Корин Майклс

Вернись ради меня

Corinne Michaels

Come Back for Me

© Copyright 2020. COME BACK FOR ME by Corinne Michaels

© the moral rights of the author have been asserted

© А. Тютюгина, перевод на русский язык, 2025

© В оформлении макета использованы материалы по лицензии © shutterstock.com

© ООО «Издательство АСТ», 2025

* * *

Мелиссе Санхольц с благодарностью за твою бесконечную дружбу, смех и любовь. Можешь добавить это в список причин под номером 2099485

1. Коннор

– Эрроуд! Просыпайся, чтоб тебя!

Кто-то бьет меня по руке, и я подскакиваю на сиденье. Взгляд мечется в поисках источника опасности, но натыкается лишь на Лиама, сидящего рядом со мной в самолете.

– Чувак, ты и правда любишь поговорить во сне, – замечает друг.

Я тру ладонью лицо, пытаясь стряхнуть остатки сна.

– Понятия не имею, что мне снилось.

– Женщина.

Замечательно. Страшно представить, что я там мог наговорить.

– Сомневаюсь.

– Братан, ты точно говорил во сне, – уверяет Лиам, и его голос вдруг становится писклявым: – О, Коннор, ты такой сексуальный! Да, давай мне его, вот так, – затем он продолжает уже нормальным тоном: – Просто хочу сказать, что она была очень воодушевлена.

На самом деле я точно знаю, что мне снилось, – ангел. Красивая женщина с темно-каштановыми волосами и самыми голубыми глазами, какие я только видел в жизни.

Мы провели вместе всего одну ночь восемь лет назад, но я до сих пор не могу ее забыть: помню, как она улыбалась и манила меня пальчиком, как мои ноги сами шли за ней. Казалось, будто она была послана свыше, чтобы спасти меня, а я даже имени ее не знаю.

Но Лиаму все это знать необязательно, так что я просто пихаю его локтем со словами:

– Слава богу, ты женат. Сейчас ни одна умная женщина даже не посмотрит в твою сторону. Ты мудак и кривляешься тупо.

Он усмехается, вне всякого сомнения думая о своей жене.

Есть такие люди, которые получают все и сразу, – Лиам Демпси один из них. Дома его ждет не только красавица жена, но и дети, а также друзья. Да и детство у Лиама было идеальным, не то что у меня.

– О чем ты говоришь? О таком, как я, можно только мечтать. Недаром меня называют Красавчиком, а не Стрелой.

– Да сколько можно, чтоб тебя! Меня называют так из-за моей фамилии[1], козел!

Лиам тихо смеется и пожимает плечами:

– Может быть, но мое прозвище досталось мне за выдающиеся личные качества.

Я буду скучать по нему, пусть он и полный идиот. Буду скучать по всем ребятам из моего отряда. Чертовски жаль, что последнее назначение позади и больше я не буду частью этого братства. Мне нравилось быть «морским котиком»[2].

– Твое самомнение настолько выдающееся, что я его из любой точки земного шара увижу.

– Уже знаешь, куда отправишься? Что вообще собираешься делать? – спрашивает Лиам.

Я откидываюсь на сиденье (у самолета С-5[3] они уж слишком неудобные) и глубоко вздыхаю.

– Понятия не имею.

– Рад видеть, что ты хозяин жизни. Но тебе нужно взять себя в руки, Эрроуд. Жизнь ни хрена тебе так просто не даст.

Лиам был командиром моего отряда в течение последних двух назначений и успел стать мне близким другом, но выслушивать его нотации мне не хочется. Для этого у меня есть трое братьев.

Хотя, кажется, мы в отряде «морских котиков» тоже братья: пойдем на все ради друг друга, в том числе поможем пережить тяжелый период, каким бы долгим он ни был.

Мой такой период начался три года назад. Тогда во время рядового дежурства на контрольно-пропускном пункте мне раздробило ногу, когда одна из машин попыталась прорваться. Я прошел через несколько операций, однако восстановление шло не так, как нужно. В итоге в это назначение мне досталась непыльная работенка – по сути, административная. А я ненавижу административную работу. Мне хотелось быть в гуще событий, рядом с моими товарищами. Но потом врач и вовсе сообщил мне, что меня ждет демобилизация по медицинским показаниям. Больше я не гожусь для службы на передовой, а значит, мне не место среди «котиков».

– У меня есть планы, – наконец говорю я.

– Например? – спрашивает Лиам.

– Для начала надо надрать тебе задницу.

– Можешь попробовать, малец, но на твоем месте я бы не стал этого делать.

– Если бы моя нога была полностью…

Лиам мотает головой.

– Я все равно тебя уделаю. Но, если без шуток, ты ведь не можешь подписывать увольнительную через две недели и при этом не знать, что будешь делать дальше.

Старший из моих братьев, Деклан, достал меня подобными речами еще месяц назад, когда я звонил ему. Дек руководит большой корпорацией в Нью-Йорке и предложил мне место нового заведующего отделом охраны, но я скорее прокручу свою травмированную ногу через мясорубку, чем буду работать на него. Он вспыльчивый, считает, что все знает, и к тому же ни хрена не платит. А мне хотелось бы некоторых улучшений в финансовом плане после этих восьми лет.

Но в чем-то Лиам прав. На имеющихся скромных сбережениях долго мне не протянуть, так что нужно искать работу.

– Я разберусь, – отвечаю я ему.

– Почему бы тебе не вернуться домой на ферму?

При одном только упоминании этого места меня наполняет гнев. Пытаясь сдержать его, я прищуриваюсь:

– Потому что я ступлю на ту землю лишь ради того, чтобы похоронить человека, который там проживает.

Я не был на ферме в Пенсильвании с момента выпускного и лучше буду жить на улице, чем вернусь туда.

Лиам поднимает руки в примирительном жесте:

– Хорошо, братишка, только не надо смотреть на меня так, будто хочешь меня освежевать. Я понял. Никаких возвращений домой. Просто беспокоюсь. Я видел много ребят, которым после увольнения обычная жизнь давалась с трудом. Сколько бы мы ни хаяли ее, придется к ней привыкать, понимаешь?

Он прав. Черт, я ведь и сам это видел, но не думал, что вернусь на гражданку так скоро. Я бы с удовольствием прослужил «морским котиком» еще лет двадцать, ведь в свое время армия спасла мне жизнь.

Если бы я не пошел служить в спецназ Военно-морских сил США, то закончил бы свои дни в тюрьме. Как только меня зачислили, я прошел отбор для BUD/S[4] и наотрез отказался от всех остальных возможностей.

– В данный момент я не понимаю, кем вообще могу еще быть.

– Мой приятель Джексон руководит компанией, которая принимает искалеченных «морских котиков». Уверен, у него найдется местечко для еще одного.

В ответ я показываю Лиаму средний палец.

– Это тебе за то, что назвал меня калекой.

Прежде чем наша словесная перепалка успевает перерасти во что-то более серьезное, к нам подходят офицеры, чтобы сообщить о скорой посадке и о том, как будет проходить разгрузка самолета.

Каждое возвращение домой наполнено эмоциями, воздушными шариками, фанфарами, слезами счастья, не говоря уже о всеобщем воодушевлении. Жены надевают свои лучшие наряды, детишки вокруг тоже все чистенькие и аккуратные – идеальная картина. Хотя все мы понимаем, что последние девять месяцев их жизнь была далека от этого идеала. Можно заметить, как люди готовы буквально карабкаться друг на друга, лишь бы хоть мельком увидеть любимого мужа или отца.

Есть у этого праздника и обратная сторона – наши собственные чувства. Каждый из нас по-разному справляется с ними. Мы рады вернуться домой и встретиться с любимыми, но в то же время знаем, что нам будет нелегко.

Любить человека, готового вскоре вновь расстаться с тобой, совсем не просто. Хорошо, что любовь и брак не входят в список моих приоритетов. Меня радует, что никто не жертвует собой ради меня.

Коммандер Хансен замолкает в ожидании всеобщего внимания.

– Паттерсон и Колдуэлл пойдут первыми, так как за время службы у них родились дети. Затем будете выходить из самолета в алфавитном порядке. Как только отметились у меня, хватаете свои вещи, и чтобы я вас две недели на базе не видел, ясно?

– Так точно! – отвечаем мы хором.

Он опускает планшет и пристально разглядывает нас всех.

– И не заставляйте меня объяснять жене, почему я должен срочно уйти, чтобы забрать из тюрьмы под залог одного из вас, идиотов.

Некоторые смеются, но только не коммандер. Видимо, что-то подобное уже случалось. К счастью, не со мной.

Самолет приземляется, и, клянусь, я чувствую, как у всех сразу меняется настроение. Раз мы идем в алфавитном порядке, я буду выходить одним из первых, но в нашем отряде полно ребят с детьми. Пожалуй, пропущу их вперед, получу нагоняй от коммандера и припеваючи сойду на землю вместе с остальными одиночками.

Коммандер выкрикивает мое имя, но я остаюсь сидеть на месте. Его голос грохочет снова:

– Эрроуд! – он сердито смотрит на меня, но я лишь передергиваю плечами. – Боже милостивый, каждое гребаное назначение одно и то же! Ладно, я дважды называю фамилию, и тот, кто не поднялся, отправляется в конец очереди. Идиоты. Одни идиоты вокруг.

– Увидимся через несколько недель, – говорит Лиам, как только звучит его имя.

– Я обязательно приду попрощаться.

Он хлопает меня по груди.

– Не забудь.

Я снова слышу свое имя, когда все остальные уже прозвучали. Коммандер Хансен не выглядит довольным, но за его хмурым видом я замечаю скрытую гордость.

– Ты хороший человек.

– Тем детишкам не терпелось увидеть своих отцов.

Он кивает.

– Вот твои документы. Увидимся через четырнадцать дней.

Я тоже киваю, забираю бумаги и покидаю самолет.

Снаружи ярко светит солнце, и воздух здесь такой чистый. Пока я спускаюсь по трапу, к моей коже не липнет ни пыль, ни грязь.

– Эй, засранец!

На мгновение я замираю, а затем поворачиваюсь и вижу своего брата, которого здесь быть не должно.

– Шон?

Раскинув руки и широко улыбаясь, он идет мне навстречу.

– Рад видеть тебя целым и невредимым, – говорит Шон.

Мы обнимаемся и хлопаем друг друга по спине.

– Какого черта ты здесь делаешь?

– Подумал, что кто-то должен встретить тебя с последнего назначения.

– Ну я рад тебя видеть, – улыбаюсь я.

– И я рад тебя видеть, мелкий.

Может, я и самый младший, но уж точно не маленький. Самый низкий из нас Шон, но при этом у него самое большое сердце. Иногда мне хочется быть больше похожим на него.

– Знаешь, я ведь могу разрезать тебя от задницы до щеки секунд за десять. Правда хочешь поспорить?

– Не сегодня, – он хлопает меня по плечу, – я приехал не за этим.

– Да?

– Да, мы должны встретиться с Декланом и Джейкобом…

Меня охватывает легкое беспокойство. Обычно мы не собираемся всей семьей. Кажется, мы не виделись все вчетвером с тех пор, как я выпустился из учебного лагеря.

Мы с братьями погодки. За четыре года моя бедная мама родила четверых детей и провела следующие семь лет за воспитанием четверых мальчишек, не отличавшихся хорошим поведением. Мы с братьями были неразлейвода – особенно во всем, что касалось шалостей. Сейчас, правда, нас развело по разным сторонам, и видимся мы чаще всего по отдельности.

– А где вы встречаетесь?

Шон некоторое время молча сжимает челюсти и наконец тяжело вздыхает:

– В Шугарлоуфе[5]. Наш отец мертв. Пришло время вернуться домой.

2. Коннор

– Теперь все кончено, – говорит Деклан, глядя на яму, в которой покоится гроб.

Мы находимся на старом кладбище, где однажды разбили несколько надгробий во время ночных посиделок у костра. Что сказать, мы были идиотами.

Вокруг тихо, воздух наполнен обычными для фермы запахами: немного навоза и дыма и гораздо больше – сожалений. Я думал, что теперь, когда отец мертв, мне станет лучше, но нет – я чувствую лишь гнев.

– Не все, – напоминает Шон. – Нужно еще решить, что мы будем делать с фермой.

– Сожжем, – бесстрастно говорю я.

Одно только нахождение здесь вызывает у меня нервный зуд. Кажется, будто он все еще где-то здесь: наблюдает за нами и готов в любой момент обругать или пустить в ход кулаки. А тайна, которую мы все храним из-за него? Черт, кажется, она снова пытается меня задушить.

– Коннор прав. Хотя лучше было бы сжечь ее прямо вместе со стариком, – присоединяется Джейкоб.

Я мысленно соглашаюсь с ним. Когда-то наш отец был хорошим человеком. Он любил своих мальчиков, жену и ферму, всей душой отдавался семье и любимому делу. Но затем мама умерла, и мы в одночасье потеряли обоих родителей.

Пропал тот добрый, веселый и трудолюбивый мужчина, научивший меня кататься на велосипеде и рыбачить. На смену ему пришел беспросветный пьяница, для выражения ярости использовавший кулаки.

Боже, как же он был зол. На всех и все вокруг. По большей части на меня и братьев, ведь мы напоминали ему о женщине, которую он безумно любил и которую Бог слишком рано у него забрал. Как будто мы не горевали по лучшей маме на свете.

– Эта ферма, – качает головой Деклан, – единственное, что папаша нам оставил, и она стоит миллионы. К тому же здесь развеян прах мамы. Нам нужно, как и раньше, проявить терпение и попытаться продать ее. Или, может, кто-то из вас хочет здесь поселиться?

– Черта с два!

Не хочу иметь с этой гребаной фермой ничего общего. Поскорее бы избавиться от нее, чтобы больше не было повода возвращаться в Шугарлоуф.

Братья хмыкают, потому что согласны со мной.

– Хорошо, тогда мы все должны встретиться с юристом в течение недели, чтобы продать ее к чертовой матери.

Не сомневаюсь, что Деклан уже подготовил почву для того, чтобы мы могли уехать отсюда как можно скорее. У каждого из нас есть причины избегать этого городка.

Вчетвером мы садимся в машину Шона и отправляемся обратно к дому, но не доезжаем и тормозим у самого въезда на ферму.

Деревянные столбы, поддерживающие вывеску, на которой выжжена наша фамилия, иссохлись от старости, но все еще крепко стоят в земле. Я пытаюсь заглушить воспоминания о мамином голосе, но они накатывают так мощно и стремительно, что я не могу сопротивляться – и вот мне снова восемь.

– Хорошо, теперь скажи мне, что мы знаем о стрелах?

Я тяжело вздыхаю, когда она приподнимает бровь в ожидании ответа.

– Мам, дома новая игра от «Нинтендо», я хочу играть.

– Тогда тебе лучше ответить побыстрее, Коннор. Что мы знаем о стрелах?

Я отложил деньги, подаренные на последний день рождения, но их не хватило, поэтому на игру мне пришлось одолжить у Джейкоба. Он такой противный: заставил меня взамен делать за него работу по дому целых полгода. Но зато у меня теперь есть новая игра про Марио. Очень хочется сыграть в нее поскорее, и плевать мне на эти стрелы.

Мама скрещивает руки на груди.

– Почему мы должны говорить это каждый раз? – спрашиваю я.

– Потому что это важно. Семья – вот что имеет самое большое значение в жизни, без нее у тебя не останется ничего. Когда мы пересекаем границу нашей фермы, мы дома. Мы с теми, кто любит нас, и здесь, мальчик мой, для тебя всегда найдется место.

Моя мама лучше всех. Руки чешутся поиграть поскорее, но еще больше хочется порадовать ее. Я люблю радовать маму.

– Нельзя выстрелить, не сломав лук, – бурчу я.

Я злюсь, потому что она постоянно заставляет меня повторять эти слова.

Мама улыбается:

– Верно. А почему это важно?

– Ма-а-а-а-ам, – хнычу я, ведь игра не ждет.

– Не мамкай мне! – цыкает она. – Почему это важно?

– Потому что, если не сломаешь лук, не продвинешься дальше, а стрела всегда должна стремиться вперед.

Мама смотрит на меня, и ее взгляд наполняется любовью и счастьем.

– Верно, и тебе тоже суждено далеко пойти в будущем. Ладно, поехали. Нужно убедиться, что твои братья еще не сровняли наш дом с землей.

– Можно я поиграю в свою игру?

Мама смеется:

– Конечно, когда закончишь с делами по дому.

– Я не могу, – признается Шон, глядя на грунтовую дорогу.

Мои братья покинули это место один за другим, но по очереди возвращались сюда ко мне, пока я был мал и не мог последовать их примеру. Каждый из них пошел на жертвы, чтобы защитить меня. Джейкоб на год отложил поступление в колледж, чтобы Шон мог спокойно играть в бейсбол, не оставляя меня одного с отцом слишком часто. После отъезда Джейкоба Шон стал брать меня с собой на игры. Деклан тоже уехал в колледж, но каждое лето возвращался, чтобы защищать меня от отцовских кулаков. Ему, кажется, сейчас особенно не по себе, хотя он самый решительный из нас.

– Что мы знаем о стрелах? – выдавливает он, и я закрываю глаза.

Мама. Что бы она подумала о нас теперь? Поняла бы, почему мы все покинули это место? Видела ли она тот ад, через который нам пришлось пройти из-за отца?

Джейкоб отвечает:

– Стоит удалить часть оперения, и стрела начнет изгибаться и менять курс, поэтому важно держаться вместе.

– Мама была бы разочарована в нас, – вздыхает Деклан. – Ни жен, ни детей, одна лишь работа за душой.

– Мы есть друг у друга, – напоминаю я. – И всегда были. Именно этого она и хотела.

Деклан задумчиво смотрит в окно.

– Она хотела для нас большего…

– Да, но учитывая то, как мы росли, тяжеловато было обрести это большее.

Голос Джейкоба звучит тихо и печально:

– Мы заключили соглашение. Не вступать в брак, не заводить детей и никогда не использовать кулаки, чтобы выпустить злость. Она бы поняла. Она бы хотела, чтобы мы держались друг друга и не закончили как он.

Может, это и так. Бог свидетель – мы старались. Мне нравится думать, что мама действительно наблюдает за нами, видела все, что происходило, и понимает, что у ее мальчиков была причина поступить именно так. Хоть я и знал ее не так долго, как братья, но уверен, что она бы отнеслась к нашему желанию защитить других с уважением. В нас течет кровь отца, а значит, мы могли унаследовать не самые лучшие его качества.

Из нас четверых самые близкие отношения с мамой были у Шона. Он так и не простил себя за ту ночь, когда она умерла.

– Поезжай, братишка. Нам пора двигаться дальше, – подбадривает его Деклан.

Шон бьет рукой по рулю и трогается, продолжая путь в ад. Никто из нас больше не говорит.

Глядя в окно, я понимаю, что не могу удержать в голове мысли, не могу облечь их в слова. Все здесь – часть моих воспоминаний.

Вот забор вдоль дороги, на котором мы с братьями любили сидеть, наблюдая за коровами и мечтая о том дне, когда сбежим отсюда.

По левую сторону я замечаю дерево, к которому мы прибили самодельную лестницу из обрезков, чтобы забираться по ней и прятаться в ветвях, обретая тем самым ложное чувство безопасности. Там нас папа никогда не мог достать. Он всегда был слишком пьян, чтобы преодолеть больше двух ступенек.

Справа видна площадка для стрельбы из лука, где мы часами представляли себя каким-нибудь Робин Гудом или другими известными героями. Так и слышу, как мы спорим, чей выстрел был лучше, хотя знаем, конечно же, что Шон нас всех переплюнул. Этот засранец всегда был в лучшей форме и превосходил нас в меткости.

И вот в поле зрения появляется то, что когда-то я считал своим домом.

– Как будто, на хрен, в прошлое вернулись, – комментирует Деклан. – Ничего не поменялось.

Он прав. Дом все такой же: два этажа и большая круговая веранда с качелями. Белая краска потускнела и местами осыпалась, на одном из окон отсутствуют черные ставни, на другом они есть, но болтаются.

Я прочищаю горло.

– Только теперь это гребаный клоповник.

– Думаю, что старик ни разу палец о палец не ударил после нашего ухода, – говорит один из братьев за моей спиной.

Нам явно не продать этот дом за те деньги, которых он стоит. Хотя на самом деле он никогда и не был предметом мечтаний, а вот земля – да. Нам принадлежит больше трехсот акров[6] лучших пастбищ в Пенсильвании. Здесь протекает извилистый ручей, растет лучшая трава для коров, не говоря уже про живописный вид, который радует глаз.

– Ну а как бы он это сделал? – фыркает Деклан. – При нем не осталось никого, кто бы мог разгребать проблемы, пока он надирается в стельку.

