к ней, но потом пришла к выводу, что Бихтер не нравится мысль об этом браке. С этой точки зрения эта шутка была на руку Нихаль. Считая полезным заставить Бихтер лишний разок помучиться, она позволяла всем обсуждать эту тему и даже иногда исподтишка подстрекала их.

Однажды пришли Шакире-ханым и Джемиле. Они приходили очень редко и только на один вечер. На этот раз они привезли важную новость: Джемиле выдавали замуж, уже обо всем сговорились, и скоро должна была быть помолвка. Ее сосватали за сына литейщика, говорили, что он хороший парень, работает в мастерской у отца. В Сулеймание у них свой дом. Шакире-ханым приводила столько подробностей, что рассказ вылился в длиннющую историю. Когда Нихаль от радости обняла Джемиле и расцеловала ее в обе щеки, Несрин тоже сообщила им новость:

– Вам еще неизвестно. У нас тоже будет свадьба.

Рассказали Шакире-ханым. Они уже не говорили об этом как о шутке. Нихаль, словно не слушая, занималась Джемиле и позволила им болтать. Только один раз она заметила, как Шакире-ханым, беседовавшая с Шайесте и Несрин, краешком глаза показывая в чью-то сторону, спросила: «Эээ?» Такое впечатление, что под этим невысказанным вопросом подразумевалось что-то важное. Нихаль думала об этом неделю. Она надеялась наткнуться на что-то, что объяснит ей смысл этого вопроса. После их отъезда она не узнала ничего, что бы делало этот вопрос настолько важным, но в воображении все время представляла, как Шакире-ханым, показывая на кого-то краем глаза, говорила: «Э-э-э?» и неизвестно почему находила между этим и недовольством Бихтер связь.

После того как решено было поехать на остров, Нихаль пошла в свою комнату. Она собиралась дописать письмо мадемуазель де Куртон. Она получила от нее три длинных письма и отвечала на них так, словно каждый раз писала маленькую книгу. На десятках страниц она рассказывала своей гувернантке обо всем с тысячами мельчайших подробностей. Только об одном она до сих пор не написала ни слова: о Бехлюле… Больше всего ей хотелось написать о нем, но каждый раз, когда она уже была готова поддаться этому порыву, в ее памяти звучал голос: «Берегитесь Бехлюля!» Сегодня добавив к письму еще один листок, рассказывая о поездке на остров, она писала: «Я возьму с собой только Бешира!» – Потом, мысли перескочили на другую тему, и она добавила: «Надо же, я чуть не забыла написать вам про Бешира. Бешир болен… Никто в доме кроме меня этого не замечает. Когда я говорю о его болезни, все, включая его самого, смеются, но поверьте мне: Бешир болен. Как мне это описать? Его походка теперь такая вялая, во взгляде что-то потухло, цвет лица бледный, кожа не сияет, как раньше; когда он улыбается, у него такое горькое выражение лица, словно в душе что-то рвется, иногда глядя на него мне хочется плакать».

Нихаль не ошибалась, Бешир был болен. Что-то подтачивало его изнутри, словно человека, который с годами теряет свои силы; этот тонкий, изящный миниатюрный абиссинец теперь походил на сломанную игрушку: руки его безвольно висели, словно суставы, скрепляющие их, разболтались, он еле тащил ноги, шаркая, с трудом поднимаясь по лестницам, он осунулся, и тело его клонило к земле, словно на его плечах постоянно лежал непосильный груз. Когда он приходил передать или выслушать распоряжения, он иногда забывался настолько, что ему приходилось прилагать сверхчеловеческие усилия, чтобы встряхнуться и выйти из этого состояния. Каждый раз, когда Нихаль спрашивала: «Что с тобой, Бешир?», он, приоткрыв истончившиеся губы и обнажив белые, блестящие, ровные зубы в горькой от неизвестно какой глубокой печали улыбке, шептал: «Ничего!», и это «Ничего!» лучше любых других слов выражало тоску его непонятой души, эту ужасную загадку, которую он и сам не мог решить, и другие не могли разгадать. По сути тайные печали его души, которые навсегда останутся неизвестными, и состояли из этого печального и разрушительного «ничего», и этим словом, этим «Ничего!», которое стонало от скрытой тоски и проявлялось в его словно отравленной ядом улыбке, и было все сказано и объяснено.

Однажды Нихаль попросила у него руку, чтобы спрыгнуть с разрушенного тротуара набережной. Через перчатку она почувствовала, что, несмотря на прохладную погоду, рука Бешира пылает огнем.

– Бешир, у тебя температура, ты болен? Пойдем, пойдем скорее домой. Тебе нужно что-нибудь выпить! Ты сейчас же ляжешь в постель.

Нихаль заварила ему чай, щедро добавила в него коньяку и насильно заставила выпить. Бешир и умереть бы был счастлив, лишь бы Нихаль суетилась вокруг него. Но несмотря на все уговоры Нихаль, ей не удалось удержать его в кровати более одного дня. Он только смеялся, отшучиваясь, добивался прощения и не слушался Нихаль. То и дело Нихаль твердила ему, что он болен, а он качал головой: «Со мной все в порядке!», и его ответ звучал так убедительно, что все смеялись над Нихаль, да и Нихаль иногда подумывала, что она ошибается.

Потом стало известно, что он гуляет в неподобающее время, даже холодными ночами, иногда в саду, иногда на набережной. Слуги жаловались, Шайесте и Несрин, однажды испугавшись, что забрался вор, часами свернувшись калачиком, дрожали под одеялом. Когда Бешира спрашивали об этом, он то все отрицал, то говорил: «Я не мог уснуть!»

Однажды, когда они вернулись после прогулки с Нихаль, вдруг в горле у него запершило, и его скрутило приступом сухого кашля. С того дня эти приступы повторялись регулярно, и по всей вилле разносился кашель, сотрясающий больную грудь.

Тогда Нихаль терялась, не знала, как ей его вылечить, что делать. Однажды Бихтер застала ее, когда она снова кипятила какой-то отвар:

– Ну что ты так беспокоишься! Он всего лишь простудился! Не надо было гулять по ночам в такой холод!

Когда наступили жаркие майские дни, кашель у Бешира вроде немного смягчился. Но он был уже настолько измотан этими приступами першения, настолько обессилен, что его можно было принять за старика. Когда Нихаль сообщила ему, что они вместе едут на остров: «Мы будем с тобой много-много гулять на солнце, не так ли, Бешир? Потом пошлем весточку Бюленту, пусть он из школы сразу едет туда. Снова вместе будем кататься на осликах. Не будет только с нами бедняжки мадемуазель де Куртон…». – Бешир обрадовался этой новости настолько, насколько смог найти в себе прежнее веселье, потом его глаза заволокло тенью беспокойства, казалось, он хочет что-то спросить, но он не спросил…

Глава 19

Нихаль взяла с собой Несрин и Бешира. Усилиями тетушки, которая получила весть о том, что Нихаль приедет погостить на пятнадцать дней, для нее приготовили уютную комнату, в которой все было белым. Это была крохотная комнатка с видом на море, сверкающее искрами, как большое серебряное блюдо, полное драгоценных камней, и на зеленые склоны Хейбели; здесь белым было абсолютно все: белые тюлевые занавески, которые, казалось, порхали на окнах, белый полог над маленькой кроватью в углу, кресла были покрыты белыми холщовыми чехлами.

Эта комнатка приветливо встретила Нихаль, улыбаясь чистотой, навевающей на душу умиротворение. Здесь все было так бело, так светло от простирающегося перед ней моря, сверкающего вдали солнца, яркого неба, стремящегося к широким горизонтам, что ее легкие, задавленные на ялы тяжелыми шторами, как частыми прутьями клетки, наполнились свежим дыханием долгожданной весны. Хлопая в ладоши и целуя в щеки старую тетку, она восклицала:

– О, как красиво, как нарядно! – Между тем тут не было никаких украшений кроме весенней свежести этой комнаты, словно бы свободно распахнувшей ворот рубашки навстречу широким горизонтам: ни картины, ни статуэтки, ничего, ничего не было. Нихаль, глядя на голые белые стены, говорила тетке:

– Пусть эта комната будет моей, только моей, можно?

Старая тетка улыбалась.

– Ну не знаю, получится ли ей быть только твоей, – говорила она. – Может, позже, например, в конце этого лета, кто-то захочет ее с тобой разделить.

Нихаль снова обняла тетушку:

– Боже, тетя, теперь и вы начали? Я сбежала сюда от этих разговоров.

Старая тетка, все улыбаясь, многозначительным тоном добавила:

– Кто знает? Бехлюля я тоже не видела целую зиму. Ни разу не приехал меня проведать. Очень возможно, теперь, воспользовавшись случаем…

Нихаль краснела:

– Тогда я сбегу. – Потом вдруг с переполнявшей ее детскостью спросила: – Тетя, говорили, что для него хотят снять комнату в Бейоглу. Зачем это? Вы знаете? Кажется, сейчас он стал охладевать к этой идее.

Старая тетка после женитьбы Аднан-бея отдалилась от него. Она знала Бихтер, поскольку встречала ее раньше. Когда она довольно откровенно высказала племяннику, что думает по поводу этой женитьбы, в их отношениях возникло отчуждение. Контакты ограничивались только тем, что несколько раз в году Нихаль и Бюлент приезжали ее навестить.

Но в этом году за неделю до приезда Нихаль Аднан-бей приехал к тете сам, вымолил прощение и рассказал о планирующемся браке Нихаль. Тетка, со свойственным всем пожилым женщинам желанием приобщиться к заключению брачных союзов, тотчас согласилась:

– О, как прекрасно, дети двух племянников!

После последних слов Нихаль между ними завязалась беседа. Нихаль рассказала тете все новости ялы.

Старая тетка остановила ее:

– Ты говоришь обо всем, но только не о самом главном.

– О чем? – спросила Нихаль, тетка так многозначительно рассмеялась, что Нихаль покраснела: – Но, тетя, если вы будете так говорить, я сбегу от вас через два дня.

Была суббота, под вечер Нихаль спустилась из своей комнаты, готовая к вечерней прогулке. На ней был йельдирме без рукавов, который свободно спадал и держался только на плечах, на голове – легкий японский шелковый шарф, едва прикрывающий волосы. Она была словно веточка сирени, окутанная белым газом, прекрасна свежей, хрупкой, парящей красотой. Старая тетка, лаская взором этот нежный цветок, спросила:

– Ты уходишь, Нихаль?

Нихаль кивнула:

– Да, тетя, если позволите. Мы возьмем ваш экипаж, только я и Бешир… Мы поедем на пристань, сегодня вечером должен приехать Бюлент. Потом немного погуляем в сосновом лесу, ведь сегодня луна должна появиться еще с вечера.

Тетка улыбнулась:

– Ты уверена, что едешь на пристань ради Бюлента, Нихаль?

Нихаль сначала остановилась, не понимая, потом ее бросило в краску. Этот вопрос попал в такую точку, которую она даже для себя еще не смогла объяснить, словно разорвал тонкое покрывало, прикрывающее тайну. Она разволновалась больше, чем следовало:

– О боже, тетя, вы всегда так! Видите, что вы натворили! Ну как я теперь поеду?! Вы испортили мою маленькую прогулку.

Тут словно пришла очередь старой тетке уговаривать Нихаль, обиженно опустившую глаза. С чего бы это? Такое проявление деликатности в отношении Нихаль она уже считала чрезмерным. Раз уж Бехлюль стал для нее уже официально претендентом в женихи, вполне естественно, что она больше ждет Бехлюля, чем Бюлента. Даже если эту маленькую прогулку под луной она собирается совершить с Бехлюлем, не будет же старая тетя возражать. Но…

Старая тетушка добавила тоном, подстраивающимся под нервы уже смягчившейся и улыбающейся Нихаль:

– Только не слишком задерживайтесь, Нихаль. Я говорю это не просто так. Бешир снова кашляет, понимаешь, дитя мое? Ночь, влажность… Мне кажется, этот мальчик все время мерзнет.

Старая тетка не ошибалась. Бешир, который, казалось, в первые дни совсем избавился и от першения в горле, и от кашля, потом вдруг снова начал кашлять. Даже щедрое солнце острова никак не могло его отогреть, и он постоянно мерз. Подняв худые плечи, острые кости которых словно стремились прорвать одежду, он пытался сдержать упрямые приступы кашля, причиняющие боль каждый раз, когда они сотрясали его тело, он прижимал локти к бокам, и у него была такая походка, что думалось, что изнутри его пробивает дрожь.

Бешир мерз. Бешир заледеневал; словно вырвавшись из глубины вековой памяти, в душе у него проснулась тоска по горячему воздуху раскаленной африканской пустыни, перед его глазами расстилались пески, пылающие жаром. Несмотря на бесконечное солнечное лето в своем воображении, он никак не мог согреться и мерз, все время нахохлившись, поднимая плечи, обхватив руками бока. Что-то мешало ему теперь смеяться, любить жизнь. Что именно, он не знал, в этой молчаливой, без жалоб, агонии он был похож на дитя, которое постоянно хнычет, не в состоянии объяснить, что именно его мучает. Он был безразличен ко всему, особенно к себе самому. Теперь это уже был не тот Бешир, который вертелся у всех под ногами и постоянно был готов быть на побегушках, он искал безлюдные уголки. Если он был нужен, то большей частью его находили в каком-нибудь неожиданном месте, забившимся в уголок подальше от чужих глаз он сидел с застывшим взором, ни о чем не думая, словно бы потерялся в бесконечных просторах бескрайней пустыни. Иногда, сам того не замечая, он впадал в состояние отрешенности и, когда к нему обращались, смотрел пустыми, ничего не выражающими глазами, слушал, слушал, но не понимал.

Через два дня после приезда на остров у него снова начался кашель. Нихаль попросила тетю, и они вызвали врача. Ей сказали, что врач не нашел ничего серьезного, но прислал лекарства, источающие запах смолы, и порекомендовал долгие прогулки в сосновом лесу. Нихаль интуитивно догадывалась: значит, что-то не так. Вот уже три дня, как она, думая больше о Бешире, чем о себе, брала двуколку тети, сажала Бешира рядом и ехала к соснам. Во время этих прогулок Бешир не произносил ни слова, но был счастлив, на губах застывала горькая улыбка, словно он хотел вот так всегда быть больным.

Этим вечером Нихаль сказала Беширу, что они поедут встречать Бюлента.

На этот раз Бешир захотел сесть на заднее сиденье в экипаже. Нихаль управляла двуколкой в одиночку; чтобы видеть издалека пассажиров, сходящих с парома, она взяла у тети маленький перламутровый бинокль. Нихаль остановила экипаж на берегу моря так, чтобы иметь возможность видеть тех, кто будет выходить на пристань. На пристани была толпа народа, остров готовился принимать воскресных гостей. Матери ожидали детей из школ, молодые девушки с бьющимся сердцем выглядывали паром в надежде встретить милые им лица.

Нихаль, разглядывая издалека этих собравшихся группками людей в открытых кокетливых нарядах, задавала себе вопрос: действительно ли она приехала ради Бюлента? Потом, не желая об этом думать, спросила Бешира:

– Бешир, во сколько Бюлент выходит из школы? По всем расчетам он должен приехать этим паромом?

Бешир не слышал и молчал. Издалека послышался гудок парома, толпа ожидающих словно ожила в многообещающем приветствии. Группки людей теснее придвинулись к друг другу и образовали в начале пристани плотную кучку, кто-то побежал, издалека послышалась музыка, от берега отчалили пять-шесть лодок навстречу парому. Смеркалось. Кофейни зажигали лампы.

Люди приподнимались на цыпочки, чтобы как можно скорее увидеть паром, который, снова издав гудок, собирался причалить к пристани. Нихаль взяла бинокль, встала в экипаже и, глядя на пассажиров, которые сгрудились на палубе, наступая друг другу на пятки, спросила Бешира:

– Еще будет паром кроме этого?

Бешир наверняка не слышал. Не вставая с места, задумчиво он смотрел на кищащую людьми пристань. Пассажиры стали выходить. Дети целовались со своими матерями, гости приехали с сумками в руках, отцы, раздавая приветствия направо и налево, присоединялись к одной из группок. Вдруг Нихаль села.

– Вот он, – сказала она. Потом, глядя на Бешира, покраснев, добавила: – Бюлента нет.

Кого же она в таком случае показывала Беширу? Бешир, устремив на Нихаль глубокий печальный взгляд, словно бы ждал ответа на этот безмолвный вопрос.

– Он нас не увидит, Бешир! – сказала Нихаль и, указывая рукой на пристань, попросила: – Не мог бы ты пойти сказать ему?

Бешир, не произнося ни слова, спрыгнул с двуколки. Бехлюль выходил с пристани. Бешир был вынужден побежать, чтобы перехватить его. Бехлюль издали помахал Нихаль рукой. Через минуту он сидел рядом с ней в экипаже:

– Как ты узнала, что я приеду?

Нихаль щелкнула кнутом:

– Я не знала. Я ждала Бюлента. Предатель! Ну почему он не приехал? Я же ему написала.

Нихаль, очертив плавный полукруг, развернула двуколку и, оставив позади толпу на пристани, поехала вдоль берега; не глядя на Бехлюля, устремив взор на туман, который сгущал синеву моря, она долго-долго говорила о Бюленте. Она уверяла, что он ее больше не любит, что между ними не осталось прежней душевной привязанности и теплоты и что теперь между ними царит глубокая отчужденность. Бюлент предпочел отдалиться от нее и сблизиться с другими. Нихаль сначала пожимала плечами и делала вид, что ей безразлично, что Бюлент ее больше не любит. «Ну и пусть!» – говорила она себе. Потом, не в силах таить боль, которую ей нанесло предательство Бюлента, она откровенно призналась:

– Иногда, когда вижу, как он меня избегает, если бы вы только знали, как трудно мне сдерживать слезы.

