Игорь Шнуренко

КАЛИФОРНИЯ

Издание осуществлено за счёт средств автора

(Спонсор — Молодежное издательско-информационное агентство «МИГ-90»

Научно-экспериментального центра по исследованию проблем молодежи и общественных движений)

Рецензент  Александр КОБРИНСКИЙ

Редактор  Василий ТЮХИН

Книга подготовлена к печати Ленинградским молодежным издательством «ПЕРСПЕКТИВА»

191023, Ленинград, а/я 112

Директор издательства  Лев ЗАХАРОВ

© Игорь Шнуренко, 1990

© Виктор Зубарев, оформление, 1990

Итак, что мы теперь делаем,

брат? Вот уже почти все испытали,

и никакого покоя. Когда нам его

ожидать? Где искать?

Франческо Петрарка

Литературе давно уже пришел конец.

Люди читают, чтобы не терять даром времени в электричке, чтобы окончательно очистить голову от разных мыслей, чтобы быстрее заснуть.

А уж в России точно не литература, а смех один. Бичевание общественных пороков посредством печатного слова давно стало национальным видом спорта. Один прихотливый садист от поэзии еще 150 лет назад призывал «глаголом! жечь! сердца! людей!». Современный же русский писатель в твердой уверенности, что все уже написано, что он не Пушкин, идет пить водку в Дом писателя. И уже после второй — все вокруг масоны, хочется бить, крушить, а то и затеять от скуки какой-нибудь художественно-публицистический журнал, орган.

Между тем искусство — это способность создавать вещи, которые тебе самому нравятся. Птицы наслаждаются и возбуждаются собственным пением, и некоторые их виды строят собственные беседки, украшенные яркими перьями, блестящими раковинами и разноцветными камнями.

Люди, кажется, давно разучились радоваться творениям своих рук.

И то сказать: век-волк.

Вероятно, в конце концов наступит момент, когда цепкие пальцы цивилизации сомкнутся на нежном горле искусства.

Что ж, тогда останутся животные. Ибо «удалось ли кому-либо заглянуть в душу животного; может ли кто-нибудь сказать, какие там дремлют побуждения и ощущения?» (Буркхардт).

Поэтому наперекор всему я перерезаю ленточку.

Идите, овцы; идите, волки; идите, насекомые!

Читайте же, читайте, читайте!

Читайте, черти!

(Короткие, судорожные аплодисменты. Все начинают читать.)

КАЛИФОРНИЯ

Собрание историй забавных и порой странных, рассказанных Гером Оствальдом любопытствующему современнику, чтобы развлечь оного, а возможно, и заделать пару дыр в его душе.

Артур

Всегда

Мы будем все дальше и дальше идти,

Не продвигаясь вперед никогда.

Аполлинэр

Артур — это враг перестройки. Над его кроватью, возле окна, висит цветной портрет Брежнева в кремлевском кабинете. Перед Леонидом Ильичем разложены остро наточенные карандаши — один, другой, третий. Артур лежит на кровати, читает книжку. А, впрочем, нет — спит Артур. Как в фильме Бунюэля: солнце в зените, мухи, ползающие по засохшему куску хлеба, соусу, налипшему на тарелку, руке. Сколько времени? Вещи не хотят, боятся ответить на этот вопрос, лишь солнце говорит правду. Однако правда эта скрыта от Артура, пелена грез застилает ему взор. Это сон о пляшущих деревьях, плохо смонтированная пленка, кадры рвутся и наползают друг на друга. Он видит себя в кино: он летает.

Тут вхожу я. Дверь в комнату не закрыта, шкаф, однако, не дает ей раскрыться настежь, я протискиваюсь. Уставшие грязно-красные занавески не могут упасть: их держат стальные крокодилы. Сзади шкафа висят плакаты: Дэвид Боуи с гипсовым амурчиком; микрометр, измеряющий металлический рубль, внизу: «Хозяйственник, проверил ли ты свой аршин?». Раскрашенный помадой, нарумяненный, с подведенными глазами Гёте молодцевато смотрит с барельефа. И всюду — пепел потухших миров, выкуренные сигареты.

Я достаю бутылку вина, сажусь. Меня зовут Андрей Ц. Мне нравится в одном предложении, еще лучше — фразе вывернуть человека наизнанку. Хотя чаще есть объекты интереснее людей — например, собаки. Люди любят собак, как самих себя, когда они чувствуют душу свою пересаженной в существо, которое можно держать на цепи. Впрочем, в одной фразе трудно выжать человека, как губку. Для этого обычно нужно предложение. Правда, есть люди, для которых достаточно слова.

Я очень занят разнообразными делами, в промежутках между которыми чувствую невероятную скуку. Метро, поезда, самолеты перебрасывают меня туда-сюда. Это «Каберне», бутылка впитывает солнечные лучи, — это вещь в себе. И мы выпьем вино, мы получим солнце не снаружи, а изнутри. Я белый как стена, белый снаружи и изнутри, у меня нет времени загореть. Артур спит, он и не думает над этими вопросами. Я разливаю вино в стаканы. Отпиваю глоток.

На столе возле тарелки лежит книга. Это Камю. Очевидно, именно она усыпила Артура Постороннего, спихнула его с обрыва в поток иллюзий. Я давно уже не читаю. У меня глаза болят.

— Артур, — спрашиваю я его, — так ты продал магнитофон?

Артур кивает головой. Он продолжает спать. Я вспоминаю, как несколько лет назад мы с ним смотрели ноябрьский парад по ящику. Рядами шли военнослужащие с покорными чьей-то воле, неестественными лицами. Каждый из них старался иметь нужное выражение, но у большинства отчетливо видно было лишь это старание. Телевизор был черно-белый — свет и тень. Звук был выключен; что мы слушали тогда — «Флойд» или двойник Заппы? И парад казался марсианским, неземным, Кремль мог быть гигантским лунным цирком, а мавзолей — магическим многогранником, загадочным храмом Каабы. Словно гигантские насекомые, ползли друг за другом по Красной площади танки и прочие штучки. Пытаюсь вспомнить весьма специфический юмор той поры — никак, помню лишь, что смеялись весь вечер. Ну не плакать же, в самом деле! А пьяный растроганный голос диктора был и впрямь очень мил, завораживал, успокаивал. Казалось, с миром все в порядке — не в порядке что-то с нами. И мы делали саморазрушающие движения. Или просто пили вино — кто как это называл. Сидел там и Фомин. Потом Артур рассказывал, как они с Фоминым ездили в Прибалтику.

Это было курсе на втором, летом. Мать Артура купила две путевки — автобусная экскурсия. А Фомин получил тогда стипендию на группу, и три стипендии выплатить не успел. Кроме того, дома им дали денег на покупки. И они поехали. Там, в автобусе, были две девки, а остальные люди достойные, солидные, с фотоаппаратами. В каждом городе эти люди делали покупки. И ходили на экскурсии, фотографировались на фоне разнообразных достопримечательностей. Сначала их с Фоминым будили на осмотр достопримечательностей. Это бывало по утрам: они отсыпались. Артур и Фомин пили всю дорогу. Сразу же по приезде они искали магазин. Самое интересное было в Паланге. Они пошли по барам, обойдя все что можно. Пропив все деньги, которые были при себе, решили идти к автобусу, тем более, что был объявлен сбор в намеченный час. Однако Артур обнаружил еще два рубля, они зашли в последний бар. Самым дешевым был джин «Балтийский» — по рублю. Взяли. Играла сладкая итальянская музыка, люди мирно беседовали. Артур и Фомин сидели за чистеньким столиком, украшенным букетом с полевыми цветами. Официант спросил их, что будут есть. «Мы не закусываем», — последовал ответ. И тут официант принес этот замечательный джин.

Существует целый класс таких напитков — горьких, отвратительных, неестественных химических цветов. Это бенедектин, дешевый ром, шартрез. Не последнее место в этой компании занимает «Балтийский» джин. Очевидно, его пьют моряки, которые попали в беду. Итак, Артур выпил джин, выпил разом. Долго смотрел он на Фомина, боясь пошевелиться, выдохнуть, встать. Фомин, начав пить очень мелкими глотками, не мог оторвать рюмку от губ. Выпив, он уставился на Артура, не говоря ни слова. Затем взял букет цветов из вазы, сунул в рот и стал медленно жевать. Тщательно пережевав ромашки и васильки, Фомин встал и пошел. Официант с уважением уступил ему дорогу. Артур хрипел, не в силах встать. Потом встал и он.

Когда они вышли из бара, солнце выглядело несколько утомленным. Вечерело. Артур нашел место между автобусами и молчаливо лег. Фомин лег рядом. Проснулся Артур от сильной выхлопной струи, бившей прямо в лицо. Было темно, горел одинокий фонарь. Слышались крики людей. Это искали их. Какой-то человек направил фонарик прямо в лицо Фомину и схватил его за руку. Фомин ничего не понимал, он думал, что попал в гестапо. Их отвели и посадили в автобус. Два часа их искали по барам — везде отвечали, что были два молодых человека и пили все подряд. Никто не знал, куда они ушли. Автобус тронулся. Фомин начал трезветь. Две жизнерадостные тетушки, которые видели из окна автобуса всю страну, привычно затянули туристическую народную песню «Степь да степь кругом». Внезапно Фомин начал подтягивать гнуснейшим, визгливым голосом. Все в ужасе смолкли, и оказалось, что он пел совсем не ту песню, а тянул следующее:

Белая гадость лежит за окном,

Я ношу шапку и шерстяные носки.

Мне везде неуютно и пиво пить влом…

Растревоженный, внезапно проснулся Артур и так тряхнул Фомина за плечо, что тот прекратил выть и снова впал в небытие, в нежные объятия Морфея.

Интерес представляют также история крещения Артура святой водой в Вильнюсе и прощальный ужин в гостинице «Латвия» в Риге, где он залез под стол в знак протеста против нежелания соседней телки пойти с ним в номер.

Вот этот человек шевелится, вот он пытается стряхнуть цепи сновидений, опутавшую его вторую реальность.

Вот он уже сидит. Он видит,как я пью вино, и ожидает какой-то фразы. Я готов говорить, я рад говорить, я говорю.

— Что, милый, не спишь по ночам? Может, живешь зря?

— Ц., есть поговорка специально для тебя. Я ее берег к твоему приезду. Для бешеной собаки семь верст не крюк.

— Замечательная поговорка. Надо запомнить.

— Запомни.

Он выпивает свой стакан. Трамваи под окном танцуют брейк-данс. Я приехал к Артуру, чтобы взять его к себе на дачу на выходные.

— Так ты едешь в Великие Луки?

— Не еду.

Каждая буква произносится четко.

—  Мне надо ехать открепляться. У меня не осталось больше денег.

— Только и слышу: деньги, у меня кончились все деньги. Однако деньги появляются снова и снова.

— Деньги! Деньги появляются по весне, их приносят птицы. Весна пришла, с собою денег принесла.

— И унесла. Серьезно, нет денег. Я купил себе много вещей.

Я смотрю на куртку. Зеленая куртка из крупного вельвета с биркой «EASY LIVING». Несомненно самопал. Несколько пар хорошей обуви.

— Хорошие туфли, — говорю я.

— Хорошие.

Мы выпиваем вино. Зашла девка, она выпить не прочь. Я продолжаю говорить.

— В Великие Луки поехали. Искупаемся в озере, коньяка попьем, вина сладкого попьем.

Ее зовут Оля. Или Наташа. Ее перстень, ее резкие цвета. Артур, наконец, встал, надел зеленую куртку.

— Ладно, поехали, ты сведешь меня с ума, — говорит он. — У меня денег только на билеты и на вино.

— А остальное и так будет. Насыщенная, яркая, интересная жизнь ждет нас впереди.

Мы собрались, поехали на вокзал. Тетка дала мне в дорогу бутылку самогона — передать родным.

В Луках водка по карточкам. Попал в вытрезвитель — лишайся карточек на месяц. Язвенникам и работающим пенсионерам не положено. Те и другие протестуют, это ограничивает их свободу. Право на выпивку — это все равно что право на выезд, хотя бы временный. Так что в каком-то смысле в Луках нарушают Хельсинкский акт.

Захожу в магазин, покупаю килограмм масла. Обещал привезти родителям. На пустыре за вокзалом под деревьями выпиваем по нескольку глотков самогона. Глаза девки поблескивают. Продолжаем беседу.

— Я вообще не хочу заниматься чем-либо, связанным с электроникой, вообще техникой. Я глубоко убежден, что это не приносит ничего, кроме вреда. Пусть будет меньше видеомагнитофонов, зато люди будут счастливее, — говорит Артур.

У него диплом инженера-электромеханика. Он продал свой дорогой магнитофон и каждый день ходил обедать с вином в пиццерию, пока не кончились деньги.

— Больше будет видеомагнитофонов. Если на войну не работать. Не делать танков и самолетов, не начинять их всякой дрянью. Я не хочу работать инженером. Эта профессия когда-нибудь прикончит весь мир. Я вообще не знаю, чем нужно заниматься, чтобы не приносить вреда. Во всяком случае, надо не причинять себе головной боли. Не связываться с секретами. Подальше от обороны, секретов, тайн. Не люблю тайн. Надоели секреты. Единственная тайна —- это что в мире нет ничего.

У меня такая же специальность, что и у Артура. С той разницей, что я уже работаю. Инженером в режимном институте.

Билеты удалось купить только в общий вагон. Сразу же перешли в плацкартный, сидим у проводницы на тюках с бельем. Пьем самогон.

— Замечательный самогон, — оцениваю я качество напитка. — Спутник странствующих монахов в эпоху парадности.

Я разглагольствую, а фея ночного поезда и король Круглого стола пьют, обжигают пищевод.

Пищевод горит.

— Я хочу заесть чем-нибудь, — говорю  я, забыв, что закуски взять неоткуда.

Артур морщится:

— «Я хочу». Надо говорить просто «Хочу». Нельзя хотеть того, чего нет, это производит разрушения. Хотеть можно то, что рядом, что вокруг.

— И любить то, что рядом?

— Конечно! Нельзя реально чем-то обладать,что-то делать своим, ты это обязательно потеряешь. Любить надо то, что у тебя невозможно отнять. Так что нельзя говорить «Я хочу», надо убирать «Я». «Хочу», просто «хочу», то есть хочу того, что уже есть. Нельзя кого-то на самом деле любить, на самом деле. Это все, конец. Это самоубийство. Ненавижу людей, которые говорят «Я люблю», «Я хочу». Они не понимают, что говорят.

— Великолепно. Значит, запью водой. Есть вода? Налей. Хорошо говоришь, только я не понял ни слова.

— А я, кстати, говорю очень умные вещи.

— Да нет, нормально. Так и есть. Все так и есть.

Просыпаемся в Великих Луках. Дождь, грязь. Артур обращает внимание на памятник Ленину на вокзале — чудовищные полы пиджака, движения рук и ног не связаны между собой — он в беспокойстве, хаосе, волнении.

В городе нас принимают чуть ли не за иностранцев. В винном я критикую карточную систему и угрожаю написать письмо в ЦК КПСС. Продавщица улыбается. Грузчики советуют магазин, где может быть вино без карточек. Магазин называется «Прогресс». Там и в самом деле продается болгарская шипучка в разноцветных обертках. Небритый человек в спецовке заполняет шипучкой сетку. Мы берем несколько бутылок, идем кататься на «чертовом колесе».

Сверху деревья кажутся хрупкими, как на гравюре. Посреди парка, у автодрома и касс, огромная лужа, дети возятся со щепками, делают кораблики. Пусто в парке, только мы на «чертовом колесе» да детишки. Мир кажется просторным, способным вместить мою тоску. Точнее, тоска находится где-то там, далеко на севере, а здесь пока ничего нет. Просто ничего. Медленное течение реки. По ней катаются на лодках и прогулочных велосипедах. Очень свежо после дождя. Круг совершен.

— Мне надо в пятницу в Ленинград, — говорит Артур. — Выгоняют из общежития с понедельника. Надо в пятницу вечером приехать за ключами от комнаты: знакомые одни собираются уезжать на юг. Я было поселился у одной женщины, хорошая женщина. Мы с ней выпили вина три бутылки и говорили долго. Она выставила меня вон. Красивая женщина. Я ей говорил, что иллюзии и реальность — это одно и то же. Рассказывал о том, как я пытался летать и побил коленки. У меня на ногах живого места нет. Она сказала — раз для тебя иллюзии и реальность одно и то же, давай ночуй на улице. Выкатывайся. Да я, в общем-то, и не хотел жить там. Но она меня сама выгнала.

— Правильно. Если человек дурак, ему не поможет даже Песталоцци. Шопенгауэр, — прорезюмировал я.

Мы идем кататься на автодроме, на машинах. Любимое развлечение детства. Потом берем лодку, Артур гребет, Оля взирает на происходящее, я распеваю частушки:

На столе стоит бутылка,

Полбутылки — виноград.

Прощай, папа, ах, прощай, мама,

Я уехал в Ленинград!

У меня на сердце есть

Неизлечимая болезнь.

У меня на ретивом

Вода холодная со льдом.

Артур улыбается — видать, ему нравится физический труд, преодоление реальных препятствий. Я рассказываю ему содержимое своего последнего сна: приход ангела с птицей на плече. Сны Артура, возможно, не так светлы. Будущего нет, это мы знаем прекрасно, у нас есть лишь один день. Однако мы, как ни странно, предпринимаем шаги, чтобы расширить пространство нашего будущего, устроить свою будущую свободу. А настоящее украдкой, под шумок замечательных самообещаний и планов заковывает нам руки в сталь. Мы плывем на лодке, вокруг нас вечный день, вечный город, существовавший до нашего рождения, плод воображения моего ангела.

Артур гребет как бог на душу положит, наезжая на красных от усердия водных велосипедистов, чуть не задевая быки моста. Как я уже говорил, панорама среднерусского уездного города разворачивается перед нами. Много зелени, много, очень много никому не нужного воздуха, неяркие краски начинающегося лета, чистые стены домов, мало людей. Причаливаем к острову Дятлинка, к зарослям крапивы и лопухов. Располагаемся на большом камне, открываем бутылку шипучки. Вино похоже на солнце после дождя. Рыбак, удивший неподалеку, начинает сматывать удочки. Ребята на мотоциклах с ревом промчались по пляжу на другом берегу реки. Снова собирается дождь.

Потом едем ко мне домой. Родители накрыли на стол. Артур с отцом пьёт водку, я посасываю красное сухое, матушка о чем-то выспрашивает Артура.

Речь идет о личном жизненном плане, проблеме благоустройства жизни. Моя мать считает, что главное — это устроиться. Определиться. Это замечательные вопросы, их можно обсуждать веками. И беседа течет, как густая сметана. Артур производит впечатление нормального человека. Говорит, как пишет.

На дачу добираемся на такси. За стеклом псковские горизонты в мелких капельках.

Солнышка-батюшка, выглянь в окошечко!

Твои детки плачут, по камешкам скачут.

И гаснет свет в затихшем зале, стрекочет плохой кинопроектор, — это черно-белые кадры, это царапины на пленке, действие не остановить, хотя оно весьма бездарно срежиссировано; они выходят, захлопывается дверь машины — и они одни в горбатом пространстве псковской земли; они пьют вино в садовом домике, один из них — худой, очень коротко стриженный — кричит-верещит: «На столе стоит стакан, на стакане — таракан, если хочешь познакомиться, купи на сарафан», они смеются в течение четырех часов пословицам и поговоркам, отрывкам из газетных передовиц; вновь, как и день назад, негатив — черное небо и светлая земля, а может быть, это ночь опустилась, как комета, которую все ждали, но никто так и не увидел, лишь блеснула она хвостом, а может, это рябь на черной воде озера, белые, незагорелые фигуры, полная луна, они сбросили всю одежду у катера и кричат на безмолвную луну, худой хватает девку сзади, она вырывается, у нее на теле следы бывших тайн, Артур плывет вперед, на луну, на отсутствующий горизонт, «Дайте лодочку-моторочку, поеду за реку, не моя ли ходит милка на далеком берегу», девка плывет за ним, нет, она плывет с ним, худой не заходит дальше пояса, его бьет дрожь, и он громко кричит, а те в чернильном мраке, их обнаженные тела, и есть другой берег, но он точно такой же, как и тот; пленка сплошь исцарапана, и замедленные кадры (в обратном направлении?): они выходят из воды, стекают крупные капли, темнота использовала этот кусок плоти, они  одеваются, дрожа, девка падает в грязь, они идут, они в домике, они забираются под теплое одеяло, их сердца сложены в один стакан, и ночь забирает, получает их, слышно дыхание, слышна ночь, слышны томительные покрикивания девки.

Жил я у попа первое лето,

Выжил я у попа белого барана.

Мой баран — по горам.

Жил я у попа другое лето,

Выжил я у попа серую утку.

Моя утка — водомутка.

Жил я у попа третье лето,

Выжил я у попа черную курку.

Мой баран — по горам,

Моя утка — водомутка,

Моя курка — чернохолка,

По двору ходит, цыплят водит,

Хохол раздымает, попа потешает.

Курочка-хохлатка — кудах-тах-тах!

