Татьяна Алюшина

Невероятная очевидность чуда

Автор выражает благодарность поэту Андрею Ковалеву за предоставленные стихи

© Алюшина Т., 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет за собой уголовную, административную и гражданскую ответственность.

***

Разумеется, дождь, встраиваясь в концепт всего ее сегодняшнего дня, проходящего под девизом «засада крепчала, сплачивалась и лупила куда ни попадя, но со всем своим старанием» и отлично дополняя его, пошел именно в тот момент, когда Ева выбралась из маршрутки.

Еле сдерживаясь от того, чтобы громко, проникновенно и с большим душевным чувством не выругаться, изливая переполнявшее ее сверх всякой меры раздражение, нервным рывком Ева выволокла из нутра общественного транспорта неудобный чемоданище, уже реально доставший ее до невозможности за время пути, и чуть ли не швырнула в сердцах на щербатый асфальт, словно хотела отделаться от него раз и навсегда. Горячее желание выкинуть куда-нибудь этот ужас на колесах Ева испытывала с момента, как только его увидела, но с немедленным избавлением решила пока повременить – сначала неплохо бы все-таки добраться до конечной цели и пункта назначения путешествия. А там уж можно и баулами расшвыриваться.

Обиженно-жалостливо проскрипев «раненым» колесиком, словно попеняв злобной девице за такое с ним непочтительное обращение, ни в чем не повинный чемодан бухнулся рядом с ногой Евы. С легким шипением дверь маршрутки закрылась, и… именно в этот момент пошел дождь. Причем такой… настоящий себе дождь – не ливень, но близко к тому.

Пошел вполне себе ожидаемо, тут без претензий к природе – весь день собирался пролиться и все поддавливал и поддавливал, низкими нависшими сизыми тучами накрыв, казалось, все Подмосковье и соседние с ним области, в частности ту самую, в которую и прибыла Ева Валерьевна Ахтарская.

Ну что бы ему не подождать-то было, тому дождю, еще каких-нибудь пятнадцать минут, раз уж за долгие три часа не самого спокойного и легкого пути Евы он так и не разродился, ведь терпел же этот дождина как-то все это время.

Всего пятнадцать минут!

Тут же осталось-то всего ничего, каких-то пятнадцать минут быстрого шага – рукой подать, – и она успела бы дойти до дома.

Нет, понятно, что спонтанное решение ни с того ни с сего ехать в Калиновку само по себе было чистейшей воды авантюрой. Ну а как его еще можно назвать, если два дня назад, практически уже ночью, когда после тяжеленной смены и двух многочасовых операций Ева еле приволокла домой свое изнуренное до невозможности тельце. С-сидела с вытянутыми, гудящими от усталости ногами на пуфике в прихожей, не в состоянии наскрести в себе остатки сил, чтоб хотя бы элементарно снять верхнюю одежду и разуться, в ее опустевшую от переутомления голову вдруг вскочила неожиданная мысль:

«Хочу в Калиновку!»

И так эта дурная мысль застолбилась и закрепилась в пустом пространстве решившего отдохнуть от напряжения сознания доктора Ахтарской, что отделаться от этой засевшей мыслишки у нее не получалось, как она ни старалась, что называется, «перебить повестку» и отвлечься на что-то иное.

В результате напрочь проигранного соревнования с вирусной идеей, поселившейся у нее в голове, уже на следующее утро Ева примчалась в больницу. И, удачно выловив главного врача отделения всего за полчаса до назначенной у него операции, затребовала у того отпуск, решительно подвигая к нему по столу свое заявление.

А что самое странное, из разряда «чудо-чудное, небывальщина!» – Волин таки подписал ее заявление, не сильно-то и сопротивляясь. Так, для видимости и галочки поуговаривал передумать, вспомнить о коллективе и плановых операциях, в график которых она поставлена. Но потом взял и подмахнул размашисто бумазейку Евы своей дивной, заковыристой подписью, сопроводив свое решение комментарием:

– Мне следовало самому тебя прогнать в отпуск еще неделю назад. Вижу же, в каком ты состоянии. Но людей не хватает. А… – махнул он раздраженно-бессильно рукой, – что говорить, сама все понимаешь, – и вздохнул тягостно.

Она понимала. Кадры, это да – такая проблема… Мягко говоря, сложная. Причем глобальная для всех медучреждений, не только для их отделения и больницы – в масштабах всей страны, скажем так.

– Так что пользуйся, пока я не передумал, испугавшись, что согласился тебя отпустить, и беги. – Еще разок безысходно вздохнув, Антон Ильич резким, решительным движением руки придвинул обратно к Еве подписанное им заявление.

И уже через два часа, завершив все необходимые формальности: подписав документы, отметившись в кадрах и бухгалтерии, – Ева покинула больницу. Удачно избежала при этом встречи с Игорем Изворским, которому предстояло заменить ее на всех ближайших плановых операциях. Тот пока пребывал в счастливом неведении. И Еве совсем не хотелось выводить из него коллегу, откровенно говоря, подставив своим неожиданным отпуском.

Поэтому, бросив мимолетный взгляд в окно и увидев идущего к центральному входу в отделение Игоря, Ева испытала острый приступ шкрябнувшей по нервам вины. Резко развернувшись, она рванула в другую сторону, выстрелянной пулькой выскочила на лестницу черного выхода и разминулась с коллегой буквально на каких-то пару спасительных секунд.

Калиновка стучала в голове Евы набатом, обещавшим пусть не райское блаженство, но отдых от всего и всех, тихую размеренность и, главное, тишину. Тягучую, глобальную тишину и растянувшееся время поздней стылой осени – то самое, чего буквально требовала и просила сейчас душа Евы.

Так что прости, Игорек, она потом и повинится перед тобой, и отработает твои смены, если понадобится, и выкатит какой-нибудь презент замирительный. Обязательно. Но потом.

А сейчас – свобода и Калиновка!

Вот только до любимого дома в далеком поселке еще надо было добраться. Не то чтобы далеко, но это как посмотреть и с чем сравнивать – не Сибирь, конечно, это да, но и не теплый Юг. На скоростном экспрессе от Москвы два часа с Ленинградского вокзала. А там еще на междугородной маршрутке около часа, ну и пешочком от остановки пятнадцать минут и… все-е-е, можно наконец выдохнуть умиротворенно…

Она в домике! Красота!

Вечером, испытав чувство удовлетворения от понимания, что шальная идея, вскочившая ей в голову, приобретает все более реальный костяк, обрастая деловыми подробностями, Ева купила через приложение в интернете билеты на поезд и маршрутку и, поужинав, наладилась собирать вещи.

И вот на этом самом месте отрезок складывавшихся «как по маслу» всех предыдущих ее решений, обстоятельств и действий, видимо, закончился. И перешел в режим «двигаемся дальше, но уже с некоторым напряжением и непредвиденными колдобинами».

В качестве первой «колдобины» выступило неожиданно открывшееся обстоятельство, что любимый, удобный и родной чемоданчик Евы развалился окончательно и бесповоротно. Не закрывается он совершенно и к использованию по прямому предназначению более не пригоден.

Понятное дело, что развалился он не прямо вот сейчас, а бог упомнит когда – в те незапамятные времена, когда Ева еще куда-то ездила. О вышедшем из строя чемодане она, разумеется, благополучно давно и напрочь забыла – вместе с теми самыми канувшими временами. Таким вот образом и получилось, что проблема упаковки вещей встала перед Евой Валерьевной во весь свой чемоданный рост, причем ближе к двенадцати часам ночи. Когда она и приступила к последнему этапу всех своих сборов в дорогу и предпринимать что-либо реальное – типа срочной покупки нового чемодана – было уже поздно.

Собственно, можно было не заморачиваться сложным выбором и растолкать все необходимое по сумкам и пакетам, но устройство натуры и разума Евы Ахтарской не переносило бестолковости и отсутствия нормального, продуманного порядка во всяком деле, за которое она бралась. А появление нескольких дорожных сумок и каких-нибудь баулов вместо одного чемодана, по ее оценке, относилось как раз к разряду той самой обременительной бестолковости и элементарного неудобства.

Пришлось Еве ковыряться в закромах, в которых она таки отыскала и извлекла на свет старый, громоздкий, здоровенный чемодан. Он больше походил своими габаритами и неприглядной угловатостью на потрепанную жизнью картонную коробку от стиральной машинки, а не на удобное средство для упаковки вещей, в котором братец как-то привозил им с мамой кучу подарков и восточных вкусняшек, да так и оставил вместе с содержимым у них дома. Девать этого уродца было некуда, а выбросить вполне себе пригодную рабочую вещь не хватило решимости. Вот и засунули в дальний угол хозяйственной каморки, как водится у всех в нашей стране: «на всякий случай, вдруг пригодится».

«Ты-дын-н-н» – зазвучали фанфары для старичка, настал ваш звездный час, господин Чемодан, вы пригодились! Не зря, выходит, пылились столько лет на задворках.

Выступающий со своим бенефисом «артефакт» всем своим видом и устройством ужасно раздражал эстетические и рачительные установки Евы Валерьевны Ахтарской. Но деваться было некуда, поскольку в первом часу ночи иных вариантов, кроме этого гроба на колесиках, у нее не нашлось. Довольствуемся тем, что имеем! А то, что в чемодане осталось слишком много места после того, как она сложила в него все, что наметила взять с собой, и по незаполненным пустотам его нутра барахло бултыхалось, перемешиваясь в одну хаотичную кучу, – ясное дело, лишь наддало и усугубило неприятные эмоции Евы.

Тяжко-безысходно вздохнув, она натолкала в чемодан дополнительного шмотья и всякой мелочовки. Даже рюкзачок, с которым намечала ехать, засунула со всем его содержимым, кроме документов, телефона, кошелька и ключей от квартиры и дома, которые она переложила в маленькую дорожную сумочку.

Ну, вроде бы все, – фух! – собралась, хоть с перегрузом и совсем не так, как намечала, но уже можно выдохнуть и успокоиться.

Ага! Щас! Тот самый случай – посмеялась планида Евы Ахтарской над всеми ее оптимистичными выдохами.

Утро следующего дня не задалось с самого начала, по всем правилам и в русле концепции закона Мерфи, гласившего, как известно, что все, что может случиться – случится обязательно, а что не может случиться – случится тоже. И каждый этап дальнейшего пути Евы по закону той самой подлости был отягощен неожиданными трудностями и напрягами разного уровня неприятностей, валившимися на нее.

Сначала произошла какая-то непонятка с такси – одно ехало-ехало и не доехало, по невыясненным причинам снявшись с заказа. Вторую машину отчего-то никак не удавалось заказать. В конце концов машина на ее маршрут нашлась, но ждать пришлось долго. Когда Ева начала всерьез волноваться, понимая, что имеет все шансы не успеть на экспресс, такси все же подъехало.

Дальше – еще веселей! Ева вышла из лифта на первом этаже, и в этот момент одно из колесиков чемоданного монстра, внезапно издав непотребный скрежет последнего издыхания, вывернулось каким-то странным образом. И чемодан начало уводить в сторону, отчего он чуть не завалился набок, а несчастное колесо болталось при этом, демонстрируя свою готовность и вовсе отвалиться. Следующим сюрпризом стало открытие, полученное, так сказать, экспериментальным путем, – вес и габариты чемодана оказались слишком большими для миниатюрной Евы, когда та предприняла попытку его приподнять и вынести вместо того, чтобы волочить за собой под аккомпанемент ненормального колесного скрипа.

Ругаясь громким шепотом почем зря, пыхтя и отдуваясь от натуги, Ева вытащила чемоданище из подъезда и кое-как донесла-таки его до такси. При этом таксист даже не дернулся помочь девушке, лишь посматривая со своего сиденья за ее потугами с большим познавательным интересом. Козел вообще-то.

Ну ладно, бог с тем таксистом, получившим большой минус в свою карму, главное, в машину она загрузилась, выдохнула облегченно, ну и все – поехали, слава богу!

Но! Дважды они вставали в пробках. Дважды!

Эти непредвиденные гадские задержки теребили и без того уже изрядно истрепанные нервы девушки. Но на вокзал к отходу поезда она таки успела – правда, буквально впритык к отправлению! – и неслась к перрону, скрипя и сипя несчастным колесиком на всю вокзальную площадь, грохоча оставшимися тремя рабочими колесами по стыкам плиток. Кое-как, с большими усилиями, матерясь сквозь зубы, вцепившись в петлю для транспортировки обеими руками, Ева втащила по пандусу на перрон злополучный чемодан, волоча за собой эту махину. Добежала она до своего вагона и ввалилась в него, задыхаясь и сипя, как выброшенная на берег из своей тихой-мирной и спокойной глубины рыбина.

Ладно, все, она успела, ура! Теперь можно окончательно выдохнуть, успокоиться и расслабиться хотя бы на следующие два часа.

Ну да, как же, расслабиться! Сегодня же явно не день Евы Валерьевны Ахтарской.

И поняла она сей прискорбный факт с полной и очевидной неизбежностью, когда нашла кресло с номером, соответствующим купленному билету, и узрела соседа, предназначенного ей судьбою для дальнейшей двухчасовой поездки.

Кое-как уместившийся, но до конца так и не втиснувший свое расплывшееся, массивное, бесформенное тело в довольно широкое кресло, у окна элитного экспресса сидел толстяк.

Нет, не так – очень большой и очень толстый мужчина.

Отфыркиваясь, удушливо, с натугой сипя при каждом вдохе и выдохе, он вытирал огромным платком, больше похожим на кусок простыни, чем на известный аксессуар «носового» назначения, покрытое неровными красными пятнами и крупными бисеринками пота широкое лицо грушевидной формы. К тому же еще и сплюснутое у висков и расширявшееся книзу, куда оно словно бы стекало тестообразной массой, остановившись лишь на плечах, на которых и разлеглось, погребая под собой шею, ежели таковая вообще имелась в устройстве этого организма. Мужчина смотрел на Еву изучающе-оценивающим взглядом глубоко посаженных мелких, каких-то бесцветных глазок, терявшихся в столь своеобразном устройстве его лика.

– Чуть не опоздал, – пояснил свое состояние мужчина и промокнул «простыней» вновь начавший выступать на лице пот. – Вы, смотрю, тоже в последний момент успели, – махнул он в сторону дверей пухлой рукой с зажатым в ней платком-гигантом, поддерживая этим жестом свои выводы.

– Да, – призналась Ева, коротко кивнув, но не продолжая, впрочем, никаких дальнейших пояснений, и села в свое кресло.

– Вы моя соседка-попутчица, – улыбнувшись полными губами-варениками, с довольным видом констатировал очевидный факт мужчина.

– Получается, что так, – подтвердила Ева сей прискорбный для нее факт и дежурно улыбнулась в ответ.

– Отлично! – откровенно порадовался мужчина. – Хорошая беседа сокращает любую дорогу, а уж беседа с симпатичной женщиной делает эту дорогу еще и приятной!

– Угум-м, – промычала нечто неопределенное Ева, мысленно безнадежно застонав.

Вот меньше всего на свете Еве, как говорит медсестра ее отделения, «впало» сейчас вступать с кем бы то ни было в какие-то беседы, тем паче с этим вот соседом, продолжавшим разглядывать ее неприятным, оценивающим взглядом своих острых, маленьких глазок.

Да уж, подфартило так подфартило, ничего не скажешь.

Как и ожидала Ева, толстяк оказался излишне навязчивым и приложил максимум усилий, чтобы разговорить девушку, предлагая разные темы для беседы и задавая ей много лишних вопросов. Коротко-неинформативно ответив на те из них, которые посчитала достаточно нейтральными, Ева, торопливо извинившись, призналась неприятному попутчику, что зверски устала и хотела бы немного подремать.

Подремать, оно, конечно, было бы очень даже неплохо, кто бы спорил, но больше всего в данный момент Еве хотелось отделаться, отгородиться от соседа и остановить поток его красноречия. Что она и сделала весьма показательным образом – откинув голову на подголовник, закрыла глаза и отвернулась от мужчины.

Сосед посопел с явно считываемым неудовольствием, шумно поотдувался, видимо, еще и так выражая свое негативное отношение к отповеди девушки, но лезть с новыми вопросами к ней все же не рискнул.

Ну вот и славно, и помолчи уже, пожалуйста.

Стараясь отрешиться от пыхтящего рядом недовольного толстяка-соседа, а заодно и от всех досадных до невозможности мелких неприятностей, валившихся на нее со вчерашней ночной эпопеи с чемоданом, Ева произнесла про себя, словно мантру, по слогам: «Ка-ли-нов-ка».

Потерпеть каких-то три часа, ну ладно, чуть больше трех часов, и она будет дома.

Она вдруг вспомнила бабушку Яну. Неожиданно так вдруг выскочило воспоминание, словно наяву, будто происходило совсем-совсем недавно и оттого помнилось четко, ярко, во всех подробностях и деталях. Она увидела взором памяти, как бабуля отводит ладошкой занавеску на окне их дома в Калиновке, изучающе осматривает двор, вслушивается в монотонно шлепающий каплями, зарядивший надолго, по-хозяйски неспешно дождь и вздыхает:

– Ноябрь совсем на вторую половину перевалил. Коренная зима уж и не на пороге даже, а в сенях стоит.

Ева непроизвольно улыбнулась этой картинке и бабулиным словам. Как большинство людей в их стране, бабушка Яна промозглый, сизый и холодный межсезонный ноябрь не любила.

А вот Ева, наоборот, воспринимала этот месяц как некий момент почти мистического перехода из одного состояния в иное – из старости прошедшего года к звенящей морозами юности следующего.

Не то чтобы прямо любила это время, но иногда испытывала внутреннюю потребность в уединении – перевести дыхание и сменить, остановить слишком стремительный и наполненный темпоритм, в котором приходится жить в большом городе.

И лучше всего для замедления течения жизни и погружения в состояние душевного умиротворения и релаксации ей подходил задумчивый, промозглый и грустный ноябрь. С его дымчатой, прозрачной загадочностью пейзажей, размытых мелким дождем, с потемневшими до коричневы палыми листьями и уже редкими шляпками грибов, выглядывающих из нее, с выпростанными молитвенно в небо голыми мокрыми ветками, с неторопливой рыбой в реке и какой-то дивной, особой, пронзительной прозрачностью высокого, уже холодеющего неба в те редкие денечки, когда солнце побеждало слякотные дни.

Сейчас Ева испытывала остро-нестерпимую потребность окунуться в эту самую тишину, в прозрачную грусть и торжественность прощального ноября, насладиться, наполниться уединением, в неспешной неторопливости проживая, смакуя каждый день, очищаясь таким образом от всего больного и сложного, и отпуская то, что требовалось отпустить, и прощаясь с теми, с кем необходимо проститься…

За воспоминаниями и размышлениями о ноябре с его слякотно-растянутой неспешностью Ева и не заметила, как сумела расслабиться и на самом деле, а не притворно для конспирации, погрузиться в дрему. Да такую приятно-обволакивающую и глубокую, что проснулась и вскинулась лишь в тот момент, когда сосед-толстяк тряхнул ее за плечо.

– Поезд уже останавливается, – не самым довольным тоном уведомил он девушку, – вам надо меня выпустить.

– Да-да, – засуетилась спросонок Ева, спешно поднимаясь из кресла, не сразу встраиваясь в реальность после расслабленного подремывания.

Не, ну выпустить человека действительно требуется, тут не поспоришь, непонятно только, за каким фигом тот брал билет у окна. При таких-то… тесторасползающихся, скажем так, габаритах намного удобней, да и проще бы сидеть с краю.

Впрочем, это не ее дело, да и, честно признаться, Ева просто откровенно вредничает и бухтит про себя недовольно – ну не понравился ей товарищ, вызвав какое-то стойкое неприятие и отторжение, что поделаешь, бывает.

Вон он устремился к стойке с багажом, сейчас выйдет из поезда, и они, слава тебе господи, больше никогда не увидятся.

Ну да, ну да! «Не так быстро, дорогая, – хохотнула обманчивая фортуна, сегодня явно выступавшая не на стороне Евы, – это ты просто расслабилась и пригрелась от суетности в своем приятном сне, а денек-то еще не закончился и дорога твоя тоже», – напомнила она ей.

Толстяк никуда не делся, как надеялась и ожидала Ева, а суетился в тамбуре, с озабоченным видом ковыряясь в большой кожаной сумке, которую пристроил сверху огромного чемодана, на фоне которого Евин «инвалид» казался мелкоформатным подростком.

– Всего доброго, – пожелала Ева попутчику, проявляя одно из своих лучших качеств: хорошую воспитанность, включающую в себя в том числе умение не демонстрировать свои истинные эмоции.

– Да-да, – покивал рассеянно бывший теперь попутчик, продолжая поисковые изыскания в глубинах своей сумки, – и вам, Ева, хорошего дня.

Проскрежетав предательским колесиком-подранком по съемному пандусу, Ева вышла из вагона на платформу и, не особо спеша, направилась ко входу на вокзал – у нее было целых полчаса до маршрутки, отправлявшейся с вокзальной площади, за которые она вполне спокойно успевала неторопливо выпить чашечку кофе в довольно неплохом кафе рядом с вокзалом.

Еще немного, последний, можно сказать, рывок – маршрутка, – и она практически дома, напомнила себе Ева.

«Обязательно, – хмыкнула зловредная действительность, – только сначала…» И пребольно засандалила девушке по бедру углом монструозного чемодана толстяка соседа, которым тот задел Еву, торопливо пробегая мимо.

– Оу-у-у-у! – прошипела от боли Ева, потирая ушибленное место. – Вы что, обалдели?! Не смотрите, куда идете?

– Простите, я случайно, – без намека на какое-либо раскаяние «извинился», разве что не светясь от довольства, мерзкий мужик.

– Да? – разъярилась Ева. – А если я сейчас вас так же чем-нибудь «случайно» задену? – сделав упор на этом слове, посмотрела на него своим особым, непростым взглядом, вводившим в состояние внутренней неуютности и тревожности людей куда как покрепче нервами, чем этот гаденыш.

– Простите! – растерял большую часть своей наглой уверенности мужик и как-то даже сдулся немного. – Я не хотел!

– Вы хотели, – холодно возразила ему Ева, – и это легко доказать: видео, – указала она пальцем на столб, на котором была закреплена камера видеонаблюдения. – А приложенное к нему заявление об умышленном нанесении травмы и подтвержденные справкой последствия вашего нападения станут отличной основой для добротного судебного разбирательства.

– Я тороплюсь! – подвзвизгнул как-то по-бабьи перепуганно, фальцетом мужик. – Я случайно, случайно! – И, дернув к себе свой чемоданище, смешно перебирая толстыми ногами, практически побежал вперед, улепетывая от девушки, оказавшейся весьма непростой штучкой.

– Вот же сволочь! – возмутилась Ева, все потирая и потирая ушибленное место.

Синяк наверняка останется. Ну не гад ли скотинский?

Гад, конечно, а то! Только чего уж теперь возбухать попусту.

– Надо было не пугать, а врезать этой сволочи со всей своей душевной щедростью! – проворчала Ева себе под нос и возмутилась с глубоким эмоциональным недоумением: – Что за день-то такой, етишкина кондрашка, а?

Ну вот такой день. Надо было, наверное, гороскопы какие-нибудь почитать, которые так уважает санитарка их отделения Валентина, рассказывая на дежурствах всему медперсоналу, что за фигня с каждым из них должна сегодня случиться, хрен знает, или прогноз магнитных бурь, ретроградных Марсов и неблагоприятных дней – что там еще следует смотреть и рассчитывать, прежде чем пускаться в далекие и не очень путешествия?

Да бог знает, с чем там надо было сверяться, она вот не сверилась, не посмотрела ничего и ни на что: вступило в голову – хочу в Калиновку, – и понеслась, словно у нее где подгорает и прямо вот опоздает она, если хотя бы на денек задержится, можно подумать!

Ладно – тягостно вздохнув и потерев ушибленное бедро, успокоилась как-то в один момент Ева, притянула к себе проскрипевший жалобно подраненным колесиком чемодан и поплелась дальше по своему маршруту.

Кофе она выпила. Что хоть совсем немного, но сгладило душевное дребезжание и досаду от преследующей ее весь день с каким-то маньячным упорством засады. Перевела дыхание, взбодрилась, подхватила чемодан свой, вышла из кафе и отправилась на маршрутку, при каждом шаге испытывая болезненные ощущения в ушибленном бедре, невольно будоражившие успокоившееся было раздражение и заставлявшие вспоминать мстительного жирдяя.

Но, как оказалось, столь сумбурно-неласково начавшийся день, еще даже не переваливший за половину, запаса своих каверз еще не исчерпал, и валившиеся на Еву с самого утра подставы не оставили ее своим гадским вниманием и на этом этапе пути.

Методом, в самом что ни на есть прямом смысле, экспериментального тыка вдвоем с водителем маршрутки Еве удалось установить тот факт, что ее чемодан никаким образом не помещался в небольшом багажном отсеке автомобиля, то есть совсем, как тело того гадского толстяка в кресло железнодорожного экспресса. Пришлось ставить чемодан в проходе салона и на каждой остановке выслушивать недовольное шипение и раздраженные упреки всех выходящих и входящих пассажиров. Оно и понятно, она бы, наверное, тоже недовольно ворчала, окажись на их месте.

Но все рано или поздно заканчивается, и с чувством небывалого облегчения Ева высмотрела показавшуюся из-за поворота такую знакомую остановку на трассе.

Напутствуемая осуждающими взглядами и недобрыми пожеланиями оставшихся в машине пассажиров, она наконец-таки выбралась из маршрутки.

И пошел дождь.

Зонт у нее, разумеется, имелся, кто ж путешествует в ноябре по просторам России да без зонта? Может, какой большой оптимист и путешествует без средства защиты от падающей с небес воды, но Ева к числу таковых не относилась – зонт у нее имелся. Да еще какой – отличный, можно сказать, красавец зонт… Только он находился в чемодане, етишкина кондрашка!

В чемодане!

И раскладывать-разваливать этот гроб на колесах на остановке среди натекших луж, ковыряться в вещах и доставать этот прекрасный зонт из-за пятнадцати минут энергичной ходьбы до конечной точки ее маршрута не имело никакого смысла.

Поэтому, накинув на голову поверх стильной шапочки капюшон куртки и натянув перчатки на руки, глубоко вздохнув и продленно выдохнув, Ева мрачно-решительно ухватилась за ручку чемодана и двинулась по асфальтированной дорожке в сторону главной поселковой улицы.

Погибельно крякнув, несчастное колесо окончательно и бесповоротно сломалось и отлетело в тот самый момент, когда мокрая, злая и до бог знает чего уставшая Ева отперла сложный сейфовый замок капитальной тяжелой калитки и шагнула на участок.

– Ну, хоть так, – проворчала она, поднимая с дорожки вывалившееся из крепления колесико, – а не по дороге. Спасибо и на этом.

Закрыв и заперев за собой калитку, она пошла по дорожке к дому, постояла у ступенек, ведущих на крытую веранду, опоясывавшую две стороны дома, одновременно являвшуюся некой буферной зоной между участком и солидной железной дверью главного входа.

Тягостно вздохнув от последнего предстоящего рывка и положив колесо, которое так и держала в руке, сбоку от дорожки, она ухватилась двумя руками за ручку и поволокла чемодан по ступенькам на веранду. При этом понося непотребными словами и этот гадский чемодан, и все попадалова сегодняшнего дня вместе взятые, и свое решение тащиться в эту Калиновку в целом.

Ну втащила – слава тебе господи! Добралась-таки! Фу-ух…

Первым делом она сейчас запустит котел, прямо вот не раздеваясь, только скинет ботинки, протопает в хозяйственную комнату и запустит всю эту канитель, включит все рубильники, поставит чайник и заварит себе чаю, а потом…

Ева привалила к стене у двери колченогий, неустойчивый, задолбавший ее до невозможности чемодан, достала ключи из сумочки и вставила в замочную скважину.

Ключ не проворачивался, и замок не открывался… по простой и вполне себе банальной причине – поскольку уже был открыт, а дверь ее домика оказалась незапертой.

Если честно, Ева не испугалась и даже не насторожилась – а пофиг уже все! Лишь успела прокрутить в голове вполне логичное объяснение этому факту. Даже два вполне логичных и возможных объяснения.

Она нажала на ручку, открыла дверь, переступила порог и… встретилась взглядом с совершенно незнакомым ей мужчиной, стоявшим в проеме распахнутой двери, ведущей из прихожей-сеней в коридор перед большой гостиной комнатой.

Среднего роста, стройный, даже скорее сухощавый, но весь какой-то мускулистый, лет сорока, наверное, с русыми волосами и проседью в короткой стрижке, вполне привлекательной, но неяркой, очень мужской внешности, с весьма-а-а непростым, внимательным взглядом темно-серых глаз, в данный момент смотревших на нее доброжелательно-улыбчиво.

Вообще вся его поза и то, как он стоял – расслабленно, с опущенными руками, с раскрытыми, немного развернутыми вперед ладонями, – демонстрировали то, что и должны были показать и для чего задумывались – открытую, доверительно дружескую доброжелательность и полное отсутствие агрессии. Классическая телесная демонстрация, однозначно трактуемая и понятная любому, даже начинающему профайлеру и практикующему психологу.

Ни профайлером, ни психологом, бог миловал, Ева не была, но имела весьма специфическое воспитание, образование и знания, полученные от родителей, и читать язык тела умела вполне себе неплохо.

– Здравствуйте, – поздоровался мужчина с легким намеком на улыбку, обозначенную лишь уголками губ, – я так понимаю, вы Ева. А я Орловский Павел Андреевич…

– Шпион? – перебив его, спросила Ева пустым, нейтральным тоном, без всякой эмоции в голосе.

– Почему шпион? – от неожиданности столь странного вопроса сбился со своего спокойного, выверенно-дружелюбного тона мужчина.

– Понятно, – тем же нейтральным тоном констатировала Ева и задала следующий вопрос: – Ну «и откуда ты взялся в полати царской, коли не было тебя»?

Мужчина, представившийся Павлом Андреевичем, посмотрел на нее, чуть приподняв удивленно брови, как на неведому зверушку, внезапно начавшую разговаривать. Но практически мгновенно совладал со своей непроизвольной реакцией, убрал визуальную демонстрацию эмоции и вновь обозначил доброжелательную улыбку уголками губ.

– А-а-а, – протянул он, легко усмехнувшись, – в этом смысле. Ваша тетушка Ангелина Львовна предложила мне пожить в вашем доме некоторое время, пока я в отпуске. Она уверяла, что в данный момент здесь никто не проживает, а с вами она согласует все вопросы.

– Понятно, – снова произнесла Ева совершенно пустым, нейтральным тоном.

Достала телефон из сумочки, порассматривала изучающе мужчину пару-тройку секунд, развернулась и вышла из дома, медленно закрыв за собой дверь.

Орловский работал за компом в небольшом, но очень уютном кабинетике на втором этаже дома, когда услышал звук отпирающегося замка в калитке. Окно кабинета, возле которого и стоял старинный, тяжелый, солидный стол из орехового массива, располагалось над крышей веранды, над главным входом в дом, и находилось аккурат напротив ворот и калитки, потому-то Павел и услышал звук отпирающегося замка. И не понял. А собственно, кто бы это мог быть? В том смысле, что вот так спокойно отпирать калитку, без всякого предупреждения человека, находящегося в доме, о своем приходе?

Поднявшись из-за стола, он прошел к краю окна, чтобы не быть на виду на случай, если тот, кто «проникает» на участок, станет осматривать окна дома. Калитка распахнулась, и Орловский увидел молодую, миниатюрную, стройную девчонку в курточке с накинутым на голову капюшоном, с которого капала и текла ленивыми струйками вода, в промокших насквозь от колен и выше брючках с заправленными в трекинговые ботинки штанинами. Она шагнула на дорожку участка, и в этот момент что-то случилось с ее большим, угловатым черным чемоданом, который, издав плохо различимый Павлу через окно звук, принялся заваливаться набок. Девушка успела подхватить чемодан, не дав тому окончательно рухнуть на мокрые плиты, нагнулась и, подняв что-то с земли, привалила чемодан к каменному столбику, закрыла и заперла на замок за собой калитку. Снова подхватила чемодан и направилась к дому.

И в этот момент Орловский понял два очевидных факта: первый – это хозяйка дома, то есть та самая Ева Валерьевна Ахтырская, и факт второй, менее приятный – она понятия не имеет о его пребывании в доме. То есть абсолютно не в теме. Наблюдая за тем, как девушка приближается к дому, и прикидывая, как разруливать странную ситуацию, в которой они оба оказались, Павел понял, что случилось с ее багажом – у чемодана отлетело колесо.

И, услышав, как она ругается, не особо сдерживая себя, и как гремит по ступенькам оставшимися колесами чемодан, Орловский поспешил спуститься вниз, торопясь помочь девушке с ее явно слишком тяжелым багажом, но резко тормознул посередине лестницы, ведущей на первый этаж, сообразив, что, если сейчас вот так вот запросто выскочит из дома и предложит свою помощь, может ее сильно напугать.

Ну а как? Девочка приехала в свой пустой дом, а из него вываливает какой-то незнакомый мужик. Понятное дело, испугается.

Ну хорошо, – быстро размышлял-соображал Орловский, спускаясь по лестнице, – он не выскочит из дома, но буквально через несколько секунд они по-любому встретятся-столкнутся, и девушка так или иначе, но гарантированно испугается. И что в таком случае делаем?

А в таком случае знакомимся-представляемся, демонстрируя максимальную доброжелательную открытость и полное отсутствие даже намека на агрессию. Все, как положено в природе.

И подбодрил себя мысленно в тот момент, когда занял позицию в дверном проеме и услышал скрежет вставленного в замок ключа: «Ну что, работаем, Павел Андреевич».

Она действительно была невысокой и стройненькой. И симпатичной, вернее, Орловский охарактеризовал бы ее внешнюю привлекательность как утонченную и изысканную… Вот только при всей своей внешней хрупкости, особенно в этой промокшей насквозь одежде, добавлявшей ее облику некую растерянную беззащитность, наивной девчонкой и белой нежной ромашкой эта девушка не была совершенно определенно.

Она смотрела на него в упор спокойным, ровным, ничего не выражающим взглядом удивительно ярких голубых глаз, в которых не читалось даже намека на испуг и растерянность.

Она сбила его своим странным вопросом про шпиона с доброжелательного, ровного тона, который Павел, представляясь, старательно выдерживал, и совсем озадачила следующим вопросом – какой-то очень знакомой цитатой, только вот так навскидку ему было сейчас не вспомнить, откуда взята эта цитата. Ну, не суть.

Важно другое, что девушка всего парой своих замечаний и этим острым, тяжеловатым и нечитаемым взглядом в упор голубых глазищ и великолепным владением своими эмоциями спутала Орловскому пусть и наскоро, но все же заготовленный сценарий их знакомства и предстоящего разговора, сумев сильно подивить.

А надо честно сказать, что удивить Орловского весьма и весьма непросто. Ну очень сложно, даже ближе к понятию: невозможно. А поди ж ты, удалось-таки. И кому? Хрупкой красавице с детским личиком, пухлыми губками и стальным взглядом острых, как два голубых стилета, направленных в лицо собеседнику глаз.

Выслушав его объяснение о том, благодаря чьему приглашению он здесь оказался, и поизучав мужчину пару секунд, девушка, видимо, потеряв к нему всякий интерес, достала смартфон из небольшой сумочки, висевшей на ней наискось, через плечо, развернулась и вышла на веранду, захлопнув за собой дверь.

Развернулась? Спиной? К совершенно незнакомому мужчине, которого обнаружила у себя в доме и видит первый раз в жизни? Да мало ли что он там проблеял про то, кто его сюда пустил и почему?

Вот так наивно-беспечно повернулась спиной? И это при таком-то взгляде-сканере, как у робота-разведчика?

Или она там что, в полицию звонит?

Он вдруг развеселился! Это было бы прикольно, если она вызывает полицию! Неожиданно Павлу стало азартно и отчего-то необычайно радостно, словно обогрело изнутри прилетевшим откуда-то обещанием чего-то невозможного, яркого и захватывающего…

– Ну надо же, – хмыкнул довольно Орловский и даже крутанул головой от чувств.

Давно он не испытывал такого звенящего внутри предчувствия захватывающих, увлекательных событий, от которого даже чуть покалывало в кончиках пальцев.

– Почему шпион-то? – недоуменно изогнув губы и приподняв плечи, посмеиваясь спросил Павел не то у самого себя, не то у пространства, глядя на входную дверь, за которой исчезла девушка.

Развернулся и двинулся в кухню – заваривать чай. Разговора им не избежать, а чай для сильно промокшей и явно уставшей девушки сейчас в самый раз, чтобы хоть немного согреться, и вполне может поспособствовать ее расположению и мирному течению их беседы.

Выйдя на промозглую, холодную веранду из теплого и явно не пару часов, а не меньше суток протапливаемого дома, выискивая в записной книжке смартфона нужный контакт, Ева непроизвольно передернула от холода плечами и села на стоявший у входа, сразу за устало привалившимся рядом с дверным косяком многострадальным чемоданом, небольшой садовый диванчик из искусственного ротанга.

Нашла нужный номер и нажала вызов.

– О, Ева, ты чего звонишь? – бодрым баском обрадованно отозвалась на ее звонок «тетушка».

– Да вот хотела поинтересоваться, – объяснила Ева ровным, уставшим тоном, – Ангелина Львовна, ты вообще нормальная? Психически, я имею в виду? – внесла она уточнение в свой вопрос.

– Ева! – возмущенно пробасила собеседница. – Ты что себе позволяешь?

– Да я еще не то себе позволю, тетушка, – пообещала ей Ева, – я еще в полицию заяву накатаю о том, что ты распоряжаешься чужим имуществом, не ставя в известность собственника, что классифицируется в Уголовном кодексе как кража со взломом.

– Какую заяву?! Какой взлом?! – возмутилась, переходя на повышенные тона от негодования, тетка Аля и вдруг сбилась, видать, о чем-то запоздало вспомнив, ну, как в той идиоме про кошку со сметаной: – Ой… в смысле ты…

– Ага, – почти радостно подтвердила Ева, – в том самом смысле, о котором ты наконец вспомнила. Скажи мне, теть Аля, а тебе никто не говорил, что в каждой квартире свои командиры?

– Ты что, приехала в Калиновку? – явно ошарашенно пробасила Ангелина Львовна.

– Это тебя совершенно не касается: приехала я в Калиновку или не приехала и где вообще нахожусь, – старательно, как для человека с ограниченными умственными способностями, тщательно выговаривая каждое слово, отвечала Ева. – Объясни мне, пожалуйста, что в моем доме делает абсолютно незнакомый мне человек, который утверждает, что это ты дала ему разрешение пожить здесь какое-то время?

– Ну а что ты приехала? – с нахрапистым наездом и нотками обиды в голосе, вместо оправдания и извинения, принялась отчитывать ее Ангелина Львовна. – Ты же туда носа не казала три года, что тебя сейчас-то понесло, да еще в такую погоду? И я хотела, да, хотела, – повторила она с нажимом, видимо, поспешив предупредить возмущение Евы, – спросить у тебя разрешения и поставить в известность. И звонила, аж два раза, но ты же была на операции и тебе было не дозвониться. Ну, я подумала, что потом сообщу. Ну и замоталась, забыла! У меня, знаешь, тоже дела имеются. К тому же можешь не волноваться, Павел не какой-то там неизвестно кто, а сын моей хорошей знакомой, человека известного и с должностью, да и сам не абы кто, а бизнесмен и порядочный человек. Ему требуется отдых, не знаю, что с ним там случилось, но Галиночка Викторовна, это его мама, – пояснила она торопливо, – говорила, что сыну необходимо восстановиться в тишине и покое, и желательно там, где его никто не будет тревожить звонками и наездами. Ну вот я и вспомнила про Калиновку и предложила.

– А тебе никто не объяснял разницу между понятиями «спросить разрешения» и «поставить в известность»? – потерев свободной рукой замерзшее лицо, устало спросила Ева.

– Слушай, – взбодрилась вдруг тетя Аля пришедшей ей в голову неожиданной мыслью, – а ты что, на самом деле приехала в Калиновку? – И хохотнула: – И что, вы там столкнулись?

– Ой-й-й… – протянула-выдохнула замученно Ева, – засажу я тебя в дурку, вот ей-богу, или в каталажку. Как же ты меня достала со своими закидонами, честное слово.

– Ну что ты такое говоришь, Евочка? – пыхнула легким негодованием тетка. – Я же из самых благих намерений, надо же было помочь хорошему человеку, и кто ж знал, что тебя понесет ни с того ни с сего в Калиновку? Три года не была – и на тебе, припожаловала.

– Да твоими благими намерениями гвозди в тундре забивать, а не с людьми контактировать, – возбухнула уже без всякого огонька Ева и завершила никчемный разговор, начинавший ее выматывать своей тупостью и бесполезностью.

Впрочем, ничего удивительного, все как обычно с тетушкой Алей – ты ей про Фому, она тебе про Ерему, и хоть расшибись головой об ее монументальный бюст – по хрену! – ей до лампочки, она и не заметит, а ты себе нервы на ветошь измочалишь.

Только решительные и жесткие наказующие меры могут как-то доколотиться до ее сознания. Хотя бы на время.

Ну, будут ей наказующие!

– Значит, так, – холодным, начальственным тоном оборвала Ева что-то там эмоционально объяснявшую ей тетку, – председателю поселка Ивану Леонидовичу я дам строжайшее распоряжение: ни при каких обстоятельствах, никогда не сметь давать тебе ключи от моего, – выделила она голосом и повторила: – моего дома. И объясню, что в обратном случае он станет соучастником грабежа. Ты никогда более не появляешься в Калиновке. И не смеешь даже подумать о том, чтобы кого-то приглашать и отправлять в этот дом. Это ясно?

– Да что ты придумала… – попыталась наехать тетка.

– Это ясно? – повысив голос, оборвала ее Ева.

– Ясно, ясно… – проворчала, сдаваясь, тетка и спросила жалостливо: – Павла-то что, выставишь?

– Да иди ты… – сдержала все-таки себя в последний момент Ева, – объясняться с его мамой, хорошим «человеком с должностью», – повторила она теткино определение.

– Не серчай ты так, Ева, – покаянным тоном произнесла тетка, предприняв попытку умиротворить девушку, – ну бывают всякие накладки, это жизнь.

– Самая большая накладка в жизни нашей семьи – это ты, – совсем уж устало ответила Ева и попрощалась: – Все, сил моих нет с тобой разговаривать.

И нажала отбой.

Откинулась на плетеную спинку диванчика, тяжко выдохнула, прикрыла глаза и замерла на пару секунд, постаравшись отключиться от всего на свете.

Отключиться не получилось, поскольку холод давно уже забрался ей не только под промокшую куртку, но и под свитер, и теплые колготы под мокрыми брюками. Но на адреналине и «нервяке», как высказывается все та же медсестричка в их отделении, Ева не чувствовала до этого, насколько замерзла и продрогла от сырости. И только сейчас осознала, что дрожит мелкой, противной дрожью, буквально трясется всем телом и даже частично внутренними органами.

Еще раз безнадежно и устало вдохнув-выдохнув, она, чуть не кряхтя, поднялась с диванчика и уперлась взглядом в скособоченный чемодан.

Поддавшись какому-то странному, необъяснимому порыву, Ева с большим душевным чувством пнула черную чемоданную тушу. От ее пинка он, как-то слишком громко проскрежетав ребром по стене, с грохотом обрушился на пол, издав непонятный звук, похожий на оханье, а одно из трех «живых» колесиков обиженно проскрипело, сделав пару оборотов.

– Ну, как-то так, – вздохнула Ева, наблюдая за тем, как замедляется и вовсе останавливает движение колесо.

И почувствовала, как не дававшее нормально дышать напряжение, звеневшее в ней натянутой струной с того самого момента, как она вышла из экспресса, вдруг исчезло, а скованные в комок, словно спазмом, нервы и эмоции расслабляются, как открывшийся кулак, превратившийся в ладонь.

В этот момент распахнулась входная дверь и на веранду шагнул Павел Андреевич, гость незваный и поселенец нежданный в ее доме.

– Вам бы, Ева, согреться надо, – заметил он дружелюбно, без какого-либо подтекста, и предложил: – Я травяной напиток заварил. Хороший напиток, настоящий таежный сбор, один мой знакомый шаман делает. Верное средство от простуды. Хотите?

– Хочу, – кивнула Ева и призналась: – Но больше всего я хочу в душ. В горячий-горячий душ, – и, вдохнув-выдохнув, махнула, соглашаясь, рукой, – а потом можно и ваш шаманский напиток. – Посмотрела на мужчину и добавила: – Верное средство от простуды.

Павел Андреевич поставил на колесики чемодан, приподнял его одной рукой, второй распахнул дверь и повел приглашающим жестом, предлагая Еве проходить первой в дом.

– Котел с утра натоплен, так что горячий душ у вас имеется, – обрадовал он ее.

– Это круто, – искренне порадовалась новости Ева.

– Куда отнести чемодан? – спросил Орловский, заходя следом за девушкой в прихожую и закрывая за собой дверь.

– В мою комнату, – ответила она и пояснила после запинки, сообразив, что мужчина может и не знать, где эта самая ее комната: – На втором этаже, предпоследняя дверь слева.

Вытянув руки, упершись ладонями о стену и опустив голову, Ева стояла под горячими, жалящими струями воды и чувствовала, как согревается тело и словно смываются, стекая вместе с водой в слив в полу, остатки нервного напряжения этого бесконечного какого-то дня с его засадами и суетой, сменяясь расслабляющей, приятной негой и легкой усталостью.

Хорошо! Как есть хорошо!

Вот интересно, что бы она сейчас делала, не окажись здесь этого самого Павла Андреевича, неожиданно вдруг подумалось Еве вялой, отогретой и ленивой мыслью.

Нет, на самом деле – вот что бы она делала, а?

Ну переоделась, закуталась бы в теплые вещи, позвонила Ивану Леонидовичу, прося срочного «хелпу», по-русски называемого просто и незатейливо: «помогитя!» Дождалась бы, когда придет председатель, чтобы помочь раскочегарить котел и запустить все агрегаты на полную мощность. Нет, она, понятное дело, умеет это делать, но три года отсутствия – это все ж таки три года! Тут недели на три или месяц из квартиры уедешь, возвращаешься и не сразу вспоминаешь, где что у тебя лежит и находится. А тут серьезный, большой дом и агрегаты, аппараты, котлы по обеспечению его жизнедеятельности. Так что помощи она бы запросила.

Ну и что? Включили бы они обогрев дома, запустили бы всю «начинку», и сидела бы она, тряслась от холода и ждала, когда котел нагреется настолько, что можно будет хотя бы принять душ, ну чаю бы горячего выпила. А так ходила бы весь оставшийся день в телогрейке и домашних валеночках, пока дом основательно прогревался, и спать забралась бы в холодную постель. Бр-р-р-р…

Ева выключила душ, распахнула дверцы кабинки, выпуская в ванную комнату клубы пара, и, закрутив волосы в полотенце, торопливо вытершись, забралась в большой махровый халат и продолжила свою мысль.

…а тут и дом встречает уютным теплом, и вода для душа нагрета, и ее даже вон чай какой-то там отваристый, шаманский ждет, ну красота же, господи! А если учесть, сколько ей сегодня пришлось претерпеть всяких неприятных моментов и трудностей и как потрепать свои нервы всякой раздражающей фигней, так и вовсе чудо дивное получается! Даже монстра черного чемоданного ей не самой пришлось волочь по лестнице, надрываясь, а мужчина галантно транспортировал ее багаж в комнату.

М-да, включив фен, продолжила свою мысль Ева, получается, ей прямо-таки несказанно подфартило, что этот Павел Андреевич, который «не шпион», здесь оказался?

Так, что ли?

Ну, наверное, так, расчесывая высушенные волосы и заплетая их в легкую косу, размышляла Ева, по меньшей мере его следует поблагодарить, ну а по большей – не выставлять за порог… Ну, предположим, по большей пока ничего не ясно.

Одно Ева знала со всей определенностью – она может не опасаться этого мужчины и не ожидать от него никакого подвоха и неприятностей.

При всей своей непробиваемой, железобетонной жизненной установке, гласившей: всё и все по фигу, когда ей что-то требуется, захотелось или стукнуло-взбрело в голову, – при полном отсутствии такта и буквально виртуозном умении игнорировать чьи бы то ни было мнения, потребности, желания и интересы, особенно если те лежат «поперек» ее желаний и идей, «тетушка» Ангелина имела какой-то нереальный нюх, невероятную чуйку на людей.

Такой потрясающий врожденный талант профайлера и психолога одновременно и умение просчитывать любого человека «на раз». А «на два» уже знать, понимать и прикидывать, до какой степени и как им можно манипулировать… а с кем лучше постеречься.

Кстати, благодаря именно этим своим качествам характера Ангелина Львовна столько лет работает незаменимым главным администратором и директором на картинах у известного режиссера. Она выбивала и доставала тому все необходимое для съемок и умудрялась еще сманивать артистов из любого другого проекта, в котором те заняты, если требовалось ее начальству.

Так. Это все к чему она? Отвлеклась, вспомнив тетку и ее подставу с незнакомцем в доме.

Так вот, Ева совершенно точно знала, что тетка Аля никогда, ни при каких обстоятельствах не предложила бы пожить в Калиновке человеку, который мог хоть чем-то навредить или принести какие-то неприятности семье и Еве в частности. Даже намеком!

Это святое! И при всех своих странностях и выкрутасах характера Ангелина Львовна невероятно уважала семью Евы и старалась оберегать их от неприятностей, если на то имелись ее возможности.

Так что с точки зрения безопасности этот мужчина угрозы Еве не несет, по крайней мере, физической, материальной, и будем надеяться, что и моральной.

Ладно, пора идти знакомиться с господином Орловским, усмехнулась Ева, переодеваясь в своей комнате.

– Здравствуйте, Павел Андреевич, в первый момент я на ваше приветствие, помнится, не ответила, так что реабилитируюсь, – поздоровалась Ева, входя в их большую кухню-столовую, в которой и обнаружила гостя незваного, «колдовавшего» над чем-то у газовой плиты.

– Здравствуйте, Ева, – повернув голову, посмотрел на нее мужчина и поздоровался в ответ, не оставляя при этом своего занятия, продолжая помешивать ложкой что-то в кастрюле, и спросил: – Обедать будете?

– Буду, – решительно ответила Ева и поддела: – Я смотрю, вы тут хорошо освоились.

Он отложил ложку на специальный керамический «подложник», накрыл кастрюлю крышкой и, повернувшись лицом к Еве, оперся спиной о столешницу и произнес некую декларацию:

– Ева, давайте договоримся с вами сразу: никаких язвительных замечаний, никаких укоров, подколок и упреков в мой адрес по поводу моего присутствия в вашем доме вы произносить не станете. Про себя можете думать что угодно, но произносить вслух не надо. Как я понял, ваша тетушка не удосужилась уведомить вас о нашей с ней договоренности. А посему я такой же пострадавший в сложившейся ситуации, как и вы.

– Угу, – согласилась с ним Ева, усаживаясь на свой любимый стул за их большим семейным круглым столом, и усмехнулась: – Пострадавший. Как там говорится протокольным языком, «добросовестный приобретатель».

– Он самый. – Павел Андреевич не поддержал ее иронии. – А что касается того, насколько хорошо я освоился, я же не просто так сюда ввалился, меня в ваш дом «поселял» уважаемый человек, председатель поселка Иван Леонидович Попов, который честно и добросовестно ухаживает за вашим домом в отсутствие его хозяев. Он мне все показал, рассказал, что как работает и функционирует, и даже уведомил о некоторых проблемных моментах в системе жизнеобеспечения дома. За два дня, что я здесь нахожусь, я неспешно со всем разобрался и устранил мелкие неполадки.

Он говорил четким, монотонным тоном, без упрекающих и назидающих интонаций – просто сухое изложение фактов, а в конце своей речи неожиданно задал вопрос, резко отличавшийся интонационно, словно тумблер переключил:

– Так отвара выпьете? – и усмехнулся. Открыто, задорно усмехнулся: – Он ко всему прочему имеет еще и бодрящий эффект, а то, я смотрю, вы уже кемарите, того и гляди заснете, не дослушав мой спич и предложения до конца.

– Отвара выпью, – кивнула Ева и поинтересовалась с легкой язвительностью: – А что, Пал Андреич, с отповедью вы еще не закончили? Может, опустим этот пункт и перейдем сразу к конструктивным предложениям?

– Щас перейдем, – пообещал Орловский.

Он достал с полки две большие керамические кружки, поставил на столешницу рядом с плитой, снял крышку с другой кастрюли, не с той, в которой что-то помешивал, когда Ева вошла в кухню. Взял половник и разлил по чашкам темно-коричневую жидкость, исходящую легкими, прозрачными облачками пара.

Ева следила за ним, не отрывая взгляда, как зачарованная – каждое его движение было максимально эргономично, плавно-неторопливо и выверенно, словно его руки исполняли какой-то удивительный танец, в котором движения всего тела отточены годами тренировок и рассчитаны до миллиметра, ничего лишнего.

Дивно, Ева реально засмотрелась.

Убрав половник и закрыв крышкой кастрюлю, мужчина, подхватив обе кружки, подошел к столу, одну поставил перед Евой, сел на стул напротив нее и поставил вторую кружку перед собой.

– Вы танцор? – спросила внезапно Ева.

– Вы хотите выяснить мою профессиональную принадлежность методом перебора возможных вариантов? – усмехнулся Орловский и ответил: – Нет. Я не танцор.

– Просто вы двигаетесь очень… – прояснила Ева, слегка стушевавшись, – как бы это сказать? Точно-выверенно, несуетно, эргономично, как человек, хорошо владеющий своим телом.

– Надеюсь, я хорошо владею своим телом, но это не от занятий танцами, – вроде как ответил, а на самом деле ушел от прямого ответа Орловский и тут же поменял тему: – Вернемся к конструктивным предложениям.

– Вернемся, – согласилась Ева, делая осторожный глоток из кружки.

– Поскольку волею случая мы оказались в такой ситуации, придется нам с вами, Ева, ее как-то разруливать. Лично я вижу только два варианта. Первый: мы договариваемся, а можем даже составить официальный документ и заверить его у Ивана Леонидовича, о том, что пятнадцать дней я проживаю в вашем доме в качестве постояльца, снявшего у вас пансион, с определенными обязательствами и правами как с моей стороны, так и с вашей.

– Слушайте, а вкусно, – подивилась Ева, приподняв кружку в руке, и спросила заинтересованно: – А почему он сладкий? Вы туда мед добавили или сахар?

– Нет, – спокойно ответил ей Павел, – ни меда, ни сахара в отваре нет. Там только особые травы и сушеные ягоды. – И спросил: – Так что насчет такого предложения?

– Хотелось бы уточнить, что там про мои обязанности? – сделав большой глоток, спросила Ева.

– Про ваши? – повторил за ней Павел. – Мы договариваемся с вами по общим вопросам, как то: совместное ведение хозяйственной деятельности, то есть поддержание жизнедеятельности дома, покупка продуктов, готовка, наведение порядка и уборка, делается нами вместе или по очереди, в зависимости от того, как мы договоримся. Вы покажете мне помещения и части дома, в которые вы бы не хотели, чтобы я заходил и пользовался ими. Всеми остальными помещениями, а также баней и участком я могу пользоваться наравне с вами, разумеется, придерживаясь правил, установленных в этом доме. Ну и самое, пожалуй, важное: мы с вами договариваемся об уважительном отношении друг к другу, без элементов «я тут хозяйка, указываю и рулю, а вы, Павел Андреевич, постоялец бесправный, поскольку незваный». Ну и, понятное дело, я заплачу за свое проживание. Если мое предложение вам не подходит, то имеется второй вариант разрешения этой ситуации: завтра я съеду. Иван Леонидович предлагал мне снять у него домик гостевой, вполне себе приличный домик, я осмотрел. Переберусь к нему, без проблем.

– Вы рыбалкой увлекаетесь, Павел Андреевич? – спросила вдруг Ева.

– Увлекаюсь, – признался Орловский и, хмыкнув иронично, расширил свой ответ: – Собственно, именно поэтому я и принял предложение вашей тетушки, когда она упомянула о шикарной рыбалке в этих местах и тот факт, что именно на этом занятии специализируется Калиновка. Я посмотрел в поисковике, почитал о рыбном хозяйстве на озерах и о вашей речке, посмотрел видео со спутника поселка, почитал отзывы и понял, что это именно то, что мне надо в данный момент.

– То есть вы приехали не просто так посидеть в деревне, а с намерением порыбачить, хоть и ноябрь уже подобрался к половине и холодно? – спросила Ева.

– Я прочитал, что здесь отличная рыбалка и в холода, и в морозы в подледной ловле. Впрочем, пока сам не попробуешь, не узнаешь.

– Вы уже попробовали? – заинтересовалась Ева.

– Да, вчера ходил на речку. Добыл несколько подлещиков и молодую щучку за пару часов. Вполне доволен для начала, – немного даже похвалился он, как всякий рыбак, и задал встречный вопрос: – А вы рыбачите?

– А то! – уверила его со смешком Ева и отхлебнула еще отвара из кружки. – И хочу обратить ваше внимание на то, что, излагая предварительные наметки правил в договоре, вы, Пал Андреич, упустили парочку моментов.

– Каких? – полюбопытствовал, несколько картинно подыгрывая девушке, Орловский.

– Чистка улова, – произнесла она, словно нечто грешно-неприличное, и «покаялась»: – Я ужасно не люблю чистить рыбу. Могу, умею, но не люблю. Раньше это всегда делали папа и дед, и меня чистка не касалась.

– Ну, с этим я как-нибудь управлюсь, – пообещал ей мужчина. И спросил: – А второй момент?

– Второй момент тоже так себе, – сделала она жест неопределенности, покрутив открытой ладонью и пожала плечами. – Понимаете, Пал Андреич, язвить, иронизировать и подкалывать, иногда держаться несколько надменно-отстраненно – такова моя манера общения с людьми в целом. Ничего не могу со своей натурой поделать и, честно говоря, даже и пытаться не хочу, поскольку вряд ли смогу что-то в себе изменить. Такая вот фигня. Да, и еще один небольшой нюанс: я не очень хорошо готовлю. Никаких кулинарных изысков не умею, только самую простую еду. Зато ее я делаю качественно. Если вас эти два с половиной момента устраивают, то давайте попробуем пожить тут вместе. При нескольких условиях.

– Еще условия? – усмехнулся мужчина. – Помимо чистки улова и отсутствия кулинарных изысков с вашей стороны? И каких же?

– Денег я с вас, Павел Андреевич, не возьму. Мне это не нужно и неинтересно. Предпочту услугу за оплату постоя. – И спросила, посмотрев на мужчину: – Скажите, Павел Андреевич, вы разбираетесь в агрегатах и механизмах?

– Ну, в общем и целом да, разбираюсь, – улыбнулся он какой-то своей мысли.

– А в тех, которые установлены в доме, на участке и в бане?

– Ничего сложного. Хорошее, вполне крепкое и качественное оборудование, – ответил он.

– Я на самом деле не приезжала сюда практически три года, и дом стоял законсервированным. Конечно, Иван Леонидович за домом присматривал и относился к этому вопросу вполне добросовестно и честно, посылал мне отчеты, и любую проблему мы решали онлайн. Но…

– Понимаю, – кивнул Орловский. – Всякий дом без постоянного хозяйского пригляда и обслуживания начинает разваливаться и ломаться. Я вас понял, Ева, вы хотите, чтобы я обследовал все системы жизнеобеспечения и проверил механизмы.

– Если вы на самом деле в них разбираетесь, то да. Именно об этом я и говорю. А остальные детали мы обсудим за ужином.

– Давайте обсудим, – дал свое предварительное согласие Орловский.

– И, Пал Андреич, – обратилась к мужчине Ева, когда тот поднялся со стула, – спасибо вам за отвар, – приподняла она показательно кружку, – и за то, что дом теплый и вода в баке горячая. Это было в самую тему, как подарок какой-то.

– Тогда только за отвар, – внес поправку Орловский, – я ведь вас не ждал, дом топил для себя и воду грею, чтобы в любой момент была.

– А пофиг, что для себя и не ждали, – раздухарилась Ева. – Это было круто. Вы не представляете, какой у меня сегодня получился ужасный день. И после всех засад в дороге, промокшей, замерзшей, со сломанным дурацким чемоданом, ввалиться в холодный, темный дом, запустить оборудование и сидеть ждать, когда согреется вода и станет потеплей… А тут тепло, горячий душ, да еще и дивный, вкусный отвар. Оазис, чисто оазис!

– Ну вот сейчас будем ужинать и расскажете про свой ужасный день, – улыбнулся ей Орловский.

– А что у нас на ужин? – полюбопытствовала Ева.

– Рыбная солянка из вчерашнего улова и семги, – огласил главное блюдо Орловский.

– И вы хотите, чтобы я отпустила вас к Ивану Леонидовичу? – наигранно-возмущенно возроптала Ева.

А Орловский расхохотался. От души.

– Да-а… – протянул, посмеиваясь, Павел, когда девушка закончила рассказ о своих злоключениях, переданный с хорошим чувством юмора и тонкой самоиронией, – досталось вам, а тут еще и тетка нежданчик в виде чужого мужика подложила.

– Вообще-то она мне не тетка. И даже не родственница, – внесла уточнение Ева.

– Друг семьи? – предположил Павел.

– Э-э-э… – протянула Ева, задумавшись над формулировкой, и пожала плечами, – да бог знает, статус Ангелины Львовны не поддается определению. Вы с ней знакомы?

– Честно сказать, нет, – признался Орловский. – Это мамина давняя знакомая, они по ее работе как-то там достаточно часто пересекаются и, можно сказать, находятся в весьма дружеских отношениях. Ну а мы с Ангелиной Львовной встречались всего пару раз мимоходом у матушки моей, когда я приходил к ней на работу, были представлены друг другу, обменялись какими-то короткими, дежурными фразами, не более того. Самой долгой нашей беседой был разговор о Калиновке.

– Ну, раз вы видели Ангелину Львовну и даже перекидывались с ней фразами и имели более продолжительную беседу, думаю, вам этого общения вполне достаточно, чтобы сложить о ней хотя бы приблизительное мнение. К тому же, согласитесь, Пал Андреич, не обратить внимание на Ангелину Львовну и не запомнить ее навсегда совершенно невозможно, поскольку человек она, прямо скажем, весьма выдающихся достоинств, – усмехнулась Ева.

– Это да, – согласился Орловский, – монументальная во всех отношениях женщина, и голос такой… трубный, я бы сказал.

– Угу, – покивала Ева, – Ангелина Львовна дама неординарных голосовых данных и больших корпулентных достоинств, – выделила она голосом слово «больших», – чудовищного характера и своеобразного отношения к людям и к жизни как таковой. Это танк, закамуфлированный в женскую одежду, как физически, так и напором ее темперамента и целеустремленности. Она была первой женой моего дядюшки, маминого родного брата Николая. Где-то случайно в компании познакомившись с дядь Колей, теть Аля просто решила для себя, что хочет замуж за этого парня, и сделала все, чтобы его заполучить, не сильно-то заморачиваясь вопросом, а хочет ли сам мужчина жениться на ней. Там была какая-то история с многоходовым и тщательно продуманным обманом, который Ангелина Львовна устроила, чтобы захомутать дядюшку, и который достаточно быстро вскрылся после их женитьбы, но ей было глубоко по барабану на все обвинения и собственные «камин-ауты», от нее такая ерунда отскакивает, как виноградные косточки от брони, не оставляя даже царапин. И тем не менее они прожили с дядь Колей аж целых два года. Он потом признавался, что так долго ее терпел, потому что постоянно находился в состоянии бодрого охренения: ржал до слез, диву даваясь ее закидонам и поражаясь до изумления, что человек способен таким вот образом коммуницировать с другими людьми и никогда, ни при каких раскладах не чувствовать себя виноватым, даже если такого начудил, что хоть «Конституцию выноси» и в кутузку сажай. А потом он устал от этой бесконечной танковой атаки и развелся. Но! – подняла палец вверх Ева, жестом подчеркивая особую важность момента. – Он-то с ней развелся, все по закону и без проблем, поскольку детей у них не было, и свалил подальше, только вот теть Аля с ним не развелась. В том смысле, что расставаться с бывшим теперь уже мужем и терять навсегда отношения с ним и в целом с нашей семьей, которая ей не просто понравилась, а «очаровала навеки», она не собиралась и как бы «взяла нас в родственники». Назначила, так сказать. Объяснять же ей, что наша семья вроде как и не горит особым желанием продолжать с ней дружить и общаться, отказать от дома или просто тупо разругаться было без вариантов – когда теть Аля что-то для себя решила, то переиграть и изменить это ее решение не под силу уже никому, она непробиваемая, как та самая броня. Могла заявиться к нам домой или сюда в Калиновку в любой момент, который посчитала удобным для себя – никакого такта и простого, элементарного уважения к мнению, желаниям и правам других людей. Сладить с ней могли только папа и дед. Разругаются, бывало, ужасно, отвадят от дома, разобидятся, один раз дед Олег даже полицией ей пригрозил. Ангелина Львовна пропадала на какое-то время, а потом снова являлась, как будто и в помине не было никакого скандала. Но такие вот разборки случались не очень часто, всего несколько раз, когда она уж совсем краев не видела и доводила мужчин до крайности. А так родные с ней вполне ладили и даже находили общий язык и интересы. Ведь надо честно признать, что Ангелина Львовна таки добилась своего и все же стала, скорее, тем самым «катаньем», а никак не «мытьем», частью нашей семьи в какой-то степени – частью семейного фольклора уж точно. Она вообще-то интересная тетка и личность неординарная, яркая, невероятно начитанная, знания в памяти хранит, как энциклопедия какая, причем глубокие, интересные знания: какие-то малоизвестные исторические факты и случаи из жизни выдающихся людей. Я в подростковом возрасте всякий раз после очередного такого экскурса и рассказа теть Али лезла проверять подлинность озвученной ею исторической справки, даже в архив ходила. И что характерно: всегда находила их подтверждение. Я так думаю, она просто очень одинокий человек. Из родных у нее, насколько мне известно, только какие-то далекие родственники. А дядь Колю она очень любила, замуж после него больше не выходила и детей так и не родила. Она вся погружена в работу и обожает этих своих режиссеров, каждого из которых непременно считает великим, и опекает, как детей. Вот уж с кем она не позволяет себе игнорирования их интересов, прав и желаний, так это с ними. А в остальном это вызывающее и порой дико выбешивающее поведение, как мне кажется, просто такая ее игра с миром и с людьми. И защитная реакция от одиночества.