Выехав из запутанных улочек на большую дорогу, она немного притормозила двуколку и спросила:

– Куда мы едем?

– Куда захочешь… – отозвался Бехлюль. – Но только не домой. Когда мы вот так, бок о бок, вдвоем покачиваемся в экипаже, я чувствую себя словно в сладком сне.

Нихаль улыбнулась и коснулась кнутом ушей лошади, недовольной тем, что нарушили ее бег:

– Но вы ошибаетесь, мы не вдвоем. Вы забыли про Бешира.

Они медленно покачивались в такт легкому, размеренному постукиванию колес этого изящного двухколесного экипажа. Экипаж был так тесен для двоих, что плечо Нихаль, которая сидела немного впереди, чтобы управлять поводьями, касалось Бехлюля. Направляясь в сторону Мадена[93], они ехали по большой кольцевой дороге. Легкомысленный ветерок распахивал накидку Нихаль, сдувал ее тонкий шарф с головы и сбрасывал его на спину.

Дорога была безлюдной, поэтому такое непочтительное поведение ветра не беспокоило Нихаль. Мимо них очень редко проезжали экипажи, лишь пару раз им попались небольшие группки возвращающихся с прогулки людей. Вечерние сумерки, постепенно сглаживающие четкие очертания окружающего мира, сгущались. Нихаль, вдруг увидев, что дорога совершенно пуста, и тень от Картала опустилась на нее длинным черным облаком, испугалась темноты и, снова натянув поводья, спросила:

– Постойте, подождите… Который час? Мы не опоздаем, если поедем дальше? Вы же знаете, я так боюсь темноты…

– Нет-нет, – возразил Бехлюль. – наоборот, поедем дальше! Туда наверх к соснам… Смотри, Нихаль, они знают, что ты боишься темноты, и зажигают для тебя фонарь.

Бехлюль показывал рукой на пока еще неяркую луну, которая как фонарь из белой матовой бумаги, присыпанной бледной розовой пудрой, повисла у них над головой. Двуколка снова двинулась. Вдруг Бехлюль привлек внимание Нихаль к двум экипажам, стоявшим немного впереди на обочине дороги. Нихаль посмотрела. Сначала она заметила в одном экипаже двух женщин, а в другом – мужчину. Мужчина, притворно улыбаясь, что-то говорил. Бехлюль тихонько пробормотал:

– Любовь! Ох уж этот фонарь у нас над головой, Нихаль, больше него никто не ценит любви.

Нихаль с трудом сдержала крик удивления:

– Я их узнала! Знаете, кто это?

Они оставили экипажи позади, проехав мимо. Нихаль рассказала: одна из двух женщин в экипаже, та, что моложе, это вдова, которая на свадьбе пародировала певичек, та, что старше, – это та сваха, которой все молодые девушки целуют руку. Нихаль добавила:

– Это из-за нее мне не хотелось становиться невестой.

Бехлюль заметил:

– Наверняка сейчас она хлопочет не о заключении брака. – Нихаль посмотрела на него, не понимая. Бехлюль, пресекая попытки Нихаль попросить у него разъяснить эту реплику, тут же перевел разговор: – Но ведь теперь тебе ничто не мешает стать невестой? Я думаю, что сегодня ночью этот фонарь у нас над головой, столь высоко ценящий любовь, придаст нам смелости, и ты наконец тоже признаешься…

Нихаль, смелась и делала вид, что разворачивает экипаж:

– Раз так, лучше вернемся.

Бехлюль придержал ее рукой:

– Нет, поедем дальше, как можно дальше. Мы будем ехать, пока ты не скажешь, что согласна.

Бехлюль говорил с тревогой в голосе. Прошло пять дней после того неприятного разговора с Бихтер, и он уже окончательно уверил себя, что только женитьба на Нихаль может стать тем единственным целебным эликсиром, что исцелит ему душу и принесет ей покой. В эти пять дней он сбежал с ялы и почти совсем не думал о Бихтер. Все его существо растворилось в этой пьянящей романтике любви к юной девушке. Он думал только о ней, жил только светлой мечтой об этом настоящем чистом счастье. Наконец, Аднан-бей после последнего разговора с Фирдевс-ханым, опередив Бехлюля, сам вызвал его к себе:

– Ты можешь поехать к тете. Она в курсе дела. Если Нихаль согласна…

Сегодня Бехлюль приехал, решительно настроенный добиться согласия Нихаль. Получив позволение от дяди, он дрожал в страхе, что может наткнуться на отказ Нихаль. В эту минуту Бехлюль – как будто бы это не он имел столь богатый опыт всевозможных любовных отношений – чувствовал себя совсем как впервые влюбленный мальчишка, который от волнения растерял все слова и не знает, как выразить возлюбленной свою любовь. Наклонившись к Нихаль, он продолжал все тем же дрожащим голосом:

– Ты еще не знаешь, Нихаль, твой отец сказал мне: «Если Нихаль согласна». Понимаешь, Нихаль? Все счастье жизни для меня заключено только в одном твоем слове, всего лишь короткое «Да», сделает меня счастливейшим человеком в мире. Только представь, какой красивой, какой чудесной парой мы с тобой будем!

Нихаль слушала, задумчиво улыбаясь, не поворачивая головы, все время поглаживая кончиком кнута уши лошади. Вдруг она встрепенулась, словно о чем-то вспомнила, и, тихонько наклонившись к Бехлюлю, так что ее волосы коснулись его лица, шепнула:

– Но помолчите, вы забываете о Бешире. Потом, потом.

Бехлюль пожал плечами:

– Ну вот, теперь Бешир! Потом, потом, но когда? Всего одно короткое слово! Его так просто произнести!

Нихаль снова отвела от него глаза, теперь она нервно постукивала кнутом по ушам лошади, и каждый раз, когда та пугалась, двуколку подбрасывало, и это подталкивало их друг к другу.

– Сейчас, Нихаль, сейчас, понимаешь? Одно короткое «да»…

Бехлюль все уговаривал ее, и его слова отчаянной мольбой бились в ушах у Нихаль. Нихаль бледная, сжав губы, чтобы ничего не сказать, зажмурилась и медленно кивнула: «Хорошо», потом, вдруг слегка протянув кнутом по боку лошади, погнала экипаж со скоростью молнии; переходя на французский, она попросила:

– Но помолчите, прошу вас, скоро, там, в сосновой роще… Вы не знаете о Бешире, Бешир болен… – Потом глубоко вздохнув, добавила: – Очень болен…

Они приехали, Нихаль остановила двуколку у края сосновой рощи:

– Здесь мы немного передохнем.

Бехлюль, выпрыгнув из экипажа, подал руку Нихаль:

– Спустишься?

Нихаль не отвечая, дала руку и, подобрав подол йельдирме, соскочила с повозки, шарф из тонкого шелка упал ей на плечи. Бехлюль подхватил поводья и передал их Беширу:

– Подожди нас здесь, Бешир.

Бок о бок с Нихаль они пошли к обочине дороги, на которой, казалось, рассыпали золотистую пудру. Перед ними на холме, круто обрывающемся вниз, была терраса с растущими на ней редкими соснами, под которой прятался берег. Здесь ландшафт заканчивался, и дальше, насколько хватало глаз – только море, одно лишь море расстилалось перед ними и поблескивало тусклой синевой. Нихаль развела руки, словно хотела обнять волшебную, чарующую картину:

– О, как красиво! Как красиво!

Они замерли перед этим дивным пейзажем, боясь нарушить его искреннюю лирическую красоту лишним словом или движением, словно если бы шелохнулись, этот волшебный мираж, сотканный из трепещущей тонкой материи воздуха и света, мог исчезнуть в одно мгновение.

Перед ними во всю ширину нескончаемых горизонтов раскинулось море, в безмолвии глубокого сна оно расстилалось под луной, которая проливалась щедрым пьянящим потоком, отражаясь в воде желтой огненной бутылкой; море дышало, его грудь медленно вздымалась и опускалась в печальном забытьи; его волны проникали под извилистые выступы берегов, казавшихся издали неопределенными грудами теней, искали еще более таинственные, еще более уединенные, безлюдные темные уголки, где можно было бы спрятаться, укрыться, убежать от островов на той стороне, у которых были видны только их черные спины, от этих грозных черных великанов, которые, казалось, вдруг выскочили из неизвестно откуда взявшейся пропасти и смотрят коварным огнем тысяч желтых глаз. Позолоченное водопадом света, пролитого луной, это не знающее границ море тянулось за далекие дали и там, на горизонте, сливалось с небосводом. И там, где они воссоединялись, сияла белая полоса, словно остатки сверкающего пепла от вспыхнувшего и сгоревшего солнца рассеялись и носились в воздухе.

В этом полном покоя безмолвии моря было столько меланхолической грусти, столько дружеского понимания, созвучного настроению Нихаль и Бехлюля, что оба испытывали потребность в молчании, и это удерживало их от того, чтобы обменяться хотя бы словом.

Нихаль чувствовала себя никому не нужным ребенком, обреченным быть покинутым, выброшенным на безмолвный берег вот такого спящего моря и быть там навсегда забытым. Все, кого она любила, оттолкнули ее, безжалостно предав, отказались от нее, оставили ее в мире одну-одинешеньку. Между этой спокойной ночью и другой, белой ночью из ее фантазии, в которой она видела себя, каждый раз играя ту прелюдию Шопена, которая вызывала столь печальные чувства, была некоторая близость; сейчас ей было грустно от того, что она одинока в этом умершем мире. Одна, совсем одна, забытая, всеми покинутая.

Когда она стояла, погрузившись в созерцание моря, простирающегося за горизонт, ей казалось, что оно тянет, влечет ее, чтобы потом выбросить в каком-то неизвестном месте. Не было ни оберегающей руки, за которую она могла бы ухватиться, ни ласкового взгляда, который придал бы ей смелости. Вокруг не было никого, совсем никого; дрожа от страха, она отводила взгляд от той воображаемой картины: широкой огненной пустыни, от которой кружилась голова, пугающих далеких горизонтов, и не видя, а только ощущая рядом присутствие Бехлюля, чувствовала себя в безопасности и покое, словно человек, проснувшийся от кошмарного сна и обнаруживший себя в собственной кровати. И тогда, отодвигаясь от одиночества, она еле заметно жалась к Бехлюлю, словно искала у него защиты.

Они стояли бок о бок так, что их плечи касались друг друга. Бехлюль тоже словно погрузился в глубокую апатию. Он смотрел на город, похожий издали своей смуглой белизной на запутанную фантастическую картину, на полустертые, размытые очертания неважного воспоминания, и эта картина своим еле различимым пейзажем, видами, окутанными матовой белизной под черными грудами, напоминала давно забытый сон.

Перед этой картиной, похожей на давний сон, он думал о своей прежней жизни, последняя страница которой возможно закроется сегодня вечером, когда он получит согласие от Нихаль, и тогда его прежняя жизнь превратится в старые развалины с неопределенными, стертыми чертами. Уже теперь ему казалось, что этот день от прежней его жизни отделяют годы. Все лица, даже Бихтер, воспоминания, принадлежащие вчерашнему дню, были похоронены в темных руинах старых снов, и между ними лежало бескрайнее море.

Сейчас этот свежий цветок рядом с ним своим скромным, чистым взглядом обещал начало новой жизни. И когда Бехлюль чувствовал, что Нихаль еще чуть-чуть придвинулась, прижалась к нему, ему хотелось взять ее за руки, увезти отсюда далеко-далеко, в еще более укромное, скрытое от чужих глаз место, в тень сосен, и там, среди вздохов любви, исходящих из таинственной груди лесов, припасть к ее коленям и, целуя ей руки, сказать: «Люби меня, Нихаль!»

При этом его охватывало беспокойство: что может он обещать Нихаль кроме потрепанного, замаранного сердца, не будет ли он вечно неизлечимо больным калекой рядом с этим ребенком? В какую-то минуту он испугался себя. Уверен ли он, что сможет сделать Нихаль счастливой? До сих пор он не задавал себе этого вопроса. А вдруг это тоже сезонное увлечение? Потом ОН подумал о Бихтер. С ней все окончательно кончено, теперь между ними не может быть уже никаких отношений. С того дня он заезжал на ялы всего лишь на пару часов и не видел Бихтер. Эта женщина после каждой попытки отстоять свои права всегда сдавалась, проявляя слабость и бесхарактерность; раз вопрос с женитьбой решен окончательно, волей-неволей она смирится с этим фактом.

Нихаль первая нарушила молчание:

– Вы слышите?

В расслабляющем безмолвии спокойной ночи гудел шум жизнедеятельности островов. Словно под этим спящим морем с приглушенным, еле ощущаемым стоном бурлил невидимый поток, в почве под ногами, в ветре над головами проходила мелкая дрожь. Нихаль подняла палец, приглашая Бехлюля прислушаться. И тогда среди этой дрожи они услышали другой дрожащий тонкий неясный звук, исходящий из полной тайн груди ночи, словно дыхание, поющее песню, порывистое дуновение, коснувшееся струн ветреного саза, и звук этот был так тонок, так легок, что почти не слышен.

Сначала звук, словно легкое биение сердца, трепещущего от страха, что откроется его сокровенная тайна, коснулся воздуха. Потом робкие переливы мелодичного голоса предупредили напевы морей, видящих золотые сны, ветров, ловящих момент, чтобы проснуться и пролетающих мимо, ласково целуя сосны, все те беззвучные мелодии, свойственные природе, погрузившейся в сон. По всей природе волной прошла дрожь, дух ночи стонал в неудержимом желании петь.

– Мандолина! – догадался Бехлюль. Это были звуки мандолины. Кто знает, какую тайную кручину хотела поверить молчаливой ночи маленькая мандолина, то ли льющая печальные слезы у подножия сосны под светом луны, то ли посылающая любовный привет с щедрым ветром, гуляющим над бродягой-волной. Эти звуки, которые они не смогли определить откуда доносились, среди молчаливой искренности великолепной природы оказали на обоих странное влияние; им захотелось стать ближе друг другу, довериться друг другу под звучание этой чуть слышной мелодии, зовущей высказаться их сердца. Нихаль дотронулась до руки Бехлюля:

– Думаю, нам пора.

Бехлюль прикрыл дрожащей ладонью руку Нихаль:

– Нет, давай послушаем. – Рука Нихаль под его ладонью тоже дрожала, но на этот раз ее маленькая рука осталась в его руке, сдаваясь на его милость с покорностью раненой птички.

Казалось, этот звук через минуту появится снова, но он, словно желая деликатно удалиться после того, как соединил эти руки, начал потихоньку исчезать, перекрываться другими звуками. Какое-то время они стояли близко друг к другу, прислушиваясь в надежде снова его услышать. Вдруг позади них, немного поодаль, они услышали кашель, словно ворон своим карканьем разорвал счастливую тишину ночи.

Нихаль вздрогнула:

– Ах, вы слышите? Бешир снова кашляет. – И потянув Бехлюля за руку, заставила его вернуться. – Поедемте скорее, вы знаете, влажность этих ночей очень вредна ему.

Бешир все еще сидел в двуколке на краю сосновой рощи. Когда они подошли ближе, перед ними предстала еще более чарующая картина.

– Посмотри на эти сосны, Нихаль! – воскликнул Бехлюль. – Всего пять минут, всего двадцать шагов! Ты не можешь отказаться, Нихаль!

Бехлюль, завладев рукой Нихаль, уже не выпускал ее, он потянул Нихаль за собой. Издали он махнул Беширу:

– Мы скоро придем!

Они сошли с дороги и теперь шли среди сосен. Бехлюль тянул Нихаль по узкой извилистой тропке все дальше и дальше. Нихаль каждые три-четыре шага приостанавливалась:

– Постойте, мне страшно! Не знаю, почему, но я боюсь. Мне кажется, все эти тени, эти деревья сейчас оживут и нападут на нас. – То и дело она замирала и показывала пальцем: – Смотрите, смотрите, вот длинный черный рукав, рука с огромными пальцами, видите, она тянется к нам.

Она сама, пытаясь отвлечься, посмеивалась над своими страхами, но страх не отпускал, и она шла все быстрее, словно бежала, держась все ближе и ближе к Бехлюлю. Потом вдруг упиралась, не желая идти дальше, словно различив кого-то среди дрожащих теней, тихонько шептала Бехлюлю на ухо:

– Нет-нет, хватит. Давайте здесь остановимся или вернемся назад, да, давайте вернемся назад.

Она висла на руке Бехлюля и в страхе перед этой необитаемой тишиной, казалось полной неведомых тайн первозданной природы, старалась ступать только кончиком ботинка, потому что каждый раз, когда ее нога давила травы, те гневно шуршали, возмущаясь тем, что их топчут.

– Ты совсем как маленькая! – успокаивал ее Бехлюль. – Мы всего лишь идем вдоль дороги, если немного свернем, мы увидим огни двуколки. И потом, зачем бояться этого невинного леса? Ты только посмотри, Нихаль, как красиво! Ведь правда здесь красиво?

Нихаль закрывала лицо руками:

– Красиво, да, красиво, но тревожно!

Лес перед ними, постепенно взбираясь на холм, становился все гуще и под лучами скорее болотного, чем желтого света, полностью погружался в окончательно мрачную тень, и странное дыхание, исходящие из глубины этого леса, словно летало среди сосен, взмахивая невидимыми крыльями, принося с собой неясное бормотание как свидетельство того, что в недрах этой темноты, полной диковинных существ, спят пери. Еще дальше шум жизнедеятельности острова своим низким гулом навевал мысли о грозном водопаде, потоком сносящем все на своем пути и со стоном низвергающимся в пропасть, разверзшуюся в лесной темноте.