Прогулка в лиловом

Дама носила платье

С необычайным узором,

И золотом вся расшита

Была у нее туника

С брошкою на плече…

Аполлинэр

Кому дадим говорить на этот раз? Кто еще интересен, кто живет не по правилам? Кого заметил Глаз, над кем снижается птица?

Она шла в потоке, ее ноги были в песке. Толпа мимо, мимо, животное в каждом. Машины стояли на обочине, одна за другой, и за темными стеклами творились неслыханные преступления. Люди толпились у киосков, покупали мороженое, прозрачные, проходили друг сквозь друга. Она шла, встречала друзей, они показывали пальцами вокруг, их сны были легки.

Они говорили: повысим рождаемость, у нас мало людей. Нам нужны люди, чтобы рожать еще людей. И вот я появилась на свет, и я готова повысить рождаемость. У меня есть кожа, есть глаза, как озера, я нетронута и не подвержена дурным привычкам. Кому я?

Она шла, и к ней обращались взгляды, в нее направлялись стрелы, она была весела, она хотела быть афинской гетерой, но не знала нужных движений, она видела перед собой лица, и ее интересовали эти лица, прежде всего ее интересовали мужчины, черноволосые и блондины, загорелые и высокие, в черных очках, с женщинами и одни, с блеском в глазах, она думала: а если этот, — у него крепкая ладонь, жесткие волосы, грубая кожа, его любовь берет, у него своя машина, он повезет ее к себе, его губы сухи, у него жадные глаза, и вот он берет ее любовь, она не подозревала, что может так себя вести, она тоже — зверь, теперь она знает, кто она такая, ее малиновая роза пульсирует, она видит, кто он такой, она — женщина.

Она шла, закрывая собой свет, сквозь нее не было видно других, она была молода и видела мир таким, каким он ей нравился, для нее были и люди, и вещи, она разрешила миру быть, она встретила знакомого, он хорошо одет, ухоженная прическа, узкий воротничок, он обещает достать красивые солнцезащитные очки, выполняет свое обещание, нужно ли это ей? А, впрочем, он настойчив, она идет в ресторан, у нее музыкальный слух, ресторанная музыка режет ей слух, они идут в другой ресторан, это пивной ресторан, там носят женщин на руках, там снимают с них платья вместе с кожей.

Она шла, ее вели за руку, на руках у нее висели браслеты, она была в розовом, зеленом, желтом, лиловом, розовом, она меняла белье, у нее было фарфоровое лицо и черные глаза, она была Настасией Кински, дочерью асфальта, под ее ногами кипел асфальт, ее заинтересовал длинноволосый человек с ранними морщинами, безразличный ко всему, но его мир стал ее миром, его Шопенгауэр — ее тайной, его парадоксы — ее неразрешимыми загадками, они познакомились на отполированных подошвами камнях и соскользнули вниз, в полумрак подвала, кофе заменил ей мечту, кофе и глаза уставшего ребенка, он показывал ей дорогу в никуда, они курили траву, и голова делилась пополам, нарастали неведомые звуки, части тела не ладили друг с другом, ругались, ссорились и мирились, и серые лица по утрам, и ночи, полные не то снов, не то всамделишного бега и страха, но он не хотел ее, хотя она настойчиво предлагала себя, лезла к нему в постель, раздевалась у него на глазах, готовая каждую ночь, но лишь иногда, забывшись в алкогольном мираже, ворочал он ее, раздвигал ей ноги, просыпался утром — и с отвращением поворачивался к стене, уступал ее знакомым, они старались взять ее, но она рассматривала их как возможность приблизиться к нему, немытому, с сальными волосами, он вообще не хотел женщин, не любил спать с ними, избегал этого, и цепочка, соединяющая их, распалась на звенья.

Эта девушка разрушена, она почти в руинах. Странно, но все так же она искривляет пространство возле себя, и это не зависит от места, где она находится, от количества фарцовщиков, иностранцев и интеллектуалов, от стиля архитектурных сооружений, наличия водопровода, телефона и телеграфа, политических партий и государственных границ. Женщина — существо, наиболее враждебное мужчине, чуждое ему — делает жизнь в любых местах, производит рефлексы, погоню за мечтой, искусство и науку, самоубийства, идеи и бессонные ночи, конфликт поколений, репрессии, случайности и нелепые ситуации. И возникло новое место, параллельная вселенная, которую эта девушка способна была впитать, растворить в себе.

Она шла, она просто шла, на ней было кольцо, в ушах висели золотые изогнутые полусферы, она сошла с картины Ленсбаха, немножко зеленого под глазами, немножко розового на щеках, чуть синеватые виски, прическа вверх, плавные переходы скул, бесстыдное платье — и для нее готов новый город, он полон изящества и изогнутых линий, золотых сечений, портиков и тихих двориков, негромкой скрипичной музыки.

Ее подруга по ту сторону витрины, кто она?

Берущая у мужа красные «Жигули» на пляж, отсвечивающий купальник, чернеющая кожа, магнитофон. «Вы знаете, где можно набрать воды?» — «Там.» — «Где?» — «Да там, там.» — «Я не вижу.» — «Хорошо, я покажу.» — «Как Вы отреагируете, если я скажу, что я еврей?» — «Интересно» — и так далее, она говорит: «Нет», она говорит: «Да», но все уже определено, определены повороты, изгибы тела, она омолодит человека искусства, потому что змея интереса высовывает язычок из ее аккуратной, ухоженной расщелинки, художник (фотограф) предлагает ей сняться как модели, и все это интересно, интересно, интересно.

Уехавшая на месяц в Закавказье, где люди черны, где улицы кривы и пыльны, где пища остра и дорога, где полгорода знакомых за один день, и у каждого машина, и нет будущего, нет прошлого, нет забот, холода и льда.

Узнавшая новую, интересную позу.

Она идет, день одна, день другая, преломляясь сквозь хрусталь, одетая в прозрачное, демонстрирующая свои ноги, свою грудь сильным мира сего, преодолевающая препятствия, милая, любящая кофе, (…), загар, путешествия, одежду и обувь, литературу и искусство, сентиментальная, откидывающая голову назад, она смеется, смеется, а я любуюсь ею, я, Глаз, подъезжаю с одной стороны, с другой, вот она в профиль, ее волосы вьются, они — пена, они — прибой, она открывает нефритовую шкатулку бледными пальцами, в шкатулке камни один краше другого, она рассматривает их на свет, и к ней приходят девочки юные, как ночь, девочки неопытны, они не знают себе цену, они надевают сережки и сидят на пригорочке у развилки дорог, машины притормаживают, и они садятся внутрь, их цена десять рублей, с ними делают все на свете, но никто не целует их возле рабочих складок лиловых губ, вокруг которых мягкие волосики, никто не шепчет им слова обмана, как делает она, она одевает, причесывает их, целует от висков до пальчиков на ногах, они — ее смена, она любит их кожу, их дыхание, губы, зной их слов, она ждет на турецком диване, перед ней — бокал вина, полупустой, полуполный,

She keeps Moet & Chandon

At her pretty cabinet

девочки уходят, унося свои вздохи, она мечтает о замке, где она будет хозяйкой, о зале в замке, где она будет сидеть в прозрачном сосуде с самой красивой девочкой, с самой любовью, и юные пажи будут сновать вокруг, замок будет окружать ров, все за рвом будет охвачено огнем, который сожрет все остальное, она нюхает порошок, она исчезает с той стороны витрины, и приходит он.

Лысый еврей в черных очках кусает ее в плечо, грызет ее мрамор, с которого катятся белые капли, белые молочные струйки на бархат подушечки.

Волосатый мужчина поворачивает ее задом, он хрипит, он хочет сорвать последний огненный цветок душного тбилисского утра.

Она идет.

Литература Года 1912-го

1. Формальная структура сонаты

2. Литературный анекдот

3. Баллада об артисте

4. Правильная книга

5. Игра в спичку

6. Птичий язык

7. Артур и Смерть

8. Австралийский Кикабидзе

9. Судьба искусствоведа

10. Ленинградская прописка как способ уменьшить дыру в душе (поэма в 2-х частях)

11. Оскар Уайльд. Последние годы

12. Несчастный Круц

Григорию Григорьевичу МЯСОЕДОВУ,

Василию Григорьевичу ПЕРОВУ,

Ивану Николаевичу КРАМСКОМУ,

Василию Ивановичу СУРИКОВУ,

Виктору Михайловичу ВАСНЕЦОВУ,

Александру Николаевичу РОМАНОВУ

посвящается сей труд

1. Формальная структура сонаты

а л л е г р о

а н д а н т е

с к е р ц о

п и з д е ц

2. Литературный анекдот

Видит писатель: всё дрянь, скука, скверность и ублюдство.

Говорит: «Да, всё так. Но есть еще нечто, нечто высшее».

Видит писатель: всё смерть, всё смерть без смерти.

Говорит: «Ну, это было всегда. Но есть еще нечто такое, бесполезное и прекрасное. Есть-есть».

Видит писатель: всё труха, и даже то, что было, окончательно рассыпается.

Говорит: «Да отстаньте от меня в конце концов!»

3. Баллада об артисте

Кира Миллер рисовал Кремль в виде торта, злобно смеясь.

Подходят к нему рабочие: «Мы будем тебя бить».

«Но я люблю прекрасное», — говорит им Кира Миллер.

«Ты затронул в нас святое, ты опоганил нашу мечту о вечном».

«Вы не любите торт?» — робко спросил художник.

«Мы любим бить морды ублюдкам», — ответили сливки пролетариата и справедливо набросились на него с побоями.

Отошед от побоев, нарисовал Кира Миллер лысого и невзрачного Героя Чернобыля.

Пришли профессора университета, их рукава уже были закатаны.

«Смеешься, сучий сын, над горем народным!» — воскликнули они в голос.

И снова получил талантливый художник по красной от водки роже.

Однако осталась в нем тяга к рисованию, его любовь к фигуративному искусству вновь пережила взлет.

Но вот беда — блеск брежневских звезд очаровал Миллера, свежие ветры перестройки оставили художника без привычного ему затхлого воздуха, гласность костью застряла в горле, колом стала в животе. И пришли бить его левые художники.

«Вот тебе, гнида, вот тебе, конформист», — выговаривали ему.

Заплакал Миллер, нищий духом. Потух конец света в его глазах, заросла дыра в душе.

Заметьте — без помощи религии, этого вечного спутника русских, обошелся циник Кира Миллер — стать порядочным человеком помогли ему побои.

4. Правильная книга

Как любой русский, искал Касьян такую книгу, в которой была бы сказана вся правда.

«Вот „Новая Аорта“», — говорили ему.

Грустно глядел он в книгу, буквы не склеивались в слова.

«Нет, не та это книга», — решал Касьян.

Тут приносили ему «Коммунальную Веданту».

«Про космические лучи я уже читал», — отвергал он и эту библию.

«На тебя не угодишь», — ругали его адепты.

И несли ему «Новую и Ветхую Целину», «За Вивеканандой — Вивекананда», собрание сочинений Уайльда 1912 года, «Краткий курс истории ВКП(б)».

Я посоветовал Касьяну читать телефонный справочник — нет, не стал циником правдолюбец, лишь сменил одну русскую идею на другую — водку стал пить.

5. Игра в спичку

Игра это или не игра — не знаю: горящую спичку передают по кругу, пока она не погаснет; у кого в руке погасла, откровенно отвечает на любой вопрос.

Только правду.

Гаснет у одного, другого, третьего. Они говорят то, сё, пятое, десятое.

Одни искренни — другие боятся обидеть.

Одни лгут — другие режут правду-матку.

Одни пьют кофе — другие первач.

Одни верят другим — другие нет.

Одни понимают суть бытия — другие пока еще бродят в потемках.

Одни встают — другие отвечают сидя.

Одни думают долго — другие соображают быстрей.

Одни хотят любви без постели — другие постели без любви без постели.

Одни испытывают ментальный контакт с чужими женами — другие замужем.

Одни сыплют парадоксами — другие не пили с утра.

Одни верят в бога — другие тоже говорят, что верят.

Одни говорят, что жить интересно, — другие придерживаются противоположного мнения.

Одним нравится Андрей Белый — другим — Саша Черный.

Одни оттягивают конец света — другие сами конец света.

Одни признаются в тайной любви к людям — другие далеки от альтруизма.

У одних спичка гаснет безболезненно — другим обжигает пальцы.

А до меня спичка не доходит.

Уж я бы им сказал.

6. Птичий язык

Конфуцию принадлежит фраза: «Я не хочу говорить».

Учитель понимал, что все слова уже сказаны. Он прочел 10 000 книг и пришел к выводу, что лучше бы не читал ничего.

Однако человек должен говорить, чтобы чувствовать приятный тембр своего голоса, чтобы скрыть свою изначальную глуповатость, чтобы, наконец, убедиться в том, что говорить бессмысленно.

Я предлагаю говорить на птичьем языке.

Это значит, что нужно подражать дрозду. Любой язык — птичий, поэтому можно говорить на любом конвенциональном языке. Важно сознавать его птичьесть (птицизну).

Коэффициент птицизны равен 1, если люди согласно кивают головами.

Если же, скажем, из трех собеседников с вами согласны лишь двое, птицизна равна 2/3, т.е. 0,666.

Птичий синтаксис прост — прежде всего сделать логическую остановку или изменить тон — взгляните собеседнику прямо в глаза, оцените возможную реакцию.

Когда вы говорите перед большим количеством людей, говорите о том, с чем согласно большинство из них — то есть о наиболее простом, скажем, о том, что с евреями пора кончать, а экономика должна быть экономной. Назовем это Золотым Правилом Дятла.

А теперь подойдите к зеркалу, поправьте пробор, загляните в эти прекрасные очи и, поводя хохолком, прокудахтайте:

«Мы не рабы, Рабы не мы».

7. Артур и Смерть

Приходит к Артуру Смерть и говорит: «Давай играть в шахматы. Ставка — жизнь».

«А я не умею», — говорит Артур, хитрая бестия.

«Ну хорошо, тогда в поддавки». Не понял Артур и этих правил, чуть не заснул, пока Смерть растолковывала, что к чему.

«Давай тогда подбросим монетку: орел — смерть, решка — жизнь вечная».

Подбросили. Закружилась монетка волчком. Смерть рядом  бегает,  косу  заносит  —  накрыть,  сбить, остановить. Упала монетка с мостков в озеро.

Надоели Артуру эти игры, выпил он пива.

И вроде Смерть не Смерть — прекрасная девушка.

Однако прекрасная девушка говорит ночью, исповедуясь: «Никто мне не нужен, и ты мне не нужен». Странное поведение Смерти возмутило Артура, хотя это было типичное поведение четырежды выпитой девушки при теперешней культурно-половой ситуации. Тщетно Артур домогался души Смерти, помешав мне красиво закончить притчу. Лишь плоть ее смог получить герой-неудачник.

Но я упрям, по-крыловски упрям, я закончу цитатой апостола: «Смерти нет, а есть только жизнь вечная».

Спите спокойно, дорогие товарищи. А ты, Артур, знай: этот вывод — еще не самое гадкое.

8. Австралийский Кикабидзе

Идем с Артуром по свежему снежку. Морозный воздух, светло-зеленые стены домов. «Как только нас с тобой земля носит!» — вздыхает он.

И впрямь, осталось ли что-то святое внутри нас, и было ли.

Впрочем, есть. Есть и идеал, и символ, и все как у людей. Это мастер звука, это гений крика, это любитель прекрасной безвкусицы. Северные художники рисуют его портреты, петроградские алики вешают их на стены.

Он безумец.

На том портрете он в черной бабочке, он в шикарном костюме, он в белой рубашке, один глаз его не мигает.

Он поёт от станции к станции, он дружит то с тем, то с другим, он очень несчастен, ведь у него стеклянный глаз.

Почему он не живет в России? Здесь ему было бы веселей. Я вижу его у бильярдного стола в русской косоворотке, зеленое сукно, осиная талия, блестящий кий.

Он поёт о монстрах, поёт о героях, из Голливуда переезжает в Австралию, танцует с Тиной Тернер, у него стеклянный глаз.

Мы глядим на него, мы видим, что не только мы сошли с ума.

Я говорю, глаз у него из стекла.

9. Судьба искусствоведа

Семинары по новому искусству — это постоялые дворы на дороге познания. «От станции к станции», — пел американский Лев Лещенко, английский Мыкола Гнатюк.

Жил-был искусствовед. Исследовал он, собака, почему Человек хочет рисовать так, а не иначе, будто бы не все равно. Впрочем, платили ему за это какие-то деньги.

Нарисует, бывало, художник картину-другую. А искусствовед тут как тут — полная теория, как это связано с Кватроченто, суздальскими иконами и манифестами народного неоавангарда, что будет дальше и чем все закончится. Художник послушает-послушает такое, да и в петлю. Знамо, искусство не терпит, когда его предсказывают, задают наперед.

Так один художник, другой, десятый. ЛОСХ, конечно, стоит, да и МОСХ на месте. Искусствовед все больше независимых художников щучил.

Шли годы, приходили и уходили стили. Художники рождались, получали дыры в душе, писали картины, слушали доклады, потом спивались и резали себе вены. Пришел постмодернизм, ушел постмодернизм, пришел стиль перестройки, ушел стиль перестройки, пришел неосталинизм.

И никто, к грусти моей, даже в крутые девяностые годы, не шарахнул искусствоведа бутылкой па голове. Наоборот, много учеников появилось у него, много книжек написал он.

Бессильные противиться культурологическим законам, воющие от скуки и тоски, предсказуемой по солнечным циклам самореализации, художники становились агрономами и кочегарами.

И вот чувствует искусствовед — должен появиться новый стиль, шикарный и претенциозный, загадочный и сладострастный.

Однако рисовать стало некому, кроме членов ЛОСХа. А те уже на хозрасчете — аистов на ткани выпускают, им не до стилей.

И взялся искусствовед за кисть, заскрипели несмазанные петли некрашеных дверей, и увидел он сиреневое поле, и бледную луну над ним, и серебряная змейка с александритовыми глазами ужалила его насмерть, навсегда.

10. Ленинградская прописка как способ уменьшить дыру в душе

(поэма в 2-х частях)

А. Б. Устинову, знатоку суровой

албанской реальности

1

Я, румын, ехал на верхней полке нулевого вагона поезда «Ленинград — Мурманск» и бил в бубен.

Что мне Мурманск? Что мне Ленинград? Что мне Гекуба?

А раз Гекуба мне ничто, лишь она и представляет подлинный интерес (вспомним, убогие, Уайльда) .

Соплеменник Ионеско, Чаушеску и Тристана Цара, любитель плохой скрипичной музыки и ритмических гортанных восклицаний, я хотел когда-то быть простым албанским принцем. Не вышло! Нет в Албании принцев, мечта — в осколки.

Хотел быть сыном Троцкого, отцом Троцкого, Троцким. Не ко времени родился, не удалось стать даже троцкистом, чтобы, невзирая на скорлупу, коварно подбрасывать трудящимся гвозди в яйца. Испанец ударил ледорубом и этим решил дело.

Прекрасен Днепр при тихой погоде!

Морозен, чист воздух Заполярья!

Честны, прямы псковичи!

Приятны, в меру хриплы голоса пьяных поляков, поющих по ночам на львовской скупке!

Преисполненная противоречий, таящая глухую злобу на лимитчиков и всех прочих жителей страны, переполняющих улицы и мешающих городу стать образцово-коммунистическим, шумит, гудит золотая моя Москва!

«Очень трудно, товарищи, жить одной лишь свободой», — говаривал Иосиф Великий.

В руинах лежат города страны, но есть один — неподдающийся. Есть тот, что сам разрушит кого угодно.

О, аромат вод Обводного канала! О, увлекательный сюжет Литовского проспекта, недоверчивые алики Петроградской! Слава вам, инженеры человеческих душ 5-го отделения милиции, приветствую вас, коменданты клоповников. Я еду, влекомый скукой и туманами, сыростью подвальных квартир и стервозностью здешних фей. Я открываю в Петербурге румынское консульство.

2

Какой русский не любит постоянной прописки! Прописка — это самовар, это водка, это балалайка! Это русский яблочный пирог, русская чача, русское лечо и русский ливанский кедр!

Комендант странного общежития, пустого, как дом Эшеров, шарит в двери ключом, распахивает дверь; общественность, дружинники, милиция, вахтерши глядят друг другу через плечи, топчутся, комендант срывает одеяло, возгласы: «Да они же голые спят!» — женщина прикрывает груди руками — и холодная фраза: «Что вы хотели увидеть? Конец света? Новый Иерусалим?» — и прозрачная утренняя рука тянется за паспортом — а в нем штамп — и люди ссыпаются в мешок забвения, и торжествует чувство собственного достоинства.

И, видя незнакомого человека, с этакой советской гордостью думаешь: «Ну, ну, милый. Взгляд прямой, говоришь, как пишешь. А паспорт у тебя есть? А прописка?»

Сердечные друзья мои, трансильванские вампиры!

Всех не перекусаешь! Оккупируйте крыши поездов, пробирайтесь на северо-восток!