– М-да, – поделился впечатлением от рассказа Евы Орловский, – может, и так, только думается мне, мы никогда этого не узнаем. Определенно можно утверждать только одно: Ангелина Львовна – человек выдающийся во всех отношениях и смыслах.

– Эт точно, – согласилась с ним Ева и, вздохнув, объявила: – Не знаю, как вы, а я завтра хотела бы сходить на речку и порыбачить. Так сказать, пробная проверка настроений моих и рыбы.

– Составлю вам компанию, – предложил Павел.

– Отлично, – искренне порадовалась Ева и констатировала очевидное: – Тогда надо бы подготовиться, чтобы утром не суетиться лишнего.

– Ну, у меня-то все заряжено, – признался Павел.

– И подкормка, и наживка? – заинтересовалась Ева. – У меня ничего нет. Я, конечно, люблю рыбалку, но все-таки не до такой степени, чтобы разводить и держать в квартире опарышей. Обычно я звоню заранее, предупреждаю Ивана Леонидовича о своем приезде и прошу заготовить для меня подкормку, наживку, червей. Он хорошие делает, последние годы я только его и пользуюсь. Секрета, правда, не выспрашиваю, понятное дело, да и рыбачить приезжала редко. А вчера собралась спонтанно, не успела его предупредить.

– У меня вполне на двоих хватит, – уверил ее Орловский.

– Поделитесь, да? – порадовалась Ева и кивнула довольно: – Отлично. Тогда пойду в мастерскую, посмотрю, что там у меня с мормышками, да и вообще со снастями и удочками. Я уже и не помню, в каком они состоянии. Да и снаряжение проинспектировать и подготовить надо бы.

– Я с вами! – оживился необычайно Орловский и пояснил свое столь горячее желание: – Я вокруг вашей мастерской уж третий день хожу и облизываюсь, так мне интересно обследовать ее содержимое. Иван Леонидович, когда меня селил, только показал этот домик, уведомив, что это мастерская бывшего хозяина, добротная, славная, деловая, да только открывать ее без разрешения хозяйки и пользоваться он и сам не может, и никому другому не позволит.

– Ну да, не может, – задумчиво согласилась Ева, заметно загрустив и отведя взгляд от Павла, посмотрела в окно и вздохнула: – Мастерская. Можно сказать, святилище деда, он в ней разве что только не жил, когда они приезжали в Калиновку, постоянно там находился и все что-то придумывал, мастерил. Он знатным мастером-ремесленником был, как он сам о себе говорил… Ладно, – резко втянув воздух и выдохнув, переключила себя с болезненных воспоминаний на актуальную тему девушка. – Идемте, Павел Андреевич, посмотрите. Тем более вам, может, что-нибудь из инструмента и станков дедовых понадобится, для хозяйских нужд.

– Клонда-а-айк… – протянул уважительно-восторженно, делясь эмоциями от увиденного, Орловский и добавил: – Эльдорадо.

– Да-а… – с гордостью подтвердила Ева. – Дедушка с папой были людьми скрупулезными, продуманными, с системным мышлением и любили во всем четкий порядок. А уж в этом своем «святилище» и подавно: ничего нельзя было без спросу взять. И уж совсем полный «зашквар» наступал, если, не дай бог, какую-нибудь вещь из этого арсенала не туда куда-нибудь положить и где попало оставить. Не кричали и не ругали, но так могли отчитать, что уж лучше бы кричали, – поделилась воспоминаниями Ева.

– Как я их понимаю, – обводя жадным, восхищенным взглядом мастерскую, солидаризировался с дедом и отцом Евы Павел.

Они стояли перед распахнутыми тяжелыми, обитыми клепаным металлом, практически амбарными дверьми, ведущими в одноэтажную крепкую мастерскую, с очень высоким потолком, сложенную из двойного кирпича, и рассматривали ее содержимое.

Верстаки и развешанные на стенах над ними в строго определенном порядке ряды разнообразного инструмента, плиты для правки, плиты для притирки, несколько небольших станков: сверлильный, токарный, заточный, шлифовальный ручной – и многое другое, что обязательным порядком составляло действительно деловую мастерскую. Оборудование и шкафы для крупного инструментария, материалов и готовых форм, дополнительные шкафы, удобный рабочий стол и даже кульман – все находилось в идеальном порядке и ухоженности, словно мастер, трудившийся здесь, вышел всего пару минут назад, любовно обиходив свой инструмент и прибрав за собой.

– Ну что, заходим? – спросила Ева, отчего-то посмотрев на Орловского с еле заметным сомнением.

– Вам неприятно здесь находиться? – уловил он ее настроение и сомнение.

– Наоборот, – покачала она отрицательно головой, – слишком хорошие воспоминания. Очень много теплого и счастливого. Из детства, – и, смутившись своим откровением и проявлением столь читаемых эмоций, она произнесла торопливо: – Ну, вы понимаете.

И первой шагнула в мастерскую.

Орловский, наверное, понимал, но не совсем так, как представляла себе девушка, – скорее теоретически, ему-то терять родных и близких людей, с которыми связано счастливое детство и все то теплое, надежное и защищенное, что дает человеку семья, пока не довелось, слава богу. И пусть как можно дольше и не доведется.

Но он понимал.

Поскольку тоже терял… Друзей. Настоящих. И хороших знакомых. Жизнь, она такая… разная.

В мастерской они провели больше часа, и то только потому, что Ева буквально утащила мужчину после того, как они проверили и собрали все необходимое для завтрашней рыбалки. А так бы Орловский в этой мастерской завис вообще на всю ночь, осваиваясь и приноравливаясь к инструментам, общей «логистике» устройства помещения, и все порываясь опробовать станки.

– Вот бы не подумала, что вы фанатеете от всего этого, – дивилась искренне Ева, ухватив мужчину за локоть и настойчиво выводя того из мастерской.

– Почему не подумали? – спросил у нее Орловский с повышенным интересом и бросил последний взгляд вокруг, явно сожалея, что приходится уходить и оставлять эту «пещеру Али-Бабы» без тщательного и глубокого обследования.

– Хоть вы, как говорит наша нянечка, явно «мужчина не гуманитарный», но к рабочему классу вас можно отнести еще в меньшей степени, чем к гуманитариям, – объяснила Ева.

– А ваш дедушка был из рабочего класса? – усмехнулся Орловский, помогая Еве закрыть тяжелые створки ворот.

– Моего дедушку определенно можно отнести к технически образованному рабочему классу, поскольку свою карьеру он начал простым рабочим, а закончил инженером на одном из крупных заводов Москвы, – пояснила она, запирая мастерскую на два солидных сейфовых замка: верхний и нижний. А закрыв, повернулась к Орловскому и усмехнулась: – У вас сейчас такое выражение лица, Пал Андреич, как у ребенка, у которого отняли конфету в тот момент, когда он ее уже достал из обертки и даже успел надкусить. Но, надо заметить, вы отлично справляетесь с обузданием явного выражения своих чувств.

Орловский рассмеялся, понимая, что девочка-то права – разочарование, которое он испытывал в этот момент, как от отобранной мальчуковой игрушки, имело место, тут уж не поспоришь, как и с тем, что он старался с этой эмоцией совладать.

– Ну что вы грузитесь, Павел Андреевич, – рассмеялась звонко Ева, внимательно следившая за выражением лица мужчины, и протянула ему тяжелую связку ключей: – Вот, держите. Тут все, которые относятся к мастерской, в том числе и от сейфа, бог знает, что там дед с папой складировали. Вот и посмотрите заодно, что там лежит, и от некоторых шкафов, и еще какие-то, понятия не имею, для чего они предназначены, но уверена, вы сами прекрасно разберетесь. Можете в любое время пользоваться мастерской, она в полном вашем распоряжении, да хоть и вовсе в ней поселитесь, раз уж вас эта замануха завораживает настолько сильно. Но если мы завтра все же хотим пойти на рыбалку, то встать надо пусть не в четыре утра, как летом, но часов в восемь желательно. Пока подготовимся, соберемся и до реки дойдем. Пока с местом определимся, высмотрим получше и подкормим. Хотя… – протянула она задумчиво и предложила: – Я и одна могу порыбачить.

– Нет-нет, пойдем вместе, – возразил Павел и посмеялся над собой: – Вы правы, Ева, не могу удержаться, когда вижу классный инструмент, западаю, как пацаненок на пистолетик, который щелкает курком. Пока не осмотрю и не испытаю, все остальное не волнует.

– Понимаю, – кивнула Ева и двинулась по дорожке к дому, видному в стылой, слякотной темноте только благодаря двум горевшим фонарям: одному на веранде, а второму на углу дома. – У меня и свои фетиши имеются, от которых я залипаю конкретно.

– Это какие же? – живо полюбопытствовал Орловский.

– Секрет, – усмехнулась Ева.

Они поднялись по ступенькам, прошли через веранду и зашли в дом.

– Ну что, Павел Андреевич, спокойной ночи, – пожелала ему Ева и спросила: – Свет выключите на веранде и на участке?

– Да, конечно. Идите отдыхать, Ева, я все закрою, проверю и выключу, – пообещал Павел.

– Спасибо, – искренне поблагодарила Ева и призналась: – А то я на самом деле что-то совсем рублюсь. Накатило неожиданно. – И, уже поднявшись было на две ступеньки по лестнице, ведущей на второй этаж, вдруг остановилась и повернулась к мужчине, вспомнила, о чем хотела сказать: – А, да, Павел Андреевич, солянка была потрясающая. Огромное спасибо. Да и отвар реально вкусный, и главное – в самую тему пришел и очень вовремя.

– Вы уже благодарили, – напомнил Орловский, – но все равно: пожалуйста, – и произнес ответную благодарность, подняв руку и демонстративно позвенев ключами: – А вам огромная благодарность за мастерскую. Это подарок из шикарных.

– Ну все, – легко посмеялась Ева, – расшаркались благодарностями, теперь можно и спать.

– Спокойной ночи, Ева, – пожелал ей Орловский.

Свернувшись клубочком под своим теплым любимым одеялом и уже подремывая, Ева улыбалась. Ей очень понравился этот Павел Андреевич, еще в тот момент, когда она буравила его своим особым взглядом и язвила по поводу «полати царской» – тем, как держался, и тем, что постарался сохранять определенный тон и позу, демонстрирующие отсутствие всякой агрессии, чтобы не испугать ее своим внезапным появлением, да и внешне он ей понравился… Ну, как может понравиться мужчина женщине?

Вот так и понравился. Причем здорово так понравился.

Да уж, интересный сюрприз подсуропила ей тетка Аля, думала уже растягивающейся, тающей и исчезающей мыслью Ева, так и продолжая улыбаться своим мыслям и ощущениям, плавно проваливаясь в сон.

Так закончился длинный, полный нервных переживаний, напряжения и странностей день Евы.

Ленивый дождь своим присутствием утро им не испортил – не лил и не шел даже, а так, висел в воздухе какой-то непонятной влажной взвесью, периодически формирующейся в мелкие капли, и снова, словно передумав, повисая распыленной мокротой, что называется «ни два ни полтора». Ну и на том спасибо.

Ночами уже ощутимо подмораживало, но глубокая речка Калиновая, по названию которой, как очевидно, и было дано имя поселку, пока даже легким ледком-намеком по бережкам взялась совсем чуть-чуть. Оно, конечно, рыбалка в ноябре – это такое себе удовольствие, на любителя, к тому же та еще канитель. Не самый рыбный сезон для средней полосы. Как говаривал дедушка Евы Олег Прохорович: «Пришло зазимье, рассветы с сумерками среди дня встречаются – почаевничать с утра не успеешь, как и ночь уж в окошко заходит».

Да уж, вот точно. К тому же промозглая, стылая холодрыга, пробирающая до костей. Но как известно, рыбаки ищут не легких путей, а только знатных уловов. А посему умеют, во-первых, тщательно экипироваться соответственно сезону: теплое термобелье, ветрозащитный и водонепроницаемый, утепленный костюм, лучше с полукомбинезоном, толковые высокие ботинки или резиновые сапоги, перчатки-варежки с откидывающимся верхом и так далее; ну а во-вторых, обладают особым видом терпения и здорового пофигизма, не обращая внимания на мелкие неудобства, прилагающиеся обязательным порядком к столь серьезному занятию, как рыбалка.

Дед Олег был заядлым рыбаком, с малолетства пристрастился и знал, казалось, про рыбу и ее повадки все. И отца Евы, зятя своего, человека им глубокоуважаемого, пристрастил к этому занятию, заразив настоящим азартом и увлечением. А они уж вдвоем, что называется, в тандеме, на пару, в свою очередь, приучили к рыбалке и Еву.

Первую свою рыбку маленькая Ева вытащила лет в восемь или даже раньше, на специально сконструированную и собственноручно сделанную для нее дедом Олегом удочку. И радовалась поначалу такой своей взрослой удаче, ловкости и фартовости. А потом плакала над рыбешкой, жалея маленького окунька, который подергался-подергался на травке, да и затих.

Но ничего, смерть рыбки маленькую Евочку от занятия этого не отвратила, и не передумала она ходить с папой и дедом на «охоту», как они иногда называли это свое любимое увлечение, и рыбу хоть и жалела, но с азартом тащила из воды. Правда, нанизывать червячков на крючок долго не могла – жалела ужасно. Копала и собирала в баночку с энтузиазмом, а вот нанизывать нет, никак, но мужчины с охотой помогали своей маленькой рыбачке с наживкой.

– Не могу, дедуля, – вздыхала скорбно Евочка, глядя, как ловко дед Олег насаживает на крючок извивающегося червяка, – мне за червячка больно.

– Да ему не больно, – успокаивал ее дедушка, – он ничего не чувствует, поскольку у него нет нервных клеточек и окончаний. Зато его рыбка съест.

– Как же она его съест, дедушка, – дивилась внучка, – если я ее за этого червячка вытащу, а потом мы сами ее пожарим и съедим, а червячка выбросим?

– Такой вот круговорот природы, Евонька, – разводил руками дедушка, пасуя перед силами, неподвластными человеку.

– Какой-то он плохой, круговорот, – ворчала внучка, но крючок с приманкой забрасывала в речку с большим азартом.

После того как через несколько лет Ева препарировала свою первую лягушку, червяков на крючки она насаживала – только в путь! – без каких-либо рефлексий и вопросов к природным круговоротам.

Да, что-то ее в воспоминания потащило, тряхнула головой Ева. А вот так, ответила мысленно сама себе, деда вспомнила, его наставления, как он объяснял, что «охота» поздней осени – дело особое, но хороша тем, что крупная рыба по холодам сбивается в стаи и держится одного места. Нашел такое место – считай, удачу рыбацкую словил, и тащи себе спокойно, рыба оттуда быстро не уйдет, и можно хороший улов поднять за короткое дневное время. А на легкие и суперлегкие мормышки можно взять белую рыбку, и лучше всего на опарыши, они дергаются активно и провоцируют поклевку хорошо.

Проверил в речке места тебе знакомые, где, бывало, рыбу в такое время брал, – осмотри их внимательно. Нашел – повезло, тогда грамотно подкорми, ну и лови. Можно плотвы надергать, густеры и даже леща добыть.

К такому вот известному ей месту Ева и привела Орловского. Да только в первом этом затончике клева не было, отправились проверять следующие, а вот там повезло, все по классике дедовой науки – сбилась рыбка стайкой, даже через толщу не очень-то прозрачной воды видно, как перемещаются у дна темные тени. Вот там они уже и встали на охоту. Подкормили, как и положено, и сделали, помолясь, первые пробные забросы.

Ну и пошло.

Когда кто-то с загадочным видом утверждает, что рыбалка – это возможность остаться наедине с самим собой, остановить мысленный бег, и такие у него открываются глубокие, высокие мысли, прямо «медитирует» он – ага! Да конечно, сейчас.

Фигня это все, не верьте. Хотя, может, такие медитаторы и есть, но в числе тех рыбаков, с которыми доводилось встречаться и пересекаться Еве, таковых она не наблюдала ни разу. Все, как правило, признаются, что всякая ерунда в голову лезет, а то и вовсе молчит.

Рыбак же, он что? Он, с одной стороны, как бы расслаблен, а с другой – сосредоточен, собран и готов дернуть удочку в любой момент – такая вот двойственная конструкция вырисовывается. Оттого и мысли в голове крутятся бог знает о чем, параллельно с внимательным наблюдением-ожиданием.

Вон Еву, например, воспоминаниями накрыло так, что слезы предательски к горлу подкатывают, а это на рыбалке последнее дело – печаль свою гонять туда-обратно. Давно замечено бывалыми людьми: если к реке или озеру приходишь с грустными, тоскливыми мыслями и проблемами, можешь и не утруждаться, не удастся охота рыбная, ибо заряженность не та: не на победу и удачу, а тоску свою исцелить, – а это, как говорится, к другим «докторам».

М-да. Что-то ей навеяло из былого, сильно так теплой грустью прихватило. Давно в Калиновке не была, а не рыбачила и того дольше. А тут дедова мастерская, его да папины удочки да снасти… Ну вот и накрыло.

Вон товарищ ее по рыбалке, Павел Андреевич-то, точно рефлексией не грузится – таскает с азартом уж не первую рыбу.

Видно, что доволен.

Ева непроизвольно засмотрелась изучающе-задумчиво на мужчину и чуть было не пропустила нырок своего поплавка. Но не сплоховала – подсекла умело, повела…

Они не стали делать перерыв на речке, чтобы перекусывать. Только горячий чай из термоса периодически попивали, согреваясь, а программы такой договорились придерживаться: день короткий, потому половят часа три, если пойдет и смотря как пойдет, и домой вернутся. Там будут обедать и отогреваться.

И ничего так получилась «охота» – повыдергивали рыбешки вдвоем на хорошую уху, да и даже заморозить с запасом, но увлекаться не стали. Дурь это, лишний улов набирать – ни душе, ни природе, только жадность свою тешить. Уху они сразу и сварили. Ева выступала в роли поваренка, взяв на себя обязанности нижнего кухонного звена-подмастерья: «почисти овощи, порежь, подай-принеси», а Орловский блистал в качестве шеф-повара.

Надо сказать, что уха у него получилась отменная.

– Шикарная! – искренне восхитилась Ева, с удовольствием уплетая ушицу.

– Могем, умеем, практикуем, – не без доли честного бахвальства пошутил Павел.

– Вы повар? – спросила, посмеиваясь, Ева.

– Опять не угадали, – хмыкнул иронично Орловский, отодвинул от себя опустевшую тарелку и, с сыто-довольным видом откинувшись на спинку стула, спросил: – Кстати, а почему вы, Ева, при нашей первой встрече спросили, не шпион ли я? Моя внешность вызывала у вас такие ассоциации?

– Вообще-то вы крутой, – рассмеялась задорно Ева, посмотрев на него, – целые сутки продержались. Я помню, как вы удивились этому моему вопросу, и была уверена, что вы еще вчера вечером обязательно спросите. А вы нет, воздержались, или вас настолько заворожили мастерская и рыбалка, что все остальное уже как бы и по фигу?

– Мастерская меня заворожила всерьез, – улыбаясь, ответил ей Орловский, – да и рыбалка – занятие азартное и увлекательное, без сомнений. Но все же не до такой степени, чтобы я забыл о своем недоумении. Но признаюсь, вы все же правы, Ева: я хотел еще вчера спросить, но удержался, посчитал, что расспрошу вас не на ходу, а когда мы вот так, как сейчас, будем спокойно, никуда не торопясь разговаривать.

– Это была цитата из известного фильма, – пояснила Ева и спросила, увидев, как мужчина покрутил отрицательно головой: – Ну как же вы не помните, это же один из культовых фильмов, можно сказать, классика старого советского кинематографа. Неужели не знаете?

– Напомните, о каком фильме идет речь? – попросил уточнений Орловский.

– Один из числа лучших шпионских, «Адъютант его превосходительства» называется. Там изысканный Соломин играет того самого адъютанта, который по совместительству является разведчиком Красной армии, засланным к белогвардейцам. А один мальчик его заподозрил и спросил напрямую: «Павел Андреевич, вы шпион?»

– А-а-а, – протянул Орловский с пониманием, – теперь понял. Что-то такое смутно припоминаю, – сделал он жест, показывая неопределенность, – но четко, в деталях – нет, не помню. Кстати, а насколько этот фильм старый?

– Ну, если я не ошибаюсь, он вышел где-то в конце шестидесятых годов, – ответила Ева.

– А вторая цитата, что вы там про «полати» допытывались? – продолжил выяснять Павел. – Что-то очень знакомое. Я даже в поисковике не стал искать, решил, что сам вспомню, но нет, – развел он руками, – увы, так и не смог.

– Ну это уже совсем крутейшая классика, только чуть более поздняя, – пояснила Ева, – «Иван Васильевич меняет профессию» Гайдая…

– Точно! – с довольным видом щелкнул пальцами Орловский, порадовавшись, как всякий человек, когда не может вспомнить нечто очень знакомое, что вертится в голове, только никак не дается, и вдруг наконец его озаряет. И повторил: – Точно. Вспомнил, даже помню ту сцену, где Крамаров это спрашивает у фальшивого Милославского, кажется.

– Ну, хоть так, – легко рассмеялась Ева.

– Вообще-то странно, – поделился своими мыслями Орловский, – что в столь юном возрасте вы так хорошо знакомы со старыми фильмами, что легко цитируете фразы из них. Современные девушки, даже те, которые продвинуты в искусстве, и близко не знают тех картин, да и о фильмах более поздних времен той самой советской классики вообще без понятия. Им эти знания ни за каким фигом не сдались, зачем, когда имеется современный, крутой американский контент. У меня есть хороший знакомый, вернее он мамин давний друг и товарищ по работе. Так вот, он преподает в театральном вузе, на отделении режиссуры и продюсирования. Он рассказывает, что к нему на курс приходят учиться студенты, которые не только не знают никаких, даже самых выдающихся, оскароносных, что называется, базовых, тех самых классических советских фильмов, они даже читать текст с книги, с бумажного носителя не умеют, не знают, как это, перелистывать листы в книге. Реально, – покивал он, увидев легкое сомнение, отразившееся на лице девушки. – И это образованные дети, умные, которые поступили в вуз настолько высокого уровня, пройдя через серьезный отбор, где человек по двадцать-тридцать на место.

– Охотно верю. У нас на работе та же история, доводилось сталкиваться, когда практиканты приходят. Дальше смартфона и компа их компетенции не распространяются. От руки что-то написать? Да ладно, это ж архаика голимая, полный нафталин и глухотень задвинутая.

– Вот-вот, – поддержал ее высказывание Орловский и спросил: – И возникает естественный вопрос: как так получилось, что девушка вашего возраста настолько подробно знакома с этой самой «голимой архаикой» и влегкую, буднично и непосредственно использует цитаты из них, если, конечно, она не профильный специалист в области кино и это не является ее профессией?

– Нет, вы тоже не угадали, – вернула Орловскому его «подколки» про профессию Ева, – это не моя специальность. – И, помолчав какое-то мгновение, спросила: – Вам что-нибудь известно о моей семье?

– Нет, увы, – выражая искреннее сожаление, пожал плечами и развел ладони в стороны Павел. – Ангелина Львовна ничего про вас и ваших родных не рассказывала. Сказала лишь, что у вас прекрасный, старый, добротный и очень комфортный, обустроенный современно дом, что хозяева обихаживали его с любовью и заботой многие годы и что сейчас его собственницей являетесь вы, но очень давно не приезжали в «усадьбу», как она назвала ваш дом, в силу сложившихся обстоятельств. Ну а я не стал уточнять и вдаваться в расспросы, решив, что раз она не считает нужным посвящать меня в семейные дела, так и ладно. Это все-таки не мое дело. Но мама уверила, что если Аля рекомендует и предлагает, то смело можно довериться ее рекомендациям и оценкам. А Иван Леонидович, который, собственно, и дал мне ключи и поселил сюда, тоже о хозяевах дома не распространялся, заметил лишь, что молодая хозяйка – девушка серьезная и уважаемая, но, к сожалению, очень занятая и никак не может выкроить время, чтобы приехать. Но она за домом следит через него, постоянно связывается по интернету и все вовремя оплачивает, а при любой необходимости на ремонтников и специалистов не скупится и не экономит. Как-то так.

– Да, – усмехнувшись данной ей высокой оценке, сказала Ева, – Иван Леонидович у нас чиновник весьма мудрый и прозорливый. И инфу не сливает без особой на то надобности. – И предложила: – Пал Андреич, давайте, что ли, сделаем смену блюд, так сказать. Чаю или вашего волшебного отвара заварим.

– А давайте, – выказал готовность и поднялся со своего места Орловский.

Все время, пока они в четыре руки убирали со стола использованную посуду и мыли ее, потом заваривали в большом чайнике шаманский отвар, накрывали наново к чаю стол, расставляя на нем чашки-блюдца и разную «прикусочку», Орловский незаметно наблюдал за девушкой, буквально ощущая напряженность, с которой она что-то обдумывает, явно принимая для себя некое решение.

И когда он водрузил в центр стола на небольшой поднос чайник с отваром и они снова расселись по своим местам, то, коротко вздохнув, Ева произнесла:

– Дело в том, что у меня не очень ординарная семья, – начала и замолчала на пару секунд она…

Орловский понял, что девушка приняла решение рассказать ему о своей семье. И это далось ей явно непросто. Павел непроизвольно даже дыхание замедлил и притушил его звук, чтобы невзначай не спугнуть настрой и решимость Евы – до того ему было интересно и, как с удивлением он признался себе, оказалось важно узнать про ее семью и о ней самой как можно больше.

– Даже, можно сказать, сильно неординарная, – продолжила свой рассказ Ева. – Моя мама родила меня в сорок три года. Я для родителей, да и для всех родственников, явилась эдаким невероятно радостным, счастливым, но все же ошарашивающим нежданчиком. Настолько, что они, надо сказать, сильно обалдели. Особенно если учитывать, что моему старшему брату в этот момент уже исполнилось двадцать лет, а папе шестьдесят три, у них с мамой разница в двадцать лет. Таким вот образом получилось, что я оказалась ребенком сильно возрастных родителей. По этой естественной причине отцовских родителей я не помню, они умерли, когда я была совсем маленькой. А мамины родители являлись практически ровесниками отца: дедушка Олег Прохорович был старше моего папы всего на семь лет, а бабушка Яна всего на два года. Понимаете, о чем я говорю? То есть мой папа – ребенок Великой Отечественно войны, а дедушка был ее участником, воевал на фронте и закончил войну в Берлине. И последующую послевоенную жизнь с ее голодом и разрухой – это все они прошли по полной программе. Такая вот арифметика. Мама моя была самой старшей из детей бабушки Яны и деда Олега, еще у нее имеются два брата, мои родные дядья: Давид и Николай. По сути, меня растили и воспитывали люди, которые годились мне в бабушки-дедушки и, соответственно, в прабабушки и прадедушки, как бы минуя одно поколение, к которому принадлежали родители моих ровесников.

– Понятно-о… – протянул понимающе Орловский, – а я все дивился и восхищался, какой у вас правильный, наполненный русский язык, практически без всяких заимствований. И манера общаться немного архаичная, что ли. Моя бабушка называла людей, владеющих хорошим языком и манерами, «старорежимными», в том смысле, что «из бывших» дореволюционных интеллигентов. А я решил было, что вы лингвист или филолог.

– Нет, – рассмеялась звонко Ева, немного отпуская внутреннее напряжение, в котором себя держала, решившись рассказать кое-что о своей семье этому совершенно незнакомому ей мужчине. – Вы снова не угадали, я не филолог и не лингвист, – и строго-наигранно предупредила: – Следующая попытка выдвигать версию о вашей профессии моя! Пока у нас одинаково по очкам, но «мяч» на моей стороне. А что касается хорошего языка, то да: это все бабушка с мамой расстарались, да и папа с дедом не отставали. Но в основном они делали упор на развитие моих когнитивных способностей и логики. Папенька часто повторял, что, цитирую, поскольку повторял он эту сентенцию множество раз, – предупредила она, – «На современного человека, особенно молодого человека, сегодня обрушивается огромный, невероятно агрессивный и настолько стремительно меняющийся информационный поток, что у него просто отсутствует возможность качественно обрабатывать информацию. Отсутствует возможность осмыслить, почувствовать свои знания, дополнить их сведениями, экспериментами, практикой, элементарно проверить их весомую значимость и почувствовать мощь и красоту учений. И, как следствие этой клиповой стремительности инфопотока, люди вынуждены безжалостно расставаться с прошлым, не оставляя тому возможности стать той качественной, серьезной базой, на которой основывалось бы его мышление, мироощущение, восприятие прекрасного, умение чувствовать подлинную красоту и ценить опыт предков». К которым, в частности относится и кинематограф. В меня, в отличие от подавляющего большинства молодых людей моего поколения, эту самую основу, так называемый культурный код, вложили, как и уважение к прошлому.

– Мощно, – полупоклоном головы обозначил свое уважительное отношение к сказанному Орловский и спросил с легкой иронией, перефразировав цитату из старого фильма: – А кто у нас папа?

– Ученый, – ответила, усмехнувшись, Ева, – антрополог. Доктор исторических наук. Мама – тоже ученый и тоже антрополог, только кандидат исторических наук. Собственно, они и познакомились-то, когда мама стала студенткой и на первой же вступительной лекции, увидев папеньку в качестве преподавателя, влюбилась в него, как она всегда говорила, смертельно. Потом он стал ее научным руководителем, ну а когда она окончила институт, то и мужем. И работали они вместе на одной кафедре в Институте этнологии и антропологии РАН.

– М-да, – подивился Орловский, – действительно, не самая ординарная семья. И простите, Ева, если причиню вам болезненные ощущения, – очень аккуратно, выдерживая тон и подбирая слова, спросил он, – я так понимаю, что папа ваш уже ушел?

– Да, – подтвердила Ева. Перемолчала пару секунд и, выдохнув, добавила: – И папа ушел, и бабушка с дедом. А совсем недавно и мама, – и, буквально мгновение пересиливая себя, печально улыбнувшись, пояснила: – Участь поздних детей сильно возрастных родителей – слишком рано становиться сиротами. И часто круглыми сиротами.

– Извините, я понимаю, что коснулся болезненной темы, – повинился Павел, почувствовавший в ту небольшую заминку, когда она пересиливала себя, что девушка словно отгородилась от него, отстранилась, эмоционально закрывшись.

– Вам не за что извиняться, – чуть отпустила себя Ева, поняв и ощутив, как напряглась и словно защелкнулась, а мужчина-то ни при чем и к ее горестям отношения не имеет. И никто на свете не имеет. Да и раз уж она решилась, чего уж теперь включать заднюю. – Тема для меня, конечно, болезненная. Но это такая неизбежность, естественный ход жизни, который невозможно остановить, как бы ты ни хотел, – улыбнулась она мудрой, грустной мимолетной улыбкой и продолжила объяснять: – Моему деду в этом году исполнилось бы сто лет, бабушке девяносто пять, а папе девяносто три. Мне вообще-то невероятно повезло, поскольку всех их можно назвать долгожителями и все они ушли в возрасте глубоко за восемьдесят, при этом до последнего дня оставались в великолепном, светлом, аналитическом и логическом разуме и хорошей физической форме и вели активный образ жизни. А по нынешним временам, если ваши старики не в немощи и не в маразме, а вполне себе активны и прекрасно разумны, можно смело причислять такой расклад к божьим подаркам. Не иначе.

– Простите, Ева, за вопрос, а сколько вам лет? – постарался переключить девушку с тяжелых мыслей Павел.

– Тридцать один, – без всякого дурного жеманства, спокойно ответила она ему.

– Слушайте, но вы же знаете, что и близко не выглядите на этот возраст? – искренне подивился Орловский и пояснил: – Я почему и спросил бестактно: потому что вы называли даты жизни родных, а у меня что-то не билось с вашей слишком юной внешностью и цифрами.

– Да, знаю, – кивнула Ева и усмехнулась: – Вы, может, удивитесь, Пал Андреич, но для меня сей факт не является комплиментом, и ни везением, и ни женским фартом небывалым, а ровно наоборот. Может, с возрастом эта особенность моего организма и станет для меня преимуществом, но в данный момент юная внешность лишь осложняет мою жизнь, потому что вызывает постоянную необходимость доказывать свою состоятельность как специалиста, а на удивленные вопросы, типа «девочка, ты что тут делаешь, когда серьезные дяди и тети обсуждают серьезные профессиональные вопросы», приходится не только жестко отвечать, но, в особо тяжелых случаях, и паспорт с дипломом демонстрировать.

– Вы тоже антрополог? – спросил Орловский.

– Ну, Павел же Андреевич, – попеняла ему театрально-обиженно Ева, – мы же вроде договорились, что сейчас моя очередь выдвигать следующую версию о вашей профессии.

– А я вне очереди пролезть решил, уж больно момент удачно в контекст встраивается, так сказать, – посмеялся Орловский.

– Нет, Павел Андреевич, я не антрополог, хотя папа с мамой и их коллеги меня к этому занятию готовили и всерьез затачивали с самого детства. Но, увы, дочь не оправдала их ожиданий и стала врачом. – И, улыбнувшись, призналась наконец: – Я анестезиолог-реаниматолог. Работаю в Детской клинической больнице, в отделении экстренной хирургии.

– Оп-па!.. – смотрел на нее пораженно-изучающе Орловский и, ошарашенный ее признанием, переспросил: – Не, реально, прямо вот детский врач-реаниматолог?

– Ну, в данный момент, да, детский, но вообще-то я специалист широкого профиля, то есть мои компетенции распространяются на пациентов всех возрастных групп. Просто так сложилось, что я проходила в этой клинике интернатуру и мне там все очень понравилось и легло, что называется, на душу: и коллектив потрясающих специалистов, и совершенно замечательный главврач, да и детки. Детская хирургия – это вообще отдельная тема. Поэтому я прошла дополнительный углубленный курс конкретно по детской специализации и осталась в этом отделении после окончания интернатуры.

– Я в охрене, Ева, честно, – признался пораженный Павел. – Вы кажетесь такой хрупкой, ну такая совсем молоденькая девчушка-студенточка, гоношистая, немного на пафосе, но так, совсем немного, без перехлеста, лишь в форме некой защиты и обозначения дистанции. И уж извините, но что есть, то есть, но задиристая и язвительная. Абсолютно современная девица, разве что смартфон к руке не прилип, что для любой девочки сейчас все же странновато, у них гаджеты – это естественное продолжение руки и поставщик жизни и чувств, а так… Ну умненькая не по годам и явно с хорошим воспитанием. И тут дынц! – изобразил мимикой преувеличенное удивление Павел: – Доктор. Анестезиолог, да еще и реаниматолог. Нате по кумполу, Орловский!

– Ну что, бывает, – рассмеялась задорно-искренне Ева, наблюдая за выражением удивления, отразившимся на его лице, – говорят, внешность обманчива.

– Да хрена обманчива! – эмоционально высказался, не согласившись с ней, Орловский. – Уж вам-то, дочери ученых антропологов, должно быть отлично известно, что как раз таки внешность говорит о человеке гораздо больше, чем он может предположить и даже подумать о себе самом, только надо уметь ее читать.

– Вы умеете, это я с первой минуты поняла и оценила, – хмыкнула иронично Ева и, посмеиваясь над ним, изложила свое мнение на эту тему: – И все же иногда внешность бывает сильно обманчива. У меня в практике был как-то случай. Привезли пятилетнего мальчика с черепной травмой. Бабушка с ним гуляла в парке, и их сбил ехавший на электросамокате курьер, у бабушки лишь ушибы и царапины, а вот мальчонка сильно ударился головой об асфальт. Когда мы уже готовили ребенка к операции, примчался его папаша. Я смотрю: папа-то у нас, м-м-да… какой-то задрипанный весь. Одет в дешевские китайские шмутки, выглядит помятым, похоже, что побухивает и уже давно и всерьез: глаза красные, щеки впалые, щетиной неаккуратной заросшие, а на лице маска застарелой усталости, ну такой, знаете, когда уже все по барабану. Шум-шорох папаша этот в отделении поднял серьезный, истерит, панику развел. А мальчик-то, надо сказать, одет в очень дорогие вещи, и обувь у него крутой марки, да и сам ребенок чистенький, и видно по внешнему виду, да и по анализам, что за ребенком следят и ухаживают всерьез, от и до. Ну и какой естественный вывод напрашивается сам собой: что папенька этот, что называется, «выходного дня», с женой, видимо, развелись, потому что он прибухивает, а бывшая его либо сама хорошо зарабатывает, либо замуж за богатого вышла. Ну а когда начали заполнять анкету и документы перед операцией, выяснилось, что этот замученный папаша на самом деле отец-одиночка, его с ребенком бросила жена, когда сынишке исполнился всего годик. А он ни в какой интернат ребенка не отдал и не бросил, даже мысли такой не допустил, а сам поднимает и растит мальчика, ну еще его мать, то есть бабушка мальчика, им помогает. Работает мужик в МЧС и берет дополнительные смены, все деньги тратит только на сына и на маму, чтобы та могла сидеть и заниматься с внуком, пока он работает. И доработался тот папа уже до начальной стадии физического и психологического истощения. Ну а как же, объясняет мужик: надо, чтобы у Витюши все самое лучшее было, чтобы он не чувствовал себя нелюбимым и брошенным из-за предательства матери. Вот вам и внешность, – покачала она головой.

– Бывают исключения, тут я с вами согласен, – вынужден был признать правоту девушки Павел. – Ладно, Ева, будем считать, что в вашем случае я в своих первичных выводах ошибся, а может, подпав под ваше женское очарование, не стал заморачиваться серьезным анализом и просто с удовольствием общаюсь с интересной, невероятно привлекательной девушкой, и все дела.

– Ну почему ошиблись, – хмыкнула Ева, – ничего вы не ошиблись, Пал Андреич, я такая и есть на самом деле, все вы правильно просчитали: гоношистая, не то чтобы агрессивно-задиристая, но ершистая и язвительная однозначно. Все, как в природе и заложено, что называется, предупреждение на расстоянии. И на пафосе я держусь и обязательно применяю в эту же строку, как вы правильно определили, в виде формы дистанцирования с незнакомыми или неприятными мне людьми. Ну а то, что выгляжу моложе своих лет, так это такая генетическая особенность, присущая всем женщинам нашей семьи по маминому роду, – и, со всей очевидностью уходя от предмета их разговора, Ева закрыла тему: – Думаю, на сегодня откровений и разговоров о моей семье более чем достаточно. Может, пора и вам, Пал Андреич, в свою очередь сделать встречный каминг-аут и признаться-таки наконец, чем вы занимаетесь в этой жизни?

– Ну, Ева, – рассмеялся негромко Орловский, – у вас же осталась целая «подача», может, стоит ее придержать до следующего раза? А то вечер уже поздний и долгий, вдумчивый и длинный разговор нам с вами уж не осилить. А мне необычайно интересно поподробней расспросить вас и побольше узнать о вашем необычном семействе, конечно, то, что вы сочтете возможным мне рассказать. Ну и если быть совсем уж откровенным, мне еще очень хочется повозиться в мастерской, хоть недолго.

– Да-да, как же я забыла, – легко рассмеялась Ева, – любимая игрушка простаивает.

– Она, – довольно протянул Орловский. – Вы не можете понять, Ева, того эстетического удовольствия, которое испытывает мастеровой человек при виде крутой, по уму оборудованной мастерской, и непреодолимое желание все в ней попробовать, что называется, «на кончиках пальцев», приладиться к инструменту.

– Эту вашу горячую речь я зачту за полупризнание, – посмеивалась Ева над Орловским. – По крайней мере, смело можно утверждать, что вы дружите со слесарным делом.

– Дружу, и даже очень, – подхватив ее настроение, покивал, ответно посмеиваясь, Павел.

Ему невероятно нравился этот их словесный ироничный пинг-понг, а еще невероятно нравилось наблюдать за девушкой. Познавая и укладывая в своей памяти и разуме ее мимику, особую мелкую моторику и жесты, плавные, буквально завораживающие, присущие только уверенным в себе и знающим себе цену женщинам, и звук ее голоса, выражение ее поразительно ярких голубых глаз.

Погружаться в эту Вселенную под названием Ева, изучать ее, ощущая при этом какое-то необычное щекочущее, как пузырики шампанского, чувство загадки, интриги, азарта и того особого предвкушения, перед разгадыванием этой самой загадки…

Ох, что-то с ним происходит, ох происходит! – с искрящимся чувством легкой восторженности и предчувствия думалось Орловскому.

– Вы планировали выбраться на озера? – задала неожиданный вопрос Ева, выдергивая мужчину из анализа и смакования будоражащих его чувств и ощущений.

– Это на те самые, в которых разводят серьезную рыбу под платную рыбалку? – уточнил Орловский.

– Да, те самые. Два озера в десяти километрах от Калиновки. Одно серьезное, большое, с вытекающей из него речкой. И второе поменьше, поскромней. Их много лет назад, уж и не вспомню когда, но больше пятнадцати точно, взяли в аренду у Минприроды, а какие-то участки и вовсе выкупили пара бизнесменов. Капитально очистили, привели в порядок и запустили рыбу. Обиходили территорию вокруг, окультурили, как говорит наш Иван Леонидович, который, кстати, является одним из партнеров в этом предприятии. Поставили они там небольшие домики-коттеджики, в которых можно переночевать компанией в пять-шесть человек. Вполне себе комфортные и удобные, но без всяких изысков. Если требуется, то дают в прокат снаряжение и удочки, продают в своем магазине сопутствующие товары, копченую рыбу и очищенную, разделанную порционно, приготовленную для жарки или ухи, а также поставляют рыбные полуфабрикаты в рестораны соседнего города. И вполне себе отлично процветают. У них там хорошо – тихо, спокойно, чисто. Очень красивая природа вокруг, на машинах въезжать на территорию запрещено – стоянка в трех километрах от хозяйства, а посетителей довозят до озер на электрокарах.

– Да, я читал их официальный сайт, когда собирался сюда, мне понравилось. Продуманные ребята, – похвалил предпринимателей Орловский и поинтересовался: – А работают у них калиновцы?

– Нет, здесь не очень много людей постоянно проживают, домов десять, может, двенадцать. Калиновка – все же дачный поселок, причем в таковом статусе она и была основана с самого начала своего существования, еще до Октябрьской революции. Тут даже сохранилась пара домов с того времени. А наш дом уже чуть более поздней постройки, годов тридцатых. Его дед Олег купил в пятидесятых годах, именно купил, – подчеркнула Ева, – специально, чтобы маленьких детей на все лето вывозить на природу из Москвы. Далековато, конечно, но уж больно тут рыбалка была знатная и богатая, в том числе и на диких, еще в те времена, озерах, а он фанател по этому делу. Да и бабушке места понравились.

– И не прогадал дедушка ваш с рыбалкой, – поддержал сделанный выбор Орловский.

– Да-а-а, – ностальгически протянула Ева, – нам всем нравилось. А на «рыбобизнес», как здесь этих предпринимателей называют местные жители, работают люди из соседней деревни, что по ту сторону от озер, от Калиновки где-то километров тридцать пять будет. Им эта затея зашла очень даже удачно и выгодно, они же в деревне постоянно живут, и с работой у них там не очень. Имеется соседнее сельхозпредприятие, на котором некоторые трудятся. Но после организации озерной ловли многие пошли работать туда.

– Эдакое деревнеобразующее предприятие вышло, – подсказал формулировку Орловский, – с которым очень свезло местным пейзанам и пейзанкам, я правильно понял?

– Вы правильно поняли, Пал Андреич, – как всегда иронично, с легким намеком на подколку, поддакнула Ева и спросила: – Вы ведь не на машине?

– Нет, я нынче не за рулем, – подтвердил ее догадки Орловский.

– Ну и я нынче не при нем, – продолжила свою мысль Ева. – Последние годы, когда мы сюда приезжали, я обращалась к Ивану Леонидовичу, и тот отвозил меня на озера, забирал и привозил обратно. Так вы как, на озера-то вообще планировали ехать?

– Обязательным порядком, – подтвердил свое желание Павел, – хотя бы в качестве экскурсии.

– Ну и я собиралась. Так, может, наметим день для совместной поездки? – предложила Ева.

– Конечно, – поддержал хорошую идею Орловский и, скорчив наигранно-извинительное выражение лица, попросил: – Только давайте не завтра. Завтра я бы в мастерской посидел.

– Нет, – не стала в этот раз иронизировать и посмеиваться над его желанием Ева, – не завтра точно. Завтра я планировала отдохнуть, почитать, сходить в гости к соседке, договориться о помощи по уборке дома. Ну и навестить Ивана Леонидовича, уважить человека, чаю попить, пообщаться, подарочки вручить небольшие. А то я его даже не уведомила о своем приезде.

– Я помогу вам в уборке, – напомнил Орловский о взятых на себя обязательствах при «заселении», вернее, при подтверждении его заселения законной хозяйкой дома.

– Непременно, когда мы наметим для нее день, – согласилась Ева и «отпустила» мужчину: – Больше не удерживаю, смело можете отправляться в мастерскую.

– Спасибо, – поднимаясь из-за стола, поблагодарил Павел и указал на столешницу: – А посуда… там помыть, и все такое?

– Идите уже, – отмахнулась Ева, – я уберу.

Встав со стула, Орловский коротко, благодарно-церемонно поклонился девушке и двинулся к выходу, но на самом пороге его догнал и остановил, словно хлопнул по спине, вопрос, заданный Евой спокойным, ровным тоном:

– Павел Андреевич, что у вас с ногой? Врожденная патология, несчастный случай или ранение?

Он медленно развернулся, посмотрел на девушку, что-то про себя быстро обдумывая, и хмыкнул:

– Ну да, вы же врач.

– И еще немного, – показала она большим и указательным пальцами, сколько именно занимает это «немного», – антрополог.

– Скажем так: несчастный случай с ранением, – ответил Орловский и спросил: – И когда вы поняли?

– Сразу. Когда вы несли мой чемодан по лестнице на второй этаж. Но сегодня после рыбалки вы сильнее припадали на левую ногу, видимо, перетрудили правую, пострадавшую. Вы поэтому не водите машину?

– Все «да», как говорит один мой знакомый. Ногу я все же перенапряг, предпочтя рыбачить стоя. И машину мне временно запретили водить, – признался Орловский.

– Вот что, Павел Андреевич, давайте договоримся так, – «докторским» безапелляционным тоном постановила Ева. – Если вам нужна перевязка, массаж сведенных мышц или обезболивающее, вы немедленно обращаетесь ко мне. И это не обсуждается.

– Принял, понял, дал обещание, – без дурашливости, на полном серьезе произнес Орловский.

– Вот теперь можете идти, – окончательно отпустила его Ева.

Изучая инструмент, станки и общее устройство мастерской, Орловский прокручивал в голове рассказ Евы, анализировал, останавливался на каких-то подробностях и деталях, но главное не это – он думал о самой девушке, и думал так… Да правильно он думал, как положено. И еще немного больше, чем положено.

Он лукавил, когда уверял Еву, что ему не терпится изучить мастерскую ее деда и повозиться с железками. Нет, ему, разумеется, было весьма любопытно, и руки прямо чесались поработать с чем-нибудь, но сказать, что это желание доминировало, превалировало и затмевало все иные интересы, – нет. У него и своя мастерская имеется, да такого класса и уровня, каких реально мало встретишь в нашей стране.

Девушка Орловскому определенно была на-а-амного интереснее любых мастерских и любых железок.

Ох, как она его зацепила, заинтриговала! До потрохов аж!

Давно его так не торкала женщина, не будила в нем такой увлеченности, интриги, желания непременно разгадать ее загадку. А то, что в ней имеется загадка, да непростая, это Орловский чувствовал всем своим нутром, рефлексами и тренированной интуицией.

Анестезиолог! Охренеть! Реаниматолог! Тем же образом по эмоциям. Он и предположить не мог, что вот эта малышка может быть врачом. Лажанулся он, это факт.

А потому что увлекся.

Не удержавшись от навязчивых мыслей и понимая, что толку в таком состоянии от работы руками не будет, Орловский отложил инструмент, который держал в этот момент, сел на стул за рабочий стол и достал смартфон.

Когда Ангелина Львовна описывала ему удобство и комфорт дома в Калиновке, он спросил, как хоть зовут его хозяйку, и она ответила:

– Ева Валерьевна Ахтарская.

И более никакой информации про собственницу дома не добавила: ни возраст, ни семейное положение, ни кем работает. Скупо-информативно: он спросил – она ответила. Все.

Но Павел запомнил и сейчас набрал в поисковике: «Валерий Ахтарский, Институт этнологии и антропологии РАН». И далее все регалии, о которых упомянула Ева.

Вот что-то подсказывало Орловскому, что Ева Валерьевна фамилию отцовскую пока не меняла.

Поисковик выдал ответ, и, раскрыв статью, в которой имелась и фотография искомого объекта, Павел расширил снимок и всмотрелся в лицо отца Евы, а изучив, углубился в чтение самой статьи.

Ева автоматически убирала со стола, мыла посуду и наводила порядок в кухне, лишь краем сознания отслеживая то, что делает. Все ее мысли были заняты Павлом Андреевичем Орловским.

Ах, как же он ей нравится! Интригует, возбуждает…

Ну да, возбуждает, а как иначе – если женщину не возбуждает мужчина, который ей понравился, так и все остальное неинтересно и по большому счету не имеет значения.

А кстати, сколько у нее секса-то не было? – пришла вдруг неожиданная мысль Еве. А, действительно, сколько?.. – прикинула она и посчитала: так выходит, что года четыре и не было.

«Ох, ни фига! – впервые за все это время осмыслила она эту цифру в полной мере. – Аж четыре года! Обалдеть!»

Об этой стороне жизни Ева как-то даже и не задумывалась все это время – крутилась между заботой о маме, домом, работой и очередной учебой, жила, что называется, на «резервном генераторе», не до мужиков и не до секса вот совсем.

Да и не в сексе, собственно, суть! Хотя и в нем, разумеется, тоже, но…

Этот Павел Андреевич…

Совершенно очевидно, что человек он непростой и… Как там в литературе-то говорится… «прошел суровую школу жизни»? Вот-вот, ее самую и прошел. Уж насколько суровую, бог знает, но Ева обязательно что-нибудь у него выспросит.

Судя по его речи, манере держаться и излагать свои мысли, по непростому взгляду, по телосложению, сухому, четко прорисованному мышечному каркасу, в котором каждая мышца натренирована, по тому, как он двигается, как умеет слушать и улавливать любой нюанс речи собеседника и его эмоции, с каким достоинством и уверенностью держится – дядя-то сильно непростой.

А его экипировка и одежда?

Эдакая очень демократичная, аскетическая скромность, стоящая сильно-сильно нехилых денег, на порядок-другой дороже любой показной и броской роскоши. А уж его снаряга рыболовецкая – это вообще отдельная песня, Ева оценила по достоинству! Там только снасти одни красоты какой – каждая блесна единичной ручной работы, не говоря про фирменные удочки и катушки.

И вот интересно до внутреннего писка, как же такого загадочного, упакованного дядечку занесло в эти…

Ева усмехнулась неожиданно выскочившему воспоминанию. Всякий раз, когда ее старший брат Алексей приезжал в Калиновку, один или с семьей, не важно, первым делом, вылезая из машины после четырехчасовой дороги от Москвы, он потягивался до хруста в костях, делал несколько наклонов вправо-влево и, обведя довольным взглядом окрестности, протягивал наигранно-благостным тоном:

– Родные бебеня…

И Еве было очень любопытно узнать и понять, как же такого непростенького дядечку, как господин Орловский, в их родные бебеня-то занесло?

Этот Павел Андреевич вообще пробудил в Еве какой-то небывалый интерес к своей загадочной персоне, к истории его жизни. И необычайно интриговал все ее женские инстинкты – эти глаза его… волчьи, темно-серые, дикие, смотрят-считывают, когда он, чуть щурясь, изучает ее, анализируя то, что она говорит и как говорит, и этот насыщенный тонами, полутонами и модуляциями красивый голос, от которого что-то тихонько восторженно звенело у Евы в груди, резонируя с его тембром.

А этот их осторожный флирт лишь легкими намеками, прикосновениями – поигрывая, прощупывая, и обмен ироничными «подачами», юмором, когда оба чувствуют, понимают, что интересны, испытывают притяжение и нравятся друг другу.

Как все это… круто, красиво, возбуждающе, захватывающе и… И это их немного нарочитое обращение друг к другу на вы, без перехода на панибратское ты в первые же часы знакомства, как принято в современном обществе, которое не терпит лишнего напряга, а выказывать уважение – это напряг.

– Ладно, – оборвала мысленный диалог Ева и усмехнулась: надо же, как ее занесло-то, и дала себе установку: – Пожалуй, пока остановись на этом моменте. Может, еще ничего интересного и не выйдет. Посмотрим.

Орловский вернулся в дом поздновато. Засиделся в мастерской, хоть и намеревался просто осмотреться, приноровиться, но после изучения всей найденной о родителях Евы официальной информации все ж таки увлекся «железками» – соскучился по этому делу.

Евы на первом этаже не было, но тусклый ночной светильник горел у лестницы на втором этаже, значит, она уже ушла к себе в комнату и отдыхает. Проверить, так ли это на самом деле, можно было двумя способами: подняться на второй этаж, постучать в дверь ее комнаты и пожелать спокойной ночи или вернуться на участок, обойти дом и посмотреть на окна ее комнаты, выходящие на противоположную от входа сторону.

– Ага, – посмеялся над собой Павел, – а потом и в окошко залезть для романтики.

Понятно, что никакой из этих вариантов осуществлять Орловский не собирался. Прошел по дому, запер все, что необходимо было запереть на ночь, выключил и проверил все, что требовалось, и отправился в комнату на первом этаже возле гостиной, которую занял в первый день своего заселения.

Специально выбрал именно ее, чтобы не таскаться на второй этаж и обратно по лестнице, оберегая пока ногу от лишней нагрузки, ну и потому, что она показалась ему немного безликой. И, как выяснилось, угадал – Ева подтвердила предположение Павла, объяснив, что эта спальня у них всегда предназначалась для гостей.

Ну и хорошо. Комнатка пусть и небольшая, но очень уютная и удобная и с большой двуспальной кроватью, как он любит, к тому же все рядом – ванная с душем и туалетом через стенку, и до кухни, транзитом через проходную гостиную, близко, и дверь черного хода в паре шагов.

Ложась в кровать, Орловский подумал вдруг стрельнувшей неожиданно мимолетной шальной, предательской мыслишкой: «А может, все-таки подняться? Ну, в том смысле, что спокойной ночи пожелать…»

И резко оборвал себя – стоп! Это все так… Дурное-тупое в голову ударило, шибануло немного. Ну а как оно не шибанет, и, разумеется, не только в голову, когда живешь, ходишь-дышишь рядом с захватившей все твое мужское и человеческое воображение девушкой.

Интересно, думал Павел, уже проваливаясь в сон, у них с Евой получится? И что получится?

– Посмотрим, – усмехнувшись, сказал он себе перед тем, как провалиться в сон окончательно.

– Пал Андреич! – позвала громко Ева.

Он не услышал. Стоя к ней спиной, Орловский что-то вытачивал на токарном станке, издававшем при этом какой-то басовитый, солидный, но все-таки визг.

– Павел Андреевич!!! – уловив паузу в станочном соло, когда мужчина убрал от резца деталь, проорала Ева.

Он резко развернулся и, увидев ее, улыбнулся, отложил на верстак деталь, которую держал в руке, снял защитные очки и вытащил беспроводные наушники из ушей.

– Не слышал, как вы подошли, – объяснил Орловский, продемонстрировав наушники в ладони, – музычку врубил.

– И какую?

– «Скорпионс». Люблю этих старичков, – ответил Павел.

– Вы сильно заняты? Я имею в виду: что-то срочное делаете? – поинтересовалась Ева.

– Не то чтобы срочное, – принялся объяснять Орловский. – Обследовал участок и баню на предмет выявления, где и какие починки и наладки требуются, составил список. В общем и целом могу сказать, что все ваше хозяйство, Ева, находится в отличном состоянии, но, как любой жилой объект, оно нуждается в постоянном уходе и каких-то мелких ремонтах и наладках. Вот, – он махнул в сторону верстака, – и занимаюсь.

– То есть ничего срочного и экстренного нет? – уточнила Ева.

– Нет, – подтвердил Орловский, – срочного и экстренного точно нет.

– Тогда бросайте всю эту вашу слесарню, – махнула рукой Ева, – у нас экскурсия, но не на рыбалку. У меня для вас сюрприз.

– Сюрпри-и-из… – протянул заинтригованно-весело Орловский.

– Ага, – кивнула Ева, – надеюсь, вам понравится.

– Десять минут, – попросил Павел, – мне совсем немного осталось доделать, ну и прибрать тут все после работы.

– Отлично, – приняла его отсрочку Ева, – я как раз закончу собираться.

Проснулась Ева сегодня поздновато, около десяти часов, чего не позволяла себе уже очень долгие годы. И это было круто – спать столько, сколько спится, без будильника, постоянной побудки и вскакивания в рань-полрань. Красота!

Еще большая красота поджидала выхода Евы Валерьевны из дома – где и поприветствовала ее дивным утром, в котором трава вокруг сияла каплями растаявшего инея, искрившимися под щедрым солнцем, раскинувшимся во всю небесную ширь, чудным образом разогнавшим даже мало-мальские тучки с неба.

Такой замечательный, редкий денек для позднего ноября – чудо просто!

Одним словом, настроение ее пело, и день отлично начался. Завтракала Ева одна, Пал Андреич бродил по участку и что-то там высматривал, она видела его из окна кухни. Ну и бог в помощь, а у нее сегодня намечены конкретные дела.

Первым из которых стало посещение председателя поселка и его жены. Иван Леонидович и Елена Игоревна Еве необычайно обрадовались, расчувствовались от небольших подарочков, что она им вручила, и, как обычно, тут же усадили за стол чаевничать для неспешного разговора.

Чай они попили, обсудили дела текущие, Ева приняла искреннее соболезнование от супругов Поповых по поводу смерти мамы, беседа покатила дальше своим ходом, и Иван Леонидович спросил:

– А что твой гость, Ева Валерьевна?

– Да ничего, – пожала она плечами. – Ходит на рыбалку, в мастерской дедовой с удовольствием возится. Отдыхает человек.

– Ну и хорошо, – покивал председатель.

– А денек-то сегодня какой, – заметила восхищенно Елена Игоревна, посмотрев в окошко, – редкостный. Чтобы в это время, да такое солнце крепкое сияло. Рыбалка, наверное, знатная сегодня. А уж как хорошо сейчас на Костюшку подняться-то.

И на этих словах милой хозяйки Еву осенило идеей.

Ну а раз осенило – будем воплощать!

Ева заканчивала сборы последним штрихом в виде льняного кухонного полотенца, которым она накрыла сложенные для пикника в большой плоской корзине продукты, и взялась за ее ручку, когда в кухню вошел Орловский.

– У нас намечена благотворительная акция для местных жителей? – удивленно посмотрел он на корзину, стоявшую на столе.

– Нет, – отклонила его версию Ева и разъяснила: – У нас с вами, Пал Андреич, намечен пикник.

– Пикни-ик? – подивился Орловский, в два шага оказавшись возле девушки и, мягко сняв ее ладошку с плетеной ручки, подхватил корзину, пояснив для проформы: – Позвольте мне. – И спросил: – И что за пикник? Тематический?

– Я вам все объясню по дороге, – пообещала загадочно Ева.

– Мы поедем на машине? – глядя на старенький, но крепкий джипик, припаркованный у ворот, изумился Орловский. – И откель «дровишки» эти?

– Отчего же «дровишки», – попеняла Ева мужчине за пренебрежительное отношение к заслуженному детищу европейского автопрома. – Отличная машинка. Иван Леонидович выручил, дал напрокат, так сказать, поскольку я решила, что вашей ноге долгие пешие прогулки пока противопоказаны, – и повела рукой широким жестом: – Присаживайтесь, Пал Андреич, прокачу вас, без ветерка и с осторожностью.

– Так вот, – приступила к обещанному повествованию Ева, когда они, проехав улицу до конца, свернули в сторону выезда из поселка. – Одной из достопримечательностей нашей Калиновки является… – задумалась она, подбирая определение, – ну, скала не скала, и надолбом эту непонятную каменную возвышенность, торчащую посреди холмистой, но все же достаточно ровной поверхности не назовешь. Одним словом, выпирает такой приличный кусок скальной породы, который отчего-то носит название Костюшко. Сейчас приедем, и можете сами классифицировать этот взбрык природы, как вам понравится. На вершине горушки находится плоская площадка. А дальше все сами увидите.

И Орловский увидел и заценил.

С плоской вершины этой самой горушки, которая полого поднималась от земли с одного края метров на тридцать пять, пожалуй, ну может, чуть побольше, а с другой стороны заканчивалась резким обрывом, словно кто-то срезал огромным ножом ее часть, как кусок от торта, открывался дивный вид.

Куда делась отрезанная часть «торта» – сие осталось загадкой, как и появление посреди чуть холмистой местности и самого этого каменного выступа в целом.

Впрочем, это не имело никакого значения. Главное, что вокруг растягивался простор, перемешивавшийся с большими островами лесных массивов, прочерченный рекой, делавшей поворот плавной петлей точно напротив горки, с видом во все стороны, и вся эта дивная природная картинка сияла во всей красе поздней, предзимней осени, залитая ярким солнцем.

На плоской вершине было оборудовано место для пикника: крепкий деревянный стол и лавки с двух его сторон, врытые в землю, несколько пеньков вместо стульев и выложенное плитами и огороженное место для мангала.

– Вот, как-то так, – повела Ева рукой вокруг, приглашая осмотреть открывающуюся панораму.

– Здорово! – оценил Павел и, посмотрев на девушку, поблагодарил: – Спасибо, Ева. Сюрприз действительно отличный.

– Я рада, что вам понравилось.

Они долго молча сидели за столом, глядя вдаль, каждый думая о чем-то своем, потягивали горячий черный чаек с липовым цветом, исходивший душистым парком над походными кружками, который заварила Ева в старом китайском трехлитровом термосе. И в какой-то момент это их молчаливое, тихое созерцание приобрело состояние, близкое к медитативному – полное расслабление, остановка бесконечного бега мысли, впитывание в себя красоты природы и переключение на какие-то иные, более тонкие душевные вибрации и настройки.

И странное дело, это их затянувшееся, созерцательное молчание и погружение в свои размышления и мысленные картинки не вызывало ощущения разобщенности, ухода в свои переживания и думы, в которых каждый отгораживался, оставаясь сам по себе, скорее наоборот – их словно объединило чем-то невидимым.

И в какой-то неуловимый момент, на каком-то очень тонком, необъяснимом уровне они оба почувствовали это единство восприятия ими мира и совпадение душевного настроя.

Именно поэтому Орловский и задал вопрос, чувствуя, что здесь и сейчас они оба открылись для какой-то особой доверительности, в которой нет надобности в экивоках и утаивании информации о себе.

Может, только в этот момент, в этом месте, войдя в это удивительное душевное состояние, у них сложилось «окно искренности» – может. Но Павел испытывал странную потребность узнать об этой девушке как можно больше и готовность самому поделиться с ней историей своей жизни.

– Я хотел спросить у вас, Ева, – нарушил он молчание, продолжая все так же глядеть вдаль, – хотя и понимаю, что это болезненный и неприятный вопрос.

– Про маму, – догадалась Ева, так же, как и он, продолжая смотреть туда, где текла и терялась у горизонта речка Калиновая.

– Да, – подтвердил он. – Вы сказали, что она умерла совсем недавно. Но она же была не очень пожилым человеком. Что-то случилось?

Оторвавшись от созерцания пейзажа, он повернул голову и посмотрел внимательно на девушку.

– Случился ковид, – ответила Ева, так и не поворачивая головы. – Самое странное, что заболела именно мама, а не я, при том что я-то всю пандемию работала, в том числе и в ковидном отделении. Но заболела мама и сразу в тяжелой форме, с поражением практически всех легких, и лежала на ИВЛ. Прогнозы и динамика, которую давали специалисты, были очень нехорошими. Но каким-то чудом она справилась с болезнью, и мы смогли ее поднять. Но… Мало того что ковид подорвал всю ее иммунную систему, он дал серьезные осложнения и спровоцировал очень тяжелое заболевание.

– Вы одна с этим ее заболеванием боролись? – задавая вопрос тихим, сочувствующим тоном, спросил Павел.

– Ну как одна… – протянула Ева, – не совсем одна, но…

На самом деле ковид прошелся по жизни Евы разрушительным кулаком. Буквально за два месяца до того, как эта гадость ворвалась в жизнь страны, Ева со своим другом и партнером Виктором Костиным подали заявление в загс. Они решили узаконить отношения и стать официально мужем и женой после всего нескольких месяцев совместного проживания.

Они знали друг друга с института, учились на одном потоке, на лечфаке, только Витя специализировался в хирургии, а Ева в анестезии и реаниматологии. Парой во время учебы они не стали – нравились друг другу, заигрывали и присматривались, но дальше этого дело не двинулось, поскольку оба в тот момент находились в других отношениях. А вскоре и вовсе разошлись по разным больницам проходить интернатуру. И встретились лишь через несколько лет на дне рождения бывшего одногруппника Евы, с которым в свое время дружил Виктор.