Я киваю, чувствуя, как меня накрывает новой волной злости на отца. Уж мог хотя бы за фермой проследить.

– А с животными что? – спрашивает Шон.

– Нужно провести полную инвентаризацию и понять, во что мы ввязываемся, – предлагаю я.

Братья соглашаются, и мы распределяем обязанности. Пришло время узнать, что еще он успел разрушить.

* * *

Ферма превратилась в сущий бедлам, только и твержу я себе. Это просто кошмар наяву. Отец ни за чем не следил: в рабочем состоянии осталось разве что оборудование для молочного производства – с его помощью он добывал деньги на выпивку.

Даже пастбища он запустил. Придется нехило так потрудиться, чтобы привести здесь все в порядок и потом продать за те деньги, что мы планировали.

Я иду по полю вдоль левого берега ручья, где я обычно прятался.

Мне было десять, когда отец впервые допился до вспышки агрессии, и Деклан, защищая нас, взял удар на себя. Тогда я не понимал до конца, что происходит, но слушался любимого брата, который велел нам уходить.

Я бежал. Бежал так резво, что не знал, смогу ли остановиться. Бежал, пока легкие не начало жечь от недостатка воздуха. Остановился лишь тогда, когда нашел место, где, как мне думалось, меня никто не найдет, потому что в глазах Деклана перед этим я увидел нечто новое – страх.

И вот я стою здесь, на берегу ручья, и смотрю на площадку, которую соорудил в кроне дерева и где впоследствии проводил многие дни и ночи, прячась от того ада, что творился дома.

Что за гребаный кошмар.

Меньше всего я хочу находиться именно здесь, хотя больше мне не от чего прятаться. Теперь я не тот испуганный мальчишка, да и в доме больше не прячутся чудовища. И все же я не могу не чувствовать, как внутри меня все переворачивается от одного присутствия здесь.

Я вслушиваюсь в журчание ручья, которое когда-то убаюкивало меня, и размышляю о том, как же красива эта земля. Взгляд сам собой цепляется за пышную зелень и темно-розовое закатное солнце, которое подсвечивает облака и делает их похожими на сладкую вату. Я закрываю глаза и поднимаю лицо к небу, наслаждаясь тишиной.

Но потом сверху раздается некий глухой звук, который моментально возвращает меня в реальность. Я осматриваюсь, пытаясь понять, что это было.

Слышится всхлип.

– Есть тут кто? – выкрикиваю я.

На мой вопрос никто не отзывается, но наверху явно что-то происходит. Кто-то возится и шаркает ногами. Скорее всего, ребенок – вряд ли взрослый человек стал бы там прятаться.

– Ау? Я знаю, что ты наверху. Не надо меня бояться.

Еще одно небольшое движение в ветках, а затем крик, полный боли.

Больше я не жду и забираюсь вверх по дереву, используя ступеньки, с которыми мне когда-то помогли братья.

– Я поднимаюсь. Не бойся, – сообщаю я, не желая, чтобы сидящий наверху в панике свалился с дерева.

Добираюсь до площадки и вижу маленькую девочку, забившуюся в угол. Она смотрит на меня широко раскрытыми от страха глазами. Ей, кажется, примерно столько же лет, сколько было мне, когда я впервые сюда залез. Но не то чтобы я много общался с детьми, так что понятия не имею, сколько ей на самом деле. Зато не понаслышке знаю все о тревоге и слезах, что ручьями бегут по ее лицу. Когда-то и я сидел здесь в таком же состоянии.

– Я ничего тебе не сделаю. Ты в порядке? Ты кричала…

Девочка быстро кивает.

– Ладно, ты ранена?

По ее щеке катится слеза, и она снова кивает, сжимая свою руку.

– У тебя рука болит? – спрашиваю я, зная это наверняка.

Она снова не отвечает, и я пытаюсь вспомнить, каково это: прятаться на дереве, испытывая боль и одиночество.

– Я Коннор, раньше жил здесь. Это было моим самым любимым местом на ферме. Как тебя зовут?

Губы девочки дрожат, она смотрит на меня своими зелеными глазами и, судя по всему, все еще пытается понять, можно ли мне доверять. В конце концов малышка плотно сжимает губы, давая понять, что не будет со мной разговаривать.

Я поднимаюсь еще на одну ступеньку.

– Все в порядке, можешь не отвечать.

Я проторчу здесь столько, сколько понадобится, чтобы спустить ее.

Девочка садится прямо и шмыгает носом, прежде чем убрать каштановые волосы с лица. Затем она наконец-то подает голос:

– Вы незнакомец.

– И правда. Ты молодец, что не разговариваешь с незнакомцами. А что, если я скажу, что на флоте был кем-то вроде полицейского?

Малышка прищуривается и окидывает меня оценивающим взглядом.

– Полицейские ходят в форме.

Я широко улыбаюсь: она умница.

– Правильно. И я носил форму, когда там работал. Можешь сказать, как ты поранила руку?

– Упала.

– Но как ты забралась сюда?

Она немного ерзает.

– Не хотела, чтобы меня нашли.

Мои внутренности сжимаются, когда я задумываюсь о том, почему эта девчушка может прятаться с больной рукой здесь, вместо того чтобы бежать домой за помощью. И все же я решаю не делать поспешных выводов: не у всех дома так же дерьмово, как было у меня. Могло случиться все что угодно.

– Почему?

Она нервно кусает нижнюю губу.

– Папа запретил мне выходить из дома, и я не хотела, чтобы он разозлился, – затем она рукой утирает нос, и еще одна слезинка скатывается по ее щеке. – Я пришла сюда, чтобы подождать возвращения мамы.

Я понимающе киваю.

– Ну я уверен, что твой папа беспокоится о тебе. Мы должны вернуть тебя домой и найти того, кто мог бы осмотреть твою руку.

– Он будет сильно злиться, – ее губы дрожат.

Бедняжка перепугана до смерти. Не уверен только – из-за отца или собственного непослушания. Но она точно не может оставаться здесь в таком состоянии. Травмированная и напуганная, она попросту упадет с этого дерева.

– Как тебе такое: я не скажу твоему отцу, где нашел тебя, если он не спросит.

Девочка с любопытством меня разглядывает.

– То есть вы соврете?

– Нет, просто я думаю, что друзья должны уметь хранить секреты, а мы ведь теперь друзья, правда?

– Наверное.

– Ну хорошо, подруга, ты знаешь, что меня зовут Коннор, но как зовут тебя, я до сих пор не знаю.

Она поджимает губы.

– Я Хэдли.

– Приятно познакомиться, Хэдли. Раз у тебя болит рука, мне помочь тебе спуститься?

Хэдли быстро кивает.

Я объясняю ей, как безопаснее всего до меня добраться, затем она крепко обнимает меня за шею здоровой рукой, и мы начинаем аккуратно спускаться.

Оказавшись на земле, я ставлю Хэдли на ноги и сажусь перед ней на корточки. Мы находимся лицом к лицу, и то, как она смотрит на меня – словно я ее ангел-хранитель, – болью отдается в сердце.

– Как твоя рука?

– Болит, – ее голос совсем слабый и немного дрожит от боли. Теперь она прижимает руку к груди.

– Можно посмотреть?

Хэдли совсем крошка. Впрочем, я же не знаю, сколько ей лет и нормальный ли это вообще рост для ребенка, а может, я просто идиот.

– Ладно, – говорит она.

На ее руке я замечаю синяк и припухлость, но никаких очевидных признаков перелома.

– Ну выглядит не так уж и страшно, но, думаю, нам все-таки нужно вернуть тебя домой, чтобы твои родители удостоверились, что ничего не сломано. Где ты живешь?

Хэдли указывает на ферму Уолкоттов, что находится по ту сторону ручья.

– Твоя фамилия Уолкотт?

– Угу.

Я улыбаюсь. Хорошо, что они не продали свою ферму. Уолкотты были замечательными людьми. Миссис Уолкотт была близкой подругой моей матери. Когда мамы не стало, она приносила нам еду и следила за тем, чтобы у нас по-прежнему время от времени был пирог на столе. Я обожал ее и очень горевал, когда она тоже ушла в мир иной. Ее муж Тим умер где-то месяц спустя, и отец говорил нам, что это из-за разбитого сердца.

Жаль, у него не получилось последовать за мамой.

Собственных детей у Уолкоттов не было, но, очевидно, ферма перешла по наследству кому-то из их родственников.

– Я провожу тебя домой и прослежу, чтобы ты не поранилась снова. Пойдем или мне лучше отвезти тебя?

Хэдли волнуется, но я ни за что не позволю ей уйти в одиночку, когда она травмирована.

– Мы можем пройтись, – соглашается она.

– Хорошо, – я встаю и протягиваю ей руку.

Когда она хватается за мою ладонь, я улыбаюсь, понимая, что заслужил капельку ее доверия.

Мы идем по большей части молча, но затем я чувствую, что Хэдли начинает дрожать.

Я слишком хорошо помню это нежелание возвращаться домой из-за того, что родители будут ругаться. Сам много раз получал деревянной ложкой, потому что не возвращался до темноты, как просила мама.

– Как давно ты здесь живешь? – спрашиваю я в надежде отвлечь ее от мыслей о грядущем наказании.

– С рождения.

– Ага, и сколько же тебе лет?

– Семь.

Должно быть, ее родители переехали сюда сразу после моего отъезда.

– Кто твои родители?

– Мой папа занимается фермой. И мама тоже, а еще она учительница.

– Судя по всему, они хорошие люди.

Хэдли отводит взгляд, и у меня снова возникает очень странное чувство. Я привык доверять инстинктам. В армии при определении угрозы мне приходилось полагаться лишь на себя. И сейчас мне кажется, что в поведении этой девочки явно есть что-то подозрительное.

– Скорее всего, моих родителей нет дома, так что вы их не встретите.

Я киваю так, будто не вижу ее насквозь.

В детстве мне постоянно приходилось оправдываться, почему мои друзья не могут зайти в гости или почему учителям лучше не звонить домой. Мой отец спит, его сейчас нет, он работает в поле, он не в городе… Все что угодно, только бы отвести чужие взгляды от правды и избежать неприятных вопросов.

– Даже если это так, по крайней мере, я буду знать, что ты добралась в целости и сохранности.

– А можно мне иногда залезать на ваше дерево?

Я улыбаюсь ей:

– В любое время, малышка. Мое дерево – твое дерево. Если придешь в ближайшие пару дней, могу показать тебе два других укрытия, которые мы с братьями соорудили.

– Правда? Круто! – Хэдли сразу расцветает.

– Правда.

Мы подходим к дороге, и я вижу кого-то у машины. Ее темно-каштановые волосы волнами ниспадают по спине, из багажника она достает бумажный пакет. Когда она поворачивается, наши взгляды встречаются – и мое сердце замирает. Ее губы тоже раскрываются от удивления, а позабытые продукты валятся на землю.

Вот я и встретил женщину из своих снов. Мой ангел вернулся, только больше она не моя.

3. Элли

Не может быть! Этого не может быть!

С той ночи прошло уже восемь лет. Восемь лет моих попыток притвориться, что это был лишь сон.

Больше я его никогда не видела. Днями и ночами я высматривала его в толпе, приглядывалась к каждому водителю – все было напрасно.

Отчасти я была этому рада, потому что та ночь была одной из самых душераздирающих и невероятных за всю мою жизнь. Мне не следовало отдаваться ему, но меня душили сомнения по поводу предстоящей свадьбы с Кевином, а еще я отчаянно нуждалась в любви и нежности.

Я молила Бога помочь мне, сделать так, чтобы я больше его не увидела, ведь только так я могла найти силы простить себя за совершенные грехи.

Мне стоило догадаться, что я никогда не смогу их искупить, не смогу получить прощение, и его присутствие здесь – тому доказательство.

– Мама! – Хэдли подбегает ко мне, с ужасом глядя на упавшие продукты.

Твою мать. Я их уронила.

Мне больно видеть ее беспокойство.

– Все в порядке, зайка. Я подниму.

Хэдли поворачивается к своему спутнику, когда замечает, что мой взгляд вновь направлен на него.

– Коннор, это моя мама.

Коннор.

Я давала ему столько разных имен, но Коннор подходит лучше всего. Сильное имя, под стать его обладателю.

Время никак не сказалось на его привлекательности. Изумруды его темно-зеленых глаз туманят мой разум. Волосы у него отросли и теперь зачесаны набок, что придает ему немного ребяческий вид и одновременно подчеркивает его сексуальность.

Потом мой взгляд опускается ниже – на его тело. Боже, какое же оно соблазнительное. Рубашка плотно облегает его руки, так что невозможно игнорировать проступающие под ней мускулы. Да и грудь его шире, чем я помню.

А помню я абсолютно все. Его прикосновения, запах, звук его голоса, когда он любил меня с той страстью, о существовании которой я и не подозревала.

Он никогда не поймет, как сильно я нуждалась в нем и в этих воспоминаниях. Я проживала их раз за разом, цепляясь за чувства, которых так отчаянно жаждала, и наслаждаясь тем, как мой мир оживает и обретает краски, как в ту ночь, когда я была с ним. Коннор пролетел как комета, озарив мое небо, и в моей памяти хвост этой кометы никогда не потускнеет.

Но что делать теперь, когда он здесь? Это ставит под угрозу все, в том числе жизнь маленькой девочки, рядом с которой он стоит.

Я поглядываю на них обоих, пока собираю упавшие вещи.

– И как же вы двое познакомились?

Он подходит ближе и наклоняется, чтобы помочь мне.

– Я нашел Хэдли на дереве. Кажется, у нее повреждена рука, так что я хотел убедиться, что она доберется до дома без происшествий.

Мое внимание тут же переключается на дочь. Нужно выяснить, сама она поранилась или кто-то ее ударил.

– Ты в порядке? Что случилось?

Хэдли быстро смотрит на Коннора и потом снова переводит взгляд на меня.

– Я упала.

Я прикрываю глаза, желая, чтобы это было правдой. Может, Кевин и причиняет боль мне, но на Хэдли он ни разу не поднимал руку.

– Дай мне посмотреть.

Она закатывает рукав, и я дотрагиваюсь до синяка на ее коже.

– Нам надо в больницу.

Коннор поднимает пакет с продуктами и передает мне.

– Нужна помощь?

Я быстро мотаю головой:

– Нет-нет, я справлюсь. Мой муж сейчас на ферме. Я занесу вещи в дом и потом отвезу ее. Спасибо.

Нельзя, чтобы Кевин его увидел. Это породит миллионы вопросов о том, кто он, откуда я его знаю, почему Хэдли не была дома, хотя ей велено было не уходить, и что случилось с ее рукой. Мои нервы сейчас слишком расшатаны, чтобы разбираться со всем этим.

– Ты уверена?

– Более чем.

Коннор грустно улыбается и кладет ладонь на макушку Хэдли.

– Будь осторожна, лады?

Она расцветает, глядя на него.

– И ты.

Он смеется:

– Это не я руку ушиб.

– Все равно будь осторожен, ты ведь солдат.

Так вот почему я его не видела. Он был в армии, но теперь, очевидно, вернулся. Только я не понимаю, что это значит и значит ли что-нибудь вообще. Более того, я не понимаю, почему меня это в принципе волнует. Вся моя жизнь здесь, вместе с Кевином и Хэдли.

И все же мой рот открывается сам собой и я спрашиваю:

– Ты военный?

– Да, по крайней мере, буду им еще пару недель. Потом ухожу в отставку.

Слава богу, совсем скоро он вновь уедет.

Я киваю:

– Хорошо, спасибо, что привел Хэдли домой.

Коннор делает шаг ко мне, и мой пульс учащается. Приходится приложить усилия, чтобы устоять на ногах.

– Всегда пожалуйста.

Я лихорадочно соображаю, стоит ли называть ему свое имя. Ведь это все равно что отбросить все напускные чувства и маски. Но я же обязана ему. Обязана стольким, что перестаю бороться с собой и говорю:

– Элли.

Коннор делает еще шаг и произносит мое имя так, как никто до него:

– Элли… Всегда пожалуйста, и рад был познакомиться, – его низкий голос обволакивает меня.

Я нерешительно улыбаюсь:

– Да, и я тоже, Коннор.

Я произношу его имя, и это ощущается так правильно, словно недостающий кусочек пазла наконец встал на место.

Хэдли берет меня за руку, и мы с ней идем к нашему разваливающемуся дому. Коннор стоит и смотрит нам вслед.

Интересно, заметил ли он то, что я пыталась игнорировать последние семь лет: у Хэдли его глаза.

* * *

– Она не сломана, но есть вывих, – говорит доктор Лэнгфорд, осматривая руку Хэдли. – Уже второй за последние два месяца.

– Да, она… она такая непоседа, все бегает и лазает везде. На месте не сидит совсем.

Доктор Лэнгфорд соглашается:

– У меня был такой же малыш. Вечно в синяках да царапинах. Вы еще и на ферме живете. Там всякое возможно, да?

Я киваю.

Терпеть не могу ложь. Терпеть не могу все происходящее, но мне так страшно.

В том, что Хэдли неугомонная обезьянка, есть доля правды, но я не всегда дома и не могу знать, что там происходит в мое отсутствие. Она клянется, что упала, и я никогда не видела, чтобы Кевин применял к ней физическую силу, но я ему не доверяю. Откуда мне знать, что мужчина, способный обрушить гнев на жену, не может сделать того же в отношении ребенка?

Если бы мне было куда податься, я бы сразу ушла от него. Но мои родители погибли за неделю до нашей свадьбы, и у меня не осталось ни денег, ни помощи, ни семьи, которая могла бы принять нас с дочкой.

Если я хочу уйти от него, у меня должен быть четкий план. В том числе поэтому я пошла работать учительницей.

– Вот и все, – сообщает доктор Лэнгфорд, – теперь тебе нужно быть осторожнее и не лазить никуда, пока рука не заживет.

Хэдли улыбается:

– Не буду. У меня появился новый друг.

– Друг?

– Его зовут Коннор. Он владеет фермой по соседству.

Врач вытаращивает на нее глаза:

– Коннор Эрроуд?

– Он сказал, что служил на флоте и был полицейским, – пожимает плечами Хэдли. – Он держал меня одной рукой.

– Я давно знаю Эрроудов. Они хорошие ребята, хотя после смерти матери им пришлось нелегко.

Конечно же! Он один из Эрроудов. Мне и в голову это не приходило, даже когда выяснилось, что он с соседней фермы. Я живу здесь уже восемь лет и слышала про братьев Эрроуд лишь раз: тогда мне сказали, что они уже лет десять не показывались в наших краях.

– Как давно это произошло? – спрашиваю я.

Доктор Лэнгфорд поднимает взгляд, кажется раздумывая над ответом.

– Когда Коннору было около восьми. Это было ужасно: рак так быстро забрал ее. Должно быть, теперь они вернулись из-за смерти отца.

– Да, жаль, что я пропустила похороны.

– Я тоже там не присутствовал, – признается доктор, – но я и не был большим фанатом старика. После смерти жены он сильно изменился. Видимо, ребята приехали похоронить его и продать ферму.

– Продать?

Доктор Лэнгфорд пожимает плечами, а затем начинает делать Хэдли перевязку.

– Понятное дело, что надолго они здесь не останутся, даже несмотря на то, что их отца больше нет, – он бросает на меня взгляд, намекающий на то, что под «им пришлось нелегко после смерти матери» подразумевалось не только горе от потери близкого человека, и затем обращается к Хэдли: – И все же ты нашла хорошего друга. Мне всегда нравился Коннор.

Она широко улыбается, явно согласная с его мнением.

Часть моих страхов тоже рассеивается. Если Коннора не будет рядом, тогда мне не о чем волноваться. Он продаст ферму и уедет, а я смогу избежать любых… препятствий в реализации моих планов.

– Вот так, малышка, готово. Помни, что я говорил про покой, пока все не заживет. Не шали лишний раз.

– Обещаю, – говорит Хэдли.

Врет, конечно. Этот ребенок не знает, что такое осторожность.

– Хорошо, а теперь можешь оставить нас с твоей мамой на пару минут? Думаю, у миссис Мюллер есть для тебя леденцы.

Больше ничего говорить не нужно – Хэдли уже и след простыл.

– Как ты себя чувствуешь? – по-отечески спрашивает доктор.

– Я в порядке.

– Элли, не хочу лезть не в свое дело, но у тебя на руке довольно заметный синяк.

Я тяну рукав вниз, раздражаясь, что тот задрался достаточно высоко, чтобы можно было заметить следы Кевина.

– Случайно ударилась о стену. Мне много не надо, чтобы остался синяк.

Я наловчилась обходиться без врачебной помощи. В прошлый раз, когда Кевин с такой силой схватил меня за запястье, что случился вывих, я сама его вправила и наложила шину. Еще я месяц носила бандаж на лодыжке после того, как он подставил мне подножку.