Прописывайтесь в Смольнинском, Куйбышевском, Ленинском и даже в Невском районе! Тут совершенно нет осиновых лесов, я сам видел! Прописывайтесь в Петродворце, в Ломоносове, в Красном Селе, но уже с оглядкой! Покупайте хлеб в булочных! Переходите улицу на зеленый свет! Прихватывая с собой окружающих бабушек! Приобретайте активные жизненные позиции! Отстаивайте приобретенные жизненные позиции! Пишите письма в центральные издания! Критикуйте годы застоя, ищите корни явлений в эпохе культа личности! Подписывайтесь на литературные журналы!

Интересуйтесь искусством передвижников — искусством будущего! Ура!

11. Оскар Уайльд. Последние годы

Некто У., художник, получил за валютные операции, спекуляцию, мошенничество, торговлю наркотиками, совращение малолетних и распространение порнографии три года по совокупности. На разного рода издержки ушли, понятно, немалые сбережения. В тюрьме ему очень понравилось. У. преодолел творческий кризис, рисовал, общался с интересными людьми.

Закончился срок. Потирая руки, вышел У., жадно стал пожирать пространство. Москва, Минск, Рига, Львов, Киев.

А тут и перестройка началась. Новые горизонты открылись перед У.,  новые ветры стали дуть ему в спину. У. стал чувствовать потребность общества в его труде,  и это окрылило его. Стал У. жить-поживать, добра наживать.

Конец века XX разительно отличался от конца XIX. Иная сейчас и судьба художника,  сюрреалиста жизни, одухотворителя плоти. И совсем не к месту, невпопад прозвучало бы Уайльдовское:

«Всякий человек рождается королем, и всякий король умирает в изгнании».

12. Несчастный Круц

Решил умереть бедный, отчаявшийся Круц.

Взмолился к Богу: «Боже, пусть погибнет со мной и Халелуйск!»

Бог удовлетворил странную просьбу гуманиста.

Однако видит Круц — французы продолжают потреблять икру, гадкие.

Взмолился: «Господи, нет никого несчастнее меня. Сотри Францию в порошок. Пожалуйста».

Так не стало страны пьяниц и бабников.

Снова недоволен певец распада — слепит его солнечный свет.

Щелкнул Господь выключателем — и стало темно.

«Да что ж за мучения такие!» — вскричал Круц, объятый космическим холодом.

И не стало тогда ничего.

Счастливый Круц!

Солнечный ворон

Всё отдал я солнцу!

Всё, кроме тени моей.

Аполлинэр

Какой-то неправдоподобный, просто марсианский закат за окном, казалось, и рождал эти несколько менее контрастные, но тех же сине-пурпурных цветов полосы на экране телевизора. Тяжело дышащий кассетник без корпуса, с воткнутой куда-то внутрь отверткой трудолюбиво загружал в память компьютера новую игру. На столе оставалось еще немного места, и две бутылки пива с рыбой, завернутой в плотную бумагу, дополняли вид, напоминая натюрморт Петрова-Водкина на фоне загадочных рериховских Гималаев.

Когда Борис начал свою трапезу, на экране наконец появилось изображение, выполненное золотом по красному фону. Это были горделивые контуры высотного здания, которое заканчивалось шпилем со звездой, вернее сказать, в обе стороны от шпиля расползался тяжеловесный камень, там и сям на каждом уступе, на каждой свободной площадке возникала или нежно обрисованная урна, или гигантская гранитная супница размером с этаж, или кедровая шишка величиной с оконный проем, или скульптурная композиция — мускулы, сжимающие какое-либо орудие труда, спортивный атрибут, книгу, на худой конец. Борис подивился четкости изображения. Это была совершенно новая игра, первая игра на новой пленке, которую ему принесли сегодня на работу. Взамен Борис отдал кассету с полюбившимся ему Saboteurом. Восхищенно смотрел он на картинку на экране — виден был даже кадык у горниста. Золотые линии растворились в красном, и появилось название: УЛИЦА ГОРЬКОГО.

Удивленно хмыкнув, Борис представил себе примерный сюжет: пройдя мимо кремлевской охраны, выкрасть секретные документы КГБ. Или еще вариант: расстроить секретный план Сталина по уничтожению деревьев Садового кольца. Борис выпил пива.

Изображение на экране стало прямо-таки телевизионным. Прямо на Бориса пошли физкультурники; ненатурально, как в электронных часах, зазвучала мелодия знакомой песни, и на экране появились слова:

Над Москвою в сознании славы

Солнце нашей победы встает.

Здравствуй, город великой державы,

Где любимый наш Сталин живет!

Будем вечно тобою гордиться,

Будет жить твоя слава в веках,

Дорогая моя столица,

Золотая моя Москва!

Знамена развевались на ветру, и взгляды физкультурников были устремлены вдаль. Над стадионом стояло солнце в зените — и ни одной тени, ни одной полутени — всё в лучах безжалостного, всепроникающего светила. Они, эти люди, шли прямо на Бориса и исчезали, комната собирала их тени, отблески их взглядов, полуслова, дыхание. Они исчезали — и вместе с тем они были совсем рядом, здесь. Поток белых трико и загорелых лиц на экране продолжал течь, и солнце становилось всё ярче, пока не начали светиться сами лица, сами тела людей, и сумрак заката потонул в ослепительной белизне, сверхреальной ледниковой чистоте.

Прозрачной стала рыба, бутылочное стекло превратилось в прохладный хрусталь, и воздух наполнился предгрозовым озоном.

Оцепеневший, Борис забыл о пиве, об ужине, о себе. Он ждал вопроса, и вопрос был задан:

«Хотите играть?»

Борис нажал «Да». Он был иным, он был одним из этих физкультурников, контрасты сумерек смягчились, всё, кроме телеэкрана, стало в обзоре мертвой зоной — нехитрая еда, аппаратура, потухшая сигарета.

«Вам предстоит провести один день в Москве.

Широкие проспекты, залитые солнцем площади,

высотные здания — эти русские терема,

устремленные в космос, огромные городские

пространства подчинены одной идее,

происхождение и смысл которой начинают уже

забывать. Сотни заводов, работающих по

железному графику, выпускают изделия из

стали; тысячи студентов сидят в гулких

амфитеатрах аудиторий; полупустое метро

напоминает залы восточных дворцов. „Это

сказка“, — подумаете Вы. Да, и вот Вы —

действующее лицо этой сказки».

«Выберите свой социальный статус:

АКАДЕМИК           А

СТУДЕНТ МГУ         С

РАБОЧИЙ            Р

ИЖДИВЕНЕЦ          И

РАБОТНИК МВД        М

КОЛХОЗНИК — УЧАСТНИК ВСХВ      К»

Борис вспомнил:

На златом крыльце сидели

Царь, царевич, король, королевич,

Сапожник, портной.

Кто ты будешь такой?

Он нажал «С», словно перед ним был детектор лжи.

«Ваш пол?»

Борис нажал.

Экран раздвинулся, и огромные вращающиеся двери из тяжелого дерева вынесли, вытолкнули его наружу, на площадь перед университетом, залитую светом. Внизу под ступеньками, где по двое-трое ходили люди в широченных бесформенных брюках, стоял черный горбатый автомобиль; ровно подстриженный кустарник, фонтаны и клумбы из учебника геометрии организовывали пространство, а над всем господствовало слепое солнце. Какая-то девушка обогнала его, поправила прическу и побежала по ступенькам вниз. И вот она среди подруг, она восторженно смеется, они что-то обсуждают, кого-то ждут. Девушка оглядывается, поворачивается к нему лицом, улыбается.

Крупным планом ее лицо. Мягкие губы, легкий загар, прямые светлые волосы, в глазах вода, вопросительный взгляд.

Она застигнута врасплох, он взят с поличным, его губы сухи.

Девушка передает подружкам какие-то тетрадки, у нее остается лишь сумочка, из которой высовывается книжка. Она прощается с ними и идет к метро.

А у Бориса всё полетело к чёрту.

В метро она видит его в отражении двери, ее глаза открываются шире.

Один сказочный дворец следует за другим, гномы в черных хламидах выносят наверх несметные сокровища.

Она выходит на улицу Горького — ни души, только издали медленно планирует большая черная птица.

«Как Вас зовут?»

«Леля».

«Посмотрите, Леля, этот город вымер, есть только Вы и Я».

«И еще улица Горького».

«На которой нет ни души».

«Вам так только кажется. Вы просто никого не видите».

«Я вижу памятник Пушкину и скульптуру спортсменки с мячом — вон там, наверху, возле солнца».

«Вы не можете видеть людей, потому что Вы сам — просто призрак».

«А Вы верите в призраков?»

«Конечно, нет, но я верю своим глазам».

«А у Вас теплые пальцы».

«Что Вы, вокруг люди!»

«Где ?»

«Не нужно. Пойдемте гулять в парк».

Ангел, слетевший с небес, и студентка Леля собираются идти в Центральный Парк Культуры и Отдыха. И если бы не птица, черная увеличивающаяся птица, они ходили бы по парку, взявшись за руки, и считали бы цветы, — это была бы новая легенда, под статуей пионера он бы дотронулся до ее светлых губ, и сатирик в белой раковине вызывал бы улыбку; касания плеч; остывающее вечером дерево скамеек запечатлело бы, зарегистрировало бы объятие нежное, как отлетающий сон, и много вопросов и ответов — о деревьях, росе, траве, небе, рыбах и звездах, о падающих кометах и ярких тропических цветках, и была бы светлая воля и сладкая боль, и утренний дождь, подаренный зонтик, мокрые волосы и блестящие глаза, кожа, пахнущая карамелью, слова без смысла, слова без цели, слова без последствий, слова без слов, и окончательный выбор: та сторона стекла, та сторона, где дождь, та сторона, где фары сквозь туман, где светлый Раздол, где защищенная от невзгод страна Лориэн, где надежда — радость, лица людей излучают свет, но есть только один, кто поймет; юркие утренние белки, грузовики начинают свой непонятный тяжелый труд, потом снова утро сменяется вечером, действительность сменяется сном, механические часы сменяются песочными, сон о травах, ее кожа остается белой, у нее нет линий, между ними нет воздуха, нет меча, между ними нет ничего, у них исчезают признаки, они попадают в заколдованную страну, откуда нет возврата, а есть один лишь путь побега — открыть глаза, она замерзает в снегу, черные фабрики осаждают на ней свою копоть, фабричные мастера бегут от горизонта с ломами — расколоть непонятное, неподвластное, расколоть на атомы, уничтожить, взорвать. «Серег, сходи за толом, ферштейн?» — и ей ничего не остается: она превращается в призрак, у них есть страна на двоих, они рождают сына, дочь, водят их за руку в школу, они живут одно мгновение каждую ночь, а детям их суждено жить днем, искать защиты у башенных кранов, у осыпающихся стен перетруженных заводов; она знает, что ее сын, дочь будут жить днем, и в этом ее комета, она грозит небу сморщенным кулаком — чужие горы отняли у нее сына, чужие перевалы похоронили мечту одной душной городской московской ночи, одного дождливого утра, одного хмурого дня, дня без солнца, и в этом вина солнца, вина дня, вина белых скульптур, гранитных памятников, неподвижных улиц, стен, оград; приходя домой с работы, они снимают кожу и касаются друг друга, и она вспоминает, что была Снегурочкой и растаяла под палящими лучами солнца возле памятника Пушкину летним днем 1952 года, вся энергия светила ушла в нее, и после жаркого лета наступила робкая весна.

Но все случилось бы так, именно так, а не иначе, если бы не птица, если бы Борис нажал короткое, как удар бича «Да» на вопрос «Любите ли Вы животных?», а это животное, в котором сидит зверь, в котором сидит смерть, это брат домашнего питона, который душит по ночам детей хозяина-натуралиста, это брат одинокого тигра-людоеда, очарованного запахом крови, это брат серебряной змейки, жалящей, любя; усталым глазом обреченного ворона смотрит он вокруг и не понимает, почему его еще не убили, не убили птицу, птицу надо убить, убить, чтобы жить днем, чтобы небо не грозило опасностью; ворон водит взглядом, он ищет жертву, он хочет совершать злодейства, чтобы его побыстрее убили, он понимает, где добро и где зло, мечтает искоренить, выкорчевать, уничтожить зло и водит взглядом, только он один в слепящем свете солнца живой, он обладает свободой выбора, его крылья могут заслонить солнце, а могут открыть миру вновь его лик, подставить людей под жестокие лучи самоосуждения, самопреступления, самонаказания, и противоречивая, осознающая свой внутренний мир мятущаяся птица, это создание, исчадие солнца, видит поднимающуюся вверх по улице Горького красивую девушку, ее глаза не видят ничего вокруг, она чудо как хороша — от лодыжек до макушки, ее коленки матовые, загар отдает назад принятые когда-то лучи, и ореол светлым мазком искривляет, размазывает пространство вокруг ее головы, так что кажется, что она глядит из желтого прозрачного камня, но это только в тени, солнце без осадка растворяет этот камень, солнце бесцеремонно хватает ее за обнаженные части тела, тенью выдает ее фигуру, заливает искусственным желтым светом ее врага — ее плоть; взгляд ворона тверд, его глаз решил, выбрал, его скука прервана, и черный горбун подъезжает вплотную: «Девушка, не хотите прокатиться?» — «Я не тороплюсь». — «Тем более. Садитесь, я покажу Вам Москву». — «Мне нужно на занятия». — «Ничего» — и выходят люди, и во мгновение берут ее под руки, она оказывается во чреве ворона, ее везут, гладят, ей ломают руку, раздирают одежду, проникают внутрь ее, жадными руками хватают за сердце, испугавшись, отступают, она глядит перед собой прямо и неподвижно, на нее направлен любопытный взгляд питона, потом они еще раз проникают внутрь, выскабливают всю изнутри, всю, и заливают темнотой, и ее разрывают на свету, и ворон несет ее в своих перьях, он летит вверх, к свету, на окраину города, где большая яма, и ее бросают в эту яму, и с ней бросают щепотку соли и щепотку каменного угля, и черный ворон сбрасывает в память о ней одно из своих черных перьев, и она ложится рядом со своими сестрами, принесенными вороном в свое гнездо, — это в основном младшие сестры, им тринадцать, четырнадцать, пятнадцать лет, они лежат в этой яме рядышком, они лежат и в других ямах, в других гнездах ворона, в подвале большого желтого здания на Лубянке, их родители в основном заключенные, многим из них суждено пережить своих детей, возвратиться в родные города, устроиться на работу, найти радость в труде, понять и простить, и жить, жить, жить, жить, жить, жить, жить, жить, жить, жить, жить, жить, жить, жить, жить, жить, жить, жить, жить, жить, жить, жить, жить, жить, жить, жить, жить; дети, снятые с поездов, участливо согретые, использованные, нужные на миг, с нужной кожей и внутренностями, со сформировавшимися и несформировавшимися гениталиями, с ореолом, ароматом конфет и сладкой кровью, которую приятно одолеть, ребенка приятно уничтожить, вытряхнуть все внутренности, и ворон ведет взглядом, и у опечатанных дверей квартиры на четвертом этаже стоит девочка, стоит и плачет — прилетит птичка, прилетит птичка и склюет слезинки.

А что Борис? В чем заключалось его участие в игре? Он нажимал кнопки? Да, нажимал. Он пускал пули, отстреливался, убегал, тянул Лелю за руку, прятался, но солнце проникало всюду, и птица парила над городом; Борис был Бельмондо, он переворачивал машины, взрывал заборы с колючей проволокой, взглядом прожигал стены, двумя нажатиями уничтожал сторожевые вышки; Борис был Брюсом Ли, его прыжки были словно молнии, но после каждой временной победы, после каждого убитого охранника он чувствовал лишь, как плотнее сжимается кольцо, как пристальнее взгляд сверху, с неподвижного неба; он видел сны, и в этих снах были красноязыкие драконы и нефритовые цветы, были три печальные птицы с длинными клювами, что охраняли черного ворона в кольце плоского, как монета, светила, которое роняло вниз, на земную твердь, свои багряные капли, и послы одноглазой птицы — львы и драконы из бумаги и шелка — вели долгие переговоры, обещая в обмен на покорность волшебный гриб бессмертия Чжэ, который толчет в своей ступе Лунный Заяц, но их посулы были тщетны, вновь и вновь требовал он выпустить, оживить Лелю, но она лежала неподвижно в стеклянном гробу, и его безнадежный поцелуй не вызвал даже румянца на ее щеках, и тогда он сдался, бросил оружие, они нашли, поймали его, навалились и составили протокол, потом было долгое судебное разбирательство, он упорно отказывался признать себя виновным в многочисленных кровавых преступлениях, которые он совершил: в поджогах, убийствах, шпионаже в пользу Англии, Германии, Японии и Польши, попытках отделить от страны среднеазиатские республики, а также Армению, Литву и Азербайджан, в переписке с Троцким, в отсутствии в продаже дешевых сортов масла, в умышленной порче яиц, в заговоре с целью отравления Лаврентия Павловича Берии, в других преступлениях по ст. 58-1а, 58-3, 58-11, 58-13, а также в антисоветском умысле, агитации и пропаганде, в кражах, сопротивлении властям и бегствах из лагерей, саботаже на лесозаготовках и на великих грандиозных стройках, но он отказывался отречься от своих опаснейших заблуждений относительно причин смерти своей легкомысленной подружки, подсевшей в черный автомобиль с целью удовлетворить свои низменные  инстинкты и затем пропавшей без вести, факт чего заинтересовал лишь немногих, которые, однако, не были столь глупы, чтобы предпринимать какие-либо действия, направленные на выяснение обстоятельств ее исчезновения, вполне объяснимого, исходя из ее красоты и известной легкости поведения, так что осуждение Бориса и расстрел его по совокупности выдвинутых против него обвинений представлялся вполне естественным и закономерным, как закономерным представлялось и то, что его, неслыханного упрямца, после восьми месяцев следствия отказавшегося признать себя виновным хотя бы в умысле, что, впрочем, не имеет большого значения, ибо признание обвиняемого есть средневековый юридический принцип, судило Особое Присутствие Верховного Суда, на заключительном заседании которого прокурор, сверкая очками, в страхе и ужасе кричал: «…требует наш народ одного — раздавите проклятую гадину!..» (или это показалось истощенному от допросов обвиняемому?), и после прочтения приговора в два часа ночи он не улыбнулся (вспомните Карла Радека из книги «Москва, 1937» Фейхтвангера), а почему-то сделал попытку перескочить через ограду, словно бы он видел скрытую от других возможность побега, часовые задержали его, схватили и не выпускали, и тогда он выбрал эту сторону стекла и, подтянувшись окровавленными пальцами, влез оттуда, с той стороны экрана, и перегнулся в комнату, где на столе лежала рыба, стояло пиво и мерцал зеленым экраном телевизор: «ИГРА ОКОНЧЕНА».

Письмо Инге

ПИСЬМО ИНГЕ,

задуманное во время романтической

прогулки по улице Савушкина

и представляющее собой

шизофренический

протест против необходимости

компенсации нереализованного

кровосмесительно-сладкого полового

влечения, выраженный в форме

волшебной скуки ядерной зимы.

Помнишь ли ты их имена, иероглифы их лиц? Помнишь, как заразительно они смеялись и, словно черные дыры, заглатывали электрический свет?

Все их лица собраны у меня под стеклом. Сами лица ведь желтеют быстрей, чем фотобумага.

Здесь у них мешки под глазами от ранних размышлений, сейчас у них мешки от запоздалого опыта. Не так давно они были холодны, как пепел потухших звезд, теперь их щеки порозовели, но это тепло приходит от переработанных животных и растений.

А из-под стекла меня жжет холодный огонь, голодный взгляд, лоб, серый от недостатка любви.

Ты помнишь солнечное утро и дом с полустертыми барельефами, открытое окно — кто же там глядит на меня из окна и отводит взгляд? — наконец я понял, тот, тогдашний зазеркальный образ, то, что показалось мне отражением в стекле, оптическим обманом — нет, это не обман, это дядя Чири-Чала — я помогу тебе, мой мальчик, я всемогущ, я спасу хотя бы тебя, я буду биться за тебя до конца, и, если проиграю, устану, недотерплю, я засуну тебя, мой мальчик, под стекло — под стекло, до лучших времен, рядом с Вуди Алленом, Дугласом Фэрбенксом и Конрадом Фейндтом.

Я уготовил тебе волшебный мир под стеклом, и этот мир весь твой — здесь Мерилин Монро обалдевает от Шанели № 5, здесь девушки Климта плывут по реке сна, сопровождаемые меланхоличными рыбами, здесь в гавань Восточной столицы величаво вплывают парусники с прямоугольными парусами, здесь нашел убежище уставший еще тогда — смертельно уставший, ты помнишь, — БГ, и челка скрыла от него этот мир навсегда; здесь будешь и ты, мой мальчик, и я, великий Чири-Чала, буду рассказывать о тебе своим добропорядочным друзьям.

Или ты предпочитаешь остаться? Мальчик мой, игра не стоит свеч, я засушу тебя, как диковинную бабочку, шепни только, шепни чуть слышно хотя бы теперь: «Дядя Чири-Чала».