Они еще были на краю леса, Нихаль уклонялась, не хотела идти дальше. Сосновая роща, которая, казалось, колышется наверху под зеленым дождем, дрожала, как высокая стена, но стена пугающая, словно живая, дышащая темнотой. Ближе, местами, небольшие голубовато-зеленые прогалинки, окрашиваясь потоком лунного света в цвет изумрудного сна, улыбались широкой успокаивающей приветливой улыбкой.

Они стояли на полянке.

– Хотите, присядем здесь? Но только на одну минуту, пока пройдет страх. Если мы сейчас захотим вернуться, знаете, что я думаю? Весь этот лес, эти сосны, протягивающие нам вслед свои руки, придут в движение, побегут, схватят нас и потом… – говорила Нихаль, кутась в йельдирме, пытаясь унять волну дрожи, проходившую по ее плечам.

Она опустилась прямо на землю, изящно подогнув ноги. Бехлюль смотрел на нее сверху вниз. С секунду они находились друг против друга, глядя друг другу в глаза в этом изумрудном свете. Под взглядом Бехлюля Нихаль казалось, что все плывет у нее перед глазами, и сейчас она потеряет сознание, упадет на землю, а может и умрет тут же на месте. Вдруг ей захотелось закричать уже от другого, необъяснимого страха, внезапно охватившего ее:

– Уведите меня отсюда! Пойдемте в экипаж, поедемте домой, да, домой, домой!

В эту минуту ей хотелось оказаться дома, в своей комнате, в своей белоснежной кровати. Сейчас она боялась не только черного леса, притаившегося у нее за спиной, но и этого человека, стоящего перед ней. Эта ночь была похожа на дурной сон. Чтобы отогнать страх, она обратилась к Бехлюлю с первым, что пришло ей в голову:

– Признайтесь, прийти сюда этой ночью – довольно странная идея…

Бехлюль словно не слышал. Он все задумчиво смотрел на Нихаль, потом, вдруг опустившись подле нее на колени, срывающимся голосом спросил:

– Нихаль, ты любишь меня хоть немного?

Нихаль рассмеялась легким прерывистым смехом:

– Ах, вот мы зачем сюда пришли, чтобы узнать это. Но это и так ясно, и совершенно не было необходимости забираться сюда, чтобы об этом поговорить.

Нихаль хотелось, чтобы все так и оставалось шуткой, она улыбалась, делая над собой невероятное усилие. Бехлюль же, наоборот, был совершенно искренним, в его голосе послышалась обида:

– Прошу тебя, Нихаль, для меня это очень важно, сейчас даже малейшая шутка может ранить меня на всю жизнь. Да и ты, и тебе ведь тоже совсем не хочется шутить. Ты улыбаешься насильно, только чтобы не отвечать мне… О! Не отрицай! Это так заметно. Почему же тогда не сказать? Да, Нихаль, почему? Ведь ты меня любишь, хотя бы немного, мне и этого будет достаточно. Это же так легко – взять и сказать…

Нихаль хотела ответить в том же шутливом тоне:

– Но вы ошибаетесь, наоборот, я вас очень, очень сильно люблю. Особенно теперь, когда мы перестали ссориться! Мы теперь уже больше чем друзья, практически брат и сестра…

Бехлюль смотрел на нее с горькой улыбкой. В его взгляде был такой глубокий упрек, что улыбка тут же слетела с губ Нихаль:

– Бехлюль-бей, скажите мне, почему вы хотите на мне жениться? Признайтесь, ведь это была всего лишь шутка. Вы могли предположить все что угодно, но вы не могли допустить вероятность женитьбы на малютке Нихаль – помните, как вы называли меня, – этой девушке, похожей на рисунки с японских гравюр. Так совпало, что перед вами оказались женщина, прикованная к креслу, которая ищет развлечений от безделья, и отец, который ищет способ, как бы остаться один на один со своей молодой женой. У них под рукой есть девушка, которой суждено быть выданной замуж за первого подвернувшегося претендента. И поскольку вы рядом, вы первым и пришли им в голову. Вы тоже уже несколько устали от своей жизни, пресытились и ищите хоть каких-то перемен. Когда вы услышали эту шутку, вы ее подхватили. Сказали себе: «Вот отличная игрушка!», прекрасный шанс немного развлечься. А когда она сломается или испортится, ее легко можно будет выбросить. – Нихаль смотрела на Бехлюля грустно улыбаясь, потом сделав жест, словно она ребенок, который выбрасывает сломанную игрушку, добавила:

– И теперь, я полагаю, эту игрушку нужно выбросить.

Бехлюль слушал молча. Нихаль говорила без волнения, легко и свободно; когда она закончила, он ответил:

– Но я-то как раз не хочу тебя выбрасывать, понимаешь? Да, малютка Нихаль, да, девочка с японского рисунка, раз ты так говоришь, пусть будет так. Ты игрушка, игрушка, на которую я наткнулся в своей жизни тогда, когда разочаровался во всех удовольствиях, во всем, что раньше делал, но не та игрушка, которую нужно сломать и выбросить. Для меня ты хрустальная статуэтка, которую я буду беречь и хранить среди самых нежных лепестков. Ты – единственное, что связывает меня с жизнью, слышишь? Ах, если бы ты знала, Нихаль, я сам удивляюсь тому, что говорю все это. Перед тобой совсем другой Бехлюль, полностью изменившийся Бехлюль. Это ты изменила меня, Нихаль. Да-да полностью… Твоя наивность, твоя чистота передались и мне. Словно несколько лет из моей жизни, заполненные пустыми бессмысленными желаниями, были вырваны, как страницы книги. Я стою перед тобой, словно вернулся в детство, и даже – к чему отрицать – очистившимся. Если ты протянешь мне эту маленькую руку, я обрету спасение. Я стану счастливым и спокойным, не видящим необходимости преследовать другие желания, потому что я достигну вершины счастья, предназначенного мне судьбой. Признайся, Нихаль, ведь и тебе нужна такая рука, рука, которая будет защищать тебя и станет твоим верным спутником.

Нихаль опустила глаза и теребила рукой край свой накидки, она прислушивалась к биению своего сердца. Бехлюль продолжал:

– Да, Нихаль, тебе нужна такая рука! Я же чувствую всю твою боль, всю безнадежность тайных слез. Ты сейчас считаешь, что все, все близкие души отдалились от тебя, среди тех, кого ты любишь, ты совсем одинока, а ведь именно ты нуждаешься в том, чтобы тебя любили.

Вдруг Бехлюль замолчал, наклонился к Нихаль и заглянул ей в глаза:

– Ты плачешь, Нихаль? Да, да, ну вот, ты плачешь. Но почему? Раз уж в твоем одиночестве есть человек, который тебя любит, сердце, которое будет любить тебя вечно. Если ты тоже любишь, хоть чуточку любишь… Ведь ты же любишь, Нихаль? Только немного, ну вот видишь, ты уже улыбаешься… Мы бы нашли приют в нашей любви, ни о ком не думая, ничему не придавая значение, мы бы спрятались там и были бы заняты только друг другом. И пусть вот такой прозрачный лес, луна, ласкающая нас своим сиянием, утопающее в зелени гнездышко счастья, пусть убаюкивают нас бесконечно повторяющимися звездными снами.

Нихаль больше не плакала. Слезы ее почти высохли, она смотрела на человека, который обещал ей звездные сны. В печальной душе девочки проснулась такая потребность в любви, что она была готова внимать этой ласкающей слух сладкозвучной песне о счастье бесконечными часами. Слушая его, она думала о двух годах разочарований, о горечи утрат, потом среди этих мыслей в ее воображении вдруг мелькала неясная тень, похожая на лицо матери.

Быть любимой, быть любимой! Ее измученной душе хотелось только этого. Вот есть человек, который ее любит. Он повторяет это у ее ног и просит за это всего лишь чуточку любви. Разве она сама не любит Бехлюля?

Сколько раз она хотела осмелиться сказать ему это, но что-то ее удерживало. Она думала, если скажет это, Бехлюль поднимет ее на смех, со всех сторон, в этих соснах взорвутся тысячи залпов язвительного хохота: «Но ты ребенок! Над тобой посмеялись!» Тогда, тогда останется только умереть…

Позже в ее сердце закрадывалось сомнение, словно бы издалека доносился голос: «Берегись Бехлюля!» Что это значит? Когда она это слышала? Откуда появлялся этот голос, который не оставлял ее в покое даже в счастливую минуту?

А тихий проникновенный голос Бехлюля пел ей о счастье:

– Ведь ты согласна, Нихаль, не так ли? Скажи только одно слово, одно короткое слово, и мы встанем и уйдем отсюда, сядем в экипаж и помчимся, скажем старой тетке: «Смотрите, какая мы счастливая пара!» Да? Ведь так, Нихаль?

Нихаль склонила голову к Бехлюлю, словно прячась от тех, кто будет над ней смеяться, и тихонько выдохнула ему на ушко:

– Да.

И тогда Бехлюль притянул к себе эту нежную, изящную головку и поцеловал в кончик брови, в хвостик этой тоненькой линии. Издалека послышались голоса, цоканье копыт, отрывистый смех. Нихаль встала:

– По дороге едут! Нам тоже уже пора. Кто знает, как долго мы задержались.

Среди деревьев они увидели огни двуколки, а потом услышали сдавленный затяжной кашель Бешира.

– Бешир снова кашляет! – Потом, показывая себе на сердце, Нихаль добавила: – Знаете? Когда он так кашляет, мне кажется, будто у меня в груди что-то рвется.

Глава 20

Проснувшись утром, Нихаль вскочила с кровати и распахнула окно. У нее было дело, которое она задумала со вчерашнего вечера: написать письмо мадемуазель де Куртон и на этот раз рассказать о том, о чем она еще никогда не писала, – о Бехлюле, о том, как она счастлива. Напротив зеленые склоны Хейбели, его белые домики умывались под потоком щедрых солнечных лучей, нежный зефир касался душистыми поцелуями волос Нихаль, и ее белая комнатка лучезарно улыбалась морю, катящему вдаль голубые волны.

Нихаль была счастлива; вчера вечером, сразу после ужина ей захотелось сбежать ото всех, от тети, особенно от Бехлюля, удалиться в свою комнату, боясь спугнуть ощущение хрупкого счастья, которое, казалось, может рассыпаться от любого нечаянного грубого прикосновения; и наконец-то оказавшись в одиночестве, она почувствовала необходимость прямо здесь и сейчас рассказать о своем счастье человеку, с которым можно поделиться самым сокровенным, чье присутствие не нарушило бы ее уединения, такому человеку, одно только воспоминание о котором ласкает душу. Она думала о мадемуазель де Куртон; это ей она расскажет обо всем; когда она будет ей писать, она будет представлять милое, всегда приветливое лицо старой девы; у нее перед глазами она откроет вешнюю страницу повести своего сердца. Эта страница, обещающая солнце и счастье, следует после стольких безнадежных, пришедших в негодность от пролитых слез страниц, своей сияющей, полной веселья и радости улыбкой она положит конец их страданиям, так что, читая ее, старая дева почувствует себя такой же счастливой, как Нихаль. Разве не это она сказала в последнюю ночь малютке Нихаль? Разве она не говорила, что каждый раз, когда она будет узнавать о ее счастье, она тоже будет счастлива?

Она села на скамеечку, чтобы начать писать, уставилась на пустой лист бумаги в дрожащем свете свечи, задумалась и не смогла решить, с чего начать письмо о светлой странице любви. В душе притаился непреодолимый страх, в этом счастливом сне, в котором она забывала обо всем, витало дуновение, от которого ее бросало в мелкую дрожь, оно не позволяло ей полностью отдаться своему счастью и словно оставляло на этом распахнувшемся горизонте полупрозрачный, едва уловимый темный след, который нельзя было увидеть, можно было только почувствовать.

Ей хотелось самой разобраться в своих чувствах. Неприятное сомнение терзало ей душу. Этот брак был задуман не для ее счастья, а для счастья других, он заключается ради них. Следуя каким-то замысловатым извилистым путем своих умозаключений, она иногда приходила к выводу, что это отец задумал осуществить этот брак с помощью Фирдевс-ханым и Бехлюля с целью полностью избавиться от вредной, мешаюшей его счастью девчонки. Тогда она ужасно обижалась и ненавидела отца. Сколько раз под влиянием этих мыслей ей хотелось отомстить ему – взять и одним махом положить конец этой шутке. Но каждый раз нерешительность мешала ей это сделать, и она шла на поводу у своей слабости, нуждавшейся в бесконечном продолжении этой шутки.

Любила ли она Бехлюля? Когда она задавала себе этот вопрос, она качала головой, чтобы ответ звучал еще убедительнее, произносила вслух: «Не думаю!».

Но был и факт, в котором она себе признавалась: может, она и не любила Бехлюля, но она хотела, чтобы он ее любил. Она считала, что этого ей будет достаточно для счастья. Этой ночью, когда шутка превратилась в реальность, Нихаль вдруг прочла в своем сердце те строки, которые до этого времени не могла разобрать. Да, она любила Бехлюля, и кто знает, уже как давно. Да, она его любила и только ему могла стать супругой. Признав это наконец, она словно сбросила со своей души тяжкий груз.

Да, это было так, и все-таки она не могла найти слова, которые могла бы поместить на белый лист бумаги, чтобы рассказать о своем счастье. Она раздумала писать. Она напишет утром, она уверена, что когда пройдет излишнее волнение и она успокоится, она напишет то, о чем хотела сказать, но и утром, когда солнце щедрым потоком вливалось в окно, перед этим синим морем Нихаль смогла написать только две строчки.

«Мадемуазель, – писала она. – Наконец малютка Нихаль передумала провести всю жизнь в одиночестве и отдает свою руку человеку, которого вы хорошо знаете, и сейчас малютка Нихаль так счастлива, так счастлива, что не может найти, что еще вам написать кроме этих нескольких слов».

Когда Нихаль одевалась, в дверь постучали, и послышался голос тети:

– Открой, Нихаль.

Нихаль отворила дверь, в комнату вошла тетя с расстроенным лицом и растрепанными седыми волосами:

– Нихаль, ты еще не знаешь, Бешир провел очень плохую ночь… Должно быть, он простыл вчера вечером, всю ночь метался в жару, только сейчас забылся сном. – Нихаль побледнела, мелкие жилки вокруг глаз дрожали. Старая тетка с глубокой скорбью покачала головой, и, опершись на кровать Нихаль, добавила: – Этот мальчик, я думаю, что…

Она не закончила фразу. Они с Нихаль переглянулись. Нихаль в отчаянии заламывала руки:

– Но тетушка, хоть какое-то лекарство, какой-то выход, должно же что-то спасти Бешира?! Бешир выздоровеет, правда?

Отчаяние Нихаль было так безнадежно, она с такой искренней мольбой взывала о помощи, что старая тетка почувствовала необходимость успокоить ее и взяла себя в руки:

– Наверняка все не так страшно. Да и за доктором уже послали. Эти смолы всего за два дня оказали положительное влияние. Вот только вчера, вероятно от влажности, кашель усилился. Несомненно, сон принесет ему облегчение.

Они нашли Бешира в постели, он был в забытьи. Нихаль осталась рядом с ним, не произнося ни слова, готовая в любую минуту расплакаться, она не отводила глаз от за одну ночь осунувшегося, побледневшего лица Бешира; она с нетерпением ждала доктора, который все не приходил. На одну минуту Бешир приоткрыл сонные потухшие глаза, увидев Нихаль, он хотел приподняться, сесть на кровати, но это было свыше его сил, он слабо улыбнулся Нихаль, взор его затуманился, и он снова уснул. Нихаль оглядывалась, кого бы позвать на помощь. Она вспомнила о Бехлюле. Где же он? Несрин сообщила: ушел на пристань, к обеду не вернется.

После долгого, утомительного ожидания наконец-то пришел врач. Нихаль все это время простояла у кровати, глядя на спящего Бешира. Но у нее не хватило сил присутствовать при осмотре, и она ждала за дверью. Доктор заверил ее:

– Он напрасно вас напугал. Нужно быть только немного осторожнее, подальше от холода и особенно, – говоря это, он улыбался, – от ночных прогулок… – Обещая улыбкой слабую надежду, он пожал Нихаль руку: – Кроме того, маленькая госпожа, комнаты больных ни для кого и никогда не были удачным местом. Понимаете?

Нихаль не слушала и не слышала. Она снова вошла в комнату Бешира, он, бодрый сидел в кровати. Увидев Нихаль, обрадовался, словно для выздоровления ему было достаточно только визита врача.

– Как ты, Бешир? – спросила Нихаль.

Бешир, не отвечая, оглянулся по сторонам и, не увидев в комнате никого, кроме Несрин, сказал Нихаль:

– Уедемте отсюда, маленькая госпожа!

– Конечно, обязательно уедем, – заверила его Нихаль. – Через несколько дней ты должен немного окрепнуть, поправиться. – Бешир все качал головой. Он хотел уехать сейчас, не откладывая. Он совершенно здоров, если захочет, он сразу встанет. Нихаль улыбалась, уговаривала его ничего не значащими словами, дающими надежду на все, не обещая ничего, словно обманывала ребенка.

Сегодня за обедом Нихаль и тетя были одни, они сидели друг напротив друга, не произнося ни слова, Нихаль думала только о Бешире и почти ничего не ела.

Отдохнув после обеда, Нихаль вышла из комнаты и спускалась, чтобы проведать Бешира, как вдруг она услышала, что перед домом остановился экипаж, и через минуту раздался голос Бюлента. Она побежала вниз:

– Бюлент! Бюлент, ты приехал?

Бюлент был вместе с Бехлюлем. Он так жалел, что не приехал вчера вечером и поэтому, чтобы повидаться с сестрой, сегодня первым делом помчался к Мосту. Объясняясь, Бюлент выглядел так, словно он заранее затвердил свою роль наизусть, периодически он посматривал на Бехлюля и заговорщицки улыбался. Нихаль, не замечая этого, да и толком не слушая его, начала рассказывать о Бешире:

– Бешир болен, а вдруг он… – Со свойственной ей привычкой она нервно сцепила руки и не смогла закончить фразу, которая так и повисла в воздухе ужасным вопросом. Бюлент отправился в комнату Бешира. Нихаль развернулась чтобы пойти за ним, но Бехлюль удержал ее за руку:

– Нихаль, сегодня мне придется тебя оставить здесь одну, мне нужно съездить в Стамбул.