Однако если доктор Лэнгфорд увидит мой бок, то никогда не поверит, что Хэдли упала сама. Не дай бог, дойдет до проверок и у меня заберут дочь. Я не допущу этого. Буду лучше оберегать ее и сделаю все, чтобы мы уехали отсюда в ближайшие два месяца.

Доктор Лэнгфорд изучает меня взглядом, и я понимаю, что он не купился на мою ложь.

– Я не осуждаю, – произносит он, – лишь хочу помочь.

Чем помочь? Кевин единолично владеет фермой, машиной и банковским счетом – у меня же нет ничего. Муж все держит под контролем, а если что-то противоречит его планам, он выходит из себя. Когда мы сбежим, нам придется уехать очень далеко, чтобы он не смог нас найти, как бы ни искал. А Кевин будет искать. Он захочет вернуть свою дочь и никогда не оставит меня в покое.

Я пытаюсь выдать самую искреннюю свою улыбку:

– Со мной все хорошо, доктор Лэнгфорд. Уверяю вас.

Он вздыхает, поняв, что ничего другого от меня не добьется.

Никто не в силах мне помочь.

– Ну хорошо, тогда скоро увидимся. Береги себя и не стесняйся звонить, если что-то понадобится.

– Так и сделаю, обещаю.

Доктор уходит, и в комнату залетает Хэдли. Она улыбается, а ее карманы набиты леденцами. Дочь бросается ко мне и обнимает меня за талию. Я тут же морщусь от боли.

– Прости, мам! Я забыла, что у тебя синяк.

У меня всегда синяки.

– Ничего страшного, зайка.

– Папа снова разозлился? – в ее взгляде беспокойство. – Он не должен тебя обижать.

Боже, какую жизнь я ей показываю…

– Это вышло случайно, – вру я. – Со мной все в порядке.

Хэдли качает головой:

– Мне не нравится, что у тебя снова синяк.

Мне тоже, и поэтому я должна действовать, пока он нас не погубил.

4. Коннор

– Если мы хотим продать ферму, нас ждет куча работы, – говорю я, хватая принесенное Декланом пиво.

Брат качает головой:

– По крайней мере, земля хороша. Она-то и есть настоящая дойная корова.

– Какой каламбур! – Шон поднимает бутылку с самодовольной усмешкой.

Идиоты.

Во всяком случае, мы с братьями сходимся в одном: нужно поскорее избавиться от фермы и убраться подальше отсюда.

Но затем я думаю о женщине, живущей по соседству, – той самой, что приходила ко мне во снах гребаных восемь лет, а теперь замужем и с ребенком.

Не могу здесь оставаться, ведь я захочу снова ее увидеть, чтобы узнать, правда ли все то, что я успел себе нафантазировать.

Джейкоб откидывается на спинку стула и указывает бутылкой на меня:

– Среди нас всех ты, Коннор, единственный, кто мог бы этим заняться.

– Я?

Джейкоб ближе всех ко мне по возрасту, и мы с ним особенно похожи. Раньше нас постоянно принимали за близнецов. У нас обоих рост шесть футов и два дюйма[7], темно-каштановые волосы и зеленые глаза. А еще мы с ним самые отмороженные кретины в семье.

– Ага, у тебя же за душой ничего нет. Без обид, малой.

Как же мне надоело, что эти придурки до сих пор видят во мне легковерного младшего братца, которого нужно защищать. Они будто не знают, что я чертов «морской котик»: я прошел войну, в меня стреляли, и при желании я могу их всех прикончить.

– Мне хватает.

– Ты уходишь в отставку, – подхватывает Шон. – Тебе негде жить, работы тоже нет. Я к тому, что, может, тебе стоит заняться фермой, пока ты не встанешь на ноги.

– Неплохая идея, – соглашается Деклан.

Предатель.

– Черта с два она неплохая!

Это полностью перечеркнет все мои планы убраться подальше от этого гребаного города. Ко мне уже вернулось слишком много воспоминаний, которые я так старался забыть.

– Мы лишь хотим сказать, что это даст тебе немного времени. К тому же ты самый рукастый из нас, – пытается объяснить Джейкоб. – Здесь нужно много всего сделать, так что логично остаться именно тебе. – Затем он обращается к братьям: – Кстати, а что с его ногой?

Я фыркаю и залпом осушаю бутылку. Меня переполняют гнев и омерзение из-за их предложения.

С каждым разом, когда кто-то из братьев вылетал из гнезда, отец становился все хуже. Он пил больше и бил сильнее, а я продолжал копить ненависть к этому городку. Едва ли здесь есть хоть что-то хорошее. Ночь с моим ангелом – единственное воспоминание, за которое я держался.

И ей тоже здесь не место. Элли достойна большего, и это большее, естественно, никак не связано со сломленным бывшим «морским котиком», который грезит о замужней женщине. Еще в ту ночь она сказала мне, что хочет улететь, и именно поэтому мы так и не назвали друг другу наши имена.

Правда, далеко она явно не улетела. Вышла замуж и родила менее чем через год после этого. Очевидно, что я держался за это воспоминание гораздо сильнее.

– Его нога в порядке, он восстановился, просто не годен для службы, – присоединяется Деклан.

Нет, не годен для службы и определенно не готов здесь остаться.

– Эй, ты слушаешь? – Шон тыкает в меня.

– Буду я вас, идиотов, слушать.

Он отводит взгляд и тяжело вздыхает:

– Джейкоб прав: ферме нужен работник, тебе нужно где-то жить, а у нас всех и без того забот по горло.

– А, то есть только мне больше нечем заняться?

– По сути, так и есть, – отвечает Деклан.

Теперь я припоминаю, почему терпеть не могу находиться рядом с этими тремя.

– Я в этом городе не останусь, – не сдаюсь я.

Деклан ставит пиво и поворачивается ко мне лицом.

– Да почему? Он мертв и больше ничего тебе не сделает.

– Тогда почему ты сам не хочешь остаться? – с вызовом спрашиваю я. – Хотя мы оба знаем почему, и отец тут совершенно ни при чем.

Дело в светловолосой красавице, которая тоже была на похоронах, но ушла раньше, чем Деклан попробовал с ней заговорить.

– Иди на хер, Коннор.

– Сам иди на хер, Дек! Хочешь, чтобы я торчал здесь и один разбирался со всем этим?

– Как только мы продадим ферму, никому из нас не придется сюда возвращаться, – Шон пробует сгладить конфликт. – Так будет разумнее, Коннор. Джейкобу нужно возвращаться в Голливуд, Деклану – в Нью-Йорк, у меня же сейчас в разгаре весенние сборы[8], и скоро я должен встретиться с командой в Тампе[9]. Если ты останешься, то сможешь привести ферму в порядок, ведь у тебя правда нет никаких планов.

Я слишком зол, чтобы продолжать этот спор. Братья правы: как только я подпишу документы об отставке, мне будет некуда спешить.

– Давайте просто продадим ее и выручим, сколько получится, – предлагаю я.

Шон качает головой:

– Нет. Не тогда, когда у одного из нас есть куча времени и он более чем способен довести дело до ума, чтобы мы заработали нормальные деньги. Речь идет не о паре долларов, Коннор. На кону миллионы.

Я издаю недовольный стон, потирая заднюю часть шеи.

– Я не согласен на это.

Деклан пожимает плечами так, будто ему плевать.

– Я не парюсь. Он поймет, что мы правы.

– Или что вы придурки.

Шон усмехается:

– Это мы уже слышали.

– Встреча с юристом назначена на завтра, – говорит Деклан твердым и не терпящим возражений тоном, что вызывает у меня желание сломать ему шею. – После мы решим, что будем делать. Пока же пусть Коннор кипит себе, а мы выпьем.

Я показываю братьям средний палец. Меня раздражает, что они думают, будто так хорошо меня знают. Шут с ними, потому что мысли мои заняты не только фермой, но и двумя девушками, живущими по соседству.

* * *

– Какое, на хрен, условие? О чем вы говорите? – голос Деклана становится все громче, и он пристально смотрит на юриста.

Юрист – низкий и пухлый мужчина – прикладывает платок к лысой голове.

Обожаю, когда мы с братьями заставляем людей обливаться холодным потом.

– Все предельно ясно. По сути, в завещании прописано, что для того, чтобы унаследовать ферму, каждый из вас должен прожить на ней шесть месяцев. Как только оговоренное условие будет соблюдено, вы станете полноправными владельцами и сможете ее продать.

Шон невесело усмехается:

– Этот сраный мудак даже лежа в могиле указывает нам, что делать.

– Чушь собачья! Должна же быть какая-то лазейка, – говорит Деклан.

Я чувствую его гнев.

Юрист качает головой:

– Боюсь, что нет. Он был очень… категоричен. Если вы не согласитесь, ферма будет продана, а все вырученные деньги передадут в фонд защиты детей от жестокого обращения.

– Да вы, мать вашу, издеваетесь! – вырывается у меня. – И этого хотел мужчина, который на постоянной основе бил своих четверых детей?!

Джейкоб касается моей руки:

– Он не выйдет победителем.

– Еще как выйдет, что бы мы ни сделали! – кричу я. – Если мы останемся жить на этой богом забытой ферме, мы исполним его волю. Если откажемся, тогда все деньги, которые нам причитаются, – и не говорите мне, что нам ничего не полагается после всего того ада, через который он нас протащил, – пойдут на благотворительность.

Я не могу мыслить здраво. С каждым ударом сердца гнев и отвращение все сильнее поглощают меня. Переступая порог этого офиса, меньше всего я ожидал долбаного ультиматума. Не думал, что меня заставят полгода жить в единственном месте, куда я ни при каких условиях не хотел возвращаться.

– Он думал, мы не останемся, – подает голос один из моих братьев.

– Я не останусь. Не сейчас. Не так. Я отказываюсь. Черт, да отдайте деньги на благотворительность. Может, у детишек появится шанс, которого не было у нас.

Шон встает с кресла и начинает расхаживать по комнате.

– А что произойдет, если один из нас откажется?

Юрист прочищает горло:

– Тогда вы все потеряете ферму.

Я вскидываю руки. Очень хочется что-нибудь ударить, но я тут же мысленно проклинаю себя за это желание.

Нельзя вымещать гнев при помощи кулаков. Естественно, мне приходилось драться, но всегда либо для самообороны, либо потому, что у меня не было другого выбора. Наша клятва – все для меня, и я никогда не причиню другим людям физического вреда или боли.

– Сколько у нас времени на размышления? – спрашивает Деклан.

Он самый ответственный из нас. Не сомневаюсь, что у него уже родился план, как нам с этим разобраться.

– Трое суток на решение, затем в течение тридцати дней кто-то должен поселиться на ферме, – по-деловому говорит юрист.

Деклан встает, и мы поднимаемся следом.

– Мы вернемся с решением через три дня.

5. Элли

– Хочу есть, – невнятно говорит Кевин с дивана. – Приготовь что-нибудь.

Я прикрываю глаза, сдерживаясь, чтобы не огрызнуться в ответ. Этим сделаю только хуже. Мне нужно быть мудрее и стараться не выводить его из себя, чтобы осуществить задуманное.

– Конечно, может, тебе хочется чего-нибудь особенного?

Он бросает на меня испепеляющий взгляд, уже начиная злиться.

– Еду, Элли. Я хочу еду.

В горле пересыхает, но я все же натянуто улыбаюсь в надежде его успокоить.

На кухне за столом я вижу Хэдли. Она делает домашнее задание.

– Привет, милая.

– Привет, мам.

Я приседаю рядом с ней и заправляю ее каштановые, как у меня, волосы за уши.

– Я хочу, чтобы ты поиграла на улице или посидела в комнате, хорошо?

Ее зеленые глаза внимательно изучают меня, оценивая и взвешивая в уме те вещи, о которых ни одна семилетка не должна задумываться в принципе.

– Папа опять сердится?

Я киваю:

– Да, и поэтому я не хочу, чтобы ты попадалась ему на глаза, ладненько?

На лице Хэдли мелькает разочарование, и я ощущаю его всей душой.

Как ни посмотри, я подвожу ее. Будь мои родители живы, они бы плакали, глядя на меня. Совсем не такой жизни они хотели для своей девочки.

– Хорошо, мам. Я не буду ему надоедать.

Когда я стала такой? Когда решила, что мужчине позволительно так со мной обращаться? Может, тогда, когда выходила за него замуж в надежде, что благодаря моей любви он изменится? Когда погибли родители и я остро нуждалась в том, чтобы снова обрести чувство защищенности? Тогда, когда спустя месяц после свадьбы узнала о своей беременности? Или это мое наказание за годы лжи о Хэдли, ведь я подозреваю, что она не от Кевина.

Волна вины, накрывшая меня, так сильна, что я боюсь захлебнуться.

Мне было просто хранить эту тайну, пока Коннор вновь не объявился неделю назад. Я была замужем за Кевином. Я хотела, чтобы Хэдли была нашим с ним ребенком, ведь в глубине души надеялась, что все еще наладится и Бог даст мне шанс на прощение. «Если у нас родится малыш, все будет хорошо, – думала я. – Он изменится ради этой прекрасной новой жизни, растущей внутри меня».

И на какое-то время Кевин действительно изменился. Словно вернулся тот парень, с которым я начинала встречаться в колледже. Он стал мягче и заботливее, и я задыхалась от радости.

Но горбатого только могила исправит. Спустя годы Кевин явил себя во всей красе.

Хэдли собирает вещи и направляется к задней двери.

– Можно я схожу к Коннору?

Я больше не выдержу.

– Нет, милая. Коннор взрослый, и, скорее всего, у него много дел.

– Он сказал, что я могу приходить в домик на дереве в любое время.

Не знаю, о каком домике она говорит, но, кажется, ей очень хочется туда вернуться.

– Хэдли, ты поранила руку всего неделю назад… тебе нельзя вот так носиться всюду.

– Она уже не болит, и я не буду никуда залезать.

Я не верю ей, но в то же самое время не могу продолжать спорить, иначе Кевин точно выйдет из себя.

Проклятие!

– Хорошо, где этот домик на дереве?

Хэдли улыбается:

– На его участке.

Похоже, я сама напросилась. Она слишком умна для ее же блага.

Я чуть пристальнее смотрю на свою малышку. Ее глаза того же цвета, что и у него. Мне всегда казалось, что у нее лицо Кевина, а глаза, должно быть, от кого-то из моей или его семьи. Но когда я встретила Коннора и увидела его глаза… Вселенная словно напомнила мне: Коннор может быть отцом Хэдли.

Дочка прижимает ладошки к моим щекам:

– Мне нравится Коннор. Он сильный и отвел меня домой. Еще он не стал кричать, когда нашел меня.

Да, а вот Кевин точно бы стал.

– Хэдли, как все-таки ты поранилась? Скажи мне правду, милая. Обещаю, я не буду ругаться.

Она отводит взгляд, и с ее губ срывается глубокий вздох:

– Я упала. Мне нельзя было гулять у амбара. Я сказала папе, что не полезу на чердак, но мне так хотелось посмотреть на коров. Я забралась туда, а когда услышала папу, поняла, что мне сильно влетит. Поэтому я спрыгнула, но упала на руку. Убежала, потому что знала, что он расстроится. Он всегда злится.

Я сдерживаю слезы и слабо улыбаюсь ей:

– Мне очень жаль.

– Все в порядке. Я понимаю, что он устает.

А еще он мудак. Эгоистичный. Подлый. Злой на весь мир. Вымещающий это все на мне. Но Хэдли этого говорить не стоит.

– Почему бы тебе не сбегать в еще одно свое любимое место?

Она встает из-за стола и выскальзывает на улицу.

Хэдли любит сидеть в тени большого дуба и смотреть, как вокруг прыгают солнечные зайчики. В этот момент она выглядит такой умиротворенной, как будто страх еще не омрачил ее детство.

Господь свидетель – я пыталась дать ей нормальную жизнь и любовь, но когда дело доходит до Кевина, он дает все это только тогда, когда считает, что мы заслужили.

Я задумываюсь, как бы все могло сложиться, не захлебывайся я в горе. Вышла бы я вообще замуж за Кевина? Нашла бы кого-нибудь другого? Могли бы мы с Хэдли жить на другой ферме, с другим мужчиной?

Нет, это невозможно.

Я отбрасываю эти мысли и принимаюсь за приготовление еды для Кевина, чтобы моя жизнь снова не превратилась в кошмар. Тщательно слежу за тем, чтобы добавлять только нужные продукты и не класть слишком много майонеза. Однажды и это его взбесило.

– Элли! – орет Кевин.

Я прикрываю глаза и молюсь, чтобы все получилось, а потом беру сэндвич, чипсы и нарезанный четвертинками огурчик и возвращаюсь в гостиную.

– Вот, дорогой, – говорю я с нежной непринужденностью в голосе. Чем ласковее к нему обращаешься, тем меньше яда он выплескивает в ответ. – Если ты захочешь что-нибудь еще…

– Сойдет.

Внутренне тяжко вздыхаю и сажусь рядом с ним.

Может, сегодня все будет не так плохо и этот день пройдет спокойно? Кевин не всегда бывает злым, и именно это в свое время дало мне ложную надежду. Его характер проявлялся постепенно, заставляя меня задаваться вопросом, не придумала ли я все это себе.

Но постепенно его злость набирала силу, будто снежный ком, пока не разрослась настолько, что стала сметать всех и вся на своем пути. И прежде всего – меня.

Именно такие дни самые страшные. Когда я не уверена, кто рядом со мной: муж, которого я когда-то любила, или мужчина, терзающий меня днем и ночью.

Стоит ли мне что-то сказать? Стоит ли мне подождать? Я хожу на цыпочках, боясь сделать неправильный выбор.

Кевин кусает сэндвич, и я наконец-то собираюсь с духом:

– Заметила, ты починил дверь амбара.

Он хмыкает.

– Выглядит отлично.

– Я битый час провозился, чтобы правильно ее повесить. Мой дядя был идиотом, который ни черта не соображал. Он использовал не те петли, так что удивительно, что она не упала раньше.

Дядя и тетя Кевина были чудесными людьми. После их смерти он и получил эту ферму в качестве наследства. Без них у нас и этого бы не было.

Не то чтобы я планировала жить на ферме. У меня были мечты. Одна из них включала в себя переезд в северную часть Нью-Йорка и работу на виноградниках. Именно для этого я и училась на факультете бизнеса в Университете штата Пенсильвания.

Но потом все изменилось.

На самом деле слава богу, что у нас есть эта ферма. Она наш источник дохода и стабильности. Не говоря уже о том, что досталась нам без долгов в придачу.

Естественно, я не вижу ни одного заработанного нами пенни, потому что Кевин закрыл мне доступ ко всему. Я понятия не имею, какое у нас состояние, насколько мы богаты или бедны. Это еще один его способ контролировать меня.

Но сейчас у меня есть собственный доход. Кевин не в курсе, что в школе мне все-таки платят за работу. Он уверен, что я там на добровольных началах без оплаты, и должен и дальше так думать. Я открыла банковский счет на имя Хэдли примерно полгода назад и перекидываю все деньги туда.

– Все же я рада, что ты ее починил. Уверена, это поможет сохранить оборудование в целости.

Кевин кивает:

– Особенно теперь, когда помер старик Эрроуд. Слышал, его сынки-кретины вернулись. Работники только об этом и говорят. Как будто я плачу им за то, чтобы они весь день сплетничали.

– Понимаю, это неприятно. Но ты все равно управляешься с рабочими гораздо лучше, чем я.

В ход идут сопереживание и лесть. Пусть думает, что я на его стороне.

Кевин опускает сэндвич и осушает стакан, стоящий рядом. Затем он поворачивается и начинает сверлить меня взглядом. Я понимаю, что моя уловка не сработала.

– Ты что, смеешься надо мной?

– Разумеется, нет.

– Я устал от того, что все меня осуждают, – он сжимает челюсти.

– Я хвалю тебя, а не осуждаю. Чувствуешь разницу? Не хочу сегодня ссориться, так что, пожалуйста, не начинай.

Как хорошо, что Хэдли нет дома. По крайней мере, если ситуация обострится, она этого не увидит.

Кевин прикрывает глаза, и я снова начинаю говорить:

– Я всего лишь хотела проявить доброту. Знаю, ты мне не веришь, но это правда. Ты мой муж, и я имею право говорить тебе что-то приятное. Ты много работаешь, чтобы обеспечивать нас.

– Я недостоин тебя, Элли.

Мы оба знаем, что это так.

– Ну что ты, это я тебя недостойна, – лгу я.

Его веки приподнимаются, и я вижу несчастного, испуганного мужчину. Именно это раньше и действовало на меня. Он так извинялся и уничижался, что я не могла не простить его. Но тем самым я лишь позволяла ему продолжать ужасно ко мне относиться.