Оба к тому моменту были свободны и одиноки, ну и вспомнилась былая симпатия, и как-то оно само все закрутилось-завертелось. И уже буквально через месяц они съехались, а еще через пару месяцев Виктор сделал Еве предложение. А она подумала, всерьез сомневаясь в необходимости этого шага… Дело в том, что маме Виктор не очень-то понравился, но отговаривать дочь или как-то влиять на ее выбор Лилия Олеговна и не думала, но мнением своим с дочерью поделилась. Обдумав и взвесив все за и против, Ева все же приняла предложение Виктора.

Они вовсю готовились к важному событию, копили и собирали деньги, решали, как проводить это значимое мероприятие, Ева шила платье, и вдруг… Ковид, локдаун, и мама в реанимации на ИВЛ – без сознания и без всякой надежды.

Витя был постоянно рядом, полностью в проблеме, поддерживал и помогал всем, чем мог, Еве. А когда случилось чудо и мама пошла на поправку, он кружил плачущую от счастья Еву на руках и сам расчувствовался до повлажневших глаз.

Все начало постепенно возвращаться в привычную колею, мамочка хоть и очень медленно, но шла на поправку, Ева с Виктором назначили новую дату свадьбы, отмененную из-за локдауна. Однажды маме стало настолько плохо, что на скорой ее привезли в больницу, причем в ту, в которой работал хирургом Виктор, и после обследования Лилии Олеговне врачи вынесли страшный диагноз.

В памяти Евы отчего-то очень ярко, в деталях, запечатлелся момент, как они стояли под дверью кабинета, где проходил консилиум врачей, изучавших анамнез мамы Евы, и Виктор крепко сжимал ее ладошку. Стояли вот так и отчего-то не разговаривали – не обменявшись ни одним словом, ждали.

А когда к ним вышел лечащий врач Лилии Олеговны и начал объяснять, что показали результаты обследования, Ева каким-то обострившимся чутким восприятием происходящего вдруг остро ощутила, почувствовала, как по мере того, что говорит врач, Виктор медленно-медленно отпускает ее ладонь и убирает руку в карман своей медицинской робы.

Доктор протянул им бланки с результатами проведенных обследований, и пока они их изучали, у Евы возникало и все больше крепло странное ощущение, будто истончаются и обрываются какие-то невидимые энергетические и душевные нити, которые связывали ее с Виктором и она остается совсем одна… Она так явно, так четко это чувствовала, что даже не удивилась, когда Виктор, внимательно изучив все анализы Лилии Олеговны, сунул их в руки Еве и, ничего не говоря, просто ушел.

Вечером, когда Ева вернулась из больницы домой, он встретил ее в прихожей и, не дождавшись, пока она хотя бы снимет верхнюю одежду и скинет сапоги с уставших ног, объявил о своем решении:

– Ев, я думал весь день и понял, что не готов жить в том, что предстоит тебе и Лилии Олеговне, – и, не в силах смотреть девушке прямо в глаза, извинился: – Прости. Лучше сразу, чем пытаться, пробовать и изводить друг друга.

– Ладно, Вить, – уставшая и морально опустошенная после страшной новости, очень трудного разговора с мамой и консилиумом врачей, да еще после отработанной вечерней смены, Ева приняла спокойно его решение. – Ты иди. Я сейчас не могу ни о чем с тобой говорить.

И он ушел. А на следующий день, пока Ева была на дежурстве в больнице, он вывез из квартиры все свои вещи. С того дня они больше не виделись и не разговаривали даже по телефону – Еве было не до выяснений и разговоров, а ему… Да хрен бы там, что ему – неинтересно. Пустое.

– То есть не потянул Витя осложнений, – кивнул понимающе Орловский.

– Если честно, для меня его побег тогда был во благо, – призналась Ева, – хотя я этого не осознавала и поняла сей факт намного позже. А тогда я была сосредоточена исключительно на маме. И потом, – пожала она равнодушно плечами, – я понимаю, почему он так поступил. Виктор – отличный хирург и грамотный врач, он прекрасно знал, что это за болезнь и что нас ждет впереди: в том состоянии, в котором после ковида находилась мама, ей эту хрень было не победить, это без вариантов. Знал он и то, что в последней, терминальной стадии мама сляжет и будет лежать не меньше года, нуждаясь в постоянном уходе. Как, собственно, и случилось. И как я и наши родные и близкие ни боролись и какие только связи и деньги ни подняли на борьбу с этой гадской болезнью, но… Все это Виктор отчетливо понимал и принял такое для себя решение. И слава богу, что принял и ушел. Все эти четыре года я была сфокусирована только на маме и ее болезни, а еще на работе и периодической учебе, поскольку нам необходимо постоянно повышать квалификацию, изучать новые медикаментозные и аппаратные разработки, новые методики, осваивать параллельные специализации, так что учеба у меня перманентно и помногу. И сверху всей этой ноши громоздить на себя еще и достаточно капризного и амбициозного мужчину – это уж совсем перебор.

– В одиночку было проще? – переспросил Павел.

– В прикладном, практическом смысле мы с мамой были вдвоем. Но не одиноки. У мамы есть братья, мои дядья, и их семьи, и у них всегда были очень близкие отношения с сестрой. Только оба они живут и работают далеко, не имея возможности находиться рядом. Но старались приезжать и они, и их жены, и дети, мои двоюродные братья. И не просто так, формально навестить, посочувствовать и уехать, а вполне реально помогали, хоть это и были эпизодические наезды. И все эти годы вся родня несла всю тяжесть материальной стороны. Есть еще и мой брат Алексей, у них вообще с мамой особенные отношения с самого его рождения были, очень близкие и заботливые. И уж все эти четыре года он так вообще был невероятно внимателен и трепетен с ней. Но Леша – государственный служащий и работает в другой стране, у него очень ответственная служба, и он не имеет никакой возможности часто приезжать. А вот его жена, Катя, она старалась приезжать при любой возможности и помогала мне с мамой, особенно в последний год, когда мамочка уже стала лежачей. И понятно, что и Леша посылал деньги и помогал всем, чем мог: и связи свои подключал, и доставал лекарства, которых у нас в стране нет. Мне очень помогал главврач моего отделения, договариваясь со своими коллегами и друзьями об отдельных палатах для мамы и перевозке ее из одного стационара в другой. Это, к слову сказать, непростое дело и упирается в кучу правил и положений в медицинских учреждениях. Антон Ильич же уговорил меня не забирать маму домой на последней стадии, когда по закону ее уже и не могли держать в больнице, да и я думала, пусть она дома… – запнулась на этом слове Ева, – уйдет, где родные стены и фотографии, вещи любимых людей. А мама отказалась: сказала, мне уже все равно…

Ева держала маму за совсем худенькую ладошку с истончившейся до пергаментной прозрачности кожей, обтягивавшей хрупкие тонкие косточки, и объясняла, почему хочет перевезти ее домой, про те самые родные стены и воспоминания, уговаривала, но она отказалась.

– Нет, Евушка, не надо, – улыбалась ей мама чуть дрожащими губами, глядя спокойным и каким-то умиротворенным и уже отрешенным от этой бытийности взглядом, – для меня это совсем не имеет значения. И я не хочу, чтобы у тебя остались в доме такие воспоминания. Меня Валерочка уже позвал, – и она вдруг так светло, так неожиданно счастливо улыбнулась и призналась: – Он ко мне каждую ночь приходит. Молодой, красивый. Улыбается мне, гладит по голове и говорит, чтобы я не боялась, что он меня ждет и встретит. А я не боюсь, Евочка, не боюсь…

Ева замолчала, справляясь с неожиданно и остро нахлынувшими воспоминаниями и с такой силой накрывшими эмоциями, которые никак от себя не ожидала – она была уверена, что все уже отплакано. Мама ушла светло, не оставив боли в душе Евы и укора, что что-то недоделала, не спасла – нет, все она отпустила, но…

– Но… – она замолчала на несколько секунд, отхлебнула подостывший чай из чашки и, выдергивая себя из эмоционального всплеска, переключилась на другую тему, завершая свой рассказ: – Болеть в наше время – это дорогое удовольствие, а тяжело болеть – так и вовсе занятие для обеспеченных людей. При всей помощи и поддержке родных, при содействии Антона Ильича, заботами которого мы платили по минимуму за палату и перевозки, машину нашу все же пришлось продать и вытащить все заначки, копившиеся на черный день. Ибо более черного дня у нас в семье не было. И будем надеяться, никогда более и не будет.

– А ваши друзья? – отчего-то все выспрашивал Орловский, сам не понимая, для чего ему так важны подробности ее жизни.

– Друзья, – повторила за ним задумчиво Ева. – Знаете, Пал Андреич, в моей жизни друзей, вне узкого семейного круга, было всего-то только двое, еще со школы. Я для дружбы, в современном варианте ее трактовки, человек малопригодный: в соцсетях не зависаю, да вообще практически не присутствую, предпочитая живое общение, на рейвах не зажигаю, не до этого, постоянно в учебе. Мне бы выспаться, а не тусить ночами, к тому же я как-то ни разу не алкоактивист. Ну и вообще, – она усмехнулась, иронизируя над собой, – как там у Гоголя Чичиков говорит: «Я со знакомствами осторожен, я берегу себя». Вот и я, можно сказать, берегу себя от пустых дружб. Особенно если учитывать весьма непростые, а в чем-то даже очень специфические особенности нашей семьи.

Она замолчала, посмотрела вдаль, размышляя, обдумывая что-то, а надумав, поделилась своими мыслями с внимательно слушавшим и наблюдавшим за ней Орловским:

– Большинство нормальных людей готовы помочь друзьям, подставить плечо в трудной, острой жизненной ситуации, когда эта помощь, что называется, скорая. То есть произошла какая-то беда, несчастный случай – друзья сплотились-подключились, точечно вложились в проблему и видят результат своей помощи. А когда болезнь или беда растягивается на длительное время, на годы, то требуется помощь иного порядка: постоянная, как работа, как служба, и при этом результаты твоей помощи не исцеление и победа над болезнью, а уход человека из жизни. Даже родные тяжелобольного морально истощаются от невозможности помочь. А уж постороннему человеку для того, чтобы находиться внутри чужой проблемы, внутри ситуации, помогать и поддерживать друга годами, надо обладать каким-то особенным духовным устройством и иметь для этого большие душевные силы. К тому же любая дружба требует постоянного и регулярного вложения тех же эмоциональных и моральных сил, то есть встречаться, общаться, быть включенной в повестку их жизни, обмениваться эмоциями. А на это у меня, понятное дело, резервов не имелось. Да и, честно говоря, мои самые близкие и закадычные друзья – это двоюродные братья, дети маминых братьев, и племянники, Лешины с Катей. Мы теперь редко встречаемся, но в детстве и в подростковом возрасте росли вместе и крепко тусили. Ездили всегда и везде только скопом, взрослые между нами различия не делали, были такой сбитой-сплоченной бандой, и у нас имелся свой язык и свои особые игры, в которые посторонние не могли попасть, – улыбнулась Ева. – Вот они-то все были в теме и в помощи двадцать четыре на семь, как я уже говорила. Эта мамина болезнь нас еще сильнее сплотила и, может, к сожалению, а может, и наоборот, к счастью, как-то капсулировала, объединила внутри семьи. А друзья как-то сами собой отпали.

– Я так понял, у вас за короткий промежуток времени ушли бабушка с дедом и отец? – расспрашивал Павел.

– Да, получается, что за последние семь лет, – покивала задумчиво Ева, – как-то один за одним.

– Наверное, это очень трудно, – посочувствовал Орловский, признавшись: – Мои прабабушка с прадедом, которых я очень любил, они были такие… родные, теплые, а умерли без меня, я находился далеко и, как бы ни стремился прилететь, не успевал. Может, и к лучшему: я запомнил их бодрыми, юморными, позитивными и не видел их немощи и ухода. Не знаю. Но вспоминаю их, и щемит внутри, – он постучал себя пальцем по груди. – Меня поражает и восхищает ваша стойкость. Вы не транслируете горестного надрыва, накрывающей боли, а только очень теплую грусть и… не знаю, смирение, что ли. Даже скорее не смирение, а какое-то мудрое приятие.

– Знаете, Павел Андреевич, – вздохнула протяжно Ева, – я уже говорила вам про судьбу детей пожилых родителей. Мои близкие прекрасно осознавали неотвратимость этой участи для меня, поэтому готовили к принятию их ухода с детства. К тому же, находясь постоянно рядом со смертью, начинаешь по-особому ценить жизнь и к самой смерти относиться иначе, чем большинство людей. Не знаю, как у кого, но подозреваю, что, скажем, токарь, слесарь или металлург, что называется, «на дом» работу не приносят. А антропологи вовсю приносят, да еще как. В нашем доме постоянно присутствовали муляжи человеческих костей, а порой и вполне себе реальные кости и черепа, которыми трясли родители в особо горячих научных полемиках, доказывая свою мысль или гипотезу. Я в этом росла и много времени проводила у них на работе, где все вообще в человеческих костях. Особенно прикольно на кафедре пластической реконструкции: заходишь, а там сплошняком стоят черепа в разной стадии восстановления облика по методу Герасимова. Красота страшная, – посмеялась Ева. – И хоть мои родители ученые и сама я человек науки, но метафизического и философского аспекта в нашей семье тоже хватает, иногда, пожалуй, что и с перебором. За эти семь лет я… как бы сказала одна моя знакомая, «прокачала скилы» приятия и смирения с уходом родных. Я никогда не сдавалась и боролась за их жизнь до последней секунды, используя все возможности, но никогда не позволяла себе такой… – она призадумалась, подбирая определение, – ожесточенной, что ли, необоснованной надежды. Да, наверное, так. Еще в детстве мне очень доходчиво объяснили, причем на примере тех самых давно ушедших людей, племен и цивилизаций, что есть ситуации и события, которые находятся за пределами человеческой воли, что все мы временны на земле, и единственное, что мы знаем наверняка – это то, что мы умрем. Но даже при всех этих знаниях невозможно не испытывать душевную боль и печаль. Пусть и светлую, но все равно щемящую. Особенно когда окружен огромным количеством каких-то знаковых, милых и теплых вещей, оставшихся после ухода родных, которые те любили. Например, вот Калиновка, где абсолютно все напоминает о них. И эти вещи и память о родных, они встроены в нашу жизнь, являются частью ее, и мы никуда не сможем их выкинуть из себя и из своей памяти. Я стараюсь просто дальше жить и как-то приноравливаться к этому.

И внезапно, практически без перехода, захлопнув тему и остановив свои откровения, Ева выстрелила в Орловского встречным вопросом:

– А как у вас обстоят дела-отношения с семьей, Павел Андреевич?

– Вот так вот резко? – спросил Орловский, усмехнувшись, и наигранно повредничал: – А я надеялся еще вас порасспрашивать. Мне необычайно интересно узнать о вас поподробней.

– Мне также необычайно интересно узнать о вас, – вернула ему его слова Ева и предложила: – Давайте соблюдать паритет и делиться информацией о себе частями в равных долях. Вы обо мне, Пал Андреич, уже узнали довольно много, а о себе помалкиваете и не распространяетесь, – и, прищурившись, она присмотрелась к нему с театральным сомнением: – Может, вы все-таки шпион, Пал Андреич?

– Да бог его знает, Ева, – рассмеялся Орловский, – я вроде за собой такого не замечал, но не поручусь.

– Давайте вместе разбираться, – деловитым тоном предложила Ева. – Начнем с того, что вы, Павел Андреевич, человек явно непростой, и, честно говоря, ваша манера держаться, двигаться, ходить, примечать всякие мелочи, умение внимательно слушать и задавать правильные вопросы, построение речи, весь ваш внешний облик, вся ваша экипировка, не говоря уж про снасти и удочки, стоящие, как полмашины, лишь подтверждают эти выводы. При таких вводных вы должны были сидеть сейчас где-то на озерах Канады или в Альпах, рядом с крутым бунгало в уединенном месте, а никак не в слякотной российской глубинке. Такое ощущение, Пал Андреич, что вы как-то сильно ушли с маршрута. Что в свою очередь делает версию о шпионе маловероятной, но вполне возможной, при условии, что этот шпион какой-то совсем нерадивый, – и спросила: – Что скажете?

– Вы очень внимательны, Ева, – похвалил ее Орловский, получая явное удовольствие от их разговора.

– Это да, – приняла благосклонно его похвалу девушка.

– Удочки и снасти, каюсь, – моя слабость, тут вы угадали. Я стараюсь вкладываться в свои увлечения и занятия, стремясь обеспечить их самым лучшим, самым удобным и надежным оборудованием и экипировкой. Ну а шмотки – это из прошлой жизни еще. Ценю качественные вещи высокого уровня продуманности и исполнения, к тому же такие вещи очень долго служат и не скоро выходят из строя.

– Из чего я делаю вывод, что у вас в прошлом была жизнь из разряда дорого-богато, – кивнула деловито Ева и продолжила опрос: – Хорошо, разбираемся дальше. И пора, пожалуй, начать с начала, то бишь с вашей семьи, – и вдруг, подумав, смягчила свой напор, спросив осторожно: – Она у вас вообще имеется? То, что ваши прабабушка с прадедушкой умерли, вы упомянули. А папа-мама, бабушки-дедушки, семейная история и все такое, а то, может, я по больному заехала?

– Нет, не заехали, – хмыкнул Павел. – Все в полном комплекте, весь набор: мама, папа и бабушки с дедушками, только… – протянул он, посмотрев задумчиво вдаль, – семья у меня, как и у вас, Ева, тоже не совсем чтобы ординарная.

– Антропологи? – с наигранной подозрительностью, приподняв бровь, поинтересовалась Ева. – Или еще чего похлеще?

А Орловский рассмеялся ее шутке. От души так поржал, сразу же живо представив себе отца в качестве антрополога. Ну или маму. Хотя…

– Не совсем, но где-то рядом, – ответил он девушке и приступил к более обширному пояснению: – Дело в том, что я узнал своего отца и познакомился с ним, когда мне было девять лет. До этого отец был в моей жизни фигурой даже не мифической, а просто отсутствующей. Мама и бабушка с дедом мне никогда и ничего о нем не рассказывали. И поскольку, как известно, природа не терпит пустоты, я сам себе придумал версию, что папа мой, наверное, был бандитом и его убили в перестрелке или бизнесменом и его убил киллер. Поэтому мне о нем ничего и не рассказывают. В то время, в начале девяностых, сплошь и рядом кого-то убивали или расстреливали, и жизнь была такой опасной штукой, даже простой обыватель легко мог попасть под чью-то раздачу. Особенно у нас в Питере. С первой версией я не угадал, а вот со второй угадал лишь частично. Отец мой оказался живехоньким и вполне себе бодрым бизнесменом, который ворвался в наш дом и в нашу жизнь, как ураганный ветер перемен. И не сказать, что добрый ветер.

В свои девять лет Павел был очень сообразительным и умным пацаном. К тому же дворовая жизнь мальчишек в начале девяностых протекала весьма непросто, зато сильно информативно, особенно в части, касающейся тех моментов взрослой жизни и ее реалий, которые лучше бы детям и вовсе не знать, но с которыми им приходилось чуть ли не каждый день сталкиваться в питерских подворотнях и дворах-колодцах, где и проходило его детство.

Поэтому мама просто посадила сына напротив себя за кухонный стол и сказала, что вчера случайно встретила его отца. Они поговорили, и мама рассказала ему о том, что у него есть замечательный сынишка, и Пашин папа Андрей немедленно захотел встретиться и познакомиться с ним.

– Так он что, живой? – спросил пораженный Пашка.

– Живой, – подтвердила мама.

– Бандит? – строго спросил пацан.

– Почему бандит? – удивилась мама его вопросу. – Нет, не бандит.

– Бизнесмен? – предложил, как вариант, вторую версию он.

– Бизнесмен, – подтвердила мама.

– Хороший? – выспрашивал Павел. – Богатый?

– Да кто ж его знает, хороший он или плохой, – пожала плечами мама и усмехнулась. – Из бывших комсомолят, как показало время, в нашей стране вышли деловые и сильно ушлые предприниматели.

– Кто такие комсомолята? – уточнил Павел деловито.

– Это те, кто работал в комсомольских организациях разного уровня, как правило, в руководящей его части.

– А он работал в такой организации? – проводил опрос Павел.

– Давай я тебе лучше расскажу нашу с твоим папой историю, – предложила мама.

Ну и рассказала.

Галочка Орлова училась на четвертом курсе журфака в Ленинградском университете. Была отличницей, невероятно увлекалась своей будущей профессией и всем, что с ней связано. И, как и полагалось в те времена, вела активную общественную деятельность. За все эти заслуги ее и рекомендовал университетский комитет комсомола областному комитету, формировавшему списки журналистов, в качестве одного из представителей Ленинграда для освещения Всесоюзного съезда комсомола.

Вот там, на этом самом съезде, Галочка и встретилась с очень интересным парнем – Андреем Орловским, являвшимся одним из представителей Всесоюзного комитета комсомола, у которого Галочка брала интервью.

Симпатичную, улыбчивую девчонку Андрей Орловский заприметил в первый же день съезда. А уж когда она взяла у него интервью, сразу же принялся активно и настойчиво ухаживать за Галочкой, поражая широтой возможностей элиты, руководящей комсомолом верхушки, к которой принадлежал.

Катал по Москве на собственном шикарном автомобиле, показывал достопримечательности города, водил в театры, в которые в те времена совершенно невозможно было достать билеты, в рестораны, куда пускали исключительно иностранцев, и на закрытые премьеры фильмов.

И все шутил, что они почти стая – она Орлова, а он Орловский.

Ну что сказать, Галочке было двадцать лет, она поддалась напору и очарованию парня, хохотала над его удачными шутками, слушала, замирая, его интересные истории и рассказы, поражалась, дивилась и охала, когда он открывал для нее мир советской элиты, показывая свою причастность к этим избранным представителям.

И, конечно, влюбилась – ну а как? Кто бы, интересно, не влюбился? Вот именно.

У них случился обжигающий, яркий и страстный роман, который продолжался и после завершения съезда, и это время казалось Галочке невероятно романтичным этапом естественного развития их отношений, когда они мотались в выходные друг к другу из Москвы в Ленинград и наоборот из Ленинграда в Москву – то она к нему, то он к ней, – гуляли ночи напролет, любили друг друга…

А потом как-то в один момент эта их романтическая история закончилась – Андрей уехал в длительную командировку по африканским странам в составе группы из ЦК комсомола с дружеским рабочим визитом для передачи опыта молодым африканским товарищам.

По всей видимости, опыт комсомольской деятельности передавался трудно, поэтому командировка затянулась на гораздо более длительный срок, чем намечалась и предполагалась. А когда Орловский вернулся, он сразу же позвонил Галочке и сообщил, что никак не может к ней вырваться в ближайшее время, уж очень много работы накопилось, да еще отчеты по поездке сдавать…

Слушая его дежурные успокаивающие фразы и не очень старательную попытку придать ироничной легкости их разговору, Галя со всей ясностью вдруг поняла, что больше они не увидятся – все, закончилась любовь к ней у комсомольского вожака.

Сдулась любовишка, как сказала ее бабушка.

А ведь к моменту того их последнего разговора Галочка уже знала, что ждет ребенка.

Ничего она говорить Орловскому о своей беременности не стала, выслушала его фальшивые слова, поддакнула несколько раз: да-да, конечно, созвонимся завтра, конечно, встретимся в выходные, решим, ты ко мне, или я к тебе… – да-да. Но, положив трубку на аппарат, она уже точно знала, что он больше не позвонит. Не приедет и ее к себе не позовет.

Страдала, рыдала, но недолго. Лишь до того момента, когда мама, дав дочери немного выплакаться, строго спросила у нее:

– Галина, ты нам рожать больного внука собираешься или все же здорового?

– Конечно, здорового! – взвилась Галя.

– Тогда прекрати страдать и рыдать и начинай себя и ребенка холить и лелеять. А Андрея этого отпусти: не жалей, не обвиняй, не упрекай мысленно, просто отпусти, – и добавила: – Не хватало еще из-за ветреного мужчины-бабника так убиваться.

– Я постараюсь, – пообещала Галочка, вытерла слезы тыльной стороной ладошки и повторила более решительно: – Постараюсь.

Ей невероятно повезло с родителями и с бабушками-дедушками. Впрочем, она это знала всегда, правда, как всякий ребенок, не всегда ценила это большущее жизненное везение. Но знала четко, что родные у нее классные и встанут за нее горой, единым строем в случае любой трудности и опасности!

Что лишний раз подтвердилось, когда Галя призналась родным, что беременна, этим сообщением ни у кого из них даже тени мыслишки не вызвав о том, что, может, лучше бы ей не рожать и избавиться от ребенка.

Да сейчас! Вы что, обалдели – избавиться?! От себя избавьтесь лучше! Вот-вот, именно так и ответила мама той врачихе в женской консультации, которая, подтвердив факт беременности Галочки, первым делом спросила, на какой день ей назначить аборт.

Врачиху мама обложила двумя вариациями: интеллигентно и на родном-прикладном матерном, а дочь отвела к специалисту в другую женскую консультацию. Галочке же объяснила, что глубоко и с чувством плевать с высокой стройки коммунизма на любые злые языки и порицания, мол, она станет матерью-одиночкой, поскольку с их-то семьей этот вариант девочке точно не грозит.

И всплакнула, расчувствовавшись – это ж настоящая радость к нам пришла, у нас малыш будет! Бабушки с дедами, мама с папой и прадедушка с прабабулей тут же принялись составлять графики, кто, когда и как будет сидеть с младенцем, гулять, и какими развивающими играми заниматься, и кто будет носить ребеночка в университет на кормление Гале.

Так что Павел пришел в отличное, сплоченное семейство, ждавшее его и принявшее с нетерпением и любовью.

Галочка Орлова окончила университет, причем с красным дипломом, и устроилась проходить практику на городское телевидение в качестве репортера, освещающего происшествия.

Да так там и осталась. Втянулась и такую жесткую профессиональную школу прошла за время развала страны и начала девяностых, что выросла до серьезного и грамотного суперкрутого специалиста, известного всему городу и за его пределами. И в числе большой молодежной компании находилась у истоков основания кабельных каналов.

Но судьбе было угодно резко поменять жизнь Галины Орловой и ее сынишки, когда неожиданно образовался-нарисовался на ее горизонте господин Орловский.

Папенька Павла, Андрей Ильич Орловский, как подавляющее большинство комсомолят высшего чиновничьего звена, весьма благополучно поучаствовал в большом «деребане» страны, после развала Союза. И хорошо так поднялся в бизнесе, в основном профилировавшемся на недвижимости и в банковском секторе, – это из официальной деятельности, а о его теневой стороне кто ж вам расскажет, но отметился тоже знатно, не пропустил мимо себя и эти шалые бабки.

Господин Орловский приехал в Санкт-Петербург на встречу с партнерами и… – чудны дела Господни, да и с юмором у Бога все в полном порядке – пришел в студию областного телевидения, где работала Галина Орлова, чтобы сняться в передаче с еще двумя «молодыми бизнесменами».

Встречу с молодыми предпринимателями Галина Викторовна провела великолепно, виртуозно, можно сказать, не обходя и острые, что называется, наболевшие темы и вопросы, продемонстрировав своей выдержкой и спокойствием всем зрителям, и в первую очередь себе самой, высший пилотаж профессионализма, которого она достигла за эти годы!

Андрея Орловского она узнала сразу, как и он ее – ну еще бы им не узнать друг друга, времени прошло не так уж и много. Кто его знает, что испытывал господин Орловский, отвечая на ее вопросы в прямом эфире, а вот у Галины всю программу колотилось сердце и холодели пальцы на руках, но фасон она держала четко – ни одним дрогнувшим мускулом, ни взглядом, ни жестом не выказав своего состояния.

Разумеется, Орловский подошел к ней после съемок – понятно же, что не мог не подойти, – взял ее ладошку в свои руки эдаким доверительным жестом-напоминанием об их близком знакомстве, вывалил на Галочку кучу комплиментов и поностальгировал о прошлом:

– Я тебя часто вспоминал, Галчонок. Ты была такая замечательная девочка, веселая, искренняя, так поражалась и удивлялась всему и так честно, от души, радовалась, распахивала восторженно свои дивные темно-серые глаза, – и спросил: – Как ты живешь? Что карьеру делаешь, вижу. Горжусь, умница, видел несколько твоих жестких, нашумевших репортажей. Если надо, могу посодействовать в продвижении. Может, в Москву? Хочешь, на Центральный канал перевод устрою? – И без перехода, не дожидаясь ответа девушки, продолжил спрашивать: – Ты замужем? Так и мужа устроим на хорошую работу. Дети есть?

Что в этот момент подтолкнуло Галочку рассказать ему о сыне – бог знает. Не иначе попутал кто. Вот так и получилось, что Орловский узнал о своем отцовстве. И тут же изъявил горячее желание немедленно познакомиться с сыном.

– Я хорошо помню нашу первую встречу с отцом, – погрузившись в воспоминания, рассказывал Еве Орловский. – Помню, как он вошел в комнату, как здоровался с каждым членом семьи по мере того, как мама представляла ему родных, и последним подошел ко мне. Мы стояли с ним и долго молча смотрели в глаза друг другу. Он не наклонился, не присел на корточки, чтобы лучше меня видеть, не нависать надо мной, а расположить к себе – нет. Он стоял выпрямившись и смотрел на меня, в глаза, – Павел хмыкнул и крутнул головой, усмехнувшись. – Помню, я подумал в тот момент: «Ну, блин, кажется, у меня охренительные проблемы». И ни разу не ошибся в своих худших предположениях. Уж не знаю, как ему удалось, но папаша мой уговорил-таки маму переехать к нему в Москву и попробовать стать семьей, раз уж у них уже есть совместный ребенок. В то время он уже развелся с первой своей женой и детей не имел, ну и мама была свободна. Но случилась в его прекрасном плане одна закавыка: дело в том, что нашим с мамой родным господин Орловский не понравился ни разу и как-то сильно не пришелся ни по душе, ни по жизни. А уж его родители и вовсе не признали меня как его ребенка и их внука и маму наотрез отказались принимать в качестве его жены. Хорошо, мама перед тем, как переехать, поставила Орловскому условие, что они поживут год без регистрации, посмотрят, что из этого выйдет, и усыновлять меня, признавать он этот год не станет. Обещание он дал, но, не ставя маму в известность, буквально в течение месяца после нашего переезда официально оформил свое отцовство, даже не утруждаясь объяснениями с мамой, обойдясь лишь двумя: «Я так решил, и все. Мне это важно». Вот под девизом «он решил, ему это важно» и началась моя новая жизнь и противостояние с отцом.

– Тяжело пришлось? – с сочувствием в голосе спросила Ева.

– Ну да… – покачал головой Орловский. – Первый год так вообще жесть полная была, какая-то черная, безысходная дыра, тогда мне так казалось. Я три раза сбегал, направляясь в Питер к своим. Но всякий раз меня ловила и находила его служба безопасности и возвращала к отцу. Последний раз они выловили меня уже у нашего дома в Питере.

– Что, прессинговал вас, ломал-перестраивал? – захваченная его историей, сочувствуя тому маленькому мальчику, которым он был в то далекое время, спросила Ева.

– Не то чтобы ломал, но… – старался как можно подробнее объяснить Павел, – как я понимаю, с одной стороны, он проверял запас силы воли во мне и насколько у меня гибкая психика и я стрессоустойчив. А с другой стороны, что я понял гораздо позже, спустя много лет, да еще и при помощи одного моего хорошего друга, крутого психолога, – отец хотел создать из меня того мальчика, того мужчину, которым когда-то истово и горячо мечтал стать сам, будучи подростком. Только вот для выстраивания подобной личности ему не хватило нравственной силы и необходимых базовых душевных качеств. Это не я так красиво формулирую, – усмехнулся Павел, увидев выражение легкого удивления, отразившегося на лице Евы. – Эту заумь научную мне Костя, тот самый мой друг-психолог выдал, а я запомнил, наверное, потому, что она показалась мне ближе всего к истинным причинам из всех тех, которые выдвигал я сам, по которым отец относился ко мне подобным образом и так со мной поступал.

Понятно, что пацанская вольница, которой жил у себя в Питере Павел, закончилась, стоило ему переступить порог огромного дома-дворца в Подмосковье, куда привез их с мамой Орловский-старший.

На следующий же день, как только они переехали из Питера, в здоровенном черном джипе, в сопровождении двух молчаливых амбалов, Павла отвезли в какую-то закрытую больницу, где переодели в пижаму и целый день брали у него всякие анализы, просвечивали в разных чудных аппаратах и заставляли дышать в трубочки. Потом обвесили какими-то проводами на присосках и велели вертеть педали велосипеда, стоящего на роликах, и крутили в большом барабане, все время спрашивая, не тошнит ли его. И так поиздевались и еще один день.

Забирать его из этой больницы приехал сам Орловский и обрадованно похвалил, хлопнув по плечу:

– Ты отличный здоровяк, сын!

Не, это, конечно, хорошая новость, но чего, спрашивается, так радоваться? Подозрительно все это было Пашке, ох, подозрительно.

Дальше – еще того не чище! Павла отвезли в какой-то институт, где его до самого вечера гоняли и спрашивали по всей школьной программе разные ученые люди, правда, с перерывом на полдник и обед.

Какие он показал результаты, отец не посчитал своим долгом донести до сына, а просто поставил его перед фактом своих дальнейших решений, в результате которых через неделю после той проверки в институте в дом-дворец приехали два репетитора по английскому языку и по испанскому.

И начались с этого момента мытарства и мучения Пашки, тогда еще Орлова.

Позже к репетиторам по языкам прибавился репетитор по математике и геометрии. Ну а следующим пунктом в отцовском плане-капкане для сына стало физическое развитие ребенка, множество раз чуть не стоившее тому самому ребенку жизни.

Павла отдали на обучение непонятной борьбе какому-то крутому инструктору. Это отец так сказал.

– Учись, Паша, старательно и терпи, – напутствовал его папаша. – И запомни на всю жизнь, Павел, один из главных принципов успешного бизнеса гласит: «учись у лучших». Если хочешь стать действительно крутым человеком и мощной личностью, а не куском высохшего человеческого отброса, всегда учись у самых лучших. Артем Стародуб – вот как раз самый лучший инструктор и специалист из всех, которые есть в этой стране. Круче него нет никого. Иди и учись. Пластайся, как хочешь, помирай, но учись.

Такое вот было первое отцовское напутствие и назидание сыну от господина Орловского.

Ох и досталось от того гадского инструктора Пашке! Ох и досталось!

Поначалу Артем Викторович казался мальчишке фашистом, о которых рассказывал ему прадед, извергом и сволочью. И пацан его ненавидел люто – зализывая кровавые мозоли и поливая слезами ушибы и царапины. Но спустя полгода, когда втянулся, да еще и пару раз посмотрел, как тренируются настоящие ученики этого мастера, на минуточку, бойцы какого-то уж очень сильно засекреченного подразделения, и что они выделывают на своих занятиях, Пашка начал как-то совсем по-другому относиться к Артему Викторовичу.

А еще через полгода так и вовсе учитель стал для него чуть ли не родным человеком. По крайней мере, доверял своему тренеру мальчишка гораздо больше, чем родному отцу, да и уважал куда как больше, чем папашу. И, пожалуй, даже любил по-своему.

А через следующие полгода, когда Пашке исполнилось уж одиннадцать лет, Артем Викторович с Орловским разругались в пух и прах. Что там между ними произошло – никто не удосужился сообщать ему такие подробности. Павел знал только то, что именно он стал причиной их раздора, из-за которой отец отменил занятия сына со Стародубом. Но перед тем как они расстались, Артем Викторович дал Пашке свое последнее наставление.

В последний день, после крайней тренировки, как научили его говорить те самые спецназеры, наставник кивком отозвал Павла выйти на улицу из зала, отвел подальше в сторонку, аж к дальней скамейке в сквере, и сказал:

– Вот что, Павел, мы с тобой больше заниматься не сможем, но ничего страшного, комплекс ты весь знаешь и отлично отрабатываешь. Занимайся сам, и хорошо бы каждый день, хотя бы базовые связки делай. Ты же не для соревнований тренируешься, а для жизни, а это куда как важней. Вспоминай и прогоняй в голове мои наставления, это тебе поможет. И еще, Паша, я все понимаю, Андрей Ильич твой отец, но будь с ним осторожен, – и, покрутив удрученно головой, Стародуб выдохнул расстроенно и пояснил свою мысль: – Он краев не знает и не признает, если только это не касается его самого. Ты сейчас для него игрушка, которую он выстругивает, как ему хочется, под себя и под свои интересы. Не понравится куколка, сломает и выбросит. Принимай все, чему он хочет тебя научить, но с головой и только с мыслью и анализом того, как тебе в жизни пригодятся эти новые навыки, их и осваивай. И помни, пока ты личность, пока ты внутренне блюдешь свой кодекс чести, свое достоинство и не прогибаешься под его принципы, не продаешься за бабло и бирюльки всякие, он тебя будет уважать. Но стоит тебе дать слабину и принять его правила, ты станешь ему неинтересен. Вот это самое страшное. И вот еще что, я тебе сейчас продиктую координаты. Запомни их как свое имя и никогда никому не озвучивай. Если станет совсем хреново, если почувствуешь, что это точно край – найдешь меня по ним. Все, иди, – хлопнул он его по плечу. – Я в тебя верю, Павел. Тебя теперь не так-то легко сломать.

– Ничего себе наставничек, – подивилась Ева явно неодобрительно: – Такое мальчишке в одиннадцать лет говорить. Настраивать пацана против отца.

– Да к тому моменту я все это и сам отлично понимал, – пожал плечами Павел и объяснил девушке: – Я ж дворовой пацанчик из девяностых. Не в таких, конечно, четко обозначенных понятиях и словах, в которые облек эту проблему Артем Викторович, но интуитивно, на инстинктах понимал и чувствовал отношение отца ко мне. Как понимал и чувствовал и то, что мне ни в коем случае нельзя рассказывать об этом нашем противостоянии матери. Отец сразу же узнает и примет естественные жалобы ребенка маме за слабость. А с ним как с хищником: если не хочешь быть съеденным, ни в коем случае не показывай своего страха и своей слабости. Это не нынешние бизнесмены, в Америках и Европах обученные и там же прикормленные, эти «Шерханы» в девяностых были вообще без тех самых краев, о которых упоминал мой наставник, – пираты и захватчики, отличавшиеся от честных бандюков лишь внешним антуражем и лоском. И папенька мой из этих рядов не выпадал, в общем строю двигался, если не в передовом его отряде.

– То есть у вас прямо война-борьба была, а не отношения отца с сыном? – удивлялась Ева. – На фига тогда он вообще вас выдергивал из привычной среды, из устоявшейся жизни?

– Честно говоря, меня это не сильно удивляло, поскольку я имел возможность пообщаться и познакомиться с его родителями, которые, к слову сказать, так и не приняли и не признали ни меня, ни маму. Дед Орловский был из партийной номенклатуры, бабка, что называется, «при крутом муже». Продвижению сыночка по комсомольской линии дед очень даже способствовал. Отец же дорос до члена ЦК ВЛКСМ перед самым развалом страны. Вообще-то «бизнесмены», которые вышли из тех самых комсомолят, были людьми с очень своеобразной моралью. Не все, разумеется, а именно такие, что называется, «потомственные», с папашами из «кресел» разного уровня высоты. Мажоры советских времен.

– А ваша мама, она что, не видела, что между вами происходит и что вы… – не закончила фразу Ева, почувствовав, как ей на лицо шлепнулись две приличные капли воды. – Ого, мы с вами заговорились, Пал Андреич, – поразилась Ева, указав Орловскому на небо, стремительно покрывшемуся тучами, – погоду проигнорировали и даже до пикниковых закусок не дошли и чая только половину выпили. – И усмехнулась: – Ну что, сбега́ем?

– Вынужденно отступаем, – подхватил ее веселый настрой Орловский, помогая Еве спешным порядком складывать обратно в корзину чашки, нетронутые контейнеры и пакеты с закусками.

– Да уж, – посмеялась Ева, смахивая с лица пока еще редкие капли, – как говорится, ничто так не бодрит на пикнике, как внезапный дождь, – и, переступив через лавку, на которой они сидели, и собравшись было припустить вперед, вдруг резко остановилась и, подняв назидательно вверх указательный палец, распорядилась: – Я запомнила тот вопрос и место в вашем рассказе, на котором мы остановились. Приедем домой, подогреем закуски, сядем за стол, и вы продолжите.

– Договорились, – рассмеялся Орловский, ухватил ее за руку и потянул за собой: – Бежим, сейчас зарядит всерьез. Промокнем на фиг.

Промокнуть они не успели, дождь усилился, затарабанив по крыше автомобиля, отчего-то вызвав у Евы с Павлом какой-то бесшабашный приступ веселья, когда они уже отъехали от Костюшко.

– Ага! Не догнали нас небесные хляби! – развернувшись на сиденье и наблюдая, как они удаляются от достаточно резво ползущей за ними по небу тяжелой тучи, порадовался Павел.

– А я только сейчас почувствовала, что немного замерзла, – призналась Ева. – Так была увлечена вашей историей, Пал Андреич, что и не заметила этого момента.

– Вы меня своей историей, Ева, тоже заворожили, – признался ответно Орловский.

– Вы мне обещали продолжение повествования, – напомнила и застолбила это самое его обещание Ева.

А Павел и не думал отказываться от своего данного слова. Вернувшись домой, они вместе заварили его «шаманский» отвар, разогрели пикниковое угощенье, накрыли стол и сели перекусить, и тогда Ева повторила вопрос, который задала на горе:

– Так что ваша матушка, Пал Андреич, не видела и не понимала, как вас «трамбует» папенька родный?

– Во-первых, нет, не понимала. Видеть, понятное дело, видела – мои синяки, ушибы, бесконечные легкие травмы и то, как я сильно выматываюсь и устаю, – и ужасно беспокоилась и кидалась выяснять, что происходит, но я уверял ее, что все в порядке, просто я занимаюсь спортом, борьбой, и мне это очень нравится. Что на каком-то этапе действительно стало правдой, – принялся спокойно объяснять и рассказывать Орловский. – Конечно, я тысячу раз, наверное, хотел кинуться к ней, прижаться, поплакать и попросить, чтобы она меня пожалела, защитила и вообще увезла от этого придурковатого папаши. Я же маленький все-таки был, в девять лет выдернуть мальчишку из благополучной жизни, где его не балуют, правильно воспитывают мужчины семьи, но делают это с любовью и с пониманием, и кинуть под жесткий прессинг не сильно адекватного и безмерно эгоистичного человека – это сильно ломает психику. Мне невероятно повезло с Артемом Викторовичем, он не просто тренер от бога, он и воспитатель, наставник гениальный. Уж он-то реально понимал и знал, где можно и надо надавить на ученика-мальчишку, а где и пожалеть, и разрешить слабину. И главное: дать пацану ощущение реальной защиты и заботы о нем. Это просто фарт мой был, не иначе чудо какое-то, что я попал именно к нему.

– Ладно, это понятно, – кивнула Ева. – Но разве мама не видела, что у вас с отцом не складываются отношения?

– Да я бы не сказал, что они не складывались. Они были вот такие, ущербные, да, но… – призадумался он на пару мгновений и продолжил: – По обоюдному умолчанию мы не посвящали маму в это наше тоже не озвученное и не выказанное напрямую друг другу противостояние. К тому же она была очень занята, и это, кстати, во-вторых. Отец помог маме устроиться на работу на Центральный канал телевидения, только не репортером, а редактором, поставив условие: его жена репортером работать не будет и соваться с микрофоном ко всяким придуркам, рисковать не станет категорически. Условие она приняла и поступила на заочное отделение ВГИКа, осваивая специальность телевизионного режиссера, параллельно работая в Останкино. Она была очень занята, совмещая учебу и работу, и частенько не приезжала в «замок», как мы с ней между собой называли этот огромный отцовский дом с парком, а оставалась ночевать в московской квартире. А у нас с ним тем временем шла своя тема. Следующим этапом его так называемого воспитания господин Орловский решил сделать из сынка индейца, эдакого «Зверобоя» со «Следопытом» и «Последним из Могикан» в одном флаконе, видимо, начитавшись в пубертате Фенимора Купера, а на себе «не потащив» этой истории в силу своей чрезмерной эгоцентричности. Следуя девизу «учись у лучших», папаша нашел для этой своей затеи самых крутых «выживальщиков». Не тех, которые строят бункеры и складируют там запасы на годы вперед на случай Большого Песца, а реальных таких мужиков, способных выживать в условиях любой дикой местности, находящейся за сотни и тысячи километров от всякого человеческого жилья.

– Етишкина кондрашка, – дала эмоциональную оценку такому решению Ева. – И сколько вам лет тогда было?

– Это были летние каникулы, когда мне исполнилось двенадцать, тем самым летом, когда мама ушла от Орловского и вернулась в Питер.

– О как! – поразилась Ева. – А вас что, с ним оставила?

– А я был в лесах, – посмеялся легко Орловский, – все это лето. И то, что там между ними происходило, не знал, да и не сильно интересовался, потому что был совершенно захвачен новым направлением своей «учебы». И мне это невероятно нравилось. Я прямо так по-пацански, по-мальчишески балдел и ловил реальный кайф от всего, чему меня там учили, чем занимался и через что проходил. И ни за что бы в тот момент не согласился бросить свое «индейство» и вернуться с мамой в Питер. Надо сказать, вот уж кто был реально адекватен, так это те мужчины, которые стали моими наставниками и учителями по науке о дикой лесной жизни и выживанию в условиях лютого фронтира. Уж куда как адекватней и в сотни раз мудрее моего папаши. Все инструкции, что давал им Орловский относительно меня, когда передавал им в руки на все лето, мужики выслушали молча, изредка покивав, – иронично усмехнулся Павел, вспомнив тот момент.

И первое, что объяснил Пашке один из двух наставников, которым передал его отец, когда они оказались даже не в лесу, а возле вертолета, что должен был отвезти их всех к точке высадки:

– Ты делаешь только то, что я тебе скажу, и только тогда, когда я тебе скажу это делать. Никакой личной инициативы, никакого взбрыка и гонора. Мы вдвоем будем объяснять тебе и объяснять все свои действия и приказы, но только имея безопасную возможность для этого: то есть на привале, в спокойной обстановке. И запомни: лес «дурнины» не терпит и очень быстро наказывает и упокаивает лихих перцев, считающих себя самыми умными и крутыми.

– Одним моим, можно сказать, «крестным лесным папой» стал мужик-лесовик, звали которого Юрьич, – увлекся собственным рассказом и воспоминаниями Павел, улыбаясь и иронизируя над самим собой. – Полного его имени никто не знал, а он его никому не называл: Юрьич и Юрьич, и все. И кем он был на самом деле, какой национальности, внешне-то явная смесь монгольской с русопятой, в каких лесах и далях земного шарика его носило, какие дела-задания выполнял он для государства – сие есть тайна великая и загадка, без вариантов для разгадывания. Но был он… Не знаю, – задумался на пару секунд над определением Павел и усмехнулся: – Реально Лешим каким-то. Лес знал, как будто был его духом, ходячим деревом-призраком: мог раз – и раствориться среди листвы в один миг. Вот вроде бы стоял рядом с тобой и вдруг просто исчез. Уникум. Всегда вприщур, весело смотрел на собеседников и все посмеивался, с закосом под дедка-шишка простонародного, под эдакого ушлого вечного прапора. А на самом деле крут был Юрьич необычайно и знания имел обширнейшие и глубокие в очень многих областях. Вот в такой манере простонародной, с матерком и улыбочкой, с вечной связкой-паразитом между слов «нах», как бы в проброс и вроде как в шутку, он передавал и транслировал мне знания и свою науку.

У Павла в памяти и сознании на всю жизнь запечатлелись уроки этого неординарного человека, даже странно, вроде как под гипнозом учился, настолько он четко и подробно помнил практически все их разговоры, всю науку и слова Юрьича.

Ну, например:

– Медведь, Пашка, – пошучивая, говорит Юрьич, – он, как и носорог в Африке, плохо видит. Но при той стремительности, с которой они оба бросаются в атаку, нах, и той скорости, которую способны развить в этой своей атаке, это не их проблемы. И если ты не имеешь навыка учуять того медведя, обходящего свою территорию, не меньше чем за сто метров и разойтись с ним уважительно краями, то это тоже будут не проблемы медведя. А тебе уже будет по… насколько ты был крутым лесовиком… – и ржет так довольнехонько над своей шуткой. А потом так вдруг резко оборвал смешок и спросил без улыбочки: – Ты вот скажи мне, Пал Андреич, для чего лесному делу обучаешься? Папка настоял?

– Ну да, отец решил, что нужно мне обучиться этой науке, – ответил Павел и добавил со всей пацанской искренностью: – И мне это очень нравится.

– А нах тебе это нужно? – смотрел на него острым, как иголка, взглядом Юрьич. – Ты что, собираешься стать по жизни лесовиком? Сделать это делом своей жизни? Охотой и рыбалкой промышлять и семью кормить?

– Не-е-ет… – протянул пораженный таким вопросом Павел. – Я как-то и не думал с этой стороны.

– А что не думал-то, нах? Вроде не дурной ты парень, – попенял наставник и пояснил мысль свою: – Мало освоить ремесло, профессию до того, чтобы она стала частью состава твоей крови и мышления, мало разум под нее заточить, стать лучшим и знать себе цену, надоть еще, Павлуха, нах, и пользоваться спросом. Вот ежели ты не собираешься жить этим делом, то нах тогда тебе надрываться, осваивать лесную науку лет двадцать, не меньше, чтобы быть хорошим лесовиком, а? Вот ты кем собираешься стать? Что тебе по душе ложится?

– Я пока не знаю, – искренне признался Пашка, – мне электроника нравится и очень увлекает, роботы всякие, механика и машинерия. – Подумал и добавил: – А еще путешествовать.

– И где ты видишь здесь электронику, нах? – широко разведя руки в стороны, показательно обвел Юрьич пространство вокруг себя и, коротко хохотнув, добавил: – И машинерию с инженерией?

А обалдевший от столь внезапного поворота разговора Пашка смотрел на него во все глаза, совершенно ошарашенный.

– Вот их и развивай, двигайся в этом направлении, туда упрись упорством освоения науки, сделай целью и задачей своей жизни стать в этом деле спецом наилучшим, профи высшего качества, а не трать самое золотое для учебы время на посторонние науки, коли они не дело твоей жизни. Понимаешь? – спросил Юриьич у замершего, смотревшего на него пораженно пацана, даже не добавив своего обычного «нах».

– Понимаю, – кивнул Пашка и честно дополнил свое заявление: – Наверное.

– Наверное, – хмыкнул Юрьич и крутнул головой, посмеиваясь над мальчонкой. – Науке выживания, умению соображать правильно, работать со своим сознанием и подсознанием, слышать живой мир и приноравливаться к нему и его законам, уметь жить с ним в ладу и договариваться я тебя обучу, – совсем другим, деловым тоном высоко образованного человека вынес свой вердикт наставник. – Но большему учить не стану. Хоть и есть в тебе расположенность к слиянию с природой и правильное понимание истинности мироустройства, но это не твоя жизнь, парень.

– Круто, – оценила Ева и спросила: – И что, вы вернулись к родным в Питер?

– Нет, не вернулся, – словно выныривая из ярких воспоминаний, переключился Орловский на реальность, возвращаясь в их разговор. – Дело в том, что я учился в очень хорошей школе, не понтовой и не гимназии для детей богатых папенек, а в нормальной школе, правда, физико-математической. К тому же я все еще занимался с репетиторами. Ну и, по совету Юрьича, вернувшись из первого своего летнего лесного обучения, попросил отца, чтобы тот нашел мне специалиста по электронике, который мог бы меня обучать. Отцу идея зашла, компьютерная тема тогда только-только развивалась и очень ценилась, и я начал обучение по электронике. Но все последующие три года, каждые каникулы, зимние, весенние и летние, Андрей Ильич неизменно отсылал меня в «природу», так сказать. Я учился охотиться из лука и с копьем у эвенков, у чукчей обращаться с оленями и собачьими упряжками, ловить рыбу десятью разными способами у поморов на Белом море, у горцев и потомственных казаков обращению с лошадьми и вольтижировке, а у староверов жизни в сибирских лесах, причем проводил в этом обучении все каникулы, что называется, от звонка до звонка. Честно сказать, вся эта наука вызывала у меня неизменный пацанский восторг и нравилась необычайно, хоть и давалась порой очень нелегко, через серьезные испытания и преодоления, но это только добавляло кайфа и азарта в овладении новыми навыками – ну а как же! Это же преодоление себя на слабо, типа «я победитель, пусть даже и в малом». А еще мне невероятно, просто фантастически повезло с учителями и наставниками – настоящие, мощные мужики, которые всерьез меня натаскивали и делились не только знаниями, но и жизненной мудростью. Правда, Чингачгуком российского розлива, как ожидал от меня отец, я не стал, и слава богу.

А Ева, посмотрев на Орловского, поняла, что за этой его обтекаемой фразой спрятано много того, что он ей рассказывать не намерен. А почему, собственно, он должен открывать и поверять какие-то свои тайны совершенно незнакомой девушке? Понятно, что никто никому ничего не должен, а откровенничать, прямо вот так до донышка, ни он, ни она и не намеревались – так, по верхам, немного своей и немного семейной истории, и достаточно.

– Мама ваша с отцом спокойно развелись? – не стала продолжать педалировать тему «выживальщиков» Ева. – Она вас с ним оставила, потому что ваш отец воспрепятствовал?

– Они не разводились, поскольку так и не оформили официально свои отношения, – ответил Орловский. – А что касается меня, мама же понимала, что отец создает мне самые наилучшие условия для учебы, да еще и какие-то дополнительные занятия финансирует: спорт и развивающие разного рода навыки и выносливость уроки. Так она называла эти мои лесные курсы выживания, – хмыкнул иронично Павел.

– Слушайте, – не удержавшись, все же высказала свое мнение Ева. – Это не очень нормально, когда ребенок в двенадцать лет остается жить с человеком, который его откровенно прессингует, пусть и не физически, а морально, что тоже является жестким абьюзом. Ребенок и подросток должен расти в семье, в которой он окружен любовью и заботой. Ему необходимо четко знать, что его любят любого, даже если он ужасно накосячил и ошибся в чем-то. А еще ему необходимо чувствовать, что, случись с ним какая беда или неприятность, все родные встанут вокруг него одной стеной и защитят от любой напасти. Это я не прописные истины пережевываю, Павел, а утверждаю потому, что работаю с больными и пострадавшими детками и знаю точно, насколько это жизненно важно для ребенка. Ну и как человек, изучивший углубленный курс детской психологии. Уверена, что ваша мама и родственники с ее стороны это тоже понимали. Почему же они вас оставили у отца?

– А они меня и не оставляли, – подивился ее горячности Павел и объяснил: – Наоборот, они готовились ринуться в бой против Орловского, чтобы вернуть меня домой. Вы вряд ли представляете, Ева, какими ресурсами в конце девяностых обладал бизнесмен уровня Андрея Орловского. В первую очередь это, понятное дело, большие деньги, во вторую – серьезные связи и завязки, вплоть до самых высоких властных структур, и соответственно этим первым двум пунктам – власть. Противостоять таким предпринимателям в то время было возможно, но очень сложно, ближе к нереально, а простому человеку так и вовсе без вариантов. Не скажу, что мои родные были такими уж простыми людьми, но по степени влияния и ресурсности их связи сильно уступали отцовским. И тем не менее они задействовали все свои возможности, включив «ковровую бомбардировку» чиновничьих кабинетов, поднимая все свои связи, чтобы вступить в борьбу за меня, поскольку Андрей Ильич объявил маме, что не намеревался отдавать ей сына, ибо имеет большие планы на него. Но нам невероятно повезло, помог, как водится, случай: именно в тот момент у Андрея Ильича сложилась непростая, весьма напряжная ситуация, в которой ему было совсем не до противостояния с нами. С мамой моей они уже с полгода как не жили вместе, и у отца появилась молодая возлюбленная. В какой последовательности: сначала любовница и потому с мамой отношения закончились, или в обратной последовательности, не знаю, да и не суть. Важно другое: девушка была дочерью его партнера и все у них шло к свадьбе. И отцу никак нельзя выказывать себя тираном перед партнером и невестой. Во-вторых, именно в этот момент у него начались, как тогда говорилось, серьезные терки с конкурентами, а попросту война за ресурсы. И такая вполне себе жесткая война, порой с разборками и пострелушками. Мама же, четко уловив совокупность этих обстоятельств и факторов, воспользовавшись помощью адвоката, которого ей предоставил тогдашний ее директор, предложила отцу договориться о моем статусе. Такому человеку, как руководитель Центрального канала ТВ, не отказывают даже бизнесмены уровня Орловского, и папеньке пришлось подписать официальный документ, устанавливавший порядок совместного опекунства надо мной, по которому маме передавались основные и главенствующие права в отношении меня.

– Все это замечательно, и мама ваша молодец, но жить-то вы в конечном счете остались с отцом? – напомнила очевидный факт Ева.

– Не совсем так, – пояснил Орловский, улыбнувшись в очередной раз ее горячности. – Я с ним не жил и практически вообще не виделся. Из-за того, что у меня был очень напряженный график учебы в школе, тренировок и дополнительных занятий с репетиторами, мне понадобилось постоянно находиться в Москве. Но не в отцовской квартире, бог миловал, – усмехнулся саркастически каким-то своим мыслям Орловский, – а в простой двушке, которую он снял для меня. Ну и понятное дело, что по малолетству оставаться один, без присмотра взрослых, я не мог и не имел права, поэтому ко мне переехали питерские бабушка с дедом. Правда, только до моего поступления в Бауманку. Став студентом, я посчитал себя достаточно взрослым, чтобы жить самостоятельно.

– Вы учились в Бауманке? – впечатлилась Ева его признанием.

– Да, – подтвердил Орловский. – И особую гордость испытываю от того, что поступил туда сам, без отцовского блата, и даже на бюджет. Но буду честен: без всего того, как отец вложился в мою учебу и в мои знания, я бы вряд ли так легко поступил. Поступил бы, конечно, я был сильно увлечен робототехникой и электроникой, да и учился всегда хорошо, но сомневаюсь, что смог бы попасть именно в этот университет.

– То есть, давайте уточним, я правильно поняла, что после того, как вы три года осваивали выживание в дикой природе, отец перестал придумывать вам различные квесты с риском для жизни и позволил сосредоточиться на учебе?

– Да сейчас, – посмеялся Орловский. – Следующим увлечением отца стал яхтинг. Но надо сказать, тут он сам, что называется, «подсел» на эту тему после того, как походил на частной яхте под парусами с одним своим знакомым из тусовки таких же свежеиспеченных русских бизнесменов, к тому же в то время яхтинг стремительно становился топчиком и модным трендом у людей богатых. И настолько Андрею Ильичу зашла эта история по совокупности всех этих факторов, что он тут же отдал меня на обучение, и уже через полгода я принимал участие в международной регате в составе крутой команды.

– Экий вы, Пал Андреич, оказывается, разносторонний, масштабный человек, – саркастически-театрально поудивлялась, посмеиваясь, Ева.

– Ну, не настолько, как хотелось бы, есть еще куда расти и в чем совершенствоваться, – возразил девушке со всей серьезностью Орловский. – Например, вот: на гитаре я не игрец и петь не умею.

– Да-а… – согласилась с ним Ева, выдерживая предложенный мужчиной актерский серьезный тон. – Значительное упущение.

Они посмотрели изучающе друг на друга, неожиданно «зависнув» в этой сцепке взглядов на пару мгновений, и дружно рассмеялись.

– Ладно, Ева, – озвучил окончание их беседы о личном Павел. – Думаю, на сегодня более чем достаточно моих откровений. Даже, пожалуй, с перебором. – И хмыкнул, признавшись: – Сумели вы меня, однако, разговорить, что, честно признаться, сильно удивляет, потому как я по жизни совсем не болтун, скорее даже наоборот, а тут вон разошелся автобиографией. Видимо, вы как-то по-особому на меня действуете.

– Вы на меня тоже, – призналась в свою очередь Ева, – не в смысле действуете, а разговорить умудрились. Да уж, Пал Андреич, повыворачивали мы с вами сегодня кое-какие душевные карманы друг перед другом. Но знаете, – посмотрела она на него со значением, – я очень надеюсь услышать продолжение истории вашей жизни. Вы ведь умудрились так и не признаться, чем вы все-таки занимаетесь в жизни и кем работаете.

– Отвечу взаимным любопытством, – в тон ей ответил Орловский, – у меня к вам также масса вопросов еще имеется.

– Тогда прибережем их до следующего сеанса откровений, – предложила Ева и поменяла тему разговора: – Поеду отгоню машину Ивану Леонидовичу. Мы с ним обсудили нашу поездку на озера, пару дней он будет занят, а после может в любой удобный день нас отвезти.

– Ну и отлично. Тогда, может, завтра утром на речку сходим, порыбачим немного? – предложил Орловский.

– Давайте, – согласилась с хорошим предложением Ева и усмехнулась: – Мой дедушка любил повторять фразу, сказанную кем-то из известных людей: «время, проведенное на рыбалке, в счет жизни не идет».

– Вот и позависаем, – кивнул Орловский, соглашаясь с красочным высказыванием.

Утро для рыбалки выдалось удачное – ночью заморозки были не сильные, и вообще ощутимо так потеплело, да и дождь угомонился еще ночью, и чуть разошлись низкие сизые тучи, сменившись частыми облаками, из-за которых время от времени коротко проглядывало солнце.

Видимо, Ева с Павлом вчера так наговорились и наоткровенничались друг с другом, что практически не разговаривали, так, лишь обменялись короткими фразами по делу, пока собирались на рыбалку. А уж как вышли за калитку, так и вовсе замолчали, каждый погрузившись в свои размышления.

На старом месте, где в прошлый раз они обнаружили стаю рыб и хорошо так половили, сегодня ничего не вытащили на пробном забросе, перебрались чуть выше по течению, к небольшому изгибу реки. Там Ева с папой и дедом частенько прикармливали и ловили хорошо, потому как с внутренней части речного поворота, на их стороне, берег был крутой и в реке имелось два глубоких затона, расположившихся выше и ниже зарослей камышей, выступавших между ними небольшим клином-«языком».

Вот на нижнем затоне Еве с Орловским и удалось найти некрупный рыбный косяк. Они подкормили стайку и устроились метрах в пяти друг от друга.

«Как хорошо-то, – подумалось Еве. – Спокойно, тихо…»

Ну да, стоило мысленно покайфовать, как тут же выше их по течению, в районе второго глубокого затона, за камышами раздались непонятные звуки – чей-то истеричный вскрик, ругань непонятная и громкие всплески, будто кто-то с силой колотил руками по воде.

– Сука, всю рыбу распугает, – ворчнул от досады Орловский, выдергивая из воды леску с пустой мормышкой.

– А что там такое? – спросила у него Ева. – Вам видно, Пал Андреич?

– Нет, – недовольно проворчал мужчина. – Что-то там за камышами происходит.

– А-а-а… а-а… уп… – донесся до них гораздо более громкий, невнятный какой-то звук.

– По-моему, там кто-то тонет, – поделился Павел своими подозрениями с девушкой.

– Кто там может тонуть? – сильно подивилась Ева, выдергивая из воды пустой крючок и сматывая свою леску. – Чай не июль месяц заплывы устраивать.

– …ите!.. – в этот момент отчетливо услышали они оба чей-то вскрик.

– Да блин, точно тонет! – заверил девушку Орловский и отложил удочку на землю.

– Только не говорите, что вы собрались возглавить спасательную операцию, Пал Андреич! – с сомнением глядя на мужчину, расстегивающего и скидывающего с себя куртку, недоуменно высказалась Ева.

– Ну а что делать? – продолжал спешно разоблачаться Орловский, сев на землю и стягивая с ног трекинговые ботинки. – Там точно человек, и он совершенно определенно тонет.

– Да етишкина же кондрашка! – высказалась в сердцах Ева, понимая, что он прав.

– Помоги… те!.. – словно в подтверждение слов Павла и для осознания Евой реальности ситуации прохрипел неудачливый пловец.

– Вам нельзя охлаждать больную ногу! – напомнила Ева Орловскому. И, следуя его примеру, откинув на землю удочку, принялась торопливо снимать с себя верхнюю одежду. – Лучше я это сделаю! Я хорошо плаваю, – деловито разоблачаясь, объясняла она Павлу.

– Нет, Ева, – произнес Орловский тихим, но таким… таким каким-то особым мужским командирским тоном, что Ева замерла, перестав расстегивать молнию на штанах своего полукомбинезона. – Я это сделаю быстрей и надежней. У вас слишком маленький вес, а человек в панике. Может вас уволочь за собой под воду.

– Да, – посмотрела в волчьи глаза Орловского Ева, соглашаясь с его аргументами и принимая его главенство решений в данной ситуации. – Хорошо, давайте, – и махнула рукой в сторону реки: – Вон, его уже вынесло течением из-за камышей. Видите?

Орловский, скинув теплые штаны, рывком стянул с себя и откинул свитер, оставшись только в термобелье, и побежал в реку. Голова тонущего человека, медленно, но верно сносимого вниз по течению, то появлялась над водой, то заныривала обратно, а кричать и звать на помощь он был явно уже не в состоянии, очевидно теряя последние силы.

В несколько мощных и красивых гребков, таких, что следившая за ним взглядом Ева невольно залюбовалась, оценив по достоинству мелькающую в воде спину, Орловский доплыл до тонущего человека. А тот в свою очередь, сообразив, что кто-то поспешил ему на помощь, рванулся навстречу, но Павел каким-то хитрым приемом-финтом поднырнул, уходя от тянущихся к нему за спасением рук, и выплыл сзади. Ухватил человека одной рукой за подбородок, задрав его голову вверх, что-то резко произнес, видимо, успокаивая, и поплыл обратно к берегу, буксируя за собой спасаемого.