Голос его прозвучал так сухо, что Нихаль удивила не фраза, а скорее интонация. После небольшой паузы она сказала:

– Я думала, что сегодня вы пробудете здесь весь день.

Бехлюль пустился в пространные объяснения. Он совершенно забыл, что у него есть дело, а вспомнил о нем, только когда спустился на пристань. И если бы он не считал необходимым лично получить разрешение Нихаль, он бы уже тогда сел на пароход и уехал. Но завтра вечером непременно, уже ничто не сможет ему помешать…

Нихаль не смогла сдержать возгласа:

– Значит, завтра вы приедете! – Потом, вдруг покраснев, застеснявшись своей наивной радости, стараясь выглядеть безразличной, добавила: – Не потрудитесь ли вы выполнить одну мою просьбу? Письмо, не могли бы вы бросить письмо в почтовый ящик? Вы же догадываетесь, кому оно?

Нихаль не хотела больше выслушивать объяснения Бехлюля. Когда он говорил минуту назад, ей почему-то было неприятно. Чуть ранее, когда она слушала Бюлента, у нее также скребло на сердце, но тогда она не обратила на это внимание. Она поднималась в свою комнату, чтобы взять письмо, Бехлюль последовал за ней. Он спрашивал:

– Что тебе привезти, Нихаль?

Заклеивая письмо, она небрежно ответила:

– Все или ничего, не забудьте опустить письмо, этого будет достаточно.

Говоря это, она вдруг подумала о письме. Это письмо, этот лист бумаги был предназначен для того, чтобы донести весть о ее счастье. Сердце на секунду сжалось в страхе, и она подумала: вдруг письмо – неправда, но это ощущение так быстро исчезло, оставив лишь мимолетный след, что Нихаль все-таки протянула его Бехлюлю. Бехлюль вытащил из кармана бумажник, стараясь изо всех сил показать, что он принимает все меры, чтобы малюсенькое письмо Нихаль не потерялось, и потому кладет его в самое надежное место:

– Вот здесь письмо малюти Нихаль ни за что не потеряется. Бехлюль может потеряться в этом мире, между небом и землей, но письмо к мадемуазель де Куртон все равно отсюда никуда не исчезнет.

Нихаль слегка улыбнулась, но ничего не ответила. Когда Бехлюль доставал бумажник, из кармана у него выпала записка и плавно опустилась на пол, у его ног. Нихаль уже готова была раскрыть рот: «Вы уронили записку!» – но неожиданно родившееся в душе предчувствие ее удержало. Пусть записка останется здесь, она хотела прочесть ее. Она полагала, что эта записка расскажет ей, почему Бехлюль уезжает. Те причины, которые он ей только что излагал, были выдуманы, чтобы скрыть основную причину отъезда, в этом она была уверена. Какое-то мгновение в душе Нихаль проходила борьба. Может ли она взять то, что ей не принадлежит? Имеет ли она право выяснять то, что от нее хотят скрыть?

Она не будет отвечать на эти вопросы, она хотела, чтобы Бехлюль уже поскорее уехал, когда он уедет, она останется с этой запиской наедине, ее любопытство возобладает, и она прочтет записку. Это вдруг стало настолько важно, что, если окажется, что ей не следовало читать эту записку, она сойдет с ума и больше жить не будет.

Бехлюль положил бумажник в карман, он все еще не замечал выпавшую записку:

– Ты ведь не обиделась на меня, Нихаль?

Нихаль не нашла сил ответить и только кивнула головой. Она была бледна как полотно. Когда Бехлюль выходил, Нихаль прислонилась к стене, ноги у нее подкашивались от слабости. Ну вот, записка осталась здесь. С каждой минутой ее важность возрастала; она словно притягивала ее магнитом, коварно улыбалась, обещая поведать ей страшные тайны. В ушах гудело, Нихаль не двигалась, прислушивалась к каждому звуку, сердце готово было выпрыгнуть из груди. Она ждала, когда Бехлюль выйдет из дома. До этого она не могла осмелиться.

Минуты тянулись долго. Потом послышался грохот колес отъезжающего экипажа. Нихаль подбежала к окну. Бехлюль смотрел на нее, он помахал ей рукой из экипажа и через минуту исчез в облаке пыли. Тогда Нихаль ринулась к записке, подняла ее, развернула. Сначала она пробежала ее глазами, в голове был туман, слова расплывались, она прочла, не понимая. В записке была всего пара строчек: «Она во всем призналась. Теперь это невозможно. Непременно будьте сегодня вечером здесь».

Нихаль глубоко, облегченно вздохнула. Здесь ничего не было, но радость длилась лишь секунду, вдруг ее сердце словно пронзили раскаленным прутом. Внезапно эти две строчки превратились в книгу, повествующую о запретной тайне. Она перечитала записку. Подписи не было. Тонкий почерк, свойственный детям, которые так и состарились, не повзрослев, почерк Фирдевс-ханым…

Да, это был почерк Фирдевс-ханым. Теперь Нихаль видела за этими двумя строчками не почерк Фирдевс-ханым, а ее саму, ее лицо, ее глаза, которые, казалось, смотрят из глубокого темного колодца коварным взглядом.

Что теперь невозможно? Кто во всем признался? Глядя на бумагу в своей руке, она словно бы хотела, чтобы та открыла ей еще больше тайн, спрашивала ее: «Ну скажи же, почему ты молчишь? Теперь ты тоже можешь во всем признаться!»

Вдруг, словно прорвав листок, проявилось лицо Бихтер. Да, Бихтер, это Бихтер во всем призналась. В этот момент сознание Нихаль прояснилось, словно разошлись черные тучи, затуманивавшие ей мозг. Она больше не могла думать, она старалась не слышать вопросы, которые взрываясь в ее голове, хотели ее расколоть, и снова эти штыри, которые, казалось, впивались ей в мозг во время нервных припадков, начали вращаться и, вращаясь, все глубже и глубже просверливали ей мозг.

Вдруг она поднялась и, зажав записку в руке, произнесла вслух:

– Я тоже, я тоже поеду!

Она оделась, в голове была только одна мысль: ехать. Что она скажет тете? Ну, конечно же, что-нибудь придумает. Она крикнула Несрин. Когда та прибежала, она решительно заявила:

– Мы уезжаем! – и рассердившись в ответ на ее удивление, крикнула срывающимся голосом: – Что ты стоишь? Что ты на меня смотришь? Я говорю, мы уезжаем, что тут непонятного? Прямо сейчас.

На крики Нихаль прибежала старая тетушка. Она не понимала, откуда вдруг взялось это решение, думала, что на нее обиделись, хотела, чтобы Нихаль объяснила. Нихаль продолжала собираться:

– Нет-нет, нет никакой причины, ну как мне убедить вас, тетушка? Помните, вы говорили, что у меня иногда бывают странные идеи. Вот это одна из них, вот такая идея. Завтра утром я снова вернусь.

Она говорила возбужденно, отрывистыми фразами, потом, поцеловав тетю, которая взирала на нее в полной растерянности, кричала в дверь Несрин:

– Ну что ты там копаешься, Несрин? Вот ты всегда так.

Когда все уже было готово к отъезду, с чаршафом на спине, она села напротив тети и, глядя не нее сухими глазами, не говоря ни слова, ждала, нетерпеливо постукивая правой ногой по полу. Тетя снова спросила:

– Так точно нет никакой причины?

Нихаль, прищурив глаза, кивая, беззвучно трясла головой; «Никакой, никакой!» В комнату вошел Бюлент, ничего не говоря, посмотрел на сестру. Нихаль словно его не видела. Этот ребенок, который, пусть и неосознанно, был посредником в игре, был виновен так же, как и те, что хотели ее обидеть. Бюлент не все понимал, но сделал вывод, что между срочным отъездом, сначала Бехлюля, а теперь Нихаль, и тем, что Фирдевс-ханым передала сегодня с ним записку, была связь. Что же там было в этой записке, что в спокойном доме тетушки вдруг вызвало такую бурю?

Он смотрел вопрошающе, не осмеливаясь обратиться к Нихаль. Нихаль отводила от него взгляд. Только когда вышла Несрин, готовая к отъезду, Бюлент решился спросить:

– Сестра, а ты возьмешь меня с собой?

Нихаль ответила только одним словом, решительно и не допуская возражений:

– Нет!

Они расцеловались с тетушкой:

– Через пару дней я снова приеду, тетя! Не трогайте, пожалуйста, мою белую комнату. – Потом, уже спустившись по лестнице, она что-то вспомнила и повернулась к тете, которая шла за ней, и добавила:

– Вы же присмотрите за Беширом, тетя? Я вернусь только ради вас и немного ради него.

Нихаль в последний раз помахала тете и уже проходила через холл, как вдруг замерла, вскрикнув от удивления: внизу ждал Бешир. Он надел свой костюм, который теперь был ему так велик, что болтался, как широченный плащ; его губы, эти несчастные бледные пересохшие губы в счастливой улыбке приоткрывали белоснежные зубы; с блеском в глазах, казалось возрождающим его к жизни, Бешир стоял перед ней, он тоже собрался ехать.

– Это невозможно! – воскликнула Нихаль. Но Бешир все с той же улыбкой, с горящими глазами, впервые не послушался Нихаль и, не говоря ни слова, как человек, уверенный в том, что он поступает правильно, взял сумку из рук Нихаль. Все уговоры были бесполезны, его упрямство было не сломить.

Он окликнул проезжающий по дороге экипаж и спустился по лестнице особняка, не желая никого слушать. Нихаль и Несрин последовали за ним. На паром они опоздали. Нихаль об этом совсем не подумала. Лишь по счастливой случайности они не оказались на одном пароме с Бехлюлем. Они долго сидели на пристани среди носильщиков, дожидаясь следующего. Пока они не сели на паром и не отчалили, Нихаль не могла ни о чем думать. Несрин пыталась пару раз заговорить с ней, но та молчала, только поднимая брови. Болела голова, боль сверлила затылок. Когда паром отчалил, шум двигателя словно пробудил ее ото сна. Она выпрямила спину и оглянулась, они были одни с Несрин. Та тоже смотрела на нее. Она снова спросила Нихаль:

– Почему вы ни с того ни с сего решили уехать? Или на ялы что-то случилось?

Нихаль сначала ответила очень спокойно:

– Нет, ничего нет.

Потом вдруг вспылила, рассердилась, что ее подвергли допросу. И шагу невозможно сделать, чтобы не наткнуться на целое полчище «почему!» Почему все лезут в ее дела? Ей захотелось уехать – она едет, и что? Что в этом такого особенного, какое их дело? Сейчас и дома все начнут выспрашивать, прежде всего отец…

Ах, вот ему, именно ему она и расскажет, почему она захотела приехать. Она выкрикивала Несрин в лицо:

– Ты слышишь? Именно ему…

Вдруг горло перехватило. Сначала она думала, что сейчас слезы польются потоком, но ком встал в горле, и она не заплакала, не добавляя ни слова, облокотилась головой на спинку, закрыла глаза и захотела все обдумать под мерное покачивание парома.

Да, зачем она едет? Когда она прочла те две строчки, первое, что пришло ей в голову, это уехать с острова, вернуться домой, и потом у нее уже не было времени ни о чем подумать. Что она собирается делать? Когда она задала себе этот вопрос, скребущий душу тупым пером, она представила себя перед отцом. Она бросит ему в лицо эту скомканную записку:

– Вот что вы сделали с жизнью своей дочери, растоптали, смяли, превратили в грязные лохмотья, теперь можете выкинуть ее в окно.

Значит, женщина, которая заняла место ее матери, жена ее отца, эта гадина, которая с безжалостной жестокостью постепенно, по одному, отбирала у нее все, подготовилась к броску, чтобы забрать последнюю надежду. Значит, ее обманули? Значит, ее брак действительно был только шуткой? Коварной, ужасной игрой, задуманной для того, чтобы убить ее!

Она видела Бехлюля у своих ног, слышала его дрожащий умоляющий голос. В лесу, приютившем их теплом любви, под изумрудным светом луны Бехлюль говорил ей: «Я люблю тебя, малюта Нихаль!» Но теперь, да, теперь, особенно с сегодняшнего утра, после того как он уехал, она любила Бехлюля и даже осознала, что она всегда его любила. Для нее счастье возможно только в этом браке. Как она была счастлива до этого утра. Она подумала о письме, которое написала мадемуазель де Куртон: «Малютка Нихаль так счастлива, так счастлива», – писала она. И через полчаса малютка Нихаль была уже так несчастна, так несчастна…

О, в этом письме все ложь! И по досадному недоразумению это письмо лежит сейчас в кармане Бехлюля и язвительно посмеивается над этой лживой вестью о счастье. Через некоторое время Бехлюль бросит его своей рукой в почтовый ящик. А через несколько дней, когда это лживое письмо там, вдали, будет обманывать ту единственную, что думает о Нихаль, кто знает, что будет с самой Нихаль.

Так значит этой свадьбы не будет. Она вновь повторила про себя эти две строчки: «Она во всем призналась. Теперь это невозможно. Непременно будьте сегодня вечером здесь».

Вдруг ее сердце вздрогнуло в надежде. Может, это ничего не значит? Может, в записке говорится совсем о другом, о том, что ее совершенно не касается? Но в ответ она услышала издевательский коварный хохот и почувствовала, как железная рука пронзает ей грудь и вырывает ей сердце. И в одну секунду внезапное озарение вдруг выстроило все ее беспорядочные мысли в логическую цепочку, и она увидела ту основную страшную правду, скрывавшуюся между этих двух строк. Лишь на секунду вспыхнул яркий свет. До этого момента она видела коварство этой женщины только в том, чтобы сделать ее несчастной. Теперь же перед ней открылась еще более ужасная сторона этой отвратительной правды.

Значит, вот оно что!

Нихаль открыла глаза и посмотрела на Несрин. Возможно, она все знала. И не только она, все, все знали, только от нее скрывали. Чтобы сделать ее еще более несчастной, чтобы убить ее еще более жестоко. И есть еще один невезучий человек, обманутый, как и она: ее отец. Несчастный! Потом вдруг ей внезапно стало легче, она нашла странное утешение в том, что они несчастны вместе, что их уничтожили одним оружием. Этот удар его убьет, но отомстив своему отцу… Это наполняло ее сердце такой дикой радостью, что она готова была молиться на этот удар, который отомстит за нее и убьет его.

Наконец восторжествует справедливость: умереть, отдать жизнь, но зато быть наконец понятой… Она, смеясь, подбежит к отцу, покажет ему записку:

– Вот, теперь вы видите? Бехлюль не может быть мужем вашей дочери, потому что он любовник женщины, которая заняла место ее матери. Конечно, это немного пошатнет вашу малютку Нихаль, но это такой пустяк! Зато вы женились на самой изысканной женщине в Стамбуле.

Как она будет веселиться, когда будет говорить об этом, а потом все так же хохоча, упадет к ногам отца и, счастливая от того, что умирает, испустит дух. Да, вот для чего она хотела уехать с острова, вернуться домой. Для того, чтобы ее месть отцу была полной, нужно умереть.

Примирившись с этой мыслью, Нихаль встала. Чтобы отвлечься, стала смотреть в окно. Паром не спеша забирал с Хейбели пассажиров. Она долго наблюдала за мирно беседующими людьми, проходившими на палубу. Когда пароход отчалил, она все еще задумчиво смотрела на убегающие вдаль волны. После ясного утра погода стала хмуриться, как перед дождем. В голове не было ни одной мысли, она смотрела на небо безразлично, провожая пустым взглядом наплывающие со всех сторон облака – провозвестники дождя. Нихаль повернулась к Несрин:

– Наверное мы попадем под дождь. Жаль мой новый чаршаф.

Теперь ей было жалко ее чаршаф из тонкой темно-зеленой ткани в мелкую крапинку, который они заказали с Бихтер для этой весны. Потом она сказала себе: «Не все ли равно, раз я умру» Значит, малютка Нихаль действительно умрет. Этот темно-зеленый чаршаф отдадут девочке-сироте. Потом она подумала о своих нарядах, которые она шила с такой радостью, шарфах, всевозможных мелочах, заполняющих ящики в ее комоде, перебирала их в памяти. Теперь все они ей не нужны, придется их выбросить, отдать сироткам. А ведь она вложила в них частичку своего сердца, их тесно связывают воспоминания. Теперь обо всем этом и о том, что могло быть потом, следует забыть. Перед глазами возникла покрытая бархатом коробочка, а в ней сияли веселым блеском изумрудные камешки. И от этого изумрудного гарнитура она тоже откажется, раз уж она теперь не будет невестой.

Значит, вот оно что…

Нихаль села на место, закрыла глаза, под мерное покачивание парома мысли снова медленно завертелись у нее в голове. Сменяя друг друга в, памяти всплывали различные детали. Она вспоминала слова Шайесте и Несрин, в тот момент непонятные, а теперь обретавшие смысл, потом то, как Шакире-ханым, краем глаза показывая на кого-то невидимого, спрашивала: «Э-э-э?», когда заговорили о ее предстоящем замужестве. Неожиданно она вспомнила платок. Тот влажный платок, который она заметила в руке у Бехлюля, когда однажды зашла в его комнату. В тот день этот платок ничего не значил, но он привлек ее внимание. Тогда она ничего не подумала, только ей было неприятно от того, что платок Бихтер был тогда в комнате, в руках Бехлюля, потом она совсем об этом позабыла. Почему сейчас во время этих мучительных раздумий эта ничего не значащая деталь вдруг стала такой важной?