Кевин должен был быть моим защитником, моим миром – этого я хотела больше всего на свете. Наивная и полная надежд, я так жаждала любви, что готова была принять ее в любой форме.

– Не бросай меня, детка.

С большим трудом, но я проглатываю все рвущиеся из меня гневные слова и снова надеваю маску любящей жены. Не ради собственной безопасности, а ради малышки, играющей снаружи, ведь она обязательно услышит его крики через слишком тонкие стены.

Я беру лицо Кевина в ладони и смотрю ему прямо в глаза. Теперь этот мужчина вызывает у меня лишь страх и негодование.

– Никогда, – обещаю я.

– Хорошо, потому что иначе я умру, Эллс. Я умру, если ты уйдешь и заберешь с собой мою малышку. Я буду никем без тебя. Я уже никто без тебя. Я мудак, знаю, но я чертовски сильно люблю тебя. Я бы не старался так, не будь ты настолько идеальной. Боже, в тебе весь мой мир!

Он выдыхает и прижимается своим лбом к моему. Я чувствую запах водки и благодарю Бога за то, что сегодня Кевин грустит и сожалеет, а не ненавидит меня и не крушит в ярости все вокруг.

* * *

Я люблю свой школьный кабинет. Здесь я всегда счастлива.

В этом месяце я украсила комнату всем, что связано с Шекспиром: цитатами, картинами, декоративным кинжалом, пузырьком с водой и другими вещами, которые удалось отыскать в надежде заинтересовать мальчишек.

Их прошлая учительница была ужасной женщиной. Не думаю, что она любила эту работу, детей, школу или хотя бы саму себя… Так что теперь я пожинаю плоды.

Я сижу за столом, разбирая пьесу, которую мы проходим, когда раздается стук. Дверь открывается, и я вижу нашу директрису миссис Саймондс.

– Здравствуй, Элли, прекрасно выглядишь, – говорит она.

– Спасибо. Сегодня мы начинаем новый материал, я в предвкушении.

У меня есть причины улыбаться и прекрасно себя чувствовать. Предыдущая неделя прошла спокойно. Кевин работал больше обычного, довольный тем, что у него что-то получается, так что дома было тихо. Хэдли больше не падала, и ее рука уже выглядит гораздо лучше. Синяки на моем теле тоже успели сойти, и новых пока не появилось.

Кроме того, сегодня еще немного подросла сумма на моем секретном банковском счете. И это означает только одно: я еще на шаг ближе к обретению свободы.

– Что вы сегодня проходите?

– «Ромео и Джульетту», – отвечаю я с улыбкой.

Это одно из моих любимых произведений. На мой взгляд, каждый должен преодолеть некоторые преграды, чтобы быть вместе с другим человеком. Но в каком-то смысле я считаю, что всякая любовь обречена. Ведь в реальности жить долго и счастливо возможно далеко не всегда.

– О, великий Шекспир! Девочкой я всегда больше любила Бронте или Остин.

Я усмехаюсь:

– Я тоже, но «Ромео и Джульетту» точно будет интересно изучать.

– Согласна.

Миссис Саймондс – замечательный директор. Она справедливая, может посмеяться с ребятами, но при этом спуску никому не дает. Еще мне кажется, что она наполовину ведьма или волшебница, потому что у нее глаза буквально повсюду. Ничто не проходит мимо нее. Дети могут думать, что очередная шалость сойдет им с рук, но это не так.

– Теперь расскажи, как тебе здесь.

– Замечательно. Дети просто чудесные, кажется, им нравится учиться.

Она кивает:

– Приятно слышать. Знаю, уход миссис Уильямс был немного неожиданным. Она, конечно, была немного грубоватой, крайне педантичной в вопросах грамматики и много требовала от учеников, но мы все здесь работаем ради общего дела.

Миссис Уильямс, судя по всему, была занозой в заднице.

– Что ж, она определенно произвела на всех впечатление.

– А как у тебя с другими учителями? – спрашивает миссис Саймондс.

Я не совсем понимаю, к чему она клонит. Внутри начинает копошиться паранойя, и я нерешительно улыбаюсь:

– Они очень милые.

Директриса с любопытством разглядывает меня.

– Правда? Я заметила, что ты не обедаешь вместе с остальными. Что-то случилось?

Очевидно, за своим преподавательским составом она тоже присматривает.

– Нет-нет, ничего такого. Все отлично.

Не считая того, что я изолировалась ото всех, лишь бы отвадить любопытные взгляды и сплетни. Это маленький городок. Мне приходится скрывать свою жизнь от учеников, а уж взрослые куда более проницательные.

Спасает то, что Кевина здесь не очень-то и любят. Черт, да он так и не смог влиться в местное общество. Он всегда на ферме, не посещает ни собрания, ни ярмарки. Муж не ходит по магазинам, а дружбу водил лишь с одним человеком, Нейтаном, и то сейчас они уже не общаются. Кевину нравится такой стиль жизни, и он изо всех сил старается навязать его мне. За эти годы люди, видимо, решили, что я такая же замкнутая, как и он, и больше не пытаются сблизиться со мной.

Миссис Саймондс подходит ближе. Она тепло улыбается и даже на мгновение напоминает мне мою мать. Кажется, именно так директриса относится к своим учителям и ученикам: как вторая мама, желающая защитить тех, кого любит.

– Я знаю, что многие наши коллеги встречаются, чтобы вместе поработать над учебными планами, и не понимаю, почему ты не принимаешь в этом участие.

– Просто у меня такой график. Как только заканчиваю здесь, хватаю Хэдли, и мы едем обратно на ферму.

Миссис Саймондс пристально наблюдает за мной, считывая не только слова, но и язык тела.

– Могу понять, ведь у нас тоже есть ферма. Но ты работаешь здесь уже несколько месяцев, и я хочу убедиться, что у тебя все хорошо.

– У меня правда все хорошо.

Она садится на стул рядом со мной и протягивает руку, чтобы с нежностью сжать мою ладонь.

– Знаешь, я всегда готова выслушать. Понимаю, что тяжело адаптироваться к полному рабочему дню после длительного перерыва. К тому же, насколько мне известно, ты давно живешь в Шугарлоуфе, но так и не обзавелась друзьями. Если тебе нужен кто-то рядом, я буду рада помочь.

Теперь я понимаю, почему люди ей открываются. Впервые за долгое время я чувствую, что хочу излить кому-то душу. Хочу упасть в ее объятия и плакать, но я не могу позволить себе иметь друзей. У меня нет ни времени, ни возможности быть честной с ними.

Я мягко улыбаюсь:

– Я счастлива здесь работать, и меня ничего не беспокоит.

– Ладно, хорошо, – сдается миссис Саймондс.

И тут раздается звонок, предупреждая учителей о скором появлении учеников.

– Мне пора, но знай: если тебе что-то понадобится, Элли, я рядом. Мы семья, и для тебя всегда найдется место за столом.

Слезы подступают к глазам, но я сдерживаюсь.

– Спасибо, Сара.

– Не за что. Наслаждайся своей трагедией, – бросает директриса.

Мое сердце начинает биться быстрее, потому что я в очередной раз не понимаю, на что она намекает. Но тут миссис Саймондс добавляет:

– Ну ты понимаешь… пьесой.

– О, еще бы! Да. Обязательно.

Когда она уходит, я отворачиваюсь и тяжело вздыхаю. Верит ли хоть кто-то в этом городе в мою ложь?

6. Коннор

– Так ты собираешься вернуться в Шугарлоуф? – интересуется Куинн, один из моих бывших сослуживцев.

– Прямиком в ад.

Лиам фыркает от смеха и поднимает стакан пива:

– Встретимся там, дружище. Черт, да все мы там будем!

Я подписал увольнительные бумаги две недели назад, а с сегодняшнего дня официально покинул военно-морские силы и теперь должен отправиться отбывать шестимесячный срок в Пенсиль-чертовой-вании. Хотя, признаться, какая-то часть меня отчаянно хочет туда вернуться после одной неожиданной встречи.

Куинн кивает:

– Могло быть и хуже.

– Ага, и как же? – спрашиваю я.

– Ты мог влюбиться в девчонку, которая и знать тебя не хочет.

Перед глазами тут же возникает лицо Элли, потому что она совершенно точно знать меня не хочет. Получается, я не могу быть рад тому, что нашел ее или что наконец-то узнал ее имя, ведь она замужем. Так что нет, хуже быть не могло.

Он продолжает:

– Не то чтобы я знаю, каково это… потому что лично я сейчас очень счастлив.

Лиам ухмыляется, наблюдая за мной:

– О, думаю, Коннор и правда влюблен в девчонку, которая знать его не желает. Как ее зовут… Стрела? Ангел?

– Иди к черту!

Глаза Куинна загораются:

– Правда? А почему я никогда не слышал о ней?

Потому что я всегда допускал ее лишь в свои сны.

Потому что я знал, что буду мучиться, если она будет находиться в пределах досягаемости.

Потому что вы два идиота, которым нравится выдавать тупые шутки и которые не понимают, чем для меня была та ночь.

– Вы оба можете у меня отсосать.

Как бы эти двое ни сводили меня с ума, я все равно буду скучать. По тому братству и товариществу, которые были в нашей команде. Я готов умереть за этих двоих и любого другого «морского котика». Мы живем в соответствии с кодексом, который чем-то напоминает мои взаимоотношения с родными братьями.

– Подобного рода предложения меня не привлекают, – смеется Лиам. – Как насчет тебя, Куинн?

– Не-а. Я безумно счастлив со своей принцессой.

– Теперь-то да, – я закатываю глаза.

Куинн не был таким жизнерадостным год назад. Не припомню, чтобы видел хоть кого-то в таком подавленном состоянии. До сих пор не понимаю, как он вынес весь тот ад, через который ему пришлось пройти.

Также я не знаю, зачем вообще согласился выпить с ними. За этот разговор я могу винить только себя. Они и по отдельности-то невыносимы, а вдвоем превращаются в гребаное цунами, уничтожающее все на своем пути.

– А скажи-ка нам, – заговорщически шепчет Лиам, – ты собираешься ее искать?

– Можно подумать, я собираюсь вам, мудилам, что-то рассказывать.

– Он уже все сказал, – говорит Куинн Лиаму, не глядя на меня. – Смотри: на нем же лица нет. Скорее всего, он уже видел ее, когда возвращался. Может, это его девушка из средней школы?

– Сдается мне, она была его первой, – добавляет Лиам.

– Вполне возможно. Во всяком случае, он выглядит жалко. Да и что-то я не вижу, как девушки выстраиваются в очередь, чтобы переспать с ним.

Лиам пожимает плечами:

– Может, у него просто маленький дружок между ног? Такое бывает.

– Думаю, все же виноват его жалкий видок. Какой девушке нужен настолько сломленный мужчина?

– Я все еще здесь! – рычу я на Куинна.

Но они продолжают разговаривать так, будто не слышали меня.

– Может, дело в отношении, – Лиама явно забавляет моя реакция. – Он немного враждебно настроен.

– Бьюсь об заклад, она его отшила, потому что, ну посмотри на него: не так уж он и хорош собой. – пожимает плечами Куинн.

– Кто захочет связываться с ворчливым, уродливым и безработным бывшим «морским котиком»? Так себе наборчик.

Я раздраженно фыркаю:

– Кто с вами двумя захочет связываться?

– Ну нам довелось найти двух великолепных женщин, которые не устояли перед нами, – отвечает Куинн. – Но, если серьезно, ты видел ее?

– Ага, и ребенка ее тоже. Еще у нее есть муж.

Лиам присвистывает:

– Вот так подстава.

– Не то слово.

– А ребенок милый? – спрашивает Куинн.

– Ага, очень. Девочка. Она поранилась и спряталась на моей ферме. Я ее нашел и отвел домой. Знать не знал, кто ее мать, пока не подошел к их дому.

Вся эта ситуация с Хэдли все еще не дает мне покоя. Не понимаю, в чем дело: то ли это мое нежелание принять брак Элли, то ли подозрения насчет природы происхождения травмы малышки.

– Хочешь совет? Держись от нее подальше. Не будь мудаком.

– Я и не планировал разрушать ее семью, Лиам. Спасибо за доверие.

Он качает головой:

– Не думаю, что хоть кто-то намеренно стремится к этому. Также я не думаю, что ты негодяй, способный на такое, Коннор, но всякое случается. Я видел, как люди переступают черту. Если эта женщина что-то значит для тебя, желания сердца могут заглушить доводы разума.

– Или их могут заглушить желания члена, – подсказывает Куинн.

Я закатываю глаза. Они ведут себя так, будто за моими плечами нет жизни, научившей меня самообладанию. Я никогда не переступлю эту черту. Не хочу превратиться в такой же мешок говна, каким был мой отец. Будучи конченым эгоистом, он поступал так, как было выгодно только ему, не заботясь о последствиях. Я не допущу подобного поведения от себя.

– Спасибо за непрошеные советы. Я правда ценю оказанное вами доверие и веру в меня.

– Не обижайся, – быстро говорит Лиам.

Куинн кивает:

– Мы понимаем, каково это. Мы тоже любили до беспамятства.

Боже. Они ведут себя как пожилые дамы.

– Я не люблю ее. Я, на хрен, совсем ее не знаю. Знаю только, что мы провели вместе ночь миллион лет назад. Единственную ночь, которая… какого хрена я вообще вам это рассказываю?

– Потому что неважно, – усмехается Лиам, – была это одна ночь или целая жизнь. Она что-то значила для тебя, и ты двинулся на ней.

Ага, значила… Мне нужно с головой окунуться в дела фермы и стараться контактировать с Элли как можно меньше. Вот что я должен делать.

* * *

Я торчу в ветхом амбаре, потому что это единственное место, где хоть как-то ловит телефон. Стоит мне хоть немного сдвинуться – и голос Деклана пропадает.

Я уже два дня как вернулся на ферму и ненавижу ее пуще прежнего. В доме теперь, конечно, тихо, и больше никто не может наброситься на меня с кулаками, но я все равно не могу избавиться от ощущения, будто что-то нехорошее притаилось в этих стенах.

А ведь мы с братьями после похорон вычищали здесь все в течение пяти дней. Деклан согласился, ну, точнее, был вынужден накупить нового барахла. Я хотел, чтобы от отца в этом доме не осталось ни следа. Кровать, на которой он спал, диваны, даже тарелки – все долой.

Мы купили несколько бытовых приборов, потому что старую стиральную машину уже было не починить, а также кое-какую мебель.

Тратить деньги Деклана мне было совсем не совестно. Нам всем придется провести в этом клоповнике два года, так что каждый вложенный пенни имеет значение. Теперь я должен привести тут все в порядок, чтобы мы в конце концов смогли продать эту ферму.

– Дек? – снова зову я, выжидая, услышал ли он меня в этот раз.

– Слышу тебя. Сколько денег тебе нужно?

– Не меньше десяти тысяч.

Я слышу, как у брата вырывается разочарованный вздох.

– И это только на первый амбар?

– Угу.

– Не будет ли дешевле его снести?

– Дек, буду краток, потому что в любой момент сигнал может пропасть. Ты сам мне велел тут все наладить, чтобы мы могли потом побольше заработать. Новый амбар – действительно хороший, который станет подспорьем для любого фермера, – обойдется нам примерно в шестьдесят тысяч. Так что переводи необходимую сумму, чтобы я мог спокойно работать. Ты все равно получишь деньги назад после продажи.

Брат замолкает, и я понятия не имею, услышал ли он хоть что-то из моей маленькой тирады или связь просто пропала. Тем не менее звонок я завершаю, а когда оборачиваюсь, то почти подскакиваю от неожиданности.

– Привет, Коннор!

– Боже! – кричу я и хватаюсь за грудь в том месте, где теперь колотится сердце. – Хэдли, я не слышал, как ты вошла.

– Я могу быть очень тихой, когда захочу, – она широко улыбается, переминаясь с ноги на ногу.

– Я вижу, – говорю я с тихим смешком. – Ты как мой брат Шон. Он раньше тоже так подкрадывался ко мне, чтобы напугать.

– Сколько у тебя братьев? Я всегда хотела брата. Брата или сестру. Я бы даже с ними не вредничала. Но мама говорит, что меня одной ей вполне достаточно. Она тоже была единственным ребенком в семье.

Раньше я, бывало, мечтал об этом. Иметь трех старших братьев – то еще развлечение. Когда рядом была мама, жизнь была беззаботной и веселой в основном для них, потому что я был несмышленышем, который верил всему, что они говорили. В том числе потому, что хотел получить их признание. Братья казались мне очень крутыми и знающими все на свете. Так что в возрасте Хэдли я был очень приставучим.

Кто спрыгнул с дерева, чтобы узнать, больно ли приземляться? Я.

Кто съел коровью лепешку, чтобы стать сильнее морячка Попая?[10] Я.

Кто взял на себя вину за разбитую мамину статуэтку, потому что младшего никто не станет наказывать? Я.

И наказали ли меня тогда? Конечно же!

– У меня есть три старших брата: Деклан, Шон и Джейкоб.

– Ничего себе! А они сейчас здесь? Они такие же большие, как и ты? Могу я их увидеть?

Трепет в ее голосе смешит меня.

– Не-а, они все разъехались по домам, а я остался здесь работать.

Хэдли задумчиво наклоняет голову в сторону.

– Это грустно. Ты будешь здесь совсем один.

– Мне нравится быть одному. Кстати… а что ты здесь делаешь? Твои родители знают, где ты?

– Мама сказала мне пойти поиграть на улице, вот я и пришла сюда.

Это совершенно бессмысленно, но кто я такой, чтобы спорить с ребенком.

– Поиграть?

– Я хотела залезть на твое дерево, но обещала этого не делать, пока рука не заживет.

– Ты была у врача?

Хэдли оживленно кивает:

– Да. Там просто ушиб, и я должна носить эту штуку на плече, но она неудобная, поэтому я ее снимаю, когда мама не видит.

Я фыркаю:

– Я бы делал точно так же. Но тебе все же стоит слушать маму.

– Обещаешь не говорить ей?

Я поднимаю руку, двумя пальцами показывая знак мира:

– Слово скаута!

Не то чтобы я когда-то был скаутом. Черт, я почти уверен, что клятву они дают не так.

Хэдли подходит ко мне ближе, глядя на груду дерева, лежащую в стороне.

– Ты хочешь снести амбар?

– Нет, починить. Мне нужно снять все поврежденные доски, чтобы потом заменить их новыми.

– Можно мне посмотреть?

Эм-м. Не очень понимаю, что делать в такой ситуации. Она семилетка, с которой я знаком лишь по той причине, что нашел ее травмированной у себя на дереве.

– Не думаю, что твоим родителям это понравится.

Она пожимает плечами:

– Папе все равно, пока я не путаюсь у него под ногами.

– Что насчет мамы?

Хэдли поджимает губы и пинает землю.

– Может, ты спросишь у нее?

Ага, ни за что. Вряд ли это удачно стыкуется с моим намерением избегать Элли.

– Не думаю, что это хорошая идея.

– Но мы же друзья! – возражает малышка.

– Конечно… – я правда не понимаю, как выпутаться из этой ситуации. – Но у меня много работы и нет времени, чтобы ходить к твоей маме.

– Пожалуйста, Коннор! Ты мой единственный друг. Я не буду мешать, обещаю. К тому же что, если ты поранишься? Кто позовет на помощь?

Хэдли скрещивает руки на груди и самым очаровательным образом надувает губы.

Боже, теперь я понимаю, почему взрослые мужчины не могут отказать своим дочерям. Девчонки знают, как добиться своего. Я видел подобное у Арабелль и Лиама. Она вила из него и всех остальных «морских котиков», которых знала, веревки.

– Уверен, со мной ничего не случится.

– Но как ты можешь это знать? – не сдается Хэдли.

И как я постоянно влипаю в подобные ситуации?

– Вероятно, никак.

– Видишь! – она оживляется. – А я могу помочь. Я хорошая помощница. Так ты спросишь у мамы? Ну пожалуйста! Она скажет тебе «да». Таковы правила: когда один взрослый просит о чем-то, другой не может сказать «нет». Кстати, я один раз помогала чинить забор и делала все сама. И тебе с амбаром помогу!

Это такая плохая затея. Я понимаю это, но все же почти готов согласиться, потому что так я увижу Элли. Может, я найду в ней какой-нибудь изъян. Нечто, что сделает ее менее манящей. Нечто, что даст мне понять: та ночь – лишь плод моей разыгравшейся фантазии и в реальности все было совершенно не так. Если мне удастся изменить собственное восприятие этой истории, возможно, я перестану проигрывать воспоминания о ней снова и снова.