Ты улыбаешься и отводишь взгляд, сейчас ты спустишься вниз и суровые инквизиторы заставят тебя жечь еретические листья, но ты будешь счастлив, я знаю, что ты будешь счастлив, знаю, когда ты будешь счастлив, и я, дядя Чири-Чала, не возьму в голову, как тебе это удалось.

Спрятавшись за дерево, я наблюдаю, как по веревочке с этажа на этаж спускается механическая рука, я вижу, как твой глаз, милый мальчик мой, напряженно пытается проникнуть куда-то через дырку в колготках, может, иная Вселенная была совсем рядом? И он — твой взгляд, твой шприц — проникает сквозь шероховатую девичью кожу в нервный полусон — в себя — и больше никуда.

Наступает вечер и разбирает дом по кирпичику, дом покрывается мхом, и исчезаю я, невостребованный дядя Чири-Чала.

Помнишь, Инга, как наши мысли управляли миром, — нет, это было чуть позже, но уже тогда они пробовали свою силу — зимой к столбам примерзали червонцы, лопались трубы, и иней сыпался внутрь вместе с безумием Федерико Гарсии Лорки, и из ночной реальности в дневные иллюзии тянулся бикфордов шнур, состоящий из несчетного числа кровавых осенних листьев, что загорались от вопля вымышленной негритянки.

Веришь ли, Инга, я четко помню, как держал мировую ось — это было нетрудно и даже приятно — была звездная-звездная ночь — был снег, я был один, мне было девятнадцать лет, и Млечный Путь был как дым сигареты. Возможно ли было держать эту ось дольше десяти секунд, и чувствовала ли ты, Инга, в своей жизни что-нибудь похожее? Может быть, магическое чувство, пережитое мною тогда, и дает мне силы для небольших чудес? Как бы то ни было, кто-то наблюдал за нами сверху, и не проглядел.

Помнишь кирпичный красный дом, который строили напротив интерната, и красный огонек поднимался вверх по мере готовности очередного этажа? Это ему поручили наблюдать за нами и вовремя поправлять наши судьбы.

Я буду говорить о своих друзьях, больше, чем о друзьях, о братьях — в наших жилах текла одна кровь. Твои друзья были старше, нам они казались полубогами, героями, они были тверже нас и, может быть, поэтому Глаз подходил к ним с более суровой меркой. Впрочем, никто из нас не избегнул назначенного.

Одного звали, положим, Андрей. Он ходил по снегу босой, в шахматы играл, как Капабланка, глотал огонь и шпаги. Очаровательная желтизна ее волос (ты не знала ее, это было позже) разлеталась в стороны от его взгляда, он брал ее за руку, он рвал зубами гитару, он упорно шел вперед, и пробился к звезде, и прожил жизнь за три с половиной года.

Расхохотался Глаз Red (готов еще этаж).

Андрея столкнули вниз, у него отняли глаза, руки, ноги, уши, волосы, кожу и душу, и сказали: живи.

Его засунули в ящик и вернули ему: глаза без зрачков, обмороженные ноги, проколотые уши, пепельную кожу, моток ниток вместо волос и душу двумя размерами меньше.

Он собирал ножи, бритвы, снотворные таблетки и героин, он пускал это в ход, чтобы уничтожить монстра, и тут они заковывали ему руки в сталь.

Глаз удовлетворенно подернулся пленкой (это застеклили этаж).

Андрей разбил руки об лед, разбил вдребезги, и разнесся по кварталу красивый аккорд.

Глаз мигнул, кивнул, попросил еще.

Но в этот миг вмешался я, дядя Чири-Чала. Я призвал на помощь деньги и йогу, литературу и искусство. Я сломал ящик, вытащил Андрея, вернул ему жену, работу, любовь, волосы и плечи и подарил букет совершенно белых цветов. Я спросил Андрея: «Еще?» — и тот ответил: «Еще». И я зажег одну маленькую звезду. Больше ничего не просил Андрей. Позволишь мне, Инга, на этом закончить свою сказку?

Ты хотела поехать в город, где родился Он, чтобы увидеть реку, дома и деревья Его глазами, чтобы понять, как среднерусская природа умиротворяет, сглаживает конфликты, заставляет лезть в петлю. Он был счастливее всех нас, потому что не отдал себя никому. Мы разошлись по делам с фотографий нашей юности, забыв способ вернуться, оставив вместо себя муляжи. Он ждет нас там, в альбомах, ждет времени, когда и мы против своей воли, поодиночке, начнем возвращаться.

В этом Его надежда, Его путь, а у меня свой, я тоже самоубийца, ведь я родился в том же городе, растворял в крови те же закаты, но в отличие от Него я неудачник, каждый день меня подводит то отсыревший порох, то гнилая петля, то перебои с газом или дефицит лезвий.

Порой мне кажется, что я тоже не существую в общепринятом смысле, я появляюсь только там, где меня еще ждут, а вне этих появлений я весь в пустоте, я нейтрино, бесстрашный и смертельно одинокий, я дядя Чири-Чала, печальный, пунктуальный и всемогущий.

Позволь мне рассказать вторую часть сказки, это очень важно, ибо я хочу спасти еще одного.

Его звали, положим, Игорь.

Когда упала звезда, Игорь загадал желание, и оно сбылось.

Игорь стал разведчиком света в хаосе, он ловил нейтрино, ездил по деревням и показывал оное за деньги, он водил за кольцо Большого Медведя и провоцировал людей на смешные, неадекватные воздействиям поступки.

Тогда ему вывернули руки, его заставили пить воск, его заставили прожить тысячу лет в морозильной камере, питаясь льдом со стенок, и когда он стал похож на червя, его пожалели и выпустили, тогда окружающие стали давить его друг о друга в колбасной очереди (так развлекался красный огонек, его дело было сторона).

Тогда Игорь возопил о смерти, но вместо смерти пришел ряженый петухом и склевал его, и выблевал, и еще тысячу лет ползал Игорь в этой блевотине.

Но явился я, дядя Чири-Чала, прикоснулся к червю волшебной палочкой, и Игорь стал кем был — мальчиком, рожденным звездой.

Видишь, как я нагромождаю ужасы и волшебный антураж, дабы показать могущество хотя бы моего слова.

Я часто думаю над тем, чего не хватает моим героям — правда, они кажутся вымышленными? А между тем я не написал ни слова лжи — цельности им не хватает, что ли?

Введем же цельного героя и закончим сказку. Ты устала, Инга, я вижу, ведь я веду тебя пешком, а рядом проносятся трамваи, и солнце слепит нам глаза, но я даже не перевожу тебя на теневую сторону улицы — ты спрашиваешь, зачем все это? Ведь мы следуем трамваям, только они уже далеко, а мы — так и не нашли сигарет «Арктика». И остается надеяться, что «Арктика» впереди.

У «Арктики» черный фильтр, «Арктика» любит черный — цвет неизбежности, решимости, отсутствия иллюзий.

Я веду тебя на поиски столь необычных сигарет, мы заходим в очередной магазин, там есть конфеты, еще ты хочешь печенья, сухариков и жвачки, мы стоим в разных очередях, нет, вот я уже в твоей очереди, я стою за твоей спиной, оглядываю тебя сзади: ты стройна.

У тебя светлый стан, черные татарские глаза, ты любила мечтать.

Ты хотела жить, и тебе, как и мне, казалось — еще вот-вот, и ты научишься жить, будешь жить жизнь.

Не знаю, жила ли ты иногда жизнь, как это случалось у меня. Если да, то это везение, совпадение, неудача.

Спасибо, ты выбрала вкусный сорт конфет, печально — твои волосы уже перестали быть эскизом, но ты ешь сухари на ходу, поэтому ты — набросок, поэтому я веду тебя дальше.

Я веду тебя, Инга, по мосту через Обводный канал, и если бы тогда я осознал нашу связь так реально, как теперь, я рассказал бы тебе следующую историю из цикла про дядю Чири-Чалу.

Героя звали, положим, Сергей.

Когда ему предложили 100 дорог, его бросило в дрожь, и он выбрал одну, не глядя на камень, он бросился вскачь, сразился с Мертвой Головой, победил Королевича Елисея, и вернулся к тому же камню, а на камне значилось:

КТО ЖЕ ПРЯМО ПОЙДЕТ — ЕБЫСЬ!

И стал конь Сергея кирпичом, щит его — стеклом, шлем — шифером, и построил красный огонек еще этаж.

«Пятилетку — досрочно!» — крикнул воодушевленный рабочий и стал класть на Сергея кирпичи ряд за рядом.

Но забыли вы, что есть дядя Чири-Чала.

Все может, все умеет дядя Чири-Чала.

Доблестный ловец во ржи — дядя Чири-Чала.

Да, пришел и в этот раз дядя Чири-Чала, и расплавил своим огненным посохом камень с надписью —- можно ли всё вернуть назад? О господи,

Можно ли всё вернуть назад, Инга?

Раз бога помянули, значит, можно.

Земля перестала быть круглой, слышите стон ее тяжкий, шепот травы? — это скачет Сергей на своей каурке — в ножнах у него дамасский меч, на груди — расписная икона, на голове — шлем со шлейфом, в руке — щит из сафьяна — вперед!

Натворил опять дел дядя Чири-Чала.

Все может, все умеет дядя Чири-Чала.

Доблестный ловец во ржи — дядя Чири-Чала.

Когда я рядом с тобой, Инга, я испытываю странный род сексуального позыва — как будто меня влечет к сестре.

Когда я вижу твои черные глаза, твои черные материальные волосы в интерьере грязного лиговского дворика — я воспринимаю тебя как новый объект для подвига, волшебства.

Я могу догадываться, что ты упорно живешь и на свету, и в темноте, что ты счастлива, когда падаешь ниц, и несчастлива от невымытой посуды, что, как и я, веришь в возможность иного.

Я вижу, что твои руки в золе, что твое бедное пальто нуждается в замене, что ты идешь по колено в красных листьях, а дядя Чири-Чала дует на воду и готовит римских гусей.

Ты потихоньку становишься пастельным наброском, вокруг суровый стиль пейзажа, и — обратное превращение, ожившая птица на иероглифе — девушка с картона идет прямо на зрителя, становится трехмерной, я ждал этого почти сутки, мои пальцы уже желты от коптских книг, мои пальцы устали водить по магическим квадратам, губы устали шептать.

Она идет, страдая, она курит и пьет кофе с югославами на сочинском пляже, она совершает прогулку в лиловом, ее пальцы белее немецкой масленки, ее обводят вокруг пальца, выдают замуж за бразильского робота и посылают по распределению в голодный город Куйбышев.

Я описываю лишь то, что видел собственными глазами, в чем принимал непосредственное участие.

Дядя Чири-Чала готов помочь, у него в запасе еще одна ночь, вполне может быть, что это последняя ночь, он развеял полгорода в дым.

Он отнял у Андрея звезду, отдал Игоря хирургу с ножом, пролился над Сергеем свинцовым дождем — чтобы спасти девушку, сохранить для мирового искусства набросок.

А девушка пробует голос, она поёт: «Летел-то орел через зеленый сад, он махнул-то, махнул крылом правым, он расшиб мое лицо белое, закровавил мое платье цветное».

Она уже одевается в русское, вскоре она будет страдать, любить, как в жизни, плясать, играть с огнем, бросаться вниз головой в омут.

Еще секунду, дядя Чири-Чала, я заклинаю — скоро она начнет жить.

БОЛИТ СЕРДЦЕ

НЕ ОТ БОЛИ,

ОТ ЛЮБЕЗНОЙ ОТ ЛЮБОВИ.

Болитсердцеболитгрудь

Прошумыланезабудь.

Сколько же раз еще нужно мне перетряхивать свой пыльный мешок в поисках волшебной палочки? Словно  еврей, учащийся правильно выговаривать «р», еще и еще я буду бормотать труднопроизносимые и малоэффективные заклинания, сбиваясь и начиная все сначала. Мне надоело обманывать, пускать пыль в глаза, притворяться всемогущим. Бесплодные попытки заставить людей жить сделали меня стариком, и боюсь, что я стал скучен, ворчлив и больше не приношу счастья. Очень трудно давать то, чего у тебя самого нет, я стараюсь, я слушаю траву, тщательно рассматриваю цветные видения мертвой зоной, регистрирую запахи, разговоры и встречи, но, кажется, без толку.

Я помню, Инга, то время, когда я был вместе со всеми вами. У вас имелась душа, вокруг нее вращалась Вселенная, поэтому мне не было скучно, и я, ваш Гордон Крэг, отдавал вам всего себя. У меня не было времени — оно принадлежало вам. Мне не нужно было ничего своего, моя преданность команде была настолько велика, что никто не препятствовал, когда я встал в ворота. Я был хорошим вратарем, но по мере того, как разбегались защитники, мне становилось все труднее играть. Противник, чувствуя победу, играл все слаженней, но когда наши разошлись по домам, дал отбой.

На футбольное поле опустилась беззвездная ночь. Приди, мой враг, я сражусь с тобой, я выйду один против одиннадцати, я умру возле штанги, если ты пожелаешь сделать удар. Я умру за свою команду, которой не было никогда.

Скоро достроят последний этаж, и тогда погаснет вечный враг наш, красный огонек.

Это произойдет невдалеке от нас, и слава богу, ибо мы слишком сильны поодиночке, чтобы с нами совладать.

Мы будем рады этому, некоторым покажется, что их выпустили из тюрьмы, и седые узники воспаленными глазами будут щуриться на миллионсвечовое солнце.

Мы будем вспоминать, как мы были сильны, — ведь нас смогла победить только скука.

Попрощайся же, Инга, с тем, кто развлекал тебя эти несколько часов, кто дает тебе сейчас этот вкусный сухарик с корицей.

Посмотри мне в глаза и выскажи несколько благих пожеланий — я передам их точно по адресу — дяде Чири-Чале.

Прости за то, что, стоя в автобусе 142 маршрута, дядя Чири-Чала нашел в кармане фантик от конфеты «Цитрон», оставшийся после встречи с черноглазой девушкой, откусил от него кусочек и стал жевать.

Выпив пива после завершения строительства кирпичного дома, рабочие вошли в автобус дружной, веселой гурьбой.

Лениво едет автобус по грязному проспекту, и плачет стиснутый между колен ребенок, как плачет чайка на пустынном побережье.

Контурные линии ведут в будущее: все продолжается.

Мне не хочется расставаться с вами, мои герои, мои рисунки, мои зеркала.

Но я не ухожу весь — я оставляю вам дядю Чири-Чалу.

Будьте уверены — приехав домой, он поставит на подоконник астролябию и снова возьмется за свое шарлатанство.

Он бесстыдный аферист, грязный вымогатель, последний преступник, человек без шанса.

Пожелаем же ему счастливого пути.

Метаморфозы Круца

(рассказы Андрея Ц.)

Вопреки тому, что выбор его с каждым

днем становился всё меньше, его ангел

требовал всё новых и новых жертв на

пути к многообразию и пресыщению, и чем

большее пространство стремился он

заполнить, тем разреженнее становился газ.

Оствальд Младший «О природе пустоты»

Труднее всего было перевоплотиться в плакат «Пьянству — бой». Легко Круц прилипал к стене, научился раскатывать свое тело тончайшим ровным слоем, однако изображение алкоголика не получалось достаточно резким. Вообще, выбор фокуса всегда был для Круца ахиллесовой пятой.

Гораздо легче было обернуться бутылкой молока или, скажем, макетом выставочного зала «Информатика в США». Круцу нравились простые формы.

Любил Круц быть зеркальцем, тогда его функции, как он их себе представлял, были просты — он был абсолютно гладким, идеальным, одинаковым во всех направлениях. Изотропным, как говорят ученые. И всё, что на свету приходило к нему — флюиды человека, ковыряющего в носу, или память о давно потухшей звезде — со спокойной совестью отдавал он обратно.

Как-то раз пришлось Круцу стать машиностроительным заводом. Он пыхтел трубами литейного цеха, грохотал прессами в механическом, раскатывался ругательствами мастеров, растекался лужами масла. Но он не мог уследить за всеми и то и дело переводил тонны металла в стружку. Рабочие, предоставленные самим себе, пили и кололись прямо у станков.

Очень утомительным было перевоплощение в настенные часы — постоянно забывал Круц двигать стрелками, то спешил, то отставал, все время находился в чудовищном напряжении. Кто-то часто ковырялся у него во внутренностях, вынимал кишки и рассматривал их на свет. Круц засыпал по ночам, когда не чувствовал на своей коже чьих-то взглядов, и просыпался от резких ударов, толчков, сотрясений. Потом его разобрали на части, и стало множество маленьких Круцев, которые долго не могли соединиться в одной плавильной печи. Пережив все это, Круц чувствовал отвращение к какой бы то ни было механике.

Приходилось Круцу бывать и живым существом. Так, в ту пятницу был он стаей ворон. Собственно, он хотел стать просто вороной, но была в нем, видимо, какая-то мания величия, или шизофрения дала знать после случая с часами. Он каркал сотней горл, каркал старательно, подпуская хрипотцы, неожиданно выхватывал сыр у благодушных лисиц, тревожно кружил над заброшенными сельскими кладбищами, особенно завидя путешествующих членов Союза Писателей. Круц боялся высоты, но вынужден был летать. Посмотрит, бывало, вниз — мама миа! — но ворона есть ворона, нужно продолжать махать крыльями, поводить очами, гортанно кричать, пророчествуя беду.

«Будешь интенсификацией?» — спросили как-то Круца. «Ну что я ни то ни сё, ни рыба ни мясо», — посетовал на собственную уступчивость Круц и согласился. Опыт, впрочем, имелся: был он и пятилеткой, и семилеткой, и Продовольственной программой.

Круц бился, как карась на сковородке, преодолевал вопреки законам физики собственную инертность, разворачивался в марше, перестраивался на ходу, вел ожесточенную борьбу с самим собой и даже побеждал в этой борьбе, проникал всюду, подобно СПИДу, распространяя опыт себя самого. Круц старался, и его старание было замечено, оценено.

После этого карма делала Круца батареей центрального отопления, кувейтским танкером, протоколом заседания организации «Память», Знаком качества, американским долларом и даже картой посевов конопли на территории Кировского района города Москвы. Круц перевоплощался со знанием предмета, аккуратно и в срок.

И вот превратился Круц в пруд. Он стал замечательным прудом, заросшим ряской, с отражениями деревьев в воде, с нехитрыми насекомыми и насекомоядными, множеством комаров и грязными жабами. «Куа, — выдавливал из себя Круц, — Куа». Шло время, и Круц стал беспокоиться. Он зарастал, а толчков извне, толчков, побуждающих к новым превращениям, не было. Однако никто и не говорил ему: «Хватит, Круц, спасибо за службу, становись-ка ты знаменем спортивного  общества „Спартак“». И Круц продолжал быть прудом.

Однажды сонным августовским днем ветерок надул в уши Круцу: «Будь Круцем, будь Круц».

«Круц, круц. Круц, круц», — пробулькал в ответ Круц.

Малое жизнеописание Круца

Вот старая, давно забытая легенда о Круце.

Его отец был Круц, мать Вера, он родился в звездную ночь, когда распаренное от солнечного жара небо нашло убежище под крылом одинокого ворона.

Пять лет ему было, когда увезли его в страну Высоких Гор семеро безголовых всадников в черных плащах; один из них потушил горящую реку, остался лишь робкий дымок.

Страна Высоких Гор была расположена в середине космоса, откуда одинаково доступны все планеты. Иногда, гремя железными ключами, в Замок Снов, куда его заточили, пробиралась Бабушка с мешком апельсинов. Отравленные стражники с пеной возле рта умирали на часах.

Могучая тайна окутывает этот период жизни Круца!

Обитатели Замка Снов, точнее, узники его, рассказывали друг другу волнующие истории о своих далеких мирах. Их заточил туда Змеиный Глаз, которого никто никогда не видел.

Принцесса Девочка рассказывала притихшим слушателям о том, как Змеиный Глаз возил ее в холодный северный Зимний Дворец, построенный из вечного льда, о том, как спала она в огромном зале под одеялом из снега, а Змеиный Глаз оборотился хрустальным шаром и наблюдал за ней, вращаясь.

Однажды их позвали в Электрический Шатер, где за бумажными перегородками бесшумно скользили покорные воле Глаза фигуры, и тени на полотне рассказывали историю Алладина Разумного и его волшебной лампы, тень сменялась светом, оранжевое и зеленое менялись местами, ожесточенно спорили между собой чьи-то пальцы на экране, когда свет внезапно гас и горы бархатных подушек рождали плачущие звуки, музыку мудрого змеиного танца.

Круц убегал из Замка Снов, спускаясь по веревочным лестницам, пытался завести мотор остроносой ракеты, но его ловили. И однажды стражники поволокли его в Синюю Комнату, где Змеиный Глаз усыпил его и мучил, безжалостно глядя с высоты.

Вот Круц с Бабушкой, спасшей его от холодного взгляда, сидят у дороги. Перевязанная платками, подходит Цыганка, держа в руке нити судьбы. Она что-то бормочет, советуясь с Глазом, прядет серебристую ткань. На ткани карта Страны Раздол, и Замок Снов господствует над ней. Морщится, гаснет солнце, шепчет Круцу в ухо непонятные слова Цыганка. Бабушка дает ей несколько куриных яиц, из которых должны вылупиться Необычные Усталые Птицы, не умеющие спорить с ветром.