– Так! А что я торможу-то, етишкина кондрашка! – вдруг пришла в себя Ева, отвлекаясь от напряженного наблюдения за процессом спасения на водах.

Она подскочила к месту, где они сложили вещи, которые принесли на рыбалку, торопливо порывшись в своем рюкзаке, достала из него махровое полотенце средних размеров и термос с горячим чаем, к которому они еще не успели притронуться с Павлом, поскольку только-только начали рыбачить. А еще запасные теплые вязаные носки. Свои. Ну и что, что маленькие по размеру, зато они вполне способны согреть.

И ринулась обратно к кромке воды, встречать Орловского с «грузом». Несостоявшегося утопленника Павел вытащил на берег за шиворот надетой на него куртки, как большую, оглушенную рыбину, хлюпающую жабрами.

– Дальше я! – распорядилась докторским тоном Ева и сунула Павлу в руки свою поклажу: – А вы вот! Раздевайтесь немедленно догола, разотритесь полотенцем, на ноги натяните…

– Ева, – остановил он поток ее распоряжений, – я разберусь, не волнуйтесь, – и отчего-то поблагодарил: – Спасибо.

Но Ева его уже не слушала. Встав возле спасенного на колени на мокрый песок у кромки воды, она принялась расстегивать молнию на куртке мужчины.

Бледно-белое, аж до зеленцы, лицо с потерявшимися на нем, обесцветившимися от холода губами, закрытые глаза характеризовали состояние человека как опасное переохлаждение, но он дышал – судорожно-истерично, с хрипами и своеобразным подвсхлипом, но дышал.

– Ну-ка, – распорядилась Ева, переворачивая мужчину на бок и нажимая сильно рукой тому на диафрагму: – Дыши глубже! Давай! – приказала она.

Мужчина закашлялся, давясь выходившей из него водой – сипел и хрипел надрывно.

– Хорошо, – поддерживая его под спину, похвалила Ева.

А когда тот немного отдышался и вода прекратила вытекать из его рта, Ева снова перевернула пострадавшего на спину, проверила его зрачки, посчитала пульс и произнесла с сомнением:

– В больницу бы вас надо. Согреть, несколько инъекций сделать и подержать пару суток, чтобы исключить последствия переохлаждения.

– Не-е надо… в больницу, – прохрипел с трудом мужик, – са-а-ам… подлечусь.

– «Сам» может оказаться недостаточно, да и не помочь, – уведомила его Ева.

– Ну как он? – спросил Павел, подойдя к ним.

Пока Ева реанимировала мужика, Орловский успел скинуть с себя мокрое белье, хорошенько растереться и облачиться в свитер, в свой теплый охотничий костюм и натянуть на босые ноги ботинки. Ничего так, нормально. Для него заныривать в ледяную воду не в новинку, а скорее дело привычное, можно сказать, будничное.

– Да вот, товарищ отказывается от госпитализации, – доложила ему строгим докторским тоном девушка.

– Не-е… надо в больницу… – повторил пострадавший.

Перекатился на бок и начал подниматься – сначала встал на четвереньки, постоял так задумчиво какое-то время, потом подтянул к животу одну ногу, уперся на нее и, оторвав руки от песка, распрямился.

– Я сам справлюсь. Только до дома… добегу, а там уж и… лекарство у меня есть, и баньку натоплю… – говорил он прерывисто, с трудом переводя дыхание.

– Дело ваше. – Ева поднялась с колен и отряхнулась от песка.

– Вот то-то ж, что мое, – подтвердил мужик выводы девушки и попытался устоять на ногах.

С первого раза у него не получилось, Орловский подал ему руку для поддержки.

– Спасибо вам… – просипел мужик, не отпуская сразу руку Павла, боясь, видимо, упасть, и, посмотрев на свои ноги, посетовал: – Эх-ти ж, сапоги потерял. Утопли… – помолчал и добавил: – Жалко… Хорошие сапоги были.

И, отпустив руку Павла, он осмотрел своих спасителей внимательным, изучающим и неприятным, каким-то колким взглядом, но, видимо, что-то сообразив о неправильности своего поведения, внезапно спохватившись, деланно-наигранно улыбнулся и зачастил благодарить:

– Спасибо вам, добрые люди, что спасли меня, не дали утонуть. Очень я вам благодарен, – явно немного оклемавшись и отойдя от шока, уже нормально смог говорить мужик. – Дай вам бог здоровья, – и махнул неопределенно рукой куда-то вперед. – Пойду я, поспешу, пока совсем не застыл, – и повторил: – Пойду.

Сделал пару осторожных пробных шажков, отходя от Орловского и, видимо, уверившись, что вполне может передвигаться самостоятельно, более ничего не сказав, припустил наутек.

Ну как припустил, скорее, мелко потрусил вдоль берега, шлепая растянувшимися шерстяными носками, оставляя на подсохшей земле узенькой тропинки мокрые следы и небольшие влажные дорожки от текущих с его куртки струек воды. Но все поведение мужчины было настолько очевидным побегом, причем максимально шустрым, насколько позволяло его состояние в данный момент, что не давало повода для иной трактовки его действий.

– Странный чел, – заметил, задумчиво глядя вслед улепетывающему неудавшемуся утопленнику, Орловский. – Дядя явно чудит не по-детски. Слушайте, а это кто вообще был? Вы его знаете? – обратился он к девушке.

– Знаю, – подошла и встала рядом с ним Ева, присоединившись к созерцанию удаляющейся по тропке мужской фигуры. – Это Митрич. Так его здесь все зовут. Он постоянный житель поселка. Живет через один участок, на котором только большая баня с пристройкой стоят, справа от нас. А вот за ним дом Митрича.

– Ага. Рассматривал я тот домик и участок. Мощное сооружение, не типичное для простого дачного поселка и, главное, с весьма серьезной системой безопасности, по крайней мере, там, где ее можно рассмотреть. А чем он занимается? – спросил, все так же глядя в спину удалявшегося мужчины, Орловский.

– Он ростовщик, – продолжая, как и Павел, смотреть на убегающего мелкой трусцой Митрича, пояснила Ева. – Дает людям займы под проценты. Что-то вроде микрофинансовой сельской организации с расширенным спектром услуг.

– Ну, прямо скажем, такое себе занятие… – прокомментировал Орловский с задумчиво-философским видом, продолжая все еще глядеть в ту сторону, где уже скрылся за поворотом шустрый «утопленник», – не безопасное, – добавил он.

– Угу, – согласилась с ним Ева, – можно и утонуть.

Они посмотрели друг на друга и синхронно прыснули, рассмеявшись ее шутке.

– Стоп! – вдруг спохватилась Ева. – Чего мы тут хохочем? Вам надо немедленно переодеться и согреться! Раненую ногу категорически нельзя переохлаждать! Ну-ка давайте-ка бегом домой, Пал Андреич!

Возражать девушке Орловский не стал, помог ей быстро собрать вещи, закинул свой рюкзак на спину, и они двинули энергичным шагом по той же тропке, по которой перед этим улепетывал Митрич.

– Пал Андреич, – распорядилась безапелляционным докторским тоном Ева, как только они вошли в прихожую, – бросайте все здесь, потом разберемся, а сами срочно под горячий душ. Но долго не стойте, не распаривайтесь, это так же вредно для травмированной ноги, как и переохлаждение.

– Да, пойду под душ, – принял ее распоряжение Орловский.

– А потом приходите в кухню, я ваш шаманский сбор заварю, – продолжала командовать Ева.

– Договорились, – кивнул Павел и поспешил в свою комнату.

Пока мужчина грелся под душем, Ева переоделась, заварила отвар и достала из морозилки остатки замороженной с прошлой их «охоты» рыбы, решив сделать уху – для человека, плававшего в ледяной воде, горячее питье и еда самое то, что требуется.

– Я бы хотела осмотреть вашу ногу, – сказала она Орловскому, когда тот вошел в кухню. – Может, нужны более серьезные меры, чтобы предотвратить воспаление.

– Все нормально, я осмотрел внимательно все швы. Но если почувствую ухудшение, обязательно обращусь к вам, – пообещал Павел, усаживаясь за стол.

– Договорились, – приняла его ответ Ева и поставила перед ним чашку с отваром. – Пока только питье. Чуть позже сделаю уху понаваристей, чтобы вы могли дополнительно прогреться изнутри.

И села напротив Орловского за стол.

– А расскажите мне, Ева, про этого Митрича поподробней, – попросил ее Павел, отхлебнув горячего напитка из кружки, и пояснил свою просьбу: – Уж больно ситуация с его «утоплением» стремная какая-то, непонятная.

– Да, я тоже об этом думала, – согласилась с его выводом Ева. – Почему он тонул? И как вообще оказался в речке?

– Тоже рыбачил, зашел поглубже и не совладал с течением? – выдвинул версию Орловский. – Сказал же, что сапоги потерял, значит, был в сапогах.

– Да он постоянно в сапогах, – внесла ясность в этот момент Ева, – с осени по лето. И версия не бьется, Пал Андреич, поскольку Митрич единственный мужчина в поселке, который никогда не рыбачил. У него даже удочек нет. И все об этом знают.

– Тогда тем более странно, чего он там болтался, – размышлял вслух Павел. – Не из лодки вывалился, точно, мы бы услышали с вами характерные звуки: плеск от весел, скрип уключин. Тишина стояла звенящая, а звук по воде распространяется далеко. Значит, сам пришел. Может, за нами следил?

– На фига? – подивилась такому предположению Ева. – Версию про шпиона мы с вами уже проходили, может, вы, Пал Андреич, какой секретоноситель? – спросила она несколько иронично. – Тогда все равно не стыкуется, вы здесь очутились лотерейным способом: «выпал шар, и вы приняли удачное предложение». Не, – покачала она отрицательно головой, – не стыкуется.

– А может, он не за мной, а за вами следил? Вас-то он знает, – выдвинул другое предложение Павел и посмотрел на Еву поверх кружки, из которой сделал большой глоток. – Может, это вы секретоноситель, Ева?

– Не-е-ет, не носитель, – протянула она, принимая его предположение за шутку, – тут что-то другое.

– Расскажите все, что знаете о нем, – даже не попросил Орловский, а произнес каким-то таким особенным тоном некой смягченной настойчивости.

Ева посмотрела на него изучающе, проникнувшись способностью мужчины брать на себя ответственность и руководство ситуацией и людьми «бархатными пальцами», как говорится в одном древнем трактате.

– Ну что рассказать? – задумалась она. – Не так уж много я о нем знаю. – И спросила: – Вы его хорошо разглядели, Пал Андреич?

– Рассмотрел, – подтвердил он.

– Бабушка Яна говорила про Митрича: «диагноз у человека поперек лица», имея в виду род его занятий и моральные качества, удивительно совпадающие с его внешностью. У меня впечатление от Митрича с самого детства, что он не меняется совсем. Каким был лет двадцать назад, такой же и сейчас: эти пегие, неопределенного цвета, прилизанные, редкие волосюшки, глаза, цвет которых не определить оттого, что они глубоко посажены, будто спрятанные под надбровными дугами. И смотрит всегда так, будто прокалывает человека подозрительным буравчиком. Поразительный типаж, настолько сильно совпадающий с типичными книжными негодяями и прохиндеями, что только диву даешься. Пронырливый, расчетливый, скользкий тип. Но…

– Но нужный в любом обществе, – закончил за девушкой фразу Орловский.

– Верно, – покивала Ева. – Что мне известно про него: Митрич был подпольным ростовщиком еще с советских времен и ссуживал людям деньги под приличный процент, под залог чего-либо или под официальные, как бабушка это называла, «заемные письма». Ну то есть расписки с паспортными данными человека и зафиксированной в них суммой, как правило, в два раза больше той, что выдавалась на самом деле. Я точного механизма не знаю, – объяснила Ева. – Все эти детали помню только со слов соседей, друживших с бабушкой и дедом, которые обращались к Митричу за деньгами, – и пояснила: – Понимаете, в поселок в основном приезжают дачники из ближайших городов, а кое-кто и из Москвы, чтобы порыбачить и отдохнуть. Ну а как рыбаки у нас частенько отдыхают?

– Обмывают улов, – «подсказал» Орловский.

– Именно, – опять покивала Ева. – И нередко случается так, что подзависнут рыбачки на несколько дней, разгуляются, денежки на опохмелку и «продолжение банкета» кончатся, они и идут к Митричу за займом. Вроде бы суммы маленькие, а…

– А набегает прилично. Опять-таки залог оставили, – покивал Павел, продолжив ее мысль.

– И не только дачники, понятное дело, – продолжила делиться информацией Ева. – Поселковые да деревенские, заозерские которые, – тоже. Хоть и гнушаются общением с Митричем. Да, человек он здесь нерукопожатный, вот только их воинствующая добродетель не дошла до того уровня, чтобы сделать его жизнь невыносимой. И прекратить это ростовщичество и вынудить его покинуть поселок или тупо сдать его правоохранительным органам, потому как за ссудой к Митричу местные жители обращаются частенько, хоть и стараются это делать, соблюдая конспирацию. Но понятное дело, что в поселке мало что можно утаить.

– Обычная история удобных компромиссов, – кивнул Орловский и расширил круг людей, описанных Евой: – И скорее всего, к нему обращаются не только местные жители и дачники, а и из городов районных приезжают те, которые узнали о его подпольной деятельности от тех же дачников и рыбачков.

– Наверняка, у людей же разные жизненные обстоятельства случаются, – согласилась с ним Ева. – А Митрич хотя бы не лютует, как те же современные микрофинансовые организации, у него стабильный процент, высокий, конечно, но вполне вменяемый. И продлевает он долг, если человек не способен в срок заплатить, и старается идти навстречу людям, и понятно почему: он тут человек постоянно живущий, можно и нарваться на серьезную ответку разъяренных заемщиков. Но и рычаги возврата он имеет и при особо тяжких случаях подключает и силовой фактор. Есть у него какие-то бандиты на процентах.

– Поэтому-то у него и охрана вокруг участка очень крутая, даже просто на первый взгляд определить можно ее высокий уровень, – сказал Орловский.

– Это вы еще всей его системы безопасности не видели и не знаете, – усмехнулась Ева. – Впрочем, думаю, ее никто не знает, кроме него самого. Это человек, который своей выгоды не то что не упустит, а загрызет за нее. Дед Олег все посмеивался, говоря, что, если попросить Митрича закрыть окно, чтобы не дуло, он первым делом поинтересуется, как в Одессе: «И шо я буду с этого иметь, кроме ничего?» Такой вот типус.

– Прямо по учебнику психологии, – согласился с ней Павел, – который гласит, что патологически жадный человек – это человек ограниченной вменяемости, то есть, читай, склонный к шизофрении. Но при всей своей неадекватности данные личности вредить себе ни за что ни при каких обстоятельствах не станут и уж точно топиться не будут. Подобные люди себя очень любят и необычайно дорожат своей жизнью.

– Это да, – согласилась с его выкладками Ева. – Я вот что еще вспомнила: в девяностых Митрича называли «почтальон». Ну, когда отправлять что-либо официально было нежелательно и возникала необходимость в анонимности передачи, он исполнял роль этой самой «почты». И вроде бы кто-то из местных упоминал, что он выполняет подобного рода услуги до сих пор. У него же крайний в поселке участок, одной стороной выходит к лесу, а другой ближе всех к речке. Помню, бабушке рассказывала одна соседка, будто бы у Митрича в лесу имеется некий схрон, куда «клиенты» приносят такие вот посылки и оставляют вместе с деньгами за услугу и адресом доставки. Достоверна ли эта информация, не знаю, все это на уровне слухов и сплетен. Но вы просили рассказать подробнее, вот я вам и вываливаю все, что помню и слышала. – И, заметив, что у него опустела кружка, Ева спросила: – Вам еще отвара налить?

– Отвара? – переспросил Павел, выныривая из легкой задумчивости, в которую погрузился, и посмотрел в опустевшую кружку: – Да, можно еще, – принял он с благодарностью ее предложение, протянул девушке кружку и расширил свое пожелание: – Было бы, наверное, неплохо добавить туда чего-нибудь крепкого. – И, увидев, как у посмотревшей на него Евы удивленно приподнялись брови, пояснил с наигранной серьезностью: – Исключительно в превентивных целях, чтобы не дать простуде ни единого шанса.

А Ева все смотрела на мужчину задумчиво, с некой растерянностью во взгляде.

– Ева, ау! – позвал, рассмеявшись, Орловский. – Я задал некорректную вводную? Вы что-то подзависли.

– Просто пытаюсь сообразить, есть ли что-то подобное в доме, и если есть, то где оно может находиться, – объяснила свою задумчивость девушка.

– Задачка со звездочкой? – уточнил Павел. – У вас в доме не держали спиртного?

– Ну как… – неопределенно пожала плечами Ева. – У дедушки всегда была его фирменная наливка, но в основном покупали при надобности, когда гости собирались.

Она вдруг разулыбалась выскочившим на этой ее фразе внезапно из памяти воспоминаниям.

– Что-то веселое вспомнили? – полюбопытствовал Павел, не сводивший взгляда с ее лица.

– Угу, – усмехнулась Ева и поделилась историей из семейных «архивов»: – У нас часто собирались коллеги родителей с их кафедры и из их института и другие ученые смежных специализаций. Столы бабушка с мамой накрывали шикарные, вкусные невероятно: каждое блюдо отдельный шедевр. И как водится, все начиналось с обалденного обеда или ужина и неспешной беседы. Но неизменно, обязательным порядком, всякий раз переходило в жаркий научный спор и дискуссию. А бабушка подзывала меня к себе, и мы, чтобы не мешать, «подглядывали» из-за угла за диспутом разгоряченных ученых мужей и дам, до хрипоты отстаивающих свои научные выкладки и идеи. А бабушка Яна посмеивалась, давала комментарий: «Вот, Евочка, смотри, что значит увлеченный своим делом человек: этим ученым даже для запаха пить не требуется, им дури с азартом и своих хватает». И мы с ней хихикали в кулачки, наблюдая картину маслом: спорящие до покраснения и натуги научные светила, словно детишки в песочнице, выяснявшие, чья лопатка лучше. О! – вдруг подскочила с места Ева, резко подняв указательный палец вверх: – Вспомнила!

– Та-ак, – подтрунивая над ее эмоциональным всплеском, улыбался Павел, – и что вспомнили? Нечто настолько важное?

– Нет, не важное, но вам должно понравиться, – улыбалась довольно она. – Я вспомнила, где может быть, и большой шанс, что что-то есть, дедушкина клюковка и малиновка, как и смородиновка, и… – и, тормознув, спросила озабоченно, посмотрев на Павла: – А как будет производная от ежевики в этом ряду? Ежевичиновка? – и тут же отмахнулась: – Не суть. Главное, я знаю место, где это все вполне вероятно может находиться, – и позвала его «за добычей», махнув призывно рукой: – Идемте.

– С энтузиазмом, – поднимаясь с места, отрапортовал Орловский.

Идти оказалось недалеко, то есть сделать всего несколько шагов из кухни в совмещенную с ней соседнюю гостиную-столовую, где сбоку от большого разлапистого и необычайно удобного дивана Ева решительно отдернула угол толстого ворсистого ковра, открывая их взорам очерченный уплотнителем правильный прямоугольник в полу.

– Это старый подпол, – пояснила она, присаживаясь рядом с квадратом на корточки, – оставшийся еще с того времени, когда дом строили. Мы им практически не пользуемся, дед давно сделал «толковый», как он говорил, подпол и систему для холодного хранения под гаражом. А в этот мы отправляли то, что имеет неограниченный срок годности. Например, дедовы наливки, – и произнесла довольно, вытащив из углубления в крышке утопленную в нем ручку, поднимаясь с колен и подтягивая крышку на себя: – Дедушка же и сделал новую крышку, оборудовав ее газлифтами.

– Круто, – оценил мастерство бывшего хозяина и само наличие и сохранность старого подпола Павел, заглянув в открывшийся провал, дохнувший на них из темноты застоявшимся сухим воздухом, и предложил: – Я спущусь.

– Нет, – отказала ему Ева, аргументируя: – Во-первых, у вас нога, а там крутые ступеньки, а во-вторых, вы не знаете, где и что искать. Лучше включите свет в подполе, пожалуйста. Это вон там, – указала она в кухню, – зеленая такая кнопочка, возле розетки с холодильником.

– Видел, – кивнул Павел, – обратил внимание, хотел у вас спросить о ее предназначении.

Орловский вернулся в кухню и нажал нужный тумблер.

– Есть! – радостно оповестила его Ева. – Горит! – и предупредила: – Ну, я спускаюсь.

Отчего-то она так сильно обрадовалась, вспомнив про этот старый подпол, словно не упустила нечто необычайно важное для их семьи, какую-то теплую и значимую важность из их прошлой, счастливой жизни, что встраивалось маленькой, но очень правильной деталькой в образ и характер ее любимого деда Олега…

Так, улыбаясь от обдавшей добрым теплом в груди мысли о дедушке и об этом старом подполе, Ева и начала спускаться по крутым ступенькам, наклонила голову, чтобы «поднырнуть» под край проема… и впечаталась лбом в старую, нависшую балку.

– Ох-х, епть!!! – проорала она от боли, прижимая ладонь ко лбу и наблюдая мелкие золотистые искорки, вспыхнувшие перед глазами.

– Что?! – взревел растревоженным зверем Орловский, возвращавшийся в этот момент назад из кухни.

И в следующий миг каким-то чудным образом, буквально за секунду он словно бы материализовался из ниоткуда рядом с раззявленным подполом, подсвеченным изнутри ярким желтым светом, наклонился, подхватил Еву под мышки и выдернул ее с лестницы и из того подвала, как щепку из проруби.

– Что случилось?! – всматривался он тревожно в лицо морщившейся от боли девушки.

– Я забыла про эту чертову старую балку и хряснулась о нее лбом со всей дури! – пожаловалась, как обиженная маленькая девочка, на ударившую ее предательскую балку Ева.

– Дай посмотрю! – распорядился Орловский, от испуга за нее перейдя на ты, осторожно убирая девичью ладошку ото лба.

– Больно, – призналась Ева, тревожно наблюдая за выражением мужского лица, пока тот рассматривал последствия ее ушиба. – Аж искры из глаз сыпанули.

– Сотрясение? – спросил Павел у нее. – Голова болит, кружится?

– Да фиг ли, не знаю пока, – пожала она плечами.

– Крови нет, шишак будет наверняка, надо срочно приложить лед, – перечислял то, что видит, Орловский, а потом словно облегченно выдохнул напряжение и испуг за нее, подытожив свои наблюдения: – Вот и все.

Наклонился и поцеловал Еву в ушибленное место, «залипнув» на пару мгновений губами на ее пострадавшем лбу. И Ева замерла в его объятиях, как застуканная лисой мышка.

Но в следующее мгновение он, перехватив поудобней, поменял положение девушки в своих руках, прижал к себе покрепче и поцеловал в губы…

«Вот и все, как он и сказал», – только и успела подумать последней, более-менее еще осознанной мыслью Ева.

А дальше она думать уже не могла, перескочив без всякого плавного перехода от рационального осмысления действительности в область чувств, полностью растворяясь в эмоциях и фантастических ощущениях.

От этого шалого, сумасшедшего поцелуя их обоих накрыло какой-то – фух-х-х-х… – волной мощного, горячечного и нестерпимого желания, словно они ждали этого поцелуя, этих объятий долгие годы, предвкушая, предчувствуя и заранее зная, насколько они будут ошеломляющими и обжигающе возбуждающими…

Так, может, и знали? Может, и ждали…

Им никуда не требовалось идти, пытаясь как-то соображать по дороге, что надо передвигаться, или просто падать на пол, при этом не размыкая объятий, потому что это было просто невозможно – огромный удобный диван лежал прямо под их коленями, словно только их и ждал, настолько вовремя и удачно он оказался на своем месте.

И ура, и повезло…

И… и они тонули, улетали куда-то в невероятном, жарком поцелуе, распалившем обоих до изменения сознания, когда буквально все: каждое движение, каждая ласка, каждый вздох, взгляд и прикосновение, – поднимало их все выше и выше в чувственном восторге, и уже звенел нетерпением каждый нерв, каждая жилочка, требуя соединиться и выскочить наконец туда…

И когда Павел одним мощным движением соединил их тела, оба испытали столь мощный всплеск новых ощущений и чувств, что замерли на несколько мгновений, глядя в глаза друг другу, делясь и обмениваясь эмоциями и переживаниями без всяких слов, на каком-то ином уровне…

А пережив это дивное мгновение, они понеслись дальше – туда, выше и выше… практически одновременно. Павел поднял сначала Еву, глядя в ее распахнутые, восхищенные бирюзовые глаза, а через пару вздохов после ее пика отпустил и себя, устремляясь следом и догоняя ее на вершине…

– Более действенных превентивных мер профилактики простуды от переохлаждения наука еще не выявила, – через довольно продолжительное время, немного отдышавшись, с трудом выговаривая слова, не открывая глаз, проговорила Ева. – Это я тебе как врач говорю.

– Угу, – согласился с данным утверждением Орловский и поцеловал макушку пристроившейся под его рукой девичьей головки, – и, как всякая профилактика, она требует курсового применения.

– Опять-таки как врач я прослежу за тем, чтобы ты прошел полный курс обязательно, – пообещала Ева.

– Я на тебя надеюсь, – усмехнулся Орловский.

Поцеловал ее в лоб, осторожно-нежно переложил ее голову со своей руки на диванную подушку и поднялся одним резким, эргономичным движением с дивана. И куда-то ушел.

А вот у Евы сил пока не нашлось даже для того, чтобы удивиться такому стремительному исчезновению мужчины. Все так же не открывая глаз, она лишь вслушивалась и отмечала про себя, как он открывает холодильник, чем-то там шебуршит, захлопывает дверцу, после чего шлепанье его босых ступней по полу стало приближаться обратно к дивану.

– Ну-ка, повернись, – распорядился Павел, помогая девушке перевернуться с боку на спину, а когда Ева, послушная его рукам, улеглась поудобней на спину, Орловский водрузил ей на лоб пакет с чем-то замороженным до состояния камня-булыжника: – Профилактика по всем нашим фронтам, – пояснил он свои действия. – А то у тебя уже синяк набухает.

– Блин, – проворчала Ева, – я про эту старую балку постоянно забываю и практически каждый раз бьюсь об нее головой. Раньше мама или бабушка напоминали, когда отправляли меня за чем-то в старый подпол, а сейчас напоминать некому, вот я…

– Ничего, там не такая уж и жесть, – уводя Еву от больной темы, заверил ее Павел.

– Угу, – саркастически хмыкнула Ева, забирая у него из руки пакет и устраивая тот поудобней на ушибе, – это пока. Остается надеяться, что вся эта красота не стечет вниз, проявившись завтра утром синяками под глазами. Вот тогда картина-то будет еще та.

Помолчала, представив себе эту самую «картину маслом», и вздохнула:

– А наливку все равно надо достать. И вообще проверить, что у меня там лежит. Я уже и не помню, причем напрочь.

– Почему ты три года здесь не была? – спросил Орловский, укладываясь на бок рядом с ней и подпирая голову согнутой рукой, чтобы видеть лицо девушки.

Ева ответила не сразу. Помолчала немного, окунувшись в какие-то свои мысли-раздумья.

– Мы все очень любили этот дом, никогда не называли его дачей, только Домом, почтительно и с большой буквы. И старались приезжать сюда при любой возможности, не на курорты какие, а именно сюда. Маме здесь было хорошо, она тут отлично восстанавливалась как физически, так и душой. Первый год ее болезни мы сюда ездили часто, ну а потом долгую дорогу мама тяжело переносила. – Ева замолчала, вздохнула поглубже и медленно выдохнула, справляясь с нахлынувшими эмоциями. – После смерти мамы я по инерции все никак не могла выйти из режима жесткой мобилизации, внутренней и физической, в которой находилась все время маминой болезни, особенно последний год. Родные приехали на похороны и потом еще месяца три постоянно кто-то был рядом, сменяя друг друга: одни уезжали, другие приезжали, а я наверстывала учебу на курсах, которую пришлось отложить.

Она снова замолчала, поелозила охлаждающим компрессом по лбу, снова вздохнула…

Внимательно следивший за ней Павел подумал, что дальше в своих откровениях Ева не двинется – слишком уж живо и слишком это глубоко личное и… конечно, больно, хоть девочка и старается не предаваться скорби и быть рациональной. Но она его удивила – пусть не распахнула полностью и до конца свои чувства и переживания, но все же.

– Только как-то все, что вертелось после похорон, неожиданно резко завершилось, – заговорила снова Ева. – Родственники разъехались, вернувшись к своим делам и семьям, потом закончилась моя учеба, и в какой-то момент я вдруг почувствовала и поняла в полной мере, как-то так объемно, что ли, что мамы больше нет. – Она снова замолчала, но быстро справилась с собой и повторила: – Ее нет, а я осталась одна. Все эти четыре года у меня была только мама, а у нее только я, а тут вдруг одна…

Она опять помолчала, явно пропуская через себя, но не озвучивая своих переживаний, и Павел поймал себя на мысли, что ужасно ей сочувствует, сердечно так, до глубины души.

– Не вижу ничего плохого и трагического в одиночестве как таковом, – продолжила Ева после небольшой заминки, – но я все-таки не настолько интроверт, чтобы ловить от него кайф. К тому же когда долгое время находишься в постоянной мобилизации и напряжении и вдруг все резко заканчивается, да еще в связи с потерей дорогого и любимого тебе человека, это… сложно, – подобрала она слово. – Это не плохо и, понятное дело, не хорошо, просто это называется жизнь. Знаешь, как один буддистский мудрец сказал: «Если вы несчастны – это ваш выбор, если счастливы – это тоже ваш выбор». Я поняла, что мне требуется реальная перезагрузка, потому что я не хочу, чтобы было как у Бродского: «Оглядываясь, видишь только руины…» Я не хочу «руины», я хочу испытывать радость и благодарность, пусть и грусть, но теплую, светлую, когда прикасаюсь к вещам и всему тому, что оставили после себя мои родные. Я приехала сюда, чтобы погрустить, может проплакаться вместе с этим домом, ему же тоже грустно, а мне все это время было недосуг даже поплакать, пожалеть себя, разрешить себе побыть несчастной, совсем недолго, для того чтобы светло попрощаться с мамой и с прошлой своей жизнью. А потом отпустить эту печаль и все болезненные чувства. Переформатировать сознание, принять новые реалии жизни и разрешить себе быть счастливой, жить дальше и выстраивать новые цели. А ничего так не помогает в процессе глубокого осознания себя и своих проблем, как хорошая рыбалка и настоящий честный отпуск, когда можно никуда не бежать, не спешить и не торопиться. А еще выспаться наконец. Хорошо так выспаться, за все эти четыре года.

– В таком случае, – с преувеличенно серьезным видом заметил Павел, – курс взаимной профилактики нам непременно следует углубить и продлить. Я так считаю.

– Правильно считаешь, Пал Андреич, – легко рассмеялась Ева, глядя в его волчьи, необыкновенные глаза.

В этот момент она была ему очень благодарна – за то, что он понял, почувствовал ее недосказанные и не озвученные до всей душевной глубины переживания, ее болезненные точки и «кнопки», связанные с уходом мамы. И чутко уловил тот момент, когда надо было помочь ей выйти из неожиданно откровенного признания.

Ева убрала ото лба руку с морозным комком, а Павел безошибочно-остро считал и принял ее устремленность к нему и, медленно наклонившись, накрыл ее губы поцелуем.

И снова полыхнуло возбуждение, опалив одновременно их обоих, и мягкий, успокаивающий и поддерживающий поцелуй превратился в страстный, распаляющий и увлекающий в стремительное соединение на грани болезненных ощущений – сильное, мощное, сжигающее все сомнения и сердечную боль, исцеляющее и великолепное…

И они выскочили на свою вершину, в этот раз не глядя в глаза друг друга, а обнимаясь самыми тесными объятиями, на какие были способны, в которых оба нуждались…

А «спланировав» вниз, чувствуя великолепное «послевкусие» от оргазма, продолжавшее звенеть в каждой мышце, так и не отпустив друг друга, не разомкнув переплетенных рук и ног, они и не заметили, как их нега-дрема перетекла в сон.

Первым проснулся Павел. От голода и прохлады.

Давно уже было темно, а свет горел только в подвале, крышка которого так и оставалась все это время открытой, да и не были они укрыты ничем, отчего стало немного зябко. Осторожно выбравшись из объятий спящей девушки, Орловский поднялся с дивана, безошибочно нашел на полу свои сброшенные домашние брюки милитари, натянул их на ноги и совершенно неслышным шагом направился в свою комнату.

Ева проснулась, чувствуя, как от давно подзабытой и оттого непривычной нагрузки немного «звенят» мышцы, и вместе с тем разлитую по всему телу приятную негу, которую дополняло уютное тепло, окутавшее ее. И уловила тонкий, но нерезкий аромат рыбного блюда. Перевернувшись на спину, она сладко потянулась, как довольная кошечка, и только сейчас обнаружила, что, оказывается, спала на откуда-то взявшейся подушке и укрытая одеялом.

– Привет, – каким-то чудным образом услышавший, как она завозилась, возник на переходе между кухней и гостиной одетый в брюки и футболку Орловский и, довольно улыбаясь, наблюдал за ее пробуждением.

– Привет, – улыбнулась ему открыто и светло Ева. – Я долго спала?

– Не очень, часа полтора, – ответил он, подошел, сел на край дивана, наклонился и поцеловал ее в ушибленное место на лбу.

– Что там? – спохватилась Ева, вспомнив об ударе, и потерла лоб.

– А знаешь, все не так страшно, как могло бы быть, – уверил ее Павел, – синяк есть, но не очень сильный, и шишка небольшая. Симпатичная такая, маленькая шишечка. Все в рамочках, – и спросил: – Ужинать будем? Я уху сварил.

– Ужинать будем, – решительно объявила Ева и, снова улыбнувшись, поблагодарила: – Спасибо.

– Конкретизируй?

– А за все сразу, – тихим колокольчиком рассмеялась она и перечислила: – За шикарную, улетную «профилактику», за подушку и одеяло и, разумеется, за уху.

– Пожалуйста, – принял ее благодарность Орловский и, коротко поцеловав в губы, выпрямился и попросил: – Вставай, будем стол накрывать, ужинать и болтать.

– Твоя очередь рассказывать о себе! – напомнила Орловскому Ева, энергичным движением откидывая с себя одеяло и поднимаясь с дивана.

– У тебя не сачканешь, – посмеялся Павел, – это я уже понял.

Во время ужина они по умолчанию не затрагивали никаких серьезных тем – говорили о запланированной поездке на озера, о том, что Ева созвонилась с Верой Ивановной, постоянной жительницей поселка, которая уже много лет помогала их семейству в уборке дома, и они договорились о генеральной уборке на этой неделе, а та еще и обещала привлечь к этому серьезному делу двух своих подружек из деревни.

– Не большой ли клининговый десант получается? – удивился задуманному Евой размаху Орловский. – Мы же с тобой тоже подключимся.

– Нормально. Давно в доме настоящую генералку не проводили, бабушка бы меня серьезно отчитала, – коротко-мимолетно улыбнулась Ева. – Она у меня была на тему ведения хозяйства очень строга и вечно повторяла, что дом следует держать в надлежащем порядке, иначе в нем будет не жизнь, а хаос и разрушение, порождающие брожение и бардак в сознании. Суровенькая в этом плане была бабуля Яна, – и вернулась из воспоминаний назад в реальность: – Иван Леонидович с Еленой Игоревной, спасибо им огромное, за хозяйством нашим хорошо следили и пыль-паутину убирали, пылесосили при надобности и мышей травили-ловили, если те появлялись. Но…

– Понятно, – кивнул Павел, – без руки хозяйки порядок не порядок.

– Ну да, где-то так, – подтвердила Ева и продолжила делиться планами: – Хочу завтра пройтись по всему дому, сделать списки, что, где и в каком состоянии находится. Составишь компанию?

– Если надо, то конечно, – выказал готовность Орловский.

– Надо, Пал Андреич, – уверила его Ева, – посмотришь мужским взглядом, подскажешь что. А еще нам надо в магазин ехать или доставку продуктов заказать, – напомнила о следующей назревшей хозяйской потребности Ева.

– А что, сюда ездит доставка? – подивился Павел.

– Прекрасно себе ездит, – покивала Ева, – из ближайшего городка, причем из двух больших сетевых точек на выбор.

– Отлично, – порадовался Орловский, – я за доставку.

– Я тоже, – солидаризировалась с ним Ева и посмеялась: – Побудем завтра правильными, хозяйственными людьми.

– Побудем, – поддержал инициативу Павел и спросил: – Ну что, смена блюд? Будем чаевничать?

– Обязательно, – уверила Ева его и расширила «заявку»: – Чаевничать и разговаривать. Да, Пал Андреич, уха была шикарная! Очень классная.

– Благодарю, – принял ее похвалу мужчина.

– Ты остановился на том месте, что стал заядлым яхтсменом и поступил в Бауманку, – когда они сели пить чай, напомнила Ева о моменте, на котором остановил Павел повествование о своей жизни. – И что дальше? Ты окончил с отличием Бауманку и стал классным инженером на каком-нибудь крутом предприятии? Может, даже отцовском?

– Нет, – посмеялся энтузиазму, с которым она принялась его расспрашивать, Орловский. – Университет я окончил, и ты угадала, с отличием. Уж очень мне нравилось учиться. Но по окончании учебы работать на производство не пошел. У меня к тому времени сложился иной бизнес.

– О как, – подивилась Ева. – Отец привлек тебя к своим делам?

– Скорее я его, – рассмеялся Орловский и пояснил: – Ты же знаешь, что в первые месяцы учебы студенты объединяются в группки, как правило, по разным интересам, характерам и социальному уровню. Я оказался в компании трех парней и двух девчонок, которые серьезно занимались разными видами спорта. И когда подошли зимние каникулы на первом курсе, народ начал делиться планами на каникулы: кто куда поедет, у кого горные лыжи, кто к теплым морям с родителями, а когда начали меня спрашивать, на какой курорт я отправлюсь и что планирую, я честно-наивно ответил, что у меня «выживалка» по диким местам. Парни сильно как-то впечатлились и не очень-то мне и поверили. Но после возвращения с каникул посмотрели все мои снимки и видео на камере и прониклись. И уже к летней сессии насели на меня на предмет: «Даешь экстрим по полной программе! Хотим себя испытать на слабо…»

Павел ответил, что экстрим не дает, а испытать себя – это вон к коммерческим выживальщикам, впечатлений вам вполне хватит, или к походникам со сплавом по рекам, тоже хорошо заходит. Но он не учел одного момента, даже двух. Первый – парни были спортсменами, причем вполне серьезными, с определенными достижениями, с призовыми местами и медалями, к тому же с большими амбициями. Ну и момент второй, малоприятный – у одного из них имелись весьма влиятельные и обеспеченные родители. Сынок пожаловался своему папе, мол, хочу не могу в тайгу дикую, а Пашка ему, такому крутому челу, отказывает с какого-то перепугу. Папенька родный этого мальчонки возбудился на тему: как это кто-то там непонятный смеет отказывать его мальчику!

И решил лично наехать авторитетом на Павла.

Ага. Тот самый случай.

Орловский дядю вместе с его упертым сынком послал подальше – не поняли, продолжили через губу прессинговать, тогда он послал их… к своему отцу.

А господин Орловский после общения с папаней неугомонного мажора вызвал сына для беседы. Ну, как вызвал – прислал за ним своих охранников, которые «приняли» Павла на выходе из университета, молча усадили в машину и отвезли в «замок», где Павел имел беседу с Андреем Ильичом.

– Почему ты отказал Глуховскому? – «забыв» поздороваться, с ходу поинтересовался холодным, предупреждающим тоном отец, даже не предложив Павлу присесть.

– Убить его сына? – уточнил вопрос Павел и, игнорируя тяжелый взгляд отца, прошел в кабинет, отодвинул стул и сел, оказавшись напротив Орловского-старшего. – Потому что я не хочу отбывать срок в колонии. Если ему требуется избавиться от своего ребенка, он может сделать это любым иным способом, не привлекая людей со стороны.

– С какой целью ты преувеличиваешь риски такого похода? – буравя сына холодным взглядом, спросил отец.

– А он не в поход собрался, – пояснил Павел. – Он хочет реального, экстремального выживания, не имея навыков даже для разведения костра.

– Для этого есть ты, чтобы и костер развести, и проконтролировать ситуацию, чтобы с пацаном ничего не случилось. Все эти годы я платил огромные деньги, чтобы ты именно этому и учился, – напомнил отец.

– Нет, не этому, – ответил Пашка, выдерживая давящий взгляд Орловского-старшего, – я не учился быть проводником, спасателем и туристическим гидом, это совершенно иные специальности и задачи. Меня учили выживать в условиях многодневного пребывания в дикой природе лютого фронтира. А это как по минному полю: каждый сам за себя. Даже если я привяжу его к себе веревкой, чтобы он не вдряпался, он все равно вступит в ту мину, которая оторвет ему ноги. Научить за день-два-месяц хоть каким-то навыкам этой науки невозможно.

– Он спортсмен, и хороший спортсмен, он вынослив, умеет сосредотачиваться на поставленной цели и привык к преодолению себя, – не спешил признавать правоту сына Орловский.

– Пока я вижу только капризного мальчика, который побежал жаловаться папочке, когда не получил того, чего захотела его левая ножка. Но это не имеет значения. Скажите, Андрей Ильич, как бы вы оценили свои шансы на выживание, если бы оказались посреди тайги без ничего, кроме самой простой одежды, и вам, чтобы выйти к людям, потребовалось бы пройти по этой нехоженой, дикой местности тысячу километров? При этом вас не пытается кто-то спасать и разыскивать.

– Тридцать на то, что выжил бы, – подумав, ответил Орловский.

– Нет, – не порадовал его сын, – девяносто девять, что погибли бы, причем гарантированно, и только один на то, что выживете. Причем этот один процент весьма условный, скорее всего, относящийся к категории чуда.

Орловский-старший долго задумчиво смотрел на сына, словно буравя своим тяжелым взглядом, что-то там про себя решая и прикидывая в голове, а решив, огорошил:

– Я должен сам проверить и убедиться, – и, видимо, окончательно утвердившись в этой идее, добавил: – Вот и продемонстрируешь свои навыки и умелки, за которые я столько бабок отвалил за все эти годы.

– Хотите нулевой вариант? – спокойно поинтересовался Павел.

– Поясни? – затребовал расширенного ответа отец.

– Кроме одежды, веревки и баночки с солью, ничего с собой не берется, – растолковал ему сынок.

– Нормально, – кивнул папаша.

– Не больше чем на сто километров от жилья людей, – поставил условие Павел, – и только вы и я.

– А что так жидко: сто километров? – усмехнулся саркастически Орловский-старший.

– У нас разные весовые категории, вы тяжелый, и на большее расстояние я вас не вытащу. Сто – еще смогу живого вынести, – спокойно ответил Пашка.

– Ладно, – подумав согласился Орловский, – но пойдем втроем: ты, я и Василий.

– Хорошо, – принял его решение Павел, понимая, что спорить бесполезно. – Только при условии, что вы оба составляете официальный документ и заверяете его у нотариуса – о том, что вы предупреждены мной о сложности маршрута и его возможных опасностях и в случае ваших увечий или гибели я не несу никакой ответственности и наказания.

– Договорились, – подумав, ответил, словно припечатал личной печатью, Орловский-старший.

– И что? – завороженная его рассказом, спросила-поторопила замолчавшего на этом моменте Павла Ева.

– Да ничего, – вздохнул протяжно и выдохнул Павел. – Закинули нас не на сто, а почти на двести километров, папенька изволил буровить характером. Из тайги мы вышли на пятнадцатые сутки. Причем мы с отцом тащили на волокушах Василия, это его друг и начальник службы безопасности. Отец тоже не обошелся без травм и был, скажем так, изрядно «покоцан». Но самое главное, оба они набрались незабываемо сильных впечатлений, до состояния «вштырило и пробрало до потрохов». Далеко не все, что могло плохого случиться, по большей части, слава богу, случилось, но и того, что произошло, им обоим за глаза хватило на всю жизнь. Василий месяц в больничке лежал с переломом, последствиями укусов насекомых и ушибами разной степени тяжести, отец обошелся десятью днями. И это учитывая, что Василий – человек весьма спортивный и в каких-то там непростых войсках служил в свое время, а отец приблизительно такой же комплекции, как я, и играл в теннис много лет по три раза в неделю, и бегал каждое утро, правда, злоупотреблял нехорошим, но без этого бизнес в те годы не делался.

– Оторвался он потом на тебе? – предположила Ева.

– Наоборот, – хмыкнул Орловский, – Андрей Ильич, видимо, настолько впечатлился тем, что ему пришлось пережить за эти пятнадцать дней, что более не позволял себе в разговоре со мной продавливающей позиции. Хотя авторитет, понятное дело, держал и ровней себя не признал, но это было бы, пожалуй, совсем уж перебором. Зато за мою дикую идею, родившуюся во время этого нашего вояжа, зарабатывать на таком хардовом выживании ухватился с большим энтузиазмом и потребовал предоставить свое предложение и расчеты в виде бизнес-плана. А я возьми и сочини сей труд и хлопни ему на стол – «на, папенька, оцени!» Он и оценил. «Круто», – сказал. Я, мол, навскидку назову тебе не меньше трех человек, которые на такой экстрим на грани смерти подпишутся.

– А что ты предложил?

– Да вот такой же проход по тайге, как с отцом и Василием, только более лайтовый вариант: кое-какую экипировку, медикаменты и перевязочный материал мы все же берем с собой, как и средство экстренной связи, способное послать в службу спасения SOS. А в остальном все по-взрослому. Отец выказал желание немедленно вложиться в это дело, но я категорически отказался: мол, не-не-не – либо это будет только мой бизнес, я возьму кредит и сам все замучу, либо ищи на эту идею других неадекватов.

– И как он к этому отнесся? – любопытствовала Ева.

– Поржал, – усмехнулся Павел. – Не, ну он был прав: я в бизнесе совершенно никаким местом, а тут, вишь, предпринимателем с лету собрался заделаться. Но, прикинув, посчитав и оговорив со своим экономистом мою идею, Андрей Ильич решил дать мне возможность попробовать и помог взять кредит под вменяемый процент в нормальном, серьезном банке.

– И что, нашлись желающие? – подивилась Ева.

– Да до фига, сам не ожидал, – покивал Павел. – Оказалось, что среди обеспеченных и богатых людей, а особенно их деток, у которых вообще «кукушка» в полной беде, безбашенных экстремалов хватает. Даже при том, что я ценник заоблачный выставил и достаточно жесткие условия и правила, у меня на два года вперед, на все мои каникулы были расписаны графики таких вот походов. Вот с этого и начался мой, так сказать, бизнес.

– То есть первые свои деньги ты заработал, таская богатых мужичков на выживательные экскурсии?

– Можно сказать и так, – принял ее трактовку Павел. – Через годик я пересмотрел концепцию своей услуги и внес в нее существенные изменения. Например, нанял еще одного «лесного» человека, из числа моих бывших учителей, расширил предложение: дикая рыбалка, охота с луком и копьем, и кое-что еще, и, самое главное, отличная съемка всей этой истории на долгую память «выжившему». Попросил отца достать и купить для меня в то время еще экзотические квадрокоптеры с самой крутой, какую только можно найти, камерой. Дорогая штука была тогда, жуть, и редкая. Ну и обычную камеру с крутым разрешением приобрел. Взял несколько уроков у операторов маминого канала на телевидении в Питере, там же, что называется, «по блату» смонтировал первый такой фильм для клиента, при помощи профессиональных монтажеров. А уже перед следующими каникулами, по маминой же наводке, я нашел одного очень талантливого парня-оператора, кстати, тоже Павла, соблазнил романтикой дикой природы и возможностью научиться снимать с коптера и самовыражаться в съемке, как ему заблагорассудится, и немного натаскал его по походно-экстремальным делам. Ну и мы начали работать втроем: я, лесовик и Пашка.

– И как получилось?

– Да отлично. Первый год мы большую часть заработка вкладывали в матчасть, в оборудование, в транспорт, в приспособы всякие под съемку и гасили кредит. Впахивались… похудели, как волки поджарые, резкие и злые стали, продубели до черноты мордами и руками, уставали до потери сознания, в прямом смысле, я и Пашка, а вот наставник мой, а теперь уже и учитель для нас обоих, ничего так, спокойно нагрузку тащил, лишь посмеивался, ему это все только по кайфу было. Жаль, что не Юрьич, с ним бы совсем круто вышло, но он отказался. Ну а потом уж мы с тезкой втянулись, добавили себе и клиентам еще немного лайтовости в оснащение, проработали определенные маршруты побезопасней, и пошел поток.

– И что, это такой у тебя бизнес? – уточнила Ева с явным сомнением в голосе.

– Нет, ты снова не угадала, – тихонько рассмеялся Павел, – не он. Хотя я и потратил на него в совокупности около десяти лет.

– Что, все десять лет вот так по лесам? – отчего-то даже расстроилась Ева.

– Нет. Это был первый, начальный этап. Потом я этот бизнес продал отцу, так он ему пришелся по душе, да и для его деловой деятельности иметь такой вот трешовый вариант отдыха, который можно предложить друзьям и потенциальным коллегам, было в большой плюс. Ну а мы с Пашкой вложились в другую историю: открыли на одном из Карибских островов дайвинг со съемками. Народ повалил валом, причем в основном всякие романтические парочки – отмечать годовщины, помолвки, дни рождения и свадьбы, – или крутые перцы-мажоры. От этих никуда не деться, им везде надо влезть, где модно-тусово и тренд, и желательно влезть и попробовать в самых первых рядах. Очень много приходилось вкладываться в аппаратуру, коптеры и камеры со сверхразрешением, но мы с Пашкой фанатели от этого дела и за несколько лет так наблатыкались на тех съемках, на совершенствовании и освоении самой современной аппаратуры, что, считай, целую отдельную науку прошли, причем не существующую пока, и крутыми профессионалами стали.

– Обалдеть! – впечатлилась Ева и повторила с чувством: – Вот о-бал-деть!

– Ага, согласен с оценкой, – покивал с нескрываемым довольством от похвалы Орловский. – Но это еще не самая крутизна оказалась. Выяснилось, что постоянное яркое солнце и ослепительное море совсем не наша с Пашкой история, и мы оба как-то быстро этого рая, что называется, «наелись» и устали от него, так же быстро утратив ту самую «первую свежесть впечатлений». И через два года снова продали бизнес местным ребяткам и стали снимать регаты. А вот это уже была настоящая, мощная, зашибенная, как говорит Пашка, круть, – с чувством произнес Орловский и поделился ощущениями, словно восторженный мальчишка, помогая себе жестами: – Представь: яхта-красавица, приличного такого тоннажа, несется, накренившись, под парусом в гонке, а мы снимаем с квадрокоптера, с разных ракурсов, с подводной камеры на торпеде, которая идет параллельным курсом, на самой яхте Пашка снимает экипаж и все, что происходит на палубе, и две камеры у нас закреплены на бортах, чтобы снимать «скулу», рассекающую волны. Там такой азарт, такой зашкаливающий экшен и адреналин! Восторг, какой-то первобытный, дикий: яхта на бок ложится и несется вперед, брызги летят, такелаж скрипит, паруса… а… – оборвал он себя и махнул досадливо рукой. – М-да, ловили мы там с Пашкой кайф настоящий! А какие фильмы у нас получались, просто зашибись, настоящие шедевры. Ну и ценник, понятное дело, мы выставляли конский, просто зашкваристый ценник. Но спрос на наши съемки был еще выше, чем ценник. Ну а мы, как водится, большую половину дохода вбухивали в крутую, рабочую экипировку, в аппаратуру, в новинки, в механику и электронику, в приспособы очередные и усовершенствование, что сами придумывали, я к тому моменту уже имел серьезную мастерскую, делал и внедрял свои личные разработки.

– Судя по твоему ностальгическому тону, и этот бизнес вы продали, да? – как-то взгрустнулось Еве от этой мысли.

– Нет, не продали, – покрутил, отрицая, головой Павел и улыбнулся. – Мы отправились в кругосветное путешествие на яхте.

– Да ладно! – восхитилась неинтеллигентно Ева.

– Ага. Причем нас наняло наше родное Российское географическое общество для съемок фильма об этом путешествии.

– И его где-то можно посмотреть? – загорелась Ева интересом.

– Я тебе покажу, он у меня на компе есть, но, к сожалению, лишь некоторая часть от съемок и от самого фильма.

– Не получился? – расстроилась за него и этого его друга-Пашку Ева.

– Получился, да еще как получился. Очень крутой, мы сами с Пашкой офигели, когда смонтировали финалку, можно сказать, наш звездный час, наша нетленка, но… – расстроенно выдохнул Орловский и развел руками бессильным жестом, – большую часть сырого, рабочего, отснятого материала и законченного фильма у нас забрали вояки, оказалось, что мы наснимали какую-то бесценную для Министерства обороны, с их точки зрения, информацию.

– Ум-м-м, обидно, – скривила губы Ева.

– Не то чтобы обидно, мы же не для широкого зрителя, телевидения и проката его снимали и делали, а под конкретный заказ. Жаль только, что сами не можем теперь пересмотреть его в полной версии.

– И на этом ваш бизнес закончился, что ли?

– Нет. Географическое общество нанимало нас еще на две интересные научные экспедиции: по Северному морскому пути, а потом еще на одну нанимали уже конкретно вояки. Вот с ними тоже было круто и очень интересно, – объяснил Орловский и резко оборвал свое повествование: – Все, Ева, думаю, моя очередь рассказывать сегодня отработана с превышением всех нормативов, подача теперь на твоей стороне.

– Подожди! – оспорила его решение Ева. – Во-первых, мы так и не добрались до того, чем же все-таки ты занимаешься сейчас, и до твоей профессии. А во-вторых, ты не сказал, как разрешилась история с тем твоим однокурсником Глуховским, отец которого на тебя давил авторитетом.

– По первому вопросу тебе придется еще немного помучиться любопытством, которое я удовлетворю в следующий раз. А по поводу Сашки Глуховского… Да нормально все было: мой отец имел тайный, приватный разговор с его отцом, во время которого, видимо, очень доходчиво и на личном примере объяснил, от чего реально спас его сыночка мой категорический отказ делать тому «экскурсию». Уж о чем они там говорили, не знаю, но Сашка извинился передо мной вполне официально, при всех в лекционной аудитории и пожал руку. Но как ты понимаешь, друзьями мы с ним не стали.

– Не сильное упущение, – дала оценку Ева и спросила вдогонку: – Значит, ты сам все эти годы строил свой бизнес и у папы денег не брал?

– На бизнес не брал, – подтвердил Орловский.

– А на что брал? – ухватилась за эту его оговорку Ева. – На крутые тачки, путешествия, шмутки и лакшери всякую жизнь?

– Нет, – рассмеялся тихонько ее откровенной провокации Павел. – Как я объяснил, сфера моих интересов лежала совершенно в другой плоскости. К тому же я бы не принял у него таких «подарков», и он это знал.

– Почему не принял? – выспрашивала настойчиво Ева.

– Потому что я не покупаюсь и не продаюсь, и отец это понял с моих девяти лет. К тому же у меня несколько иное отношение к богатству и деньгам, просто как к ресурсу, позволяющему вкладываться в свое развитие, в освоение новых знаний и навыков, и как возможности в любой области своей реализации приобретать самые наилучшие и качественные средства производства и материалы. И это он тоже про меня отлично понимал.

– То есть не получилось из тебя, Пал Андреич, мажора на пафосе, через губу к остальному миру? – усмехнулась Ева.

– Не получилось, да, – покивал удручающе-наигранно Орловский, пожав плечами, и развел в стороны ладони жестом «ну, извини».

– «Свезло так свезло», можно сказать, тебе, Пал Андреич, – поддержала его иронию Ева и предложила без всякого перехода: – Давай посмотрим тот ваш фильм.

– А давай лучше поцелуемся, – внес встречное предложение Орловский.

– Давай, – выказала готовность Ева.

Целоваться они начали возле стола, поднявшись одновременно и синхронно, будто множество раз уже репетировали эту слаженность движений, шагнув друг другу навстречу. И, продолжая целоваться, не в силах оторваться друг от друга, переместились каким-то не запомнившимся им обоим образом в гостевую комнату, которую занимал Павел, рухнули на кровать и все целовались, целовались и…

…и заснули. Как-то так. Видимо, устали очень.

А утро их было добрым… и нежным… и страстным.

Хорошее такое получилось у них утро.

После совместного активного и громкого «приветствия» нового дня они повалялись немного в постели, перешептываясь, дурачась и посмеиваясь. А потом засиделись за завтраком, рассказывая друг другу всякие забавные истории из жизни и хохоча в особо юморных моментах. И так и продолжая перекидываться остротами и веселиться, составили длинный список необходимых продуктов и хозяйских товаров, заказали и оплатили доставку.

Так бы и сидели дальше, пили бы кофе и чай, болтали ни о чем и обо всем несерьезном и легком, делились бы мнениями, с удовольствием наслаждаясь беседой и расслабухой, когда никуда не надо спешить. Но… все-таки вспомнили о том, что наметили на сегодня осмотр дома, а при необходимости и легкую уборку, и, вооружившись блокнотом и ручкой, двинулись с «инспекцией», решив начать со второго этажа.

Ева открыла окно в дальней от лестницы комнате на втором этаже, в которой обычно располагался брат со своей женой Катей. Как-то так получилось, что с самого своего приезда она ни разу не заглядывала в некоторые комнаты и помещения, в том числе и в эту, и сейчас, зайдя сюда вместе с Павлом, не удивилась застоявшемуся в ней воздуху.

Бабушка не признавала полиэтилен для сохранности, считала, что под пленкой вещи и мебель преют от перепада температур и портятся гораздо быстрей, поэтому они всегда использовали только специально пошитые чехлы или большие льняные простыни. Права или не права была бабушка Яна, непонятно, но все их вещи отлично хранились годами, а благодаря прекрасно подогнанным оконным рамам даже не пылились. Вот только воздух в комнатах и во всем доме замирал вместе с жизнью, когда хозяева надолго покидали его.

Распахнув обе створки окна, Ева с удовольствием втянула в себя просыревший насквозь даже без дождя прохладный воздух.

И в этот момент слева, с той стороны, где заканчивалась их улица, раздался какой-то дикий, животный вой… С надрывом, истово, словно громко рыдая, блажила дурным лаем-скулежом какая-то собака…

– Ничего себе, – подивился Орловский. – И часто у вас тут такое бывает?

– Первый раз слышу, – передернув плечами не то от холодной сырости, не то от жуткого собачьего воя, ответила Ева.

– Вроде недалеко? – вслушиваясь в псовые стенания-рыдания, заметил Павел.

– Это у Митрича, – уверенно определила Ева и объяснила: – У него есть кобель, зовут Казбек. Почему Казбек – никто, даже сам Митрич, не знает, он ему достался от каких-то рыбаков. Не породистый, помесь, вот только помесь каких-то бойцовых собак. Этот Казбек очень своеобразный пес: он ненормально, запредельно предан Митричу, обожает его и может реально загрызть кого угодно, если почувствует от человека исходящую для его хозяина угрозу или сам Митрич отдаст ему приказ «фас». А нападает он всегда тихо, не издавая никаких звуков. Он вообще не лает, не рычит… – осеклась Ева, не договорив своей мысли.

– То есть если он так воет, значит, с Митричем этим что-то случилось, – кивнул понимающе Павел, закончив за Еву предложение.

– Да, – подтвердила она и, развернувшись от окна, посмотрела в глаза Павла и произнесла решительным тоном: – Мне надо туда идти.

– Свежая мысль, – «похвалил» ее за идею Орловский и спросил: – Разгадать природу этого странного явления? Или какой иной резон имеется?

– Резон у меня имеется, – холодным, строгим тоном произнесла Ева. – Если Казбек так блажит, значит, с Митричем какая-то беда стряслась. А я врач…

– Тьфу ты! – в сердцах сплюнул Орловский, прошагал стремительно к Еве и, притянув ее к себе, осторожно-нежно обнял. – Прости, все время забываю, что ты врач. Ты у меня совершенно иные ассоциации вызываешь и влияешь на меня так, что всякое критическое мышление мое отключается. Я-то надеялся сам сходить, уговорив тебя остаться дома.

– Ну, будем считать, что ты попытался, – вздохнула-выдохнула тягостно Ева, уткнулась лбом в его футболку на груди и напомнила: – Идти все равно придется. И поспешить, вдруг ему там совсем плохо. К тому же на нашей улице только в двух домах, и то в самом ее начале, постоянно живут люди. И вряд ли они слышат это завывание и придут на помощь. А даже если услышат, все равно не придут: Казбека все опасаются и сторонятся, хоть он на людей без причины не кидается. Максимум позвонят Ивану Леонидовичу или в полицию.

– Ладно, давай поспешим, – согласился Павел и, поцеловав ее в макушку, выпустил девушку из кольца своих рук.

Чем ближе они подходили к дому Митрича, тем, понятное дело, громче раздавался отчаянный собачий вой, бьющий по нервам, особенно с учетом окружающей обстановки: уже начало темнеть, снова принялся вяло-лениво моросить дождь, а природа вокруг словно напряженно замерла от этих диких завываний.

Такая трешевая себе заставочка под саспенс, как сказала бы медсестра из отделения Евы, очень любившая вставлять в свою речь всякие американизмы.

– А как мы войдем к нему на участок? – вдруг сообразила Ева. – Калитку-то мы не откроем, а даже если и откроем, там Казбек, и он на нас бросится.

– Справимся, – как-то легкомысленно-уверенно пообещал ей Орловский.

– О-хо-хо, – преувеличенно-тяжко вздохнула Ева. – Объяснил бы кто: на кой фиг мне вся эта мутная история впала? А?

– Потому что ты врач, – напомнил ей Павел, посмеиваясь, и подбодрил: – К тому же очень смелый врач.

– Ага, – подтвердила данное утверждение Ева, – вот именно: врач, а не кинолог и не ветеринар, чтобы с агрессивными собаками разбираться.

Орловский остановился, взял ее ладошку в руки, пожал ободряюще, словно пытался передать девушке немного своей уверенности, и пообещал:

– Тебе не надо общаться ни с какими собаками, я постараюсь договориться с этим псом сам. – Приобнял ее рукой за плечи и поцеловал в лоб. – Не бойся.

– Темноты и пугающей неизвестности не боятся только люди, напрочь лишенные воображения, и клинические идиоты, – проворчала Ева. – Психически я абсолютно здорова и устойчива, о чем ежегодно получаю задокументированное подтверждение специалистов, а с воображением у меня все в порядке. Да тут и воображения особого не требуется, под такие-то завывания. – Она кивнула в сторону калитки в заборе, ограждающем участок Митрича, и раздающийся из-за него собачий скулеж, переходящий в завывание.

Они подошли к калитке, и Орловский, задвинув Еву себе за спину, внимательно осмотрел дверное полотно и запирающее кодовое устройство на нем и, взявшись за массивную ручку, толкнул калитку… а она взяла да и открылась.

И в ту же секунду выматывающие душу собачьи скорбные рулады оборвались, и Ева успела только заметить, как от ступеней, ведущих на крыльцо дома, в их сторону рванулась стремительная темная тень, словно размазываясь по траве.

Орловский сделал большой шаг навстречу летящему на него, как снаряд, телу пса, резко сдернув с правой руки перчатку, протянул руку раскрытой ладонью вперед и издал короткий, негромкий и непонятный звук, услышав который, не долетев до мужчины буквально метр, ошарашенный Казбек остановился, пропахав лапами дорожку от инерции, протащившей его вперед, практически к мужским ногам, и сел на задницу. Павел же, продолжая держать раскрытую ладонь над головой пса, начал что-то тихо, успокаивающе ему говорить.

Ева обалдела, наблюдая за этой сценой, и еще больше поразилась, когда, по сути, дикий пес, не признававший ни одного человека на свете, кроме обожаемого хозяина, тихонько заскулив, словно жалуясь человеку на постигшую его беду и несправедливость, улегся на землю и положил поверх передних вытянутых лап свою несчастную голову, не сводя больных от горя глаз с незнакомца.

– Идем, – повернувшись к Еве и взяв ее за руку, позвал ее Павел, – он нас не тронет.

– Понятно, – произнесла ошарашенно Ева, – не тронет.

И, увлекаемая мужчиной, двинулась вперед, все же обойдя по небольшой дуге лежавшего на дорожке Казбека, и спросила:

– Получается, калитка была не заперта?

– Да, – кивнул Орловский, – странно. При такой-то многоступенчатой системе охраны. И что-то подсказывает мне, что входная дверь в дом также открыта.

Это «что-то», что подсказало Павлу данное предположение, оказалось право – массивная железная входная дверь не заперта ни на один из нескольких серьезных замков, красовавшихся на ней.

– Подожди пока здесь, я проверю, – «попросил» тоном мягкого приказа Орловский, натягивая обратно на руку перчатку, и шагнул через порог в дом.

Спорить с ним Ева не собиралась и осталась стоять у двери, напряженно вслушиваясь в тишину дома. Именно что в тишину, ибо никаких звуков из темнеющего проема прихожей не раздавалось вообще.

Пытаясь хоть что-то услышать, Ева неосознанно шажок за шажком подбиралась поближе так, что оказалась на самом пороге, вытянув голову вперед, когда из сумрака неосвещенного помещения неожиданно образовался-материализовался Орловский, заставив ее дернуться всем телом от неожиданности, и произнес каким-то буднично-спокойным тоном:

– Извини, не хотел тебя напугать. Идем, – протянул ей свою ладонь и порекомендовал: – Только перчатки не снимай на всякий случай.

– Всякий, как я понимаю, уже случился? – заметила Ева, вкладывая ладошку в его руку, и предложила: – Давай свет, что ли, включим, совсем ведь темно.

Свет они включали по мере своего продвижения вглубь дома, а вот в большой центральной комнате свет уже горел.

– Ты включил? – спросила Ева, остановившись в дверном проеме и обводя внимательным взглядом комнату.