Я себя обманываю. Мое желание увидеть Элли не имеет ничего общего с поисками недостатков в ней. Все дело в ней самой. В женщине, которая спасла меня в ту ночь, когда я был на самом дне. Я хочу заглянуть в ее голубые глаза и запустить пальцы в ее длинные каштановые волосы. Хочу узнать, пахнет ли она до сих пор ванилью. Я гребаный дурак, который никак не может прекратить об этом думать.

– Ладно, но если она скажет «нет», ты должна пообещать, что послушаешься.

Хэдли с визгом обнимает меня за талию:

– Спасибо, Коннор! Ты самый лучший друг на свете!

О боже, эта малышка однажды разобьет мне сердце.

7. Элли

– Мама! – я слышу крик Хэдли с улицы и вскакиваю.

Кевин спит, и невозможно предсказать, в каком он будет настроении, если его разбудить. Он вернулся около получаса назад, уставший и уже злой. Каким-то неведомым образом мне удалось его уложить. Недаром ведь говорят: не буди лихо, пока оно тихо.

Я бросаюсь к двери, чтобы остановить Хэдли, и в этот момент вижу его.

Коннор Эрроуд снова передо мной. На нем узкие джинсы и облегающая серая рубашка. Его волосы откинуты набок – так, будто он только что провел по ним пятерней. А еще у него небольшая щетина, которая очерчивает его челюсть. Он выглядит как воплощение греха, секса и всех прочих вещей, которых я не должна желать.

Коннор подходит ближе, держа Хэдли за руку, и лениво улыбается:

– Я нашел эту милую девочку возле своего амбара и подумал, что она твоя.

Мое сердце бешено бьется, но я тоже пытаюсь выдавить улыбку:

– Конечно.

– Мам, Коннор хочет кое-что у тебя спросить, – вмешивается Хэдли. Она смотрит на него снизу вверх горящими от радости глазами.

Я снова поражаюсь тому, насколько они похожи, и чувствую, как ноет в груди. Возможно ли, что они родные отец и дочь? И поменяется ли что-то, если это правда так?

Поменяется, конечно. Тогда ничто не будет связывать нас с Кевином, и как знать, может, он не станет нас искать.

А может, станет только хуже. Он слетит с катушек и начнет творить бог весть что.

Если его отцовство гарантирует Хэдли безопасность, то я не имею права подмечать то, что может быть лишь плодом моего воображения.

– Ты хотел что-то спросить? – обращаюсь я к Коннору.

– Ну Хэдли снова зашла в гости и поинтересовалась, нельзя ли ей иногда тусоваться у меня… Не знаю ваших правил в семье и насколько тебя это устраивает. Я собираюсь чинить амбар, потом возьмусь за дом и так буду приводить все в порядок следующие полгода. Малышка любезно вызвалась следить, чтобы я не упал или не остался без помощи в случае чего.

Я понимаю, что он все еще что-то говорит, но мой разум больше не в состоянии обрабатывать информацию после новости о сроках его пребывания здесь.

– Полгода?

– Это обязательный срок моего нахождения на ферме, – раздраженно говорит Коннор. – Каждый из моих братьев, включая меня, должен пожить здесь, и только тогда мы сможем получить ферму для продажи.

У меня сводит живот. Полгода жизни по соседству с ним. Целая вечность моих попыток не давать мыслям уплывать в неведомые дали. Полгода попыток скрыть его от Кевина.

Мне хочется воздеть руки к небу и закричать от отчаяния. Я должна оградить Хэдли от Коннора. Не из-за Кевина. Если она привяжется к нему, это только навредит ей, когда придет время бежать.

– Вот это да, многовато работы на такой срок, – выдыхаю я и перевожу взгляд на дочку: – У тебя тоже много школьных заданий и работы по дому.

– Но… – ее губы дрожат. – Я люблю помогать, обещаю, от меня не будет никаких проблем.

– Какого черта здесь происходит?! – грохочет позади низкий голос Кевина.

Ужас разливается во мне так быстро, что я не успеваю взять себя в руки и просто поворачиваюсь к нему.

– Ты уже проснулся, любимый?

Кевин смотрит на меня, на Хэдли и только потом на Коннора, стоящего рядом с ней.

– Ты еще кто?

Хэдли рвется вперед:

– Это Коннор, папа. Он живет по соседству.

Я на секунду закрываю глаза и пытаюсь думать. Мне нужно выпроводить Коннора раньше, чем Кевин разозлится и мне придется поплатиться за это. Полностью его гнева уже не избежать, но я могу попытаться минимизировать последствия.

Взгляд Кевина вновь скользит от Хэдли к Коннору.

– Ты один из братьев Эрроуд?

– Он самый, – голос Коннора ниже, чем у Кевина, и я клянусь, тестостерона в воздухе столько, что можно задохнуться. – Я так понимаю, ты отец Хэдли? Приятно познакомиться.

– Откуда ты знаешь мою дочь?

Я делаю шаг к Кевину и кладу руку ему на грудь, расплываясь в нежной улыбке.

– Хэдли во время прогулки далековато забрела, и Коннор проводил ее до дома.

Кевин спускается еще на ступень и оказывается на одном уровне с нами. Его рука скользит вдоль моей спины и сжимает плечо.

– Что ж, это было мило с его стороны. Хэдли, сходи на задний двор на минутку. Потом можешь проверить лошадей.

Она смотрит на меня, и я одариваю ее улыбкой, которую за годы довела до совершенства.

– Хорошо, пап.

– Спасибо, принцесса. И не уходи далеко в этот раз.

Хэдли оборачивается, в ее глазах по-прежнему страх, но она все же отвечает Кевину с улыбкой:

– Не буду.

– Вот и умница.

Мой муж прекрасно умеет создавать нужное впечатление. Для любого стороннего наблюдателя он любящий и заботливый отец семейства. Он всегда прибегает к этому приему. Никогда не даст повода распускать слухи.

На людях он обожает меня: с нежностью касается лица, держит за руку, улыбается. В его ложь так легко поверить. Порой даже я могу запутаться в ней. А ведь я знаю, как обстоят дела в реальности.

И все же как бы мне хотелось, чтобы он любил меня так всегда. Мое сердце болит за того доброго человека, который предложил мне помощь, а не подрезал крылья. Это глупо, я понимаю. Он никогда не станет прежним, поэтому мне и нужно уходить.

Рука Кевина спускается по моей спине и сжимает бедро. У меня там синяк, и я молюсь, чтобы он не вспомнил об этом, иначе точно этим воспользуется.

– Тогда с возвращением. Я Кевин, а это моя жена Элли.

Коннор чуть прищуривается, но делает шаг навстречу и протягивает ему руку. Кевину ничего не остается, кроме как отпустить меня. Они жмут друг другу руки, и я слышу отголоски грома вдалеке.

– Приятно познакомиться с вами обоими, – Коннор протягивает руку и мне.

Я пожимаю ее так быстро, как могу, и придвигаюсь обратно к Кевину, заставляя себя вновь оказаться в его руках. Он обнимает меня, и я улыбаюсь, глядя на него снизу вверх.

Пожалуйста, пусть этого будет достаточно.

– Хэдли же не доставила тебе хлопот, правда?

– Вовсе нет. Я собирался заглянуть к вам, когда переехал сюда на днях, но замотался. Я давно не был в городе и не знал, кто теперь живет на ферме Уолкоттов. Насколько помню, у них не было детей.

Кевин медленно кивает:

– Ага, ее мне оставил дядя. Мы вышли на прибыль впервые за более чем пятнадцать лет. Я знаю, что несколько лет назад и у твоего отца все было не очень.

– Меня это не удивляет, – бесстрастно говорит Коннор. – Я скорее потрясен, что ферма до сих пор стоит.

– Хотелось бы надеяться, что у тебя дела пойдут лучше. Сомневаюсь в этом, конечно, но как знать, вдруг выгорит, правда?

Я едва не открываю рот от удивления из-за подобного неприкрытого оскорбления, но успеваю сдержаться. Обычно Кевин не настолько груб при посторонних. Ему нравится казаться замечательным. Ну или, по крайней мере, нравилось когда-то.

Коннор фыркает от смеха так, будто ничего не заметил.

– Уверен, у меня получится, Кевин. Кстати, мне пора возвращаться к работе. Увидимся.

– Спасибо, что привел Хэдли домой, – говорю я, когда он уже разворачивается.

Кевин рядом тут же сжимает мой бок, и я содрогаюсь от боли. Звук, с которым я втягиваю воздух, кажется в сотни раз громче, чем есть на самом деле.

Коннор хмурится и переводит взгляд на руку Кевина.

– Без проблем, – говорит он непринужденно. Однако по его глазам ясно, что он сделал для себя некие выводы, и это меня беспокоит.

– Если что-то понадобится, обращайтесь, – добавляет Коннор.

– У нас все в порядке, но спасибо.

Мы прощаемся, и я позволяю Кевину отвести меня обратно в дом. Пока мы поднимаемся по ступеням, я борюсь с желанием убежать от него подальше. Он зол, и вряд ли я получу хоть немного милосердия, на которое надеялась.

Едва дверь захлопывается, как муж начинает расхаживать взад и вперед. Я вслушиваюсь в тиканье часов и прокручиваю в голове миллион возможных сценариев, как буду справляться с его неизбежной потерей контроля.

Наконец через несколько минут Кевин останавливается и впивается в меня взглядом.

– Ты спала с ним?

Мое сердце екает, а рот открывается от шока. Я ожидала много разных претензий, но точно не эту.

– Что?

– Ты меня слышала, Элли! Не вздумай обманывать меня, твою мать!

Я не знаю, что ему на это ответить. Знает ли он? Заметил ли, что у Хэдли глаза Коннора? Или я выдумала это все, потому что нос у нее Кевина? Все это сводит меня с ума. Не могу понять, спрашивает ли он про случай восьмилетней давности или думает, что я спала с Коннором вчера.

– Нет! Я не спала с ним! – кричу я и отворачиваюсь, будто он ранил мои чувства. Кевин не должен догадаться, что я лгу. – Как ты можешь спрашивать такое?

– Я видел, как он смотрит на тебя! Как будто знает тебя. Как будто имеет право на то, что принадлежит мне.

Я поворачиваюсь обратно к Кевину:

– Ты обвиняешь меня в измене, потому что незнакомец как-то не так смотрел на меня?

Он качает головой:

– Я все видел.

– Ты хочешь это видеть, Кевин. Как я могла спать с ним, если никогда его раньше не видела? Как я могла сотворить с нами такое, если он сам тебе сказал, что приехал недавно? Как?!

Я знаю, что он недостаточно умен, чтобы спросить о том, что было до нашей свадьбы, и хватаюсь за этот шанс.

– Я не знаю, но… Богом клянусь! – Кевин делает шаг ко мне и сдавливает мои руки в том самом месте, где совсем недавно сошли синяки. – Если ты хоть раз еще на него посмотришь, Элли… я не смогу остановиться. Если ты причинишь мне боль…

Слезы, которые я упорно сдерживала, бегут по моим щекам. Не только из-за душевной боли, но и потому, что он в очередной раз ломает меня.

– Ты сейчас причиняешь боль мне, Кевин. Ты причиняешь мне боль каждый раз, когда делаешь так.

Его хватка настолько крепкая, что я понимаю: синяков не избежать, и в этот раз их будет еще больше.

– Ты не уйдешь от меня! Поняла?! Я не буду за себя отвечать. Я… Я…

– Ты что?

Пальцы Кевина сначала сжимаются еще сильнее, а потом он вдруг отпускает меня.

– Я пытаюсь удержать тебя!

– Избивая меня? Пиная? Называя меня никчемной? Угрожая мне? – спрашиваю с невеселым смешком. – Думаешь, что так сможешь спасти наш брак?

Я вижу, как его лицо на мгновение искажает мука. Мои слезы и давление на чувство вины иногда срабатывают. Случается, что муж осознает, в кого превратился, и наступает счастливое и спокойное время. Но оно всегда быстро заканчивается, и, стоит ему разозлиться вновь, я расплачиваюсь за этот перерыв десятикратно.

В этот раз я не хочу блаженного затишья. Жизнь в иллюзорном счастье даже хуже, потому что я знаю, что она конечна.

Кевин делает шаг ко мне с горящими от ярости глазами и дает мне пощечину.

– А ты думаешь, что своей дерзостью делаешь лучше? – рычит он.

Я касаюсь места удара и чувствую, как к глазам вновь подступают слезы.

– Почему ты это делаешь?

Он стискивает зубы, находясь совсем близко от моего лица, и шипит:

– Потому что ты принадлежишь мне. Ты и Хэдли – все, что у меня есть, и я не потеряю вас, черт побери!

По моей щеке катится слеза.

– Ты убиваешь меня, Кевин. Ты убиваешь меня каждый раз, когда бьешь меня, хватаешь или говоришь, какая я ужасная жена. Я трещу по швам, и это твоих рук дело.

– Моих рук? А что насчет твоих? Это у тебя есть любовник!

Я больше не могу это выносить.

– Я была с тобой с семнадцати лет! Когда, как ты думаешь, у меня было время или желание искать кого-то еще? Я так сильно тебя любила! Я вышла за тебя замуж, растила с тобой нашу дочь и получала от тебя удар за ударом!

Кевин смотрит на меня так, будто это я его ударила. В его глазах плещется боль, и я делаю к нему шаг. Не знаю почему, но мне хочется утешить его. Возможно, потому, что я приучила себя к этому.

– Ты сводишь меня с ума, Элли. Ты понятия не имеешь, как сильно я тебя люблю. Я бы сделал что угодно ради тебя. Просто… когда я вижу тебя такой, я представляю жизнь без тебя и понимаю, что не могу этого допустить.

– Я не хочу быть такой, – говорю я.

Но для меня эти слова значат совсем другое: я больше не хочу видеть в зеркале печальную, жалкую женщину, которая позволяет себя избивать. Я должна быть сильнее ради Хэдли. Мне нужно еще немного времени, и тогда я вытащу нас отсюда.

Вскоре у меня будет достаточно денег, чтобы найти домик в маленьком городке, где он даже не подумает нас искать. Кевин скорее предположит, что я вернулась в Нью-Йорк, откуда родом мои родители. Он не станет искать нас на юге или западе.

Если я скоплю нужную сумму, то осуществлю свои планы и дам Хэдли ту жизнь, которую она заслуживает. Я хотела больше времени на подготовку, но уже не думаю, что смогу столько продержаться.

Кевин подходит ближе, и мне приходится приложить усилия, чтобы остаться на месте. Он мягко обхватывает ладонями мое лицо.

– Я люблю тебя, Эллс. Я люблю тебя и больше не причиню тебе вреда. Обещаю.

Я прикрываю глаза и прижимаюсь к нему, когда он целует меня в лоб.

Синяки заживают, но ничто не сотрет душевные шрамы, оставленные насилием. Кроме того, обещания легко нарушаются.

Словно в подтверждение моих мыслей Кевин заглядывает мне в глаза. От раскаивающегося мужчины со сладкими обещаниями не осталось и следа.

– Но если ты попытаешься уйти, Элли, – произносит он, – я убью вас обеих. И сначала я убью ее, а тебя заставлю смотреть, до чего ты меня довела.

8. Элли

Я лежу, глядя в потолок, и жду, когда его дыхание выровняется.

«Если ты попытаешься уйти, Элли, я убью вас обеих».

За все эти годы Кевин никогда не угрожал убить меня или как-то навредить Хэдли.

«Если ты попытаешься уйти, Элли, я убью вас обеих».

Он убьет нас. Мне нужно уходить сейчас. Ради Хэдли. Ради себя самой. Ради шанса выжить. Я больше не могу ждать.

«Если ты попытаешься уйти, Элли, я убью вас обеих».

Не имеет значения, что у меня нет ни нужной суммы на тайном счету, ни нормального плана. Мне хватит денег, чтобы купить билеты на автобус и уехать подальше отсюда. Я ни за что не позволю моей дочери провести здесь хотя бы еще одну ночь. Кевин свихнулся от ревности, и если подобную угрозу я получаю после одной его встречи с Коннором, боюсь представить, что случится, если он узнает правду.

Мое тело дрожит от тревоги. Кажется, будто мои нервы натянуты так сильно, что готовы оборваться в любой момент.

У Кевина чуткий сон. Если он услышит рев мотора, то точно проснется, и тогда нам с дочкой конец. Придется уходить пешком. Хэдли, конечно, немного замедлит меня, но мы постараемся не идти вдоль главных дорог.

Прошу, Боже, если ты есть, я очень нуждаюсь в тебе сейчас.

Храп разрезает тишину – сейчас или никогда.

Я выползаю из кровати, хватаю платье и натягиваю его через голову. Когда мы готовились ко сну, я припрятала сумку в ванной и приоткрыла там окно, чтобы суметь забрать с собой хоть какие-то вещи.

Я захожу в ванную, выбрасываю сумку в окно и молюсь, чтобы выйти отсюда незамеченной. Полдела сделано.

Медленно крадусь дальше. Кевин ерзает во сне, и я замираю, молясь, чтобы он не открыл глаза. Проходит несколько секунд, и он по-прежнему спит, так что я продолжаю идти. В моей голове сейчас только одна мысль: я должна продолжать идти.

Дверь в комнату Хэдли приоткрыта – я продумала и это, ведь она самая скрипучая в доме. Я легонько трясу дочку:

– Хэдли, зайка, проснись, это мама.

Ее сонные глазки открываются, и она подскакивает на постели.

– Мама?

– Ш-ш-ш, – быстро говорю я, призывая ее вести себя как можно тише. – Нам нужно идти, милая. Мне нужно, чтобы ты не издавала ни звука, сможешь?

Она кивает, и я мягко улыбаюсь:

– Хорошо, тогда одевайся и бери свое одеяло и мишку.

Пока Хэдли медленно собирается, я хватаю несколько ее вещей. Тишину нарушает лишь звук нашего дыхания.

Через несколько мгновений я беру дочку за руку.

– А как же папа? – тихо спрашивает она, и я слышу боль в ее голосе.

– Нам нужно идти, зайка. Нам нужно выбраться отсюда, и папу будить нельзя. Ты мне веришь?

Ее глаза наполняются слезами, но она кивает.

И снова я чувствую себя худшей матерью на свете. Ни один ребенок не должен выскальзывать из дома посреди ночи. Дом должен быть надежным местом, где исчезают все горести и проблемы. Наш же вместо этого стал местом, где царят крики и насилие.

Но больше я этого не допущу. Больше Кевин и пальцем меня не тронет, а добраться до Хэдли он сможет только через мой труп.

– Хорошо, мы должны быть супертихими, – шепчу я. – И как только мы выйдем за дверь, нам нельзя останавливаться, ладно?

Хэдли утирает слезу и кивает.

– Моя большая девочка. Если папа вдруг проснется, беги в свою комнату и закрой дверь. Запри ее или подопри чем-нибудь. И не впускай никого, кроме меня, хорошо?

Я понимаю, что пугаю ее, но у нас нет времени, и я не хочу, чтобы она сомневалась в своих действиях.

– Мне страшно, – хнычет Хэдли.

– Прости, но нам пора.

– Мы вернемся?

Я качаю головой и прижимаю палец к ее губам. Сейчас или никогда.

Не уверена, что нам стоит идти через задний двор, но в действительности это единственный возможный вариант. Если получится обойти дом незамеченными, у нас будет больше шансов на успех.

Я тяну дочь за собой, прислушиваясь к каждому скрипу и малейшему шуму вокруг. Все звуки кажутся слишком громкими, даже собственное дыхание.

Мы добираемся до двери, и я медленно открываю ее на себя. Уже на улице застегиваю на Хэдли толстовку и говорю, глядя ей в глаза:

– Хорошо, нам пора идти.

– Мам? – в ее глазах так много страха.

– Все в порядке. Нам нужно уходить. Прости, Хэдли. Я знаю, как ты любишь своего папу, и это очень тяжело, но нам… нам нужно уходить.

Хотелось бы мне все ей рассказать, но я не могу. Она не поймет: это будет слишком для нее – милой девочки с огромным сердцем. Однажды дочка вспомнит этот момент и либо поймет, что я делала то, что считала лучшим для нас, либо возненавидит меня до конца жизни. Но в любом случае она будет жива. Это все, что имеет значение.

Я хватаю ее за руку и веду к тому месту, куда выбросила сумку. Как только я надежно фиксирую ее на своем плече рядом с рюкзаком Хэдли, мы быстро огибаем дом.

Нельзя замедляться. Отдохнем, когда отойдем от дома на достаточное расстояние.

Хэдли почти бежит рядом. Мы проходим мимо нашей машины и устремляемся дальше вниз по подъездной дороге.

И в этот момент я слышу, как деревянная дверь хлопает о стену дома.

Он проснулся.

Он здесь.

Он собирается убить меня.