Значит, она постоянно бывала в комнате Бехлюля. Но зачем им понадобилось обманывать ее, ребенка, который ни о чем не ведал? Значит, Бехлюль ее не любил, не любит, вчера вечером у ее ног он врал. Она почувствовала, как когтистая лапа вырывает у нее сердце, выпрямилась, открыла глаза и, чтобы задавить крик, готовый вырваться у нее из груди, скорчилась. Напротив мирно посапывала Несрин.

Ох, они все время провели во сне. Но теперь она их разбудит, особенно отца, да, она пойдет и встряхнет его:

– Да проснитесь уже! Вот и настал час, вы погубили свою дочь.

Она не плакала, в горле постоянно стоял ком, он все рос и рос и хотел задушить ее. Глядя сухими глазами на дремавшую Несрин, она прижимала руки к груди, запутавшись, растерявшись в этом потоке беспорядочных раздумий, она иногда на секунду стряхивала с себя навязчивые мысли и спрашивала:

Значит, вот оно что?

На пароме через Босфор она вздохнула свободнее. Наконец-то они приближались к дому. Она то и дело поворачивала голову и нетерпеливо смотрела в окно. Рядом сидели дамы, которые отвлекали ее болтовней. Одна дама села в Бешикташе[94], после двухминутного знакомства с двумя другими дамами, которые сели вместе с Нихаль, она плача стала рассказывать о своем горе – ее дочь умерла от чахотки. Нихаль смотрела на тучу, нависшую черной шапкой над Бейлербей и готовую вот-вот развалиться на части, и говорила себе: «Умереть, умереть от чахотки, молодой, еще ребенком, ох, как здорово!» – и представляла, как отец оплакивает ее.

Потом она увидела дворец Кючюксу[95], поискав глазами, нашла устье Гёксу, долго смотрела в ту сторону и вспоминала, как ездили на пикник. Именно тогда ее впервые прорвало. Бедная мадемуазель де Куртон, как она старалась сдерживать вспышки ее раздражительности. И она, она тоже знала всю правду. Это она прошептала ей на ухо: «Берегись Бехлюля!» Это был ее голос, голос старой гувернантки, и вот сейчас, в эту минуту, она поняла, что в этих двух словах скрывалось предупреждение о смертельной опасности. Как утешала ее старая дева, согревая ласковым взором, тогда в Гёксу под деревом, когда она делилась с нею своими маленькими печалями, каждая из которых лежала как камень на сердце; теперь ее сердце болит не от какой-то из этих мелких горестей – в одно мгновение рушится вся ее жизнь, все ее счастье. Этот человек, Бехлюль, который еще вчера ночью, убаюкивая сладкими речами, возносил ее на крыльях к сияющим небесам, значит, этот человек – чудовище, от которого следует спасаться бегством, он хотел разорвать ее невинное сердце, выпить ее кровь до самой последней капли. И это чудовище полюбила Нихаль. Правда ли полюбила?

– О, наоборот, теперь я ненавижу его, – говорила она себе.

Гёксу, старые стены крепости давно остались позади; она все еще смотрела в ту сторону. Несрин сообщила, что они прибыли. Наконец-то они приехали. Они вышли на пристани, Бешир, утопающий в своей одежде, подняв плечи, чтобы сдержать кашель, шел впереди. Нихаль смотрела на окна ялы. Вдруг она спросила себя: «А вдруг все не так, а вдруг я все это выдумала на пустом месте?»

Эта записка, может, она вообще пришла не сегодня. Кто знает, когда она была написана и о чем она. Может, Бехлюль действительно вспомнил о важном деле и поэтому уехал. Может, через минуту она найдет на ялы все как всегда и Бехлюля там не будет, может он и ночью не приедет. Как она тогда будет счастлива. Как будет смеяться своему детскому поступку и, конечно же, не объясняя причину, попросит у Бехлюля прощения. «Простите меня, я прошу у вас прощения, и все!» – скажет она. Даже Бихтер она полюбит, когда будет доказана ее невиновность, Нихаль забудет о всех своих детских претензиях, которые мешали ей полюбить Бихтер до сегодняшнего дня.

Шайесте бежала по лестнице ялы им навстречу, перепрыгивая через ступеньки, Нихаль спросила:

– Бехлюль-бей приехал?

Шайесте удивилась. Бехлюль-бей вот уже сколько дней не показывался. Разве он не уехал на остров?

Нихаль не отвечала на вопросы Шайесте. Он не приехал. Это все, что ей нужно было услышать. Она была готова броситься Шайесте на шею и расцеловать ее. Он не приехал, он не приедет. Теперь Нихаль была в этом уверена. Она говорила про себя: «какое ребячество» – и, сбросив чаршав на руки Несрин, смеялась над собой.

Аднан-бей вместе с Бихтер сидели у Фирдевс-ханым. Нихаль вбежала в холл, все удивились. Нихаль отшучивалась, отвечая отцу:

– Ради вас, – потом, посмотрев на остальных, добавила: – Ради вас всех приехала. Завтра утром Нихаль снова уедет.

Она расцеловалась с Бихтер. Подставила лоб Фирдевс-ханым, начала весело болтать, рассказывая о своей белой комнате, о старой тетушке, о своих прогулках. Находила смешные слова, смеялась, передразнивая тетушку, щебетала как канарейка. Даже вспомнила о той случайной встрече на дороге, когда они вместе с Бехлюлем ездили к сосновой роще:

– Угадайте-ка, кого мы встретили? – обратилась она к Бихтер. Бихтер, чтобы не заметили, насколько это ей безразлично, спросила:

– Кого же? – Бледная как мел, из всего сказанного она услышала только то, что Бехлюль вместе с Нихаль ездили в двуколке.

Аднан-бей, смеясь, спросил:

– Значит, жених и невеста вчера выезжали на прогулку?

Нихаль, отвечая ему только смехом, рассказала Бихтер о той встрече. Вдруг она снова почувствовала себя счастливой. В душе ее была такая радость, что ей хотелось расцеловать всех: отца, Бихтер, Фирдевс-ханым и так хотелось повиниться:

– Ох, вы же не поверите, по какой глупой причине я сюда приехала. – Пока она разговаривала с Бихтер, она приняла для себя решение:

– Завтра с утра уеду на остров… Он, несомненно, вернется на остров, не заезжая сюда.

Потом вдруг этот веселый счастливый лоб пересекла скорбная черта:

– Ах, я же не сказала вам о Бешире, но Бешир умирает.

Она долго-долго рассказывала о его болезни. Все захотели увидеть Бешира, позвали Несрин, Аднан-бей попросил Бихтер послать за доктором. Несрин сообщила: как приехали, у Бешира сразу закружилась голова, начался озноб, даже не раздеваясь, он лег в постель.

Все засуетились. Аднан-бей и Бихтер побежали к Беширу, Нихаль за ними, потом вдруг вернувшись, подошла к Фирдевс-ханым и шепнула ей на ухо:

– Скажите папе, что Нихаль приняла предложение.

Глава 21

Разговор между матерью и дочерью был коротким и жестким. После последнего разговора с Бехлюлем, когда поначалу казавшуюся развлечением, а потом приевшуюся любовь швырнули ей в лицо как вещь, которой попользовались и теперь возвращают за ненадобностью, в Бихтер осталось жить только одно чувство: желание мстить… Отомстить ему, отомстить им. В этом желании она объединяла Нихаль и Бехлюля и хотела задушить их обоих в клещах ненависти и злости.

Эта любовь была для нее всем. Все свои ожидания, которые возлагала на брак, она перенесла на эту любовь, отдала ей всю свою душу, всю себя. Любовь к Бехлюлю началась так же как брак с Аднан-беем. Этой женщине, по праву своего рождения владеющей всеми наследными ценностями семейства Мелих-бея, нужен был исключительный брак, такой брак, который дал бы ей золотой ключ. Такой брак был возможен только с Аднан-беем, и она без колебаний отдала ему свою руку, но очень скоро поняла: отдав руку, не отдаешь сердце. Этот золотой ключ открыл путь ко всем ее желаниям, стоило этому кусочку золота только прикоснуться, как перед ним распахивались самые тяжелые железные двери, но этот ключ оказался бессилен перед ее запертым на замок сердцем. Брак не сумел заполнить пустоту в ее сердце, пустоту, которая могла быть заполнена только любовью, и тогда параллельно семейной жизни потребовалось создать жизнь любовную. И не нужно было далеко ходить, здесь, прямо у ее ног был человек, который взирал на нее с вожделением. Она сделала шаг и пала в объятия Бехлюля. Всего один шаг, но это был шаг в разверстую пропасть.

Она шагнула не глядя. Ей нужен был лишь сладкий сон, который позволит забыться и не думать о пустоте этого брака, и все… Каждый раз, закрывая глаза, чтобы не видеть свою семейную жизнь, она возвращалась в этот сон. Но это был лишь сон, и он не мог длиться вечно. В этом сне были и горячечный бред, и кошмары. Но этот сон стал ей настолько жизненно необходим, что она была готова терпеть и горячечный бред, и кошмары. Сначала она обманывала себя, не веря в измены Бехлюля, потом, когда их очевидность уже невозможно было отрицать, терпела, терпела все: оскорбления, унижение, все. Это было такое самопожертвование, которое своей невообразимой жестокостью доставляло ей удовольствие и делало ее счастливой.

Когда начались разговоры о браке с Нихаль, она всем своим существом почувствовала, что ее любовной жизни угрожает опасность, и восстала. Этого брака быть не должно. Бехлюль всегда будет принадлежать только ей. Женщина, которая до этого момента делала все, пытаясь сохранить свою любовь, в одну секунду поняла, что отныне этой любви пришел конец, и приняла решение: пусть ее любовь умрет, но она не пощадит и всех остальных.

Ей было не жаль Нихаль, она столько от нее натерпелась, и каждая из нанесенных обид была так тяжела, что заслужила месть, но над всеми этими причинами для ненависти довлела главная: Нихаль, еще недавно совсем маленькая девочка, теперь превратилась в опасную соперницу. Именно этого Бихтер не могла ей простить.

Пытка, в которую должна была превратиться ее жизнь, если бы этот брак состоялся, обещала быть столь невыносимой, что она готова была пожертвовать всем, лишь бы этого не произошло. Но прежде чем решиться на последний шаг – пойти и во всем признаться Аднан-бею, она могла использовать еще один шанс: разрушить игру, затеянную Фирдевс-ханым, ее же руками. Эта старая женщина, в темной глубине глаз которой затаилась ее черная душа, тоскующая по безвозвратно ушедшим красоте и молодости, с неугасимой ненавистью преследовала ее после замужества, и молодая женщина каждый раз вздрагивала, когда чувствовала на себе ее хищный, жаждущий крови взгляд. Эти два существа, никогда не относившиеся друг к другу как мать и дочь, были настолько близки к тому, чтобы стать врагами, что присутствие Фирдевс-ханым на ялы Бихтер восприняла как опасность. Мать, не сводившая с нее глаз, казалось, пестовала в душе коварные планы. И Бихтер вздрагивала от страха, когда ловила на себе этот взгляд, словно в темноте за ней следили два сверкающих зеленых кошачьих глаза.

Однажды она почувствовала, что мать все знает. Когда же дьявольская изобретательность Фирдевс-ханым породила эту шутку о браке Нихаль и Бехлюля, стало очевидно, что ей брошен вызов и пришло время открыто сразиться с матерью. С того дня эти два врага разыгрывали страшную комедию, скрывая свирепый оскал за никабом[96].

Когда Нихаль отправили на остров, Бихтер решила: пришло время сорвать никаб. В тот день, оставшись с матерью наедине, она подошла к Фирдевс-ханым, села рядом с ее креслом и приказала Эмме удалиться:

– Оставьте нас наедине!

Мать и дочь окинули друг друга оценивающими взглядами, словно враги перед решающей схваткой. Обе непроизвольно вспомнили тот разговор ночью на террасе светло-желтой ялы. Тогда враждебность этих взглядов была еще скрыта под покровом темноты, тогда они еще были матерью и дочерью, обсуждающими предполагаемый брак. Сегодня выражение их глаз не оставляло сомнений. Теперь они были настоящими врагами. Бихтер спокойным и решительным голосом спросила:

– Это вы надоумили отправить Нихаль на остров, не так ли? И Бехлюля вы собираетесь туда послать.

Эти слова были произнесены таким тоном, что у Фирдевс-ханым не возникло ни малейшего сомнения по поводу их истинного смысла. Она была уверена, что Бихтер пришла с ней сразиться, но она отвечала своим самым спокойным голосом с легкой улыбкой:

– Да, полагаю, он собирается туда поехать в субботу вечером.

Она насмешливо посмотрела на Бихтер, Бихтер, казалось, не заметила этой улыбки:

– Значит, этот брак дело решенное?

Фирдевс-ханым слегка склонила голову:

– Вероятно. Судя по всему, Аднан-бей уже принял решение.

Затем она решила, что в этом сложном разговоре ей нужно перехватить инициативу и самой начать задавать вопросы:

– Но я право удивлена, это тебе следовало бы знать о решениях Аднан-бея, а ты спрашиваешь разъяснений у меня.

Бихтер без заминки ответила:

– Думаю, вы прекрасно понимаете, почему. Это же вы вбили Аднан-бею в голову идею об этом браке, а теперь вы должны его отговорить. Поэтому я пришла к вам.

Фирдевс-ханым слегка приподнялась на своем кресле:

– У меня было много причин для того, чтобы подсказать Аднан-бею эту мысль, но я не вижу ни одной, чтобы отговорить его.

Бихтер, не отвечая, посмотрела на нее с горькой улыбкой, затем, глядя матери прямо в глаза, сказала:

– Вы прекрасно знаете, что этот брак невозможен.

Фирдевс-ханым не сдержала возглас удивления:

– Наоборот, я не вижу ничего более естественного, чем этот брак, и если я правильно припоминаю, ты, да, ты сама, когда мы впервые говорили об этом, находила брак между Бехлюлем и Нихаль вполне естественным.

Бихтер вдруг стало невыносимо скучно от этой манеры вести разговор:

– Мама, давайте поговорим открыто. Вы знаете, если я что-то решила, никакая сила меня не остановит. Я уже все обдумала, этого брака не будет.

– С какой стати? – поинтересовалась Фирдевс-ханым.

Бихтер уже злилась, на ее щеках то и дело вспыхивал румянец, губы начали дрожать, словно потеряв терпение, она перешла к решительным действиям:

– Вам нравится затягивать разговор? Хорошо, пусть будет по-вашему! – Ямочку в уголке губы, которая всегда появлялась у нее, когда она смеялась, на этот раз свело в мучительной судороге, глядя в упор на мать, она бесстрастно добавила:

– Знаете, что я решила. Если вы не согласитесь сделать то, о чем я вас сейчас прошу, я не буду скандалить, я дождусь его, вы знаете кого – вашего зятя, пойду к нему и скажу: «Вы отдаете свою дочь Бехлюлю, прекрасно, но вот уже почти год, как он является любовником вашей жены».

Бихтер говорила медленно, выделяя каждое слово, совершенно хладнокровно, словно говорила о чем-то вполне естественном. Губы Фирдевс-ханым искривила презрительная и насмешливая улыбка. Она выпрямилась и, остановив дочь жестом, процедила сквозь зубы:

– Какой стыд!

Бихтер, не отводя глаз от матери, со зловещей улыбкой продолжала:

– А если мой муж захочет дать мне пощечину, я скажу: «Ну почему же вы сердитесь? Вы знали, что ваша жена дочь Фирдевс-ханым, увы, тут под рукой оказался еще и Бехлюль». Наоборот, вам следует поблагодарить ее за то, что она пришла к вам и говорит: «Не отдавайте вашу дочь за этого человека, и прогоните вашу жену и ее мать и прогоните ее вместе с матерью из своего дома!»

Бихтер замолчала, мать и дочь сверлили друг друга полными ненависти взглядами. Обе тяжело дышали; после неприятного, долгого, в полминуты, молчания Фирдевс-ханым сквозь сжатые зубы процедила глухо:

– Какая невоспитанность!

Бихтер тут же парировала:

– Напротив, это не противоречит данному вами воспитанию. Да я и не сказала вам ничего нового. Вы и так прекрасно знали, что я дочь Фирдевс-ханым и что у меня связь Бехлюлем. Признайтесь, этот брак с Нихаль вы задумали именно потому, что знали, что между нами есть отношения. Хотите договоримся? Раз уж после меня Аднан-бей все равно на вас не женится…

Фирдевс-ханым, задыхаясь от гнева, вскричала:

– Бихтер!

Бихтер предостерегающе выставила ладонь:

– Нехорошо, чтобы слуги слышали нас. Если хотите, давайте уладим эту проблему между матерью и дочерью. Я предлагаю вам следующее: Бехлюль отсюда уедет. – Покачав головой, как бы смиряясь с этим горьким решением, она повторила: – Да, уедет. И больше никогда не вернется. Для этого вам достаточно только сказать ему пару слов. Брак! Это и так всего лишь детская забава! Нечто из деревянных кубиков, стоит дотронуться пальцем и…

– Но ты ошибаешься, они любят друг друга, расстроить этот брак непросто, – возразила Фирдевс-ханым.

Бихтер жестко отрезала:

– Даже если не просто, раз уж они друг друга любят, значит, именно поэтому его и нужно расстроить.

И тут она вскричала, выплеснув в этом крике всю боль, все мучения, переполнявшие ее душу:

– О, боже, поймите же, наконец, я гибну! Видеть, как они любят друг друга прямо у меня на глазах… Я корчусь в мучениях, а они любят друг друга, мне невыносимо видеть их счастье…

Этот вопль отчаяния вырвался из глубины ее сердца, на него словно ушли ее последние силы, она припала к коленям матери, уже не в силах скрывать, сколь велики ее страдания, и разрыдалась; за все время этих мучительных терзаний она впервые расплакалась и плакала долго, долго…

В воскресенье утром Фирдевс-ханым, все еще не решив, что ей делать, уластив Бюлента, послала его на остров. Вручая Бюленту маленький конверт, она сказала только: «Отдашь Бехлюлю так, чтобы никто не видел…» И тот, встретив Бехлюля на пристани, отозвал его в уголок и потихоньку вложил ему в руку таинственную записку.