– Да. Свет был потушен во всем доме, хотя день пасмурный и без света в доме темновато, – пояснил Павел и спросил: – Ну, что скажешь?

– Первое и очевидное, – ответила ему Ева, – Митрич мертв.

Она вошла в комнату, еще раз обведя всю обстановку внимательным взглядом, и остановила свой изучающий взор на сидевшем на полу возле дивана с вытянутыми вперед ногами и с запрокинутой на край дивана головой Митриче.

Ева подошла к хозяину дома, теперь, наверное, уже бывшему, поближе, сняла перчатку с правой ладони, наклонилась, для чистой проформы приложила пальцы к его шее и тут же, убрав руку, снова натянула перчатку. Опустилась на одно колено, осмотрела по очереди оба запястья Митрича, отодвигая рукава рубашки. Так же внимательно она осмотрела голые ступни и лодыжки покойника, поднявшись с колена, наклонилась над ним, осторожно приподняла голову умершего и внимательно осмотрела его затылок.

– Ну что, – выпрямившись, поделилась своими выводами Ева, – как ты сам понимаешь, на самоповешение и самоубиение данная картина кончины ни разу не похожа. По поверхностному визуальному осмотру могу утверждать, что умер Митрич от обширного инфаркта, в народе именуемого разрывом сердца, вызванного приступом сильнейшего, можно сказать, дикого, буквально животного страха, – указала она Орловскому на застывшую на лице покойника гримасу ужаса, испытанного им в последние моменты жизни. – Причем перед смертью его пытали. Вернее, я бы предположила, что только начали пытать. Или просто пугали в такой лайтовой версии, поскольку запястья чистые, руки ему не связывали, а вот ступни прижгли каким-то металлом, не сигаретами, но тоже не до сильнейшего ожога. Но испугался он, видимо, не пыток.

– Да уж, прямо Конан Дойл какой-то, – согласился с ее выводами Орловский. – Инфернальная картина: ночь-темень, беспорядок в комнате неясной этимологии, не то обыск, не то он сам что-то торопливо искал, дичайший песий вой и хозяин, который умер от ужаса. – И спросил: – Возможно установить хоть приблизительно время его смерти?

– Очень приблизительно, как ты понимаешь, – сделала на акцент на этом обстоятельстве Ева. – Где-то часа два назад, я бы сказала. Но нужна экспертиза.

– Да уж, экспертиза тут понадобится, – покивал Павел и добавил, обведя рукой комнату: – Определенно тут что-то пытались найти, и не какие-то бичуганы-алкаши или зековские братки-умельцы. Тут специалисты более высокого уровня работали. Смотри, – пояснил он Еве, удивленно приподнявшей брови на его выводы, – они не курочили бессистемно и просто удовольствия ради, предметы, книги-бумаги не разбрасывали, обыскивали вдумчиво, обходя комнату метр за метром.

– И как мне кажется, – подхватила нить его рассуждений Ева, – этот обыск они не довели до конца. – И предположила: – Потому что он умер?

– Интересно, чего же он мог испугаться до такой степени, что у него разорвалось сердце? – подойдя ближе к Митричу и задумчиво всматриваясь в искаженное ужасом лицо с выпученными, остекленевшими глазами, смотревшими в потолок, спросил Павел.

– До последнего упорствовал в грехе сребролюбия и отказывался сдавать кассу? – выдвинула предположение Ева. – А когда «переговоры» не задались и явно зашли в тупик, потенциальные «партнеры» пригрозили чем-то физически страшно травмирующим?

– Вряд ли, – выказал сомнение Орловский. – Человек, столько лет занимающийся подобного рода деятельностью, наверняка не раз сталкивался с наездами и прессингом разного рода тяжести и жесткости, всегда готов к ним и давно уже умеет разруливать подобные ситуации, вплоть до определенной суммы «отката». Тут что-то другое.

Павел перевел взгляд с жуткой гримасы, застывшей на мертвом лице, и принялся вдумчиво-изучающе осматривать комнату. Заинтересовался раскрытой книгой, лежавшей на небольшом кофейном столике у окна, и пошел посмотреть.

А Ева, оставшаяся стоять возле тела, внимательно и тщательно проводя его визуальный осмотр, подкинула и своих сомнений в выводы Орловского:

– Как говорил один старый известный раввин: «все, что можно решить с помощью денег, – не проблемы, а убытки». По всей видимости, он влез в тему, которую привычным способом и простыми убытками было не решить.

Что побудило Еву, продолжавшую изучать взглядом одежду покойника, обратить внимание на карман надетой на нем теплой байковой клетчатой рубашки?

Что торкнуло ее? Какой-то намек? Тень воспоминания?

Нет. Нечто необъяснимое, некое наитие, еле уловимое слово, долетевшее до ее интуиции и внутреннего слуха, как выдох или шелест ветерка откуда-то… Она знала и уже умела слышать-улавливать такие вот слова-подсказки из очень далекого ниоткуда.

Ева придвинулась к Митричу еще ближе, наклонилась и медленно-осторожно просунула два пальца в карман его рубашки и, что-то точно ухватив ими, так же медленно, с максимальной осторожностью потянула этот непонятный предмет вверх… А когда вытащила сантиметров на пять и разглядела, что именно она вынимает, громко выругалась:

– Етишкина же кондрашка!

– Что случилось?! – резко развернувшись, в пару шагов, практически мгновенно оказался возле нее Орловский.

– Огорчу я тебя, Пал Андреич, сейчас серьезно, – «объяснила» ему Ева, показав краешек того, что вытащила из кармана. И, оставив предмет на месте, распрямилась, отступила на шаг от мертвеца, достала из кармана свой смартфон и добавила напряжения: – Попали мы с тобой по самые гланды, Павел Андреевич. Нам теперь даже дышать лучше через раз и шепотом, – столь же «информативно» пояснила она, отыскивая в телефонной книжке нужный номер, а найдя, перед тем как нажать вызов, подняла глаза и посмотрела на Орловского: – Скажи мне, Пал Андреич, у тебя какие отношения с ФСБ?

– По большей части умозрительные, – пожал неопределенно плечами Орловский, ожидаемо поинтересовавшись: – И каким боком у нас тут Контора нарисовывается?

– Прямым и непосредственным, – тяжко вздохнула Ева, – таким, что нам придется с ними пообщаться, – и уточнила на всякий случай: – Это как, проблема для тебя или не очень?

– Нет, – ответил спокойно-уверенно Орловский. – Не проблема, – и, увидев извинительное выражение ее лица, махнул легонько рукой: – Звони.

Тягостно вдохнув-выдохнув, Ева нажала видеозвонок.

– Здравствуйте, Ева Валерьевна, – чуть ироничным тоном ответил на ее вызов мужчина.

– Вам тоже крепкого здоровья, Константин Алексеевич, – ответила она любезностью мужчине.

– Не для этого же звоните, – хмыкнул тот и спросил: – У нас проблемы?

– М-да, – не порадовала фээсбэшника Ева и уточнила: – Что-то подсказывает мне, что у вас, Константин Алексеевич, проблемы, – и дала ему возможность удостовериться лично.

Развернув картинку экрана, она «наехала» телефоном на лицо Митрича, а потом перевела камеру на край его кармана, из которого сантиметров на десять свисала не до конца вытащенная Евой широкая, сантиметров в пять, зеленая лента с непонятными буквами, нанесенными на нее черной краской.

– Твою ж… – впечатлился чекист, но практически мгновенно взял в себя в руки, затушив эмоции, и сменил тон: – Где вы?

– В Калиновке, – отрапортовала по-деловому Ева.

– Человека этого знаете?

– Знаю. Это мой сосед Митрич, как все его тут называют.

– Ростовщик? Последний дом по улице? – уточнил Константин Алексеевич после небольшой, секунд в семь-восемь, заминки, видимо, выуживая из памяти, а может, и из спецфайла в компьютере нужные данные.

– Он самый, – покивала Ева и продолжила объяснять: – Завыл его пес, очень громко, ну так, как воют преданные собаки, когда умирает их хозяин. Я подумала, что с Митричем могла случиться какая-то беда и пошла проверить, вдруг нужна медпомощь человеку. Калитка и дверь его дома были не заперты, но и не распахнуты. Ну вот я его и нашла, а мои предположения оправдались с переизбытком: беда с человеком на самом деле случилась. Навскидку смерть наступила часа два назад, но, сами понимаете, вскрытие покажет более точное время.

– Вы одна, что ли, пошли к этому соседу, когда завыла собака? – уточнил с ноткой порицания Константин Алексеевич.

– Нет, я была не одна, а с товарищем, – уведомила его Ева, подошла к Орловскому и встала рядом, чтобы собеседник мог увидеть Павла.

– Добрый день, – поздоровался тот нейтральным голосом и представился: – Я Павел Андреевич Орловский.

– Константин Алексеевич Данич, – представился в свою очередь визави, – Федеральная служба безопасности.

– Павел Андреевич, – повернув камеру к себе, взялась доводить до чекиста подробности Ева, – сын близкой подруги нашей Ангелины Львовны, он гостит у меня в доме, поскольку в отпуске и хотел порыбачить в тишине и спокойствии.

– Надеюсь, ему это удалось, – без всякой эмоциональной окраски, нейтральным тоном произнес Данич и выдал инструкции: – Значит так, Ева Валерьевна, оставайтесь с господином Орловским на месте, никому пока не сообщайте о происшествии. Сейчас к вам подъедут мои местные коллеги, ну а я подтянусь попозже. Сами понимаете.

– Понимаю, – безнадежно тяжко вздохнула Ева.

– Ну и отлично. Только лучше вам калитку-то запереть. Хотя… – протянул задумчиво Данич.

– Вот именно, – поддержала его мысль Ева.

– Ладно, будем надеяться на лучшее, ничего иного нам в данной ситуации все равно не остается. Ребята постараются поскорей к вам добраться, – подбодрил ее Константин Алексеевич и, коротко попрощавшись, отключился.

– Это сейчас о чем вы там обменялись замечаниями? – спросил Орловский.

– О тех персонажах, которые влегкую проникли в дом Митрича. Вот отчего-то гложут меня сомнения, что он пустил их добровольно, как гостей дорогих и сильно жданных. В том смысле, что, если они захотят повторить визит, это опасно для нас с тобой.

– Понял, – кивнул Орловский и спросил: – Расскажешь?

– Что смогу – расскажу, – пообещала Ева. – Правда, я сама не очень много и знаю, – и предложила: – Только давай где-нибудь сядем, подальше от этого… – кивком указала она на Митрича.

Не обсуждая, где бы лучше им устроиться, и не сговариваясь, они вышли из дома и расселись в плетеных садовых креслах из искусственного ротанга, что в числе остального гарнитура: диванчика на две персоны и круглого стола, накрытого стеклянной столешницей, – стояли на небольшой, крытой, застекленной и весьма уютной верандочке, притулившейся с левого бока к парадному крыльцу, на которой, по всей видимости, хозяин проводил встречи с клиентами в приватной, так сказать, обстановке.

Сели и замолчали надолго. Павел не знал, какой конкретно вопрос ей задать, а Ева думала, как лучше объяснить, в какую жесткую историю, судя по всему, они с ним угодили.

– Ты был когда-нибудь в Сирии? – спросила неожиданно она после слишком затянувшегося молчания.

– Нет, не довелось, – ответил Орловский.

Ева смотрела куда-то вдаль задумчивым невидящим взглядом и заговорила тихим голосом, наполненным глубокими, но старательно контролируемыми эмоциями, тщательно подбирая слова, отчего делала в своем рассказе большие паузы.

– В Сирии, недалеко от Дамаска, расположен Древний горный хребет Каламун, который рассекает глубокое ущелье. В самой широкой части этого ущелья находится поселок Маалюля. Точного времени основания этой деревни ученым установить не удалось, но по тем исследованиям, что они провели, и фактам, которые они отыскали в многочисленных старинных манускриптах, возраст Маалюли составляет приблизительно около пяти тысяч лет. По обеим стенам ущелья тянутся, поднимаются вверх прилипшие друг к другу дома, часть из которых имеет помещения, вырубленные в скальной породе. И можно сказать, что за время существования Маалюли облик ее практически не менялся. Недалеко от поселка есть доисторические пещеры, в которых когда-то жили люди. А одна из таких рукотворных пещер служила храмовым помещением, в котором время оставило свои отпечатки. Ровно в полдень через небольшой вход, строго ориентированный по солнцу, туда проникает солнечный свет и ярко освещает маленькую пещерку, на стенах которой остались древние надписи, символы и знаки. «Полусолнце», древнегреческий знак поклонения богам. «Павлин», раскинувший свой хвост, который может иметь как древнеперсидскую, так и иную принадлежность. Древнеримский «Орел», которого высекли на стене солдаты Александра Македонского, войско которого проходило через это ущелье. Мальтийский крест, который был первым христианским символом задолго до того, как его присвоили себе крестоносцы. По многим косвенным данным, по верованиям и сказаниям местных жителей, переходящих от поколения к поколению, в этой самой пещере какое-то время скрывался апостол Павел, и именно отсюда он начал паломнический путь во имя своего Учителя.

Ева замолчала. Сидела задумавшись. Мелкий дождик деликатно накрапывал, шелестя по коричневой палой листве, крышам и всем поверхностям, словно тихое музыкальное сопровождение окружающей обстановки и настроения. На грани слышимости плескалась вода в речке, где-то вдалеке залаяла собака – просто залаяла, почти весело побрехивая от хорошей, сытой и спокойной жизни, отрабатывая свою службу.

Тусклый дневной свет, не сумевший пробиться через плотные «ватные» тучи, медленно сменялся ранними сумерками, не сильно отличавшимися от дневного «освещения». Тишина, полусвет и негромкое шуршание дождя создавали меланхоличную, почти медитативную обстановку, невольно навевая чуть горчащую грусть.

Они сидели на веранде не зажигая света, словно растворяясь в этой сумеречной зыбкости, и Павел внимательно всматривался в лицо девушки, не пытаясь побуждать ее к дальнейшему повествованию.

– В этом поселке, – неожиданно нарушив тишину, окутавшую их, продолжила свой рассказ Ева, – проживает около двух тысяч жителей, и все они обладают уникальным мировым сокровищем, которое хранят, – своим родным древнеарамейским языком, языком Ветхого завета. На арамейском говорят и в некоторых других небольших общинах, но только здесь, в Маалюле, используют галилейский арамейский. А Галилея – это родина Мессии Иисуса Христа. Тот самый язык, на котором он произнес свою Нагорную проповедь. На древнем арамейском читают молитвы монахи Афонского монастыря. Но только в прекрасном, удивительном храме Сергия и Вакха, стоящем на вершине хребта Каламун, над Маалюлей, читают молитвы на галилейском арамейском, теми же словами и так, как произнес их когда-то сам Иисус. Да, за несколько тысячелетий, как всякий язык, он претерпел изменения, но, будучи самым консервативным в мире языком, изменения претерпел совершенно незначительные. Жители Маалюли были одними из самых первых людей, которые приняли христианство. Причем в его изначальном виде – в форме православия. Они являются единственными в мире хранителями истинного языка Спасителя.

Она снова замолчала. Дождь немного прибавил своей ленивой интенсивности, словно добавив звука, аккомпанируя рассказу девушки, который она продолжила после паузы:

– Есть у жителей поселка еще одна достопримечательность мирового значения. Православный женский монастырь равноапостольной Феклы – жемчужина и вторая главная святыня Маалюли. Он назван в честь Феклы Иконийской, самой первой христианской мученицы, до нее римляне пытали и уничтожали только мужчин-христиан. По легенде и даже некоторым фактам, нашедшим подтверждение в письменных источниках, запечатленных в древних книгах и манускриптах, Фекла была жительницей Маалюли. Ее отдали римским солдатам для казни ее же родители, потому что девушка стала одной из первых учениц апостола Павла и глубоко верующей христианкой. В ущелье, недалеко от поселка, находится место, некая выемка в скале, углубление, похожее на обрезанную шахту колодца. Над этой выемкой римляне возвели каменную перекладину, на которую вешали христиан, но так, чтобы они не могли быть задушенными, а под ними разводили костер, и люди умирали в ужасных муках. Вот к этому месту казни и вели Феклу солдаты, но ей удалось убежать, только недалеко. Она оказалась в тупике, и римляне, гогоча от азарта, уже догоняли девушку, тогда она взмолилась Господу, прося помочь ей спастись. И тот сотворил Чудо: расколол скалу, образовав узкую тропинку в горе, по которой Фекла смогла сбежать от преследования и выскочила на широкую площадку, окруженную горами, в одной из стен которой находилась небольшая пещерка. Вот в ней Фекла и спряталась. Солдатам не удалось ни пройти по тропинке, ни отыскать девушку, но там, где она оказалась, не было ничего, кроме камня: ни воды, ни еды. Фекла вновь взмолилась о помощи Богу, и произошло второе Чудо: из скалы забил чистейший родник. А еду она сумела найти в виде небольших плодов и мелких растений.

– Звучит как христианская сказка, – заметил Орловский, когда Ева снова замолчала.

– Да, – согласилась Ева, – это легенда. Но у этой легенды имеются документальные свидетельства, найденные учеными в нескольких древних письменных источниках. А тот родник бьет из скалы до сих пор, я сама пила из него воду много раз. А ученые не могут понять и выяснить, откуда он может пробиваться на поверхность, ведь даже с аппаратурой им не удалось установить, каким образом могла там появиться вода. И монашенки очень бережно относятся к этому источнику и охраняют, как и пещерку Феклы, и место ее захоронения. В Маалюле хранится еще очень много тайн, сакральных и загадочных историй. Там живет единственный ученый в мире, который всю жизнь изучает галилейский арамейский язык.

Снова сделав паузу, но более короткую, чем раньше, Ева глубоко вздохнула, явно сосредотачиваясь, чтобы продолжить свое объяснение с несколько затянувшимся вступлением в виде исторической справки.

– Первый раз меня привозили в Сирию, и в Маалюлю в частности, когда мне было лет восемь, наверное. Тогда мы приезжали еще втроем с бабушкой Яной и мамой. Позже, через несколько лет, мы навещали монастырь Феклы только с мамой вдвоем, бабушка такую сложную и трудную дорогу к тому моменту уже не могла осилить.

– Ты сказала «вдвоем», – перебил ее Орловский, зацепившись за это слово, – то есть без сопровождения, так я понимаю?

– Нет, нас сопровождали, но монастырь, понятное дело, мы посещали вдвоем, – объяснила Ева.

– Подожди, ты что, владеешь этим самым арамейским языком? – удивился Павел.

– Нет, – ровно ответила Ева, – языком Маалюли я не владею.

– А арабским? – задал следующий вопрос Орловский.

– А арабским владею, – так же спокойно сказала Ева.

– О как! – не смог сдержать удивления Павел и уточнил для полноты картины: – Насколько хорошо?

– Хорошо владею. Как вторым родным и базовым языком.

– Фигасе! – обалдел Орловский и попытался осмыслить этот факт, тут же решив задать следующие вопросы: – Но…

– Пал Андреич, – перебила на сей раз его Ева, – это непростая и очень большая тема. Сейчас я пытаюсь объяснить тебе, что происходит конкретно в данный момент и во что мы с тобой вляпались с разгона.

– В эту твою Маалюлю? – недоуменно посмотрел на нее с большим сомнением Павел.

– В том числе, – начала заводиться Ева. – Мне рассказывать дальше или остановимся на уже выданной мной исторической справке?

– Дальше-дальше, – подняв ладони жестом «сдаюсь», уверил ее Орловский.

Она усмехнулась, оценив его шутливость, немного разрядившую обстановку, и вернулась к своему повествованию:

– В две тысячи тринадцатом году в сентябре Маалюлю захватили террористы. Они закидали поселок снарядами с обеих вершин ущелья, потом спустились вниз и захватили его. И монастырь равноапостольной Феклы в том числе. Они разбивали, сжигали и уничтожали все святыни, все иконы и сами церкви изнутри. Монашки старались защитить свою обитель, но их было всего двенадцать вместе с игуменьей Пелагеей. Террористы захватили их и удерживали как заложниц, а сам монастырь разрушили: что-то сожгли, разбили, разграбили и надругались над захоронением Феклы. Жителей поселка, оказавших им сопротивление, они подвергли таким же пыткам и убивали, как древние римляне, казнившие когда-то христиан, в том же месте, подвешивая и сжигая на костре. Сирийские военные, вместе с нашими русскими, сделали все, чтобы освободить Маалюлю в кратчайшие сроки, и через четыре месяца оккупации полностью выбили оттуда террористов. Но монахини так и оставались в заложницах, подвергаясь издевательствам, о которых они не рассказывают в подробностях. Благодаря нашим русским военным и российским властям всех монахинь удалось освободить и вернуть назад. Кстати, наши же русские ученые и строители восстановили полностью Храм Феклы и сделали его очень красивым. Правда, «раны» от захвата террористов остались навсегда в виде «казненных» разбитых древних икон Богородицы и святой Феклы с выколотыми глазами… А, – махнула она расстроенно рукой, – много чего эти гады там наворотили. Может, как-нибудь расскажу подробнее, не самая приятная тема. А сейчас, собственно, мы подошли к основному моменту, ради которого я так долго рассказывала про этот поселок.

Но с ходу двинуться сразу дальше в своем рассказе она не смогла. Снова помолчала, погрузившись в захватившие ее эмоции, вдохнула поглубже и, решительно выдохнув, продолжила:

– Мы с мамой приехали в Маалюлю сразу, как только смогли, после того как освободили монашек с игуменьей Пелагеей. Привезли сколько смогли провезти и притащить всяких необходимых вещей и гуманитарной помощи от русской церкви и от себя лично. Мама разговорилась с монашками, заодно помогая готовить обед, а я решила прогуляться. Ну как-то уравновеситься душевно, уж больно тягостное впечатление производили картины, тогда еще встречавшиеся на каждом шагу, оставшиеся после нападения. Прошлась по узкой расщелине до начала разлома и вернулась обратно. Стала обходить кучу, в которую складывали обломки строений и разбитые части интерьера, мебели, строительного мусора, и вдруг зацепилась боковым зрением за что-то странное, что-то такое маленькое, отчего-то не вписывавшееся в… не знаю, в краски, в цвет и фактуру этой кучи, или это было моим воображением – не могу сказать. Но оно привлекло мой взгляд, мое внимание, я присмотрелась и… и ничего не увидела. Ладно, тогда я вернулась на несколько шагов назад на ту же позицию, с которой подходила к этому навалу. – Она остановилась, вдохнула-выдохнула и сделала небольшое отступление: – Не буду утверждать, что это достоверные данные, не проверяла, да и, честно говоря, в свете того, что произошло дальше, это не имело для меня особого значения. Так вот, говорят, будто после освобождения поселка дули сильные ветра, такие, которые редко случаются в этих местах, словно пытаясь очистить сам воздух от всего того террора, что там случился. Я прошла несколько шагов, буквально по своим следам, и увидела-таки то, что привлекло мое внимание: какой-то насыщенно-зеленый цвет, мелькнувший между кусками битых камней. Я подумала: неужели тут что-то выросло? Неужели маленький росточек пробился через сухой камень? Мне показалось это очень символичным, и, не удержавшись, я разгребла мусор и действительно увидела зеленую полоску непонятно чего. Я ухватила ее пальцами и потянула, думая, что расправляю придавленный мусором росток, а вышло, что тянула тряпичную ленту. И в какой-то миг я поняла, что это может быть за ленточка, и в этот же миг услышала щелчок. Тихий такой, еле слышный. Но достаточно отчетливый, чтобы осознать и идентифицировать его природу. И только тогда я увидела часть надписи на этой ленте. Ну и…

– Закладка? – спросил замолчавшую девушку Орловский.

– Да, – покивала она. – Наши русские саперы к тому моменту разминировали все вокруг, причем очень тщательно. Но эту закладку сделали диверсанты, уже после того как очистили все окрестности. Они понимали, что тяжелая строительная техника там не пройдет и весь мусор люди будут разбирать и выносить вручную, вот и заминировали. Ленту закопали, но ветра… непривычные ветра сдули мелкий песок с малюсенького кусочка этой ленты. А я… – снова вздохнула и Ева и призналась: – я подумала, что выбрала не самое плохое место и способ, чтобы умереть: святое, сакральное место и мгновенная, безболезненная смерть не самый плохой вариант, чтобы уйти. Закрыла глаза и ждала, что вот сейчас и «пойду», вернее, скорее всего, полечу, но «сейчас» не рвануло и через несколько секунд взрыва не случилось. Я держала эту ленту в пальцах и не знала, что делать дальше. Отпустить? А вдруг это как раз и вызовет детонацию? И тогда я сделала единственное, что могла: подозвала монашку, проходившую мимо, и обозначила той проблему. Сейчас я бы позвонила по телефону нашему сирийскому куратору, но в четырнадцатом году в Сирии в этих местах никакой такой мобильной связи и близко не бывало. Монашка подняла настоящий шухер и очень оперативно, буквально минут за десять, игуменья Пелагея с мамой смогли связаться с нашими русскими представителями в Маалюле, а те с саперами. А мне сказали сидеть, держать ленту в том же положении, в котором я ее держу, не сдвигаясь ни на миллиметр, и, как я тебе сегодня, посоветовали «дышать шепотом». Я и сидела. Пару часов. И держала.

Ева снова замолчала. Орловский поднялся с места, шагнул к ней, подхватив на руки, выудил из кресла и шагнул к диванчику, сел на него и, устроив Еву боком на своих коленях, обнял ее двумя руками, прижал к себе и тихонько, успокаивающе пораскачивался вместе с ней и спросил:

– Сильно испугалась?

– Потом, когда все закончилось и мне объяснили, что причину, из-за которой эта етишкина канитель не жахнула, можно объяснить только чудом, и ничем иным. А когда дополнили впечатлений, разъяснив, какой разрушительной силы должен был произойти взрыв, если бы она все же жахнула, вот тогда-то я, что называется, «откатным» умом и испугалась всерьез, до не знаю чего, сильно испугалась, но не за себя, а за маму и монашек. Я же вроде упоминала, что у меня все хорошо обстоит с воображением.

– Тебе объяснили, кто заложил взрывное устройство? – спросил Павел.

– Да, объяснили. И весьма доходчиво, так что меня проняло конкретно. Это не просто ИГИЛ[1], и даже не просто радикальное его крыло, это еще хуже. Это диверсанты наивысшего пилотажа, класса и уровня, а от обычных радикальных исламистов их отличает то, что они прошли некий обряд умирания, что ли, на русский это перевести сложно, дословно будет что-то вроде «уже лежащий ликом на Восток». Так в Ираке хоронят умерших: роют яму типа небольшого колодца, а сбоку в нем выдалбливают узкую нишу в рост покойника, куда его закатывают и укладывают на бок, лицом к Мекке, на Восток. В случае с этими отморозками, проходя через этот обряд, они как бы умирают, уходят из жизни и перестают быть людьми, и потому не испытывают никакого страха, никакого сострадания и эмпатии. Такая элита элит терроризма: жестокие до… не знаю такого определения, сволочи конченые, психопаты, одним словом. Понимаешь, Ближний Восток не просто любит символизм, на нем строится большая часть их жизни, их эклектики и их метафизики. Символизм – это составная и чуть ли не главная часть их образа мышления, сознания и ментальности. И обряд тех тварей, он тайный, никто, кроме посвященных, не смеет к нему прикоснуться, и проходят его только «достойнейшие», по их меркам ценностей, избранные. Ленты, которые они используют, это не вызов и не демонстрация с целью запугать посильней, как поступают все террористы. Наоборот, они прячут их, это как послание и посвящение божеству, которого они почитают, и ленты должны погибнуть, исчезнуть вместе с объектом или вместе с исполнителем, который проводит операцию. Как, скажем, в том случае в монастыре, заряд был на неизвлекаемость, люди подняли бы обломки, и тогда рвануло бы, уничтожая и закопанную ленту. Так и здесь: пустой дачный поселок, темный дом, Митрич – тот никому в поселке не сдался и не интересен, кроме, может, его клиентов. Нашли бы его неизвестно когда, даже запаха бы не учуяли, поскольку окна-двери закрыты, свет не горит, мало ли куда хозяин уехал, он никому не докладывает. Они даже запирать за собой двери и калитку не стали. А зачем? А когда бы покойника нашли, он бы уже был в таком состоянии, что точно никто бы обыскивать его одежду не стал: умер человек от инфаркта, никому в таком случае на фиг не сдалось осматривать его вещи. А беспорядок в комнате? Ну, во-первых, не такой уж и беспорядок, это ты правильно заметил. То, что это был обыск, могут понять только специалисты. А так – мало ли, может, это вполне обычная для него обстановка, ну вот так человек живет, таков его стиль хозяйствования. И никто не станет привлекать специалистов, когда человек умер по естественной причине где-то в бебенях российской глубинки. Не убили же.

– Не убили, факт, – повторил за ней задумчиво Павел и задал вопрос в пространство: – Вот только почему они не ликвидировали Казбека? Решили, пусть будет еще одно подтверждение естественной смерти? Не рассчитали, что он выть начнет, как подорванный?

– Да, непонятный момент, – согласилась с ним Ева.

– А что на них написано? – задал следующий вопрос Павел.

– Никто, кроме посвященных в их круг, не знает. Буквы и вязь арабские, но нечитаемые, стороннему человеку кажутся набором символов, не более.

– А… – собрался было задать следующий вопрос Орловский.

Но вдруг Казбек, все это время так и продолжавший лежать в скорбно-смиренной позе, поднялся на лапы и издал какой-то горловой звук, не похожий ни на рык, ни на лай, и в этот же момент зазвонил смартфон Евы.

– Кажется прибыла тяжелая артиллерия, – вздохнув, достала она телефон из кармана куртки и ответила: – Слушаю, Константин Алексеевич.

– Там подошли мои коллеги из местного отделения, Ева Валерьевна, старшего зовут Игорь Юрьевич Колесин, – прояснил ей ситуацию Данич и описал оперативника: – На вид лет тридцати пяти, средний рост, стройная, спортивная фигура, короткая стрижка, зеленые глаза.

– Ага, – усмехнулась Ева, – очень информативное описание, подходящее парочке миллионам молодых мужчин нашей страны.

– Другие молодые мужчины не скажут вам, что прибыли по моему поручению, – напомнил ей Константин Алексеевич.

– Тоже верно, – согласилась с ним Ева.

– Покажите ребятам, к чему прикасались и где могли оставить свои следы, – давал указания фээсбэшник.

– Ни к чему не прикасались, – перебила его Ева, – были все время в перчатках. Только я снимала, чтобы проверить пульс на шее, и сразу же надела.

– Вот молодцы, – похвалил с чувством Данич и продолжил инструктаж: – Тогда, Ева Валерьевна, вы можете вместе с господином Орловским возвращаться к себе, но дом не покидайте пока. Дождитесь меня. Сниму с вас показания, поговорим, а там решим по обстановке.

– Понятно, – вздохнула тягостно Ева, обозначая тем самым неизбежную необходимость, – кстати, ребята ваши, кажется, уже у калитки стоят.

– Как поняли? – тут же переспросил деловито Данич.

– Казбек до этого лежал неподвижно и тихо все то время, пока мы здесь находимся, а сейчас поднялся и напрягся, – пояснила Ева.

– Понятно. Ладно, запускайте группу, – отдал очередное распоряжение Константин Алексеевич и прервал разговор, отключившись.

– Пошли запускать, – сказал Павел, слышавший весь их разговор, подхватил Еву на руки, поднялся с диванчика и поставил ее на ноги.

– Капитан Колесин, – представился парень, обнаружившийся с той стороны калитки, когда Орловский ее отворил.

Павел шагнул в сторону, пропуская Колесина… и тихо-беззвучно проследовавших за ним еще пятерых человек, которые несли с собой какие-то баулы и аппаратуру в кофрах и чехлах.

– О! – развеселилась Ева. – Прямо высадка космодесанта.

– Игорь Юрьевич Колесин, – представился конкретно Еве руководитель этого самого тишайшего «десанта». – Направлен подполковником Даничем Константином Алексеевичем для проведения оперативных мероприятий, – и почти отчитал: – Вы, Ева Валерьевна, как никто, должны понимать всю серьезность и опасность ситуации.

– Да понимаю я, понимаю, – отмахнулась от его назидания Ева, тяжко-показательно вздохнув.

– И степень ее секретности, – добавил с некоторым нажимом правильный служака Колесин, явно не одобряя беспечной несерьезности девушки.

– Ну да, ну да, – хмыкнула иронично Ева, – и это понимаю: «Совершенно секретно, перед прочтением сжечь», – процитировала она фразу из нетленки Стругацких.

– Ева Валерьевна, – попенял на этот раз нормально, по-человечески, хоть с легким укором, но и с улыбочкой капитан Колесин и повернулся на негромкий оклик кого-то из коллег, спросив: – Что там?

– Собака, – ответил сотрудник и пояснил: – Тихо так рычит, в дом не пускает, может поднять шум.

– Слышали бы вы, какой шум он тут поднимал около часа назад, – хмыкнула Ева, – выноси мертвых, называется, причем в этой ситуации в самом что ни на есть прямом смысле. Выл так, что, наверное, на трассе было слышно.

– А сейчас лучше бы ему соблюдать тишину и присутствие посторонних людей на участке не обозначать, – не то напомнил ей, не то попросил Колесин.

– Это вон к господину Орловскому, – указала Ева на Павла, – он каким-то чудесным, волшебным образом смог успокоить Казбека, когда тот собирался на нас напасть. Уверена, он и сейчас справится.

– Павел Андреевич, – обратился «просительным» тоном капитан, повернувшись к Орловскому, и, словно оправдываясь, добавил: – Вы же понимаете…

– Да, конечно, – заверил того Павел и пояснил: – Только надо, чтобы он ребят обнюхал.

Процедуру знакомства пса с новыми людьми закончили быстро, потом Павел что-то сказал тихим неразборчивым голосом Казбеку, а закончив, подошел к ждавшим в сторонке, не мешая его общению с псом, оперативникам и Еве и дал инструкцию парням:

– У него горе. Страшное для него. Его надо пожалеть и посочувствовать. Найдите его миски и корм, налейте ему воды, насыпьте еды и вынесите на веранду. Поест не поест, не важно.

– Не кинется? – спросил один из ребят.

– Нет. Теперь не кинется, – уверил его Орловский.

– И что с ним дальше будет? – посочувствовал животному другой парень.

– Может, наш председатель заберет к себе. Они с ним даже ладили, – предположила Ева и, подхватив Павла под руку, оповестила, торопясь закрыть тему собачьих страданий: – Вы тут разбирайтесь, а мы пойдем. Если возникнут вопросы, где нас найти – знаете.

Но только они вошли в прихожую дома, как прозвучал звонок от калитки.

– Что, – недоуменно посмотрела на Орловского Ева, – вот прямо так быстро возникли вопросы и мы срочно запонадобились господам следователям?

– Это доставка продуктов, – напомнил ей Павел.

– Да ну… – протянула Ева, скорчив забавную рожицу, и призналась: – Совершенно про нее забыла, вот напрочь.

– Ладно, идем принимать провиант, – приобняв ее за плечи одной рукой, развернул Еву к выходу Орловский.

Провиант они приняли, рассортировали и разложили по местам в шкафчиках, в кладовке и в холодильнике, а закончив, задумались над тем, что будут готовить.

– Отобедать нам сегодня не довелось, поэтому предлагаю на ранний ужин приготовить что-нибудь быстрое, не требующее долгой возни, но горячее, – выдвинул предложение Павел.

– Поддерживаю, – покивала Ева и внесла уточнение: – Только готовить надо на троих, и желательно что-нибудь еще и к чаю. Данич придет снимать с нас показания и подписывать всякие важные бумаги, – напомнила Ева и, посмотрев внимательно на Орловского, спросила: – Тебя не сильно напрягает, что он выяснит всю информацию и всю подноготную о тебе?

– Да не особо, – небрежно пожал плечами Орловский, – при таком раскладе, что мы имеем в данной ситуации, было бы странно, если бы он этого не сделал. Даже более чем странно.

– Тогда ладно, – ушла от темы Ева и, резко выдохнув, переключилась на актуальные дела, бодро заявив: – Ну что, поскольку настолько шикарно кулинарить, как ты, Пал Андреич, я не умею, готова принять на себя обязанности младшего помощника по кухне. Говори, что делать.

В четыре руки, с шутками-прибаутками, перемежавшимися коротенькими нежными поцелуйчиками, ни намеком не касаясь происшествия и массы вопросов, которые оно вызвало, Павел с Евой приготовили тушеную картошку с печеными овощами и индейкой.

– Вкусно-о-о-о… – восхищалась Ева, уплетая то, что у них, вернее у Павла, получилось, – у тебя явный кулинарный талант, – констатировала она, доев свою порцию.

– Спасибо, – принял приятную похвалу Орловский и ответил взаимностью: – Твои лепешки тоже выше всяких похвал. Жду с нетерпением, когда приступим к чаю. Я такие делать не умею. Научишь?

– Да что там учить? – удивилась Ева. – Самый простейший рецепт: вода, мука, масло. Очень тонко раскатать, отварить, смазать сверху маслом и запекать. Старинный рецепт.

– Вот именно что старинный, – посмеялся Павел и уточнил: – Всего три ингредиента, зато каких. Мука… А кстати, – вспомнил он о том, что хотел спросить, – какая мука?

– Цельнозерновая, среднего помола, – ответила Ева.

– Во-о-т, – протянул он, – уже нюанс, – и продолжил дальше расспрашивать: – Вода какая?

– Минеральная, – рассмеялась Ева, – средней газации, из определенного источника. А масло оливковое, свежее, первого грубого отжима. Мне его присылают братцы-кузены, а если не присылают, я сама делаю, у нас мини-пресс для отжима дома имеется, а оливки сырые покупаю в органическом магазине.

– Вот такие вот простейшие лепешечки, – рассмеялся Орловский, – а к ним еще и «простейшее» повидло.

– Не повидло, а обжаренные фрукты.

– На кунжутном масле с финиковой пастой, которую ты сама за пару минут и сделала, – напомнил Орловский и укорил шутливо: – А говоришь, что готовить не умеешь. Вкуснота ведь страшная. Один из рецептов твоих арабских секретов?

– В общем-то да, если честно, – призналась Ева, – этому и нескольким другим, тоже очень простым блюдам меня бабушка научила, а потом кое-чему женщины в Сирии и в Иране.

– Понятно, – громко вздохнул Павел и выказал осторожный оптимизм: – Надеюсь, расскажешь?

От необходимости отвечать Еву спасла мелодия вызова на смартфоне, оставленном ею на столешнице небольшого кухонного «острова».

– Ева Валерьевна, – обратился к ней, конечно же, подполковник Данич, – я у вашей калитки стою. – И спросил, усмехнувшись: – Пустите?

– Я открою, – поднялся с места Павел.

Отворив калитку, Павел сделал шаг в сторону, пропуская Данича на участок, а закрыв и заперев за ним дверь, повернулся к мужчине, который первым протянул ему руку для пожатия.

– Ну что, Павел Андреевич, будем знакомы лично, – предложил дружеский тон фээсбэшник.

– Давайте, Константин Алексеевич, – принял и крепко пожал его руку Павел.

– Нога не беспокоит в такую-то погоду, замучившую уже всех? – спросил Данич, кивком указав на правую ногу Орловского.

– Ноет, как же без этого, – пожаловался Орловский, принимая предложенный подполковником дружеский тон, и поторопил гостя: – Идемте с этой сырости поскорей в дом.

– Ужинать будете, Константин Алексеевич? – спросила Ева, когда мужчины вошли в кухню.

– С превеликим удовольствием, и с двойным удовольствием, если это что-то горячее, – принял приглашение Данич.

– Горячее, – уверила его Ева и похвалилась: – Пал Андреич готовил. Оказалось, он великий мастак в кулинарии и творит истинные шедевры.

– Ну, талантливый человек талантлив, как известно, во многом, – заметил как бы мимоходом Данич, обозначая этой избитой фразой свою осведомленность о биографии и делах Орловского.

Ну так, чисто в «ритуальных» целях, которые обязан был отыграть, что называется.

Пока он ел рагу с индейкой, от удовольствия покачивая в восхищении головой и нахваливая, Ева с Павлом его тактично вопросами не беспокоили. Но когда Данич закончил с основным блюдом и они наконец накрыли стол к чаю, выставив большую тарелку с горкой фирменных лепешек Евы и плошкой с тушеными фруктами, вот тогда уж и приступили к разговору.

– Что-нибудь нашли? – задала наконец Ева вопрос, который еле сдерживала, исполняя политес в ожидании, когда гость утолит первый голод.

– Нашли много чего интересного, – понимающе улыбнувшись ее нетерпению, ответил Данич. – И даже более чем интересного и познавательного. Коллеги из дружеского ведомства будут в восторге, получив такой материал.

– Но? – верно трактовала Ева его тон и поторопила своим вопросом.

– Но того, что можно было бы предположить и чего мы ожидали в связи с вашей находкой, нет, – подтвердил он подозрения девушки и, увидев выражение разочарования, отразившееся на ее лице, поспешил приободрить: – Ребята работают, осмотр не закончен и будет продолжаться еще долго, пожалуй, что и до утра. Может, найдут что-нибудь.

– Но вы в это не верите, – правильно понял его слова и тон, которым они были произнесены, Орловский.

– Ну-у, скажем так: в данный момент ничто не указывает и ничего не дает оснований полагать, что есть какая-то связь с деятельностью той организации, члены которой могли оставить в кармане погибшего свой знак, – вздохнул подполковник, позволив себе на пару мгновений немного расслабиться, и Ева с Павлом увидели, насколько сильно он вымотан.

– Константин Алексеевич, – включилась в Еве, оценившей степень усталости подполковника, доктор и одновременно заботливая женщина, – мы заварили не только чай, а еще и немного «шаманского» отвара из специального сбора, который привез с собой Павел Андреевич. Сильная вещь, я вам скажу, бодрит реально и от простуды спасает, при этом никаких энергетиков и стимуляторов. Налить?

– Не откажусь, – принял ее предложение Данич и позволил себе небольшую жалобу: – Работы сейчас… ну вы, наверное, можете предположить. И так-то всякого «добра» из всех диверсионно-террористических щелей, да со всего мира, от доморощенных «за деньги, за правду» до… – осадил он готовое сорваться с языка матерное словечко, – как вы там говорите, Ева Валерьевна? Етишкиной кондрашки? Вот до нее, до этой самой кондрашки, и выше. А тут…

– Ага, еще и мой «подарочек» выскочил, – «повинилась» она, разведя ладошки в стороны как бы в жесте бессилия. – Мое дело сигнализировать, Константин Алексеевич, уж извините. Обязана была.

– Еще как обязаны, – добавил театральной строгости тону Данич и тут же вернулся к прежней доверительности: – Вы же представляете, о каком уровне диверсии может идти речь, когда дело поручают этим ребятам? – И спросил Еву, кивнув в сторону Павла: – Рассказали Павлу Андреевичу про свой сирийский «опыт»?

– Да, ввела в курс возможного попадалова, – хмыкнула Ева.

– А мог он эту ленту случайно получить? – спросил подполковника Орловский и выдвинул еще парочку версий: – Или кто-то из клиентов ему вручил, чтобы припугнуть? Или какой еще случайный вариант?

– Исключено, – порушил все надежды на легкое решение загадки Данич. – Мы мало что знаем о структуре этого боевого, самого радикально-диверсионного звена и об этих его загадочных ритуалах. Но кое-что нам все-таки установить удалось, в том числе такой важный момент, что каждая подобная лента является индивидуальной для всех бойцов и попасть в чужие руки она не может, а применяется только непосредственно во время производимого акта террора, который исполняет ее владелец.

– Фигово, – отреагировал Орловский на такой расклад. – Значит, получается, здесь был хотя бы один человек из этой организации и именно он произвел убийство Митрича.

– Именно так, – покивал Данич, сделал большой глоток отвара из кружки и с удивлением крутнул головой: – Слушайте, а вкусно-то как. Отличная вещь. – И спросил живенько: – Рецептик дадите?

– Не владею, – развел руками Павел, – не мое изделие. Но когда буду у шамана, его составлявшего, обещаю попросить и для вас мешочек. Если тот решит, что вам надо, доставлю лично.

– Договорились, – вполне серьезно принял данное обещание фээсбэшник.

– А я никак не могу состыковать эту историю, – решила поделиться с мужчинами своими сомнениями Ева. – Митрич, конечно, еще тот деятель, жучара и пройдоха редкостный и, как говорится, ценитель цветовой гаммы любых денег от любого человека. Он всегда руководствовался эстетическими соображениями исключительно личной выгоды. Но он больше сорока лет в этом бизнесе, если это можно так назвать, и при всей своей ухватистости и ушлости был человеком очень осторожным и продуманным, придерживаясь принципа разумной достаточности. Ну понятно, что по его меркам «достаточности», – внесла уточнение в свое высказывание она. – У нас в Калиновке знают несколько историй, когда Митрич отказывался давать деньги под залог сомнительных драгоценностей, что ему предлагали рыбачки, даже когда они обещали ему какую-то офигенную прибыль. И не только им отказывал, бывали истории и покруче. И вдруг такая неосмотрительность? Такой прокол? С чего бы? Он же не мог не знать, что сейчас в стране антитеррор на всю катушку, а непонятные ребятки, говорящие на арабском языке, не могли не вызвать у него опасений и вопросов.

– А почему на арабском? – спросил Орловский. – Вряд ли они бы стали засылать в Россию людей, не говорящих на нашем языке.

– Да у нас этих неговорящих… – позволил вырваться своему возмущению Данич, но тут же взял себя в руки и пояснил более спокойно: – Чуть ли не половина, если не большая часть мигрантов с русскими паспортами по-русски говорят «твоя моя не понимай!», и не более. Ну и принял бы их этот Митрич за таджиков или узбеков каких, а то и за арабов, их тоже у нас сейчас хватает. Нет, последние месяцы понемногу порядок в этом вопросе начали наводить. Но пока медленно и сильно неохотно. Но что-то таки сдвинулось, уже большой прогресс, – поделился Данич, видимо, сильно намозолившей душу проблемой.

– Насколько я знаю, эта боевая ячейка раньше по России не работала? – спросила его Ева.

– Да-х… – махнул он от досады рукой, – да кто сейчас только по России не работает, вся мировая шваль и гопота. Взяли тут пару недель назад ребята одного деятеля, хотевшего заложить заряд на станции. Так он по-русски ни слова не говорит. Нормально, да? Как он, сука, легализовался в России, а? Ну понятно, что уже установили и как, и кто, и всю цепочку. Проредили, выкорчевали. Но.

– Еще отвара? – спросила Ева, сбивая с тяжкой, болезненной темы подполковника.

– Да, Ева Валерьевна, не откажусь, – принял ее предложение Данич и усмехнулся, поблагодарив, видимо, за то, что она тактично закрыла тему: – Спасибо.

Константин Алексеевич отхлебнул из кружки, взял лепешку с блюда, откусил, прожевал и оценил.

– Очень вкусно, – и вернулся к разговору: – А что касается вашего замечания, Ева Валерьевна, так тут все просто: скорее всего, он лично ни с какими заказчиками и уж тем более с этими арабами не общался. Неужели вы думаете, что этот ваш Митрич до сих пор свободный орел в своей деятельности?

– В смысле-е… как это говорят, «ходит под кем-то»? – не поняла Ева.

– Ну, где-то так, – кивнул Данич, дожевал с нескрываемым удовольствием лепешку, запил парой глотков отвара, поставил на стол кружку и объяснил свою мысль: – Это в восьмидесятых годах еще можно было заниматься подобного рода деятельностью всего лишь под негласным присмотром органов. Ну мужичок ссуживает деревенских жителей и загулявших в выходные и праздники рыбачков денежкой под процент и небольшой залог, ну передает он, как «почтальон», условно говоря, «любовные послания» и подарки-сюрпризы в виде небольших посылочек людям, так прибыток с этих услуг невелик, а мужичок еще и сливает важную инфу органам. Все довольны. И в начале девяностых, имея братков на прикорме, он был интересен и удобен братве и ОПГ как передаточный пункт запрещенных к перевозке предметов и писем-телеграмм, да еще и отстегивал им положенный процент со своего дохода. А вот в нулевых и десятых годах, и уж тем паче сейчас, ситуация кардинально иная. И если еще денежку малую он может сшибать с процентов, все так же занимая гражданам деньги, то его функции «почтальона» уже выходят на уровень, приближенный к тяжким преступлениям и терроризму. Сами посудите: кому сейчас могут понадобиться анонимные послания, посылки и передачи? На низовом уровне обычных граждан – никому. Для этого существуют соцсети и анонимные ники в них, а еще доставщики разного рода и тому подобное, пользуйся – не хочу, была бы фантазия. А вот бумажные послания из рук в руки и посылки с содержимым, которые невозможно перевозить и отправить обычным образом, а только через сеть таких вот «станций», иногда раскинутой и на несколько стран, на которых работают подобные «почтальоны», как ваш Митрич, – это уже игры серьезных дядечек и совершенно иные расклады. И Митрича благополучно встроили в эту систему с его лесным «почтовым» ящиком, поставив под руку криминальных деятелей.

– На «пенсию» уйти и закончить с криминальным бизнесом, я так понимаю, Митрич не захотел, а включить критическое мышление не сумел, – продолжила его мысль Ева. – Которое подсказало бы ему, что закон, гласящий, что каждая муха на своей куче дерьма королева, перестает работать в тот момент, когда твоя куча становится частью унавоживания целого поля. И ты уже совсем не царь горы, а всего лишь подчиненный и ответственный за небольшой участок, и спрос с тебя теперь иной, и в случае чего по сусалам прилетит в первую очередь.

– Меня всегда восхищало, Ева Валерьевна, ваше умение образно и ярко передать смысл всякого явления, – усмехнулся Данич и подтвердил ее «образное» высказывание: – Думаю, именно так и обстояло дело. Митрич повелся на предложение о расширении клиентуры и увеличение доходов, позабыв о той самой разумной безопасности и жадности, которая сгубила многих.

– И вы знаете тех, на кого он работал? – спросила Ева.

– Каких-то знаем, каких-то выявляем по ходу расследования.

– А того, под кем Митрич трудился? – спросил Павел.

– Знаем, как и того, кто стоял над ним, – ответил Данич.

– Ну, тогда возможно, что Митрич передал что-то уж очень заковыристое и его устранили как свидетеля? – предположил Орловский.

– Да? – переспросил иронично Данич. – И зачем-то пытали, желая что-то выяснить, и зачем-то проводили обыск.

– Ну да, как-то не бьется, – согласился Павел. – А если «спросить», – выставив интонацией кавычки этому слову, задал следующий вопрос он, – у того, кто над ним стоял?

– Так спросили бы обязательно, а как же, Павел Андреевич, – изобразил простодушие Данич и закончил фразу: – но человек этот сгорел два дня назад в своей машине. Занесло на скользкой дороге, не справился с управлением и очень неудачно ударился боком об отбойник, пробив бензобак, который по определению пробить невозможно. Ну а дальше все как в кино: откуда-то взявшаяся искра – и извольте любоваться.

– Вот так вот, – заметила удивленно Ева и спросила: – Ну а тот деятель, который стоял над сгоревшим, его начальник и босс? С ним что, тоже несчастный случай произошел?

– А этот фигурант не является гражданином России и в данный момент находится за ее пределами.

– То есть что получается? – подвел итог всему услышанному Орловский. – Митрич получил некую «посылку» и должен был передать ее кому-то и куда-то дальше, что называется, по инстанции или какому-то адресату. Но не передал. Так, что ли?

– Скорее всего, именно так, – подтвердил его предположение подполковник.

– Так, – повторил за ним Павел и продолжил излагать: – Не получив «посылку», некие заказчики отправились к тому человеку, который является, ну скажем, владельцем этой «почтовой сети», и предъявили ему претензию. А мужик перевел стрелки на исполнителя, то есть Митрича, – посмотрел на внимательно его слушавших Данича с Евой и подвел итог своим размышлениям: – Не получается. Потому что он бы сам понесся выяснять у Митрича, в чем проблема с передачей. И думаю, разобрался бы. А тут…

– Это по нашим с вами представлениям поступить так было бы логичнее и эффективнее всего для дела, – разъяснил ему Данич. – Поставили на вид «старшему», тот вштырил подчиненному, и «почта» заработала дальше, не заметив потери одного нерадивого звена. А для этой организации подробности сложившейся ситуации не имеют значения: если случился прокол на каком-то этапе, то они ликвидируют всю цепочку.

– То есть и того перца, что не гражданин, они тоже устранят? – спросила Ева.

– Следим за событиями, – коротко ответил Данич.

В этот момент у него в кармане зазвонил сотовый. Константин Алексеевич кивнул, извиняясь перед собеседниками, достал смартфон и молча выслушал то, что ему сообщили.

– Ладно, – устало вздохнув и убирая трубку обратно в карман, закруглил их беседу Данич. – Спасибо огромное за ужин, вы даже не представляете, как он мне пришелся вовремя и буквально спасительно. С утра ничего не ел.

– Не нашли? – спросила Ева.

– Нет, то, что мы ищем и подозреваем, не нашли, – подтвердил он ее догадку, поднимаясь из-за стола. – Ну что ж, будем работать дальше. – И совсем другим, деловым тоном отдал распоряжения: – А вы оба, пожалуйста, будьте повнимательней, думаю, дня два на всякий случай надо бы оберечься, хотя вряд ли вам что-то угрожает, но все же. Председателя я вашего уведомлю о смерти Митрича, как и полицию. Но дело это остается нашим, так что вас они тревожить не станут.

– А протоколы там всякие? Подписки? – подивилась Ева, поднимаясь со своего места следом за гостем.

– Это обязательным порядком, но завтра и…

– Да-да, мы в курсе, – перебила его Ева. – Подписка о неразглашении и ознакомление, «в части нас касающейся», и…

– Стоп! – вдруг громко произнес Орловский.

И Ева с Даничем, повернув одновременно головы, недоуменно посмотрели на него.

– А почему он тонул? – задал Орловский вопрос без конкретного адресата, скорее себе самому, и спросил вдогонку первому вопросу: – Что он все-таки делал там, на берегу речки?

В одну секунду подполковник Данич преобразился из расслабленного, замученного службой человека в собранного, опасного хищника. Черты его лица заострились, взгляд стал цепким, острым и пугающе изучающим. Медленным, наполненным значением движением он склонил чуть набок голову и, посмотрев выразительно на Орловского, спросил, выделяя нажимом каждое слово:

– В каком смысле тонул? Где тонул? На какой речке?

– Упс-с-с… – произнесла Ева тоном большого попадания и, скривив покаянное выражение, призналась: – Я забыла.

– Я, честно говоря, тоже, – тяжко вздохнув, признался в свою очередь Орловский и, бросив быстрый, красноречивый взгляд на Еву, добавил: – Как-то очень много всяких событий произошло.

– Так, – отрезал замораживающим тоном подполковник, – перестали мне тут дурака включать и быстро объяснили, о чем идет речь.

Ну они и объяснили. Дополняя «сведения» друг друга и по ходу своего повествования выдвигая разные версии о том, что принесло Митрича на тот берег и обломало им рыбалку.

Хотя… Потом-то хорошо ведь у них получилось, и в свете этого как бы и бог бы с ней, с той рыбой, когда такие дела меж ними романтически закрутились. Но об этом они, понятное дело, подполковнику не доложили.

– Ну что ж вы так, Ева Валерьевна, – попенял девушке от души Данич.

– Да как-то так, Константин Алексеевич, – повинилась еще раз Ева, разведя руками.

А тот повернулся к Орловскому и пожурил заодно и Павла:

– Ну ладно Ева Валерьевна, она совсем недавно пережила тяжелую утрату и работала последнее время очень напряженно. Но вы, Павел Андреевич, с вашими-то неординарными способностями и навыками, как вы-то могли забыть доложить о таком важном обстоятельстве?

– Я, как и предыдущий оратор, – начал тихо посмеиваться Орловский, – «как-то так».

И, как Ева только что, покаянно развел руками в стороны, типа: «Ну извини».

– Ой-й-й… – выдохнул показательно-бессильно Данич и покрутил осуждающе-недовольно головой, – дорыбачились тут на пару, расслабились совсем, как я посмотрю.

– Да не, мы ж с пониманием, – пошутил Павел и привел весомый аргумент: – Ну и вспомнили же. И вполне вовремя. Сегодня на речке все равно уже ничего искать невозможно. А вот завтра прямо рано утром мы вас на то место отведем.

– Отведете, – подтвердил подполковник и, махнув рукой, распорядился: – Проводите меня, Ева Валерьевна.

– Вы рассказали Орловскому про Давида Арамовича и ваши семейные тайны? – спросил вполне доброжелательно Данич, когда они вышли из дома на веранду.

– Нет, пока не рассказала.

– Но собирались, как я понимаю? – закончил подполковник мысль, которую Ева не озвучила, но которая логически подразумевалась из того тона, которым она ему ответила.

– Я пока раздумываю над этим решением, – честно призналась Ева. – И да, я помню, что прежде следовало бы посоветоваться с вами об этой возможности. Но…

– Но вы не любите вспоминать о том, что кто-то посторонний может регулировать и вмешиваться в ваши семейные дела и конкретно в вашу личную жизнь, – объяснил за нее Данич.

– Что-то мне подсказывает, Константин Алексеевич, что вряд ли найдутся люди, которым такое устройство их жизни может понравиться, – поворчала немного Ева.

– Ева Валерьевна, никто не ограничивает вас в ваших жизненных решениях и делах, и уж тем более не следит пристально за вашей жизнью, но вам повезло, или не повезло, это как воспринимать, родиться в весьма непростой семье с настолько же непростой историей. А потому…

– А потому, – продолжила Ева, – имеем то, что имеем. Я все отлично понимаю, Константин Алексеевич, и всегда серьезно оберегаю родных, и вам это отлично известно, – напомнила она ему.

– Известно, Ева Валерьевна, – подтвердил Данич. – И мы это очень ценим и уважаем. И если у вас с Орловским сложились доверительные и дружеские отношения, то вы можете рассказать ему о специфике вашей семьи, но, понятное дело, без конкретики в части, касающейся службы ваших родных. – И усмехнулся: – А потом я возьму с него подписку о неразглашении.

– Он что, имеет отношение к вашей службе? – удивилась Ева.

– Нет, – усмехнулся Данич, – никаким боком. Но Павел Андреевич – личность весьма колоритная, мощная, интересная и очень, очень неординарная. И при этом человек он надежный и весьма умный. Так что, если у вас состоится доверительная беседа, можете поделиться семейной историей, но рекомендую и его порасспрашивать поподробней, много интересного узнаете, если он расскажет.

– Воспользуюсь вашим советом, Константин Алексеевич, – почти официальным тоном пообещала Ева.

– Тогда всего доброго, – пожелал ей Данич. – Завтра утром, как только станет достаточно светло, отправимся на то ваше место на реке.

– Договорились, – подтвердила готовность Ева. – И вам доброй ночи, Константин Алексеевич.

– Да какое там… – безнадежно махнул рукой и вздохнул устало Данич.

– Инструктировал? – спросил Еву Орловский, когда она вернулась в кухню.

– Угу, – призналась Ева не самым довольным тоном.

Павел подошел к ней, обнял и поцеловал в подживающую и уже практически сошедшую шишку на лбу.

– И чего ты расстроилась? Все же правильно: этот твой арабский язык и Маалюля, в которой обыкновенный русский человек никаким боком и образом не мог бы оказаться вот так вот запросто в тринадцатом году. И уж тем более раньше. И вся твоя непростая история. – И какая-то тайная замута. Я понимаю. А там, где у нас непростая история, там сразу же появляются ребята из Конторы. Мне с этим, скажем так, «явлением» сталкиваться приходилось, и не раз. Тренер мой первый, Стародуб, к нему же попасть в ученики было без вариантов, он служака глубоко засекреченный, и как отцу удалось это провернуть, я до сих пор не знаю, но меня, как и каждого его ученика, «смотрели», что называется. А Юрьич и того пуще, вообще человек-загадка с такими навыками и тайным прошлым… Понятно, что и за ним приглядывали, и за мной, как за его учеником, особенно после того, как я освоил его науку.

– Получается, мы с тобой из присматриваемых граждан.

– Ну как-то так. Да и бог бы с ним, я давно забил, что ж теперь, если такой расклад в жизни выпал, – пожал плечами Павел, заглянул ей в глаза, чуть отклонившись корпусом, и усмехнулся: – Зато такую жизнь точно скучной не назовешь. Это вам не в офисе в пасьянс поигрывать, булки отсиживая.

– Да, не в офисе, – подтвердила Ева и тихонько вздохнула.

Орловский знал только один надежный способ, как поднять женщине настроение и заставить выбросить из головы тягостные мысли.

И осуществил этот самый надежный способ, приподняв пальцами ее подбородочек, наклонившись и накрыв губы Евы своими губами. Хотел отвлечь от тяжелых мыслей, поддержать и предаться нежной ласке, а оно как полыхнуло, как затянуло и понеслось…

…в себя они пришли ближе совсем уж к ночи.

Лежали обнявшись, обессиленно-расслабленные, испытывая дивное послевкусие отбушевавшей страсти.

Ева попыталась высвободиться из рук мужчины, прижимавшего ее к своей груди, но Орловский девушку придержал и спросил, не открывая глаз, чуть хрипловатым от только что пережитых ощущений и чувств голосом:

– Ты куда? Есть, пить или иная потребность возникла?

– Без потребностей, – похожим на его, немного севшим и ленивым от неги голосом ответила Ева. – Просто хотела сориентироваться в пространстве на тему: где мы, что мы и сколько времени.

– Мы в моей постели, и ты такая мягонькая, как шелковая, я реально улетаю и балдею, когда тебя глажу и прижимаю к себе. А все остальное: где мы, что мы – в данный момент не имеет значения, – уверил ее Орловский.

И, чуть повозившись, устроил ее поудобней у себя под боком, да еще и второй рукой приобнял.

Ева усмехнулась неожиданно выскочившей по ассоциации, непонятно из каких закромов памяти строчке песни и пропела:

– «Положи свои белые груди, Дуня, на мою раскудрявую грудь…»

Орловский хмыкнул раз, два… три и заржал, раскачивая Еву своим хохотом.

– Это ты откуда взяла? – угорал он.

– Народная песня, – обозначила принадлежность строчки фольклору Ева, – Надежда Бабкина поет.

– Удачно песня зашла, прямо в тему, – продолжая смеяться, дал свою оценку Павел.

– Пал Андреич, пошли, что ли, чаю попьем, – предложила Ева. – Вот ты спросил, и я поняла, что и пить точно хочется, да и лепешечку я бы заточила сейчас с удовольствием. Как считаешь?

– Дельное предложение, – согласился Павел.

– И теперь твоя очередь рассказывать о себе, – напомнила Ева очередность их откровений.

– Тогда все-таки встаем, – постановил Орловский и, вздохнув преувеличенно огорченно, признал расстроенным тоном: – И поэтому, увы и к сожалению, придется твои белые прекрасные груди, Евочка, убирать с моей раскудрявой груди.

– Не журись, Пал Андреич, – подхватила его игривый тон Ева, – еще встретятся они, и что-то подсказывает мне, что не раз.

– Идем! – подхватив ее под мышки, поднялся с кровати Орловский вместе с Евой, казалось, даже не предпринимая никаких усилий для такого почти акробатического номера.

– Напомнить, на чем ты остановил рассказ о своей биографии? – предложила Ева и с удовольствием откусила большой кусок подогретой лепешки, намазанной не фруктовой начинкой, а мягким творожным сыром.

– Я помню, – отказался от ее предложения Павел. – Я расскажу. Только хотел попросить тебя еще немного побыть Шахерезадой и рассказать что-нибудь еще об этой твоей сказочной Маалюле.

– Она не сказочная, а вполне себе реальная, – внесла уточнение Ева, – но легендарная и мистическая, это точно.

– Вот про это и расскажи, – попросил Павел. – Меня твой рассказ об этом поселке поразил и, можно сказать, заворожил. Очень интересно. Обязательно загуглю и изучу все, что имеется по этой теме. Но вот так, вживую услышать от человека, который там бывал, это намного ценнее и дороже всякой официальной инфы.

– Ну, что рассказать? – задумчиво потягивая чай, спросила Ева, размышляя вслух. – Первых последователей апостола Павла, первых христиан называли «серияки». И были они выходцами из Маалюли. «Мы серияки», – говорят они про себя. Я уже рассказывала, что Маалюля – единственное место в мире, где молитву «Отче наш» читают, что называется, «в оригинале», а не с внесенными искажениями, появившимися за века при переводе на другие языки. Ведь Нагорную проповедь сначала перевели на древнегреческий язык, и в таком виде она начала распространяться по миру, а потом уже с этого языка ее стали переводить на другие, в том числе и на русский. И между той молитвой, что привычна нам, и той, которую дал людям Христос, есть некоторая разница в словах и их трактовке, которые не меняют ее, но придают несколько иной смысл. Например, мы произносим: «Избави нас», а в самой молитве звучит слово… эм-м-м, ну по-русски приблизительно это будет звучать как «пассан». Я сейчас произнесу его в оригинале, и ты поймешь, что передать его звучание по-русски непросто.

И она повторила слово, которое действительно звучало очень непривычно для российского уха, словно пустынный выдох: с ударением на первом слоге и шипящими «с-с-с» внутри…

– Но не в его произнесении дело, а в смысле, который оно озвучивает: не «Избави нас», а «Спаси нас», – пояснила Ева.

– Ну, по смыслу практически одно и то же, – заметил Павел.

– Не совсем, – улыбнулась загадочно она. – Мы произносим: «Избави нас от лукавого», а как мы понимаем смысл этого обращения? – спросила она у Орловского.

– Изгнать из нашей жизни, избавить от этой сущности навсегда, не дать ей возможности завладеть нашей душой, – ответил Павел.

– Точнее, как ты понимаешь эту просьбу? – настаивала на более широком объяснении Ева. – Спаси нас от какого-то стороннего зла?