Я ощущаю это всем своим существом. Мои чувства обостряются: лунный свет, прохладный воздух, запахи коров и свежесрубленных деревьев… Если он поймает меня, это будет последнее, что я запомню.

Я смотрю на свою прекрасную девочку, борясь со слезами при мысли, что могу больше никогда ее не увидеть. Ласковый лучик, освещающий мою жизнь. Единственная, ради кого я боролась и жила.

– Беги, Хэдли, – велю я, тяжело дыша. – Беги как можно быстрее и дальше. Найди кого-то, кто тебя защитит. Беги и не оглядывайся. Не останавливайся. Не обращай ни на что внимания. Просто беги.

– Мам?

Я чувствую, что Кевин приближается. Его быстрые шаги слышатся все ближе. Я должна позволить ему схватить меня, чтобы Хэдли могла убежать. Он не сможет угнаться за нами обеими.

– Беги!

Наконец дочь делает то, о чем я прошу.

– Хэдли! – орет Кевин.

– Беги, Хэдли! Беги и не возвращайся! – кричу я на пределе возможностей, желая, чтобы она оказалась как можно дальше отсюда.

И тут Кевин хватает меня за волосы и дергает так резко, что я взвизгиваю.

– Куда-то собралась?

Врать бессмысленно. Он знает, почему мы решили выскользнуть из дома посреди ночи. Мне не вырваться. Грядет худшее, но Хэдли не будет рядом, она ничего не увидит. А еще есть крохотное… совсем малюсенькое утешение в том, что, когда он убьет меня и сядет в тюрьму, она освободится из его лап.

– Ты ее не получишь.

– Ой, думаешь, такая благородная? Думаешь, она не вернется домой к папе?

Меня прорывает на смех, ведь, что самое забавное, она может быть даже не его. Но инстинкт самосохранения заставляет меня держать рот на замке. Может, я и чувствую себя храбрее некуда, но я не настолько глупа, чтобы сделать ситуацию еще хуже.

– Что смешного, Элли?

– Все это, – говорю я сквозь стиснутые из-за пульсирующей боли зубы, потому что Кевин вот-вот вырвет мне волосы. – Ты твердишь, что любишь меня и Хэдли, и опускаешься до такого.

– Вы нужны мне.

– Тебе нужно прекратить нас мучить!

Губы Кевина касаются моей шеи, и он ослабляет хватку.

– Я влюбился в тебя с первого взгляда и знал, что однажды ты бросишь меня. Я боролся за то, чтобы удержать тебя. Потом у нас родилась Хэдли, и я думал, что все будет хорошо. Давно стоило понять, что ты никогда не сможешь хранить мне верность.

Я прикрываю глаза, чтобы подавить любое проявление эмоций. Мне нельзя показывать слабость.

– Отпусти меня, Кевин. Отпусти и дай быть счастливой.

Он отталкивает меня с такой силой, что я падаю на землю, ободрав ладони и колени до болезненного жжения.

– Ты хочешь счастливо упорхнуть, оставив меня одного справляться со всем этим? Нет. Я говорил тебе, что произойдет, предупреждал, чтобы ты не пыталась от меня уйти.

– Почему? Почему я тебе нужна? Ты же не любишь меня, а я не хочу всего этого!

Новая волна гнева прокатывается по его лицу, и я получаю пинок под ребра.

Мне так мучительно больно, что я не могу даже вздохнуть. Там, где до этого красовался синяк, теперь, кажется, может быть что-то сломано. Изо всех сил я пытаюсь встать, но у меня ничего толком не выходит.

– Ты не хочешь всего этого? – кричит Кевин, вновь толкая меня на землю.

– Кевин!

– Чего ты не хочешь? Меня? Хочешь кого-то другого?

Он хватает меня за руку и ставит на колени.

– Я хочу, чтобы ты прекратил!

Каким-то образом мне все-таки удается вырваться.

– Ты могла это прекратить.

Ага, если бы никогда не выходила за тебя замуж. Если бы ушла миллион лет назад. Я столько раз могла это сделать, но вместо этого каждый раз оставалась с мужчиной, который рвет меня на куски.

Хоть я и жила с ощущением, что у меня нет выхода, в конечном счете сама предоставила ему возможность причинять мне боль и страдания. И я так сломлена, что не знаю, как остановить то, что он творит сейчас.

– Кевин, прошу, – умоляю я, понимая, что это может быть мой последний шанс.

– Просишь о чем? Не делать тебе больно? Ты думала, мне не будет больно, когда я узнаю, что мои жена и дочь пропали? Думала ли ты обо мне, когда тайком уходила из этого дома, пытаясь украсть моего ребенка? Нет, ты думала только о себе!

Слезы катятся по моим щекам, а боль в груди так сильна, что перед глазами вспыхивают белые пятна. Все оставшиеся силы я трачу на то, чтобы заставлять его говорить. Чем дольше его внимание будет сосредоточено на мне, тем больше времени я выиграю для Хэдли.

– Я умоляла тебя, – говорю я, встречаясь с ним взглядом и давая выход тем эмоциям, которые пожирают меня изнутри. – Я верила твоим обещаниям не бить меня. Я проглатывала каждую ложь, позволяла тебе контролировать меня. Я позволяла тебе все это, потому что когда-то любила тебя. Я хотела, чтобы у Хэдли был отец, но ты всегда нарушал свои обещания. Говоришь, я эгоистка, но что насчет этого, Кевин? Что насчет моих синяков и травм?

Он опускается на колени рядом со мной.

– Разве ты не видишь, как сильно я тебя люблю, черт возьми? Если бы ты не злила меня все время! – он поднимается обратно на ноги и принимается ходить из стороны в сторону. – Ты пренебрегаешь мной и считаешь дураком. А я ведь не дурак, правда, Элли? Посмотри, кто сейчас на земле у моих ног. И все потому, что ты раздвигала свои перед кем попало.

Я хочу задушить его за эти слова. Я ведь так старалась сделать его счастливым. Делала все, что он просил: поддерживала дома тот порядок, которого он требовал; готовила так, как ему нравится; вела себя так, чтобы не злить его лишний раз. Я делала все это, но он всегда был недоволен.

Встаю, не желая больше оставаться на земле. Кевин наблюдает за мной, я делаю шаг назад и тут же спиной вжимаюсь в машину.

Я в ловушке.

– Если бы ты любил меня, ты бы остановился. Прежде всего ты бы меня не бил.

Я чувствую холодный металл под руками, вижу, как Кевин быстро сокращает расстояние между нами, и трясусь от страха, зная, что будет дальше. Ведь он вне себя от ярости.

– Нет! Ты просто не понимаешь! Ты не понимаешь, черт возьми!

Он отклоняется назад и бьет меня с такой силой, что у меня все расплывается перед глазами. Пока мир вокруг кренится, я накрываю ладонью щеку и чувствую такую жгучую боль, что понимаю: быстро она не заживет.

– Ты принадлежишь мне! Ты моя жена и должна подчиняться мне! Ты обещала остаться со мной!

– А ты обещал лелеять меня!

Хэдли.

Все, о чем я думаю, это моя милая малышка. Надеюсь, она по-прежнему бежит и ищет того, кто даст ей укрытие.

– Ты можешь бить меня, – вздыхаю я, глядя в его мстительные глаза, – ломать, подрезать крылья, но я все равно не останусь здесь!

В ответ Кевин снова хватает меня за волосы и тащит в сторону дома.

Я спотыкаюсь, но стараюсь поспевать за ним. Мне так больно, что я кричу, не в силах больше терпеть.

– Тебе необязательно оставаться, Элли. Ты просто никуда от меня не уйдешь.

9. Коннор

– Лишь эта ночь. Никаких имен. Ничего. Мне просто… необходимо почувствовать, – ее голос полон мольбы.

– Чувствуй меня!

Ее глубокие голубые глаза смотрят мне прямо в душу, и я готов поклясться, что она видит там всех моих демонов и отгоняет их прочь.

Сегодня ночью я не какой-то пацан, которому пришлось справляться с пьяным папашей, получая в благодарность за все хорошее удары кулаками и словесный яд; я не сын человека, который может разрушить мою жизнь той ложью, которую нам с братьями пришлось сказать, чтобы защититься; я не Коннор Эрроуд – младший из братьев, вечный нарушитель спокойствия, с трудом окончивший среднюю школу.

Прямо сейчас для нее, для моего ангела, я бог. Она смотрит на меня с такой надеждой и искренностью, что одним этим взглядом смиряет мой нрав.

– Завтра… – говорю я, нежно проводя большим пальцем по ее щеке.

– Никаких завтра.

Я хочу рассказать ей, что завтра отправляюсь в тренировочный лагерь для новобранцев. Пусть знает, что, хоть мы и договорились провести вместе лишь одну ночь, я вернусь за ней. Ей нужно лишь дождаться меня.

– Есть еще кое-что… – снова начинаю я, но она накрывает ладонью мои губы.

– Нет ничего, кроме этой ночи. Я хочу, чтобы мы растворились друг в друге, дай мне это, прошу.

Я готов дать ей все, о чем она попросит.

Она убирает руку от моего рта и прижимается ко мне губами. Я целую ее, и в этом прикосновении мой ответ.

Мы едва ли произносим хоть слово, пока медленно раздеваем друг друга в гостиничном номере за три города от Шугарлоуфа.

Я здесь, чтобы все помнить. Я здесь, чтобы все забыть. Я даже не уверен, зачем пришел, – возможно, только ради нее.

Мне восемнадцать, но я будто бы прожил жизнь тридцатилетнего. Мне пришлось справляться с потерей матери, насилием, ложью и необходимостью принимать решения, с которыми, по сути, я никогда не должен был столкнуться, – и все из-за отца.

Но прямо сейчас ничто из этого меня не беспокоит. Сейчас я буду любить женщину, которая гораздо лучше меня…

– Коннор!

Я осматриваюсь, не понимая, откуда исходит звук. Здесь никого. Только я и мой ангел.

– Коннор! Коннор! Помоги!

Я подскакиваю на кровати и ищу источник шума, стряхивая с себя остатки сна.

– Пожалуйста! Ты дома? Пожалуйста! Коннор, ты нужен мне!

Хэдли.

Я спрыгиваю с постели и быстро натягиваю шорты, пока бегу к двери. За ней и правда обнаруживаю малышку. Она стоит там с прилипшими к лицу волосами и покрасневшими глазами.

– Хэдли?

Девчонка хватает меня за руку и тянет за собой.

– Ты должен пойти! Ты должен помочь!

– Куда пойти?

– Скорее! – кричит она.

Хэдли вся дрожит и сжимает мою руку так крепко, что я сразу чувствую ее страх. Она сломленная, печальная и перепуганная. Перед глазами начинают мелькать картинки о том, что могло случиться. Я слишком хорошо помню, как сам бежал с перекошенным от ужаса лицом, молясь, чтобы мне помогли.

Прежде чем я пойду туда, мне нужно узнать у нее, что же произошло, чтобы подготовиться. Опыт многолетних тренировок помогает мне замедлить бешеный пульс и унять слепое желание бежать на выручку.

Я сажусь на корточки перед Хэдли и беру ее крохотные ладошки.

– Мне нужно, чтобы ты рассказала, что случилось.

Она смотрит на меня, а затем кивает в сторону своего дома:

– Она сказала мне бежать.

– Твоя мама?

Она снова кивает:

– Он… он был… мы пытались…

Я подхватываю ее на руки и быстро возвращаюсь обратно в дом. Здесь она будет в безопасности.

– Ты имеешь в виду своего папу?

Хэдли плачет, и у меня болезненно сжимается горло. Хочу обнять и утешить эту рассыпающуюся на части малышку, но я должен добиться от нее хоть каких-то подробностей.

– Расскажи мне все, чтобы я мог помочь твоей маме.

– Он схватил ее, но она сказала мне бежать и не останавливаться.

Черт.

На секунду я представляю себя на месте Хэдли.

Я бегу, и крик Деклана звенит у меня в ушах. Стихает он лишь тогда, когда мне удается убежать достаточно далеко. Но я все еще не останавливаюсь, потому что чувствую страх. Наконец я нахожу то самое дерево и молюсь, чтобы отец не последовал за мной.

Тогда Деклан защитил меня, а сейчас я сделаю все, чтобы помочь Элли.

– Хорошо. Оставайся здесь, запри за мной дверь и сразу же звони девять-один-один[11]. Скажи им, что случилось.

– Мне страшно.

Я пытаюсь немного ее успокоить:

– Знаю, но у тебя есть я, и сейчас мне нужно, чтобы ты позвонила в полицию, чтобы они приехали и убедились, что все в порядке. Я вернусь так скоро, как получится.

– С мамой?

Очень на это надеюсь, черт возьми.

– Я постараюсь. Просто не открывай дверь никому, кроме меня или шерифа Мендосы… он же все еще шериф?

Хэдли кивает.

– Ну вот, только нам, ладно? – говорю я.

Не хочу оставлять ее одну в этом старом доме, но Элли нужна помощь. Если она попросила Хэдли бежать… это было для ее защиты. Точно так же делали мои старшие братья.

– Пожалуйста, помоги ей, Коннор, – умоляет Хэдли.

Я обязан выполнить ее просьбу. Каким-то образом эта малышка поняла, что лучше всего будет обратиться за помощью ко мне. Так что теперь я не могу ее подвести.

– Я пошел. Не забудь позвонить девять-один-один и не впускай никого, кроме меня, мамы или шерифа Мендосы, – напоминаю я.

Стоит, наверное, отдельно сказать, чтобы она не впускала сюда своего отца, но девчонка и без того достаточно напугана.

– Обещаю.

Коротко обнимаю ее, потом хватаю пистолет из тумбочки у входа и бегу.

Не думаю ни о чем, кроме необходимости добраться до Элли… и как можно скорее. Нельзя останавливаться или спотыкаться. Проще было бы бежать по дороге, но напрямую через поле будет быстрее.

Я перепрыгиваю через забор, поддерживая темп, какого не задавал себе уже давно. Мне запретили бегать во время последнего назначения, но теперь у меня ничего не болит. Я бегу на чистом адреналине и желании добраться до Элли.

Инстинкты подсказывали мне, что там что-то нечисто. Если этот сукин сын навредил Хэдли в тот день, я убью его.

Напоминаю себе, что нужно держать свой гнев в узде. Чтобы переключиться, вспоминаю нашу ночь с Элли. Как спокойно она чувствовала себя в моих руках. Я держался за это воспоминание так долго, что теперь не могу смириться с тем, что этого больше не будет. Я грезил о ней столько раз, снова и снова проигрывая события той ночи и желая оказаться рядом. Я придумал сотни разных сценариев того, что произошло бы, проснись я раньше восемь лет назад. Элли была моим талисманом, и она все еще что-то значит для меня – неважно, взаимно это или нет.

Мой пульс учащается, когда я приближаюсь к дому Уолкоттов. Каждая секунда на счету, поэтому я вытаскиваю пистолет и продолжаю идти, держа его внизу.

Это дом в стиле ранчо[12], что должно в случае чего облегчить мне доступ внутрь через окно. Спереди расположено маленькое крыльцо, в эркерном окне[13]горит свет. Скорее всего, они там.

Я еще немного осматриваюсь, пытаясь определить, как лучше проникнуть в дом. Вокруг до жути тихо. Луна в небе светит ярко, давая достаточно света, чтобы я мог видеть, но оставался незаметным.

Подхожу еще ближе и вижу, как впереди на окне двигается штора.

Надеюсь, шериф уже рядом, хотя мы все-таки в Шугарлоуфе, так что черта с два я буду ждать их, чтобы войти.

Затем я что-то слышу через окно.

– Кевин, – голос Элли звучит надломленно и хрипло, – не делай этого.

– Ты думаешь, я хочу, чтобы моя жена меня бросила? Я тебя поддерживал, любил и обеспечивал, чтобы однажды проснуться и увидеть, как ты крадешь мою дочь?

Я заглядываю в окно и вижу ее лежащей на полу возле камина, пока он ходит по комнате.

Пожалуй, быстрее всего будет добраться до нее через парадную дверь.

– Я собиралась отвезти ее в безопасное место, – Элли пытается кричать, но выглядит это так, будто она едва может вдохнуть. Ее рука прижата к груди. – Больше ты меня не ударишь.

Этот мудак все-таки сделал ей больно!

Мой разум застилает ярость, и четко продуманный план идет прахом. Я прячу пистолет за пояс, подскакиваю к двери и пинаю ее с такой силой, что щепки летят. Не думаю больше ни о чем, кроме этого урода, поднявшего руку на женщину.

– Какого черта?! – Кевин пятится, но затем снова подается вперед: – Пришел спасти свою шлюху?

– Я услышал шум и захотел узнать, что здесь происходит.

Он качает головой.

Мы оба прекрасно понимаем, что я ни хрена не мог услышать, ведь живу за милю от них, но мне насрать, что он там подумает. Меня заботит лишь женщина, лежащая тут на полу, и напуганная до безумия маленькая девочка у меня дома. Все из-за этого подонка.

– Вон из моего дома!

– Я бы рад, правда, но у меня с мужчинами, которые бьют тех, кто слабее, разговор короткий, – говорю я и подхожу к нему ближе, сжимая и разжимая кулак. – Полагаю, настоящий мужчина выбрал бы кого-то равного себе. Согласен?

– Иди на хер.

– Почему бы не показать свою силу мне? Бьюсь об заклад, так ты скорее почувствуешь себя мужчиной, чем избивая женщину, – я кружу вокруг него, готовый наброситься в любой момент.

Внезапно я вижу панику в его глазах. Кевин бросается влево, наверняка желая удрать дальше по коридору и выбежать через заднюю дверь, но со мной это не прокатит.

Мои руки обхватывают его тело, и мы оба падаем на пол. Кевин бьет меня по лицу, и звук сильного удара эхом разносится по комнате. Я скидываю его с себя и собираюсь вмазать ему, но тут чьи-то руки дергают меня назад.

– Отпусти его, сынок. Дальше я сам, – говорит шериф Мендоса.

Он скручивает Кевина, а я подбегаю к Элли, которая сидит на полу, подтянув колени к груди.

– Ты в порядке?

Она качает головой.

– Нам нужно доставить тебя в больницу.

– А Хэдли?

– Цела, – быстро отвечаю я и добавляю: – Она у меня дома.

– Мне нужно увидеть ее.

Элли пытается встать, но вскрикивает.

– Элли?

– Мои ребра… мой живот… – стонет она.

Я сжимаю челюсти, чтобы снова не броситься на Кевина. Мне нужно держать себя в руках ради нее. Она травмирована и пережила бог знает что. Кроме того, если я доберусь до ее мужа, то точно окажусь в тюрьме.

– Ты можешь идти? – спрашиваю я.

Ее губы дрожат, и она пытается отвернуться, чтобы спрятать расцветающий на щеке синяк.

Я поднимаю руку, но она шарахается в страхе.

– Прости.

– Нет, – шепчет она. – Я хочу увидеть Хэдли и убраться подальше отсюда.

– Я не сделаю тебе больно.

– Она в безопасности?

– Она у меня, – отвечаю я.

Элли встречается со мной взглядом и начинает плакать.

– Спасибо, что пришел за мной.

Если бы она только знала, что я чувствую. Из-за той нашей ночи, ее улыбки, смеха и всего того, что она мне тогда дала. Я ощущал себя живым и достойным, как будто мог стать для кого-то героем. Ради нее я готов возвращаться сюда каждый день моей жизни, даже если узнаю, что она никогда не будет моей.

– Я рад, что успел вовремя.

Она обнимает рукой живот и охает.

– Элли?

– Просто болит.

Я хочу руки ему оторвать. Как он смеет так поступать со своей семьей? Его жена и дочка должны быть всем для него, а вместо этого сегодня он сломал их обеих.

Оглядываюсь назад и бросаю взгляд на Кевина, стоящего со скованными за спиной руками.

Надеюсь, металлические наручники на нем застегнули так туго, что они впиваются ему в кожу.

Он наблюдает за мной, и я заслоняю Элли от его глаз. Он не заслуживает даже смотреть на нее.

Элли рядом снова стонет от боли, и я не знаю, как ей помочь. Никогда раньше не чувствовал себя таким беспомощным.

– Что мне сделать? – спрашиваю я.

– Просто отведи меня к Хэдли.

Я киваю, однако затем к нам обращается шериф Мендоса:

– Элли, мне нужно задать тебе несколько вопросов.

– Хорошо. Но сначала я хочу увидеть дочь.

По дрожи в ее голосе я понимаю, что она на грани. Ей нужно увидеть ее малышку.

– Вы сможете переговорить с ней не здесь? – уточняю я.

Шериф переводит взгляд на Элли и кивает:

– Конечно. Попрошу помощника шерифа МакКейба доставить Кевина в участок, а сам отвезу вас обоих куда нужно.