Сначала в Бехлюле проснулось чувство протеста. Никогда раньше в своих отношениях он не сталкивался с такой навязчивостью. Значит, Бихтер из тех надоедливых, цепляющихся женщин, и с ней невозможно закончить отношения на дружеской ноте. Раз эта женщина не отставала от него, собиралась использовать проведенные вместе часы любви как оружие мести и препятствовать его женитьбе, Бехлюль ответит: «Ах, так? Ну что ж, посмотрим!» Он мило болтал с Бюлентом, стараясь казаться беззаботным, а сам раздумывал. Он что-нибудь сочинит для Нихаль, поедет на ялы и сразу отправится к Фирдевс-ханым: «Она во всем призналась, вот как? Я тоже вам признаюсь: Бехлюль любит Нихаль, а Нихаль любит Бехлюля, и они так сильно любят друг друга, что никакая сила не сможет их разлучить».

Так он решал для себя, но тайный страх в душе заставлял его нервничать. Бихтер в его глазах была теперь озлобленной женщиной, которая в своей обиде была готова на любую гадость. Если Бихтер призналась матери в этом отвратительном прелюбодеянии, то она может исполнить свою угрозу, пойти к Нихаль и все ей рассказать.

Что тогда?

Он боялся, если вернется домой в таком состоянии, Нихаль заметит его волнение, он не сможет с собой справиться и у него не получится соврать Нихаль. Он решил провести вдали от нее часы, до того момента, как он поедет в Стамбул. Тогда ему пришла в голову идея:

– Бюлент, хочешь, мы с тобой прокатимся по Бююкада? – Он прочертил круг рукой, обрисовав остров.

Бюлент согласился было, но потом, показывая на живот, сказал:

– Но Бюлент проголодался!

Бехлюль купил еды, приготовил все для небольшого пикника, и они сели в экипаж. Бехлюль был в себе уверен, он не сомневался, что за время поездки он найдет выход, который учтет все возможные трудности. В экипаже он осторожно расспрашивал Бюлента. Находя различные предлоги, наводил его на разговор о Бихтер.

Была ли она вместе с Фирдевс-ханым, когда передавалась записка? Видел ли ее Бюлент перед отъездом на остров? Говорила ли она что-нибудь о Нихаль? Он мастерски вклинивал эти вопросы в болтовню Бюлента и пытался понять по его ответам, чего ждать от Бихтер.

По результатам этого дознания выходило, что Бихтер совершенно спокойна и сохраняет хладнокровие. Бехлюль говорил себе: «Может, есть шанс договориться!»

– Давайте остановимся здесь! – вдруг приказал он извозчику.

Это было место, где они вчера были с Нихаль. Они спрыгнули с экипажа.

– Я не голоден! – отказался он от еды. В горле у него стоял ком.

Как счастлив он был здесь вчера вечером! Рядом была Нихаль, какую ненависть и брезгливость вызывала у него его прошлая суетная жизнь в ее присутствии. Сегодня горизонт затянуло облаками, сияние счастья вчерашней ночи погасло, оставив блеклый след, стало лишь воспоминанием о давнем сне. Он хотел встряхнуться, сбросить с себя охватившее его чувство глубокой тревоги:

«Нет, это был не сон, – убеждал он себя. – Все остальное – сон, Бихтер – сон и дурной сон, только Нихаль – явь, единственная правда в моей жизни!»

Значит, он и правда любил Нихаль. Его влекло к ней, как восемнадцатилетнего мальчишку, только что закончившего школу, для которого мелькнувший за окном образ становится смыслом существования, и он любил Нихаль, эту девочку. И если недавно это была забавная шутка, то теперь это был факт, владевший всей его жизнью.

Да, только эта чистая и наивная любовь – правда, все, что было до этого, все ложь, гнусная ложь. Эта любовь вернула его в его восемнадцать лет, в школьные годы, в неумелость той неискушенной жизни. Несколько минут, которые он провел вчера у ног Нихаль, были самым чистым, самым исключительным временем в его жизни; когда он касался ее маленьких ручек, в оставшемся незапятнанным уголке его души возрождалось нежное трогательное чувство, которого до сих пор он не испытывал.

Он разрушит это препятствие на своем пути, он перешагнет через Бихтер и уйдет к Нихаль. Но если эта женщина захочет, она может погубить Бехлюля. Он должен постараться уломать ее. Если нужно, он будет умолять ее, возьмет ее за руки:

– Какой в этом смысл, зачем вам быть дурной женщиной? Неужели, чтобы отомстить мне, вы убьете Нихаль?

Он принял решение: да, он будет умолять, если надо, припадет к ее ногам, будет целовать ей руки, уговаривать остаться друзьями во имя тех драгоценных часов счастливой любви, проведенных вместе. Приняв это решение, он почувствовал легкость.

– Поехали! – поторопил он Бюлента.

Ему было достаточно лишь сделать первый шаг, чтобы ввязаться в самую сложную игру. После того как он разыграл спектакль перед Нихаль, нужно было в течение двухчасового однообразного путешествия на пароме продолжать играть роль по отношению к себе, к друзьям, которых он встретил, и когда во время пустого светского разговора он время от времени вспоминал о причине, по которой он уехал сегодня с острова, он удивлялся, что может так беззаботно смеяться. Он говорил сам себе: «Поздравляю, Бехлюль, ты стойкий человек!»

По отношению к Бихтер он тоже собирался проявить подобную стойкость, но на Мосту, когда шел к причалам Богазичи, он вдруг остановился. До этой минуты ему не терпелось как можно скорее увидеть Бихтер и устранить опасность, которая угрожала его счастью. Сейчас же, наоборот, он испугался этого неприятного разговора и хотел как можно дольше его оттягивать. Он отправится в Бейоглу, возьмет экипаж, и совершит долгую прогулку. На ялы же он поедет на последнем пароме и проведет этот сложный разговор в своей комнате, там, где еще сохранилось жаркое дыхание любовных воспоминаний, принадлежавших вчерашнему дню. Он улучит удачную минутку и тем проникновенным голосом, каким раньше молил ее о любви, шепнет: «Сегодня ночью у меня в комнате!» И он был уверен, она снова придет, а когда придет, обливаясь слезами, пожертвует своей любовью.

Глава 22

Нихаль устала так, словно выдержала бой, казалось, она потратила последние силы на то, чтобы разыграть эту комедию, делая вид, что ничего не произошло, и теперь разваливается на части; как только она вошла в комнату, тут же заперла дверь. Уже совсем поздно, Бехлюль, конечно же, не приедет. Значит, весь этот страх – только ребячество. Как ей могло прийти такое в голову? Она пыталась смеяться над собой. Открывая окно, стараясь отогнать от себя эти мысли, она произнесла вслух:

– Бедняжка Бешир!

Она словно хотела таким образом дать мыслям другое направление и думать о Бешире.

Погода была пасмурная, над головой громоздились друг на друга черные тучи. Определенно собирался дождь. Нихаль села у окна, поставила локти на подоконник. Вдали глухим гулом рокотал гром, отдельные тяжелые капли дождя капали на пыльные листья деревьев. И у нее над головой словно бы сгрудились тучи, и в глубине мозга гудели раскаты грома. Когда облака прорезали быстрые, вспыхивающие голубым пламенем молнии, она нервно вздрагивала, и в такт этим молниям в голове вспыхивала и тут же гасла мысль: «Он не приедет!» И снова хотела думать о Бешире. Она уже верила, что Бешир умрет. Она стыдила себя за то, что не могла думать только о Бешире, не могла переживать только о нем. Почему она не плакала?

Широко распахнув глаза, она смотрела на сад, на огромные капли дождя, которые падали все чаще и чаще. Некоторые из них попадали на деревянный подоконник, иссушенный солнцем. Она подставила руку, теплый летний дождь полился ей в ладонь. Наверху, на постепенно темнеющем небосводе плыли друг за другом тучи цвета сажи; то вдалеке, то совсем близко, почти у нее над головой, раздавался гром, дождь пошел с новой силой. Погода была пасмурной, и после первых капель теплого дождя стало прохладно. Вдруг облака разорвало уже не синим, а красным пламенем, и тогда дождь полился тонкими частыми струями, взбивая песок в саду и омывая деревья, лился и лился. Перед глазами Нихаль словно выросла черная стена. Сгущалась тьма.

Она убрала руку, вытерла ее платком. И, тщательно вытирая руку, думала, что теперь Бехлюль уже не сможет приехать. О, как она счастлива! Завтра с самого утра она уедет на остров, в свою белую комнатку. Бехлюль тоже туда приедет, а может быть он уже будет там.

Вдруг послышался голос, мужской голос, принадлежавший не ее отцу, а другому мужчине. Словно бы в холле рядом с Фирдевс-ханым кто-то был. У нее перехватило дыхание. Это Бехлюль? Она отошла немного от окна и прислушалась, потом услышала еще один голос – тонкий женский голос. Тогда она вспомнила: говорили, что сегодня вечером приедут Пейкер с мужем.

Из холла доносился смех. Все голоса перекрывало похохатывание Фирдевс-ханым. Нихаль сказала себе: «Должно быть они промокли». Потом рассердилась на этот смех. Бешир лежит внизу обреченный на смерть, а они смеются.

С тяжестью на сердце она снова долго смотрела на дождь. Капли потихоньку становились мельче, на небе появлялись проблески голубого неба, но их снова тут же затягивало. Вдруг черные тучи прорвались и развалились на части; дождь прекратился; остатки облаков отдалялись друг от друга, постепенно между ними расчищалось небо, но уже в синеву, свойственную началу ночи; потом все вдруг пришло в движение, и облака разлетелись, напоминая стаи странных огромных птиц с распахнутыми крыльями. Нихаль задумчиво смотрела на это зрелище. На какой-то момент показалось совершенно безоблачное небо, потов вдруг на его синеву легла первая тень, за ней последовали другие слой за слоем, с каждой минутой краски становились все гуще. Наступила ночь.

Нихаль глубоко и облегченно вздохнула: он не приедет. Да, не приедет. Ее темная комната показалась ей мрачной. Ей уже хотелось убежать от одиночества этой комнаты. Снаружи все еще смеялись. Этот смех, который только что сердил ее, теперь манил. И она будет смеяться. Она захотела встать, но тут на нее навалилась тяжесть, которая сковала все ее члены и не позволяла сделать ни малейшего движения. Этот дождь, эта сначала жаркая, потом прохладная пасмурная погода, теперь темнота, которая, казалось, давит на сад, густой запах, поднимающийся от влажной земли, все хотело убаюкать ее, навевало дремоту. Глаза смыкались, голоса доносились издалека отрывочно, перекрывая друг друга. Она даже думать не могла.

Она отвечала про себя на приглашение звавших ее снаружи: «Я иду». Потом сквозь сон, не открывая глаз, говорила вслух: «Он не приедет!» – и, просыпаясь от звука собственного голоса, заспанными глазами смотрела на открытое окно, свою темную комнату, и не в силах стряхнуть эту сонливость, и непреодолимая сила снова закрывала ей глаза.

Неужели она заснула? С ней бывало такое: после переживаний, вымотавших ей нервы, нападала апатия, похожая на сон, и делала ее бледной, слабой, рисовала темные тени под глазами, словно долгая болезнь. Сколько времени она оставалась в таком состоянии?

Ей казалось, что она встает со скамейки, ходит по комнате, зажигает свечу и поправляет перед зеркалом волосы, открывает дверь и выходит. Она уже в светлой комнате, вокруг много людей, они все время смеются, и она смеется вместе с ними. Потом вдруг на секунду встряхнувшись, она понимала, что дремлет на скамеечке рядом с окном, от которого ей уже холодно, и чувствует, что не может сбросить сон. Тогда ей хочется, чтобы рядом с нею кто-то был, она пытается позвать: «Папа», но ей словно сжимают горло и закрывают рот.

Вдруг она вслух сказала:

– Он здесь!

В ее распахнувшихся в темноте глазах метался страх. Он здесь! Казалось, этот голос принадлежит кому-то другому. Некто, дыша ей холодом в лицо, кричал:

– Он приехал!

Она вскочила со скамеечки:

– Да, он приехал, сейчас он здесь, возможно рядом с той!

Она была в этом уверена. Бехлюль приехал. На ощупь в темноте, словно сомнамбула, она пошла к двери.

Воспользовавшись удобной минуткой, Бихтер сказала матери:

– Я уверена, Нихаль все знает! – Мать и дочь значительно переглянулись. Потом Бихтер добавила: – Бехлюль не приедет…

Фирдевс-ханым, уверенная в правильности своих суждений в подобных вопросах, коротко ответила:

– Приедет.

Они всего лишь обменялись парой реплик, но с этого момента для Бихтер началось мучительное ожидание. Она должна была первой узнать о приезде Бехлюля, и она слонялась внизу под какими-то нелепыми предлогами. Когда приехали Пейкер с мужем, Бихтер на некоторое время отвлеклась и даже побегала с маленьким Феридуном по холлу.

Но был уже поздний вечер, Несрин вощеным фитилем зажигала люстры в холле. Значит, Бехлюль не приедет, значит, это последняя ночь ее семейной жизни. Когда Пейкер и зять уйдут и Бихтер с мужем пойдут в свои комнаты, она не пойдет к себе, она останется в комнате мужа и там признается ему во всем, абсолютно во всем. Подумав об этом, она посмотрела на мужа, весело смеющегося над рассказом Нихат-бея; было невыносимо видеть обреченное веселье мужа.

«Несчастный человек, – думала она про себя. – Как он далек от того, что ждет его сегодня вечером».

Ей хотелось сбежать из холла. Ей необходимо было побыть одной. В какой-то момент она подумала, что нужно под каким-нибудь предлогом пойти к Нихаль, увидеть ее, понять что-то по ее виду. Что она делает одна в своей комнате? Но Бихтер не решилась. Она спустилась вниз. Попыталась занять себя чем-то. Заглянула в столовую и проверила, как накрыт стол. Привязалась к Шайесте из-за плохо вытертой тарелки. Потом вспомнила о Бешире. Ненадолго задержалась в его комнате. Подвергла Бешира расспросам. Он уже не лежал в кровати и считал, что он совсем здоров. В какой-то момент Бихтер захотела выведать у него, что происходило на Бююкада.

– Должно быть, ты простудился на острове! – Бешир, глядя на нее потухшими блеклыми глазами, ничего не ответил. В его взгляде было столько враждебности, что Бихтер расхотелось продолжать.

Ей было невыносимо дольше оставаться в этой пропахшей смолой комнате, ее мутило. Ее все больше охватывало волнение, ее лихорадило, а ведь ей нужно было продержаться и сохранять хладнокровие до минуты признания. Какая невыносимая пытка! Но когда она признается, ох, как легко ей станет на душе.

Выйдя от Бешира, она прошла по коридору в холл, направляясь в сторону кабинета Аднан-бея, и тут увидела, что дверь в комнату Бехлюля открыта.

Он приехал?

Бихтер на секунду приостановилась в нерешительности. В этот момент ей показалось, что в темноте комнаты мелькнула тень. Она повернула назад. Ей уже не хотелось идти в кабинет мужа. Теперь она боялась оставаться наедине с Бехлюлем. Бихтер пошла к лестнице, чтобы подняться наверх. Она чувствовала, что ее догоняют, она была уже у самой лестницы, еще один шаг – и Бехлюль не сможет пойти за ней. Сверху слышались голос мужа и смех Феридуна, но она не успела сделать этот шаг.

Бехлюль стоял рядом с ней. Она повернула голову. Бехлюль тихим голосом начал:

– Почему вы убегаете? Всего одну минуту, ради нашего с вами спасения… – Бихтер, не отвечая, не шевелясь, смотрела на него. Бехлюль продолжал: – Нихаль обо всем известно. Записка у нее… – Лицо Бихтер исказила зловещая гримаса. Она все еще молчала. Бехлюль вскипел: – Вам смешно? Это же погубит нас обоих. Вы не можете этого допустить. – Бехлюль угрожающе надвигался на Бихтер. – Особенно когда речь идет о невинной девочке, безгрешном ребенке. Этого достаточно, чтобы убить ее. Вы понимаете?

Бихтер продолжала зловеще улыбаться. Вдруг, совсем рядом, они услышали плохо сдерживаемый кашель. Кашель Бешира… Бехлюль, глядя Бихтер в глаза, воскликнул:

– Бешир! Бешир здесь?

И вдруг все понял. Он побледнел. Значит Нихаль приехала! Значит, она обо всем догадалась! Пустым, холодным взглядом он смотрел на Бихтер, потом бросил приказным тоном:

– Сегодня ночью вы придете.

Бихтер не отвечая, поворачивалась к лестнице; в эту минуту с верхних ступеней вниз медленно, бесшумно, беззвучно заскользила тень, она падала, падала и рухнула к их ногам.

Крик ужаса невольно вырвался у Бихтер:

– Нихаль!

Бехлюль подбежал. Нихаль, мертвенно-бледная, лежала у его ног, неестественно выгнувшись, со стиснутыми челюстями, с напряженно вытянутыми руками. Бехлюль опустился на колени, попытался поднять голову Нихаль. Голова не поворачивалась, губы Нихаль свело судорогой, волосы были мокрыми от пота. Словно обезумевший, Бехлюль вскричал:

– Убили, мы погубили ее! – Глядя на Бихтер, он добавил: – Вы это понимаете? Мы, мы с вами…

В приступе паники он звал: – Сюда, скорее сюда, Нихаль, Нихаль без сознания!