Круц заходит в бревенчатый дом с голыми стенами и черными детишками на полу. Он знает, что они полетят вместе с ним, когда он заведет мотор ракеты, полетят к Глазу, чтобы сокрушить его могущество. Пока что детишки черны, глупы и голодны. Положив на горбатый стол буханку хлеба, Круц уходит.

И что-то плескалось, волновалось в рюмке Змеиного Глаза, Змея смотрела в жидкость, не в силах ужалить, но Глаз исчез, Змея ослепла, Глаз обернулся камешком на берегу накрывающем мозаику моря. Иногда было видно, что солнечная дорожка вела в небо, где двоился язычок, и Змея готова была соскользнуть по дорожке вниз, на берег, чтобы схватить вышедший из подчинения Глаз.

Когда-то, во времена до рождения Круца, Змея владела миром, ее Огненный Хвост был везде, но захотела она увидеть себя саму, свой Хвост и причиняемые им разрушения. И появился Глаз, долго пользовалась она Глазом, который отличал пустоту от Огненного Хвоста, но как-то потеряла Змея свой Огненный Хвост, и Хвост стал ее врагом. Он набрасывался на нее, желая сожрать, Глаз видел это, и Змея уходила. Однажды замерла, притаилась старая, умирающая Змея. И Огненный Хвост сжег всю Вселенную, сжег бы и Змею, но вылетел, выпал у нее Глаз, и Хвост устремился за ним по огненной дорожке. Но потерялся Глаз камешком в воде. Так началась во Вселенной эпоха Змеиного Глаза, потерянного навсегда, холодно наблюдающего за происходящим.

Сидя на берегу моря, Круц искал Змеиный Глаз. Набрал он целую сумку красивых камней, но как отличить, как выделить среди них Глаз Вселенной?

Круц долго думал и в конце концов повез сумку с собой. Приехав, он запер сумку в Сарай 40 и выбросил ключ в реку, где съела его полосатая рыба. Рыбак поймал рыбу и спрашивает: «Скажи, рыба, что ты видела, проплывая по реке?». — «Я видела закаты и восходы, солнце перекрашивало меня в разные цвета. Сейчас я плыву в Озеро В Дымке. Я правильно плыву?». «Правильно, — ответил Рыбак. — Однако я должен принести домой ужин, потому что в Магазине стоит только Уксус. Я изжарю тебя для своих детей». «Нет, — ответила полосатая рыба, — лучше я дам тебе ключ, который лежит у меня в животе. Это ключ от Сарая 40, где заточен Змеиный Глаз. Возьми», — и она выплюнула ключ Рыбаку в ладонь. «Зачем мне, Рыбаку, Змеиный Глаз?» — «От того, кто владеет Змеиным Глазом, не скроется ни одно событие на Земле в прошлом, настоящем и будущем».

Взял Рыбак ключ, а детям на ужин дал Уксуса, дети отравились и умерли. Но Рыбаку было уже все равно. Он столкнул в воду лодку и поплыл вверх по реке, к Сараю 40. Темной ночью открыл Рыбак сарай. «Где ты, Змеиный Глаз?» — крикнул он в темноту и увидел свое будущее — свою смерть. Огненный Хвост показал клинок Месяца и полоснул этим клинком Рыбака по горлу, привлеченный лишь словом «Змеиный Глаз». И глотал Рыбак собственную кровь, корчась на дощатом полу. Зеленая лунная тень поглотила, растворила его, сделав чешуйкой бесконечного Огненного Хвоста.

Змеиный Глаз, услышав крики Рыбака, обернулся струйкой и вытек из сумки. Свободное утреннее солнце испарило его, улетел он в Облака и стал наблюдать дальнейшую историю жизни Круца — существа на Земле, чей путь во тьме нарушил последовательность его, Глаза, магических метаморфоз и, следовательно, порядок, согласование между собой основных процессов во Вселенной. Круц вмешался в борьбу умирающей Змеи и Огненного Хвоста и был отмечен в связи с этим особым вниманием Наблюдателя.

В зоопарке города Риги Круц купил книжку, рассказывающую о жизни змей. Это были удивительные существа, они жили в поющих песках и плевали ядом в лицо. Они скрывались от людей, но не потому, что боялись их, просто змеи не хотели показывать себя, мелькать там и сям. И Круц полюбил змей, хотя по-прежнему с отвращением глядел на всяких гадючек, полагая, что это не настоящие змеи, а какие-то червяные уроды. В классе, где учился Круц, одну девочку прозвали Кобра, потому что она носила очки и ее фамилия была Кобец. Он почувствовал симпатию к этой девочке и дал ей почитать книжку о змеях. Однако девочка по-прежнему продолжала обижаться на столь замечательную кличку.

Странное действие оказывали на Круца книги. Чем больше он читал, чем больше событий проходило перед его внутренним взором, тем больше он понимал пустоту. Экран телевизора показывал ему схватки красных с белыми, вечный закат в окнах сдавливал кровь его сердца в неподвластный никому лед, и соединялось в одном красное, хрустальное и одинокое. На горке рядом с домом шли дожди, и молния ударила в самое большое ветвистое дерево, повалив его наземь. Круц прочел у Тита Ливия о Пунических войнах, о всемогуществе Ганнибала и его неизбежном крахе. Круц собрал войско, организовал изготовление щитов и мечей и объявил войну трем соседним домам. После серии стычек и сражений он заключил несколько союзов с бывшими врагами, поделившись властью. Однако вскоре коалиция раскололась, а Круц уже не чувствовал себя полноценным вождем. Генеральное сражение было проиграно, легионеры Круца побросали оружие на поле боя и еле отстояли свой дом от неприятеля. И родители послали Круца в магазин за хлебом.

Но не только людей не мог подчинить Круц своему видению будущего. Даже пластилиновые фигурки, создателем которых он был, выходили из-под его власти и активно уничтожали друг друга. Круц развивал в своих пластилиновых царствах науки и ремесла, но всё в конце концов становилось на службу войне, и его лучшие мыслители превращались в безжалостных владык или гибли. Круц создавал все новые и новые модели развития, пластилиновые человечки заполняли весь дом, наводняли все изделиями, произведениями искусства, а потом им вдруг становилось скучно, тесно, и конные отряды опустошали богатые селения, кто-то прятался, кто-то уходил в партизаны, и после разрушений усталые выжившие человечки покрывались пылью.

Сосед Круца по парте резал его портфельчик, рисовал рожи на учебниках, пачкал свои и Круца тетрадки. Иногда над Круцем издевались, чтобы позабавиться и провести время, но его спасала защита более старших ребят, с которыми он общался. Веселые, черные глаза Круца становились все чаще печальными, он побледнел и осунулся.

Пустота по-прежнему занимала его. Круц всегда считал, что из пустоты может выйти всё что угодно, и всё, что есть, уходит в абсолютную, безвозвратную пустоту. Он пытался победить, заговорить пустоту математическими формулами и вывел формулу пустоты. По этой формуле пустота представляла собой бесконечную массу, которая начинала исчезать в новой, более пустой пустоте. Что пустее пустоты? Пустота, возникающая в результате исчезновения массы предыдущей пустоты. Не удивительно, что Круц начал сходить с ума.

В форточку лезли люди, поставившие своей целью убить Круца, он боялся оставаться один, боялся людей, боялся быть в четырех стенах и в открытом пространстве. Но слабый импульс почувствовал он вскоре. Этот импульс был неведом Круцу, неподвластен ни ему, ни пустоте, ни, возможно, Глазу.

Как это началось? Из каких глубин всплыло на поверхность? Он играл с девочками на поцелуи под зонтиком — почему на поцелуи? — им так хотелось, — а когда солнце устроило очередной конец света с закатом и появлением Принцессы Тьмы, Круц упал вниз, полетел и прилетел в желто-зеленый сад, и девочка улыбалась, облизывала губы у ручья; плеск воды, пятнышки света на светящихся изнутри коленках, вода и кожа.

Так Змея отблагодарила Круца, так Глаз снова, казалось, утратил власть, и даже Огненный Хвост перевел дух.

Круц не мог оторвать глаз от двух девочек одновременно, ходил за ними по пятам, а две другие девочки в то же самое время ссорились из-за него. Круц нашел пачку чехословацких порнографических открыток, привезенных двоюродным братом-танкистом в 68 или 69 году, и чуть ли не каждый день рассматривал их. Как-то раз Две Девочки выпросили у него одну из этих открыток, где белокурая девица с большой вялой грудью лежала под мощным деревом. Он лежал на диване, девочки стояли рядом и молчали, Круцу хотелось, чтобы они обнимали, целовали его, он лежал, молчал и улыбался. Девочки хотели пойти с ним в кино. Внезапно Круцу стало очень стыдно, он отказался, девочки ушли, а Круц смотрел в потолок и видел прищуренный, словно усмехающийся, Змеиный Глаз.

Формула пустоты была заброшена и потерялась, и вскоре Круц уехал в огромный город с Настоящим Зимним Дворцом, с девочками в метро, уехал один и навсегда.

Так Круц прожил свой Малый Круг, который с точностью до деталей был впоследствии воспроизведен в Большом Круге.

Лишь не было в Большом Круге таких пустотных образований, как светлый город Рига, танец летка-енка, одинокое катание на коньках, новогодняя елка и извиняющаяся за всемогущество робкая усмешка Змеиного Глаза.

Саломея

(драма из Ветхого завета)

Действующие лица (исполнители)

Царь Ирод.

Саломея.

Иоанн Креститель.

Действие первое

Мрачная гостиница в Вильнюсе — бывший доходный дон. Длинные переходы, гулкие лестницы, тесные комнаты, коридорные с бегающими глазами.

Входят Саломея и Иоанн Креститель. Они несут фрукты: виноград, мандарины, груши, а также яблоки.

Саломея заходит в свой номер, присаживается на краешек постели, чтобы не помять белье. Она глядит перед собой.

Действие второе

Иоанн Креститель разговаривает с коридорной о ценах, погоде, нравах. Его сигарета обугливается в пепельнице на ее столе. Проходит ночь.

Действие третье

Царь Ирод. У меня был друг цыган. Мы украли скелет из сельскохозяйственной академии. Помню, мы сильно испугались чьей-то тени. Или это была не тень, не помню. Только чего-то испугались. Там у забора была кладка из дров, через нее мы и добрались до окна. («Я полез в форточку», — хотел было сказать Царь Ирод, но проконтролировал себя.) Я люблю воровать.

Саломея. Воровать? (Смеется).

Действие четвертое

Пляска Саломеи.

Действие  пятое

Они пьют чай. Они едят виноград. Его стакан пуст, Он должен идти.

Царь Ирод. Ты не успеешь отправить посылку до отхода поезда.

Саломея. Успею до десяти. Почта открывается в девять?

Царь Ирод (строит козни). Нет, в десять. А если в девять?

Входит Иоанн Креститель. Он выкурил сигарету, отодвигает Царя Ирода в сторону. Царь Ирод падает замертво.

Действие шестое

Царь Ирод сидит в номере и слушает радио.

Действие  седьмое

Иоанн Креститель держит Саломею между ног. Она оперлась о подоконник.

Иоанн Креститель. Когда я приеду домой, я открою ключом дверь, разбужу жену. Господи, как надоело.

Подходит Царь Ирод, спрашивает сигарет.

Саломея. Ты еще не спишь?

Царь Ирод. Не спится.

Он уходит вдаль по коридору.

Саломея (Иоанну Крестителю). Мне не нравятся его моральные принципы.

Действие восьмое

Саломея целует Иоанна Крестителя.

Действие девятое

Царь Ирод смотрит на часы. Проходит четыре часа.

Действие десятое

Та же гостиница. Серое утро. Коридорных нет — они спят. Царь Ирод стучит в дверь Саломеи. Та открывает. Она садится на кровать, ее волосы распущены. Он целует ее колени, ее халат откинут.

Действие одиннадцатое

На сцене чемодан, в котором шестилетняя дочь Саломеи. Царь Ирод открывает чемодан, смотрит ребенку в лицо и уходит. Чемодан закрывается, дочь Саломеи задыхается, просит о помощи.

Царь Ирод приходит вновь и четыре раза протыкает чемодан стальным прутом. Изумруд на его пальце поблескивает.

Действие двенадцатое

Утром Царь Ирод открывает дверь номера. Первое, что он видит в коридоре — голову Иоанна Крестителя под своей дверью.

Царь Ирод закрывает дверь. Изумрудный перстень на его пальце поблескивает.

Занавес

Love Story

Он говорил ей нежные слова, он рассказывал ей о своей беде. Его жизнь была сложна, но он находил в себе силы жить снова и снова. Его привлекали ноги под ее платьем, дым, виноград. Его память была чиста, она хранила только мысли. Ее кожа была последней надеждой, и он перешел в другое качество.

Было; и миновала ночь, наступило утро. Утро началось с дождя, головной боли, сна. Строгие линии ее остались в тумане прошлого, он узнал ее имя.

Он приходил к ней каждый час, его духовное здоровье падало, он умирал вновь и вновь, их ветки так и не сплелись.

Шторы, они заслоняли солнечные лучи, они падали вниз, держась на карнизе, — и в этом была фальшь.

Она ждала его, ее гормональная структура позволяла принять его во всей его сложности, патологической раздвоенности, трагическом разладе.

Он хотел — слышать стон, хватать губами звук, думать о падающих монетах.

Разум поддерживал его ягодицы, бессилие воли тормозило движение к ее опавшей груди.

Серело, предметы приобретали названия, его руки переставали дрожать, его спас бег в мир иллюзий.

Последний камень еще не брошен, последний храм еще не построен, последняя религия держит его тело взаперти, голова улыбается своему отражению.

Она знает лишь одно из двух его имен, ей хватает и этого, она убаюкана его снами.

Ее квартира пуста, она боится огня, света; его давление растет.

Сто тысяч раз «близок локоть».

Его последние страдания направляются в черные дыры, он исцелен, опустошен, свят, глуп.

Он не знает слова «моя».

Розовощекие василиски сторожат государственные пещеры, крабьи следы указывают ему дорогу, он идет туда.

Где он слишком отделен?

Когда падает меч, и не один.

Он пришел, туда.

Восьмое европейское благословение

Нужно что-то порочное, провокационное, что-то колышущееся, что-то заимствованное, цилиндрическое, зеленое, убогое, скандальное, графоманское, припудренное, эротическое, порнографическое, стеклянное, оловянное, деревянное, крюкообразное, прямое и честное.

Это может быть лишенная жанра исповедь отчаявшегося птицевода, переполненное сложноподчиненными произведение большого формата, наркотический бред патриция, идущий от сердца залитованный гимн соцреализму, антикультовская фреска, архитектурное излишество, наконец, просто кровавая акция. Запечатайте Это в конверт, запишите на пленку, покройте лаком, разрубите Это на куски и рассуйте по кулькам, начините Этим багажник бейрутского автомобиля.

Мы ждем Этого, посмеиваясь, позевывая, произнося паранойю против пневмонии и похоти, подначивая, покрываясь пупырышками, предавая, пугаясь пустозвонства пространства, ползая по перешептывающимся половицам, перестраиваясь, покряхтывая, постанывая и кончая.

АХ, ДАЙТЕ ЖЕ НАМ ЭТО

ВОСЬМОЕ ЕВРОПЕЙСКОЕ БЛАГОСЛОВЕНИЕ!

Человек-нейтрино

—…Но русская пословица говорит: «Если есть у кого один ум, то это хорошо, а если придет в гости еще умный человек, то будет еще лучше, ибо тогда будет два ума, а не один только…»

— Ум хорошо, а два — лучше, — в нетерпении подсказал прокурор…

— О, д-да, и я то же говорю, — упрямо подхватил старичок, — один ум хорошо, а два гораздо лучше. Но к нему другой с умом не пришел, а он и свой пустил… Как это, куда он его пустил? Это слово — куда он пустил свой ум, я забыл, — продолжал он, вертя рукой перед своими глазами, — ах, да, шпацирен.

— Гулять?

— Ну да, гулять, и я то же говорю. Вот ум его и пошел прогуливаться и пришел в такое глубокое место, в котором и потерял себя…

Достоевский

1. Герой бросает сеть в свое прошлое.

Глядя в прошлое, он выбирает сеть

Существует два вида сна. Первый — когда спускаешь воображение с тормозов, и отправляешься в неизведанное, и получаешь ласки, немыслимые наяву. Второй вид гораздо опаснее. Это, может быть, и вовсе не сон, ибо сознание ограничивает воображение, ставит ему красные флажки. Чаще всего это бывает в тех случаях, когда что-то на свете представляется очень важным, и это что-то не зависит от тебя.

И если ты делаешь на это что-то свою ставку.

Я не спал всю ночь, ибо пытался нарисовать себе жемчужные, сладкие картины, но все они лежали в опасной близости от запретной зоны, и сознание вынуждено было бодрствовать, чтобы не позволить воображению переступить грань.

Я лежал в чужой комнате, в чужом общежитии, и только открытая форточка спасала от диктатуры раскаленных батарей. Я был один в комнате, и ночь обступала меня одного: давила изо всех сил, понуждая к забытью. Оттого сознанию было вдвое сложней, и оно било по глазам, которые уже видели свое, но которым было запрещено это видеть.

Сквозь трещины в мозг проникало серое, безнадежное утро, новый день выходил на работу с запозданием, словно с большим удовольствием он бы остался дома.

Все дело было в том, что я ждал прихода женщины. Я ждал от нее дневной ласки и больше всего боялся перегореть в ожидании. Это очень опасное состояние — ожидание, ибо вычеркнуть эти часы из жизни ты в силах, только если дождался чего ждал.

Я приехал в этот город без цели и без надежды, я приехал на холодный север с угрюмыми и стылыми стенами домов, с отражениями желтых фонарей вместо лиц. И я думал сейчас, глядя туда, где должен находиться потолок, о том, что ее губы обветрились, а лицо покраснело от мороза.

Сознание приказывало, умоляло: думать о другом. Я не хотел рассказывать о себе самому себе и своей персоне, но слишком медленно тянулись часы, слишком желанны были солнце и мягкая кожа.

Они всегда перемещали меня из общежития в общежитие: когда я поступил на первый курс, в комнате нас было девять человек. Это была просторная комната с шестью кроватями, поставленными в два этажа, со столом, окном и двумя шкафами. На этих расположенных буквой «Г» шкафах, перекинув доску с одного на другой, спал седьмой из нас. Так продолжалось до тех пор, пока доска как-то не загремела вниз. А внизу, прямо на полу, спали еще двое — их не поселили, они жили нелегально и ходили на Львиный мостик подыскивать себе комнату. Тот упавший вниз живет сейчас в трех часах езды отсюда, его распределили на какой-то крупный завод с клубом, магазином, общежитием и двумя рядами колючей проволоки. Этот парень был, кажется, неплохим гитаристом, и ему нравились все эти динозавры рока — «Цеппелины», «Перпл» и прочие преметаллисты.

Кто там был еще? Жил еще один гомосек, любил парашютный спорт. Он пришел из армии и первым делом полез на вышку. Прыгал он, я думаю, потому, что ему нравилось ощущение в кишках. Хотя гомосек — громко сказано, дальше взглядов, касаний и игры с мальчиками из общежитовских семей дело у него не шло. Оргазма, как я уже говорил, он достигал другим путем. Сейчас он мастер на Кировском.

Еще один жил в этой комнате — такой Леха Машков. Хороший был парень. Помню его мясистое, крепко сбитое лицо. Он увлекался всем на свете — английским, математикой, Фрейдом, водкой, и все это проходило у него запоем. Достал лекции Фрейда — читает их сутками, никуда не выходит, ничего больше не делает, не ест, не пьет. Весь его угол забросан книгами, лежит и пишет всю ночь. Чтобы получить зачет по физкультуре, он должен был отработать сколько-то часов. «Выбрось весь строительный мусор из зала для бокса — поставим зачет», — сказали ему. Этот зал был на четвертом этаже, окна выходили в сквер с покрытой серебрянкой скульптурой физкультурника в шортах.

Через два часа сквер был уничтожен. Штукатурка, кирпич, дерево, доски летели из распахнутых окон на траву, на статую восторженного  юноши, на зазевавшихся прохожих. Леха сломал шведскую стенку, выбросил из зала все, что там было, и пошел за зачетом.

Со сквером этим связана другая история. К сорокалетию победы над Германией по всему городу строили различные памятники. Методом народной стройки воздвигали монумент и во дворе института. Чтобы освободить место для памятника, эти вандалы снесли многострадального физкультурника. На его месте была вырыта яма, которая сразу же заполнилась водой. Военная кафедра бросила на выкачивание воды все свои силы. Техника, естественно, не работала, поэтому была организована живая цепочка, по которой передавали ведро с водой. Воду выливали на землю, и, проложив себе дорожку, она стекала обратно в яму. Блестящий этот хеппенинг с участием доблестных капитанов флота и прочих авангардистов продолжался несколько часов. Монумент все же воздвигли — пять огромных стальных параллелепипедов.