Элли выглядит так, будто готова рассыпаться на кусочки. Ее руки трясутся, и она все так же шумно втягивает воздух при каждом движении.

– Ты можешь идти?

– Поможешь? – просит она.

Я вытягиваю руки, не понимая, где могу безболезненно ее коснуться, но она едва ли может шевельнуться, чтобы принять предложенную помощь.

К черту это.

Я склоняюсь и осторожно беру ее на руки, но она все равно взвизгивает.

– Прости…

– Не извиняйся, спасибо. Не думаю, что дошла бы сама.

Я как можно мягче прижимаю ее к своей груди.

– Я не дам тебе упасть.

И не дам ему снова причинить ей боль. Да поможет мне Бог.

10. Элли

С одеялом на плечах и чашкой чая в руках я сижу на качелях на веранде у Коннора и смотрю, как восходит солнце. Все вокруг кажется нереальным: я будто во сне и наблюдаю за происходящим со стороны. Но я знаю, что это не сон. Доказательством служит боль, пронзающая мою грудь при каждом вдохе.

И все же я наконец-то чувствую себя в безопасности. Коннор всегда либо рядом, либо в поле моего зрения, чтобы я знала, что ни мне, ни моей дочери ничего не угрожает.

Он был со мной, когда я отказалась ехать в госпиталь: я не могла оставить Хэдли одну, не могла позволить ей увидеть меня на больничной койке. Он поддерживал меня при даче показаний: мы сидели с ним на заднем сиденье полицейской машины, и по моему лицу беззвучно лился поток слез. Они текли уже не от боли, я просто была… сломлена.

Когда мы подъезжали к его ферме, Коннор мягко сжал мою руку, подтверждая, что он рядом. А я вытерла слезы и поглубже затолкала свою печаль, потому что снова должна быть сильной. Ради Хэдли.

Когда она выбежала ко мне, я увидела, как страх на ее лице сменяется облегчением. Все, на что я была способна в тот момент, это касаться ее щеки и бесконечно заверять, что теперь мы будем в порядке. Знает моя малышка или нет, но для меня она самый храбрый человек на свете. Моя дочь спасла мне жизнь, и я никогда не смогу себя простить за то, что ей пришлось это делать.

Я согласилась сфотографировать мои травмы. Когда Коннор перебинтовывал мои ребра, то объяснил, что снимки понадобятся для судебного разбирательства.

Еще я выяснила, что на флоте он некоторое время служил в медицинской части, поэтому и не позволил Сидни, врачу скорой помощи, трогать меня. Большего унижения я не испытывала, но, слава богу, умею отключать эмоции в такой момент. Так что я позволила Коннору делать то, что у него хорошо получается, а сама представила, что лежу на пляже и не знаю никаких невзгод.

Дверь со скрипом открывается, и я вздрагиваю.

– Это всего лишь я, – поднимает руки Коннор. – Пришел проведать тебя.

Я снова пытаюсь расслабиться и обмякнуть на качелях.

– Я… здесь.

– Ты как, держишься?

Я пожимаю плечами:

– Не уверена. Нужно все переварить.

– Ты хорошо держалась с шерифом Мендосой.

Я мысленно смеюсь: ничего у меня не получается. Вся моя жизнь была чередой ошибок, а попытка сбежать этой ночью – самой большой из них.

– Да нет, это было ужасно.

– Ты не лгала, – настаивает Коннор. – Рассказала ему все, хотя могла и не делать этого. Я видел… Многие люди умалчивают о насилии, потому что так проще. Ты же была храброй. Уверен, у тебя были причины медлить с уходом, но в конце концов ты это сделала. Хэдли непременно все поймет.

Я смотрю на рассвет, желая найти хоть какое-то утешение в том, что я выжила и снова встречаю его, но не могу.

– Если бы я была храброй, то никогда бы не позволила этому зайти так далеко. Я бы ушла после первого же раза, когда он заставил меня почувствовать себя маленькой и беспомощной. Если бы столько всего не случилось… Если бы я сбежала сразу после того, как Кевин поднял на меня руку в первый раз, Хэдли никогда бы не увидела этого кошмара.

– Можно бесконечно играть во «что, если». Все мы о чем-то сожалеем, так что не стоит себя винить.

А вот я смотрю на это иначе. Те, кто не были жертвами насилия, не имеют права рассуждать, как следует поступать.

Не думала, конечно, что окажусь в абьюзивных отношениях. Но вот она я!

Когда-то я была той самой умной девочкой, которая считала, что она обязательно найдет хорошего мужчину, а если вдруг выяснится, что он не такой, сразу же уйдет.

Потом я встретила Кевина. Это были те бурные отношения, в которых он стал для меня целым миром, а я – лишней в собственной истории. И виновата в этом я сама.

– Хоть я и ценю твою поддержку, но не согласна. Я знала, что нужно выбираться оттуда, но все время оставалась, надеясь, что он изменится. Это всегда будет только моей виной, потому что я была слишком напугана, чтобы действовать сразу.

Коннор делает глоток кофе и печально мне улыбается:

– Я не согласен с тем, что ты не согласна.

Я тихо смеюсь и тут же морщусь от боли.

– Ты в порядке? Тебе все-таки нужно показаться врачу.

Сидни меня уже осмотрела. Я позволила ей это сделать лишь затем, чтобы она убедилась в отсутствии угрозы для моей жизни. Но бок так сильно болит, что я не удивлюсь, если ребра все-таки сломаны.

– Схожу завтра, пока Хэдли будет в школе.

– Тогда мне нужно хотя бы промыть порез у тебя под глазом.

– Ценю твое желание помочь, – мягко говорю я. – Но уверена, что тут справлюсь и сама.

Коннор скрещивает свои огромные руки на груди:

– Понимаю твое желание сделать все самой, но хотя бы дай мне проверить твои ребра. Уверен, они сломаны, и хотелось бы убедиться, что там нет признаков чего-то более серьезного, особенно если ты решишь отложить поход к врачу.

– Хорошо, – соглашаюсь я, понимая, что их сама осмотреть не смогу. Черт, да я едва могу дышать без слез. – Все еще не получается осознать произошедшее. Я так… устала, но не думаю, что смогу уснуть. До сих пор перед глазами его лицо, да и тело ломит.

Мы оба замолкаем.

Не знаю, зачем вообще признаюсь ему в чем-то подобном.

Спустя несколько минут уютной тишины Коннор откашливается, прочищая горло.

– Элли, твой муж когда-нибудь бил Хэдли? – спрашивает он без всякого осуждения.

– Насколько знаю, нет. Он угрожал… Собственно, поэтому я и решила уйти. Вчера Кевин сказал, что если я попытаюсь уйти от него, он убьет нас обеих, и я поверила ему. Поняла, что теперь точно должна уйти, иначе следующий раз может стать последним. Наплевала на план, отсутствие денег и места, куда можно уехать… Просто не могла там больше оставаться ни минуты. Думаю, если бы ты не появился, он бы правда меня убил.

– Ты поступила правильно. Насилие никогда не заканчивается. Черт, даже если агрессор умирает, ты все равно чувствуешь оставленные им шрамы.

Я поднимаю на него глаза. Кажется, Коннор скрывает боль в глубине души.

– Уверена, свои я буду чувствовать еще очень долго.

– Они обязательно заживут, и я клянусь, что больше он никогда не сделает тебе больно.

– Не знаю, как ты можешь обещать такое…

Коннор отталкивается от перил, на которых сидел все это время.

– Потому что он, черт возьми, не сделает этого, пока ты под моей крышей. Если решишь вернуться домой, тогда мы придумаем много вариантов, как тебе защищаться, если его вдруг выпустят из тюрьмы. В любом случае сегодня, завтра и до тех пор, пока не будешь готова уйти, ты в безопасности рядом со мной.

Безопасность… Я слишком часто принимала это слово как должное.

Помню, когда я была маленькой, отец часто обнимал меня и говорил, что с ним я в безопасности. Он запирал дверь, принимал всевозможные меры предосторожности, а потом однажды, когда они с мамой ехали на машине, другой автомобиль выехал на встречную полосу и убил их обоих. Я тогда была в колледже. Кстати, виновника аварии так и не нашли.

Когда я встретила Кевина, он одурачил нас всех. Мои родители обожали его, думали, что он милый и замечательный, и то и дело говорили, как мне повезло встретить такого человека.

Он унаследовал ферму еще во времена учебы в колледже, так что мы пригласили моих родителей посмотреть на нее. Они были так счастливы в тот вечер. Им все здесь понравилось, и они надеялись, что, может, когда-нибудь я перееду сюда.

А потом родители погибли.

После этого я была опустошена и думала, что Кевин заполнит пустоту в моем сердце. Я была такой одинокой, такой печальной, жаждущей, чтобы кто-то сделал мою жизнь чуточку лучше. Кевин был рядом, обещал заботиться обо мне, дарить любовь, обеспечивать… Я попалась на его удочку и полностью доверилась ему.

Теперь же я чувствую себя выпотрошенной, как рыба.

– Я ценю твою заботу, – в который раз говорю я Коннору, – но я нигде не буду в безопасности. Можем мы поговорить о чем-нибудь другом? Мои мысли… ну сейчас мне тяжело думать.

– Конечно. Могу я посидеть с тобой?

Я двигаюсь, освобождая для него место на качелях, и он усаживается рядом со мной.

– Прости. Мне не стоило начинать этот разговор.

– Нет, что ты. Я разбита и выгляжу как ходячий ужас, но ты здесь ни при чем.

– Ты не ходячий ужас, – возражает Коннор и тут же меняет тему: – Расскажи мне о Хэдли, какая она?

Я в сотый раз смотрю в окно, чтобы убедиться, что дочь действительно там и это не какая-то альтернативная реальность в моей голове. Прямо сейчас я ничему не верю, даже все еще сомневаюсь, что жива, а не нахожусь в лимбе[14]. Хотя если бы я была мертва, то не чувствовала бы физической боли.

– Хэдли всегда была идеальным ребенком. Младенцем она никогда не капризничала и начала спать всю ночь гораздо раньше, чем я, вероятно, того заслуживала. Она как будто следовала книжке о детях, которую я тогда читала, и преодолевала каждый рубеж ровно тогда, когда должна была.

Коннор улыбается:

– Кажется, она замечательная девочка.

– Ага, она и правда замечательная. Мне так повезло с ней. Я ведь так и не поблагодарила тебя должным образом за то, что ты позаботился о ней, когда она повредила руку. Ты нашел ее и привел домой. Для меня это много значит.

Коннор мягко раскачивает качели.

– Я бы никогда не оставил ее в таком состоянии. Да и я не то чтобы сильно люблю этот город, а она скрасила мое вынужденное возвращение сюда.

– Почему ты его не любишь?

Он пожимает плечами:

– Здесь слишком много воспоминаний.

Сказав это, Коннор на несколько секунд замолкает, а потом будто переключается:

– Знаешь, моя мама делала это каждое утро.

Я смотрю на него, пытаясь понять, что он имеет в виду.

– Она сидела здесь, – продолжает Коннор, – на этих качелях, и наблюдала за рассветом. Помню, как старался проснуться пораньше, чтобы прийти сюда с ней. Мама говорила, что в такие минуты ее совершенно ничто не беспокоит.

Я улыбаюсь, когда представляю его маленьким мальчиком, который приходил сюда, чтобы просто посидеть рядом с мамой.

– Думаю, детям важно проводить время со своими родителями. Мы с Хэдли всегда беседуем перед сном. Надеюсь, в будущем она тоже будет об этом вспоминать.

– С каждым из нас, братьев, мама проводила время по-особенному. Она пыталась сделать каждый наш день счастливым. Но ее не стало, когда мне было примерно столько же, сколько Хэдли.

Я касаюсь его руки:

– Мне так жаль, что ты потерял ее. Я видела твоего отца, но мне не удалось хорошо его узнать. Судя по всему, твоя мама была замечательной женщиной. Хотела бы я с ней познакомиться.

– Моя мама была святой. Я многого не помню, но те воспоминания, которые остались… они для меня все.

– Понимаю, о чем ты. Я тоже потеряла маму и знаю, как это тяжело. Она бы очень гордилась тобой сейчас. Да, мы друг друга совсем не знаем, но все то, что я увидела за последнее время, говорит о том, что ты хороший человек.

Как бы это объяснить… С тех пор как Коннор вернулся в мою жизнь, все поменялось. Может, это ничего и не значит; а может, это вселенная так намекает мне, что я облажалась, когда оставила его спящим в гостиничном номере восемь лет назад; или это родители подают мне знак свыше. Что бы это ни было, но за прошлую неделю Коннор помог мне больше, чем кто-либо другой с момента моего переезда сюда.

Он спас мою дочь и теперь меня. Он добр, и с ним я не чувствую себя маленькой и слабой. Даже сейчас Коннор ведет себя крайне деликатно: не давит, не учиняет допрос – мы разговариваем на отвлеченные темы.

Я так долго задавалась вопросами о нем, и вот он здесь. Появился ровно в тот момент, когда мне нужен был кто-то рядом.

Когда Коннор снова смотрит на меня, его взгляд кажется затравленным.

– Я правда надеюсь на это. Мы с братьями всегда старались жить так, чтобы она нами гордилась.

– Расскажи мне еще что-нибудь о ней, – прошу я.

Лучше поговорим о его маме, чем о моих родителях или о том, что случилось.

– Она пекла самые лучшие пироги. Каждый из нас получал на день рождения свой любимый пирог вместо торта. Даже подарки нас не волновали – главное, чтобы был пирог.

– Какой был твой любимый?

– Яблочный.

– У Хэдли тоже, – улыбаюсь я и снова смотрю в сторону окна. – Эта девчушка может сама справиться с целым пирогом. Конечно, мой по вкусу наверняка не настолько хорош, как у твоей мамы, но…

– Уверен, он идеален, Элли.

Я закусываю губу, чтобы та не дрожала, но это все слишком. Я больше не могу.

– Боже, Коннор, я ведь могла умереть, и кто бы тогда готовил для Хэдли пироги? Что бы с ней случилось, если бы… если бы ты не пришел? Как бы я простила себя за то, что ее мир в одночасье рухнул?

– Но ты не умерла, ты сейчас здесь.

Вина и боль бесконечно атакуют меня, оставляя в напряжении. Я так старалась предотвратить худшее, но ошиблась.

– Мне не стоило уходить от Кевина этой ночью. Если бы я была умнее и подождала…

– Чего? Что, как ты думаешь, случилось бы тогда, Элли? Мужчинам, которые используют кулаки против тех, кто слабее, плевать, когда это делать. Ты правильно поступила.

Я вытираю слезы с лица:

– Нет, неправильно.

Теперь он смотрит в сторону Хэдли, а потом вновь поворачивается ко мне.

– Ты поступила так, как было нужно, ради нее. Ты не дала ему навредить ей. Ты поставила Хэдли превыше всего, чтобы у нее всегда был пирог.

В груди болит, и дело не только в травмированных ребрах. Я чувствую себя беспомощной, растворяюсь, будто утренняя дымка, становлюсь ничем. Я так испугалась, что Кевин сдержит свое слово, что сама предоставила ему возможность именно это и сделать.

– Я пообещала себе, что, если он когда-нибудь тронет Хэдли, я уйду. Я поклялась, что никто и никогда не сделает ей больно, и посмотри…

Глазами, полными слез, я наблюдаю за малюткой, спящей на диване. Она укутана в одеяло, и лучик солнца освещает ее лицо.

– Я нарушила свое обещание и подвела ее.

Но я сделаю все, чтобы это больше не повторилось.

11. Коннор

– Прямо сейчас мы обещаем друг другу, – говорит Деклан, пока мы соединяем руки, образуя круг, – мы клянемся, что никогда не будем как он. Мы будем защищать все, что нам дорого, а еще никогда не женимся и не заведем детей. Согласны?

Шон быстро кивает:

– Да, мы никогда никого не полюбим, потому что можем стать как он.

Джейкоб крепче сжимает мое запястье:

– Мы никогда не будем использовать силу в гневе – только для самозащиты.

Я сильнее сжимаю пальцы вокруг рук Деклана и Джейкоба, давая свой обет:

– Мы никогда не заведем детей и не вернемся сюда.

После этого мы дружно трясем руками. Братья Эрроуд никогда не нарушают данных друг другу обещаний.

Столько лет я держался за эту клятву. В тот день мы разорвали порочный круг и обрели защиту. Я не позволял себе влюбиться или завести ребенка не потому, что думаю, будто чем-то похож на отца, но потому, что данное моим братьям слово – все для меня. Человек силен ровно настолько, насколько сильно его слово, и мое – нерушимо.

Но сейчас, сидя рядом с Элли, я понимаю, что все мои обещания ни хрена не стоят. Я бы каждое из них нарушил ради нее, и это до смерти меня пугает.

Я не смогу убедить ее в том, что она не сделала ничего плохого. Она будет держаться за ту правду, что живет в ее сердце и разуме. Уж я-то знаю, о чем говорю.

Однако меня все равно охватывает желание утешить ее. Она дрожит, и мне хочется прижать ее к груди, укрыть как от холода, так и от преследующих ее кошмаров. Не собирался переступать черту, но больше не могу себя сдерживать.

– Можно тебя обнять? – спрашиваю я, готовый к любому ответу.

Элли медленно поднимает взгляд и всем своим видом напоминает мне раненого зверя. Я снова злюсь, снова хочу на куски разорвать того, кто заставил ее испытывать страх. Он должен был любить, лелеять и оберегать ее.

– А ты хочешь?

Черт, да я сделаю все для нее.

Я поднимаю руку, приглашая ее.

Элли двигается очень медленно, айкая от боли, и я не шевелюсь. Только когда она наконец прижимается к моему боку и кладет голову мне на плечо, я укрываю нас обоих одеялом.

Мы оба молчим. Не думаю, что здесь нужны слова. Прямо сейчас я не смог бы вымолвить ни слова даже под дулом пистолета.

Она со мной. В моих руках. Позволяет мне ее утешать. Я не могу не отметить, сколько доверия ко мне она проявляет. Последние несколько часов были для нее адом, но она снова ведет себя очень храбро.

Мы вместе раскачиваемся, пока солнце продолжает подниматься, озаряя утреннее небо. Ее слезы уже пропитали мою рубашку, но я ничего не говорю. Плевать на рубашку. Я готов вечно так сидеть.

Может, она и сбежала от меня восемь лет назад, и в наших жизнях сейчас достаточно сложностей, но одно я знаю наверняка: Элли больше никогда не будет чувствовать себя беспомощной и сломленной. Я позабочусь о том, чтобы с этого дня и до самого конца она была в безопасности.

* * *

– Тебе правда совсем не обязательно меня подвозить, – говорит Элли в десятый раз, пока мы направляемся на предварительное слушание по делу ее мужа. – Ты и так уже много для нас сделал. Я могла бы пройтись.

Конечно, как будто я позволил бы ей идти пешком двенадцать миль до здания суда. Водить сама она пока не может из-за лекарств, которые принимает. К тому же мне сложно выпускать ее из поля зрения больше чем на час. Так что эта поездка в равной степени нужна и ей, и мне.

– Не надо постоянно это повторять. Если бы я не хотел быть здесь с тобой, я бы остался дома. Знаю, ты не можешь это понять, Элли, но прямо сейчас мне необходимо находиться рядом с тобой.

– Правда?

– Да. Захочешь, чтобы я пошел с тобой в зал суда, и я пойду; захочешь, чтобы остался здесь, – останусь. Я сделаю все, что тебе необходимо. Хорошо?

– Хорошо.

Они с Хэдли остались у меня лишь потому, что я смог убедить Элли в том, что кому-то нужно помогать ей передвигаться. Сама она едва ли в состоянии нормально ходить.

Врач подтвердил, что у нее сломано три ребра, а еще есть обширные кровоподтеки: отпечаток его ладони на руке, фиолетовая отметина на щеке… к счастью, обошлось без швов под глазом.

Я не намерен оставлять ее одну. Не потому, что хочу как-то контролировать, – просто хочу ее защитить. Но мне приходится держать себя в руках: Элли столько всего пережила, что я не могу лишний раз давить на нее или диктовать ей, что делать, даже из лучших побуждений. Не хочу стать еще одним мужчиной, который заберет у нее ее свободу.

Шериф Мендоса объяснил, что сегодня решится, останется ли Кевин в тюрьме до начала судебного процесса. Если его отпустят, я не знаю, как отреагирую, и не знаю, есть ли у Элли план на такой случай.

На парковке Элли тянется к ручке, чтобы выйти из машины, но вдруг замирает.

– Я не могу.

– Конечно, можешь.

– Нет, – говорит она. – Я не могу. Я не в состоянии даже смотреть на него.