Все сбежались. Впереди всех Аднан-бей, еще не зная, что случилось, он бросился вниз по лестнице. Увидев Нихаль, лежащую у лестницы, с головой на руках Бехлюля, он все понял. Его трясло, он наклонился, взял Нихаль на руки. Сдавленным голосом, склоняясь к лицу Нихаль, он молил, взывая к ее сомкнутым глазам:

– Нихаль, Нихаль, посмотри на меня! Нихаль!

Теперь уже все были здесь. Пейкер спрашивала у Бихтер:

– Что случилось? Как это произошло?

Бихтер, прислонившись к перилам, не двигалась, смотрела погасшим взглядом, словно не замечая, что происходит вокруг.

Аднан-бей взял Нихаль на руки легко, как пушинку, понес по лестнице. В объятиях отца Нихаль глубоко вздохнула и открыла глаза, посмотрела на отца долгим взглядом, который должен был ему все объяснить, и снова закрыла глаза.

Когда они проходили через холл, Фирдевс-ханым, которая не могла встать с места, обеспокоенно спросила:

– Что случилось? Нихаль плохо?

Бехлюль следовал за ними. Нихат-бей предлагал свои услуги:

– Если нужно позвать доктора… – У двери в комнату Нихаль Аднан-бей рукой остановил всех, кто хотел последовать за ними. Он не хочет, чтобы в комнату кто-то входил. Он сам займется лечением.

Он помнил похожие обмороки Нихаль; до пяти лет с ней дважды случались сильные обмороки, один раз – легкий. Потом у Нихаль бывали подобные нервные состояния с большими перерывами. На этот раз приступ кажется довольно серьезным, но с помощью одеколона…

Аднан-бей, давая эти разъяснения Бехлюлю и Пейкер, которые, не послушав его, зашли за ним в комнату, укладывал Нихаль в постель. Нихаль ненадолго открыла глаза и обвела взглядом окружающих ее людей. Аднан-бей снова попросил:

– Лучше, если мы останемся одни.

Пейкер вышла, Бехлюль хотел остаться, но Аднан-бей настаивал:

– Нет-нет, никого не надо, вот увидите, через полчаса Нихаль уже встанет с кровати. – Он отпустил и Шайесте. – Несрин пусть останется…

Аднан-бей терялся в догадках. Если неожиданный приезд Нихаль с острова в тот день и можно было объяснить естественным для нее ребячеством, то когда он увидел Нихаль, лежавшую у ног Бихтер и Бехлюля, в его душу закралось подозрение, он сказал себе: «Тут что-то не так». Это чувство представляло собой весьма смутное ощущение, непонятно на чем основанное. Потом среди всей этой суматохи, повинуясь какому-то неясному чутью, он зачем-то поискал глазами Бихтер. Почему здесь нет Бихтер? Почему она не со всеми, разве ей не следует беспокоиться больше, чем другим?

Растирая запястья Нихаль, он задавал себе эти вопросы. Потом вдруг руки Нихаль в его ладонях показались ему такими хрупкими, а лицо с прилипшими от пота к вискам светлыми волосами таким осунувшимся и бледным, что сердце его мучительно сжалось: неужели он принес этого ребенка в жертву своему счастью, своему эгоизму?

Оставшись наедине с Несрин, он некоторое время ничего не спрашивал. Собственно говоря, он задержал ее, чтобы выяснить, почему они ни с того ни с сего приехали с острова. Он попросил ее:

– Не могла бы ты закрыть дверь? – Но когда дверь закрыли, не осмелился спросить. Он смотрел на Нихаль.

Казалось, Нихаль теперь не в обмороке, а в глубоком и спокойном сне. Ее руки и кисти расслабились, грудь медленно поднималась и опускалась от равномерного дыхания. Сейчас ему хотелось плакать над этой девочкой. Безжалостно укоряя себя, он по очереди вспоминал все несправедливости по отношению к Нихаль. Он признавал, его брак был ошибкой, ужасной, возможно, непоправимой ошибкой. Да, но что же теперь делать? Возможно, сегодня жертва этой ошибки – малютка Нихаль, этот хрупкий цветок, который можно было надломить одним дуновением, вдруг он сейчас возьмет и сломается и больше уже не поднимет свою голову.

Он наклонился, словно хотел просить прощения за эту ошибку, потянулся губами к подбородку Нихаль, острому, как у козочки, изящному подбородку.

Дверь комнаты заскрипела. Кто это? Наверное, Бихтер. Он не осмеливался поднять голову и посмотреть на нее. Он все еще вдыхал запах Нихаль, похожий на аромат цветка, который долго оставался под жарким солнцем. Дверь открылась и закрылась, он понял, что в комнате есть еще кто-то. Аднан-бей поднял голову и у кровати увидел Бешира.

Бешир стоял словно оживший страшный призрак и смотрел на Нихаль потускневшими глазами, его спекшиеся губы тряслись, лицо напряженно перекосилось в мучительной дикой улыбке. Он поднял дрожащие ресницы и в упор посмотрел на Аднан-бея, пошевелил губами, желая что-то сказать. Потом вдруг вернулся, подошел снова к двери, закрыл ее на задвижку и снова повернулся, ожидая, когда ему позволят говорить.

Аднан-бей спросил:

– Что тебе, Бешир?

Бешир бесцветным голосом произнес:

– Они убивают маленькую госпожу, теперь я все расскажу.

И, ухватившись за спинку кровати, отведя глаза от Аднан-бея, заговорил. Он все знал, вот уже сколько ночей он под дождем, иногда прячась в темных углах, иногда часами поджидая на галерее, без устали следил за ними.

Он не находил смелости раскрыть эту страшную тайну, которая гложет ему душу. Рассказывая, выкладывая все, что видел и знал, Бешир то и дело повторял:

– Ну почему я вам не рассказал? – и, не отвечая на этот вопрос, напряженно вглядывался в лицо Аднан-бея. – Если бы вы знали, может, этого бы не случилось.

Аднан-бей, мертвенно-бледный, не двигаясь, не произнося ни слова, ощущая только гул в ушах, который закручивал все услышанное в запутанный узел, не отводил глаз от Бешира. Бешир рассказывал о сегодняшнем возвращении с острова:

– Приехал Бюлент-бей, Бехлюль-бей уехал в Стамбул. – Потом, чтобы его рассказ стал понятнее, перепрыгнул на последнее происшествие.

У него было предчувствие, что сегодня обязательно что-то случится. Он ждал этого, сидя у себя в комнате на краю кровати, полуодетый, ждал, словно это было обещано. Когда Бешир закончил, в изнеможении он сел на край кровати Нихаль, закрыл лицо руками и разрыдался.

Аднан-бей продолжал в упор смотреть на Бешира, не двигаясь, словно раздавленный обломками рухнувшего на него мира. Вдруг он вскочил, задыхаясь от переполнявшего его бешенства: единственным желанием было сломать, убить, уничтожить.

Он ходил по комнате кругами, не зная, что делать. Бихтер! Бихтер! Ему нужна Бихтер! Он схватит ее, уничтожит. Он выскочил в приотворенную дверь.

Бихтер после этого неожиданного происшествия не смогла последовать за мужем, который уносил Нихаль на руках, она так и осталась стоять, словно приросла к месту. Растерянно оглядываясь по сторонам, она ждала чего-то, что уведет ее отсюда.

Она была готова к различным вариантам развития событий, но только не к этому. Эта записка, эти две строчки, которые могли все рассказать, оказались у Нихаль в руках; когда Нихаль спускалась по лестнице, она услышала их разговор и обо всем догадалась. Несомненно, сейчас она бросится отцу на шею и, рыдая, расскажет: «Папа, этот человек, которого вы хотели сделать моим мужем, – любовник Бихтер».

Тогда Аднан-бей обезумит, схватит их всех и пинком вышвырнет из дома.

До этого Бихтер была готова сама пойти к мужу и во всем признаться, но ее бросало в дрожь от мысли, что правда обнаружится таким образом. Значит, ее выгонят с позором, с унижениями, как грязную, порочную, безнравственную женщину, и через два дня об этом узнает весь Стамбул, и все в городе будут трепать ее имя и смеяться. Тогда для Бихтер начнется жизнь Фирдевс-ханым. Повсюду она будет ловить на себе взгляды, все будут считать себя вправе глазеть на нее и улыбаться, на балкон ялы будут бросать записки и…

Бихтер било ледяной дрожью.

…И она должна будет это принять. Она не сможет им отказать. На каком основании? Разве она не дочь Фирдевс-ханым? Разве не ее муж выгнал из дома? Эта презренная жизнь цепью обвивала ей шею, и ее нужно было затягивать, пока не задохнешься.

Она вытянула руки, словно хотела защититься от цепи, которую набрасывали ей на горло. Она все, все могла стерпеть, даже смерть, но только не это… Кто-то спускался по лестнице. Она вздрогнула. Вдруг это ее муж. Нет. Это был Бехлюль, и он остановился перед нею. Он смотрел на нее растерянным, обезумевшим взглядом.

– Я уезжаю! – сдавленным голосом произнес он.

Опасность он почувствовал только тогда, когда его попросили выйти из комнаты Нихаль. Тогда, поняв, что это происшествие явит на белый свет всю правду, он вдруг принял решение: бежать отсюда!

– Подлец! – процедила Бихтер сквозь сжатые зубы. Бехлюль двинулся на нее, и глядя ей прямо в глаза, прошипел:

– Я? Это вы, вы во всем виноваты. Когда все могло так хорошо закончиться…

Он не договорил. Бихтер отступила на шаг, и Бехлюлю резко обожгло щеку. Это было так неожиданно, что он сначала не понял. Первым порывом было наброситься на эту женщину, растерзать, вывернуть руки, но он сдержался, окинув Бихтер напоследок испепеляющим взглядом, он повернулся и, даже не видя необходимости заходить в свою комнату, бросился вниз по лестнице.

Вот так, он уезжает. А что делать Бихтер? Она увидела, как Бешир вышел из коридора и медленно, волоча ноги, поднимался по лестнице. Ей показалось, что, проходя мимо, он посмотрел на нее с презрительной улыбкой. Теперь все будут на нее так смотреть. Даже мать, даже сестра, даже зять, особенно он, этот тип, взгляд которого всегда вынуждал ее опускать глаза, какие низкие помыслы будет подразумевать его взгляд.

Жить вот так, постоянно чувствуя на себе подобные взгляды. Но зачем ей жить? Ведь можно умереть. Да, она умрет. Она вспомнила. В комнате мужа рядом с кроватью в ящике маленькой тумбочки лежал он, похожий на изящную игрушку с инкрустированной перламутром рукояткой, если она приставит его миниатюрное дуло вот к этой точке у сердца, которая ноет, как неисцелимая рана, и – всего лишь секундная решимость – нажмет, всего лишь слегка нажмет, – все, все закончится. И может, тогда, после смерти, к отверженному созданию проявят милосердие, в котором ему отказывали при жизни.

Эта мысль вернула ей силы. Она поднялась по лестнице. В холле Фирдевс-ханым о чем-то шепталась с Пейкер и зятем. Увидев Бихтер, они подняли головы и посмотрели ей вслед. Она прошла мимо, не останавливаясь.

Перед коридором Эмма сидела на ковре и играла с Феридуном в спички. Ребенок протянул к ней руки:

– Тетя.

В стороне, подпирая стену, разговаривали Шайесте и Несрин. Они даже не изменили позы, когда она проходила мимо них. Ей показалась, что она чувствует на себе их насмешливые взгляды. Перед комнатой Нихаль она на секунду остановилась. А если она войдет? А вдруг еще ничто не обнаружилось?

Ей стало противно от мысли о своем двуличии. Ведь это она не хотела больше притворяться. Она сделала еще пару шагов и вошла в комнату мужа. Подбежала к тумбочке. Открыла ящик. Вот он. Взяла и одновременно подумала, вдруг сейчас сюда войдет муж, тоже за ним, это было вполне вероятно. Но раз уж она преступник и ее нужно наказать – по ее лицу блуждала безумная улыбка – она сама станет для себя палачом.

Пройдя в свою комнату, Бихтер закрыла межкомнатную дверь на задвижку. Сколько раз она ее запирала, не позволяя мужу воспользоваться своим правом супруга, теперь она закрывает, лишая его права на месть.

Оказавшись у себя в комнате в темноте, совершенно одна, с этой изящной игрушкой в руках, она задрожала. Силы вдруг покинули ее. Неужели она действительно сделает это? Такая молодая, красивая, все еще не начавшая жить…

Ей захотелось зажечь свечу. Не будет же она умирать в темноте. Умереть, не увидев себя еще раз… Значит, когда она умрет, все закончится, и она, она тоже закончится, с тем чтобы более никогда не жить… Она станет тенью в темноте, навечно тенью в бесконечной бескрайней темноте?

Не выпуская пистолет, она левой рукой искала коробку со спичками, вдруг она услышала, как дверь, которую минуту назад заперла, заскрипела – кто-то попытался ее открыть; с трудом держась на подгибающихся ногах, Бихтер устремила взгляд на дверь, в руке она сжимала рукоятку, инкрустированную перламутром.

Дверь трясли, и с каждым разом скрежет становился все пронзительнее, все оглушительнее. Эта дверь в темноте была как свирепая пасть, скрежещущая зубами, готовая разорвать в неистовой жажде мести, она словно бы показывала ей свои клыки в диком оскале Бихтер завороженно смотрела на нее, ее била дрожь. Может, это кошмарный сон?

Но за одну секунду вся страшная правда быстро сменяющимися картинами пролетела перед ее глазами и предстала во всей своей уродливости. И тогда она еще сильнее сжала перламутровую рукоятку сведенными судорогой пальцами, так сильно, что она почувствовала боль в ладони. Зачем ей эта игрушка? Почему она не поднимет эту несчастную вещь и не выстрелит в эту ужасную, скрежещущую зубами пасть? Неужели она действительно взяла его, чтобы убить себя?

Сейчас это было чудовище, приклеившееся к ее руке, словно бы вцепившееся в нее зубами, она не могла его стряхнуть и отбросить. Теперь она была в руках этого чудовища, словно против ее воли дуло этой маленькой изящной игрушки извивалось, извивалось и хотело направиться на нее. Дверь сотрясалась, ее муж, в голосе которого неистовствовали яростные ураганы, кричал ей:

– Откройте, откройте! Почему вы не открываете?

Значит, она не сможет ни открыть эту дверь, ни возразить этому голосу, ни предстать перед этим человеком? Значит, она так и будет дрожать, униженная, отверженная, ничтожная, и даже не сможет ни убежать, ни соврать, ни найти в себе силы защищаться: «Вас обманывают!» А дуло этой маленькой изящной игрушки у нее в руке все извивалось, извивалось, хотело повернуться к ней, найти ее в темноте.

Теперь этот голос под треск сотрясаемой двери словно бы умолял:

– Бихтер, откройте, прошу вас. Вы слышите? Прошу вас…

В темноте она сделала шаг к двери; она сжимала зубы, и ее лицо словно разрывало нервной широкой гримасой, она улыбалась сгустившемуся мраку комнаты; вдруг ее дрожащие колени на что-то наткнулись – маленькая скамеечка, перед нею словно выросла стена, преграждая ей путь. О, она не сможет открыть! Она не сможет посмотреть в глаза этому человеку, а черное дуло маленькой игрушки все извивалось и извивалось, хотело повернуться к ней, хотело найти ее в темноте и убедительным голосом уговаривало: «Да, прекрасная, молодая, изящная женщина, тебе остается только это».

Она хотела стряхнуть с руки, отбросить этот коварный предмет, желающий обмануть ее, она не собирается умирать, красивая, молодая, изящная женщина будет жить. Потом вдруг, когда дверь, уже трещавшая под напором, вот-вот должна была сломаться, ее запястье перестало сопротивляться, поддалось, словно его согнула какая-то сила, и это черное дуло, извиваясь с коварством змеи, нащупало в темноте ту точку у сердца, ноющую рану неисцелимой любви.

Нихаль пролежала в свой комнате только три дня, но спустя три месяца она все еще была слаба.

Доктора говорили отцу:

– Уезжайте отсюда, погуляйте с дочерью под щедрым солнцем Бююкада, в тени сосен. – И вот уже три месяца по утрам и по вечерам на острове можно было наблюдать отца и дочь в двуколке старой тети.

Казалось, один выглядел старше своих лет, другая младше; то, как они сидели в двуколке, редко разговаривая, но тесно прижавшись друг к другу, как опирались друг на друга, гуляя по сосновой роще, придавало им вид больных, которые находят исцеление друг в друге.

Отец и дочь ни словом не упоминали ни Бихтер, ни Бехлюля. Они избегали этих ужасных воспоминаний, словно бы полностью вычеркнули последние годы своей жизни, лишь изредка строили мелкие планы на будущее.

Аднан-бей написал длинное письмо старой гувернантке, получил от нее короткий ответ: мадемуазель де Куртон приедет в начале зимы. Шакире-ханым с мужем выдали замуж свою Джемиле и собирались оставить двух голубков в покое в семейном гнездышке, а сами решили вернуться на ялы и провести там остаток жизни. Бюлент больше не будет оставаться на ночь в школе. Они снова будут вволю бегать по саду, снова будут готовить десерты по рецептам, вычитанным в книгах, среди сверкающей утвари малюсенькой кухни. Жизнь снова станет для них бесконечным праздником, раз уж отец вновь обрел свою дочь, а дочь – отца.

Не будет только Бешира.

– О, бедный Бешир, – вздыхала Нихаль, и не желая погружаться в это печальное воспоминание, добавляла: – Не правда ли, папа? Как мы будем веселиться, помните, как мы раньше смеялись…

Она пыталась вспомнить и рассмеяться тем счастливым смехом, но из груди вырывался только сухой, прерывистый всхлип. Нихаль обвивала руками шею отца и целовала его под подбородком там, где заканчивалась борода.