Пил Леха Машков редко, но помногу. На нем это совершенно не сказывалось. Разве что после бутылки водки чуть краснели глаза и он становился еще более спокойным. Как-то раз Леха поспорил, что попадет топором в фонарь напротив нашего окна, на набережной Обводного канала. Топором он не попал, но все возбудились и стали бросать в фонарь бутылками из-под «Пепси». А он сел за стол, налил себе стакан водки и погрузился в «Психологию» Ярошевского.

Это был не первый его институт, и когда курсе на четвертом ему стало совсем скучно, Леха ушел в пожарные. Недавно я видел его — он увлеченно говорил о том, как борется с начальником — врагом перестройки. Когда мы заговорили о политике, Леха оживился, на его землистых щеках появилась краска. Он ушел, попросив на дорогу сигарету, это было в октябре, фантастические листья плавали в лужах.

…А ее босые ноги мягки, как у ребенка, она потягивается, прикрыв глаза от неги.

Сейчас она прыскает дезодорантом себе под мышки…

Уже тогда, на первом курсе, я был заражен этой болезнью — я писал. Уже тогда я знал, кто я такой на самом деле, о, это знание, что ты один на один со всем миром, сладкая болезнь души! Я писал японские трехстишья, что-то вроде:

Я плыву на белом парусе,

Подо мной пленка белых волн,

Она шуршит, сминаясь.

В институтской многотиражке «Заика» («За инженерные кадры») в стихах расставляли запятые и многоточия, меняли заголовки, но все же публиковали, сопровождая комментариями вроде такого: «В стихах N есть неожиданные сравнения, но отсутствует главное — смысл».

Писал я по ночам, сторожа продуктовый склад. Иногда люди стучали в окно и предлагали украденный с моего склада майонез или портвейн. Потом меня перевели на склад вторсырья, где в грудах макулатуры попадались послевоенные «Крокодилы» с карикатурами на Иосипа Броз Тито. Я боялся выходить на двор, по которому бегали свирепые собаки. Сменщики мои были запойные пьяницы, и как-то, придя на работу, я обнаружил вместо сторожки одни головешки.

Впрочем, я уклонился. Я описывал своих соседей по комнате. Подо мной, на первом ярусе, жил совершенно замечательный человек. Он очень любил лечиться, и это понятно — у него был роскошный справочник по употреблению разных лекарств. Каждый день он выкапывал оттуда что-нибудь новенькое и, как подлинный исследователь, пробовал на себе. Его тумбочка была набита таблетками и пузырьками, и он умел переводить на людской язык написанную на них ересь. Иногда его выворачивало наизнанку, он оглох и постарел, но лечения не прекращал, а только еще больше полюбил уединение. Он подцепил под сетку моей кровати провод с патроном, привинтил лампочку и так заимел свое электричество. Иногда ночью он включал свой свет и принимался искать клопов. Чтобы люди не видели, чем он занимается, он занавешивался пледом, подоткнув его под мой матрац, и проводил на своей постели, под этим пледом, целые дни, купив себе еды и читая этот чудо-справочник. Даже чай он умудрялся готовить там же, за пледом, пользуясь кипятильником. Часто ему присылали деньги, тогда он собирался и уходил в город, где сутками ходил по магазинам и кинотеатрам, успевая посмотреть три-четыре фильма за день. Он видел, наверное, все фильмы, которые шли в огромном городе. Но бесполезны были вопросы об этих фильмах — в лучшем случае он рассказывал эротические моменты. Вообще, говорил он только о подлости и вреде, исходящем от женщин, или же о том, что всех ублюдков необходимо расстрелять. Этот человек не сдал сессию, пожил за пледом еще полгода, потом собрал свои вещи, сказал, что поедет по деревням ремонтировать холодильники, и исчез.

Еще один мой сосед, парень из Киева, был сыном доктора наук. Он интересовался радиоэлектроникой, что-то там собирал на шкафу (он жил на втором ярусе, впритык к шкафу). Я никогда не видел, чтобы у этих радиолюбителей получалось что-либо толковое из их возни. Но он был, видимо, очень умный, и его самодельный будильник в самом деле звенел, поэтому он не опаздывал на занятия. На втором курсе в нашу комнату стала приходить коренастая девочка из его группы. Когда тот сосед, что жил за пледом, уходил в кино или за лекарствами, они забирались за этот плед и шептались. Так прошло несколько месяцев. Потом они стали молчаливей, и вскоре девочка забеременела. Они поженились, им дали комнату, а потом они уехали в Киев.

Всё сломалось курсе на четвертом, окончательно сломалось. Прохладные листья за окном или нежданный утренний снег — что-то, что-то внезапно открыло замок, я вышел и пошел куда-то, и вот у меня больше нет дома, вот мой дом уже не дом. К счастью или нет, но мне не пришлось долго собирать силы, чтобы самому расстаться с общагой. Они выперли меня оттуда взашей. Я не выносил бачки с мусором в грязный внутренний дворик, я стал забывать о местных богах, стал пропадать где-то еще, возвращаясь поздно ночью или под утро, — еретик, изменник! И вот меня покарали. Я приехал с летних каникул, супной чад стелился по лестнице, и не было здесь для меня места. Ну что ж, я уже свыкся с ролью гостя, странника.

Как-то у меня была знакомая сумасшедшая. Вообще-то все, кого я знаю, сумасшедшие, но то была официально зарегистрированная, легальная сумасшедшая. Утром она принимала двадцать таблеток, чтобы избавиться от депрессии, а вечером еще двадцать, чтобы как-то прийти в себя после утренней дозы. Ее свели с ума астрологи и шахматисты, с которыми она общалась. Ей нравилось устраивать им истерики. Ее осаждали мужики со всех сторон, а она была фригидная, вот и поехала. Она думала, что хоть астрологи не будут ее напрягать, но не на тех напала. И дозы росли. Как-то мы с ней говорили о том, что нужно, чтобы уйти из жизни. Я говорю: вот седуксен, у тебя на тумбочке. А она тогда еще более-менее была. Через неделю узнаю — выпила, а перед этим вены резала. Впрочем, это была обыкновенная истерика.

Так вот, девица эта собиралась получать отдельную комнату, а я ей говорю: я дам тебе совет, как всё расположить — место для лежания, очаг, второй этаж и так далее. Просмотрел много западных журналов по дизайну жилья, выписывал оттуда, рисовал. Однако комнату ей так и не дали, и девица пошла к астрологам, а те уж постарались завернуть ее на левую резьбу. Теперь она лесбиянка.

И вот с той поры у меня проект: квартира золотистая с голубым, книжные полки, за которыми спрятан источник огня, и он светит оттуда, и ступенька вниз к небольшому бассейну… Нет, слишком шикарно. Можно и в одной комнате: второй этаж этаким деревянным навесом над столиком и креслами, и обязательно два уровня пола. А источники огня — по углам, столик освещен изнутри.

…Она слегка, едва касаясь, проведет там рукой. «Я же знаю, каким он может быть», — прошепчет она.

Громыхают, звенят трамваи, звенят деньги в кармане пиджака, висящего на стуле, звенит в голове, расколовшейся пополам.

«Сан-ди-ма-маа-маханик-га-ггх-га-га», — это голос диктора с Варшавского вокзала.

Ожесточенно щебечут птицы. Да не щебечут они — кричат, словно индейцы, атакующие поезд.

Открыть глаза — и этот день выпьет меня одним глотком, возьмет внутрь, схватит клещами за руку и поведет туда, куда ему надо, заставит делать то, что ему надо. Самое странное в том, что я не нужен этому дню, что меня не регистрирует ни один прибор, что я прохожу сквозь стены, что я всегда скольжу по поверхности этой глупой и бестолковой реальности. Зачем же она берет меня за шиворот? Что я ей? Почему она не оставит меня в покое, почему мой сон не возьмет меня навсегда?

Как-то раз, будучи в гостях у родителей, пошел я в баню. Разделся, зашел в моечный зал, стал искать парилку. Надо сказать, я немного близорук. Открыл одну дверь, другую — еще один моечный зал, за ним туалет, раздевалка. Люди видят меня и как-то замолкают, никто не говорит ни слова. Чувствую испуганный взгляд — смотрю, девочка лет тринадцати. Оказывается, женское отделение. Иду назад. Все сидят, не шелохнутся. Спрашиваю: «Бабушка, где здесь парилка?». Она ни слова. Возможно, они видели, что у меня есть то, чего им не хватает, и это их всех лишило дара речи. Но, что касается этого сокровища, они ведь могли видеть и более крупные самородки, и не только видеть. Нет, не моя оригинальность была причиной всему, что-то другое. Я сказал: «Это женское, оказывается» — и женщина повернулась ко мне задом, обняв шайку. Я почесал пальцем щеку и вышел.

Это типичная ситуация. Я прохожу незамеченным мимо билетных кассиров и швейцаров, не получаюсь на коллективных фотографиях, оказываясь то за деревом, то меня вовсе нет. Когда на выпускном курсе наша группа снималась для альбома, меня не было в городе. Может, я ядерная частица крупных размеров, а не человек? Может, я нейтрино во плоти? Моя энергия дает о себе знать только при прямых столкновениях с другими элементарными частицами, а это бывает один раз за миллиард километров пути. И я несусь, одинокий, в межмолекулярном пространстве, и меня нет, я просто не существую, фотопластинка черная, они ставят опыт — раз, другой, десятый, целые институты работают, чтобы выловить меня, ученые не спят ночами и караулят, караулят. И вот находится кто-то, подобный мне, мы мчимся навстречу друг другу, мы столкнемся с вероятностью 10 в минус 20-й степени, мы обязательно столкнемся, и на черной фотокарточке появится яркая вспышка, и две разлетающиеся дорожки ионизированного газа, разрушенных городов и судеб укажут наш путь — путь после нашей гибели, путь после катастрофы, после смерти, остатки ракеты-носителя, сгорающие в атмосфере, и мы, явившиеся из Зазеркалья, почувствуем, наконец, плотность среды, станем тормозиться о то, чего прежде не замечали, ломать крылья, чтобы в результате заговора неведомых физиков осуществить свою свободу — превратиться в пепел.

Впрочем, нейтрино никогда не оставляют треков. О нас не вспомнит никто, будут говорить о случайностях в жизни тех, чьи судьбы мы отклонили. У нейтрино же нет дома, нет судьбы, нет выбора, нет совести, нет чести. Нет ничего своего — но и ничто не в силах сделать нейтрино своей собственностью.

Я открыл глаза. Это всегда нужно делать решительно, чтобы избежать двойного отражения реальности во сне и сна в реальности, чтобы исчезнуть из Зазеркалья навечно, до ночи. «Прочь, демоны, прочь!» — как говаривал Мартин Лютер.

Почистив зубы водой из камчатского гейзера, я поставил чайник и включил телевизор. Безукоризненно одетые скрипачи воздействовали на нервные окончания тех, кто работал во вторую смену или, хуже того, временно не работал. С финальными звуками кантаты чайник завыл и раздался стук в дверь.

На пороге стояла женщина, да не та. Лисье личико и черные волосы.

«Доброе утро. А есть Вадик?»

«Нет, Вадик уехал в Лодейное Поле. А сколько времени?»

«Скоро 12».

«А день недели какой?»

«День недели четверг».

«Четверг, значит. Лететь, лететь сегодня надо. К черту, прочь отсюда».

Молчит, не уходит.

«Поедешь в Пулково?»

«Зачем?»

«Поехали, если время есть. Мне скучно будет ехать одному».

Странно, но девица едет. Зачем я потащил ее с собой, не дождавшись Анны, дождавшись лишь утра? Из страха, что Анна не придет? Ангелы, покройте меня своими крылами!

Через час мы в Пулкове. До вылета еще есть время, мы курим, глядя на самолеты, на проезжающие машины, на далекий горизонт.

«Как тебя зовут?»

«Лена».

Я рассказываю ей о том, как провез в такси козла, сыграв на жадности шофера. Я убедил его, что в таксопарке козла возьмут с рогами.

«Зачем это тебе?» — резонно спрашивала она.

«Вообрази, как красив козел, озаряемый фонарями вечернего Ленинграда, серебром отливают его бока, величаво смотрит он на городскую суету».

«А что с ним стало? Ты его продал?»

«Я же говорю, шофер. Шофер увез его с собой. Увез во тьму».

Боюсь, что выгляжу я ублюдком. Она просит червонец, чтобы доехать назад. У меня нет червонца, я отдаю трёху — последние деньги. Это очень благородно с моей стороны, именно поэтому я и совершаю этот поступок. Когда еще представится случай отдать первому встречному последние деньги, расправившись сразу с недельным чувством вины!

2. Героя видят в городе Львове —

месте его постоянной прописки

Каждый самолет может когда-нибудь упасть с неба. Так или примерно так говорил Алистер МакЛин.

Этот тоже может — может, да, видимо, не хочет. Каковы причины этого трусливого нежелания умереть? Что-то еще не сделано? Кто-то еще любит? Впрочем, неслыханной гордыней с моей стороны было бы возомнить, что судьба этого самолета совпадет с моей судьбой. Хотя, конечно, как-то по-человечески обидно.

А в иллюминаторе — спокойный, ленивый, равнодушный Солярис. Вот-вот он родит город Львов и начнет тестировать меня по неведомой методике.

При посадке у меня ужасно заболел глаз — хоть вырывай. Видимо, что-то со зрительным нервом — перегрузки на него действуют или просто устал глядеть на все это. Когда сели, боль понемногу утихла.

Львов — светлый, солнечный город сумасшедших. Сумасшедшие там разные — с топорами и со сборниками стихов, богатые и бедные, проститутки и педерасты. Их плотность возрастает по мере продвижения к кавярне на Армянской улице, возле которой сплошь кучкуются феллиниевские типажи. Вообще, в городе Львове полно достопримечательностей. Многолюдные толпы туристов ходят взад-вперед вокруг площади «Рынок» и фотографируют все подряд. Ах, какие трамвайчики! Смотрите — здесь жил Петр Первый. И здесь, и здесь! А это столовая, обратите внимание. Здесь мы будем кушать.

Но мне пока кушать не хочется. Я тоже приехал изучать достопримечательности города, и начинаю со Скупки. Это понятие не совсем топографическое, скорее философское, социальное, морально-этическое.

С тех пор, как Христос изгнал менял из храма, прошло не так много времени, они не успели далеко уйти. Поэтому жизненным ориентиром львовских торговцев служит оперный театр, построенный в стиле сецессиона и разрисованный изнутри Семирадским. Этот храм искусств облагораживающе действует на нравы, торговаться здесь не принято.

Собственно, те, кто стоит за Оперным — гниль, накипь, цыгане. Они работают с нашими же соотечественниками, способствуя развитию у советской молодежи собственнических инстинктов. Более брезгливые молодые люди берут товары у франеков партиями. По случаю удачного хандла тут же, возле машины, может быть распита бутылочка французского коньяка, с участием всех заинтересованных сторон. Здесь же можно узнать новости экономической жизни восточноевропейской цыганерии, если кому интересно.

А мне на все это наплевать, и думать об этом не хочется. В кармане — три копейки и финские марки. Я торговец нового типа, я продаю валюту иностранцам. И все из любви к Кодексу — на какие жертвы не пойдешь ради идеи!

Отказываешься от таких привлекательных, по-человечески понятных, патриархальных занятий, как воровство, сводничество, кража со взломом. Цивилизация породила воистину извращенный тип существа, для которого безопаснее и проще сойти с ума, нежели попросту ограбить.

Мой бизнес зиждется на разнице валютных курсов в разных городах страны, я эксплуатирую понятие «широка страна моя родная». Здесь же, во Львове, цены высоки как нигде, ибо франеки скупают все: детские игрушки, доллары, телевизоры, утюги, женщин.

На пригорке стоит несколько человек. Подхожу к ним, закуриваю. Внезапно подъезжает ЛИАЗ и милицейская машина. Несколько фарцовщиков пускаются наутек, один из них бежит к стоянке, где его уже ждут люди в костюмах «Адидас», которые заворачивают ему руки. Эти люди мне сразу же не понравились — больно усы у них прилизаны. Юные друзья милиции. Заберут — всю наличность вытрясут. А вот парень лет шестнадцати — перелез через забор и был таков.

Тем временем мусор подошел к франекам, прикурил, потрогал товар. «Нема Кшишека?», — спросил он. Франеки отрицательно помотали головами. Вскоре ЛИАЗ уехал, я поменял портреты композитора Сибелиуса на изображения вождя мирового пролетариата и пошел пить пиво.

Почему мусора не забрали меня? Очевидно, не за того приняли. Это часто случается с людьми. Как-то иду по Невскому со знакомой, а какой-то мужик в драпе забегает спереди и спрашивает: «Do you want to change money?». Ну, думаю, какой-нибудь ин пропился вконец. «Йес», — говорю.

«What currency do you have?» — «Рубли, — говорю, — рублей червонца два». Тут он перешел на очень красивый русский жаргон и исчез в толпе. Минуты через две подбегает, спрашивает, откуда я, кто я, зачем вернулся.

Не рассказал я ему про человека-нейтрино, продукт эпохи развитого социализма. Сказал — бог ведает.

А бога ведь, пожалуй, нет.

Кстати, о боге и о религии.

Пиво с успехом может заменить любую религию. Когда-нибудь львовские пивные дождутся своего Гиляровского. В «Мюнхене» большая очередь, «Три соска» далеко, и я иду на «Перевал».

Там я вижу Борю, Вову, Серегу, Нондия. Они уже берут. Полный, загорелый, начинающий уже лысеть Боря объясняет что-то пивной женщине, он полон такта. Вова одной рукой берет четыре кружки, проходит в следующий зал и занимает столик в углу. Я трогаю Борю за плечо. «А-а, здравствуй, кабаний», — говорит он и берет мой рубль. Мы ждем, пока спадет пена.

А из угла слышится Вовкин гогот: «…и грудь, я думал, вот такая. Она как легла, я сразу руки к грудям, думал, оттянусь, а груди — по сторонам, и в руках пусто.»

Я располагаюсь напротив Вовки.

«Ну как там дела в Питере?» — спрашивает он.

«Перестройка в полный рост, — отвечаю я, — местные сумасшедшие лечат общество от безумия».

Пивной разговор продолжается, Боря рассказывает анекдоты о Леониде Ильиче, Вова цепляет знакомых, я, как всегда, перехожу на очень плохой немецкий язык, извергая пословицы, поговорки и крылатые фразы эпохи третьего рейха.

Отоспавшись в комнате, снятой за тридцатку у шабашника-алиментщика, я еду к Екатерине.

Екатерина живет в общежитии, ей не нравятся усатые молодые люди. Не будучи таковым, я снискал себе ее добрые чувства. Правда, мой бестолковый образ жизни у кого угодно вызовет оторопь, поэтому наши отношения постепенно сходят на нет. Однако окончательно перестать встречаться с ней выше моих сил, ибо она — оазис спокойствия, здравого смысла и морали. А я ведь с ума сойти боюсь.

Однако, кажется, это последняя встреча. Я пою ее вином, а она не пьет, я лезу ей под юбку, а она вырывается, я несу какой-то бред, а она в ужасе смотрит мне в глаза, ибо в отличие от меня сознает бредовость этого бреда.

Ладно, мы идем в кафе и берем горячий шоколад. Чтобы облегчить ей разрыв со мной, я, безвольный человек, предлагаю ей заплатить три рубля. Она с облегчением платит, и мы расстаемся.

Боже, какая она была чистенькая и славная!

Я еду к себе в общежитие. Это общежитие института, куда страна опрометчиво послала меня работать. Я прописан в комнате с тремя интересными людьми. Один — рабочий-украинец (следовательно, националист) — повесил на стене цитату из Райха о сексуальной революции. Портвейн он очень любит. Другой — инженер — борется в институте за права человека. Он редактор «Комсомольского прожектора» и как-то выступил со статьей об отсутствии жилья для молодых специалистов и о нежелании администрации пойти им навстречу. Администрация прорабатывала его чуть ли не ежедневно, сняв, естественно, в тот же день клеветническую статью. На всех собраниях он оправдывался и говорил, что его неправильно поняли. Потом на собрании у коммунистов он раскаялся в содеянном и повесил на дверь комнаты огромный черный портрет Ленина с грустными глазами.

Когда во Львов приезжала моя мать, она говорила мне: «Игорек, что висит у тебя на стенке? Что это за женщина с микрофоном? Посмотри, — она с уважением показывала на стенку соседа, — Мусоргский. Цветы. Карта мира».

Зачем же мне вешать карту мира, если других стран не существует? Кто-то там что-то рассказывал, что где-то там был — так вспомните Жюля Верна или барона Мюнхгаузена. Англия, Франция, Албания, Америка? Не знаю. Докажите мне, что они существуют. Скажете, польское телевидение. А кто сказал, что оно польское? Передачи и из Москвы передавать можно. Слухи о жизни без паспортов и прописки — сильное преувеличение. Откуда негры берутся? Там у них, в Москве, лаборатории хорошо работают. Может, даже Комитет какой существует по дезинформации, чтобы вовсю создавать видимость, что существует заграница. Репортажи с Западного берега реки Иордан можно вести и из Чикмента. Для предвыборной кампании в США подойдет и Литва — не случайно американцев в кино играют литовцы. Зачем это надо? Мало ли зачем. Чтобы народу было интереснее жить, чтобы у народа была мечта о земле обетованной. А те, кто добивается права на выезд — забавные люди. Может, их прямо в космос запускают, как Белку и Стрелку. Земля, говорите, круглая? Возможно. Но вот поразмыслите хорошенько — никто из ваших знакомых в Сибирь или на Дальний Восток не ездил? Ездили. Через Урал, через Новосибирск, через Красноярск. А обратно как возвращались? По Балтийскому морю приплывали? Или через Одессу? Как бы не так. Через Красноярск, Новосибирск, через Урал возвращались. Вот то-то и оно, вот такая она круглая.