– Ну да, – подумав, подтвердил Павел. – Не дай нам встретиться с лукавым и поддаться его соблазнам.

– Во-о-от, – кивнула Ева, соглашаясь с его трактовкой. – И большинство наших людей, когда им задавали этот вопрос, отвечали так же. А в древнеарамейском языке нет такого понятия, как «лукавство», и нет слова, его обозначающего. На арамейском говорится «биша», что означает злой, плохой, от понятия «быть плохим». И если брать это обращение вместе, то смысл его переводится как «Спаси нас от зла внутри нас, которое мы можем совершить». То есть не кто-то сторонний меня соблазнил злом, а я могу соблазниться злом внутри себя и прошу у Господа спасти меня от него, от моей темной стороны. Есть разница?

– Это красиво, – оценил Павел этот вариант трактовки.

– Причем красиво и очень многослойно по смыслу, как в русской трактовке, так и в оригинальной, – согласилась с ним Ева.

– Есть еще какие-то такие расхождения в словах? – захваченный ее объяснениями, спросил Павел.

– Есть, – ответила Ева, – Мы произносим: «как и мы оставляем должникам нашим», то есть мы находимся в процессе, мы прощаем, а в первичном прочтении звучит: «мы оставили», – она произнесла на арамейском это слово и повторила еще раз. – Они понимают это так: «Господи, я уже оставил всем должникам своим и обидчикам, я уже их простил и пришел к тебе очистившимся». В Маалюле несколько церквей, есть среди них совсем древняя, встроенная в скалы, и все жители поселка православные. Только это… как бы изначальное, «первородное», можно сказать, православие, оно немного иное, чем наше. В нем нет роскоши убранства и нет такой… как бы определить? Обрядовой насыщенности, что ли, и нет таких жестких требований в соблюдении одеяний, покрытой головы у женщин, и все в этом духе. Но это не главное и по большому счету неважно. Важно, что они приходят в церковь, чтобы возносить молитву Богу и Христу и благодарить их. Жители Маалюли обращаются к Богу с просьбами дома, в житейских делах, или в работе, или о чем-то более важном, глобальном, о мире, например. Но никогда ни о чем не просят в церкви Господа, они приходят туда с чистой душой, чтобы вознести благодарственную молитву. За все то, что Он им даровал: за жизнь свою и своих близких, за хлеб насущный, за… просто благодарят. А начинается молитва «Отче наш» с обращения к богу: «Алла», что означает «Отец».

– А ты знаешь эту молитву в «оригинальном» варианте? – спросил Павел.

– Да, – ответила Ева.

Выдохнула, опустила глаза и прочла «Отче наш» на древнеарамейском языке.

Закончив, замолчала, подняла глаза и посмотрела на Павла. И он молчал и смотрел на нее задумчивым, нечитаемым взглядом. А потом произнес тихим, проникновенным и немного печальным голосом, глядя в ее удивительные глаза:

– «Я очевиден, а ты вероятна, наша вселенная нами понятна…»

– Чьи стихи? – спросила Ева таким же тихим голосом, словно боясь спугнуть нечто тонкое, чуткое, что вдруг протянулось-возникло между ними невидимыми золотистыми нитями.

– Есть такой современный поэт Андрей Ковалев, мне его поэзия нравится. А это произведение называется «Непараллельные», – ответил Орловский.

– А все стихотворение можешь прочитать? – попросила Ева.

Он кивнул, перемолчал пару секунд и прочитал это сочинение.

– Ты вложил в последнюю фразу не совсем тот смысл, который транслировал автор, – заметила Ева и спросила: – Что ты хотел сказать?

– Я простой мужик, вполне себе понятный и заземленный, а ты… ты как те слова на древнем арамейском, что ты произносила: словно песок с бархана посыпался или ветер горячий пролетел по ущелью в твоих любимых горах Каламун, прошуршав мелкими камешками. Твой арабский… твои тайны, потрясающая шелковистость кожи, от которой у меня происходит снос башки и что-то там в ней мутится всякий раз, когда я к тебе прикасаюсь. И эти твои бирюзовые глаза, в которых прячется какая-то непростая загадка, и голос с еле уловимой хрипотцой, и то, как ты произносишь некоторые слова, чуть-чуть сглаживая и растягивая шипящие звуки. Теперь я понимаю, что это накладывается от владения арабским… Ты как… сказка, как нечто удивительное. И эти наши с тобой вселенные: моя простая и твоя загадочная – нам обоим понятны. Ты вероятна… – повторил он.

– Ну да, человек, который умеет разговаривать со зверьми, быть своим в дикой тайге и выживать в опасных условиях и полном безлюдье, нырять и плавать с аквалангом, управлять яхтой и снимать невероятные фильмы и еще неизвестно что умеющий, поскольку он до сих пор так и не рассказал мне, чем конкретно занимается, – это, без сомнения, очень «очевидный» и зашибись какой простой чувак, – с усиленной иронией заметила Ева.

– Не, ну может, конечно, я и не совсем уж простоватый дядька, но по сравнению с тобой… – покрутил головой Орловский, не соглашаясь.

– Ладно, – закрыла тему Ева, – констатирую очевидное: ты снова умело соскочил с рассказа о себе, беззастенчиво проигнорировав свою очередность. Должен теперь будешь без уверток рассказать мне все, вплоть до объяснения той самой причины, из-за которой оказался здесь, в Калиновке, в родных российских бебенях. А сейчас я, пожалуй, пойду спать.

– Это куда это? – наигранно возмутился Орловский, поднимаясь из-за стола.

– В свою комнату, – уведомила его Ева, вставая со стула следом за ним.

– У тебя там кровать поменьше, чем в моей комнате, нам вдвоем будет маловато места, – напомнил ей Орловский.

– Ну, я же «вероятна», – усмехнулась Ева.

– Зато я очень даже очевиден, – искусственно-строгим тоном отрезал Павел.

В этот раз утро у них было не таким «добрым», как предыдущее, ибо разбудил их не страстный порыв и желание, а настойчивый и неумолимый звонок подполковника Данича, разносившийся набирающей громкость мелодией на смартфоне Евы.

– Утро доброе, – посмеиваясь над сонным откликом Евы, поприветствовал ее фээсбэшник.

– И вам того же, – проворчала Ева.

– Надеюсь, – отозвался Данич и переключился на деловой тон: – Значит, так, Ева Валерьевна, слушайте вводную. Вы с Павлом Андреевичем идете на рыбалку, на то место, где рыбачили в прошлый раз. К вам присоединяются еще двое рыбаков, которые остановились в гостевом доме у Ивана Леонидовича. Приехали на несколько дней отдохнуть и половить рыбку. Вы их ведете показать тот самый затон, рядом с тем, где рыбачили в прошлый раз и выловили самую большую в своей жизни рыбу, – незатейливо пошутил он, видимо, и сам не проснувшись до конца. А может, и вовсе еще не ложившись. – А дальше вас на месте проинструктируют. На сборы вам сорок минут. И вы стоите у калитки, к вам подходят парни. Здороваетесь, знакомитесь, шутки-прибаутки и приподнятое настроение от предощущения хорошей «охоты». Так ведь рыбаки называют частенько свое сидение с удочкой?

– Называют, – подтвердила Ева не самым благостным тоном. – Ладно, Константин Алексеевич, поняла-приняла: через сорок минут у ворот.

– Ну что, как я понимаю, обещанные белые девичьи груди на моих кудрях откладываются, – повздыхал печально Орловский.

– Так а то ж, – поддержала его шутку Ева, – в плане дня первоочередной стоит конспиративная рыбалка.

– Тогда вперед, – вставая с кровати, выказал готовность к подвигу Орловский.

И снова им повезло: дождь выдохся еще посреди ночи и, по всей видимости, энергии для нового захода пока не накопил. К утру немного подморозило, ровно настолько, чтобы подсушить землю, но не взяться тонким ледком по речным берегам на отмелях.

Утро можно было назвать чудесным, особенно в предчувствии рыбалки, если бы не живое напоминание о непростых временах и делах их скорбных в лице двух вполне себе приятных, обладающих неплохим чувством юмора молодых мужчин. Они представились Федором и Вадимом и изображали приезжих рыбаков.

– Вот, смотрите, – на правах местного знатока показывала Ева всем троим мужчинам место, где они остановились. – Видите, здесь, буквально в метре от берега, сразу же начинается глубина, и уходит она таким вытянутым рукавом метра на три, а потом дно выравнивается уже на глубине. Здесь, кстати, вон, всмотритесь внимательно, видите, – указала она пальцем в глубину, – темные тени? Наверняка рыба там есть. Надо бы прикормить и пару бросков пробных сделать.

– Прикормим, сделаем, – пообещал ей Федор.

– Думаю, он здесь в камышах что-то прятал, – тихим голосом поделился своими соображениями Орловский. – На берегу делать закладку недальновидно: может вымыть, может кто-то из рыбаков случайно найти. А в камыши никто не полезет, тем более глубина рядом совсем, чуть оступился – и погрузишься. А рядом, видите, течение петлей проходит, наверное, внизу стремнина идет, может и затянуть. Думаю, с Митричем именно такая ерунда и случилась: оступился, когда из камышей выбирался, ухнул в воду, а выскочил на поверхность и попал в течение, его и потащило.

– Скорее всего, так и было, – внимательно слушая его пояснения и вглядываясь туда, куда он указывал, согласился с Павлом Вадим. И, покивав, пожал руку: – Спасибо, Пал Андреич, дальше мы тут сами, разовьем рыбацкую деятельность.

– Ну, давайте, – напутствовал его Орловский и, подхватив свой рюкзак и кофр с рыбацкими принадлежностями, бодрым тоном обратился к девушке: – Ну что, Ева Валерьевна, идем и мы на наше место.

– Идем, Пал Андреич, – поддержала его Ева и усмехнулась: – Может, в этот раз кроме Митрича еще что-нибудь выловим.

И как ни странно, рыбу они нашли. Причем стайка так и осталась на прежнем месте, словно их дожидаясь. Подкормили, разошлись на свои позиции и сосредоточились на «охоте», отодвинув всякую суету и проблемы на потом, целиком отдаваясь тому «времени, которое в счет жизни не идет», как утверждают бывалые товарищи.

Часа три «помедитировали», вытащили хорошо так и остановились, не стали жадничать, помня о том, что планировали все же ехать завтра на озера.

Начали собираться, а тут и «рыбачки» заезжие подошли довольнехонькие, причем с приличным уловом.

– Во! – похвастался Федор, показывая им свой садок, в котором трепыхалось пять немелких рыбин. – Смотри, Андреич, хорошо так взяли.

– Да, отлично надергали, – покивал со значением и уважением Павел.

– И Вадим поднял рыбешки, – хвастался Федор, – правда, пару мормышек в камышах потерял, но потом лесу выдернул, и пошло дело, – указал он на садок в руках товарища.

– Хорошо поймали, – повторил свою похвалу Орловский и, не удержавшись, спросил: – Все, что хотели на сегодня, добыли?

– Да, на сегодня достаточно, что планировали и даже больше взяли, нам хватит. Думали в озерное хозяйство завтра съездить, посмотреть, как там и что. Нахваливают его, – поделился планами Федор.

– Ну и мы на сегодня закончили, – подвел итог общей рыбалке Павел, – пару минут подождите, сложимся и пойдем вместе.

У калитки дома Евы они попрощались с мужиками, сердечно пожелав им хорошей «ухи», и пошли в дом, заниматься своим уловом.

Но только разделись в прихожей, расставили и убрали по местам удочки, снасти, кофры, а в холодильник коробки с опарышами и вывалили в большой таз добытую рыбу, как запел мелодией вызова смартфон Евы.

– Ну что? – спросила она без всяких предисловий у Константина Алексеевича.

– Да, – коротко ответил тот и прервал разговор.

А Ева, отключив телефон, подняла глаза от экрана и посмотрела на Орловского.

– Ну что сказать? – откладывая кухонное полотенце, которым вытирал мокрые руки, на столешницу, подвел итог Павел. – Мы молодцы. И ребята молодцы. И даже твой Константин Алексеевич молодец тоже.

– Ну вот и отлично. И да здравствует ура, – покивала, соглашаясь с ним, Ева.

– Надеюсь, он настолько высоко оценит наш вклад, что придет и посвятит нас в возможные к озвучанию подробности, – высказал пожелание Павел.

– Придет, а как же, – уверила его Ева, – ему еще с нас кучу всяких подписок брать.

– И то верно, – согласился с ней Павел.

– Ну что? – бодрым энергичным тоном поинтересовалась Ева. – Что будем готовить, Пал Андреич?

– А не замахнуться ли нам, Ева Валерьевна, на рыбные тефтели, как считаешь? – предложил Орловский.

– Поддерживаю инициативу, – отозвалась она и настоятельно рекомендовала: – И пока мы парим-шкварим, ты начинаешь рассказ о себе, – и, потерев ладошки, изображая готовность к труду, спросила: – Ну, какие овощи мне мыть-чистить-резать-тереть?

Ева таки продавила свое пожелание, высказанное, правда, скорее в форме требования, чем просьбы, услышать рассказ о деятельности Орловского. Он чистил рыбу, она чистила овощи, стоя рядом с ним у столешницы, и, понятное дело, тренировать стойкость своего терпения не стала, а задала вопрос:

– Ну что, Пал Андреич, мы уже выяснили, что мажор на стиле и пафосе из тебя не получился, папенька на этот статус и образ жизни денег тебе не выделил. Но, насколько я поняла, ты неплохо заработал и на своем личном бизнесе?

– Ну это как посмотреть и с чем сравнивать, – легко отозвался на ее приглашение к разговору Орловский. – Если с уровнем того же Андрея Ильича времен наивысшего подъема его бизнес-деятельности середины девяностых, то я вообще нищеброд. А если со среднестатистическим уровнем так называемого малого бизнеса в нашей стране, то мои доходы вполне себе на уровне и, может, даже чуть выше находились к тому моменту, когда мы сдали наш с Пашкой крайний заказ для военных. Но не в доходах же дело и не в уровне финансовых достижений.

– А в чем? – живо поинтересовалась Ева.

– В том, что ты вложил в себя, в тех навыках, знаниях-умениях, которые ты освоил и приобрел, в тех науках, которым смог научиться, – перечислил главные, по его меркам, жизненные достижения и ценности Орловский. – Ну и разумеется, в эмоциях, чувствах-впечатлениях и воспоминаниях, которые останутся с тобой навсегда. – И пояснил свое утверждение: – Жизнь наглядно показала, что в один момент можно лишиться всего материального и ценного, чем владел, и у тебя останется лишь то, что ты реально умеешь делать, те навыки, знания и способности, которыми владеешь, и то, что опять-таки реально представляешь из себя как личность: твои сила воли, характер и способность брать ответственность и решать сложные задачи. Ну или не брать и не иметь таких способностей. Вот и все.

– Ну да, вот и все, – согласилась с ним Ева и задала следующий вопрос: – Ну и куда ты все это богатство твоей неординарной личности вложил вместе с нажитым капиталом?

Он не сразу ответил. Обмыл очередную вычищенную рыбину под струей холодной воды, бросил ее к другим, уже очищенным, в таз, стоявший рядом, взялся за следующую штуку и только тогда спросил:

– Ты к СВО какое-то отношение имеешь?

– Ну-у-у… – протянула, вздохнув нерадостно Ева, – если честно, мне было не до СВО и вообще ни до чего на свете последние четыре года. У меня приоритетной стояла борьба за мамину жизнь, задача, на которой я была конкретно сконцентрирована. Но как говорится, «в кипящем котле холодных мест не бывает». Конечно, я сталкиваюсь с последствиями СВО практически каждый день. К нам же в клинику привозят тяжелых деток из Белгорода и из новых территорий. Иногда очень тяжелых. В нашем хирургическом отделении, наверное, половина лежачих – это такие вот детки с ранениями.

– Точно, я как-то упустил этот момент, – кивнул Павел.

– Я так понимаю, что ты в эту самую СВО влез? Я права? – посмотрела на него внимательно, ожидая ответа, Ева.

– Ну, как-то так, – перестал чистить рыбу, повернулся и посмотрел на нее Орловский. – Можно сказать, что и влез, но опосредованно.

– Поясни, – потребовала она.

– Когда началась вся эта бодяга, Пашка загорелся идеей, мол, им сейчас там, на этой СВО, такие крутые перцы, как я, которые с дронами спят, едят, базарят и чуть ли не… сексом занимаются, – усмехнулся Павел, – нужны до зарезу. Пойду я, мол, помогу нашим: туда-сюда, разведка и все такое. По серьезке не полезу, вперед с шашкой наголо не поскачу, я сзади, по-тихому, со своими птичками. Словом, Пашка драйв словил, ты что, говорит, Андреич, прикинь, настоящие пострелушки снимать-смотреть. Я ему, конечно, аргументов против такого мощного решения насыпал, да куда там, он же фанатюга. А тут такая замута, «Контр-страйк» отдыхает в песочнице. Ну и подписался добровольцем, а я за ним стартанул, не мог я Пашку-то оставить.

– Тоже добровольцем, что ли? – смотрела на него, обалдев от столь сильного хода, Ева.

– Нет, не в том смысле. Не на фронт, у меня другие задачи, которые я гораздо лучше умею решать. Перепрофилировал я весь свой бизнес под разработку, модернизацию, изобретение и выпуск FPV-дронов, коптеров, ну и, походу, разработку модификаций систем РЭБ, ну это так, на уровне побочных исследований, так сказать. Подписал на это дело одного знакомого парня вложиться с его бизнесом в мою фирму. Набрал команду из Пашкиных безбашенных гениев-пацанов, с которыми он «зависал» по интересам. Ну и наладились мы клепать птичек, – он хмыкнул саркастически и крутнул головой. – И попали-и-и-и в конкретную жопу.

– В каком смысле? – уточнила Ева.

– Да в прямом, – ответил ей Орловский и напомнил об обязанностях: – Ты овощи-то чистить-резать не забывай, Ева Валерьевна.

– Успею, – махнула она нетерпеливо рукой с зажатым в пальцах ножом. – Так что случилось-то с вашим бизнесом?

– Да все как обычно в нашей стране, – вернулся и сам к прерванному занятию Орловский, приступив к чистке очередной рыбы, по ходу чего продолжил свой рассказ: – Любое толковое, дельное начинание упирается, как правило, в законы, которые не просто тормозят его, а перекрывают напрочь возможность осуществить всякую хорошую инициативу. Так и в случае с частными разработками для армии. Наша компания подпадала под так называемый гражданский ВПК. То есть Военно-промышленный комплекс, что называется, от народа, одну из областей которого начали называть «гаражной», потому что многие мужики принялись делать простейшие дроны в своих гаражах. Реально клепали: заказывали на маркетплейсах китайские комплектующие и собирали пачками. А вот на следующем этапе, то бишь передачи продукции в армию, в непосредственно воюющие части, и начинался «Большой Затык», это если выражаться самым мягким и очень интеллигентным образом. Мы все дружно – и «гаражные умельцы», и частные фирмы, типа нашей, которых чуть позже хлестко назовут «Кулибины микроавиации», – как лбом в стену упирались в сорок четвертый федеральный закон. Он на корню перекрывал возможность проводить «народные» инновации, даже после обкатки на фронте. Там много чего запрещающего. Если коротко, то в совокупности все «нельзя» сводятся к запрету Минобороны внедрять разработки, если они не проходят через их структуру.

– То есть им это ваше «народное творчество», как я поняла, без надобности и лишняя головная боль, так, что ли? – потребовала уточнений Ева.

– Не совсем так, – взялся разъяснять более подробно Орловский. – Всякие толковые инновации любой армии мира нужны как воздух, без них смысла как такового в военной структуре нет. Но в нашей стране пул определенных статей, законов отсекал частные, гражданские инициативы от профессиональных военных структур. А когда случилось двадцать четвертое февраля и поперла народная инициатива, то при всей ее востребованности и нужности на фронте мы дружно уперлись в эти самые законы. А чиновник у нас по большей части бздлявый, он бумажку лишний раз не подпишет. Просто переложит эту ответственность на подчиненных, чтобы, не приведи господи, не попасть под правовую раздачу, но и правду надо сказать: обложены наши чиновники на любом уровне от городского до федерального, в том числе и военные, серьезно. И за любой шаг в сторону, когда он реально, по-честному радеет за страну и дело, можно вполне себе конкретно загреметь на приличный срок. И любого чиновника, который на свой страх и риск все же находил такую возможность и что-то делал, смело можно причислять к настоящим героям. Правда, года через полтора после начала СВО начало что-то меняться, в основном на местах, и все же стало… Как бы это сказать?.. Больше «воздуха», что ли. Сейчас вообще многое изменилось в этом вопросе, с большим сдвигом к улучшению. Но когда мы влезли в эту историю, пришлось побиться головой о шлагбаум. Была, правда, одна лазейка, но… – Павел отвлекся от объяснений, кинув последнюю рыбу в таз к уже очищенным, и переместился к большой разделочной доске.

– Какая лазейка? – подтолкнула его к дальнейшему повествованию Ева.

– Такая, тоже себе интересная, – продолжил объяснение Орловский. – Если вы способны свое изделие поставить на поток, то можно заключать определенные соглашения и идти под Министерство обороны. Ну а нет – давай, до свидания! Идите… в свой гараж. При том, что украинцы у себя только поощряли подобное «народное, кустарное производство», они там массово клепали эти дроны в гаражах и домах, чуть ли не на коленке и чуть ли не скотчем и клеем монтируя, главное, чтобы летал, показывал картинку и мог сбросить гранату или снаряд – и вперед на фронт! В какой-то момент этих украинских птиц в небе стало немерено, порой в разы превышая наши, особенно если учитывать, что им вся Европа слала в больших объемах любых «птичек». А наши мужики зверели, упираясь в тормозные законодательные чиновничьи препоны. Вон, например, тот же «Ланцет», они же такие же частники, как наша фирма, когда сделали свою машинку, апробировали и запустили и она себя показала круто, через аутсорсинг и пошли под МО, встав на поток. Но это одно из удачных исключений на тот момент было. А так: что-то интересное изобрел-сделал, пройди цикл испытаний на фронте, а потом ставь на поток и поговорим. А чтобы это сделать, требуется кредитоваться, без этого никак, а кто тогда из предпринимателей, находясь в трезвом разуме, взял бы кредит под ту… Как ты говоришь? Етишкина кондрашка? Вот под такую етишкину ставку рефинансирования брать кредит – это подписывать смертный приговор предприятию. Крутились, как могли. Ну и чиновников Минобороны понять можно: у них четкий закон прописан, сделаешь не по закону, даже из самых благих намерений, – пойдешь по статье. В общем, с обеих сторон: и с нашей, и от вояк – бились, исхитрялись, как могли.

– А ты почему не сделал так же, как тот «Ланцет»? – спросила заинтересованно Ева.

– Почему не сделал? – подивился Орловский. – В конечном итоге именно так и сделал. Но чуть позже. А тогда, поначалу, потыркался так и эдак в чиновничью стену, понял, что есть варианты пробиться, но весьма мутные, может и «ответочка» государственная прилететь, а как говорит один мой знакомый Борисыч, человек продуманный и знающий, «с законом возможен только легкий флирт». И вступать в игру в бесконечный бюрократический футбол в качестве пинаемого мяча мне тоже не хотелось от понятия «совершенно».

Сполоснув руки, Павел отошел к дальнему большому шкафчику, достал из него электромясорубку и вернулся назад. Ева терпеливо ждала, пока он установит агрегат на столешнице, подключит и приготовит к работе. Причем ждала с явно демонстрируемым легким недовольством на лице.

– Так, – не выдержала-таки Ева слишком затянувшейся паузы в рассказе мужчины и поторопила его: – Вступать с законом в серьезные отношения ты не захотел и, как говорил Жванецкий, «как-то увязывать инновации с коррупцией» тоже. Что дальше?

– Ну, что дальше, – легко усмехнулся ее шутке и нетерпению Павел. – Работать под кем-то, под каким-то «дядей», пусть и очень серьезным государевым, это мне как нож вострый. Мне состояние несвободы и зависимости от начальства к себе приладить весьма сложно, а точнее невозможно. Это, видимо, во мне закрепилось на уровне инстинкта от противостояния с папенькой родным. А вот сотрудничать – это да, я согласен. Особенно если вопрос стоит о разработке и внедрении очень толковых, самых востребованных на данный момент вещей, которые мы и производим.

Он замолчал ненадолго, задумавшись над какой-то мыслью, и, сделав небольшое отступление в ходе своего повествования, поделился с Евой:

– Знаешь, чему меня в первую очередь научили мои наставники-лесовики? – И, посмотрев на девушку, понятное дело, сам и ответил: – Не спешить. Это главный принцип всякого серьезного дела, особенно когда это касается вопроса выживания в любой среде. Это не подразумевает, что можно тормозить, тупить и опаздывать, а ровно наоборот: достигая внутренней расслабленности, перевести сознание в некое состояние, которое я называю «действенной медитацией». Например, человек никогда не задумывается и не осознает всю цепочку действий и срабатывающих механизмов в организме, когда ему надо, скажем, переставить ногу или поднять руку и так далее. Он даже не осознает свой мысленный приказ, который отдает руке-ноге-телу исполнить то или иное действие. Зато он с удовольствием загружает и забивает свой мозг всякой херней и сомнениями, когда ему требуется принять какое-то решение или начать действовать, напрочь выключая интуицию и вложенные в его подкорку врожденные инстинкты. Состояние «не спешить» – это когда в твоем организме полностью отсутствуют любые зажатые точки, он естественен, и течение энергий через него и в нем происходит свободно, ровным потоком, но при этом способен отреагировать на любую внешнюю угрозу практически мгновенной мобилизацией, включая завышенную скорость реакции. И все потому, что мозг в это время, выключив режим «болтовни» и рефлексии, находится в состоянии сканирования всеми органами чувств окружающей среды, в некоем медитативном состоянии. Вот именно в таком, когда мы не отслеживаем цепочку последовательностей от команды двинуть ногой до ее реального движения. Кстати, в таком трансовом состоянии эвенки и чукчи могут проходить десятки, а то и сотню километров: взяв определенный темп, что называется, «встав на ногу», чередуя легкий бег и быструю ходьбу, при том что тело полностью расслаблено, а мозг сканирует окружающую обстановку.

– Да, знаю такую практику, – кивнула Ева, – и даже видела людей, которые ее умеют применять. И это действительно больше похоже на чудо и какие-то сверхспособности. Но, я так понимаю, ты это отступление сделал, подводя к какой-то точке своих действий?

– Именно, – подтвердил ее догадку Орловский. – Опираясь на такого рода внутренние установки, я «помедитировал» немного, прикинул и решил, как говорит тот же Борисыч, «хватит делать как попало, будем делать как придется». И пошел несколько загогулистым путем, что называется, по парадоксу: через службу в инженерных войсках в качестве вольнонаемного специалиста. С большими оговорками и очень определенным договором. Ну и принес им наши разработки, и вот тогда дело пошло и сдвинулось. А чуть позже благодаря этим моим заходцам мы уж и на аутсорсинг вышли, и на поток встали. Но это попозже было, через год, наверное.

– То есть ты сейчас как работаешь? С Министерством обороны? – выспрашивала Ева.

– С ним, да. Мы смогли расшириться, поскольку у нас, честно говоря, есть крутые разработки, реально новаторские. Например, мы уже делаем системы роевого типа.

– Какого? – переспросила Ева.

– Ну «рой», по типу пчелиного. В том смысле, что имеется одна так называемая матка, в которой система связи и управления с несколькими мелкими дронами. Она их выпускает роем и следит за каждым в отдельности, при этом получая картинку ото всех сразу и при помощи ИИ управляя каждым конкретным и всеми сразу по оперативным задачам. Крутая вещь, – похвалился, не удержавшись, Орловский.

– То есть ты все эти «флирты» с законом выполнил-прошел, через все чиновничьи стены-футболы пробился и теперь делаешь какие-то крутые, инновационные дроны и… Что еще?

– И коптеры, и работаем над РЭБом, – дополнил он список изделий своего предприятия. И снова не удержался, похваставшись: – В конце лета в парке «Патриот» прошел Десятый международный форум армии, где были предъявлены новинки ВПК, понятное дело, те, которые можно было выставлять. Очень большой процент интересных, по-настоящему крутых новинок и разработок были представлены именно частными фирмами и частными производителями, причем тех аппаратов, которые уже переданы в войска и работают на фронте. Есть совершенно потрясающие разработки, такие, как «Орланы» разной модификации, например, тот же «Орлан-30» может находиться в небе более суток, причем проводит разведку без участия оператора, а «Скворец»… Молодцы ребята, крутая вещь получилась. Да и «Орион». А «Одуванчик» – так вообще с нами параллельным курсом в разработках идут, создавая тот же «рой», да что там… – остановил Орловский сам себя, понимая, что увлекся, рассказывая о специфике своего детища. – Так вот, несколько наших изделий также были представлены на этом Форуме и получили очень высокую оценку специалистов, как и наши разработки.

– Так, это понятно, – кивнула Ева и спросила: – А каким образом ты получил ранение? Ногу твою я осмотрела тщательным образом и могу точно утверждать, что тебе сильно повезло, прямо очень сильно повезло, что ее смогли спасти, да еще и настолько виртуозно провели серию операций, что она практически восстановила все свои функции. То есть, как я понимаю, минно-подрывную рану ты заполучил, попав на линию боевого столкновения?

– Да, – вздохнул покаянно Орловский, – так вот случилось.

– Хреново случилось, Пал Андреич, – заметила ему очевидный факт Ева. – Хотелось бы понять, что ты там вообще делал?

– Ну как что? – удивился ее вопросу Орловский. – Снимал показания по полевой обкатке наших изделий.

– Так, стоп! – подивилась Ева. – Если ты изобретатель, новатор, руководитель и владелец фирмы, которая производит стратегически важный продукт и разрабатывает важные инновации, то какого, спрашивается, хрена тебя понесло на фронт? Куда смотрели твои военные кураторы и почему вообще допустили подобную авантюру?

– Ну я, конечно, изобретатель и все остальное прочее, что ты перечислила, но не я один занимаюсь разработками, а целая группа очень талантливых, креативных и даже гениальных ребят в нашей фирме, это во-первых. Во-вторых, вряд ли кто-то может мне что-то запретить, даже военспецы. Ну а в-третьих и самых важных, знаешь, «кто-то предоставил результаты проверки и говорил-рассказывал» – это одно, а «сам видел, удостоверился, пощупал и оценил» – это совсем другое.

Ну как бы даже немножечко отчитал ее Орловский, что ли, по крайней мере, по его интонации спич звучал как некая отповедь, произнесенная немного холодноватым, отстраненным тоном, наметившим определенную дистанцию. Ева этот его тон уловила безошибочно.

Отчего после его слов и повисла между ними неловкая пауза-заминка. Которую Орловский поспешил нивелировать:

– Извини, это я не столько тебе резко отвечаю, сколько, видимо, продолжаю спор со своим замом и ребятами, – и пояснил: – Все, что ты сказала, имеет место и наверняка правильно, но все очень индивидуально. Я могу навскидку назвать пять имен таких же владельцев частных компаний, которые регулярно выезжают на ЛБС, чтобы лично проверить функционал своих изделий и пообщаться конкретно с теми, кто с ними работает. Причем замечу, что не все из них такие уж ярые сторонники силовых методов разборок между двумя нашими странами, а некоторые так вообще пацифисты по определению. Для меня, например, мой выбор именно такой направленности бизнеса и работы захлопнул «все ворота» для выезда, что само по себе, понятное дело, не сильно мне нравится и перекрывает возможности заниматься параллельно другими моими бизнес-проектами, находившимися за пределами нашей страны. К тому же еще и «благополучно» арестованными, вместе с пусть и совсем небольшой, но все-таки моей, частной недвижимостью. Но это научная работа, и ей глубоко пофиг на все твои политические взгляды и предпочтения. Как всякому настоящему творчеству, ей важен результат, внедрение сотворенного тобой изделия, его качество. Ну, например, представь некую работу твоих родителей, проведение которой они бы наблюдали со стороны, не принимая в исследовании прямого и непосредственного участия?

– Ты тоже извини, – повинилась в свою очередь Ева, – когда вопрос стоит о безответственном отношении к своему здоровью и безопасности, меня иногда заносит. Такая вот форма профдеформации.

– Да нет, ты права, конечно, но просто мне, для того чтобы мысль двигалась вперед, чтобы придумывать что-то новое, неожиданное, необходимо видеть процесс работы изделия, – объяснил Орловский, снова увлекшись. – Понимаешь, за время СВО БПЛА, коптеры и вся так называемая маломерная авиация сделали гигантский скачок от простейших аппаратов и сборки из китайских составляющих до оптоволокна, интеллектуальных настроек и применения ИИ! Всего за два с половиной года совершив скачок, который в мирное время могли сделать не раньше чем лет за пять, а то и семь, не имея такого мощного запроса на прогрессорство. Это какой-то прямо «дивный новый мир». И мне это ужасно нравится. Это вот все мое, и этот «новый мир» и стремительность его развития захватывают полностью мое творческое воображение, мои интересы, я с огромным удовольствием занимаюсь своим нынешним делом. И это ни разу не пафос и не какие-то красивые слова, «бла-бла-бла» за все хорошее – это данность, причем вот такая, со всеми ее неприглядностями и одновременно высокими мотивами. А бывает, и с ранениями, – пожал он плечами, – ну такой вот побочный эффект этой научной области и моей реализации. Никакого пустого, безбашенного геройства, просто не увернулся вовремя. Бывает.

Он замолчал. Развернулся к Еве спиной, включил мясорубку и принялся закидывать в ее приемник куски рыбы, невербально всем своим видом показывая, что разговор на эту тему закончен.

Ева стояла и смотрела в эту его ровную спину – спокойную, между прочим, спину, ненапряженную и ничего не выражающую, и вынужденно призналась себе, что была не права.

Даже не так постно-застенчиво «не права» – протупила она конкретно, факт!

Какого, спрашивается, ешкиного хрена ее понесло отчитывать этого мужика?! И правильно он ей напомнил о дистанции. Ну а какого ответа она от него ждала?

Они знакомы всего шесть дней, ну да, у них случилась обалденная, великолепная близость. Вот только секс – это, как всем известно, не повод для какого-то особого доверия и откровений из разряда «душа наизнанку». С чего ее потащило назидательно пенять и учить жизни этого битого, неординарного и грамотного мужика и даже попрекать за неосторожность?

Совсем она, что ли, с ума сбрендила?

Он ей кто? Партнер по рыбалке, волею случая оказавшийся в ее доме, и отличный партнер по сексу. И все! А она его поучать взялась, как близкого человека?

– Размышляешь на тему, а не слишком ли мы сблизились и недопустимо разоткровенничались друг с другом, Ева Валерьевна? – не поворачиваясь к ней, спросил с явно слышимой в голосе иронией Орловский.

– Точно твой травяной «шаманский» сбор делал кто-то другой, а не ты сам? – усмехнулась в тон ему Ева.

Павел выключил мясорубку, повернулся к ней, оперся спиной о столешницу и спросил с легкой улыбкой:

– Может, ты ошибаешься в своих выводах и мы на самом деле стали душевно гораздо более близки друг другу, чем просто два случайно встретившихся попутчика, отлично проводящих вместе время?

Она не ответила. Смотрела на него, прислушиваясь к себе самой, к тем чувствам и ощущениям, которые породил у нее в душе его вопрос и сам он, этот неординарный мужчина.

– Может, нет ничего плохого в том, что мы доверяем друг другу и позволяем себе большую степень откровений, чем допустимо в подобной ситуации? – продолжил свою мысль Орловский.

– Не знаю, – честно ответила ему Ева. – Посмотрим. Но ты четко определил границу, за которую я все же, признаю, зашла.

– Нет, Ева, – покрутил, отрицая, головой Орловский, – в общении с тобой я практически все свои границы нивелировал, не испытывая в них необходимости.

Она снова не ответила. Молчала. И он молчал. Они стояли друг напротив друга и просто смотрели в глаза.

Секунду, две, три… десять.

– Давай уже доделаем тефтели, – первым нарушив тишину, предложил Павел и открыто, искренне улыбнулся, признавшись: – Очень есть хочется.

Тефтели они доделали, и получились они у них… ну, как у них – у Орловского, разумеется, – так вот блюдо это у него получилось фантастической вкусноты.

– Обалденно вкусно, – почти простонала от удовольствия Ева.

– Спасибо, – поблагодарил Павел за столь высокую оценку и напомнил: – Ты тоже внесла свою важную лепту в готовку.

– Ладно, – включила бодрый тон Ева, – давай уберем-помоем, и я пойду продолжу проводить обследование хозяйства, а то нас вчера так неудачно прервали во время обхода.

– Давай, – согласился Орловский, – я тогда в мастерской поработаю, а то наметил кое-что сделать и из-за этой «леденящей душу истории» в стиле «Собаки Баскервилей» тоже задвинул все планы.

И, вымыв посуду и наведя в кухне порядок, они разошлись каждый по своим делам.

А вечером… Вечером за ужином, не сговариваясь, по обоюдному умолчанию, они старательно обходили любые серьезные темы, предпочтя легкую беседу-обсуждение нашумевших фильмов, театральных постановок и иных событий культурного плана с подшучиванием и анекдотами в тему.

И после ужина снова разошлись: Еве позвонил брат, и она ушла к себе в комнату, разговаривая с ним, а Орловский засел в кабинете на втором этаже за свой комп, поскольку именно там, в этой комнате, лучше всего ловил интернет, а ему надо было поработать и связаться со своим замом и специалистами – его работа не заканчивалась никогда, даже когда он лежал в госпитале.

Но оба они, пусть и занятые важными делами-разговорами, понимали и чувствовали, что что-то такое, какая-то незримая трещина-полоса пролегла между ними, останавливая ту тонкую связь доверия и откровенности, что плелась и ткалась прекрасной, чувственной паутиной между ними.

Усилилось это ощущение и еще одним моментом, когда Ева, заглянув в кабинет к допоздна засидевшемуся за ноутбуком Павлу, пожелала ему спокойной ночи исключительно выдержанным дружеским тоном, без какой-либо эротической краски, и отправилась спать в свою комнату, не пригласив его с собой.

Ну а Орловский…

Ева проснулась в полной, бескомпромиссной темноте, которую всегда ценила в Калиновке именно за эту ее конкретную темень, в которой отпадала необходимость мастырить на глаза маску, чтобы избавиться от так называемого эффекта светового шума, сопровождавшего жизнь всякого человека в большом городе.

Но эта темень-тьмущая, дарившая раньше благо уставшему организму, из помощницы и спасения превратилась в предательского врага в тот момент, когда сон Евы был прерван жестким и безжалостным образом из-за того, что кто-то невидимый и страшный, навалившись на ее грудь плечом и придавив к кровати, зажал ей рот большой сильной ладонью…

Видимо, в этот момент Ева находилась в так называемой глубокой фазе сна, потому что, похолодев от ужаса, она вдруг осознала, что не в состоянии шевельнуть ни рукой, ни ногой. Тело, словно парализованное, не подчинялось никаким приказам, и жесткая, дикая паника начала затоплять ее мозг от ужаса и ощущения полного бессилия, а сердце колотилось так, что Еве казалось, оно сейчас пробьет грудину…

Внезапно не пойми из каких глубин ее сознания или даже подсознания выскочило воспоминание об одной научной лекции, которую она прослушивала бог уже знает сколько лет назад, где сомнолог, то бишь специалист по сну, рассказывал о беспомощном состоянии парализованного сном тела и советовал, если вы проснулись в такой вот момент, для «разблокировки» организма начать активно вращать глазами, что вызовет быструю «разморозку» лицевых мышц, после чего следует активно корчить рожи, работая этими самыми лицевыми мышцами, и уверял, что следом за этим упражнением тело выйдет из сонного паралича достаточно быстро.

Все, что могла сейчас делать Ева, это невероятным волевым усилием, преодолевая и отодвигая душившую всякую разумную мысль панику на задний план, сильно сопеть и вращать этими самыми своими глазами. И офигеть! – но на самом деле ее лицевые мышцы «отморозились», и Ева тут же принялась «работать» ими с особой интенсивностью, а вскоре, причем достаточно быстро, она почувствовала, что может уже пошевелить рукой… и почти сразу ногой… Она забилась на кровати, пытаясь скинуть с себя напавшего на нее человека, и, ухватившись руками за накрывшую ее рот ладонь, старалась отшвырнуть, сбросить ее со своего лица.

– Тише… – прошептал кто-то ей прямо в ухо, обдав своим, как показалось Еве, буквально обжигающим дыханием, и навалился уже всем телом и, сильнее прижав к матрацу, не позволяя Еве шевелиться, повторил: – Тише, Ева, успокойся.

Но она не могла тише – не могла, и все! Она билась под прижимающим ее к кровати телом, как заяц, попавшийся в силки, – со злой решимостью побороться за свою жизнь, увеличивавшей ее силы в несколько раз – она крутилась под его сильным телом, выворачивалась и беззвучно выла…

И тогда на какой-то краткий миг ладонь внезапно вдруг убралась от ее рта, но не успела Ева закричать, как в следующую секунду ее губы накрыли чьи-то губы… не жесткие, насилующие и наказующие – нет, мягкие, уговаривающие, словно успокаивающие…

Она узнала эти губы и этот поцелуй почти мгновенно, наверное, она бы узнала эти губы, их вкус и нежность, и запах мужчины, которому они принадлежат, из всех миллиардов мужчин на Земле, отчего-то подумалось ей стрельнувшей, словно молния, как электрический разряд, в мозгу мыслью.

– Вот так, – резко оборвав поцелуй, прошептал ей в самое ухо Орловский, снова обдав жаром своего дыхания, и повторил: – Тихо, Евочка, тихо. Прости, что напугал, по-другому нельзя было. У нас «гости».

– Какие? – спросила-прошептала она.

– Совершенно определенно незваные, – все так же прямо в ухо произнес он и распорядился: – Вставай тихонько, чтобы ничего не скрипнуло, тапочки не надевай, держись за меня, и идем.

Задавать в самый неподходящий момент уточняющие вопросы из серии «хочу все знать» – куда идем? зачем? а что мы будем делать? и тому подобные – она, понятное дело, не стала. А принялась действовать согласно выставленным мужчиной указаниям: поддерживаемая его надежной рукой, Ева с максимальной осторожностью выбралась из кровати, не скрипнув ни одной пружиной, и, вцепившись в его локоть, последовала за ним к выходу.

Орловский приоткрыл дверь и замер, несколько мгновений вслушивался в тишину дома, после чего несильно пожал холодную ладошку Евы, давая ей знак, что надо двигаться вперед. Они вышли в коридор второго этажа и, соблюдая осторожность, медленным шагом направились в ту самую крайнюю комнату, в которой их больше суток назад застал скорбный вой Казбека.

Пропустив Еву вперед, Орловский замер на какое-то время на пороге, чутко «сканируя» пространство вокруг. И проскользнул следом за ней, сделав это столь плавным движением, что взбудораженному разуму Евы в темноте, в которой еле различимы были даже очертания предметов, показалось, что он не вошел, а словно пролился-переместился, как вода, в неширокую щель между дверным полотном и косяком.

Медленно-осторожно закрыв за собой дверь, Павел взял Еву за руку, подвел к большому старинному шкафу и, очень осторожно приоткрывая, буквально по миллиметру, и вслушиваясь, отворил теперь эту дверцу и указал кивком Еве в его глубины.

Даже если ей и хотелось возразить и поспорить по поводу столь неэкзотичного места и смехотворного метода для пряток, ничем этого своего желания Ева не проявила и не выказала, просто шагнула в шкаф и сразу развернулась, чтобы прижаться спиной к его стенке. Орловский шагнул следом за ней, закрыв за собой тяжелую солидную дверцу, сунул ей в руку смартфон и прошептал:

– Сейчас я уйду и прикрою плотно за собой дверь, тогда ты позвонишь Даничу и сообщишь, что те, кого он ищет-свищет, пожаловали к нам в гости. И что-то подсказывает мне, что вряд ли с намерением пожелать крепкого здоровья.

– Я пойду с тобой! – прошептала решительно Ева.

– Ага, надеюсь, объяснять причины, почему я не приглашаю тебя составить мне компанию, не требуется, хотя это было бы очень зашибись, – тихонько хохотнул Павел и спросил почти серьезно: – У тебя есть «парабеллум»?

– Нет, – прошептала недовольная собой Ева, сразу же осознав, что как-то сильно лажанулась со своими торопливыми боевитыми требованиями, выскочившими из нее как тот шут из коробочки: сами собой, без какого-либо участия критического мышления.

– А я многого про тебя не знаю, – шутил, разряжая обстановку и пытаясь успокоить девушку, Орловский. – Может, ты ниндзя какая и владеешь каким-нибудь крутым рукомашеством?

– Нет, – проворчала еще более недовольным шепотом Ева, начиная злиться заодно и на него, и сообщила: – Поняла уже, можно смело переставать меня троллить. – И отпустила мужчину: – Иди.

– Умница, – похвалил ее вполне искренне Павел и напомнил: – Позвонишь только после того, как я плотно закрою дверь, чтобы свет от экрана не проник наружу. – И совсем другим тоном, спокойным, уверенным и деловито-собранным, подчеркнул: – Это важно, Ева. Уж больно ребятишки к нам припожаловали непростые и шибко профессиональные. Не учли только два фактора.

– Я запомнила, – строгим учительским тоном прошептала Ева, предупредив его: – Потом объяснишь, что за факторы.

– И снова умница, – похвалил ее вторично Орловский.

Он поцеловал ее в лоб, в этой кромешной темнотище безошибочно отыскав лицо Евы, словно видел как днем. Хотя… Вот кто его там знает, что он может-умеет на самом деле и какими способностями обладает. Только шаманский бог, наверное, какой-то – вполне может и отлично себе видеть в темноте, не спросишь же сейчас. А если спросишь, он ответит?

Орловский опустил руки и развернулся к двери.

– Павел, – окликнула его торопливо горячим шепотом Ева и попросила: – Ты осторожней там. Не геройствуй, ладно?

Он кивнул. Понятное дело, что она ни фига вообще не видела: кивнул он там или махнул рукой, но словно почувствовала и знала точно, что именно кивнул.

Кивнул… и вышел из шкафа. А Ева протяжно выдохнула, подняла телефон и активировала экран.

После того как Ева, зайдя в кабинет, подчеркнуто дружеским, беспечным тоном пожелала Павлу спокойной ночи и сообщила легко, эдак в проброс, что пошла спать, Орловский, подхватив заданный девушкой дружеский тон, пожелал ей в ответ хороших снов и, откинувшись на спинку удобного рабочего кресла, закрыв глаза, сидел и вслушивался, как она идет своей легкой, невероятно женственной походкой по коридору, как открывает… и закрывает за собой дверь комнаты.

Мысленно проводив ее, он так и остался сидеть с закрытыми глазами и размышлял.

М-да… Эта ситуация сегодня в кухне во время их разговора, возникшая как бы из ниоткуда, когда он – тут Ева права – на самом деле напомнил ей, пусть и непрямым текстом, но хорошо читаемым тоном вербальной передачи и заложенным в его словах смыслом, о некоторых своих границах. За них девушка определенно зашла, позволив себе отчитывать и давать оценку его решениям и поступкам…

Пусть они оба после его высказывания поспешили извиниться друг перед другом, постаравшись сгладить этот острый момент, но их обоюдные расшаркивания уже ничего не меняли и мало что значили – они оба словно внезапно очнулись от некой прелести охватившего их обоюдного сильного увлечения, подогретого великолепным сексом, спровоцировавшим большую степень доверия и откровенности, чем каждый позволил бы себе при других обстоятельствах.

Как так получилось? Павел вспоминал все их разговоры с Евой и диву давался – он и на самом деле не позволял себе подобной степени открытости и доверия с незнакомыми людьми, да и со знакомыми в общем-то тоже не сильно распространялся о своей жизни, а о своих навыках, способностях и умениях уж тем более. И ни с кем и никогда не обсуждал свои отношения с отцом. Он даже с женой эти темы не обсуждал и даже не затрагивал, впрочем, он вообще мало что с ней обсуждал, и, пожалуй, это совсем другая история, но все-таки факт остается фактом – жену никакими такими откровениями о себе Орловский не обременял. Ну, или она его не обременяла вопросами о его жизни.

А тут… Что в этой девушке такого необычного и столь сильного, что Павел чувствовал себя спокойно, расслабленно рядом с ней, позволив ей заглянуть в некие сокрытые ото всех глубины своей личности? Почему, не осознавая этого, он с удовольствием рассказывал Еве о своей жизни и буквально балдел, видя, насколько она захвачена его рассказом? Как живо реагирует, сопереживая ему, не скрывая своих эмоций и эмпатии, а в некоторых моментах едва сдерживая слезы. При этом ведь и сама она открылась и поведала ему о таких моментах своей биографии, в которые, Орловский был уверен, вряд ли кого-то и когда-либо посвящала в своей жизни.

Так что с ними обоими случилось? Почему они позволили себе столь высокую степень откровенности друг с другом? Ведь он сказал Еве чистую правду: для нее он нивелировал свои границы. Понятно, что далеко не все, но многие, и пусть их общение не стало истинным исповедальным очищением, как говорится, до дна, и все же… Может, сработал так называемый эффект попутчика, когда человек начинает рассказывать незнакомым людям в поезде о своей жизни такие детали и подробности, которые никогда бы себе не позволил со знакомыми людьми.

А что, вполне вероятно. Ведь если посмотреть на ситуацию в этом ключе, то получается, что оба они совершенно неожиданно оказались в одном «поезде-доме», при этом абсолютно не зная друг друга. И понимали, что через совсем короткий промежуток времени выйдут каждый «на своей станции» и вряд ли когда-нибудь еще увидятся.

А если быть объективным и честным, то у Павла на душе понабралось тяжести за последние три года, а в тайгу не свалишь, чтобы очиститься и перезагрузиться, – дела и работа не отпускают пока даже в короткий отпуск. И видимо, у Евы много болезненных чувств скопилось за такие-то тяжелые четыре года, которые пришлось ей пройти и выстоять. Как бы она ни держалась и ни хорохорилась, но видеть, как у тебя на глазах уходит близкий, любимый человек, и осознавать свое бессилие – это… не просто больно, это тяжелейший крест и испытание. Можно и сломаться.

Как любой адекватный человек с нормальной психикой, примеряя к себе ее ситуацию, Павел честно признавался, что ни за что не хотел бы проходить такое испытание и никому бы не пожелал.

А тут вдруг внезапная встреча – мимолетная, но яркая, красивая, с дивным, чувственным сексом, дающим возможность по-настоящему отключиться от всех нервных перегревов и стрессов. И хоть немного, но очиститься от накопленной душевной усталости и боли и просто жить и дышать. Им обоим, именно в этот момент, просто жизненно необходимы были и буквально требовались отдых, душевный покой и некая перезагрузка сознания, что они и получили по счастливому стечению обстоятельств. Размышляя в таком ключе, приходится признать, что им обоим повезло с этой встречей необычайно, пожалуй, что и на уровне чуда какого-то.

Павел не жалел ни мгновения о том, что настолько разоткровенничался с девушкой, ни об одном своем признании и ни об одном своем слове, мало того, он точно знал, что, поскольку дал ей свое обещание, он непременно расскажет Еве и о других обстоятельствах своей жизни.

«Только для начала надо придумать, как вернуть ее в свою постель и общение к прежней, сложившейся между нами открытости», – напомнил себе, усмехнувшись, Орловский.

Привыкший всю свою жизнь ставить перед собой цели, разрабатывать план и продумывать конкретные этапы для достижения намеченного, Орловский, успокоенный мыслью, что, полагаясь на интуицию, эту задачу он обязательно решит, открыл глаза, вдохнул поглубже, задержал дыхание, потом, медленно выдохнув, выпрямился в кресле и, активировав погасший за время его затянувшейся задумчивости экран ноутбука, вернулся к своей работе.

Он что-то увлекся и засиделся, разгребая скопившиеся за эти дни бумажные завалы и задачи, требовавшие его личного участия и решения. А когда, оторвавшись от компьютера, посмотрел в окно, сообразил, что уже далеко за полночь. Кинул взгляд на часы на экране – действительно, третий час ночи!

Не очень Орловский уважал такие вот ночные рабочие «посиделки», но уж так все совпало сегодня, как говорится, «все в кучу»: их с Евой короткий момент «протрезвления» от прелести, очарованию которой они поддались, его размышления на эту тему, и тонкая печаль сожаления, сопровождающая эти трезвые мысли, и «побег» в работу, на самом деле требовавшей его внимания.

Ну вот вам и ночь.

Природа, видимо, чтобы его подбодрить и поддержать, накрыла Калиновку первым робким снежком, укрывшим все окрест легким пушистым покрывалом.

Павел выключил ноутбук и лампу на столе, чтобы свет не бликовал на стеклах, мешая его созерцанию, подошел к окну и смотрел, как медленно-торжественно падают крупные, редкие снежинки, вплетаясь в узор того самого одеяла.

Такая торжественная и умиротворяющая красота…

Он стоял, смотрел и размышлял, а не выйти ли на улицу – подышать этой морозной снежной свежестью и полюбоваться картинкой, что называется, «из первого ряда».

И уж было уговорил себя и даже начал поворачиваться, чтобы отойти от окна, когда уловил боковым, периферийным зрением некое диссонирующее с «текстом картинки» движение за окном.

Первое, что сделал Орловский, – буквально на автомате, на вбитых в подкорку рефлексах, скользнул вбок, уходя от прямого видения со двора, и прижался плечом к стене рядом с окном. И только после этого маневра, чуть наклонив голову к окну, он принялся осматривать территорию, видимую с его точки, сектор за сектором, квадрат за квадратом – внимательно и сосредоточенно.

И таки уловил вновь скользнувшую быструю темную тень, которую он смог увидеть лишь потому, что она стала заметна на фоне белого снежного покрова. Присмотревшись повнимательней, Орловский заметил и следы, оставленные на девственно-нетронутом снежном покрове незнакомцем, кем бы тот ни был.

Хотя к этому мгновению Орловский уже был абсолютно уверен, что знает, кто прячется на участке возле дома, как и то, какие цели преследует этот человек.

Скинув домашние туфли из мягкой кожи и оставшись в носках, он покинул свой наблюдательный пункт, вышел из комнаты, прошел по коридору и, с максимальной осторожностью открыв и закрыв за собой дверь, проник в дальнюю комнату и подошел к окну, поменяв таким образом сектор обзора.

Ан нет, ошибся он, оказывается, «гостей» двое, а не один, как предположил изначально Павел, и, похоже, они налаживаются вот прямо сейчас проникнуть в дом.

И вот тут Орловский испугался. Причем всерьез так испугался, до захолодевшего сердца, схваченного болезненным спазмом и пропустившего удар, и ледышки, в которую в ту же секунду превратился его желудок…

Не за себя, не за свою жизнь и смерть – Орловский уже давно разучился бояться, отучили гениальные наставники. Он испугался за Еву и невероятно удивился столь мощному чувству страха, накрывшего его. Так получилось, что ему ни разу в жизни не приходилось пугаться вот так, по-настоящему: до боли в сердце и замирания всем нутром за жизнь близкого ему человека. Просто потому, что никому из его родных людей подобного рода угрозы никогда не возникали.

Но сейчас испугался он конкретно! Да потому что это очень крутые перцы, то есть нереально крутые чуваки, чтобы кто понимал! Они прошли, как горячий нож через масло, через всю многоступенчатую систему весьма и весьма непростой защиты, которую Павел и ребята Данича выставили прошлой ночью по всему периметру участка и в доме Евы, пока она спала, понятно, не посвящая хозяйку в эти свои действия.

И так же легко через несколько секунд, ну пусть пару минут максимум, они проникнут в дом, а вот сможет ли он в одиночку противостоять этим нереальным по своим навыкам террористам, у Павла были большие сомнения.

Ладно, сейчас не до сомнений – надо девочку спасать, а пугаться он будет, когда все закончится и гости из жарких арабских стран успокоятся, желательно навсегда. Значит, и пугаться будем потом после того, как победим, а сейчас вот точно ни до какой рефлексии и страхов.

Орловский быстро и совершенно беззвучно вышел в коридор, прошел к лестнице и замер на верхней ступеньке, закрыл глаза, передернул плечами. Он медленно выдохнул и задержал дыхание, перестраивая весь свой организм, все чувства и всю «систему» мышления и течения энергии на особый режим отрешенной сосредоточенности, некоего расширения сознания.

Да-да, тот самый, о котором он вкратце рассказывал Еве.

Он любил это состояние, когда ты словно сливаешься с окружающим миром, становясь его частью, при этом запуская весь этот мир в себя, встраиваясь в его структуру и…

Павел стоял, дышал в определенном размеренном ритме, не производя ни малейшего звука, и слушал, осязал, ощущал и воспринимал мир вокруг, переходя в специфическое состояние слияния тела и сознания. И словно в каком-то… даже не тепловизоре и не в ультрафиолете – не с чем сравнить, разве что с открытой для внутреннего видения объемной картиной… Вот в этой самой «картинке» Орловский и увидел, как две тени возятся с системой запоров на двери черного входа, лишний раз поразившись способностям этих чертей, поскольку ни одного звука не издавали при их манипуляциях ни замки, ни отмычки, которыми они пользовались.

Ладно, пара минут у него есть, надо идти за Евой.

По всей видимости, девушка находилась в глубоком сне, потому что не смогла даже пошевелиться, когда Орловский тихонько, придавив ее плечом, закрыл ей ладонью рот.

Она ужасно, просто дико испугалась, Павел бы, наверное, и сам испугался так же заполошно, окажись он в ее положении. Но Евочка – умница: во-первых, смогла самостоятельно скинуть с себя сонное оцепенение, а во-вторых, очень быстро идентифицировала в нападавшем Павла.

И сразу, в момент успокоилась. Вот какая умница! Невероятная! Орловский восхитился силой ее характера и стойкостью: никакой паники, ну если не считать нескольких секунд, когда она сражалась за свою жизнь, не зная, кто на нее напал, – и тоже умница! Не сдавалась, боролась. А когда поняла, что происходит, собралась, и никакой суеты и тремора – все осознавая, его указания выполняла четко, только один раз сорвалась, потребовав взять ее с собой, но это так, реакция на дикий испуг и мощный выброс адреналина после того, что пришлось ей испытать.

Выйдя из шкафа и закрыв плотно дверцу, Орловский позволил себе всего пару секунд, чтобы улыбнуться этим своим мыслям, окатившим теплом изнутри, и все. Волевым рывком он вернулся в режим особого состояния, на который настроил свой организм и сознание.

Орловский снова прошел к краю лестницы и опять замер, «сканируя» квадрат за квадратом весь дом… Ага, «террики», как называет таких вот диверсантов командир его «братишки» Пашки, уже в доме и проводят тщательный осмотр помещений.

Эх, жаль, невозможно скоординировать свои действия с ребятами Данича, приходится действовать, что называется, «на живую нить» и по ситуации. А это самый херовый сценарий из всех предполагаемых, поскольку вариант «повезло» реален только в кинематографических фильмах. В остальных же случаях, как правило, работает закон Мерфи, который гласит… ну, все в курсе, про всякую жопу на твою голову, которая случается непременно.

Ну или инопланетяне помогут, что более реалистичная версия из всех, как показывает жизненная практика; есть, правда, еще «Иже Херувимы»… но это, пожалуй, оставим совсем уж на крайний случай.

Но поскольку русский авось никто пока еще не отменял и вряд ли найдутся те, кто сможет отменить это сакральное действие-понятие в принципе, он сделает вот что…

Орловскому было совершенно очевидно, что против этих «заточенных» суперпрофи он, со всеми своими способностями и знаниями, «не пляшет» ни разу. Вот только у него в активе имеется фактор неожиданности, ибо никакой особой… да вообще какой бы то ни было прыти от людей, находящихся в доме, эти орлы никак не ожидают, что дает Павлу определенный шанс, пусть и совсем мизерный, который хотелось бы использовать в полной мере его потенциала.

А может, даже два фактора неожиданности, но это уже как пойдет и как судьба к нему развернется, вполне ведь может и тем самым местом…

Не производя ни одного звука, Павел спустился по лестнице на первый этаж, не выпуская из внимания и продолжая отслеживать передвижение «гостей» по дому. Вот один, соблюдая максимальную осторожность, заглянул в хозяйственную комнату, в которой стояли котлы и все аппараты, обеспечивающие жизнедеятельность дома.

И, смотри-ка! – подивился про себя Орловский, – чувак внимательнейшим образом принялся осматривать и проверять все агрегаты. Ну давай, изучай, – мысленно посоветовал ему Павел и переключил свое внимание на второго.

Ага, а вот этот уже в гостиной, обходит комнату по периметру и тоже изучает, причем с помощью лазерного фонарика с узким, направленным лучом света.

Орловский понимал, что у него имеется только одна попытка, и это должна быть такая мощная и весомая попытка, которая… одним словом, зашибись какая попытка, буквально убийственной силы.

Вот что великолепно освоил за долгие годы обучения лесной жизни Орловский, со своих далеких двенадцати лет, так это умение охотиться без огнестрельного оружия: копьем, палкой, луком и камнем, запущенным пращой. Пацаны быстро осваивают эту науку, пока у них гибкий мозг, в который возможно заложить навыки и рефлексы на всю жизнь. Ему было что закладывать и, главное, кому – крутым учителям.

И он их не подвел. Ни разу. Пока.

Он ведь не просто так вышел из кабинета, он прихватил с собой перьевую ручку, стоявшую в пресс-папье на столе, принадлежавшую, по всей видимости, бывшему хозяину. Понятное дело, что ручкой уже сто лет, наверное, никто не пользовался, но «Паркер» – он и в Сирии с Ираком, и с засохшими чернилами «Паркер».

Ну а в сочетании с куском резинового жгута и некой небольшой, но хитрой «приспособы», которые Павел вот уж пару дней как носит с собой в карманах домашних брюк, сунув туда на всякий случай после того, как они с парнями установили сигнализацию, ручка «Паркер» становилась оружием. Может, даже и убийственным.

«Легким движением руки брюки превращаются… брюки превращаются…» – цитировал про себя Орловский, проникая-перетекая из коридора в гостиную и перемещаясь так, чтобы оказаться сзади «террика», проверявшего в этот момент диван, поднимая и внимательно осматривая подушку за подушкой…

Павел совершенно точно знал, что он не произвел ни единого звука, даже воздух не колыхнул и энергию придерживал, все это время продолжая дышать неким особым образом. Но звериная чуйка террориста заставила того насторожиться: он замер, держа одну из трех больших мягких диванных подушек в руках, а в следующий момент…

Орловский не стал ждать, что случится в тот самый следующий момент, – он считал-почувствовал, как изменилась энергия в комнате, прорезанная, словно хлыстом, пробоем сконцентрированного действия, когда мужчина начал свой стремительный разворот, и «выстрелил», отпуская натянутый на крепеж жгут и запуская ручку ее прекрасно отточенным золотым пером в затылочную часть основания черепа диверсанта.

– «…в элегантные шорты», – практически неслышно прошептал Орловский конец цитаты, наблюдая за тем, как так и не завершивший своего движения и разворота «террик», замерев на пару секунд, начал оседать-опадать смертельно расслабленным телом на пол.

А Павел рванул в кухню, безошибочно найдя то, что ему требовалось, – короткий, но острый ножик, стоявший в компании других в подставке на столешнице, – и столь же стремительно сместился за небольшой выступ стены, которая условно отделяла помещение кухни от гостиной.

Мозг просчитывал сложившуюся ситуацию со скоростью компьютера – падая, тело диверсанта нашумело, и ясно, что второй сейчас уже стоит на пороге комнаты и «сканирует» обстановку, пытаясь понять, что произошло с друганом и где притаилась опасность.

Этот чел ни фига не боится и готов к любому повороту событий, а еще он стремительный, как ядовитая змея, и живучий, сука, как котяра с девятью жизнями. С его невероятной чуйкой к нему не подобраться – это без вариантов, а вот «поводить-погонять» по дому, вполне возможно, и удастся. А там уж какая-нибудь кривая да вывезет.

Вот только знать бы, куда она вывезет…

Он сместился к двери хитро устроенной кладовки, у которой имелось два входа-выхода. Ключевое слово – два.

Один из кухни, а второй из коридора, ведущего к двери черного выхода, – так было сделано для удобства, чтобы заносить овощи с огорода, тяжелые продукты и упаковки. До этой кладовочки два этих «исследователя» еще не добрались, а значит, про ее устройство не в курсе. Ну а Орловский не поленился, смазал петельки дверные маслицем машинным во всем доме, и сейчас он вот та-а-ак, тихонечко сместится спиной к той дверке, приоткроет и… шаг назад, еще полшага – он считал.

Специально.

Павел прошел и промерил шагами весь дом, отмечая все детали и возможности этого прекрасного строения, сделав это после того, как Данич объяснил им с Евой имеющийся расклад того попадалова, в который они встряли, пусть и в приблизительном, укороченном виде.

И вот теперь дверку аккуратненько за собой прикроем, но щелочку малюсенькую оставим.

Так, «гость-2» у нас подобрался к другану своему поверженному. И что ты, интересно, будешь делать дальше, орел ты наш арабский? Или сокол? Что у них там в большей цене? А похрен, если честно, главное вон – сидит «террик» у тела товарища, замер в недоумении, пытаясь сообразить, откуда что прилетело и что дальше делать в связи с вновь открывшимися обстоятельствами.

Как говорится, наш вам «упс-с-с»…

Что, не свезло вам? А вот нехрен было соваться в Россию из своих жарких стран со своими злодейскими намерениями, ох не стоило. Мы же что? Мы народ не предсказуемый ни разу: его вроде бы к стенке припер, и там бы ему и концы отдать, а он тебя раз – и ломиком, да по темечку – хрясь. Или «Паркером», да в самое слабое местечко в затылке. Могем и так.

А вы охреневаете – это как это, а?