Был конец августа, отец и дочь снова выехали на прогулку и уже собирались возвращаться. Неожиданно Нихаль взяла вожжи из рук отца:

– Прошу вас, папа, еще немного! – и, показывая на сверкающую, как белый лист матовой бумаги, луну, добавила: – Посмотрите, нам зажигают фонари.

Она улыбнулась, но улыбка замерла на губах горечью скорбной утраты. Она немного наклонила голову вперед и задумалась, глядя на темнеющую в сумерках дорогу, словно смотрела вслед улетающей мечте. Вот они, жених и невеста, счастливые, с сердцами полными любви, летят, летят куда-то на легкой двуколке, а над ними фонарь, освещающий путь влюбленным.

Нихаль, подгоняя лошадь, легонько ударила ее хлыстом по боку, она хотела поспеть за этой призрачной мечтой о счастье, настигнуть ее. Потом, вдруг стряхнув с себя наваждение, остановилась, словно потеряла надежду:

– Выйдем здесь ненадолго?

Как много всего она пережила за те полчаса, когда они стояли здесь в задумчивости. Море все так же с мерным шелестом поет таинственные песни, луна все так же сияет белым светом, улыбаясь ласковой улыбкой. Нихаль, чтобы не думать, не видеть, с тяжелым грузом на сердце опирается на руку отца, кладет ему голову на плечо и говорит себе: «Теперь так будет всегда».

Да, теперь так будет всегда, и она всем сердцем клялась: этого ей будет достаточно для счастья. Она закроет глаза и похоронит в самой глубине своего сердца то воспоминание о счастье, как навязчивую память о мертвеце, и постарается быть счастливой, опираясь на руку отца и положив голову ему на плечо.

Убеждая себя в этом, она потихоньку тянула своего отца все дальше, дальше, к сосновой роще, хотела вернуться в то счастливое гнездышко любви, в тот сон, вырезанный внутри изумруда. Потом остановилась у самой рощи, что-то удерживало ее от того, чтобы пойти дальше.

Она стояла и смотрела. Может быть, они все еще там, в роще, те счастливые жених и невеста, Бехлюль и Нихаль… Горькая улыбка дрожала у нее на губах. Вдруг она сделала над собой усилие, чтобы не думать об этом. Она боялась, что то, о чем она думает, может обидеть ее отца. Разве теперь она не должна посвятить свою жизнь отцу? Только ему…

Отныне они – отец и дочь – связаны друг с другом, они нужны друг другу, чтобы жить дальше, твердила она себе, а в голове молнией проносилась страшная мысль: а если одного из них не станет? И чтобы убежать от этого страха, она потянула отца:

– Поедем отсюда! – и, закрыв глаза, отвечала на страх искренней молитвой: – Вместе, вместе навсегда, и в жизни, и в смерти.

Об авторе

Халид Зия Ушаклыгиль (1866–1945) – классик турецкой литературы, а его роман «Запретная любовь» входит в школьную программу Турции. Книга по проблематике близка таким классическим произведениям, как «Мадам Бовари» и «Анна Каренина». Это один из самых успешных романов, написанных в западном стиле. Права на показ телесериала были проданы более чем 20 телекомпаниям мира. Заключительную серию смотрели практически 80 % всего населения Турции. Роман переиздавался более 68 раз. Ремейки были сделаны в Испании, Армении, Индии и Румынии.

Примечания

1

Календер – место гуляний на европейском побережье Босфора в Стамбуле, между Йеникёй и Тарабьей, очень популярное в прежние времена, в настоящее время утратило свое значение.

2

Стамбул расположен на двух континентах, делится на азиатскую и европейскую части.

3

Бей – употребляется после имени, уважительное обращение к мужчине (прим. пер.).

4

Ханым – употребляется после имени, уважительное обращение к женщине (прим. пер.).

5

Ялы – деревянный дом или особняк непосредственно на берегу пролива Босфор в Стамбуле, подобные дома строились преимущественно в XVIII–XX веках.

6

Румелийское побережье – европейское побережье Стамбула.

7

Гёксу – название реки и места для гуляний в стамбульском районе Анадолухисар, особенно была популярна во второй половине XIX века, знаменита своими прекрасными видами лунной ночью (место прогулок влюбленных лунными ночами).

8

Имеется в виду центральная европейская часть города, жизнь на ялы рассматривалась как загородная жизнь (прим. пер.).

9

Кягытхане – река на северо-западе Стамбула, впадает в Золотой Рог, а также место гуляний, наиболее популярное в период тюльпанов (1718–1730 г.г.), на момент написания романа утратило свое значение.

10

Бендлер – водохранилища, построенные в южной части Белградского леса на северо-западе Босфора с целью обеспечения города водой.

11

Бююкдере – большой луг с левой стороны дороги, ведущей от Бююкдере к Бендлеру, место для гуляний между Киреч Бурну и Сарыйером на северо-западе Босфора.

12

Пече – покрывало на лице турецких женщин в Османской Турции (прим. пер.).

13

«Пигмалион» – универсальный магазин, центральный находился на проспекте Истикляль в Бейоглу, филиал – в начале Галатского моста.

14

«О Лион Д’ор» – обувной магазинчик на проспекте Истикляль рядом с магазином Лион. До 1950 г. поменял несколько владельцев, в настоящее время называется просто Лион, торгует тканями и фурнитурой.

15

Чаршаф – длинное покрывало, закрывающее голову, часть лица и скрывающее очертания фигуры (прим. пер.).

16

«Лион» – торговая фирма, коммандитное товарищество, основано семьей австрийских евреев Найлперн в 1896 г. на проспекте Истикляль в Беоглу, существует и в настоящее время.

17

Бейоглу – район Стамбула на северо-востоке Золотого Рога, граничит с районами Галата, Бешикташ, Шишли, Касымпаша.

18

От Тюнеля до Таксима – один из главных проспектов Бейоглу Истикляль, его западная точка – Тюнель – исторический фуникулер Стамбула, восточная – площадь Таксим (место, откуда распределялась вода по городу), как и в былые времена, Истикляль – оживленная пешеходная улица, на которой расположено большое количество магазинчиков и развлекательных заведений.

19

Йельдирме – легкий плащ, который носили женщины вместо чаршафа, надевался в сочетании с покрывалом на голову.

20

Эниште – зять по отношению к сестре жены, степени родства принято использовать в семейном общении: в разговоре и обращении.

21

После Крымской войны 1853 г. богатые владельцы особняков стали отказываться от традиционной османской мебели и обставлять дома на европейский манер.

22

Гичка – длинная узкая гоночная лодка, управляется несколькими парами гребцов.

23

Салоники – торговый порт на берегу Эгейского моря, в то время находился под управлением Османской империи, набережная города славилась своими питейными заведениями.

24

Куруш – в настоящее время мелкая монета, 0,01 лиры, во время написания романа зарплата рассчитывалась в золотых лирах. Упомянутая здесь зарплата соответствует прибизительному заработку современного чиновника в 800–1000 лир.

25

Тарабья – район Стамбула на европейском берегу Босфора между Календером и Киречбурну, во времена написания романа деревушка, где проживали в основном греческие переселенцы.

26

Уд – традиционный турецкий струнный щипковый инструмент.

27

В богатых османских семьях существовала традиция: слуге, рабу и т. п., отработавшим долгое время в доме, выдавали денежное содержание/приданое, женили/выдавали замуж и отпускали, в дальнейшем они могли уехать или остаться жить в доме в качестве члена семьи.

28

Во времена Османской империи в домах держали рабов в качестве слуг, их покупали на невольничьих рынках. Центром работорговли считался Хиджаз. Хотя торговля рабами была запрещена в середине XIX века, она продолжалась и полностью была отменена только после образования республики.

29

Бебек – парк рядом с пристанью Бебек на европейском берегу Босфора между Румелихисар и Арнавуткёй, в связи со строительством дороги вдоль побережья в 1959 г. часть парка ушла под дорогу, сейчас площадь парка сильно сократилась.

30

Эфендим – обращение к человеку, в т. ч. к незнакомому.

31

«Бон Марше» («Бонмарше») – крупный торговый дом на проспекте Истикляль, основан французами братьями Бартоли, затем перешел во владение Карлмана, позже был выкуплен банком Зираат Банк, в настоящее время закрыт.

32

«Леон» – знаменитая кондитерская, во время написания романа находилась на проспекте Истикляль рядом с Тюнелем в доме 362, сейчас переехала в здание напротив на улице Кумбараджи 461, на прежнем месте сейчас находится кондитерская «Маркиз».

33

Мост – Галатский мост, от пристани с восточной стороны моста отправлялись (и отправляются сейчас) паромы к дачным местам на побережье Босфора.

34

Таксим – площадь Таксим, центральная площадь Стамбула, с которой отходят автобусы в Шишили и Бебек; в центре площади установлен монумент «Республика» (1928 г.), до 1940 г., когда она была перестроена и значительно расширена, на ней находились казино, конюшни и магазинчики, здание Казармы Таксим, позже перестроенное в стадион (в 1940 г. здание было снесено); в западной части жилых зданий не было, она называлась Талимхане. Улица между казармой и Талимхане вела на север в Харбийе (в настоящее время проспект Джумхуриет).

35

Парк Таксим – парк Таксим-Гези.

36

Дарбука – небольшой барабан в форме кубка.

37

Бююкада – самый крупный из четырех Принцевых островов в Мраморном море на юго-востоке Стамбула. Во времена Византийской империи был дачным местом, во времена Османской империи превратился в греческую деревню. После Крымской войны 1853 г., когда возросло торговое значение Стамбула и среди богатых слоев населения стали приживаться традиции европейского образа жизни, а также когда в связи с развивающимися торговыми отношениями стало приезжать много европейцев, между островами и материком было налажено паромное сообщение и острова снова превратились в дачное место.

38

Черни, Карл (1791–1857) – австрийский пианист и композитор.

39

Клементи, Муцио (1752–1832) – итальянский композитор и пианист. Наиболее известны сонаты Клементи. «Ступень к Парнасу» – одно из его произведений.

40

Рубинштейн, Антон (1829–1894) – русский пианист и композитор.

41

Вагнер, Рихард (1813–1883) – знаменитый немецкий композитор, оказавший большое влияние на музыку данной эпохи, автор таких опер, как «Парсифаль», «Тристан и Изольда», «Кольцо Нибелунга» и многих других.

42

Вращающийся шкафчик – шкафчик, встроенный в стену между кухней и столовой, мог поворачиваться вокруг своей оси и таким образом блюда из кухни подавались в столовую.

43

«Базар Аллеманд» – торговый дом на проспекте Истикляль, д. 357, специализировался на продаже кухонной утвари. В настоящее время торгует посудой производства турецкой марки «Пахабахче».

44

Дюма, Александр (сын) (1824–1895) – французский драматург и прозаик. Его драма «Дама с камелиями» была очень популярна в Турции и часто ставилась на сцене приезжающими в Стамбул французскими театрами.

45

Галатасарайский лицей – первый лицей, был открыт 1 сентября 1868 г. в Бейоглу в Галатасарае на основе программы, разработанной Министерством просвещения Франции, предназначен для обучения турков, греков, армян, болгар и др., образование велось на французском языке, и большинство преподавателей были французами. В настоящее время, хотя система образования претерпела некоторые изменения, некоторые предметы в лицее преподаются на французском языке.

46

Оперетта в Тепебаши – в тот период европейские актеры приезжали с зимними турне и давали представления в здании городского театра.

47

Эренкёй – дачное место на азиатском берегу Стамбула между Гёзтепе и Суадие.

48

Конкордия – сцена летнего сада на проспекте Истикляль (д. 325–327).

49

Чирчир Сую – место гуляний по дороге из Бююкдере в Бендлер, славится своей вкусной водой.

50

Дилеклерарасы – район в Стамбуле в Шехзадебаши, славился своими развлечениями особенно в праздник Рамазан, здесь были театры, музыкальные салоны, где играли на сазе.

51

«Одеон» – здание театра Одеон находилось на проспекте Истикляль на месте современного кинотеатра «Люкс». Здесь проходили гастроли зарубежных театров, на сцене Одеона выступала Сара Бернар.

52

«Люксембург» – кафе, находилось на месте современного кинотеатра «Сарай» на проспекте Истикляль.

53

Йенге – невестка, жена дяди.

54

Японский веер – большой декоративный веер из тонкой соломки, в форме прямоугольного треугольника, разрисованный японскими рисунками, его вешали на стены в гостиных, кабинетах или спальнях и прикрепляли на него визитные карточки или фотографии; такой веер служил своего рода настенным альбомом.

55

Йемени – головной платок из легкой вышитой ткани.

56

Яшмак – разновидность чадры, состоял из двух частей, первой частью закрывали лицо от переносицы и ниже, вторая часть покрывала голову и спускалась до бровей, закреплялись на затылке булавкой или завязывались (прим. пер.).

57

Эфаиль и тефаиль – стихотворные размеры.

58

«Патриано» – большой мебельный магазин, основанный в 1893 г. испанцем по имени Дарио Патриано на проспекте Истикляль, находился между домами № 243 (Сабунджакис) и 245 (Хараччи Кардешлер).

59

Чепкен – кафтан с длинными разрезными рукавами.

60

Беледие – муниципалитет.

61

Пери – фантастические существа в виде прекрасных девушек в персидской мифологии.

62

Ревани – десерт, манник, покрытый глазурью из сахара и лимонного сока, обычно сверху посыпается кокосовой стружкой (прим. пер.).

63

Эйюп – район Стамбула на побережье Золотого Рога, между районами Айвансарай и Силахтарак.

64

«Гамбринус» – пивная, находилась на проспекте Истикляль (д. 250–252), на месте магазина тканей Резульзаде.

65

«Алемдаг» – гора на северо-востоке Босфора.

66

Касыда – твердая поэтическая форма народов Ближнего и Среднего Востока, Средней и Южной Азии (прим. пер).

67

Театры Кадыкея – во время написания романа развлекательные заведения в Кадыкее находились на месте луга Кушдили, по обеим берегам реки Курбагалы, текущей между современным стадионом Фенербахче и Соютлю-чешме, здесь было много музыкальных казино, на сценах которых пели певицы, преимущественно греческого и армянского происхождения. В настоящее время на этом месте находится трамвайное депо. От казино, которые упоминает писатель, не осталось и следа.

68

Саз – струнный щипковый музыкальный инструмент, распространен в странах Востока.

69

Теф – музыкальный инструмент, бубен.

70

Строчки из популярной во времена написания романа песни, композитор Дживан Ага, слова Мехмеда Сади-бея.

71

Канун – струнный щипковый инструмент, типа цитры.

72

Макам – макам лежит в основе музыки в исламском мире, понятие «макам» объединяет и музыкальный лад, и принцип музицирования, и набор определенных музыкальных звеньев. Сузинак – один из видов макама.

73

Чамлыджа – гора и прилегающее к ней место гуляний на юго-восточном побережье Босфора.

74

Строки из песни популярной во времена написания романа, композитор Хаджи Ариф-бей, слова Мехмеда Сади-бея.

75

Калпакчиларбаши – торговая улица – рынок в районе Беязит, между воротами Беязит и Нуроосманийе. Рынок полностью сгорел вместе со всеми магазинами, но был восстановлен муниципалитетом Стамбула.

76

Энтари – турецкое женское платье распашное по центру или с разрезами по бокам.

77

Хотоз – женский головной убор.

78

Метра, Оливье – французский композитор (1830–1892).

79

Во времена написания романа выходные в школах начинались в четверг после обеда и продолжались в пятницу, в субботу снова шли в школу, однако в Галатасарайском лицее соблюдали французскую традицию: выходные начинались в субботу после обеда и захватывали воскресенье. В понедельник начинались занятия.

80

Церковь Святой Марии Драперис – римско-католическая церковь в Стамбуле, находится по адресу проспект Истикляль, № 429.

81

«День и ночь» – оперетта французского композитора Шарля Лекока (1832–1918), была очень популярна в Стамбуле в 1900-е гг.

82

«Гран Виа» – оперетта испанских композиторов Федерико Чуэка (1846–1908) и Хоакина Вальверде Дюран (1846–1910).

83

«Гренадер» – оперетта итальянского композитора Винченцо Валенте (1855–1921).

84

«Маскотте» – оперетта французского композитора Ахилла Эдмонда Одрана (1840–1901).

85

«Перикола», «Разбойники» – оперетты Жана Оффенбаха (1819–1880).

86

Поль Бурже (1852–1935) – знаменитый французский романист, оказал большое влияние на творчество Халита Зии Ушаклыгиля, писатель придавал ему большое значение как мастеру психологического анализа.

87

Пера Палас – гостиница в квартале Тепебаши в Бейоглу, построена в 1892 г. фирмой Wagon-Lits (Спальные вагоны) для размещения в нем пассажиров Восточного экспресса.

88

Канлыджа – дачное место на восточном побережье Босфора между Чубуклу и Пашабахче.

89

Бейкоз – во времена написания романа небольшой городок на восточном побережье Босфора между Пашабахче и Сютлюдже, в настоящее время район Стамбула.

90

Городской паром – паромы начали курсировать в 1849 г. между Галатасарайским мостом и дачными местами.

91

Сурьма – мелкий черный порошок, слегка разбавляется водой и используется как подводка для глаз.

92

«Нихаль» переводится с турецкого как «саженец, молодое деревце, побег».

93

Маден – восточная часть острова Бююкада.

94

Бешикташ – район Стамбула на европейском берегу пролива Босфор.

95

Кючюксу – дворец, резиденция султана Абдул-Меджида на азиатском берегу Босфора.

96

Никаб – мусульманский женский головной убор, скрывающий лицо, с узкой прорезью для глаз.

Content

Халид Зия Ушаклыгиль
Запретная любовь
Роман

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Об авторе

Примечания