Я приезжаю в общежитие, я выпиваю с приятелем водки и ложусь спать там, где меня застала ночь.

Утром туманным иду на работу и узнаю, что вот-вот буду уволен. А что, давно пора. Вот уж полгода, как я пишу на работе рассказы. И, заметьте, вовсе не о том, как электрон бежит по цепи.

Валерий Андронович Шрайбман, ведущий инженер, рутинно берет с меня объяснительную записку об опоздании. «Без какой-либо уважительной причины», — пишу я.

Эх, что за записки я писал по весне!

«Я, такой-сякой, опоздал на работу на один час 58 минут в связи с тем, что волочил по улице крупный чемодан, что очень затрудняло передвижение».

Весна, весна!..

Но ведь невозможно писать рассказы восемь часов в сутки. Не графоман я. Зайдешь в курилку, поговоришь о культе личности, обсудишь с Карченко «Материалы по делу антисоветского право-троцкистского блока» — вот и день прошел. Печорин Григорий Александрович тоже служил в каком-то департаменте, хоть и считался лишним человеком. Завидую я ему — имел он три тысячи душ, а у меня нет и одной.

Скоро конец этому, скоро выгонят меня отсюда вон. И в мерцающую даль прошлого уйдет волшебный мир p-n-p переходов, изумительного железа с блестящими ручками, нужного стране больше хлеба. Без меня отраслевая наука сделает шаг, нет, большой скачок вперед, создав еще более блестящие, более электрические приборы и стенды, в которых электроны будут бежать со скоростью на 50% больше запланированной и на 70% больше, чем в прошлой пятилетке. Начальник сектора вытащит из сейфа «Иллюстрированную энциклопедию садовода», которую я обещал продать на черном рынке, если он не будет платить мне прогресс.

А я? Что будет со мной, что будет с моим ангелом и с моей жаждой? Багров, убийца Столыпина, сказал на суде: «Мне совершенно все равно, съем ли я еще 2000 котлет в своей жизни или не съем». Он был неправ. Смерть ничем не лучше жизни.

3. Герой в поездах

Очень трудно, не будучи Арцыбашевым, оправдывать существование такого человека, как я. Очень трудно, будучи Арцыбашевым, оправдывать существование такого человека, как я. Однако, вопреки элементарной логике, я продолжаю существовать. Это один из малоизвестных парадоксов Эйнштейна. Чёрт, если помните, спрашивал Ивана Карамазова: «Веришь ли ты хоть на тысячную долю в то, что я существую?» Иван колебался, хотя видел чёрта воочию и разговаривал с ним битый час. Сейчас люди готовы поверить во что угодно и здороваются со мной за руку.

Начальник отдела кадров вызвала меня к себе и сказала: «Вы уволены». Она была такая бледная, что я обеспокоенно заметил: «Что с вами, на вас лица нет».

После увольнения я ездил в поездах. Русский, жизнь посвятивший поэзам, вольготнее чувствует себя в поездах. Там чай, там сахар, там маются и меняются люди. Иной раз и выпьешь, иной раз приедешь куда-нибудь, поживешь там какое-то время, пока не убедишься, что все идет по-прежнему, что люди те же, что Нева богата невской водой — и снова в путь.

За Полярным кругом тело оттираешь морозным воздухом и крепким первачом, там люди без пятен на лицах, там можно любить любить.

Но возвращаешься, выдумывая себе какой-нибудь повод, да и зажился уже, нечего людям голову морочить.

«Целуй же, целуй меня крепче. Хорошо тебе живется? Полное взаимопонимание с мужем? Ты — ему, он — тебе. Не нужен тебе больше никто? Нет, кошку твою любимую я не трону. Снимай это быстрей, не тяни, ведь я сумасшедший.»

Возвращаешься, чтобы упасть в грязь лицом.

Федька — умойся грязью.

А пока — поезд.

Эта девочка зашла в купе под утро, и вот она читает, и вот она в окно смотрит, на елки глядит. Я просыпаюсь, я вижу сон ее, я все забываю, даже чего не помнил никогда. Ей тринадцать, я говорю с ней о том, что приходит в голову, мимо ходят девки с глазами, девки с задами, девки с грудями, девки с задами, грудями и глазами, они смотрят, они оборачиваются, они спотыкаются и спрашивают ножи, они спрашивают карты и просят закурить, они прислоняются к стенке, выпятив грудь, они умолкают, они хрипят, а я говорю с той девочкой о лесе, слушаю, как она рассказывает о любимом дереве, о красивом олене. Она не берет белье, она засыпает, я даю ей подушку, я укрываю ее собственным ее пальто, ибо отказалась от одеяла она, дремлет на полке она, пахнет сосной.

Приходят люди с сумками, говорят о продуктах, потом съедают сказанное, переваривают говоренное и съеденное, включают в дальнейший процесс сказанное, говоренное, съеденное и переваренное.

Я говорю им «да», говорю им «нет», ем их яйца и пью их чай и смотрю на девочку. Лишь бы они не трогали ее, не включали ее в свой процесс.

«Девочку надо разбудить, может, она голодная», — говорит упитанная тетка. «Она только что заснула, — говорю я, — она ела». И глаза тетки снова перемещаются на колбасу.

И вот уходят люди с сумками, унося свои сумки и исчезая в снегу.

А поезд идет в северной мгле, и девочка покачивается в такт его движению.

Она просыпается, за окном — темь.

«Доброе утро», — говорю я.

Ей выходить. Пусть у нее всегда будет доброе утро — днем, вечером и в Полярную ночь.

Я пишу ей адрес. То место, где я жил целую неделю.

«Зачем? — краснеет она. — Хорошо, я напишу».

Я знаю, что дом тот сгорит или взорвется, что меня выгонят оттуда сразу же, что письмо не дойдет.

Она уходит, и я ухожу вместе с ней.

А человек без адреса, человек-нейтрино продолжает ехать в пустом и холодном купе, преодолевая пустое и холодное пространство, вовремя закрыв сердечный клапан. Его ждут новые горизонты и новые города, а также времена года, разнообразные, словно люди.

4. Герой разрушает город Ленинград

— А вы все по-прежнему дурные книги читаете?

— Читаю. Мама читает и под подушку прячет, а я краду.

— Как вам не совестно разрушать себя?

— Я хочу себя разрушить. Тут есть один мальчик, он под рельсами пролежал, когда над ним вагоны ехали. Счастливец!

Достоевский

Вы совершенно правильно улыбаетесь — в одиночку разрушить град Петра невозможно. Это тот самый случай, когда чрезмерная художественность противоречит правде документа. Вспомним — партии большевиков для этого потребовались три революции и многочисленные народные массы. Мне тоже пришлось заниматься разрушением сна Петра Великого не один день, но и это еще не все. Хотите знать страшную правду? Вот она — я столкнулся с человеком-нейтрино.

Я был твердо убежден, что Ленинград — это квинтэссенция мирового хаоса, а что такое разрушить хаос? Это значит разрушить разрушителя. Как говорит моя бабушка: «Какой хутбол в таком снегу?». Этот город выжег меня дотла, и вот я явился сюда снова, как кит на берег смерти, как декабрист на Сенатскую площадь.

Явился, чтобы столкнуться с Тарасом.

Тарас — это опять же художественный образ. Реального человека зовут иначе. Многое о нем вы можете почерпнуть в рассказе «Артур», где он фигурирует как трагическая жертва перестройки. Я люблю этого человека и люблю писать о нем. Я пишу о нем потому, что мне больше нечего делать. Мне нечего делать, потому что я безработный. Я безработный, потому что прогулял две недели по фальшивой справке. Фальшивую справку достал мне Тарас, уверяя, что ее примут за подлинную. Справку он мне достал, потому что я его попросил. Я попросил его, потому что я часто его вижу. Я часто его вижу, потому что я его люблю.

В рассказе «Артур» что ни слово, то правда. Я не знаю, как называется такой стиль, когда пишут только правду. Поэтому не буду приклеивать рассказу ярлык, хотя хотелось бы найти для него словечко поумней. Правда, сам, условно говоря, Тарас, прочитав рассказ «Артур», сказал, что в этом рассказе нет и слова правды. Я ответил ему на это, что его понимание правды отличается от моего понимания правды и что под правдой он понимает чистейшую ложь. «Ведь ты же любишь Брежнева?», — спросил я его. «Люблю, конечно, как и ты», — ответил он. «Да, — сказал я ему, — я тоже люблю Брежнева, но только потому, что он для меня как отец родной». «Вот потому-то из тебя и не вытянуть правдивого слова клещами», — сказал он. «В моих словах нет и капли лжи, — возразил я ему, — если кто понимает, конечно, что такое настоящая ложь». Однако в тот раз мне не удалось доказать Тарасу справедливость моих критериев разнообразных нравственных категорий. «Да ты ведь не веришь ни во что», — строго указал я ему.

Что должно присутствовать в описании поэтапного разрушения двумя столкнувшимися нейтрино города трех революций? Во-первых, последовательность событий. Так вот, последовательности никакой нет. Кто знаком с квантовой механикой, тому объяснять не надо. В теории элементарных частиц нельзя утверждать точно — когда произошло столкновение, когда был разрушен город — до или после столкновения, и был ли он разрушен вообще. Возможно, эти два события происходили параллельно и никакого влияния друг на друга не оказывали. Факт разрушения города, впрочем, доказать тоже невозможно — ведь мосты стоят на месте, на складах висят замки, и лишь в пиццерии на «Фрунзенской» слишком накурено — но это еще не значит, что град Петра стерт с лица земли. Итак, вопрос о последовательности событий снимается. Теперь интересно, каковы были сами эти события?

Достоверно известно лишь то, что мы с Тарасом выпили. Правда, дня и часа не скажу, ибо попойка отдавала троцкизмом в смысле ее перманентности.

Оскар Уайльд считал, что реальность — это слабое отражение вымысла. Так, повторяя сюжет рассказа «Артур», мы взяли с собой ту самую девку, которая в нем фигурирует, и поехали пить дальше. Я был поселен в общежитие объединения «Ленинец», как верный чей-то брат, в моем распоряжении была комната. В распоряжении Тараса были деньги на куртку, которые дала ему мать. Так в нашем распоряжении оказался высококачественный портвейн. Однако дальнейшее шло вразрез с сюжетом рассказа «Артур» в том смысле, что рассказ гораздо правдоподобнее.

Высококачественный портвейн был учуян вахтершей общежития, и нам пришлось беседовать с внештатным сотрудником милиции. Но все-таки мы втащили девку в окно, заметив на ее возражения: «Не испугаешься — не упадешь».

Под утро она произнесла: «Я поняла, Тарас, что больше тебя не люблю». «Так что же ты спишь с нелюбимым в одной постели», — то ли сказал он, то ли подумал я, то ли возмутились мы потом вместе. Ранним утром комнату открыла комендантша и со своими людьми наблюдала процесс нашего одевания. Мне было стыдно за нее, о чем я сказал ей горько. Она ушла, проклиная почему-то разносчиков СПИДа, а внештатный сотрудник милиции стал угрожать мне побоями. Меня обязательно бы побили, веди я себя чуть менее нагло. Однако всех нас, конечно, выбросили вон; Тарас не успел забрать свитер, а я — чемодан с вещами. А в милицию мы не попали не потому,что я говорил о Хельсинкском акте и о презумпции — презумпцией послужили паспорта наши с постоянной, хотя и сомнительной пропиской.

И вот мы ходим в пиццерию, продолжая пить все то, что льется, и всякий, кто слышит от нас хотя бы слово, моментально сходит с ума. Сумасшествие в городе передается волнами, и вот уже официант говорит: «Я не Будда, у меня не сто рук», и вот уже все вокруг бросают кто работу, кто учебу, и вот в один из вечеров в пиццерии к нам подсаживается некто Рихард, я пью его коньяк, ем его лимоны, традиционно роняю нож под стол, читаю ему свой рассказ «Солнечный ворон», и заходит речь о женщинах. «Нельзя преуменьшать те чудеса, которые находятся в женских трусиках», — говорю  я. «И что же это за чудеса такие?» — спрашивает Тарас, ревнивый к моим поэтическим образам. «Это подлинные чудеса. Это то, что заставляет биться сердца. Посмотрите, мастер искусств грустен, он пишет человеконенавистнические книги — почему? Только потому, что в этих трусиках он не нашел, чего искал, или же, сбитый с толку ублюдками, вовсе не искал там ничего». «Что там за чудеса, ты скажи», — настойчиво вел Тарас. «Там больное место женщины, ее единственное уязвимое место, там ее диктатор». «Ты говоришь о пи..е», — мутно глядя на меня, заметил Тарас. «Ты не понимаешь разницу между вымыслом и реальностью, я говорю об образе духа, я говорю о структуре женщины, ведь я очень люблю женщин и очень их жалею». «Нет, ты говоришь о пи..е», — говорит Тарас упрямо. «Значит, ты считаешь, что нет чудес, и нет в женских трусиках образа Божия! — вскричал я. — Ты, потребитель и блудливец, не знаешь, что всякая вещь на земле заключает в себе все сокровища духа? Сказано: по своему образу и подобию! Ретиф де Лабретонн двести лет назад писал о том, как устроен мир. У него была теория, которую излагал солнечный паук с разумом небольшим, но все же повыше человеческого. Верховное существо — это огромное солнце, которое порождает другие солнца, а те, в свою очередь, порождают комето-планеты. Эти комето-планеты совокупляются, и в результате этого появляются звезды, туманности и прочее. Потом у комето-планет наступает старческая слабость, они агонизируют и остывают. На их поверхности заводятся люди как продукт разложения и смерти. Каково?» — «Вот уже полчаса как ты жрешь чужие лимоны и говоришь о пи..е», — заканчивает Тарас.

Заведение закрывается, и Рихард говорит что-то про окружающих девиц. «Они прекрасны! — восклицаю я, — вот, например, та. Это чудо, это просто чудо, это бриллиант». «Наверняка вход во влагалище у нее горизонтальный», — цинично замечает Тарас. Рихард в восторге и предлагает спор, он стоит за вертикальный вход. Он еще не окончательно сошел с ума, но навсегда потерял способность рассуждать здраво. Впрочем, все, кто слышит меня или Тараса, рано или поздно сходят с ума, и их уже не спасти ничем — слишком глубоко проникает яд. «Девушки, постойте, мы поспорили, как вас зовут, — нагло утверждает Рихард. — Мы актеры театра Буфф». Не помню ни секунды разговора с девицами, помню лишь, что они давали телефон и я хотел его записать, но Тарас вырвал у меня из рук ручку. Девицы убежали на электричку, и я резонно заметил Тарасу в метро, что уже двенадцать ночи, а нам из-за его глупых фокусов опять негде ночевать.

Обозленный моими нападками, Тарас спросил меня, почему я пытался соблазнить его жену. Он состоял в браке, который в начале века назвали бы гражданским. Я действительно несколько раз пытался соблазнить его жену, однако она, видимо, не считала меня полноценным ублюдком и все время отказывала. Поэтому вопрос Тараса болезненно задел меня. «Мне кажется, у нас с ней был ментальный контакт», — ответил я ему глупо и трусливо. Тарас деликатно заметил, что жена его не спит с достойными людьми, предпочитая редких подонков, чем подсластил пилюлю. Переночевали мы у уже сведенных с ума знакомых, так что нам было неинтересно, но лично я был очень благодарен им за то, что они не выставили нас вон.

Наутро мы шли по Московскому проспекту и, привлеченные рекламой, спустились в подвальчик кооператива «Эксперимент». Худая интеллигентного вида женщина торговала майками с надписями и календарями. «Несмываемые голландские красители», — сказала она нам и, не увидев реакции, добавила: «А вот календарь с драконом, купите на счастье. Следующий год — год дракона». Тарас, видимо, почувствовал, что должен оградить народ от шарлатанов, и сказал: «А почему дракон у вас серый? Нужен ведь синий дракон. Это мой год, я знаю. И какое счастье? Какое счастье? Много бед и несчастий ждет нас в 88 году, — за спиной у него выросли крылья, пророческий голос окреп, — всех нас ждут землетрясения, стихийные бедствия, моря крови и смерти близких. Никому не удастся спрятаться от несчастий в будущем году». Толпа уже устремилась на выход, как с Дворцовой площади в Кровавое воскресенье. «Никто не избежит общей участи, — продолжал Тарас вещать, хотя я и подталкивал его к ступенькам наверх. — И вообще, год будет високосный», — добавил он с высоты положения.

Так мы сводили друг друга с ума и даже поспорили, кто сойдет с ума быстрей. Однако игра не получалась. «Не читай, с ума сойдешь», — говорила мне бабушка в детстве. Тарас утверждал, что так оно и вышло, но я стал приводить доводы в свою защиту и уличать в безумии его самого.

Наконец, Король Сумасшедших купил билет на поезд и, сидя на чердаке общежития военмеха, мы с ним выпили. Снизу приближались чьи-то цокающие шаги. Это Медный Всадник поднимался по лестнице. «Прочь из моего города», — сказал царь. «Мы еще не пропили все деньги, Петр Алексеевич», — ответил Тарас с уважением. «Как? — взглянул я на него вопросительно. — У тебя есть еще деньги? Зачем же я дал тебе семь рублей?» — «Ты должен уехать сегодня же поездом на 6.10, — сказал царь Тарасу. — И ты — прочь отсюда», — добавил он, неласково глядя на меня и дергая правым усом. Тарас налил стакан и протянул его Петру. «Закуски только банан, да и тот зеленый», — извинительно произнес он. «Проклятые колумбийцы!» — воскликнул царь. «В Колумбии люди глупее, чем в Парагвае», — человеконенавистнически поддакнул я. Царь выпил и подобрел. «Слышали, герр Питер, что на истфаке — семинар по новому искусству?» — продолжил я беседу. «Так-то оно так», — неопределенно пробормотал царь и выпил еще. Зеленая кожура полетела в лестничный пролет, Петр I хрустнул початком и скривился. «Ржавчины не боитесь, мин херц?» — спросил я. «Почистят», — ответил Петр. «Посмотри на часы», — сказал мне Тарас. «Зачем?» — «Я хочу знать время». — «Зачем тебе время?» — «Время — это всё, что у меня есть». — «Шесть часов». — «Сколько?» — «Шесть». — «Поезд уже ушел», — произнес Медный Всадник и осторожно пошел вниз, держась за перила. Он исчез внезапно, как рубль, только икнул на прощанье. «Так ты сегодня не уедешь?» — спросил я Тараса и заплакал. «Нет», — ответил он и вытер мне глаза платочком.

Снизу послышался грохот. Это не рассчитал движений наш друг, оставивший нас жить в своем жестоком вымысле навечно, навсегда.

5. Герой, не знающий квантовой теории,

пытается обрести массу покоя

Очень трудно, товарищи, жить одной лишь свободой.

И. Сталин

Вот я говорил, что нейтрино не имеет морали, желаний, совести и чести. Так-то оно так — с точки зрения постороннего наблюдателя, однако теория относительности признает разные точки зрения, и, с точки зрения самого человека-нейтрино, у него есть и желания, и мораль, и цель. Чего же может хотеть такая экзотическая частица? Вспомним — неистовый христианин желает найти неопровержимые доказательства своей веры, авангардист хочет печататься в журнале «Нева», атеист желает обрести веру в своем атеизме, чего же желает нейтрино? Конечно, покоя, постоянного места жительства.

Почему-то принято цитировать не мою бабушку, а Сенеку. Так вот, сей муж говорил, что метания, странствия — признак больной души, и первое доказательство спокойствия духа — способность жить оседло и оставаться с самим собой.

Я жил у друзей, я жил у врагов, я жил легально и нелегально, я ночевал в душе, спал на кухне общежития, меня выгоняли хозяйки комнат и их мужья, коменданты, студкомы и даже парткомы, меня выселяли из-за друзей-алкоголиков и приезда Горбачева; что нужно мне, владельцу заоблачной страны?

Поэзия владения жильем выражается в кратких стихах постоянной прописки, в возможности завести элегантную визитную карточку со словами «Звонить трижды», в музыкальном скерцо собственной двери и величественной симфонии собственной постели, в прохладном блеске персонального ключа, в точке опоры, в горячей воде, в смысле жизни.