У нас же вроде бы план был, и хороший такой, дельный план, а эти русские, оказывается, такие непредсказуемые. Вон Митрич тот же, уж насколько мужик гнилой и вами до потрохов просчитанный, а он возьми да такой фортель выкини с «посылкой» вашей.

Ну вот как такое возможно? А погода наша как вам, южане? Кто же мог предположить, что в России в конце осени вдруг пойдет снег! И вы на нем как кусок дерьма на фарфоровой тарелке – видны и однозначны.

Ну как в этой стране, спрашивается, воевать?

М-да, тяжело…

Тихонько про себя зло-подбадривающе юморил Орловский, наблюдая за «гостем». Но всякое легкое бахвальство и весь сарказм в одну секунду слетели с него, когда диверсант, поднявшись с колен, развернулся и довольно быстрым шагом направился к выходу из комнаты, а в коридоре повернул в сторону лестницы.

«Ева!» – одной этой мысли о девушке хватило Павлу, чтобы, позабыв о соблюдении необходимой скрытности движения, он выскочил из кладовки и, все же стараясь не шуметь, практически побежал за арабом.

Орловский выскочил в коридор в момент, когда диверсант поставил ногу на первую ступеньку лестницы… И в эту растянувшуюся секунду произошло сразу несколько действий – араб, уловивший движение сзади себя, среагировав на все-таки произведенный Павлом в беге легкий звук, начал поворачиваться, одновременно смещаясь в сторону, чтобы уйти с траектории возможного выстрела, а из небольшой щелки, на которую была приоткрыта дверь, ведущая в прихожую, вдруг резко, побуждая створку отлететь в сторону, выскочила чья-то рука, держащая пистолет с трубой глушителя, из которого вылетела пуля… и вторая…

Движения всех этих объектов Орловский видел и четко фиксировал в сознании одновременно, словно в замедленной съемке, называемой у операторов «рапидом», при этом он, не успевая остановиться, по инерции продолжал нестись на араба, попадая прямиком на траекторию летевших пуль…

* * *

Следуя четким инструкциям, которые дал ей Павел, как только он закрыл за собой самым тщательным образом дверцу шкафа, Ева активировала телефон и набрала номер Данича.

– Слушаю, Ева Валерьевна, – отозвался подполковник на вызов после второго же гудка.

– К нам пришли ваши «гости», – отрапортовала Ева шепотом, выделив голосом слово «ваши».

– Когда? – спросил он деловым, конкретным тоном.

– Только что, сейчас они, как я понимаю, проникают в дом.

– Где вы находитесь, Ева? – впервые позабыв произнести ее отчество, отрывисто спросил Данич.

– Орловский спрятал меня в шкафу в дальней комнате на втором этаже и велел звонить вам.

– Отлично, – порадовался непонятно чему фээсбэшник.

– И что тут отличного? – не удержалась от недоуменного вопроса Ева.

– Что вы находитесь в относительной безопасности, – пояснил подполковник и отдал ей свое распоряжение: – Сидите там и не вздумайте выходить. Скоро мы со всем разберемся и вас из шкафа выпустим, – пообещал нечто непонятное Данич и прервал их разговор.

– Ну ладно, – пожав плечами, буркнула самой себе Ева шепотом.

А что, у нее имелись какие-то иные варианты, кроме как согласиться с аргументами двух весьма умных и не самых простых мужчин? Ну вот и она подумала, что вряд ли.

Съехав по задней стенке шкафа спиной, она села на пол, прижала к себе коленки, обхватила их двумя руками и собралась честно ждать того момента, когда ее обещанно выпустят.

Ага, хорошее намерение, кто бы спорил, но, посидев вот так, теперь уже в совершенно четкой и по-настоящему кромешной темноте да в полной, звенящей от напряжения тишине минуту… вторую… пятую…

Кто-нибудь когда-нибудь пробовал сидеть в шкафу в непроглядной темнотище и такой же абсолютной тишине? При этом не имея никакой возможности узнать о том, что происходит снаружи, учитывая, что там находится страшная опасность для твоей жизни, причем не только твоей, но и дорогого тебе человека? А?

На минуточку, такое даже представить жутко, мозг просто отказывается принимать подобные условия, распознавая их как пороговое состояние на грани смерти – ни хрена не вижу, ни хрена не слышу, а страшно так, что сердце разорвется. А уж находиться в этом!

Бр-р-р-р! – жуть полная, ну его на фиг, такие экстримы!

На минуте шестой подобного сидения Ева отчетливо поняла, что если она сейчас не сделает ничего, то просто тупо и незатейливо сойдет с ума! Соскочит к етишкиной кондрашке напрочь и с гарантией!

Ей этот квест с ужастиками не пройти однозначно!

Это ей только казалось, что она сильна духом, волей и характером, прямо эге-гей, какая крутая! А вот сейчас выяснилось, что ни фига не эге-гей и не крутая, а очень даже слабая и бессильная, и вообще…

– Так, Ева, – одернула она себя шипящим, придушенным шепотом, – давай, соберись! – И поворчала, как старушка: – Страшно ей, саспенс, етить его понимаешь, она словила, ой-ей-ей… Делом займись, чтобы херня всякая в голову не лезла!

И решительным движением из серии «а вот вам шиш!» она нашарила рукой на полу возле себя смартфон и активировала его, сразу же убавляя яркость экрана.

И, поддерживая в себе состояние отрезвляющей злости и недовольства, Ева вошла в одно из приложений и пролистала скачанные туда файлы.

– Делом, говорите, – шипела раздраженно-ворчливо она на себя, – будет вам дело. Вот вам занятие, Ева Валерьевна, – найдя искомый документ, немного успокоилась Ева.

Недавно в медицинском научном журнале по ее профильной специализации вышла интересная статья, которую Ева давно хотела прочитать, как и еще одну статью, той же тематики, но уже в медицинском индийском альманахе с очень хорошим переводом. Обе эти статьи еще с неделю назад она закачала себе на смартфон, чтобы обязательно проштудировать при случае, да только времени никак не выкраивалось для внимательного, с толком и расстановкой изучения материала.

Ну, вот тебе и место, и, чтоб ему… время для того самого вдумчивого изучения – поворчала-поругалась еще немного она на себя, но уже умеренно, без огонька, так, вдогонку, прежде чем начать читать.

Врубиться в материал статьи сразу не удалось, несколько раз подряд Ева перечитала первое предложение, устремляясь всеми своими думами совсем в ином направлении, а именно: что там сейчас в доме происходит и что с Орловским, – какие там на фиг исследования ученых. Но волевым усилием ей все же удалось уговорить себя отключиться от этой темы, пусть и остро животрепещущей в самом что ни на есть прямом смысле, отлично понимая, что, «трепеща» и вибрируя, мужскому делу Павла в данный момент она никак не сможет помочь. Зато, поддавшись сильным эмоциям, себя она точно накрутит до состояния нервного срыва. И так поуговаривала-поуговаривала она себя какое-то время, и через несколько минут ей все же удалось сосредоточиться на чтении, а вскоре и погрузиться полностью в статью.

Когда Ева услышала легкие шаги двух человек, зашедших в комнату, то она даже не сразу сообразила, что это за шум отвлек ее от чтения, поэтому даже не успела толком отреагировать на возможную внешнюю угрозу, испугаться и подняться на ноги, когда дверца шкафа отворилась и перед ней предстал Орловский в компании Данича.

– Нет, я, конечно, всегда знал, что вы человек неординарный, Ева Валерьевна, но что у вас настолько мощная выдержка и крепкие нервы, чтобы во время нападения на ваш дом и боя, можно сказать, рокового, вы будете спокойно себе что-то читать, даже и предположить не мог, – с преувеличенным, наигранным уважением произнес подполковник.

– А что, сидеть в кромешной темноте и тишине, запертой в шкафу в полной неизвестности и умирать от страха, по-вашему, Константин Алексеевич, лучше? – поинтересовалась у Данича Ева не самым любезным образом и, опершись руками о заднюю стенку шкафа, встала на ноги.

Павел шагнул вперед и подал ей руку, помогая подняться.

– Мы победили? – спросила Ева, настороженно всматриваясь в лицо Орловского, не сумев-таки скрыть своей тревоги, как ни пыталась она хорохориться и выдерживать спокойную уверенность.

– На этом этапе да, мы победили, – вместо Павла ответил на вопрос девушки Данич.

– Что значит «на этом этапе»? – выйдя из шкафа, но продолжая крепко держаться за руку Орловского, спросила Ева, посмотрев на подполковника.

– Это значит, Ева Валерьевна, – пояснил он с легкой улыбкой, – что двое террористов-диверсантов, которые стали причиной смерти вашего соседа и пытались проникнуть в ваш дом, обезврежены и не успели нанести ущерба и причинить вреда вашему имуществу. Разве только замки на двери черного хода вам придется поменять. Но уверен, с этой задачей легко справится Павел Андреевич.

– И нам теперь ничего не грозит? – все выясняла Ева подробности. – Больше никто не попытается проникнуть в дом с… А кстати, с какой целью они сюда к нам притащились-то? – пришел вдруг ей в голову закономерный, логичный вопрос.

– Это предмет обстоятельного разговора, Ева Валерьевна, – легонько качнул головой Константин Алексеевич, – так, на бегу и в двух словах, не объяснишь.

– Давайте обстоятельно, – согласилась Ева с предложенным «форматом» объяснений, – и не в двух словах.

– Ну-у-у… – протянул иронично-задумчиво подполковник, – тогда, возможно, будет удобней поговорить, скажем, за чаем в столовой, а вам, как мне отчего-то кажется, Ева Валерьевна, комфортней будет принять участие в беседе, когда вы оденетесь, – заметил вроде как бы между прочим Данич.

– Оденусь? – удивилась Ева и, опустив голову и осмотрев себя, обнаружила, что стоит босиком на полу, а из одежды на ней только шелковый пижамный костюмчик, состоящий из шортиков, правда, длинненьких, и маечки на тонких лямочках, мало что скрывавшей из того, что находилось под ней.

– М-да, – заметила Ева, даже не подумав смущаться, – пожалуй, вы правы, Константин Алексеевич, одеться было бы для меня, несомненно, удобней.

– Давайте так поступим, – внес конструктивное предложение Орловский, – мы с Константином Алексеевичем спустимся вниз, поставим чайник, сделаем чай и сообразим что-нибудь перекусить, а Ева Валерьевна оденется, приведет себя в порядок и присоединится к нам.

– Отлично, – оценила предложение Павла Ева и, наконец отпустив его ладонь, которую неосознанно сильно сжимала все это время, прошагала вперед к выходу из комнаты, шлепая босыми ступнями по паркетной доске.

Минут через десять, спустившись на первый этаж и двигаясь в кухню, Ева уловила смесь приятных, домашних и успокаивающих запахов, вызвавших у нее заодно приступ нервного аппетита: аромат дорогого, душистого, крепкого черного чая и подогретого свежего хлеба, наверняка с дивной хрустящей корочкой, от одной мысли о которой хотелось немедленно укусить эту хрусткую горбушку, и каких-то пряностей, и еще чего-то неуловимого, тонкого, гармонично встраивающегося в мелодию этих запахов.

Мужчин она обнаружила сидящими за щедро накрытым к ночному перекусу столом – чай, как и унюхала Ева, заваренный в большом керамическом чайнике, духмяный, теплый хлеб, явно подогретый в хлебопечке, белый легкий молодой сыр, а к нему помидоры, базилик и маслины, масло и тонко нарезанная вяленая рыбка, а на другой тарелке запеченная холодная индейка, тоже порезанная тонкими ломтиками под бутерброды, и что-то еще, что она с ходу и не разглядела.

– Мужчины, – выдвинула свою самую решительную пропозицию Ева, не торопясь садиться за стол, – я хоть и вялопьющий человек, не способный оценить специфику серьезной, крепкой пьянки, никогда не умевший вдумчиво и с удовольствием выпивать, только не знаю, как вам, а мне в данный момент просто совершенно необходимо подлечить истрепанные нервы и поддержать сердечную мышцу дедушкиной настойкой.

– Мне тоже вот это… – покрутил рукой Орловский, полностью солидаризируясь с прокламацией хозяйки дома, – в том смысле, что подлечить и поддержать, – кивнул он решительно-театрально и внес уточнение: – Особенно, понятное дело, сердечную мышцу, – и усилил свое согласие конкретикой: – Я за.

– А уж как я за, вы даже себе представить не можете, – с энтузиазмом поддержал дельную инициативу товарищей по ночным посиделкам Данич.

– Значит, мы имеем полный консенсус, – удовлетворенно ответила Ева. – Тогда я пошла за наливкой.

– Я помогу, – поднялся из-за стола Павел и усмехнулся: – Заодно напомню про нежелательную встречу головы с балкой.

– Спасибо, – поблагодарила его Ева.

Они включили свет в старом подполе и отправились в «экспедицию» за наливкой все втроем, не сумевший преодолеть своего любопытства Данич объявил, что просто обязан проследить за всем этим процессом лично.

– Нашла! – прокричала из подпола Ева и спросила у мужчин, с интересом заглядывавших сверху в недра погреба: – Какую брать? Смородиновку, или клюковку, или эту, которая с ежевикой? Есть еще малиновка, – и пояснила: – Но эта, насколько я помню, сладкая, скорее как ликер.

Мужчины переглянулись, посовещавшись невербально, и Орловский озвучил их предпочтения:

– Клюковки будет вполне достаточно.

– Ну да, экзотику садоводческую в следующий раз как-нибудь попробуем, – согласился подполковник.

Когда они, разлив по маленьким хрустальным рюмочкам наливку, чокнулись и дружно махнули за благополучный исход непростой ситуации, Ева посидела несколько минут с закрытыми глазами, прислушиваясь к тому, как внутри ее течет живительным очищающим огнем наливочка дедушки Олега. Она почувствовала, как державшее до сих пор все ее внутренности и нервы, словно сжатым кулаком, напряжение потихоньку начало отпускать.

– Еще одну, что называется, вдогонку? – спросил Павел, внимательно наблюдавший за выражением лица девушки.

– Нет, чуть позже, – открыла она глаза, – а то меня сразу развезет: на такой круто замешенный стресс и на голодный желудок лучше не надо.

– А мы, пожалуй, повторим с Константином Алексеевичем? – вопросительно приподняв бутылочку с содержимым ярко-клюквенного окраса, спросил у фээсбэшника Павел.

– Всенепременно, – кивнул тот, – уж больно хороша у вашего дедушки, Ева Валерьевна, всегда была настоечка: мягкая, кислая и в меру совсем сладкая, то, что называется, в самый раз, и чистая, как слеза. На пшенице натуральной настояна и в несколько перегонок прогнана: никакого похмелья и последствий никогда, – и усмехнулся: – А вот рецептом своим Олег Прохорович ни с кем из моих коллег так и не поделился, уж как они его упрашивали да умасливали: нет, и все.

– Семейный секрет, – напомнила Ева подполковнику факт, о котором, она ни на секунду не сомневалась, ему было отлично известно. – Дедушка его передал Алексею.

– Угу, – кивнул и хмыкнул саркастически Данич, – вот Алексею Валерьевичу в самый раз сейчас на своей службе наливочку по семейному рецепту мастырить. Я бы не отказался на это действие посмотреть.

– Ладно, что держать, – притормозил воспоминания-размышления подполковника Орловский: – Выпили.

Данич дельную инициативу поддержал, и мужчины чокнулись, прозвенев рюмочками друг о дружку, и опрокинули в себя наливочку.

Ну и приступили к ночному перекусу.

– Вот теперь рассказывайте, – потребовала Ева. – Причем я бы хотела попросить тебя, Пал Андреич, таки объяснить мне, что за два таинственных фактора, которых не учли диверсанты в своих злодейских замыслах, ты упоминал, когда прятал меня в шкаф.

– Все просто, Ева Валерьевна, – ответил с готовностью Павел. – Первый из факторов – это не учтенная ими вероятность, что кто-то может просчитать варианты их действий после гибели Митрича и помешать реализации этих замыслов.

– А второй? – спросила нетерпеливо Ева.

– А вторым фактором, ставшим для них роковой неудачей, оказалось ваше, Ева Валерьевна, с господином Орловским появление во всей этой истории, – перехватил инициативу разговора у Павла Данич. И уже без всякой шутливости и легкости объяснил серьезным тоном: – Они вообще удивительно много просчетов допустили в этом деле. Думаю, большой ошибкой тех, кто планировал всю эту операцию, стало их решение воспользоваться системой «почтовых станций», одним из звеньев которой и был Митрич. Вся эта система, разумеется, вполне удобна и пригодна для криминальной деятельности разного рода, но только на внутреннем, российском треке. Она никогда не работала с международными передачами, потому что просто не настроена на столь высокий уровень требуемой конспирации. К тому же после начала СВО мы, в сотрудничестве с МВД, всерьез проредили всякого рода криминальные структуры, имевшие возможные связи с международным криминалом и выходы на террористические организации. Отчего даже простое подозрение в участии во всем, что связано с терроризмом и диверсионной деятельностью недружественных нам стран, стало, скажем так, весьма небезопасно в России. Может, именно по этой причине таких вот «почтальонов», как Митрич, сильно и резко убавилось, да и большую часть этих самых «почтовых станций» полиция выявила и ликвидировала.

– А как он работал? Какая у него организация, система? Зачем он вообще нужен был, такой способ передачи? – спросила эмоционально Ева.

– Ну, смотрите, – принялся объяснять Данич, – для того, чтобы совершить громкую, мощную диверсию, необходимы разные ресурсы, как людские, так и технические, и, назовем их общим понятием, химические. Опустим подробности задействования людского ресурса, это тема отдельная. Возьмем только техническую сторону. Если это взрыв, то это должен быть взрыв огромной мощи и силы, и, чтобы он имел оглушительный международный резонанс, он должен произойти на невероятно значимом объекте. Компоненты для бомбы подобной мощности и взрывного устройства к ней в таком случае будут весьма внушительного объема, который маленькими партиями, контрабандой, через тайные тропы и «дырки» в границе и досмотре не провезешь, как делают в ситуациях с мелкими диверсионными актами. Хотя, понятное дело, такой вариант самый удобный и более безопасный для доставки. Но дело в том, что если акция готовится под определенное событие, крупное, значимое мероприятие, то она всегда ограничена по времени, и таскать «крошками» взрывчатое вещество несколько месяцев, чтобы скопить нужный объем, рискуя «спалиться» на любом этапе, не самое разумное решение. И надо помнить, что террористами высокого уровня руководят очень толковые, талантливые и грамотные ребята, как правило, из американской и английской разведок. Вот и возникает необходимость разными путями и разными, ничем не связанными друг с другом «курьерами» совершить массированный завоз в страну. Или добыть компоненты иным способом, то есть поиск и получение их внутри самой России. А это невозможно, поскольку учет на предприятиях, имеющих в производстве взрывчатые вещества, сейчас настолько серьезен, что даже пятьдесят граммов подобного субстрата невозможно вынести из цеха. Вот и получается, что остается завоз достаточно крупными партиями. И как, спрашивается, такое возможно осуществить? – задал он вопрос, скорее всего, в пространство, правда, смотрел при этом вопросительно на Еву.

– Да, действительно, – усмехнулась она. – Как такое возможно осуществить? Хотелось бы знать.

– Диппочта, дипкурьеры, работники посольств, – перечислял Данич, загибая пальцы, – контрабанда разного рода, с товарами, поступающими от наших партнеров, вплоть до экзотического варианта заброса дронами. Мы выясним, каким именно способом состоялась данная передача материала, – уверенно пообещал подполковник и продолжил пояснение: – А вот после этой самой «массированной заброски» наступает необходимость в сборе всех компонентов и всех мелких частей большой «посылки» в одно целое. И на этом этапе возникают разного рода нюансы, которые и являются одними из задач непосредственной работы Федеральной службы безопасности. Не буду перечислять всех многочисленных мер, которые принимаются для выявления потенциально опасных и запрещенных к перевозу веществ, но поверьте: совершенно незаметная для простого обывателя система проверок и идентификаций существует и отлично работает как на транспорте, так и во всех сферах жизнедеятельности любого большого города. Поэтому мы и выявляем подавляющее большинство готовящихся малых, средних и крупных терактов с применением взрывных веществ еще на этапе их подготовки.

– Так, это понятно, – покивала Ева. – Но получается, что система, в которой работал Митрич, взялась справиться с этой задачей? И, кстати, вы так и не объяснили, как именно она работает.

– Да в принципе достаточно незатейливо, но вполне себе эффективно, – ответил Данич, показав Павлу пальцем на пустующую рюмочку, предлагая тому принять по третьей.

Орловский же, в свою очередь, предложил жестом и Еве поддержать мужскую инициативу, и она махнула ладошкой, соглашаясь:

– А, давайте.

Орловский разлил всем троим по маленьким, тридцатиграммовым рюмочкам клюковку, они ритуально чокнулись и выпили, мужчины закусили хлебушком с сырком и рыбкой, а Ева сделала пару глотков подостывшего уже чаю.

– Вы остановились на объяснении устройства системы «почтальонов», – поторопила вопросом подполковника Ева.

– Да, про систему, – кивнул Данич и продолжил свое объяснение: – Из посольств и иных точек, куда пришли «посылки», их относят в места так называемой первой передачи, как правило, это рынки выходного дня или овощные лотки, ларьки, любое торговое место без систем видеонаблюдения внутри. Предположим, человек из посольства всегда ходит за покупками именно на этот рынок, и то, что он иногда оставляет небольшие передачки у продавцов за определенное вознаграждение, никто даже и не заметит. После чего какая-нибудь давно «завербованная» бабулька – божий одуванчик идет на тот же рынок или в ларек, и там ей вместе с овощами и фруктами, которые она купила, отдают небольшой пакет с неким содержимым и якобы «сдачу» с той купюры, которую она вроде как дала для оплаты, на самом же деле «сдача» – это оплата ее посреднических услуг. Бабулька на следующий день едет куда-нибудь за город навестить собственную дачу или друзей-родных в некоем дачном поселке. Причем садится на электричку не на вокзале, проходя через систему проверок, а на ближайшей станции, на которой нет пропускной системы турникетов, и едет она до той станции на автобусике. За городом бабушка идет прогуляться по лесу или вдоль речки и в определенном месте этот пакетик-то и оставляет, припрятывая согласно инструкциям. Бабулькам с дедульками в подобных схемах хороший приварок к пенсии, как и иным малоимущим гражданам, которых привлекают в качестве таких вот передатчиков. А еще имеется такая категория граждан, как бомжи. Эти вообще бесценные кадры в подобного рода «почтах», у них везде и всегда имеются свои лазейки на любой вокзал и в метро, минуя все системы слежения и выявления опасных веществ в багажах. Единственный недостаток этой братии: ненадежны, могут забухать, и прощай, «посылка». – Он прервал свой рассказ и в виде ремарки выказал свой респект Орловскому: – До сих пор нахожусь под сильным впечатлением, как ты, Павел Андреевич, безошибочно указал место, где у Митрича в лесу находился «почтовый ящик».

– Просто лес хорошо знаю, и это знание – часть моей личности, – пожал плечами Орловский, – и умею примечать мелочи, которые нелесному человеку не увидеть никогда. На следующий день после приезда я пробежался по окрестностям, так, для ознакомления, в лес заглянул. Ну а когда у нас тут дела закрутились, я вспомнил, что видел, прикинул и понял, где находится «почтовый ящик».

– Ага, – поделился с Евой своим восхищением способностями Орловского Данич, – представляете, Ева Валерьевна, звонит Пал Андреич моим ребятам и так, между прочим, называет место с точностью чуть ли не до полшага, проверьте, говорит. Проверили – тютелька в тютельку, даже записку из «ящика» сняли, что адресовалась Митричу. Ты вообще, Павел Андреевич, в этом деле выступил невероятно круто.

– Да ладно, – отмахнулся, легонько скривившись от похвалы, Орловский.

– О геройстве Павла Андреевича, мы еще поговорим, – строгим тоном пообещала Ева. – Вы, Константин Андреевич, пожалуйста, продолжайте свои захватывающие и познавательные объяснения.

– Ну хорошо, о вкладе Павла Андреевича в дело о поиске и задержании террористов, как и о вашем, Ева Валерьевна, поговорим позже. А сейчас про систему «станций». Так вот, – вернулся к прерванным объяснениям Данич. – Значит, отработали бабульки-дедульки и иные граждане свои денежки за передачу, дальше подключились «почтальоны» типа Митрича, а вот эти уже отвозят «посылки» по определенным, указанным заказчиком адресам. И пошли «посылки» стекаться в одно место, к конкретным людям. Всю систему подробно описывать не стану, слишком много всяких деталей и нюансов, но в общих чертах и сильно приблизительно вот такая рабочая схема. Была. Та, на которой сидели Митрич и его кураторы, оставалась последней в Подмосковье, теперь и этот трансфер закрыт наглухо.

– Понятно, – вздохнула отчего-то огорченно Ева и, не сдерживая своего любопытства, продолжила выспрашивать: – Ну хорошо, схема была рабочей и отлаженной аж с советских времен, это понятно. Но что в случае с Митричем у них пошло не так? Что в этот раз-то не сложилось?

– А вот на этом месте мы вступаем в пространство предположений и вариативности, – не порадовал девушку конкретикой подполковник. – Потому как непосредственный участник произошедших событий, Митрич, почил не самой праведной смертью и показаний дать уже не сможет.

– А кто сможет? – допытывалась Ева. – Диверсанты эти, которых вы победили, смогут?

– Сие пока также относится к области того самого вероятного, – ответил туманно подполковник. – Правда, при первичном, легком допросе один из них кое-что все-таки нам рассказал, но давить дальше и раскручивать его мы не стали. Эти ребята прошли подготовку и накачку столь высокого уровня, что их сознание, скорее всего, напичкано закладками разного рода: от смерти при произнесении кодового слова до полной дебилизации и триггерных команд, привязанных к словам или действиям, направленным против них, да что угодно. Наши специалисты, конечно, давно научились работать даже с такими орлами и справятся, но на это понадобится время. И думаю, вы понимаете, ничего из этой информации я вам рассказать уже не смогу. Мы и так тут с вами откровенничаем на несколько серьезных подписок о неразглашении.

– А, – отмахнулась беспечно Ева от его предупреждения, – одной больше, одной меньше, какая уже разница. – И продолжила расспрашивать: – Ну хорошо, Митрич помер и где-то теперь в котлах адовых варится или трудится, но ведь предположения и версии на эту тему у вас имеются, Константин Алексеевич? Что у них «сломалось» в схеме, раз они сюда подобного уровня террористов заслали для разборок с каким-то мелким ростовщиком? Да и мы с Павлом Андреевичем отчего-то вызвали их столь горячий интерес?

– Ну, давайте по порядку, – выдохнул устало Данич.

– Давайте по порядку, – кивнув, согласилась с его предложением Ева.

– Среди картотеки, записей и бумаг Митрича мы нашли что-то вроде дневника. Это даже не дневник как таковой, а изложение некоторых своих мыслей и размышлений одной-двумя фразами, не более, но он фиксировал их по датам с привязкой к конкретным «рабочим» ситуациям, к которым он давал комментарии. Всю свою картотеку, все документы и бумаги Митрич держал в идеальном порядке, сортируя по датам, клиентам, залогам, как и по «посылкам» на его участке «почты», и подписывая: кто, когда, откуда, куда и так далее. Весьма спорное, скажем прямо, пристрастие к порядку и учету при того рода деятельности, которую вел Митрич. Если бы кто-то из криминальных деятелей узнал о таком вот способе сохранения информации, уверен, что Митрич почил бы гораздо раньше и вряд ли своей смертью. Так вот, было в его размышлениях несколько записей о том, что он всячески сторонился работать с восточными людьми после начала СВО, а уж после громких терактов так и вовсе поставил в известность своих кураторов, что с «таджиками и прочими арабами» работать не станет.

– Ага, – хмыкнул Орловский, – почуяла, значит, попа крутые неприятности от подобного рода ребятишек.

– Почуяла, почуяла, – усмехнулся подполковник. – Но опять-таки из его записей становится понятно, что эту свою пропозицию он вышестоящему начальству озвучил и что это самое начальство ответило ему решительным указанием на то, что раз уж он подписался под это дело, то будет исполнять все, что ему скажут, и подкрепило свое высказывание увесистым пинком и легкой формой угрозы.

– Как известно, наивность лечится болью, – усмехнулась печально Ева, – а в случае Митрича и крайней ее формой: мучительной смертью.

– И все-таки даже в этот момент он мог «соскочить» со своего «почтальонства», – продолжил рассказывать Данич. – У него обнаружили рак желудка в третьей стадии, и его лечение было длительным и тяжелым. А после того, как Митрич более-менее пришел в себя, победив болезнь, выяснилось, что его «станцию» перенесли в другое место и нашли нового «почтальона». Но «начальство» спросило старика: «Ну что, Митрич, отправишься на пенсию, вроде как заслужил спокойную, обеспеченную и уважаемую старость, или послужишь еще?»

– И он решил «послужить», ибо, как известно, «деньги ведут к соблазну, а большие деньги…» – процитировал чье-то высказывание Орловский.

– Понять логику другого человека сложно, – поддержал его мысль Данич, – а понять, чем руководствовался подобного рода человек, это уже вопрос к психиатрам. И да, он согласился «еще поработать», на сей раз уже не выдвигая своим кураторам пожелания о национальном предпочтении клиентов.

– И вы все это нашли в его записях? – подивилась Ева.

– Что-то в дневниковых записях, что-то в деловых заметках о тех клиентах, адресах и заказах, которые он исполнял. Понятно, что нам еще разгребать и разгребать все его бумаги, и не столько нам, сколько следователям СК, но по тем датам, в которые он попадает в круг интересов нашей деятельности, мы многое смогли уже установить. Например, то, что куратор Митрича, тот, который «не справился с управлением» и взорвался на трассе, начал тесное сотрудничество с диверсионными организациями наших противников и через его «станции» несколько раз проходили посылки для украинских получателей. Таким вот образом.

– Ладно, это понятно, – выстраивала последовательность объяснений подполковника Ева. – И все же что не так-то у них пошло в этот раз? – эмоционально-форсированно потребовала объяснений она. – Если все у них тут шоколадно себе работало: «посылки» приходили, рыбачки, как я понимаю, вовремя за ними приезжали. Отличное же прикрытие – рыбалка, известное рыбное хозяйство на озерах. Приехали, оставили посылку или забрали, и вперед.

– Правильно понимаете, Ева Валерьевна, – похвалил ее за сообразительность Данич, – именно так и происходило: прикрытие шикарное. Поэтому тут столько лет и работала эта «станция».

– Ну вот, – нервничала Ева, – все, как говорится, «на мази», и что его переклинило-то прятать в речке посылку в этот раз?

– А вот здесь сработал очередной фактор, который не учли руководители этой операции, – напустив интриги-тумана, сообщил подполковник.

– Третий, как я понимаю? – посчитала Ева.

– Нет, – покрутил головой, отрицая, Константин Алексеевич. – Данный фактор – самый главный, с которого все и пошло вразнос в этой диверсионной истории. Вообще, – вздохнув, Данич сделал отступление в своих объяснениях, – знаете, у меня порой возникает ощущение, что в этой конкретной истории нас буквально ведет и помогает… не знаю, нечто свыше, что ли. Чудо какое-то, вот не иначе, как бы пафосно это ни звучало. Просто за всю свою службу мне не приходилось сталкиваться с таким редким везением и удивительно удачным стечением обстоятельств, возникавших практически на каждом этапе расследования и предотвращения этого теракта, порой реально больше похожих на чудо. Но это так, ремарка в сторону, что называется, – объяснил свое отступление от изложения фактов Константин Алексеевич. – Итак. Продолжим. По результатам предварительного пока следствия мы уже выяснили, что в подготовке к этой диверсии были задействованы самые серьезные силы, а разрабатывали ее разведки нескольких стран. Установлено также, что на момент смерти Митрича операция уже перешла в стадию конечной подготовки, отладки и окончательной стыковки деталей, участников и всех задействованных механизмов. Нам также удалось узнать, что были запущены параллельные, отвлекающие и оттягивавшие на себя службы антитеррора акции и якобы подготовки к другим крупным провокациям, по которым приходилось работать нашим специалистам. Да, многие «посылки» для этой операции пришли по назначению, и практически уже все было готово к ее проведению. Но главная составляющая, даже скорее основная составляющая, проходила здесь, по маршруту Калиновки через Митрича, и именно потому, что, как удалось установить по предварительным следственным мероприятиям, «посылка» эта задержалась, добираясь до России сложными, окружными, долгими путями, им пришлось так спешить с ее передачей и воспользоваться самым коротким путем, через сеть «станций», находящихся в управлении кураторов Митрича.

– Так что случилось-то? – возмутилась Ева. – Пофиг уже, почему и как шла и задерживалась эта хреновина, главное – почему Митрич решил спрятать от террористов эту взрывчатку? С чего его переклинило-то в этот раз?

– А переклинило его, Ева Валерьевна, – ответил спокойно, но весомо Данич, – потому что это была не взрывчатка.

– Оп-па! – подивился форсированно Орловский. – А что?

– Боевые отравляющие вещества, – ответил Константин Алексеевич спокойным, ровным тоном.

Ева с Орловским уставились на подполковника одинаково ошарашенными взглядами, впечатлившись столь неожиданным и сильным заявлением.

– А зачем им отравляющие вещества? – спросила Ева у подполковника чуть ли не шепотом.

– В его применении и состояла основная идея запланированной террористической операции, – пояснил Данич. – Дело в том, что всего ста граммов, которые находились в капсуле, достаточно для того, чтобы отравить небольшой город, вылив ее в систему водоснабжения. А если пятьдесят граммов этого вещества добавить в систему вентилирования самого крупного торгового центра или концертного зала типа того же «Крокуса», это гарантированно повлечет смерть всех находящихся там людей. – Он замолчал, глядя на потрясенно осмысливавших информацию Еву с Орловским, и продолжил: – А если произвести подобные акции одновременно, скажем, в Москве или Питере или в каком ином большом городе… – И он покачал головой, подводя итог своим объяснениям: – Вот такая вот херня с апокалипсисом у нас тут намечалась и планировалась международным разведобъединением. – И попросил Орловского: – Наливай, Пал Андреич.

– М-да, – согласился с ним Павел, – такая етишкина кондрашка определенно требует срочного укрепления нервов и сердечной мышцы. – И спросил: – Ева?

– Давай, Пал Андреич, – махнула она рукой жестом смирения с неизбежным, принимая предложение, – тоже укреплю, чего уж там, когда «на кухне такие дела», как сказал Жванецкий.

Они выпили и, не нарушив возникшего молчания, закусили, каждый по-своему обдумывая и осмысливая полученную информацию.

– То есть ваша Контора проморгала подготовку этой адской затеи? Так, что ли, получается? – спросила Ева у Данича довольно жестким тоном.

– Нет, не так, Ева Валерьевна, – посмотрел на нее строгим взглядом подполковник. – Большую часть людей, материалов и «посылок» нам удалось перехватить и задержать. Но это были разрозненные части огромной сети, и некоторые из них, отвлекающие и ложные, вели как бы в никуда. А выяснить, куда конкретно, невозможно, поскольку каждый ее винтик не знал людей, которые выдавали им задание и «вели» их по реализации определенного этапа. И тем не менее нам многое удалось выяснить, вычислить и сделать, идя за ними, что называется, след в след. И вдруг ваш звонок и видео, где вы показали зеленую ленту. Вы представляете, Ева Валерьевна, какие эмоции пережили руководители оперативного штаба по предотвращению крупного диверсионного акта, когда внезапно выясняется, что в какой-то Калиновке, находящейся бог знает в какой там глубинке, образовались террористы элитного подразделения самой радикальной, запрещенной у нас в стране организации, которых, к тому моменту этот факт нами был уже установлен совершенно точно, наняли и задействовали в этой самой операции?

– Думаю, они сильно удивились, – предположила с легкой иронией Ева.

– Угу, – подтвердил ее слова Константин Алексеевич. – Настолько сильно удивились, что я и группа специалистов уже через два часа высаживались из вертолета на ближайшей к Калиновке площадке, пригодной для посадки. И что мы выясняем, прибыв на место? – спросил он у Евы.

– Что? – вернула ему вопрос девушка.

– А ничего, – ответил подполковник. – Имеется в наличии один умерший «почтальон», в доме и на участке которого не обнаружено ничего из интересующих нас предметов, веществ и всего того, что могло бы иметь отношение к теракту. И все.

Он замолчал. Выдержал длинную, почти театральную паузу и продолжил:

– И если бы Павел Андреевич не вспомнил о том, что за день до смерти Митрича он выловил того из реки, и если бы мы не нашли «посылку», которую тот спрятал в камышах, то последствия этого «незнания» могли быть весьма неприятные и тяжелые.

– Почему он ее спрятал? – задала в третий раз свой вопрос Ева. И повторила, чуть раздраженно, с упором на каждом слове: – Почему он… с какой такой етишкиной кондрашки вдруг взбрыкнул и спрятал ту гребаную «посылку»?

– Как я уже сказал: он нам этого уже не объяснит, поэтому ответ на ваш вопрос, Ева Валерьевна, относится к области предположений, – вполне спокойно ответил на ее эмоциональное высказывание Данич и усмехнулся: – Но одно из нескольких таких предположений нашим аналитикам кажется наиболее вероятным. Дело в том, что Рыжиков Вениамин Дмитриевич, которого все знали только под именем Митрич, был по образованию химиком. И кстати, весьма неплохим химиком. Он всю свою жизнь до последнего дня интересовался открытиями и достижениями этой науки, в том числе и ее военной составляющей части. Почему он вскрыл «посылку» и посмотрел, что в ней находится, мы не узнаем уже никогда. Может, он их постоянно вскрывал, каждую или выборочно, такой момент в его записях не отражен. Но можно утверждать практически со стопроцентной уверенностью, что, увидев маркировки на капсулах, Митрич понял, что конкретно находится в капсулах и для чего они предназначаются.

– Подождите, но разве подобного рода контрабанда, там, скажем, тротил всякий, она что, маркируется? На ней оставляют надписи? – удивилась Ева.

– Да, потому что в некоторых случаях требуется точный расчет массы взрывчатых веществ, а они бывают разные, а уж что касается отравляющих веществ, так это вообще обязательно: мало рассчитать дозировку для применения, надо иметь и антидот на всякий случай, – объяснил ей Данич.

– Понятно, – ответила Ева и спросила: – То есть получается, Митрич испугался последствий? Или подумал о сотнях тысяч людей, которых собираются убить эти нелюди с его непосредственной помощью?

– Думаю, все же первое: испугался последствий, – поделился своим предположением Данич. – Мы не знаем, почему он решился на этот шаг, как собирался объяснять своим кураторам пропажу «посылки» и почему не передал ее дальше. Сдать всю систему ФСБ, отнести вещество к нам и «покаяться» он не мог, это нереально. Но факт остается фактом: благодаря тому, что Митрич спрятал и не передал «посылку» дальше, капсулы с боевым отравляющим веществом не попали по назначению. Вряд ли имеется вторая, еще одна такая же «посылка», дублирующая утерянную, по ряду объективных причин это невозможно. И это последнее звено логично встроилось во всю, уже распутанную и просчитанную нами, операцию террористов. И это результаты нашей очень серьезной, многоуровневой и невероятно сложной оперативной работы.

– Так, с этим моментом почти все понятно, – руководила их беседой, прямо как завзятый медиатор, Ева. – Кроме того, конечно, что непонятно и что уже не имеется никакой возможности выяснить. Теперь вопрос следующий: какого, простите, хрена эти террористы потащились к нам с Пал Андреичем?

– Ну, тут все логично и просто, – принялся объяснять девушке следующий этап и пул вопросов Данич. – Митрич умер от инфаркта, очевидно по всем признакам и их дальнейшим действиям, что умер, не выдав своей тайны, а «посылку» террористы не нашли.

– А чего конкретно он так смертельно испугался, вам удалось выяснить? – спросил с большим интересом Павел.

– Удалось, – покивал Данич и покачал головой где-то даже сочувственно: – Змеи. Диверсанты показали ему живую змею, которую носили с собой с определенными целями. Одной из которых, по всей видимости, являлось «тихое убийство» лишних свидетелей. Змейка-то у них непростая: маленькая такая, юркая, но невероятно ядовитая. После ее укуса человек испытывает ужасные боли и умирает в течение часа, если не ввести антидот. И самое ценное в этой змейке то, что ее яд полностью нейтрализуется в организме через пару-тройку часов и определить, что именно от него умер человек, уже невозможно. Только по двум маленьким точкам от укуса. Так ведь и укусить можно в таком месте, что эти точки и не отыщешь. Вот это все они и объяснили Митричу. Пообещав запустить змейку ему в рот. И несколько перестарались со своим красочным описанием предстоящих ему мучений, напугав старика до смерти.

– То есть по-русски они говорят? – уточнила Ева.

– Коряво, но говорят. По крайней мере, пробудить красочное воображение Митрича им удалось, – усмехнулся саркастически подполковник.

– То есть его смерть в их планы не входила? – уточнила Ева.

– Входила, но не в момент ведения допроса, – пояснил Данич. – Это для них стало конкретным «попадаловом». Не ожидали они, что он так быстро окочурится, не успев выдать места, в котором спрятал «посылку». Покрутились они, посмотрели в наиболее вероятных местах хранения и, оценив ситуацию, поняли, что для того, чтобы отыскать «посылку», им понадобится за несколько дней все тщательно обыскать, переворачивая при этом и дом, и участок буквально наизнанку. А вот времени на это у них не имелось, подгорало у ребяток конкретно. Пока они обсуждали да думали, что делать дальше, прибежал Казбек, у которого, как нам удалось выяснить, случилась большая романтическая история с сучкой на другом конце поселка. Но видимо, почуяв, что с хозяином случилась беда, или, может, просто нагулявшись вдоволь, он возвращается и начинает завывать. Причем на участок пес попал через подкопанный им лаз под забором. Знал ли о нем Митрич, сие нам неведомо, но этот лаз хитрым образом обходил всю его налаженную систему слежения за периметром. Правда, надо сказать, что и отыскать эту дыру весьма проблематично. Хитрый зверюга, умный. Бандиты бы его прибили, но им надо было сохранить естественную версию смерти Митрича. И тут появляетесь вы с Пал Андреичем. Диверсанты увидели, что вы направляетесь к дому Митрича, и, проникнув в законсервированный на зиму соседний дом, напротив и чуть в стороне, наблюдали за вами. И что они видят: Казбек мгновенно успокоился, встретив вас, как знакомых людей, и вы вдвоем заходите в дом. То, что вы потом сидели в темноте на веранде, они не смогли просечь и заметить, поскольку точка их наблюдения находилась сбоку, в окне второго этажа, и оттуда им был видна только лестница главного входа. Какие выводы делают террористы на основании увиденного? Самые логичные для данного расклада: вы пробыли в доме Митрича около трех часов, за это время не вызвав полицию и даже не оповестив председателя, иначе бы он пришел на происшествие. Колесина и его группу сопровождения они срисовали, но не поняли, кто это и что им понадобилось в столь расширенном составе, да еще явно с какой-то аппаратурой, к тому же действует группа скрытно, соблюдая тишину. Это не полиция точно, никакая полиция на ночь глядя бог знает в какую глушь не потащится из-за естественной смерти какого-то старика, да еще такой толпой молодых здоровых мужиков. Вариант с ФСБ они откинули сразу, поскольку было явно, что вы пришли на вой пса и случайно обнаружили мертвого хозяина. А они, прежде чем к нему сунуться, все проверили вокруг и никакой слежки за домом и его хозяином не засекли. Вот они и предположили, что все вы – это какая-то непонятная группа, которая сотрудничала с Митричем параллельно с его кураторами, а обнаружив «почтальона» мертвым, вы вызвали своих подельников, которые и обыскивали самым тщательным образом весь его дом.

– Ну-у-у, – протянула Ева, – похоже на версию.

– Эти показания дал один из диверсантов на предварительном, легком допросе, – пояснил Данич и добавил: – Он же поведал и про змею, которой они напугали Митрича до кондрашки.

– Ага, – произнесла задумчиво Ева и хохотнула: – И поправьте меня, если я ошибаюсь, но вот уж чего точно никак не могли предположить эти ребята, так то, что в глухих российских бебенях, в каком-то там безлюдном поселке найдется человек, который сможет связать зеленую ленту с надписью на незнакомом языке вообще с кем-то и с чем-то в этом мире, и уж тем паче с их организацией. И каким-то вообще сказочно-необъяснимым образом именно этот человек и обнаружит Митрича.

– Знаете, Ева Валерьевна, – признался Константин Алексеевич очень серьезным тоном, – ваше появление в Калиновке именно в эти дни, наверное, единственного на данный момент гражданского человека в стране, знающего, что конкретно обозначает зеленая лента и ее прямую связь с террористической организацией, иначе чем тем самым Чудом объяснить невозможно. Не только мне, но и, уверен, любому религиозному деятелю и мистику. И это второе Чудо с большой буквы, которое произошло в этой истории. И вы правы, – подтвердил ее предположение Данич, – и тени, «дыхания», как говорят арабы, подобного предположения они не могли допустить. Поразмыслив, террористы решили, что вероятность того, что ваша «организация» и ваши друзья, обыскивавшие дом, могли найти их драгоценную «посылку», очень велика, больше пятидесяти процентов.

– И решили нас навестить, – продолжила его мысль Ева.

– Не-не-не… – поправил он ее, – это не та организация, в которой приветствуется инициатива снизу, там исключительно жесткая иерархическая вертикаль, поэтому они доложили по инстанции о сложившихся обстоятельствах командирам и озвучили свои выводы. И только через день получили приказ сверху «побеседовать» с вами и «уговорить» отдать им «посылку», а если вы ее все же не нашли, то «поделиться» всем, что вам удалось найти в результате проведенного обыска, – объяснил Данич и, хмыкнув, выделил тоном следующие свои слова: – И если бы не способности Павла Андреевича и не его внимательность, то все могло бы сложиться весьма трагично.

– Поясни? – потребовала Ева, посмотрев на Орловского.

– Не совсем так, – мягким тоном поправил Данича Павел. – Товарищ подполковник преувеличивает мою роль в данной операции. Он забыл упомянуть о том, что его ребята установили систему контроля и обнаружения по всему периметру участка и в доме. А сами с момента, как извлекли из камышей закладку Митрича, устроили в соседском доме небольшую засаду.

– То есть я правильно поняла, что вы знали о том, что диверсанты придут к нам? – посмотрела Ева выжидательно-вопросительно на фээсбэшника.

– Нет, Ева Валерьевна, – ответил тот твердым, почти начальственным тоном, – если бы я был уверен хотя бы на пятьдесят процентов, что террористы могут появиться у вас, я бы вас тотчас же эвакуировал, без вариантов и возражений. Это скорее была мера подстраховки и безопасности на пару-тройку дней, чтобы исключить любую, даже мизерную возможность такого развития событий. Если честно, я намеревался отправить вас из Калиновки в тот же день, когда вы меня вызвали, но наши аналитики просчитали, что вероятность того, что вам «нанесут визит», не более пятнадцати процентов. К тому же, установив охранную систему, причем при участии в ее монтировании и расчете по-настоящему крутого электронщика, которым является господин Орловский, мы были уверены, что вы в безопасности.

– А я была в безопасности? – совершенно спокойно спросила Ева. – Эта ваша система сработала? – задала она следующий вопрос и посмотрела на Орловского.

– Система сработала… – ответил ей Павел и добавил сакраментальное: – бы. Но им удалось ее обойти, потому что «террики» пользовались… Как бы это попроще назвать? Пусть будут, ну, примитивно говоря, глушилки, хотя это очень крутая штука, которая работает по широкому спектру диапазонов, заодно перекрывая и интернет-сигнал… ладно, – остановил самого себя Орловский, – не будем вдаваться в технические подробности. Так вот, находясь в поселке, они даже не проверяли наличие или отсутствие систем охраны в домах, просто тупо заранее включали эти самые глушилки сигналов на определенном диапазоне частот, на которых, как правило, работают видео– и радиосистемы в нашей стране. Короче, – снова оборвал он самого себя, увидев выражение лица, которое скорчила Ева, – давай проще скажу: у них очень крутая глушилка, из последних натовских разработок, которой они пользуются постоянно, и в транспорте, и на улицах, чтобы не попадать в обзоры. И если в больших городах эта херня далеко не везде и не всегда срабатывает, то в частном секторе отлично и с гарантией гасит все подряд. Они просто перелезли через забор и зашли на участок. Так же, как и в дом.

– Угу, – произнесла Ева задумчиво и продолжила выяснять: – То есть сидевшие в засаде на соседской даче мужчины продолжали так себе в ней и сидеть, когда диверсанты зашли к нам в дом? Я правильно поняла сложившуюся ситуацию?

– Нет, – ответил ей вместо Орловского Данич, позволив себе легкую, короткую улыбку. – В тот момент, когда они проникли в дом, наши ребята уже бежали к вам на выручку, после того как вы позвонили мне и сообщили, что происходит.

– Понятно, – кивнула Ева и задала следующий вопрос: – И они их остановили и задержали?

– Не совсем, – сдерживая улыбку и выказывая чудеса терпения, снова ответил девушке Данич. – К тому моменту, как они прибежали, Павел Андреевич уже обезвредил одного из нападавших и догонял второго, собравшегося подняться по лестнице.

– Как обезвредил? – посмотрела ошарашенно на Орловского Ева.

– Посредством ручки «Паркер», принадлежащей, если не ошибаюсь, вашему дедушке. Пал Андреич выстрелил ею в затылочную часть свода черепа диверсанта, – сдерживаясь, чтобы не рассмеяться в голос, объяснил Данич.

– Убил, что ли? – совсем обалдела от столь «сильных» новостей Ева и повторила вопрос в более расширенном варианте, глядя на Павла чумными глазами: – Ты что, убил диверсанта ручкой дедушки?

– Не, не убил, – снова вместо Орловского ответил подполковник, уже почти не скрывая своего веселого настроя, – только парализовал, повредив позвоночник. И выживет ли тот, пока неизвестно.

– А второй диверсант, что с ним? – спросила Ева, все так же глядя на Орловского.

– Федор, который к этому моменту уже зашел в дом, прострелил ему ноги, – ответил на этот раз уже сам Орловский. И добавил для ясности момента: – Чтобы не бегал больше.

– Вы уверены, что никто из организаторов или исполнителей этого теракта не заявится повторно к нам, чтобы «побеседовать», как вы это называете, или просто и тупо наказать за разрушение всех их планов? – строгим тоном задала важный вопрос Ева.

– На сей раз, Ева Валерьевна, могу уверить вас, что это абсолютно исключено, – с максимальной убежденностью, чуть ли не официальным тоном уверил ее подполковник и пояснил причины этой своей убежденности: – Во-первых, двое их специалистов наивысшего уровня пропали и, скорее всего, ликвидированы, во-вторых, «почтальон» погиб, а точка запалена, и явно, что по ней работают специалисты контртеррора, а значит, соваться в Калиновку без вариантов. Ну и в-третьих, мстить лично вам не имеет никакого смысла хотя бы потому, что они не располагают информацией о том, каким боком вы вообще в этой истории. То, что доложили им агенты, относится исключительно к области их предположений, а тратить силы и человеческие ресурсы на проведение расследования у них не имеется никакой возможности. Особенно учитывая, что уже сегодня вечером мы начинаем проводить одновременные массовые задержания всех причастных и выявленных фигурантов в готовящемся теракте и уж точно им будет не до вас с Пал Андреичем.

– Так, поправьте меня, если я ошибаюсь в своих выводах, – подвела итог всем его объяснениям Ева. – Первое: террористы, убившие Митрича и пытавшиеся напасть на нас, полностью обезврежены и других, желающих «пообщаться» со мной и Павлом Андреевичем, вы уверены на все сто процентов, не предвидится?

– Да – коротко ответил подполковник.

– Второе, – продолжила Ева. – Жестокий, бесчеловечный теракт, который планировали главные мировые гадские сволочи, ваши службы предотвратили?

– Да, – снова подтвердил Данич.

– Третье: не поставив меня в известность, ваши специалисты при участии господина Орловского установили и наладили охранную систему безопасности, как на участке, так и в доме?

– Верно, – и на этот раз подтвердил фээсбэшник.

– Ну и четвертое, и самое главное, с моей точки зрения, – заявила почти официальным тоном Ева. – Если бы Павел Андреевич не выловил и не спас тонущего Митрича, а потом не вспомнил об этом эпизоде и не указал вам место возможного сокрытия самой важной улики в этом деле и если бы он, обладая уникальными способностями, вовремя не заметил злодеев, пытавшихся проникнуть в мой дом, не спас меня и не оповестил вас, вся ваша деятельность в Калиновке накрылась бы кое-чем неприятным, и как бы это повлияло на раскрытие всей преступной схемы, мы и предполагать не станем.

– Совершенно верно, Ева Валерьевна, – перейдя на официальный тон, подтвердил все ее слова Данич. – Если бы не вмешательство Павла Андреевича и вас в это непростое дело, Ева Валерьевна, мы бы упустили одну из самых важных линий расследования, и что стало бы с «посылкой» после весеннего паводка, когда ее могло бы унести в реку, даже представлять себе не хочется, потому что могла произойти не просто катастрофа, а… Все понимают. И мы особо благодарим Павла Андреевича и вас за неоценимую помощь в раскрытии и предотвращении страшного преступления.

– Отлично, – порадовалась каким-то своим выводам и мыслям девушка и резюмировала свое выступление: – В таком случае, Константин Алексеевич, не кажется ли вам, что будет справедливо отметить господина Орловского каким-то памятным знаком или наградить за его помощь в этом деле?

Оба мужчины настолько впечатлились и откровенно удивились этому ее заявлению, что смотрели на девушку одинаково обалдевшими взглядами. А Ева в ответ порассматривала задумчиво-вопросительно Данича, после чего повернула голову и столь же пристально порассматривала Орловского. Посмотрела так, посмотрела и, не дождавшись ответа от подполковника, кивнула:

– Понимаю, вам надо обдумать эту простую мысль и посоветоваться с начальством, – и указала на бутылку с клюковкой, потребовав: – Налейте.

– Конечно, – отозвался с энтузиазмом Павел.

Он разлил по трем их малюсеньким рюмочкам ярко-алую наливочку, они почти синхронно подняли каждый свою, чокнулись и все так же молча, без тостов и ненужных жестов, выпили.

Поставив рюмочку на стол, Ева снова обвела мужчин изучающим взглядом и, поднявшись со стула, оповестила о своем решении:

– Я пошла спать. Надеюсь, никакие злодеи больше не помешают мне отдыхать, хотя бы сегодня. Но если что, то второй «Паркер», только уже папин, лежит в первом ящике стола в кабинете, – и сделала широкий, приглашающий жест: – Пользуйтесь.

И, развернувшись на месте, при этом немного качнувшись от закружившейся слегка головы, она выпрямилась, ухватившись за спинку тяжелого старинного стула, постояла, уверившись в своей устойчивости, и твердой, но медленной походкой направилась к выходу.

– М-да, – глядя вслед удаляющейся Еве, произнес с явно читаемым в его тоне уважением, с легкой ноткой восхищения Данич. – Такая вот девушка. С характером. И эк она припечатала-то с награждением, а? И ведь не поспоришь, права.

– Да ну, Константин Алексеевич, – отмахнулся Орловский и посоветовал: – Это она от нервов все и несерьезно. Забей.

– Ну, не скажи, – не согласился с ним Данич, – девушка ведь права: не вытащи ты этого Митрича из реки да не вспомни об этом, как подумаю про капсулы в реке, меня страхом до копчика пробивает. Ну а уж то, что ты смог «терриков», как ты их называешь, остановить и вызвать нас… это еще одна отдельная тема. – И, выдохнув, словно отпуская напряжение, обратился к Орловскому: – Так что, Пал Андреич, наливай-ка ты нам еще по рюмашке. Для той самой правильной профилактики сердечной мышцы.

Проснулась Ева от того, что почувствовала, как что-то настойчиво щекочет ей уголок правого века, при этом отчего-то ощущая удивительную внутреннюю расслабленность и спокойствие, приправленные легкой ноткой светлой радости.

Стараясь ухватить, зафиксировать в себе хоть ненадолго это дивное и давно уж позабытое ею чувство, она лежала, так и не открывая глаз, и тихо улыбалась, позволяя себе находиться и растворяться в этой радости и в этом теплом спокойствии, которое возникает, когда у тебя в душе все в полном, гармоничном порядке.

Ева открыла глаза и, вдохнув полной грудью и уловив приятный аромат, присущий одному конкретному мужчине, проговорила чуть сипловатым ото сна голосом:

– Какая знакомая раскудрявая грудь.

– Я знал, что тебе понравится, – отозвался Орловский и, поцеловав ее в макушку, поприветствовал: – Доброе утро.

– И как ты тут оказался?

– Не мог же я оставить тебя в одиночестве, без надлежащей охраны, после всего, что случилось, – высказал он девушке резоны своего появления.

– Константин Алексеевич со всей определенностью дал понять, что я нахожусь в полной безопасности, – напомнила ему Ева, непроизвольно начиная улыбаться, так ей нравились это ее сказочно-приятное пробуждение и их ироничная игра словами.

– Ну, мало ли что взбредет в голову плохишам злодейским, лучше подстраховаться, – поделился своими аргументами в пользу его присутствия в ее постели Павел.

– На улице снег? – спросила Ева.

– Снег, – подтвердил Павел, – всю ночь шел. И похолодало ощутимо.

– А мы вроде как на озера собирались, – вспомнила Ева о планах, которые они строили, как в данный момент казалось, почти в прошлой жизни, еще до всех нападений, и спросила: – Как думаешь, и бог с ними, с озерами-то?

– Думаю, определенно бог с ними, – согласился с корректировкой их прежних планов Орловский, – пусть себе наша рыба там попрячется и поживет пока. К тому же сейчас собираться в поездку поздновато, все-таки почти двенадцать часов дня.

– Да ладно? – от удивления откинулась на руку, обнимавшую ее, Ева, чтобы увидеть лицо мужчины.

– Вот те крест, – сказал тот и, придвинувшись, накрыл ее губы поцелуем.

Ах, что это был за поцелуй! Дивный, дурманящий и немного пряный, круживший голову и, казалось, вызвавший тихую музыку в этой самой голове…

В кухню они спустились ближе к двум часам дня, пропустив и завтрак, и…

– …и полдник мы с тобой, Пал Андреич, проманкировали, придется нам обед налаживать, – заметила весело Ева.

– Вот прямо сейчас и наладим, – уверил ее Орловский и предложил: – Давай устроим ленивый день ничегонеделания?

– Ну-у-у… – усмехнулась Ева, – два часа активной физической нагрузки, пусть и великолепно приятной, я бы не назвала ленивым времяпрепровождением.

– А это будет приятным дополнительным бонусом к ленивому дню, – посмеялся Павел и спросил деловито: – Ну что, тефтели или что другое приготовим?

– Ой-й-й… – протянула Ева, – тефтели. Конечно, их, это же такая вкуснотища обалденная.

Никуда не торопясь, посмеиваясь и периодически целуясь и обнимаясь, они нарезали салат, подогрели фирменные орловские тефтели, пообедали, обсуждая уже неспешно и в деталях случившуюся с ними историю, обмениваясь мнениями и версиями. И уже практически традиционно, произведя смену блюд и накрыв стол к чаю, с подачи Евы плавно перешли к разговору на более личные темы.

– Знаешь, Пал Андреич, предлагаю для того, чтобы уже окончательно закрыть все необсужденные и повисшие вопросы и обещанные нами друг другу рассказы, ты начнешь первым и все-таки откроешь тайну, почему приехал именно в Калиновку, – предложила она.

– Ты знаешь, я ни разу не лукавил, когда говорил, что приехал отдохнуть и предложение об отличной рыбалке в ваших краях стало решающим фактором, который определил мой выбор этого места для отпуска.

– И все? – не торопилась принимать столь упрощенную версию Ева.

– Нет, не все, – кивнул Павел. – Второй важной причиной выбора Калиновки стала необходимость и желание оказаться вне зоны доступа для одного конкретного человека, – признался Орловский и, посмотрев на Еву, внес уточнение: – От бывшей жены.

– О как, – подивилась Ева неожиданному заявлению и спросила: – Пояснишь?

– Да особо-то и пояснять нечего, если честно. Все очень банально, – пожал плечами Орловский, но, налив себе еще чаю в чашку и сделав большой глоток, приступил-таки к подробному объяснению.

Они познакомились с Надей Гавриш несколько лет назад, оказавшись в одной команде на одной из больших яхт, претендовавшей на призовое место на Большой международной регате, которая проходила в несколько этапов в течение четырех месяцев.

Команда у них, надо сказать, собралась отличная, слаженная, большая часть ее уже давно стала постоянным, спаянным коллективом, не раз выступавшим вместе в разного рода соревнованиях. В ней среди прочих находился и Павел, а вот «новенькими», присоединившимися к их сложившемуся уже коллективу, как раз и стали Надя и еще один паренек.

Надюха была отличной и совершенно отчаянной яхтсменкой, влюбленной в этот спорт и в дивную красоту яхтинга как такового со всеми его трудностями совершенно беззаветно и преданно. Она участвовала во всех возможных регатах и знакома со всеми известными и выдающимися яхтсменами, и создавалось впечатление, что вообще жила на воде, хотя это было не совсем так.

На минуточку, так-то яхтинг – это спорт и занятие не для бедных людей, а точнее: для очень небедных людей хотя бы потому, что сами яхты стоят… ну все представляют сколько. Конечно, можно не иметь собственной яхты, а участвовать на чьей-то вместе с ее хозяином или брать в аренду и участвовать как капитан – есть разные варианты. Правда, в некоторых регатах само участие стоит денег, и порой весьма приличных денег, а уж снаряжение и экипировка – это вообще отдельная тема, ценником по морде прилично лупящая.

При этом для людей определенного уровня финансового достатка ходить на арендованных яхтах и участвовать в командах не своего личного судна – это жесткий моветон. Честно сказать, в яхтинге и регатах всяких специфичных заморочек и негласных правил хватает, как и в любом ином серьезном деле, в том числе и понтов для разного уровня социальной принадлежности граждан.

Но на той конкретной регате Павел и Надя оказались, что называется, из одной финансовой категории – наличие очень богатых пап, дававшее возможность участвовать им обоим в соревнованиях любого уровня, класса и значимости. Ну и немаловажен тот фактор, что оба они были русские и оба из Москвы.

Несколько месяцев, проведенных в ограниченном, замкнутом пространстве, совместное честное участие в непростой, тяжелой работе по управлению яхтой и ее обслуживанию, отдых в шикарных местах на стоянках между заплывами – оба свободные, не имеющие на тот момент пары, молодые, «на одной волне» в самом полном смысле этого слова, так что без вариантов – роман случился у них практически сразу же.

После регаты они разъехались каждый по своим делам и местам, не придавая особой серьезности и значимости их легкой и очень приятной связи. Потом случился ковид и мировой локдаун, но в парочке регат оба все же сумели поучаствовать даже в это время, но уже порознь. А в двадцать первом году они снова встретились, при тех же обстоятельствах, что и в первый раз: в одной команде, правда, в этот раз всего лишь на несколько недель, и все повторили. И им обоим так отлично «зашло» их «повторение» в этот раз, прямо до серьезу, как-то незаметно переместившись из отличного, необременительного секса в область чувств.

В какой-то момент Надя вдруг сказала Орловскому:

– Давай поженимся?

Он подумал… а что-то он тогда не очень-то и мог думать: все было на такой волне кайфа, расслабухи душевной и романтики – чудное, прекрасное Средиземноморье, великолепные, потрясающие виды, разные города, бирюзовое море, полная душевная благость, вкуснейшая еда, красивая девушка рядом, дивный секс…

– А давай, – согласился с ее идеей Орловский.

И только когда началась подготовка к свадьбе, Павел узнал некоторые сильно подивившие его подробности о Надежде. Ну, во-первых, он обнаружил тот факт, что, оказывается, их отцы давно знакомы, мало того, они участвовали в качестве партнеров в некоторых финансовых схемах, читай «махинациях», в девяностых годах. Во-вторых, так же сильно он офигел, выяснив, что Надежда была в это посвящена и, мало того, прекрасно знала, кто такой Павел, когда знакомилась с ним на первой их регате. Знала, чем он занимается, и всю его биографию и подробности его жизни, в которые посвятил ее не кто-нибудь, а сам Андрей Ильич Орловский.

Имел ли Орловский-старший умысел и расчет женить сына на дочери партнера по сомнительным сделкам девяностых годов, Павел так и не выяснил, но, как говорится, «осадочек-то остался».

Поженились они в декабре двадцать первого года, и как-то сразу открылось, что многого о своей жене Павел не знает, не понимает и даже не предполагал наличия некоторых черт ее характера и жизненных установок. Например, эта ее маниакальная увлеченность яхтингом и регатами, которая не казалась Орловскому раньше неадекватной до такой степени. А тут вдруг обнаружилось, что находиться в одном месте на суше больше месяца Надежда не в состоянии, ей надо туда – на палубу и в море.

Еще одним моментом недопонимания между ними стало отношение Нади к бизнесу Орловского.

– Да ну, – смеялась она, отмахиваясь, – какой бизнес, Паша? Ты хочешь сказать, что тебе нравится работать в качестве обслуживающего персонала для серьезных людей за какие-то смешные копейки? Фигня это конченая. У тебя иной статус, а у меня тем более.

– Ну, как-то такой у нас с ней диалог произошел, – посмеиваясь над самим собой, рассказывал Орловский Еве, – и уже через месяц после свадьбы, проведя вместе Новый год и новогодние праздники, мы разъехались в разные стороны: она, понятное дело, умотала на очередную регату, ну а я отправился в тайгу к Юрьичу. А когда мы оба вернулись в квартиру, что нам с ней подарили на свадьбу вскладчину наши отцы, через пять дней случилось двадцать четвертое февраля и началась СВО.

– И она уехала из страны, – поняла без объяснений Ева.