У родителей моих была небольшая двухкомнатная квартира на берегу реки, они объединились зачем-то с парадоксальной моей бабушкой и, въехав в очень тесную трехкомнатную квартирку, успешно превратили свою жизнь в ад. Когда половину самой большой комнаты занимает телевизор, не остается времени для рефлексии, хочется воспользоваться услугами подпольного торговца оружием. Когда-нибудь я подробно опишу географию трехкомнатной квартиры с этнографическим приложением: нравы и обычаи, тотемы и табу. Квартира и аппендикс даются здесь раз и на всю жизнь, если ты не бог и не герой. Родители мои не боги и тем более не герои, тем сильнее тяга к героическому у меня. Героизм — это разменять такую квартиру так, чтобы выменять себе комнату на невских берегах, не превратив при этом родителей в бомжей.

Возвращение блудного сына к добропорядочным родителям прошло отнюдь не по Рембранту, так как я сразу же объявил забастовку. Я сказал им: сначала мы разменяемся, и лишь потом я устроюсь на работу, сколько бы времени у меня ни ушло на обмен. Я буду воровать, я буду спекулировать, но пока у меня не будет отдельной комнаты, в эту жизнь вы меня не втянете. Окружающие говорили мне: женись на квартире, а я продолжал упрямо твердить свое, как иранский террорист: мне нужна своя собственная комната, и никто мне ее не даст, ни бог, ни царь и не герой. Мои обличительные речи надо было слышать! Я говорил о том, что люди здесь старики уже в семнадцать лет, потому что живут вместе с родителями. Женщины после замужества все на одно лицо, даже носы одинаковые, они рассуждают о планируемых размерах пенсий и об умерших родственниках. Плодитесь и размножайтесь, говорил я им — без меня.

И вот я еду в пригородном поезде, где между стекол тоскливую блатную песню гнусавит цыганка, вечер разбросал по лесам рубиновые шашки, местный сумасшедший кричит на стрелочницу на полустанке, и слышен звонкий голос ее, и светит красное лицо ее вечности пути моего. Я еду меняться, но может ли человек-нейтрино поменяться с электроном в цепи?

Скучная тема — жилищный обмен конца 80-х. Николай Васильевич Гоголь написал бы об этом свою поэму, и мертвые души были бы там, и числившиеся мертвыми старушки, воскресающие из мрака коммунальных квартир, и наглые Ноздревы, упорно названивающие по одному и тому же телефону: «Отдайте мне свою квартиру, а я вам свою комнату уступлю, там и за водой ходить совсем близко», и доблестные градоначальники были бы в той поэме, и описание характеров: «Иван Яковлевич был, как любой русский мастеровой, пьяница страшный», — описал бы Николай Васильевич прожженного маклера, нахваливающего чужой товар, обманутых, пытающихся обмануть других, огорчился бы за всех людей, сел бы в уголке да заплакал.

Льву Николаевичу Толстому предложил бы я иной сюжет. Усатый крановщик соблазняет деревенскую девушку, которая, будучи втянута им в паутину порока, гуляет еще и на стороне. Она не говорит ему про ожидающегося ребенка, а он получает квартиру. И вот он видит ее с другим, все переворачивается в нем — что же: он соблазнил и бросил саму невинность, которая пошла по рукам — остановить, остановить ее! жениться! — он женится на ней и прописывает в квартиру — и тут он видит, что она беременна — кто, чей ребенок, зачем я живу? — спрашивает он себя — кто эта женщина? — развод — и вот вся грязь бракоразводного процесса в центре Псковской области — но квартиру не разменять — пятый этаж без лифта — глава о пороках градостроительной политики — и вот ребенок заболел — его везут в поликлинику — кто будет возиться с ним, кому он нужен — мать намерена добиваться нового счастья с передовым механизатором — что делать с ребенком? спрашивают врачи — может, пункцию? Пункцию, конечно, пункцию! — соглашаются с медиками родители — ему делают пункцию, родители отказываются от него и сдают в дом инвалидов — но квартиру все равно не разменять — еще одна глава о пороках градостроительной политики, — и вот ночью крановщик убивает жену кухонным ножом — в ужасе он бросает нож и рыдает над телом навсхлип — кто будет судить его? — один лишь Богъ.

Кафка, Чехов, Саша Черный — придите ко мне, я дам вам сюжеты. Аркадий Ваксберг, Анатолий Рубинов, вы получите захватывающие темы для очерков, мне же — скучно!

Я сижу рядом с бабушкой. «Что, бабуш, в ковер смотришь?» — спрашиваю я ее. «Я не смотрю, я думаю, как жить», — отвечает она задумчиво. Ровесница Брежнева, она пьет и курит. «А ко мне болезнь не пристает, я курю», — говорит она, когда ей указывают на дурные эти привычки.

«Нет жизни, и это не жизнь», — продолжает она.

«Что так?» — спрашиваю.

«А так, помирать не хочется». Она подходит к окну и долго смотрит вниз. «Мужики идут по дороге, только семечки лузгают. Отвадили всех от водки, от курева, пролетарии всех стран, соединяйтесь. О какая коммуна!»

Я включаю телевизор, надеваю очки.

«Зачем тебе очки, ты же в них хуже видишь», — замечает бабушка.

По телевизору идет сериал об итальянцах в Америке.

«Скоты», — вздыхает бабушка, посмотрев немного.

«Почему?»

«Живут как скоты. Дерутся много… Ты когда в магазин пойдешь?»

«Зачем?»

«За сигаретами».

«У тебя что, уже кончились?»

«Вчера тебе говорила — принеси, сегодня».

«Ну, иду, иду». Одеваюсь и выхожу на улицу, так как знаю, что в противном случае она найдет себе окурок в подъезде.

Тем временем в квартире звонит телефон. Бабушка поднимает трубку.

«Кто? Маруся?.. Ничего. Игорек ничего. Не работает. Не знаю. Не знаю. За молоком? Пошлю завтра… Придет… А — в колхоз пойдет, коров пасти… Да, пусть погуляет. Пусть погуляет пока. Я ведь его больше всех люблю».

De Ethica Video

(об этике видео)

Wer fur die Besten

seiner Zeit gelebt

Der hat gelebt

fur alle Zeiten

Goethe

Поскольку выбранная мной тема есть лишь конечная цель этих заметок, их пункт прибытия, позвольте путешествовать вдоль дороги не спеша, оглядываясь по сторонам и расспрашивая встретившихся путников о расположенных впереди городах и диковинах. Я избрал не самолет и даже не поезд, о мой спутник неслучайный, я путешествую пешком — не столько для того, чтобы добраться до желанных выводов, сколько для того, чтобы получить удовольствие от пути.

От кино видеоискусству досталось беспорядочное и фатальное наследство — хаос метафор и скрытых смыслов, аллегорий, за которыми скрыты, однако, некоторые моральные истины.

Перед нами сейчас огромная фильмотека, из которой можно извлечь все что угодно — и мужскую фигуру, затерявшуюся у горизонта, вверившуюся морской стихии, и длинную вереницу беженцев, спускающихся с гор, и смену времен года, и таинственный туркменский обряд.

Так трудно пользоваться фактами, так легко их собирать! Д'Аламбер не зря предлагал в конце каждого века делать выборку фактов, а остальные сжигать. Эти миллионы километров пленки можно воспринимать как груду хлама, но какое-то почти религиозное чувство говорит мне, что посредством кино в мир проник особый род света, и мир этот никогда уже не будет прежним.

Кажется, последний магический луч кино зажег светильник нового искусства, которое уничтожит пропасть между долгом и красотой, нравственностью и культурой.

Кино умерло, лишенное веры в себя, но кино имеет историю, философию и бессмертие.

Видеоискусству же пока не присуще никаких свойств, кроме бесконечной самовлюбленности. Непрерывность чистого изображения не рождает, однако, даже «эффекта реальности» — единственного, на что это «телевизионное искусство» могло бы претендовать. Иначе и быть не может, ибо заранее предполагается, что «в силу какого-то особого положения живое не может быть значимым, и наоборот» (Барт).

Существует ли способ, не нарушив спонтанности и непрерывности, сделать изображение значимым, т.е. превратить видео в искусство? Видится два таких способа. Первый мы легко обнаружим, если обратимся к практике немонтажного кино. Стараясь как можно меньше пользоваться монтажом, мы придем к принципу последовательной съемки, когда сцены снимаются в порядке строгой очередности. Это накладывает на процесс создания фильма определенные ограничения, что уже означает потенциальное присутствие Искусства. Однако, используя исключительно аллегорический принцип, т.е. все те метафоры и скрытые смыслы, мы через какое-то время снова рискуем сделать фильм легкой добычей однозначных толкований, т.е. впасть в ту самую скуку, от которой погибло кино.

Ведь одно дело эзопов язык, обусловленный врожденным страхом каторги. Другое дело, когда черно-белая съемка якобы означает документальность, стая ворон над запущенным кладбищем призвана вызвать у меня навязчивые мысли о силе судьбы, а обязательная сцена омовения голой девушки в пруду заменяет собой явление утренней зари.

В лучшем случае автор складывает из метафор историю, которая всегда может быть рассказана проще или не рассказана вовсе. Но чаще всего сами эти аллегории и являются целью.

«Я не считаю, что каждая басня должна иметь мораль… мерцание уличного фонаря символизирует одиночество, ящик мусора — цивилизацию, преследование гангстера — поиски бога… Нет, в нашей истории вы не отыщете иносказаний, и, если здесь и дают ненароком кому-то пинок, смею вас заверить — пинок этот лишен символики и бьет по той цели, в какую метил» (Рене Клер).

Фильм можно рассматривать или как произведение искусства, чья конечная цель лежит вне его, навязана ему извне, или же как организм, в самом себе содержащий закон собственного развития и совершенствующийся лишь тем, что он остается самим собой. Если мы примем первую, можно сказать, теологическую точку зрения, мы будем постоянно подвергаться опасности упасть в бездну какого-либо априорного заключения, и попадем туда, откуда уже нет возврата.

Аллегорический принцип — это универсальная отмычка к любому произведению  искусства, часто применяемая адептами консерватизма, когда классическое искусство находится в осаде. Стыдно перед Шекспиром, когда его драмы критики представляют куском перепутанных проводов — надо только концы найти. И Гамлет у них то импотент, то революционер, то сумасшедший (у кого что болит).

Аллегорический принцип неизбежен, когда все время пересказывается один и тот же канонический текст. Но моему сердцу ближе, когда его не пересказывают, а переписывают.

Так, в советском искусстве существует замечательный образ положительного Героя, который наделяется качествами, утвержденными на последнем совещании в ЦК. Пользуясь подобной скользящей этической шкалой, имперское искусство умело избегать каких бы то ни было аллегорий и достигало в каждый данный момент времени статического величия. Каждый неуловимый момент был обездвижен, каждое лицо фотогенично, зритель стремился не к смыслу, стоящему за кадром, а непосредственно жил в неестественном изображаемом.

Эти размышления подводят ко второму способу сделать видео искусством — способу, черпающему энергию не вне видео, а внутри его. Тем самым мы отказываемся от Бога кино, кем бы он ни был, и выбираем другой принцип развития, а именно свободную волю внутри самого фильма.

Под фильмом я подразумеваю здесь неразрывную целостность снимаемого и снимающего, не только пространство внутри камеры, но и то, что останется, если отключить ток.

Вот что писал Уайльд об Аристотеле:

«…Он ясно осознавал, что воля не есть таинственная, конечная единица силы, дальше которой мы не можем идти, и чья особенность — непостоянство, а наоборот, это — некоторое творческое проявление мысли, с самого начала, находящееся под непрестанным влиянием привычек, воспитания и обстоятельств…»

Свободная воля в видеоискусстве есть режиссура, но режиссура особого рода. Режиссура эта должна рождаться из самого фильма, развиваться в нем и из него. Кроме того, специфика непрерывного и спонтанного видеодействия, интимного как по отношению к зрителю, так и по отношению к автору, ставит последнего в положение, когда самый образ жизни является немаловажной, если не главной составляющей видеодействия.

Когда снимающий и снимаемое составляют единое целое, не только автор режиссирует действие, но и действие режиссирует поведение автора. Отношения «автор — фильм» не строятся уже по принципу «причина — следствие», и для амбиций автора это хуже любой цензуры. Поэтому он должен сам осознать единство с изображаемым и выработать для себя свод этических правил.

Заметим, что осознание видеохудожником необходимости этического кодекса сразу выделит его из бессчетных тысяч творцов, эстетической потребности в таком кодексе не чувствующих. И этот специфический этико-эстетический кодекс выделит видеохудожников в особую касту, для которой, грубо говоря (словами Суинберна), нет разницы между музыкой и смыслом, мелодией и моралью.

Итак, видеорежиссура, управление видеодействием — это своего рода этический кодекс внутри самого этого действия.

Каким же может быть Этический Кодекс Видеорыцаря, вводящий его личность в пространство сцены и позволяющий ему управлять видеодействием изнутри?

Кем должен быть он, «одухотворитель плоти, тот несчастный, таящий в душе тяжкие муки, но обладающий устами, в которых вздохи и стоны звучат прекрасной музыкой» (Киркегор)?

Позволю себе процитировать свою работу «Анализ в искусстве и проблема художника»:

«Так кто же, или что же, указывает на художника золотым перстом?

Принято считать, что это так называемый Zeitgeist — дух времени, т.е. художник выражает дух своего времени…»

«Итак, главное — угадать Zeitgeist. Однако, к несчастью, этот самый Zeitgeist — вещь в общем-то циклическая и во всяком случае доступная анализу».

Тщательно сформулированные нравственные положения позволят видеорыцарю ограничивать собственные устремления, владеть ими и управлять своей жизнью внутри видеосцены и вне ее (вне видеосцены видеорыцарь — это Глаз, и он занимает видео, даже не снимая и не снимаясь).

Какими видятся мне некоторые из этих этических положений?

1. Видеорыцарь — это le chantre et le hero одновременно.

2. Образ жизни видеорыцаря — это стремление к счастью и правде. Самое его существование — это уже правда. Жизнь для него — это текст в Бартовском понимании, а счастье — способность читать этот текст, писать этот текст.

3. Видеорыцарю ничего не остается, как показывать глубокий нравственный пример. Только этика придает его существованию эстетический смысл.

4. Русский видеорыцарь всегда устремлен к подвигу.

5. Видеорыцарь — это идеальный философ Платона. Он очевидец всех времен и всех существований.

6. Рыцарь видео — это комиссар борьбы с пустотой, самурай цайтгайста, стоик и еще раз стоик, новый эсэсовец европейских дорог.

7. Видеорыцарь сознает, что он дает бессмертие и творит чудеса, и пользуется своей способностью осторожно.

8. Это странствующий монах, он поможет всякому, кто действительно в нем нуждается.

9. Видеорыцари образуют нечто вроде Ордена. Это некая каста в условиях формирующегося сейчас нового феодального общества, оплаченная взаимовыручкой и круговой порукой. Неверно, что видео — это искусство для богатых. На самом деле видео — это искусство аристократов, т.е. искусство подлинно народное.

10. См. также работу «Манифест народного неоавангарда», содержащую 28 тезисов об отношении видеорыцаря к искусству.

Возможно, эти несколько пунктов слишком неконкретны, но это говорит лишь о том, что развитие в направлении разработки этического Кодекса Видеорыцаря неизбежно. Жизнь возьмет свое.

Я вижу видеокомиссаров на дорогах Европы, в ее каменных городах. Они хотят жить на сцене, и эта мечта осуществима. Любая Сара Бернар рано или поздно умирает, а они способны дать нынешнему броуновскому движению жизни направление, историю и бессмертие.

Революция Ли

Ушел из цеха последний мастер Морлок, выключив свой осипший станок, не стало глаза для фабричных груб, лишь лампочка горит в пустынном туалете, со стальных плоскостей стекают слезы, и неясно, где сталь, а где стекло, и всплывает над горизонтом большая одинокая свинья, грустная и величественная.

И появляются звуки — это эхо машинного лязга, отраженного озерной гладью, с песней, которую разбуженная фея послала вдогонку эху.

Под такую колыбельную появились они.

Послушайте эту колыбельную: Монтерей, Невдубстрой, Сосалито, Коалинга, Сясьстрой, Санта-Барбара, Волховстрой, Свирьстрой, им. Свердлова, им. Морозова, Сан-Бернардино, Пасадина, Сакраменто.

Откуда в них это мягкое солнце, эти сердечные болезни, эта неврастения?

Их родители мечтали о свободе в виде отдельной квартиры, добились своего, обрели покой и стали учить детей понятию свободы.

Их родители хотели правды в виде газеты «Правда», любили правду-матку в виде анекдотов о Брежневе и, возвращаясь домой, учили детей правде.

Их родители хотели любви в виде семьи, чтобы можно было проводить ядерные испытания в отдельных квартирах, добились своего и стали учить детей любви.

Их родители хотели веры в виде книги под рукой, нашли эту книгу и, спрятав ее под подушку, стали учить детей вере.

Их родители надеялись на лучшее в виде воскресенья в пивной, еженедельно воскресали и учили детей надежде.

А вот дети выросли ублюдками.

В них слишком мало веры, чтобы не лгать.

В них слишком мало свободы, чтобы любить.

Некоторые из них нежны — такие с детства носят шапки с ушами и солнцезащитные очки, но и они сходят c ума.

Они живут в Ленинграде, их Калифорния — внутри.

Калифорния — это не только Керуак, вино и сигареты, солнце, безумие и яркие цветы, кич, нежность и свобода. Калифорния — это Ленинград внутри, и чем больше призраков, плесени и туманов, тем ценнее каждый солнечный луч.

Они не любят имен, потому что и имена им не принадлежат.

Но никакое имя не в силах сделать их своей собственностью.

Раньше они звали себя ЛИ:

Скитающееся сердце ЛИ

Подобно осеннему ветру,

Ветру, пути которого не знает никто.

Одинокая собака бежала через снег и лед, высунув живой красный язык, бежала на закат:

Холодное пламя вечный закат

Вечный день вечная ночь

Нет никого кто бы мог помочь

Собаке бегущей сквозь снег и лед

Изо дня в день

Из ночи в ночь.

Это люди-нейтрино, они регистрируются только после миллиардов километров одинокого полета, сталкиваясь друг с другом и вспыхивая сверхновыми.

Они любят слова — в этом их душевная болезнь.

Они любят танцы в ритме взад-вперед — в этом их фиеста.

Они любят на гальке, любят на волнорезах — и свет прожекторов для них, словно тени на простыне.

На двери их Студии Один число 66.

Слова, как галька, ложатся в Студии Один умирать у прибоя.

Молодым — умереть.

Они используют старые приемы, грубо нарушая пропорции, они дают своим шедеврам чужие титулы и берут взаймы, не отдавая.

Уайльд, Брежнев, Боуи, Кинчев и Ким Ир Сен висят на стене их студии и по ночам дают друг другу житейские советы.

Их плагиат лучше ваших подлинников, их смех печальней ваших рыданий.

Их Студия — это Обитель Вееров На Продажу.

Их религия допускает революцию, и эта революция уже началась.

Это нигилисты в гусарских мундирах, вы дышите друг другу в уши в переполненных утренних электричках, а они уже пускают под откос поезда.

Это новые декаденты, это бескомпромиссные большевики распада.

На их кинопленке только битвы нейтрино, их девушки трепетно переходят в другую реальность, их бокалы никогда не бывают пустыми.

Впереди другие их имена.

Они не в силах пошевелить пальцем.

Они из тех, кто рыдает от дуновения ветерка, из тех, кто взрывает мир взглядом.

Знайте — они глядят.

Об издании

Шнуренко И.

Калифорния. - Л., 1990. - 91 с.

В книгу молодого прозаика-авангардиста включены произведения разных жанров, привлекающие оригинальностью и богатством выразительных средств.

Игорь Анатольевич ШНУРЕНКО

КАЛИФОРНИЯ

Технический редактор Ирина Буздалева

Корректор Ольга Азарова

Сдано в набор 11.06.90 Подписано к печати 21.09.90

Формат 60*90 1/16. Бумага офсетная.

Гарн. литерат. Печать офсетная. Усл. печ. л. 5,50

Усл. кр.-отт. 6,00   Уч.-изд. л. 4,69

Тираж 10000 экз. Заказ № 1864

Цена 2,80 руб.

ВТИС, ул. Даряус ир Гирено, 39

Content

Игорь Шнуренко
КАЛИФОРНИЯ

КАЛИФОРНИЯ

Артур

Прогулка в лиловом

Литература Года 1912-го

1. Формальная структура сонаты

2. Литературный анекдот

3. Баллада об артисте

4. Правильная книга

5. Игра в спичку

6. Птичий язык

7. Артур и Смерть

8. Австралийский Кикабидзе

9. Судьба искусствоведа

10. Ленинградская прописка как способ уменьшить дыру в душе (поэма в 2-х частях)

11. Оскар Уайльд. Последние годы

12. Несчастный Круц

Солнечный ворон

Письмо Инге

Метаморфозы Круца (рассказы Андрея Ц.)

Малое жизнеописание Круца

Саломея (драма из Ветхого завета)

Love Story

Восьмое европейское благословение

Человек-нейтрино

1. Герой бросает сеть в свое прошлое. Глядя в прошлое, он выбирает сеть

2. Героя видят в городе Львове — месте его постоянной прописки

3. Герой в поездах

4. Герой разрушает город Ленинград

5. Герой, не знающий квантовой теории, пытается обрести массу покоя

De Ethica Video (об этике видео)

Революция Ли

Об издании