– На следующий же день, двадцать пятого числа, улетела в Италию, у нее есть гражданство этой страны и недвижимость, принадлежащая ее отцу в нескольких итальянских городах, – усмехнулся невесело Орловский. – А когда я отказался ехать вместе с ней и объяснил, что вообще-то не собираюсь покидать страну, по крайней мере, в ближайшее время, потому что не вижу в этом необходимости, она уведомила меня, что муж – тупой идиот ей не нужен, поэтому она подаст на развод.

– Я так понимаю, что тебя это не сильно опечалило? – предположила Ева.

– Опечалило, – возразил ей Павел.

– Да? – удивилась Ева и посмотрела на него изучающе, чуть склонив голову набок. – Серьезно?

– На полном серьезе, – уверил ее Орловский. – Я сел в кухне за стол в той шикарной, совершенно чужой и какой-то гулкой, как труба, и холодной квартире и задал себе вопрос: «Паша, а не дурак ли ты? Вот на хрена нужна была тебе эта свадьба и эта Надя?» Нет, ну на самом деле, я не смог себе ответить: что это было в реале, переклин какой-то в мозгах? Сказать, что любовь? Нет, никакого такого особенного взаимного чувства у нас с ней не случилось. Тогда что? Секс такой офигительный? Да не сказал бы, что прямо снос башки. Тогда что? Я уже говорил тебе, что меня с детства научили никогда не спешить, особенно в важных делах, а входить в состояние действенной медитации, тщательно обдумывать и анализировать ситуацию со всех сторон. Вот я и обдумывал, и анализировал, и выходило, что в случае с Надей я вообще не мыслил хоть сколько-нибудь логически и не анализировал ни фига. Я знал ее весьма поверхностно и только с одной стороны, не удосужившись узнать более масштабно и понять как человека и как личность.

И, не найдя ответов на эти свои вопросы, Орловский просто отправился снова к Юрьичу – перезагрузиться, подумать и посоветоваться с наставником, всегда видевшим любую ситуацию в полном объеме и неизменно дававшим совершенно неожиданные оценки и поразительные ответы. Как, собственно, произошло и в этот раз.

– Понимаешь, Павлуха, – выслушав своего ученика, поделившегося с ним своими сомнениями и недоумениями, усмехнулся Юрьич, – у каждого человека, даже у очень умного и мудрого, даже у праведника, имеется в жизни своя обязательная доля дури, нах… И если он эту дурь осознанно не скинет, не выпустит и не уравновесит, то она вылезет сама, уже по своей воле и когда ей запонадобится, и так вломит от души, нах, по башке, за то, что ты по своему желанию с ней не разобрался, что можешь и костей не собрать.

– Это как? – обалдел от столь мощной заявы Павел.

– А вот так, нах… – хитро улыбался своей привычной улыбочкой Юрьич. – Раньше лесовики что делали: раз в полгода, а кому и раз в год хватало, уходили мужики в тайгу, но не на промысел, а чтобы шалую гниль вот такую из себя выпустить, но тайно, никому об этом не рассказывая, что-то вроде обряда такого особого. Кто бегал, прыгал и орал дуриком, кто в ледяную реку бросался и выгребал, чуть не погибая, матерясь почем зря. Кто в болото по горло заходил и выбирался, сбегая от смерти, ухватившей его за пятки, а кто и с рысью догонялки затевал. У каждого своя метода имелась. Потому как мудрые люди были и понимали, нах, что всякая праведность, правильность и правило имеют свою обратную, темную сторону, а без уравновешивания любая система обязательно даст сбой, а то и вовсе пойдет в разнос губительный. Ты думаешь, зачем святой Сергий Радонежский изматывал себя физической нагрузкой, обычному человеку казавшейся бессмысленной, да так, что разогнуть спину не мог, и зачем содержал себя в суровой аскезе? А потому что жестко заземлить требовалось его высокие духовные устремления и видения, Богом данные, уравновесить простым трудом и жизненным смирением, приятием. Вот и у тебя оно дурью в башку, нах, шибануло, что ты эту свою Надю просмотрел, как щегол-малолетка какой: расквасился, разнежился на солнышке и в романтике, нах… Требовалась тебе эта ошибка-дурь, нах… Ты Бога благодари да поясно Ему кланяйся, что всерьез тебе не прилетело, а обошлось пшиком безобидным да сбежавшей пустой шебутной бабой.

Не, Павел поясно Господу покланялся и поблагодарил от души – тут без вариантов, понимал, что Юрьич, как всегда, прав в бесконечной мудрости своей. Но в одном не согласился он с наставником, точно зная, что вот кем-кем, а дурой его женушка случайная не была уж точно. Поэтому сразу же после того, как вернулся из тайги в Москву, Павел обратился к знакомому адвокату с просьбой как можно скорей устроить его развод. И уже в мае он получил справку о разводе и документы от адвоката, заверяющие установленный судом факт, что при разводе господин Орловский не нарушил ни одного пункта их брачного договора.

– Такая вот история случилась в моей жизни, – все иронизируя и посмеиваясь над собой, рассказывал Еве Павел. – Но спустя больше двух с половиной лет Надежда приехала в Москву, нашла меня и выкатила предъяву на тему того, что я обязан ей какую-то там охренительную сумму с доходов от моей бизнес-деятельности, раздел принадлежащего мне имущества, а также пожизненное содержание. И присовокупила к этому требованию своих адвокатов, работавших над этой претензией.

– Может, это из-за той вашей совместной квартиры? – предположила Ева.

– Нет, та квартира находилась в собственности наших с ней отцов, потому что переоформить ее на нас с Надей они просто не успели. И практически сразу же после отъезда Надежды они ее продали и вернули себе деньги, причем с наваром, как я потом узнал. Да и не жили мы в ней считай что вообще. У меня своя квартира имеется, мной лично приобретенная, без чьего-либо участия, даже банковского. А у нее вообще всякой недвижимости до фига, папой подаренной.

– Но ведь вы развелись всего через несколько месяцев и практически не вели совместную хозяйственную деятельность? – уточнила Ева.

– Конечно. И главное, что документы о разводе и все приложенные адвокатом, заверенные в суде официальные бумаги были отправлены Надежде в Италию и ей предоставлены, – дополнил свое объяснение Орловский.

– Тогда мне непонятно, какие у нее могут быть ожидания и требования, – пожала плечами непонимающе Ева.

– А дело в том, что она является гражданкой Италии, а там совершенно иные законы по семейному праву, и бывший муж на самом деле обязан содержать свою бывшую жену до тех пор, пока она снова не выйдет замуж, и выплачивать ей огромные деньги от своих доходов. Вот Надя вместе со своими адвокатами и решила сыграть на этой истории, – объяснил Павел.

– А вы женились в России?

– Конечно.

– И ты не являешься гражданином Италии?

– Нет, не являюсь, – подтвердил Павел.

– В таком случае все это фигня, и законы Италии на нашей территории не работают и не признаются.

– Это понимаем мы с тобой и мой адвокат, а Надя решила попробовать. И вот на этом моменте мы и подходим к той причине, по которой я оказался в Калиновке, – приблизился наконец к главному вопросу Евы Орловский. – Все потому, что она хочет, чтобы я подписал один хитрый документ, который даст ей некоторую лазейку в российском законодательстве и возможность хоть что-то поиметь с меня. Ну а я ничего подписывать не намерен. Только мое нежелание меньше всего волнует Надежду и, как я понимаю, стоящего за ней и этим неожиданно горячим желанием втянуть меня в судебные разбирательства ее отца: она, а скорее все-таки они с отцом поставили себе цель и упорно к ней двигаются, не гнушаясь никакими методами. Надежда знает все мои адреса-пароли-явки и номера телефонов и, понятное дело, электронную почту. Она даже пыталась пробиться ко мне в палату, когда я лежал в госпитале после ранения, но ее так оттуда шуганули ребята, что она притихла на пару недель. А когда я вышел из госпиталя, она сразу же опять активизировалась. И начала доставать меня в любое время дня и ночи, где бы я ни находился. Уехать в какой-нибудь санаторий без вариантов, у нее отличные частные детективы, найдут. А тут твоя тетушка с этим предложением, как нельзя вовремя и удачно. Я взял другую симку, номер которой она не знает и никогда не сможет выяснить, купил новый смартфон, перешел на старый адрес электронной почты и уехал сюда.

– М-да, бывает и такая засада, – посочувствовала ему Ева и вдруг пропела строчку песни удивительно чистым и наполненным голосом: – «Ах зачем ты меня целовала, Надя, жар души для других затая-я-я…»

Орловский посмотрел на нее ошарашенным взглядом и, хохотнув пару раз, вдруг зашелся хохотом.

– От…куда ты это взяла?.. – ржал он от души.

– У Надежды Бабкиной, моя бабушка очень уважала ее творчество и часто слушала, – объяснила ему Ева и спросила: – А твой отец, он как-то комментирует эту историю? Ему же наверняка известно, что за ней стоит его партнер, отец твоей бывшей жены. У вас с ним как вообще отношения сложились?

– Может, и комментирует, только мне об этом неведомо. Он стартанул из страны, ненадолго задержавшись после отъезда Нади и ее родителей, уже в мае, вместе со своей третьей официальной женой, если не считать мою маму, с ней они не были расписаны, с их сыном и дочкой от второго, предыдущего брака. У него в Европе недвижимость и какой-то бизнес имеются. Мы с ним и ко времени нашей с Надей свадьбы не сказать чтобы плотно общались. Андрей Ильич окончательно разочаровался во мне, потому что как он ни пытался и ни старался, но так и не сумел хоть в малой степени добиться от меня того уровня управляемости и подчиненности под свои интересы, желания и прихоти, которого ожидал и добивался.

– А он не пробовал самый действенный способ, – спросила его Ева, – соблазн деньгами и шикарной жизнью?

– Ну почему, пробовал, – хмыкнул с иронией Павел, – и не один раз. Правда, исключительно обещанием и предложением, типа торговли: я тебе вот столько и вот такое зашибенное дорого-богато, а ты мне за это будешь должен… и далее по его списку пожеланий в мой адрес. До конкретных денег и реализации подкупа у нас ни разу не доходило.

– То есть ты отказывался всякий раз? – смотрела на него изучающе Ева.

– Знаешь, мне очень доходчиво и накрепко объяснили сначала бабушка с дедом и мама, а потом и мои учителя-наставники, что «счастлив не тот, у кого много денег, а кому хватает», по-моему, это сказал Омар Хайям, но не буду настаивать, не помню. И растолковали очень четкую и конкретную разницу между тем, когда ты вкладываешь в некий предмет, в некую услугу свое умение, свои знания, талант, свою мастеровитость и продаешь результат этого своего творчества, своего «производства» – ты продаешь товар. Но когда ты меняешь на деньги или на иные материальные блага самого себя, свою человеческую сущность, свои мысли-идеи-убежденности и моральные, базисные основы, свою свободу и право выбора, все то, что делает тебя личностью, – то ты сам становишься товаром и, как всякий товар, полностью принадлежишь тому, кто тебя купил, а «отслужив» свой срок, подлежишь утилизации.

– По-моему, данная установка верна для людей, не связанных друг с другом родством, а для с сына с отцом это все-таки не совсем правильно, – дала свою оценку такой формуле Ева.

– Между нами с Андреем Ильичом не возникло никакой духовной и душевной близости, и отношений сына с отцом не было и в помине, по крайней мере, я не чувствовал своего родства по отношению к нему и не воспринимал его как отца. А он, в свою очередь, никогда не вел себя по отношению ко мне как отец. Не на чем было между нами расти даже теплым или хотя бы дружеским чувствам. С одной стороны, он гордится мной, моими достижениями и тем, каким человеком я стал. Один раз, хорошо так приняв на грудь, именно в таких словах мне это и высказал, назвав настоящим мужиком с железными… ну понятно с чем. А с другой, он не может мне простить, что я не сломался и не «лег» под него и его волю, и он искренне считает и признает сей факт моей победой. А того, кто его победил, Андрей Ильич, как правило, люто ненавидит и держит «на прицеле». И как бы дальше развивались наши отношения, не знаю, но запал у него уже давно не тот, да и финансово господин Орловский сильно просел за последние годы и сейчас на порядки уступает себе прежнему, к тому же у него накопилось много серьезных проблем в бизнесе и со здоровьем. И ему не до меня уж точно.

– То есть вы вообще с ним прекратили всякое общение?

– Да, прекратили полностью. Но я благодарен ему за все, что он сделал для меня, даже за то, что все эти годы он не прекращал попыток меня сломать и подчинить, доводя порой эти свои попытки до очень опасного, пару раз так и смертельно опасного края. Но, даже не подозревая о том, что творит, стараясь продавливать свою волю, он в своей упертости и желании заставить и принудить сделал для меня очень много: заставил, буквально вынудил, и порой весьма жестокими методами, освоить иностранные языки. А у меня с изучением языков в детстве, да и в подростковом возрасте было все очень сложно, отсутствовала слуховая и речевая расположенность. Это потом уже, встроившись в лесную жизнь, я, видимо, настолько качественно изменил и натренировал все свои органы чувств, что стал гораздо проще воспринимать и осваивать чужую речь. Еще он из своего практически маниакального желания иметь всегда и в любом деле и вопросе только самое наилучшее, самое крутое и ценное нашел и дал мне великих Учителей и Наставников, именно таких, с большой буквы, которые во многом стали мне настоящими отцами, именно таким родным человеком, о котором я мечтал в детстве и каким хотел видеть своего отца. Учителей, давших мне уникальные знания, умения и разбудивших, развивших мои способности. Благодаря тому, что он оплатил репетиторов, я поступил в Бауманку с первого раза, сам, без какого-либо протежирования, и на бюджет. Я бы, конечно, поступил в вуз в любом случае, потому что и до встречи с Андреем Ильичом очень хорошо учился, но вряд ли бы смог поднять вот такую высокую планку и замахнуться на Бауманку. Благодаря его финансированию я погрузился в историю с коптерами и дронами и стал настоящим профи в этом деле. В общем, если подытожить, я ему за это благодарен, как благодарен и маме за то, что она рискнула попробовать создать с ним семью, и это вылилось для меня такой вот своеобразной школой жизни, сделавшей в результате меня таким, какой я есть в данный момент. Но, – остановил он попытавшуюся явно что-то возразить Еву, – у меня перед господином Андреем Орловским отсутствуют какие бы то ни было долги, как по жизни, так и финансовые. Финансовые – потому что я практически отдал ему свой первый бизнес за бесценок, а он в те времена стоил реально до хрена, вернув таким образом отцу почти полностью все его многолетние вложения в мою учебу. Ну а что касается второй составляющей – свою жизнь Андрей Ильич ценит превыше всего на свете, и дважды мне пришлось эту его сомнительную «драгоценность» спасать. Если резюмировать, то, как сказал Юрьич, «уравновесилась шалая гниль, нах…» – закончил свою почти исповедь Орловский тоном пусть и мягким, но однозначно читаемым как запрет к дальнейшим расспросам. И неожиданно предложил совершенно другим голосом, теплым и дружеским: – А давай пойдем прогуляемся. Там морозец небольшой и снег все идет и идет с ночи. Чистый, нетронутый – красота.

– Отличная идея! – выказала горячий энтузиазм Ева.

Они быстро собрались-оделись, вышли из дома и отправились неторопливым, прогулочным шагом в сторону реки.

Тишина стояла вокруг бело-сказочная, такая редкая для современной жизни, что, казалось, слышно, как торжественно-плавно опускаются на землю пушистые снежинки.

Они долго шли, ни о чем не разговаривая, оставляя на не потревоженном никем снегу свои первые следы, погрузившись каждый в свои личные размышления, поддавшись влиянию этой удивительной тишины.

– Ну что, – разрушил их молчание Павел, – твоя очередь, Ева Валерьевна, делиться откровениями о себе.

– Да в общем и целом, Павел Андреевич, я уже практически все о себе рассказала, кроме одной важной составляющей жизни, как моей, так и всей нашей семьи.

– Весь во внимании, – без тени шутливости заверил ее Орловский.

– Думаю, что по разным обмолвкам, как моим, так и Константина Алексеевича, ты уже понял, что членов моей семьи курируют органы безопасности. Не то чтобы они за нами следили и указывали-приказывали, что делать, – нет, тут другая история. И началась она очень давно, еще в конце двадцатых годов прошлого столетия, с появления в Российской Федерации моего прадеда Давида Арамовича. И нет, отвечаю сразу, – предупредила Ева возможный вопрос Павла, – он не был евреем. Давид и Арам – это древние ассирийские мужские имена. В нашей семье условно принято считать, что Давид Арамович прибыл из Сирии и был каким-то образом тесно связан как с этой страной, так и с территорией Персии, в том числе с Ираном, с Ливаном, да и с Ираком тоже. Но кем он был на самом деле, кто по национальности, были ли его имя и фамилия настоящими, нам неизвестно. Внешне он не очень-то походил на типичных арабов и людей Востока: Давид Арамович был белокожим кучерявым брюнетом с поразительно голубыми, ярко-бирюзовыми глазами, что ни в коей мере нельзя причислить к какой-либо известной ближневосточной народности. Поверь, уж кому-кому, а моим родителям это было доподлинно известно.

– Глаза, как у тебя? – спросил, чуть улыбнувшись, Павел.

– Да, – подтвердила Ева. – У мамочки были такие же, родные утверждают, что цвет наших с ней глаз практически такой же, как был у прадеда, хотя среди родных у нас очень много голубоглазых. Но не такого оттенка и насыщенности цвета.

– Так он был беженец или каким-то образом сотрудничал с правительством России? – спросил Павел.

– Насколько мы знаем, Давид Арамович был сотрудником той организации, которая называется сейчас Службой внешней разведки, разведчиком. Только вот откуда, из какой страны он приехал, кем был на самом деле, кто его родня и чем занимался, мы тоже не знаем. Это наглухо засекреченная информация. Несколько раз кто-то из нашей семьи подавал заявку-обращение в СВР с просьбой рассекретить хоть какие-то данные о прадеде, но всякий раз мы получали официальный ответ, в котором сообщалось, что все сведения о личности и делах Давида Арамовича находятся под грифом «Совершенно секретно» и разглашению не подлежат. И данный статус с его дела может быть снят через пятьдесят лет и только по решению особой комиссии. Константин Алексеевич, который на данном временном этапе является одним из кураторов нашей семьи, уверяет, что такая формулировка значит, что гриф секретности с личности прадеда не будет снят никогда.

– Ну ни фига себе замут, – подивился от души Орловский, – это ж на каком уровне в разведке находился ваш прадед и какие дела закручивал, раз настолько засекречен? – восхитился он.

– Да, у Давида Арамовича имеются ордена и медали, которые хранятся в управлении СВР, а у нас есть документы на них и копии. Но за какие заслуги их ему вручали, мы не знаем. Но что мы знаем точно: у него явно было великолепное высшее образование, причем не одно, поскольку прадед был специалистом как в твоей любимой механике и инженерии, так и в биохимии и дипломатии. При этом он в совершенстве владел десятью, а то и более языками и легко мог переходить с одного языка на другой, совершенно чисто интонируя, словно они были ему родными. Я, понятное дело, никогда не видела прадедушку, потому что родилась, когда он уже умер. А вот Леша с ним общался, застав живого и бодрого, брат прадеда обожает, восхищается безмерно его личностью и память о нем хранит свято. Давид Арамович был долгожителем и умер практически в возрасте ста лет, оставаясь в полном уме, здравии, с великолепным чувством юмора и жизнелюбием. Его жена, моя прабабушка, была младше прадеда на десять лет и была русской до всех своих основ: голубоглазой светлокожей блондинкой из Новгородской губернии. Она тоже являлась сотрудником Разведуправления, но не разведчицей, как нам объяснили, только при этом и ее личное дело так же засекречено, видимо, как жены прадедушки. Но это только наши предположения.

– Ну, это обычная практика, насколько я знаю, – заметил Павел.

– Да, именно так, – подтвердила Ева. – А вот дальше начинаются удивительные истории. Дело в том, что при всей закрытости России, начиная с послереволюционного времени и далее во все времена, даже при захлопнутом железном занавесе в Советском Союзе, близким родственникам Давида Арамовича был разрешен чуть ли не свободный выезд в страны Ближнего Востока. Сначала в Сирию, Ливию, Ирак и даже Египет выезжали прабабушка с дочерью, то есть с моей бабушкой Яной, потом к ним присоединилась моя мама, а за ней и ее младшие братья, дядя Давид и дядя Николай. Чуть позже Алексей и мои двоюродные братья, ну и потом уже и я.

– То есть ваша семья свободно получала визы и посещала страны Ближнего Востока в любое время при Советской власти? – все дивился Павел.

– Да. Только не спрашивай почему, мы не знаем, а отвечать на эти вопросы нам тоже отказываются в очень вежливой форме. Так вот, – продолжила свой рассказ Ева. – У прадеда с прабабушкой родился только один ребенок, моя бабушка Яна. И только когда мы ее хоронили, я узнала, что на самом деле ее звали Яфит, и это так же, как и у прадеда, древнее ассирийское имя. Давидом Арамовичем в нашей семье были установлены определенные правила, можно сказать, законы. Первым из которых является для носителей крови, то есть для детей, родившихся от его потомков, обязательное владение в совершенстве арабским языком, изучение общей истории, легенд и мифов Востока и более широкой истории некоторых конкретных стран, например Сирии, Ливана, Ирана и бывшей Персии. Мы соблюдаем определенные устои в семье: старшие рода, как деды, так и бабушки, являются авторитетами и главными патриархами, причем в одинаковой степени, только мужчины отвечают за внешнюю адаптацию и социальную жизнь, а женщины – внутрисемейную, внутреннюю и хозяйскую составляющую жизни. И их слово в любом вопросе есть крайнее и определяющее. То есть не матриархат, не патриархат, а разделение сфер ответственности.

– Как и в древнерусском внутрисемейном укладе родов, – добавил своих знаний в ее рассказ Павел.

– Совершенно точно, – кивнула, соглашаясь, Ева. – Прадед всегда говорил о схожести этих установок с русскими традиционными. Также в нашей семье хранятся и исполняются некие метафизические правила. Все мы крещенные в православной вере, но в древних восточных православных храмах, не в России. И не только в Сирии, а и в иных древних странах. В конкретном возрасте с мальчиками проводится некий обряд, смысл которого заключается в передаче определенных сакральных знаний и особых умений, что это за знания и умения, мне неведомо, потому что они передаются только мальчикам и проводят этот обряд старшие мужчины рода. Так же и девочкам в определенном возрасте старшие женщины рода передают некие сакральные знания и умения, при этом раскрывая в них особые способности, проводя через серию обрядов, подробностей и деталей, о которых, в свою очередь, не знают наши мужчины.

– И ты проходила такой обряд? – был невероятно захвачен ее рассказом Орловский.

– Конечно, – подтвердила Ева.

– И что в тебе открылось? – тут же выстрелил вопросом Павел.

– А это большая тайна, которая хранится женщинами семьи, – усмехнулась Ева, заметив легкую тень разочарования, пробежавшую по его лицу.

– То есть я правильно понял, что мужчины вашей семьи не знают женских тайн и обряда, а женщины – мужских?

– Верно.

– Тогда каким образом ваши женщины получили этот обряд, если прабабушка была русской, родилась и жила в России? – спросил он.

– Прадед часто уезжал в командировки, – охотно объяснила Ева. – Иногда это были непродолжительные отъезды, от нескольких недель до пары месяцев, а иногда и более долгие, до года, а порой и больше. Но когда они поженились, то Давид Арамович и его молодая жена уехали и не возвращались в Россию почти три года. Понятно, что информация о том, куда они ездили, где были и что делали, остается тайной для всех нас. Только когда они вернулись, прабабушка уже в совершенстве владела двумя арабскими языками и фарси и была посвящена в этот самый обряд как его главная носительница. И не только в обряд, за время поездки она получила какие-то удивительные знания, как в простых хозяйских, домашних делах, так и в раскрытии в ней способностей иного рода.

– Все загадочней и загадочней, – усмехнулся Павел.

– Ну смотри, – взялась пояснять терпеливо Ева, – вот твои способности жить и общаться с лесом можно назвать особенными?

– Ну да, без сомнения, – подумав, согласился с ней Павел.

– А есть ли нечто такое в твоих навыках и знаниях, что можно причислить к сакральным, а может, даже и метафизическим, к тем, что никакому непосвященному и простому человеку ты никогда не расскажешь, не передашь и не объяснишь?

– Естественно. И этих особых знаний достаточное количество, – подтвердил Орловский и кивнул: – Понял твою аналогию. Согласен, есть такие знания и умения, которые не озвучиваются и не предаются огласке.

– Во-от, – протянула многозначительно Ева. – Еще из особенностей, принятых в нашей семье, существует правило, гласящее, что когда в семью приходит новый ее член, человек со стороны, то собираются наши старейшие и объясняют ему, что если он входит в наш род, ему придется принять наши правила и жить по ним. Например, овладеть арабским языком хотя бы на таком уровне, чтобы понимать родню и уметь пусть и коряво, но объясниться. Как говорят наши старики, хотя бы отругать и приструнить детей за баловство. И второе: он должен понимать, что его дети пройдут обряд и будут посвящены, а он нет. И многими знаниями и умениями, которыми будут владеть его дети, он владеть никогда не сможет и не будет обладать теми знаниями, которые получат они.

– Диктат, однако, – хмыкнул иронично Орловский.

– Ну да, есть такой момент. Но это не такие уж и жесткие установки, согласись.

– А если этот посторонний захочет пройти обряд и стать полноценным членом рода? – спросил Павел.

– Нет, не получится, – объяснила Ева, – для этого надо быть носителем крови.

– Понял, – кивнул Орловский. – Так что, твой дедушка Олег Прохорович, получается, принял эти правила, когда женился на твоей бабушке?

– Принял и всегда их уважал и чтил. И овладел арабским языком. – И она усмехнулась. – Правда, не очень хорошо, что являлось постоянным поводом для подшучивания родных. Но мы его отлично понимали. У нас появилась сама собой, вынужденно образовавшись, еще одна традиция: вне семьи ни взрослые, ни дети не говорили на арабском и даже словечек, проскальзывающих в речи, не употребляли.

– Такого рода система безопасности, – понял Павел.

– Да, именно. Одно дело, когда кто-то говорит на наречиях славянских языков или на английском, но когда арабский… – скривилась Ева, – особенно дети. Они очень внимательные и, услышав чужие словечки, тут же донесут родителям, ну а те… И по цепочке.

– Поэтому у тебя не было друзей и подруг в детстве и ты дружила только с кузенами? – припомнил подробности ее рассказа о себе Орловский.

– Поэтому, безусловно. И еще по парочке причин. Понимаешь, для того чтобы передавать сакральные знания и проводить обряды, в семье обязательно должны быть девочки и мальчики. Но так получилось, что у бабушки с дедом было трое детей: мама и двое ее братьев. И у всех у них родились только мальчики. У дяди Давида двое сыновей, а третий умер в младенчестве. У дяди Коли двое сыновей. Причем ни у кого из них больше дети не родились. Почему – это очень странно. Они хотели еще детей и «работали» над этим вопросом, но нет, ни одна, ни вторая тетки так и не смогли больше родить…

– И тут появляешься ты, – улыбнулся ей Павел.

– Ага, – подтвердила Ева, улыбнувшись ему в ответ. – Можешь представить степень моего попадалова? Девочка, одна на всю семью, да еще настолько неожиданно.

– Божий дар, – выдвинул версию Павел.

– Ну, не знаю, насколько божий, характер у меня не сказать чтобы трепетно-смиренный, скорее наоборот. Но все мужчины семьи, и братья в первую очередь, носились со мной, как с куклой какой, и ужасно оберегали от всего на свете. А я наперекор им сбегала, бунтовала и рвалась на свободу.

– И судя по тому, что мы сейчас наблюдаем, тебе это удалось, – указал ей на очевидный факт Орловский.

– А потому что у нас принято слушать и учитывать мнение детей и не применять жесткого диктата взрослых. Ну я и выдавала им свое мнение в полном объеме. Хотя, если честно признаться, мне, конечно, нравилось, что у меня такие замечательные братья и все они за меня горой. И учили они меня своим мальчишеским занятиям: как правильно дать сдачи и побольней ударить в нос, как метко плеваться, чтобы попадать куда наметил, как шустро бегать и прятаться. Да много чему. Ну, ты представляешь, что такое младшая любимая сестренка?

– Отчетливо, – уверил ее Орловский. – Через три года после развода с отцом и возвращения в Питер мама вышла замуж, а еще через год родила дочку, мою младшую сестренку Василину. У нас с ней произошло полное обожание сразу же, как только я взял ее на руки. Ну и все, с того самого мгновения она крутит мной со всем своим удовольствием до сих пор. Хотя уже вышла замуж и вполне себе солидная девица.

– Тогда ты понимаешь, как никто другой, – рассмеялась Ева. – И кстати, как ни удивительно, но после меня в семье пока еще так и не родилось ни одной девочки. Одни мальчишки.

– Да, странный феномен, – покивал Павел и спросил с большим интересом: – А твой папа, он тоже принял ваши правила и учил арабский?

– Ну он его немного знал, поскольку работал с этносом Востока одно время, да и на кафедре их знание этого языка приветствовалось. Но не овладел на приличном уровне, – ответила и подошла к завершению своего рассказа: – Ну вот, это и все о моей семье. Кроме одного момента, пожалуй. Прежде всего нас, детей, учили тому, что наша принадлежность к столь необычному роду, приобщение к жизни великого предка Давида Арамовича, все наши способности и знания, которые мы приобретаем и которыми владеем, это не привилегия ни разу, а долг и прежде всего ответственность, обязующая каждого из нас держать марку, то есть высокий уровень во всем, и использовать свои знания и возможности на благо людям. И как ты сказал однажды, это и близко не пафос, а вот такая данность для членов моего семейства.

– Отлично понимаю, но, – не согласился с ней Орловский, – а как же рассказать о тайнах и загадках и о твоем прадеде побольше, ты же понимаешь, что я совершенно захвачен вашей историей и мне ужасно интересно.

– Не, Пал Андреич, извини, но подробностей не будет. Рассказала что могла, – посочувствовала она ему.

– А тому Виктору, за которого ты собиралась замуж… – начал он, но не договорил фразу.

– Нет, – перебила его Ева. – Ему ничего о своих родных и о семье я не рассказывала. Он только знал, что я владею арабским языком.

– Почему? – сильно удивился Павел. – Ты же собиралась вводить его в семью и жить с ним? А у вас там такая заморочка с законами и правилами.

– Не знаю, – пожала Ева неопределенно плечами, – сама не понимаю и не могу объяснить. Мама сказала: пока не надо, не говори ему ничего и не посвящай, потом, если сложится. И Алексей ее поддержал, сказал: не рассказывай, подожди. Наверняка они больше меня видели и понимали в тот момент.

– А твой брат, он…

– Нет, – снова поняла и перебила Орловского Ева, усмехнувшись, – он не разведчик. Он дипломат и работает в одной из арабских стран, и естественно, что его семья живет с ним. То есть жила до недавних событий, – внесла уточнение Ева, чуть нахмурившись, – сейчас они в Москве.

– И двоюродные братья?

– Все в семье по-разному, но так или иначе связаны с арабским направлением политики, дипломатии и журналистики нашей страны. – И, перемолчав пару секунд, дополнила свои объяснения: – Конечно, все наши мужчины в той или иной степени вовлечены в ужасные события, которые творятся сейчас на Ближнем Востоке, и все подвергаются разной степени опасности. Некоторые из них весьма и весьма серьезной и конкретной опасности. Те семьи, что жили вместе, эвакуированы, и сейчас все женщины и дети находятся в России. Как-то так, если коротко и не конкретно информативно.

– Понял-принял, – кивнул Павел, вынужденно соглашаясь с ее объяснением, и спросил: – Ну что, давай возвращаться, а то мы что-то далеко с тобой забрели за разговором, а уже темнеет.

– Давай, – согласилась с ним Ева и, подхватив его под локоть, прижалась к боку Павла и предложила: – Давай зажжем сегодня камин, Пал Андреич. Для уюта и красоты. За окном снег падает, темень натуральная, естественная, без проблеска светового шума, даже вон один фонарь на всю улицу, и тот не горит. Тишина и дрова пощелкивают в огне – хорошо ведь?

– Хорошо. Как есть хорошо. Обязательно растопим, – согласился и пообещал ей Павел.

У них получился дивный вечер – тихий, невероятно уютный и какой-то странно торжественный. Они разожгли камин и, накидав на пол диванных подушек и декоративных маленьких подушечек дополнительно к ним, устроились у самого камина и долго молчали, глядя в огонь.

Ни Орловский, ни Ева более не беспокоили друг друга ни одним вопросом своих сделанных признаний и рассказов о жизни – эти темы ровно в той, допустимой степени откровенности, которую каждый из них мог себе позволить, и даже сильно сверх этого ограничения, уже были закрыты и не нуждались в деталировке и дополнениях.

Они не разговаривали, не тревожили голосами и пустой болтовней удивительной гармонии, неожиданно сложившейся между ними и вокруг тишины. Смотрели на огонь и не испытывали неуютности от своего совместного молчания, а ровно наоборот, ощущали какое-то тонкое, объединяющее их понимание и возможность тихого осмысления вдвоем.

И это было красивое чувство, тончайшей паутиной окутавшее их обоих, немножко мистическое, потому что каждому казалось, что он слышит мысли другого. И было в этом что-то, наверное, главное, из числа тех чувственных переживаний, которые, как правило, скоротечны, как всякое светлое откровение, но которые навсегда запечатлевают в душе долгую теплую память о себе.

И, не нарушая этих удивительных ощущений, тихим голосом, на грани шепота, Павел начал читать стихи:

– Я шагаю по листве

Отрывных календарей,

Прожит день, сорвался лист,

С сожалением кружа…

– Андрей Ковалев? – спросила Ева, когда он произнес последние строки.

– Да, – подтвердил ее предположение Павел. – Удивительно тонко и созвучно со мной, особенно в момент каких-то глубоких переживаний и размышлений, ложатся иногда его строки.

Она задумчиво посмотрела на Орловского, глядящего на огонь, пляшущий по дровам, и вдруг потянулась к нему всем телом и поцеловала – проникновенно, без всякой обжигающей страстной поспешности, без форсирования и устремленности вперед, а благодарно и нежно и одновременно чувственно, с еле читаемой терпкой горчинкой грусти…

И он принимал этот ее дивный поцелуй и благодарил в ответ, отдавая всю свою нежность и делясь своей щемящей печалью предчувствия близкого расставания…

Но через несколько минут он притянул ее к себе ближе, прижал теснее и усилил их поцелуй, меняя его настроение и наполняя иными, страстными нотками и предлагая ей двигаться, устремляться вместе вперед, и Ева отвечала и шла за ним, увлекаемая его честной и искренней страстью…

Они очнулись от короткого, усталого сна, в который провалились после великолепного соединения и оргазма одного на двоих, и, посмеиваясь друг над другом за это обессиленное беспамятство, перебрались на кровать в гостевой комнате, которую занимал Павел.

Рано утром их разбудил звонок смартфона Орловского.

Посмотрев на определитель, он тут же проснулся и начал подниматься с кровати.

– Извини, – повинился Орловский, – это важный звонок.

– Попробовал бы он быть неважным, – проворчала Ева, переворачиваясь на другой бок, стараясь не спугнуть свой потревоженный сон.

Сон она не спугнула и вернулась-провалилась в него через каких-то пару минут, но начавшееся по «побудке» утро, понятное дело, не могло предвещать ничего путного.

– Мне надо ехать, – сообщил Орловский, разбудив Еву через полчаса и позвав завтракать, – это по работе и очень важно.

– Значит, твой отпуск закончился? – спросила она.

– Прервался, скажем так, – внес уточнение в ее формулировку Павел и «плеснул» необоснованного оптимизма: – Но мне хочется надеяться, что я разберусь с вопросом за пару-тройку дней и смогу его продолжить.

– Ты кого сейчас пытаешься обмануть, Пал Андреич, меня или себя? – усмехнулась Ева.

– Себя, – вздохнул он, смиряясь с очевидным.

– Ничего, Пал Андреич, не журись, – подбодрила его Ева, – у нас с тобой случился хороший, насыщенный эмоциями отпуск, с отличной рыбалкой и вполне деловым уловом, с приключениями детективно-шпионской направленности, с твоими индейскими штучками в виде стрельбы перьевой ручкой по движущейся мишени и с великолепным, можно сказать, улетным сексом. Что еще нужно мужчине, чтобы почувствовать себя практически счастливым?

– Отгулять полный срок такого отпуска в тех же духе и интенсивности, – пояснил ей, посмеиваясь, Орловский и вдруг пообещал: – Я напишу тебе и позвоню. Разрешишь?

– А почему нет? – пожала плечами Ева и пообещала: – Буду присылать тебе в ответ эмоджи с розовым единорогом и сердечки с поцелуйчиками.

– Меня порадует даже это, – покивал Орловский, улыбаясь.

Как раз в тот момент, когда они уже закончили завтрак, у Павла пиликнул пришедшим сообщением смартфон, лежавший в кармане, он достал, прочитал текст и поднялся из-за стола.

– Ну все, Евочка, мне пора. Машина подъехала.

– Ну идем, провожу до выхода, – поднялась следом за ним и Ева.

Она не стала выходить на веранду и махать рукой ему вслед, провожала у дверей в прихожей. Полностью одевшись и закинув чехол с удочками на плечо, Павел шагнул к ней, обнял, прижал крепко к себе и поцеловал прощальным, благодарным поцелуем.

– Спасибо тебе за все, Ева, – глядя ей в глаза, от сердца, искренне поблагодарил он и потребовал: – Обещай отвечать на мои звонки и сообщения.

– Обещаю, – дала ему слово Ева.

– Ну все, пока, – чмокнул он ее совсем уж на прощание коротким поцелуйчиком в лоб.

И со всей своей собранной поклажей Орловский переступил через порог, выходя из дома на веранду, а Ева закрыла за ним дверь.

Постояла, прислушиваясь к удаляющимся шагам мужчины, под которыми поскрипывал снег, и одернула себя мысленно, останавливая неожиданный порыв стремительно вбежать на второй этаж и посмотреть из окна кабинета, как он садится в машину и та уезжает, удаляясь.

Отступила от двери и, повернувшись, прошла назад в кухню.

Как всегда и неизбежно случается, когда уезжает из дома близкий-родной человек, того, который остается, накрывает чувством какого-то бесприютного, огромного одиночества и пустоты, и кажется, что замирает и грустит вместе с тобой и дом, только что оставленный им…

И даже вещи – вон чашка на столе, из которой он только что пил чай, еще теплая, вон тарелка, на которой лежал его бутерброд, в мойке, а в комнате витает его запах, и кажется, что размытой, призрачной картинкой запечатлелись оставшиеся от его присутствия фантомы и перемещаются, повторяя его движения, и где-то тихо-тихо, на грани слышимости раздается его голос…

Ева тряхнула головой, стараясь отделаться от всех этих печальных, навалившихся мыслей и иллюзий, и, откровенно сбегая от подбирающейся тоски, схватила свой смартфон со стола и набрала Веру Ивановну, с которой тут же договорилась о большой генеральной уборке.

Уборку Ева затеяла какую-то даже не генеральную, а грандиозную и привлекла к этому делу не только двух обещанных Верой Ивановной подруг из заозерной деревни, но и председателя Ивана Леонидовича и его супругу Елену Игоревну, следом за которыми пришел Казбек. Пес лег на пол веранды у входной двери и так и лежал, пока они работали.

– Вот так он теперь все время, – вздохнула с жалостью Елена Игоревна, объясняя Еве: – Жить-то с нами живет, ест, пьет, да вроде как и не живет вовсе, а доживает. Так его смерть Митрича подкосила.

– Такой сильной преданности животное, – согласился с женой Иван Леонидович и переключился совсем на иную тему: – Жилец твой, Ева Валерьевна, мне на смартфон приложение загрузил, которое подключил к системе охраны, что они тут с его друзьями тебе установили в доме да на всем участке. Ты знала?

– Что установили, знала, – ответила Ева, – а о приложении он мне, видимо, не успел рассказать: уехал срочно по делам. Вызвали.

– Ага, – кивнул обстоятельный председатель, – так вот мне теперь в любой момент на телефон сигнал прилетит, если что тут у тебя не в порядке или кто залезть соберется, и сразу отреагирую. Ну и тебе сообщу.

– Спасибо вам, Иван Леонидович, – поблагодарила от чистого сердца Ева. – Вы мой спаситель.

– Ты мне за мои старания денежки платишь, – хитро прищурившись, напомнил ей председатель.

– Да при чем тут деньги, – отмахнулась Ева.

– Деньги всегда при чем, – не согласился с ней Иван Леонидович, но добавил: – Но и ты права, не в них дело, а вашей семье, которую мы с Еленой Игоревной бесконечно уважаем.

Три дня они всей командой оттирали, мыли-драили-чистили, сушили, гладили, перебирали, а также подкрашивали и лакировали, промазывали швы и делали мелкую починку, готовя дом к хорошей, качественной консервации на зиму, а может, и на весну, это как уж бог управит и… Настолько все упахивались, что к ночи Ева буквально доползала до своей кровати и засыпала мгновенно, стоило ей укрыться одеялом.

Ну а на четвертый день они все всемером провели придирчивую ревизию и приемку результата своего коллективного труда и пришли к единогласному выводу, что дом «вылизан» до блеска, как у… упустим это сравнение, сделанное одной из подруг Веры Ивановны. Одним словом, дом сиял, благоухал и был идеален во всех отношениях.

Во-о-от… только на следующий день Ева отчетливо поняла, что не может находиться одна в доме, настолько ее вдруг придавило внезапное, предательски навалившееся чувство одиночества и какой-то глухой, бесприютной пустоты, что даже сердце тихонько так защемило.

Она бродила по комнатам, дотрагивалась кончиками пальцев до любимых вещей, и ей казалось, что она слышит голоса родных, свой счастливый детский смех, запах бабушкиной выпечки, а из мастерской доносится звук точильного станка деда Олега, а папа, повышая голос, доказывает какому-то коллеге что-то по телефону, тогда еще старому, проводному и с дисковым кругом, а мама звонко смеется, слыша его голос, доносящийся даже до нее, и помешивает большой ложкой малиновое варенье, которое варится на плите в старинном медном тазу, – и все эти тысячи тысяч мелочей, слов, улыбок, вздохов и хохота, скопившихся за эти годы, живут своей жизнью, и дом дышит ими и плывет по времени вместе с ними…

Только сейчас во всей полной мере, делавшей больно сердцу, Ева внезапно поняла смысл избитого и затасканного миллионами повторений выражения – «цените каждый миг, который проживаете, он неповторим».

Да, неповторим и прекрасен, и понимаешь, что в тот далекий момент, когда все родные и любимые еще были живы и счастливы и объединены общей любовью, как самой великой защитой в мире, когда варилось варенье и шкодили дети, пеклись пироги и ждали гостей, смеялись, шутили, обнимались, пели песни и происходила обычная жизнь, ты думал о какой-то такой глупой ерунде, и расстраивался по настолько пустым причинам, и обижался на какую-то совершеннейшую фигню…

А надо было впитывать в себя каждое мгновение жизни и проживать ее, ощущая всем сердцем – всеми мыслями и эмоциями находясь в моменте, смакуя и запечатлевая каждую каплю его светлой радости и то настоящее, подлинное и такое мимолетное счастье…

До наворачивающихся слез, до горечью вставшего в горле и груди ощущения потери и… и тягучего одиночества вдруг ощутила Ева и все свои потери, и оставшуюся там, в зыбком мареве прошлого, ту счастливую жизнь…

И она сбежала и от этой бывшей прекрасной жизни, в которой не могла найти себе сегодняшней места и как-то встроить себя в то прошлое, ушедшее и растившее во времени счастье, и от нынешнего печального и такого неожиданного расставания с мужчиной, который неожиданно стал настолько важен для Евы и даже близок, всколыхнув в ней все эти чувства с такой силой.

Поспешно созвонившись, она договорилась с Иваном Леонидовичем о том, чтобы тот подвез ее до самого города. Ева покидала вещи в свой страшный колченогий чемодан, натолкала в еще одну сумку продукты из холодильника и выскочила из дома, спиной чувствуя, как смотрят ей вслед туманные фантомы родных глаз и улыбаются, благословляя.

Ей невероятно, нестерпимо захотелось как можно скорее оказаться в своей любимой квартире, в московской суете, и даже, бог с ним, пусть будет и световой шум, у нее отличные шторы блэкаут на окнах. Вот там отпуск отгуляет. Побродит наконец по любимому городу, никуда не спеша, вдумчиво, как давно хотела.

Ага, как же, отгуляет она отпуск и побродит туда же – сейчас прямо вот и пошла. Уже на следующий день Ева Валерьевна вышла на работу. Вот объяснил бы кто, как так получается, что у всякого начальства имеется какая-то особая чуйка, благодаря которой оно, это самое начальство, прямо печенками своими чувствует, что его подчиненный расслабился, растекся мыслями в отпускной неге и его можно, как ту зазевавшуюся рыбину, выдергивать на работу подо всякими предлогами в виде ужасных форс-мажоров, ибо потерял он за это время волю к постоянному сопротивлению начальству и вечную настороженность перед его возможными инициативами, а?

Ну вот и Еву, в состоянии расслабленности и непротивления начальственной инициативе, под тот самый форс-мажор и выдернул Антон Ильич, как морковку из уютной грядки, где она пригрелась.

И не сказать чтобы она сильно-то сопротивлялась – накрывшая ее странная тоска и призрачное видение родных в доме так и не отпустили до конца чувств-ощущений Евы, словно тихим эхом дотягиваясь из дома в Калиновке следом за ней аж сюда, вылезая из углов и старинных вещей в квартире.

Так что работа оказалась как нельзя кстати, как отвлекающий и отрезвляющий фактор, возвращающий всякий мистический налет сознания в жесткую и упорядоченную реальность.

Вот Ева и встала в поток – здравствуйте, трудовые будни!

Дни потянулись за днями, как там в том стихотворении, что читал ей Павел в вечер перед его отъездом?

«Я шагаю по листве отрывных календарей…»

Как-то так, только шагала Ева вместе со всеми москвичами по снежным наносам и выкрутасам декабрьской природы, чудившей совсем уж беспредельно своими непредсказуемыми выкрутасами. И как-то совершенно незаметно за рабочими буднями и авралами, словно бы скачком каким, приближался Новый год.

Орловский свое обещание сдержал: писал Еве регулярно, но ни о чем конкретном и серьезном: так, всякие интересные и юморные приветики, иногда видосики занятные присылал. Ева же сдержала свое обещание, отправляя ему в ответ смешные эмоджи с розовыми единорогами.

Иногда Орловский звонил по вечерам, если она могла говорить и не находилась на работе, тогда они болтали о том о сем и тоже ни о чем серьезном. Но разговоры их становились все более редкими, к ним, как и ко всей стране и миру, подобрались напряженные предновогодние дни и недели. И Еве казалось, что те их потрясающие семь дней, проведенные вместе, становятся все более прозрачным, теплым воспоминанием, которое встраивается и вплетается в запечатленные фантомные тени, что остались и теперь жили вместе с другими воспоминаниями в доме в Калиновке.

Зато практически каждую ночь Ева видела невероятные сны – яркие, наполненные подлинными чувствами, переживаниями, запахами и смехом, всем тем, что проживали они эти семь дней по-честному, по-настоящему, – и каждую ночь она заново проживала их день за днем, в том порядке, в котором они протекали в действительности, начиная с первой их встречи.

Однажды утром Ева проснулась и вдруг совершенно отчетливо и ясно поняла, что беременна, что у нее будет ребенок.

И отчего-то она совершенно точно знала, что это будет девочка. Вот так.

– Вот так, – прошептала она себе, улыбнулась и положила ладошку на свой плоский живот.

До Нового года оставалось меньше недели. Родные наперебой спорили, у кого и где будут собираться всем большим семейством для празднования, и названивали Еве с требованием, чтобы она приехала непременно к ним, тем самым поставив решительную точку в затянувшихся спорах, в противном случае грозясь самим нагрянуть к ней всей своей «бандой».

Тихо улыбаясь, Ева слушала их уговоры и споры, объясняя всей любящей родне, что вряд ли она вообще к кому-либо приедет, ибо работает и еще раз работает, и, скорее всего, будет работать и в Новый год, вызывая этим своим заявлением новую волну возмущений, шума и предложений «надавить-уговорить и повлиять» на ее начальство. Но Ева только посмеивалась над всеми их энергичными планами и уговорами. Понятно, что ближе к Новому году они все же договорятся и наготовят целую кучу вкусностей, придумают сценарий активных и замечательных развлечений и представлений. И Ева, скорее всего, ввалится к ним первого января прямо с работы и, что еще более вероятно, ничего праздновать не сможет, а завалится тупо спать после ужасно утомительной смены.

Только празднование Нового года и вся суета вокруг этого события сейчас не сильно-то волновали и заботили Еву, проходя неким параллельным шумом на фоне ее и на самом деле слишком плотной занятости в больнице, и еще более плотным потоком мыслей, занятых совсем иным, куда как более важным предметом. Вернее, человечком.

Заскочив после работы в магазин, гудевший от переполнявшего его людского роя, спешившего приобрести все самое важное, нужное и всякое сопутствующее ненужное перед праздником, Ева купила необходимые продукты и апельсины, о которых думала и мечтала сегодня весь день, словно в реальности представляя себе, какие они будут ярко-оранжевые, сочные и как потрясающе будет пахнуть – ум-м-м… – хочу-хочу!

Отстояв длиннющую очередь и доехав до своей остановки на рейсовой маршрутке – стоя, блин, снова стоя! – она тащилась последние метров триста от остановки до подъезда, чувствуя, как гудят натоптанные за весь сегодняшний день после отстоянных на двух тяжелых операциях ноги.

Прямо возле ее подъезда припарковался к тротуару большой темный джип, причем явно не «паркетно-лакированный» красавчик, а честно-трудовой, боевитый, повидавший многие бездорожья и тюнингованный под серьезную проходимость.

Почему Ева обратила внимание именно на этот автомобиль и принялась рассматривать с каким-то пристальным интересом, непонятно было ей самой – ну джип и джип, стоит себе и стоит, разные машины с неприятной регулярностью стоят именно возле их подъезда, ей-то какое дело, а вот зацепило же что-то.

И в тот момент, когда она не дошла всего несколько шагов до заинтересовавшего ее автомобиля, дверца джипа со стороны водительского сиденья открылась, и из него вышел господин Орловский, которого Ева узнала еще до того, как он ступил на тротуар. И как-то сразу стало прозрачно понятно, почему внимание Евы настолько привлекла эта машина.

Ева не удивилась его появлению. Совсем.

Нет, она не ждала его, но и не удивилась.

Последний раз они разговаривали по телефону неделю назад и, как всегда, ни о чем, так, больше слушая голоса друг друга, не сильно вникая в содержание беседы, – обсудили дела в стране, обменялись свежими анекдотами, пошутили и коротко попрощались. Орловский написал, что у него аврал, Ева упомянула о своем практически «плановом» и привычном аврале, который растянется, по всей видимости, до самых праздников и еще дней на десять после них, и все на этом. Тишина.

А теперь он образовался напротив подъезда ее дома, выйдя из какого-то боевитого диковинного джипа, и шагнул ей навстречу.

– Привет, – сказал Орловский, подойдя к Еве и забирая из ее руки пакет с покупками.

– Привет, – ответила она, пытаясь в темноте, разбавленной светом уличных фонарей, разглядеть его лицо.

– Пригласишь в гости? – спросил Павел.

– Идем, – предложила она и сразу предупредила: – Только у меня ничего нет на ужин. Могу предложить чай и сварганить по-быстрому к нему лепешки.

– Твои шедевральные, обалденные лепешки? – уточнил заявленное меню Павел и, подхватив ее под локоток, направил Еву к своей машине.

– Их. Они быстрее и проще всего готовятся, – объяснила Ева свой выбор блюда.

– Готовить, традиционно в нашем с тобой случае, буду я, а лепешки ты сделаешь мне в следующий раз. Я запомню и приберегу это твое предложение, – пообещал что-то совершенно абстрактное, с Евиной точки зрения, мужчина.

Он открыл заднюю дверцу джипа, забрал с сиденья пару бумажных пакетов, раздутых от заполнивших их продуктов, захлопнул, перекинув весь груз в одну руку, поставил пиликнувшую машину на сигнализацию и, снова подхватив Еву за локоток, повел ее к подъезду.

– Я посмотрел фильм про моего тезку-шпиона, – сообщил Орловский, когда старинный медленный лифт поднимал их на нужный этаж. – Ничего так себе фильмец, снят здорово, мне понравился. Но определенно ты мне польстила, сравнивая с красавчиком Юрием Соломиным. Он такой весь офицер-дворянин, выправка-манеры.

– Да-да, я помню, – рассмеялась негромко Ева, – ты у нас очевидный, простой мужичок.

– Точно, – покивал Орловский и, пропустив девушку вперед, вышел следом за ней из лифта.

– Проходи, – предложила Ева, отрыв дверь и заходя в квартиру, – можешь не снимать обувь, можешь снимать, тогда тапки новые в пакете возьми в калошнице, – указала она на узкий шкафчик возле большого ростового зеркала и сделала неопределенный жест: – Сам сообразишь, что делать, куда идти, и сам все найдешь.

– Устала? – спросил Павел с сочувствием.

– Зверски, – призналась Ева.

– Тогда давай так, – предложил вариант их дальнейших действий Орловский, – я действительно все найду и соображу сам, а ты раздевайся, переодевайся и приходи в кухню. Думаю, я успею за это время заварить чай.

– Спасибо, – поблагодарила она.

Ева переоделась в любимые уютные домашние широкие брючки и футболку у себя в комнате, посидела немного на кровати, переводя дыхание и думая о предстоящем разговоре. А то, что разговор предстоит, и, по всей видимости, весьма важный, было понятно и без предварительного анонса, не сделанного Орловским. Ну не приехал же он просто для того, чтобы поужинать вместе? Хотя… с этим мужчиной возможны всякие непредсказуемые варианты.

Ладно. Поговорим-узнаем, – устало выдохнула Ева. Поднялась с кровати и прошла в ванную комнату, и, пока умывалась и мыла руки, все прислушивалась к звукам, доносившимся из кухни, и улыбалась, думая о том, что вот он сейчас готовит на ее кухне и это одновременно и странно, и при этом, он прав, почти уже традиционно.

– Павел Андреевич, ты меня как нашел-то? – спросила Ева, войдя в кухню и усаживаясь за большим круглым столом на свое любимое место у окошка.

– Позвонил Даничу и спросил твой адрес, – принялся объяснять Орловский, стоявший спиной к Еве и продолжавший что-то делать у столешницы. – Потом позвонил в твою больницу и выяснил, когда у тебя заканчивается смена. Ну и приехал.

– А тебе врачи уже разрешили садиться за руль? – вылез из нее доктор, опережая все куда более важные вопросы.

– Не на дальние дистанции и понемногу, не перегружая ногу, разрешили, – практически отрапортовал Орловский.

– А зачем искал и приехал, Пал Андреич? – на этот раз задала Ева самый, наверное, важный вопрос во всей их сегодняшней встрече и усмехнулась, чуть отпуская серьезность момента. – На рыбалку пригласить?

Орловский замер на мгновение, потом положил нож, которым что-то резал на разделочной доске, медленно развернулся и посмотрел на Еву серьезным и каким-то нечитаемым, непонятным взглядом.

– И на рыбалку в том числе, – подтвердил он ее шутливое замечание. – Но сначала, двигаясь в логической последовательности, хотел все-таки предложить: выходи за меня замуж, – и усмехнулся немного нервно: – А потом и на рыбалку удобней и веселей будет ездить вдвоем.

– Случилось что, Пал Андреич? – спросила Ева и расширила свою озабоченность: – С чего ты вдруг жениться-то наметился?

– Да понимаешь, Ева Валерьевна, – произнес каким-то особенным, наполненным исповедальной ноткой голосом Орловский, – не выходишь ты у меня из головы никак, да и из сердца тоже. Все думаю о тебе и постоянно вспоминаю те наши семь дней, всякий раз, словно флешбэк какой, проживая заново. Никогда в моей жизни не было такой искренней, по-настоящему душевной близости с женщиной, и никогда я не испытывал и не переживал настолько сильных и честных эмоций и чувств.

Ева все смотрела на него, ничего не отвечая, будто пыталась увидеть что-то более глубокое, недосказанное в его глазах. А он ждал ее ответа, замирая внутренне от этого затянувшегося ожидания, даже дышать стал тише и смотрел на нее.

– Я стала для тебя очевидной, Пал Андреич? – спросила об очень важном Ева и чуть улыбнулась одними уголками губ.

– Ты стала для меня очевидной любимой, Ева Валерьевна. А невероятной и загадочной останешься, видимо, навсегда. – И спросил немного шутливо: – Ну что, Ева Валерьевна, согласишься бытийствовать совместно и выйти за меня замуж?

Ева поднялась с места, шагнула к соседнему стулу, на который Павел положил пакет с ее магазинными покупками, зарылась в его недра, отыскала в нем апельсины, выбрала самый большой и самый красивый, по ее мнению, который она еще в магазине наметила съесть первым. Подошла к мойке, встав совсем рядом с Орловским, наблюдавшим за ее действиями, и, открыв кран, принялась мыть оранжевый фрукт.

– Давай почищу, – забрал у нее апельсин после того, как Ева закрыла воду, Павел и, достав из специального чехла, разложенного рядом с ним на столешнице, небольшой ножик, принялся аккуратной спиралью срезать с апельсина шкурку.

– А ты все помнишь про спецусловия моей семьи, о которых я рассказывала, Пал Андреич? – с интересом глядя на то, как он управляется с чисткой кожуры, сдерживая улыбку, напомнила ему Ева.

– Ну, если основной постулат про то, что главенство мужчины внешнее и его слово крайнее в решении социальных задач, а женщина отвечает за внутренние вопросы и дела в семье, остается в силе, то меня вполне устраивает. А арабский язык я уже начал учить. Константин Алексеевич подогнал мне отличного репетитора.

– Ничего себе, – восхитилась Ева, – эк ты серьезно подошел к вопросу женитьбы.

– Ну так и вы, Ева Валерьевна, девушка необыкновенная, и простые правила в вашем случае не пляшут. А я хотел подстраховаться, – пояснил он и, разломив уже очищенный апельсин пополам, отделил от одной половины дольку и протянул Еве.

– Но ведь наверняка и у тебя, Пал Андреич, имеются свои правила в семье, которые ты хотел бы перенести на свою семейную жизнь. – Кивнув благодарно, она откусила половину дольки и, закрыв глаза от наслаждения, не удержалась от восторженности: – Ум-м-м… – И, засунув в рот оставшуюся половинку, пояснила: – Весь день мечтала об апельсине. Прямо видела его, стоило закрыть глаза, и запах чувствовала, и вкус.

– На, – протянул ей вторую дольку Павел, развернулся и встал рядом так, что они едва касались друг друга плечами, и усмехнулся, пожелав: – Наслаждайся.

– Угум-м-м… – Ева откусила от следующей дольки, прожевала-проглотила, прикрыв глаза от наслаждения, засунула остатки в рот, открыла глаза, посмотрела на мужчину и вернулась к их разговору: – Меня всегда учили, что семья – это прежде всего четко прописанные и закрепленные еще до момента заключения брака договоренности и распределение обязанностей. А потом уж все остальное, в том числе и чувства со страстью. А иначе это не работает и рассыпается.

– Есть и у меня некоторые привычки и правила, как не быть, – согласился с ней Павел, с удовольствием наблюдая за выражением лица девушки. – И мы их с тобой обязательно обсудим и обговорим подробно, можем даже на бумаге закрепить. Только после того, как ты ответишь мне решительным согласием. – И спросил, приподняв апельсин: – Еще?

– Да, давай, – забрала из его пальцев оставшиеся от половинки дольки Ева и вернулась к их беседе: – Но…

– Понятно, – кивнул Орловский, перебивая ее, и предложил: – Ну давай перечислим поводы для твоих сомнений.

– Давай, – выказала горячую готовность к обсуждению Ева и, оторвав еще одну дольку, засунула ее на сей раз целиком в рот.

– Думаю, что самым весомым для сомнений ты выдвигаешь тот факт, что мы знакомы всего-то чуть больше месяца.

– Угу, – кивнула со значением Ева, старательно пережевывая апельсин.

– И это так, – подтвердил Павел очевидный момент, – но заметь: документальную достоверность всех фактов, что мы с тобой рассказали о своих жизнях друг другу, и все наши откровения, которыми поделились, практически заверила и подтвердила ФСБ. Мало кому, а пожалуй что, и вообще никому, подфартило настолько, чтобы его биографию и биографию человека, в которого он влюбился, могли бы проверить столь компетентные органы. Следовательно, ни тебе, ни мне нет необходимости опасаться, что внезапно откроются какие-то забронзовевшие скелеты в шкафах нашего прошлого и сильно подивят своим неожиданным появлением.

– Ну-у… – протянула Ева, – аргумент, согласна.

– Отлично, – порадовался Павел, – пойдем дальше.

– Пойдем, – активно кивнула Ева, вопросительно разглядывая оставшуюся дольку апельсина в руке. Подумала и таки засунула ее в рот.

Орловский коротко хохотнул, с удовольствием пронаблюдав все эти ее сомнения-решения и действия, и вернулся к изложению аргументов за.

– Думаю, вторым поводом для сомнения ты бы назвала то, что мы мало знаем о привычках друг друга в быту: как положительных, так и отрицательных, что куда как важнее.

– Да, – бодрым тоном подтвердила Ева, – именно этот момент я бы определенно назвала вторым и важным.

– Но смотри, – продолжил излагать свои контраргументы Орловский, – за те несколько коротких дней, что мы провели вместе, мы уже смогли выяснить, что одинаково относимся к порядку и чистоте, одинаково не доводя до абсурда и болезненного перфекционизма это пристрастие. Правильно? – спросил он.

– Правильно, – подтвердила Ева.

– Еще апельсина? – сдерживая рвущуюся улыбку, поинтересовался Павел.

– Нет пока, – отказалась она и спросила: – Что у нас дальше по этому списку?

– А дальше сплошная лепота, – уверил ее Павел. – Ну смотри: у нас с тобой, как выяснилось, одинаковые вкусовые пристрастия, как в еде, так и в стиле и устройстве жизни и работы. Второе, у нас с тобой одинаковая любовь к рыбалке, а это вообще зашибись какой бонус, прямо э-ге-гей! Как много ты знаешь женщин, увлекающихся рыбалкой? Правильно, – сам ответил он, – единицы. А у нас вот сложилось. И у нас с тобой потрясающий, офигенный секс.

– Да-а, – протянула Ева, – с этим не поспоришь, секс у нас, Пал Андреич, был совершенно фантастический.

– Ну вот, – подытожил довольным тоном Орловский, – таким образом, выходит, что у нас с тобой, Ева Валерьевна, имеются все основания и отличные предпосылки к созданию крепкой, здоровой и счастливой семьи. Надеюсь, у тебя больше не имеется возражений.

– Имеются, – не поспешила соглашаться с ним Ева, – не то чтобы возражения, но отягощающие факторы.

– Например? – насторожился Орловский.

– Я люблю командовать, – напомнила ему Ева.

– Я тоже, – усмехнулся Павел. – Но все это регулируется теми самыми договоренностями о том, кто за что несет ответственность, и правилами, в которых мы с тобой обозначим определенные границы ее распространения.

– Ум-м-м… – вспомнила еще об одном препятствии Ева, – как ты понял, язвить, иронизировать, иногда зло, является частью моего характера.

– Гра-ни-цы, – напомнил ей, произнося по слогам Орловский, – и договоренности. Обсудим и этот момент. Я тоже не одуван нежный и часто могу вредничать, язвить и обидеть словом. Так что договор. Изложим на бумаге по каждому пункту. Теперь-то все? – спросил он с надеждой.

– Нет, не все, – ответила Ева и без всякого перехода и придания какой-либо эмоциональной окраски сообщила: – Я беременна.

Орловский уставился на нее изумленным взглядом, несколько оторопев от столь охренительной новости, и, пристально рассматривая выражения ее лица, спросил:

– И что, ты считаешь эту причину поводом не вступать со мной в брак?

– Ничего я не считаю, – пробурчала Ева, – просто беременна, и все. Я понятия не имею, как ты относишься к детям и своему потенциальному отцовству, мы с тобой этот вопрос не обсуждали. Да и странно было бы обсуждать, зная друг друга всего несколько дней. Это и для меня ой-ей-ей и зашибись какая «веселая» жизнь впереди, как подумаю о предстоящих пеленках, бессонных ночах и всех сложностях младенческого развития и кормления грудью, а для тебя… – не договорила она.

– Вот родится малыш, тогда и узнаем. Тебе же еще не приходилось быть мамой, а мне не приходилось быть отцом, вот и будем учиться вместе, – пообещал Орловский и, расплываясь в улыбке, спросил: – Ну что, Ева Валерьевна, жениться будем?

– Будем, Павел Андреевич, – вздохнув, дала свое согласие Ева и живо поинтересовалась: – Слушай, а что ты там наметил готовить? Это долго? – И призналась: – Ужасно хочется есть.

А Орловский рассмеялся, громко, от души, и, приобняв ее одной рукой за плечи, прижал к своему боку и поцеловал в макушку.

– Я все приготовил дома и привез в контейнерах, только разогреть.

– Это мне очень сильно свезло, – порадовалась Ева.

– Ты про ужин, которого не придется ждать, или о будущем муже? – посмеиваясь, спросил ее Орловский.

– Об обоих, – хмыкнула Ева, не забывая о своей особенности характера, продуцирующего иронию в паре с язвительностью, и предложила: – И давай быстренько поцелуемся и уже что-нибудь съедим.

Примечания

1

Террористическая организация, запрещенная в России.

Content

Татьяна Алюшина
Невероятная очевидность чуда

Примечания