Тогда из машины вылезаю я, обхожу ее, открываю дверь с пассажирской стороны и опускаюсь на корточки, чтобы быть с Элли на одном уровне.

– Он больше не навредит тебе. Сначала ему придется пройти через меня, чтобы хотя бы приблизиться к тебе.

Элли поднимает руку и на краткий миг касается моей щеки.

– Ты ничем мне не обязан, Коннор.

Я не совсем понимаю, что она подразумевает под этим.

– Я здесь вовсе не потому, что чувствую себя обязанным. Почему ты так думаешь?

– Все еще не знаю, почему ты это делаешь, – шепчет Элли.

– Потому что мне не все равно.

– Не все равно?

Как она может этого не замечать?

– Да, мне не все равно на тебя и Хэдли. Ты понятия не имеешь, сколько раз ты мне снилась, Элли. Я не знал ничего о тебе, даже имени; помнил только твое лицо и то, что ты спасла меня в ту ночь. Твоя улыбка, твои глаза, то, что ты дала мне веру и надежду, когда я сам их утратил, – все это поддерживало меня. Я снова и снова вспоминал нашу встречу, мечтал о моем ангеле, который спустился с небес и заставил меня жить. Так что я делаю все это, потому что не могу иначе, а еще потому, что ты чертовски храбрая и сильная. Ты забрала Хэдли и ушла. Ты знала, что нужно рискнуть, и ты это сделала. Давай сделаем это и сейчас: ты зайдешь в здание суда с гордо поднятой головой, а я буду рядом.

Элли тяжело вздыхает, на ее лице заметно смятение.

– Ты говоришь такие вещи… – голос срывается, и ей приходится прочистить горло. – Я вовсе не храбрая, но хочу такой быть. Мне нужно столько всего тебе сказать, но в моей голове такой хаос.

– Я ни о чем не прошу. Лишь хочу, чтобы ты знала, что ты не одна.

– А я хочу быть той женщиной, которую ты во мне видишь.

Я понимаю, каково это, поэтому встаю и протягиваю ей руку со словами:

– Тогда покажи мне ее.

12. Элли

Я беру Коннора за руку и выхожу из машины. Мы идем с ним рядом, и я подпитываюсь от него смелостью. Хотя он думает, что это я храбрая. Он не смотрит на меня как на глупую девчонку, которая была слишком слабой, чтобы уйти от деспотичного мужа. Коннор видит во мне женщину, которая поставила на первое место своего ребенка и ушла тогда, когда ему грозила опасность.

Что ж, мне правда нужно быть сильной, даже если больше всего хочется спрятаться в машине.

Когда мы подходим к дверям суда, то видим окружного прокурора Нейтана Хикса – он и есть тот самый бывший друг Кевина.

– Элли! – восклицает он.

Я крепче хватаюсь за Коннора.

– Привет, Нейт.

Он смотрит на меня, и весь напрягается, когда замечает синяки и порезы, которые я не смогла спрятать. Потом он переключает внимание на моего спутника, и его глаза расширяются.

– Коннор? Коннор Эрроуд?

– Давно не виделись, Нейт, – Коннор тянется, чтобы пожать ему руку.

– Несколько лет. Ты уехал из города, и больше никто о тебе ничего не слышал. Рад тебя видеть. Боже, поверить не могу, что это правда ты!

А вот Коннор, кажется, не очень-то рад встрече: все знают, что Нейтан тот еще кретин.

– Я так понимаю, ты прокурор? – спрашивает он.

Я начинаю немного подрагивать, и Коннор сжимает мою руку.

– Да, это так. Не знал, что вы с Элли знакомы…

– Он живет по соседству, – подключаюсь я, – и… ну уверена, ты прочитал, что именно Коннор пришел мне на помощь.

– Да, конечно. Я почему-то не сложил одно с другим, – признается Нейтан. – Что ж, рад, что вы оба здесь. Скоро мы узнаем, останется ли Кевин под стражей.

Мои пальцы тут же сжимают руку Коннора. Нейтан может повлиять на это дело. Что, если он не на моей стороне?

– То есть мистер Уолкотт? – уточняет Коннор, чувствуя мою тревогу. – Мужчина, который избил свою жену, сломал ей три ребра и оставил кучу синяков. Верно?

Нейтан ощетинивается и прочищает горло.

– Да, прошу прощения, Элли, это все немного странно. Я знал, что вы с Кевином ссоритесь, но даже представить не мог, что он применяет насилие. Мы намерены ходатайствовать о том, чтобы он оставался под стражей до начала судебного разбирательства ради вашей с Хэдли безопасности. Вердикт, скорее всего, будет зависеть от протокола шерифа и от твоих сегодняшних показаний.

– Каких показаний? – удивляется Коннор.

– Я ничего не понимаю… – бормочу я. – Шериф Мендоса уже объяснял мне что-то, но, честно говоря, это все слишком. Я… прости… я не должна быть в таком замешательстве.

– Не извиняйся, – успокаивает меня Нейтан. – Ты через многое прошла, так что буду рад еще раз тебе все объяснить. Смотри, сегодня мы должны доказать судье, что у нас есть достаточно оснований для открытия дела. Если он решит, что их не хватает – но у нас их стопроцентно более чем достаточно, – то может отклонить заявление. Вот почему тебе необходимо было прийти.

Все это просто парализует меня. Мало того, что у меня до сих пор голова кругом от произошедшего, так теперь еще нужно предстать перед судьей и рассказать обо всем. Мне придется пережить этот кошмар вновь на глазах у всех, и это еще только предварительное слушание! Сколько же раз нужно будет об этом вспоминать до разбирательства…

Коннор весь напрягается.

– Что нам делать, Нейт?

Нейтан немного выпячивает грудь и поворачивается ко мне.

– Чего ты хочешь, Эллс? Мне требовать, чтобы Кевина оставили под стражей, или же найдется кто-то, кто внесет залог?

– Я не хочу, чтобы его выпускали, если ты об этом.

Они не могут отпустить его. Если они это сделают, он точно убьет и меня, и Хэдли. Он ни за что не оставит нас в покое.

Пульс учащается, и меня трясет так сильно, что я боюсь сломать зубы. Я так надеялась, что его не отпустят. Куда мне бежать, если что? Где нам с Хэдли спрятаться от него?

– Элли? – Коннор встает передо мной. – Элли, успокойся.

Но я не могу взять себя в руки. Я снова вижу Кевина: его глаза в тот момент, когда он надвигался на меня. Боль в теле усиливается – все словно повторяется. Я отталкиваю Коннора и собираюсь бежать отсюда прочь.

Нужно забрать Хэдли и выбираться отсюда к чертовой матери. Я была такой дурой. Нужно было бежать раньше!

– Элли, послушай меня… – говорит Коннор, медленно приближаясь с поднятыми руками. – Прямо сейчас мы должны пойти туда и сказать судье, почему его нельзя выпускать. Хорошо? Если не получится, тогда мы придумаем другой план. Он не приблизится ни к тебе, ни к Хэдли. Слышишь меня? Он и шага не сделает в твою сторону. Я буду здесь, рядом с тобой.

– Мне нужно уйти, – продолжаю твердить я.

– Если ты сейчас уйдешь, его точно отпустят, – подает голос Нейтан. – Я понимаю, что ты с ума сходишь от страха, и собираюсь запросить непомерно высокий залог. Он не выйдет, если у него не будет этой суммы на руках или кто-то не будет готов заплатить за него.

Я нервно смеюсь:

– Нет, ты не понимаешь. Я ничего не знаю о его финансовых возможностях, Нейт. У меня нет доступа к нашим счетам. Кевин выдавал мне небольшую сумму на покупку продуктов, и это все деньги, которые я видела. У него на счету могут лежать миллионы, ведь он как-то упоминал, что ферма начала приносить прибыль. Кроме того, в наследство вместе с землей ему достались еще и деньги, и я не представляю, сколько их у него может быть.

От этого признания меня начинает тошнить. Правда такова, что у Кевина может быть столько денег, что хоть жопой жуй; он может выписать чек и сегодня же отправиться домой. И что тогда?

Нейтан что-то бормочет сквозь зубы.

– Элли, у него должна быть эта сумма при себе, – слышу наконец я.

– Он не может перевести их или получить в банке? – вмешивается Коннор.

– Нет, но это не означает, что он не может попросить кого-то другого внести залог.

Я не могу оставаться в этом городе, если есть вероятность, что он выйдет. Кевин выследит меня, и тогда я труп. Даже Коннор меня не защитит.

– Ты можешь повлиять на исход, – Коннор мягко кладет руки мне на щеки, заставляя посмотреть ему в глаза. В них я вижу понимание и надежду. – Ты можешь справиться с этим только шаг за шагом. Хэдли в безопасности: она в школе, и за ней присматривает помощник шерифа. Прямо сейчас ты дашь показания и объяснишь судье, почему Кевина нельзя выпускать. Если ты этого не сделаешь и просто убежишь, то придется бегать вечно, Элли. Поверь мне: это никогда не закончится, если ты не встретишься с этим лицом к лицу. Ты должна сделать это ради себя и Хэдли.

Я пытаюсь перевести дыхание и осмыслить его слова.

Он прав.

Я должна.

Мне нужно отстоять себя и Хэдли. Это все ради нее.

– Хорошо, – говорю я дрожащим голосом.

Нейтан тоже подходит ближе.

– Я сделаю все возможное, чтобы добиться нужного нам решения.

– Спасибо, – я качаю головой, прогоняя слезы.

Парни берут меня под руки, и мы вместе заходим в здание суда. Я молюсь, чтобы у меня все получилось.

* * *

Я испытываю лишь отвращение, пока слушаю, как шериф Мендоса и затем Коннор дают показания, пересказывая события той ночи – каждый своими словами. Может показаться, что это сюжет фильма ужасов, только вот это реальность. Это моя жизнь. Я та девушка, которую они описывают избитой и лежащей на полу.

Нейтан долго демонстрирует судье, насколько все было плохо той ночью, повторяет некоторые факты из показаний, вкратце рассказывает и про то, что я говорила ему о счетах Кевина.

Коннор сидит со мной, он не прикасается, но… рядом.

– Прошу вызвать истицу для дачи показаний.

– Он не может навредить тебе, Элли. Будь сильной и просто расскажи правду, – раздается низкий голос Коннора у моего уха.

Я проглатываю накативший ужас и фокусируюсь на том, что передо мной. Там стоит Нейтан, так что я смотрю на него.

Сегодня он настойчив и непреклонен. Я больше не переживаю, что Нейтан когда-то был другом Кевина. Он явно на моей стороне.

Защита не смогла пробить брешь в показаниях шерифа Мендосы и Коннора. Я последняя, кто должен выступить. Молю Бога о том, чтобы нервы не сдали и мне не стало плохо.

Я подхожу к трибуне и произношу то, что просит судебный пристав. Далее подключается Нейтан.

– Миссис Уолкотт, – обращается он ко мне, – не могли бы вы рассказать нам о том, что произошло той ночью?

Я сплетаю пальцы, прикрываю глаза и начинаю говорить.

Я рассказываю им обо всем: о каждом грубом слове, каждой угрозе в мой адрес, каждом ударе; описываю, как Кевин хватал меня за волосы и пинал, как дергал и швырял, словно куклу. Слезы катятся по моему лицу, но я не замолкаю, даже когда меня начинает трясти. Просто продолжаю говорить.

– Я думала, что умру, что вижу свою дочку в последний раз. Мне было так больно, когда он бил и пинал меня…

Чувствую себя вконец опустошенной. Сил ни на что не осталось, но я все-таки заставляю себя посмотреть на Нейтана. Его губы дрожат, но он справляется с собой и протягивает мне салфетку.

– Благодарю вас, миссис Уолкотт.

Затем он поворачивается к судье.

– Ваша честь, основываясь на свидетельских показаниях и представленных доказательствах, мы ходатайствуем о том, чтобы мистер Уолкотт был заключен под стражу без права внесения залога, поскольку он давал угрожающие жизни обещания в отношении миссис Уолкотт и их дочери.

Судья кивает:

– Сначала выступит сторона защиты, затем я оглашу свое решение.

Адвокат Кевина встает, застегивает пиджак и направляется ко мне.

– Миссис Уолкотт, вы пережили столь травматичный опыт.

– Да.

– И такого, кажется, никогда раньше не случалось. Я прав?

– Нет, случалось, – возражаю я.

– Правда? Когда?

Я облизываю губы, чувствуя боль в животе, потому что понимаю, к чему он ведет.

– Мой муж неоднократно бил меня, но я никогда об этом не сообщала.

– Так ли это? Быть может, это лишь легенда, которую вы состряпали вместе со своим любовником, чтобы сбежать?

Я возмущенно открываю рот:

– Прошу прощения?

– Вы и мистер Эрроуд состоите в отношениях, не так ли?

– Нет, конечно! Он недавно сюда переехал.

Я ловлю пристальный взгляд Коннора и вижу, как сжимаются его челюсти.

А ведь это те же бредни, что нес Кевин в ту роковую ночь.

– Ясно, – кивает адвокат. – Тогда получается, что мужчина, бывший вашим мужем на протяжении восьми лет, просто… слетел с катушек? Ведь все же у вас, миссис Уолкотт, нет доказательств, что он ранее совершал нечто подобное. И давайте будем честны: кому-то может показаться странным такое совпадение. Посреди ночи вы оказываетесь на улице, а чуть позже мужчина, в романе с которым, по вашим же словам, вас обвиняет муж, совершенно случайно, – на последних словах он изображает пальцами кавычки, – спасает вас?

Не позволю этому человеку унижать меня. Я должна отстоять свои интересы, иначе Кевина отпустят и нам с Хэдли придется бежать.

Хотя черт с ним! Мы исчезнем отсюда еще до того, как его освободят, и никто нас не остановит. Мне плевать, если после всего он продолжит разгуливать на свободе, потому что я уже вырвалась из его лап. Я найду выход в любом случае.

К своему удивлению, вместо того чтобы съежиться, я сажусь немного ровнее и делаю такой глубокий вдох, что чувствую боль в боку.

– Мой муж применял насилие ко мне и раньше. Он бил меня кулаками, хватал меня, тянул за волосы и бросал на землю. Мой муж контролировал каждый мой шаг и изолировал меня от общества. Он загнал меня в ловушку, а потом еще пригрозил убить нашу дочь. Не могу судить о том, какие оправдания он себе придумывал на протяжении многих лет, но все, что я рассказала сегодня, – правда. Мистер Эрроуд спас мне жизнь и помог моей дочке, когда она прибежала к нему. Я не состою с ним ни в каких романтических отношениях, он поступил как друг, когда я была в опасности, и ничего более.

– Что ж, посмотрим, – сказав это, адвокат возвращается к Кевину.

– Вы можете идти, миссис Уолкотт.

Я послушно иду к своему месту, ощущая, что ноги превратились в желе.

– Желает ли сторона защиты выступить с заявлением? – спрашивает судья.

Я вся дрожу, нервы мои на пределе. Кажется, сейчас происходит самое страшное, и никто из нас больше не может ни на что повлиять.

Шериф Мендоса возвращается в зал и садится рядом со мной. Он еще один мужчина, готовый меня поддержать и защитить.

– В настоящий момент мы ссылаемся на пятую поправку[15] и намерены дождаться судебного разбирательства.

Судья этому совершенно не удивлен, в отличие от меня.

Шериф наклоняется ко мне и шепчет:

– Они знают, что доказательств достаточно, чтобы дело не было отклонено, и лучше дождаться суда, чтобы не пришлось потом отказываться от сказанного сегодня.

Правильно, Кевин боится вырыть себе яму. Как же это все несправедливо!

Судья подается чуть вперед и складывает руки в замок перед собой. Он по очереди смотрит на адвоката и прокурора и наконец начинает оглашать решение.

– Я наблюдаю за этими делами чаще, чем мне хотелось бы. Семью рвут на части, а сторона защиты всегда выдвигает какую-то надуманную причину. Как будто женщина или ребенок сами виноваты в том, что с ними произошло. Не знаю, когда мы, судьи, решили, что это допустимо. Мистер Уолкотт, я ознакомился с медицинскими записями вашей жены, выслушал ее показания и обратил внимание на отсутствие таковых у вас. Я подробно узнал о событиях той ночи, увидел фотографии, которые представило обвинение, и услышал историю о том, как ваша семилетняя дочь побежала за помощью, опасаясь, что ее мать умрет. Это еще не суд, но мы должны решить, будете ли вы освобождены до начала разбирательства и если да, то за какую цену. Обычно суды назначают залог в сто тысяч долларов и на этом все заканчивается, но мне вспоминается один очень похожий случай из моей практики. Боюсь, что исход этого дела, если я не прислушаюсь к своему чутью, будет таким же. Поэтому я отклоняю ходатайство об освобождении под залог.

13. Элли

Меня переполняет столь сладостное облегчение, что я едва в состоянии себя сдерживать. Мы едем домой к Коннору, чтобы я могла собрать вещи и потом вернуться к себе вместе с Хэдли.

У Коннора все же как-то… странно. Чисто, но очень уж пусто с единственным диваном и стареньким телевизором в гостиной. В каждой спальне есть кровать и комод, но на этом все. Это можно назвать домом, но в нем нет привычного тепла. Хоть мой дом тоже не блещет красотой, там, по крайней мере, уютно.

Я расслабляюсь на сиденье и вдыхаю воздух через нос.

– Не могу поверить, что его оставили под стражей.

– Честно, я тоже.

Я смотрю на Коннора:

– Ты думал, его выпустят?

– Да. Я надеялся, что Нейт сможет достаточно надавить, но был готов к тому, что это не сработает.

– Что бы ты делал тогда?

Он бросает на меня взгляд и тут же переключает внимание на дорогу.

– Я не знал точно, как поступлю.

– Уверена, у тебя был план.

Коннор смеется:

– Несколько безумных идей у меня было, это точно.

Конечно, они у него были.

Мы оказываемся у начала подъездной дороги к его дому, и Коннор вдруг тормозит.

– Все в порядке? – уточняю я.

Он некоторое время смотрит вверх на вывеску со своей фамилией, а затем переводит взгляд на меня.

– Моя мама… она была сентиментальна во всем, хотела, чтобы у нас были традиции, которые мы могли бы передать нашим детям. Когда мы оказывались у этой дороги, она всегда останавливала машину и задавала нам с братьями определенный вопрос. При этом у каждого из нас был свой ответ на него.

– Это мило.

Моя мама была такой же. Она всегда старалась превратить праздники в нечто особенное и делала вещи, которые остаются со мной и по сей день. Каждый год на мой день рождения мама заходила ко мне в комнату с тортом в руках, и мы ели его на завтрак. Эту нашу традицию я сохранила и для Хэдли. Она с нетерпением ждет этого каждый год.

– Ее самой уже давно нет, но мы с братьями до сих пор останавливаемся здесь и смотрим на вывеску, задаваясь вопросом, какой была бы наша жизнь, будь она жива.

Очевидно, ее влияние на сыновей было велико.

– А какой был вопрос?

– «Что мы знаем о стрелах?»

Я касаюсь его руки, и он отпускает руль, который до этого сжимал. Моя ладонь опускается в его, и наши пальцы переплетаются.

– И что же ты о них знаешь? – тихо спрашиваю я, не желая портить момент.

– Нельзя совершить выстрел, не сломав лук.

– И что это значит?

Коннор сильнее сжимает мои пальцы.

– Это значит, что нужно оттягивать тетиву и всеми силами бороться с напряжением в руке, пока идешь к цели. Это значит, что, если не сломаешь лук, никогда не сможешь продвинуться вперед и попасть в цель.

Мы едва дышим, наблюдая друг за другом. Сердце колотится у меня в груди.

Эти слова так хорошо описывают мою жизнь. Я не хотела совершать хоть какие-то телодвижения, потому что боялась того, что может произойти потом. Однако, пока я не отважусь на перемены, не смогу двигаться дальше.

– Видно, как сильно на тебя повлияла мама. И ты сломал лук, Коннор. Ты покинул это место восемь лет назад, стал «морским котиком» и героем. Когда ты вернулся, то стал героем для меня и Хэдли. Спасибо, что поделился этим со мной.

– Не за что.

Он снова открывает рот, словно хочет сказать что-то еще, но останавливает себя.

После этого мы одновременно опускаем глаза на наши руки – и тут же их расцепляем.

– Прости. Мне стоило… Моя жизнь сейчас кромешный ужас, а ты так любезен… Эти несколько дней были тяжелыми, и я…

– Элли, прекрати, – прерывает меня Коннор. – Ты не должна мне ничего объяснять. Ты не сделала ничего плохого. И хватит уже говорить, что ты и твоя жизнь – ужас. Ладно?

– Но это правда!

– Это можно сказать про нас всех. Я кажусь тебе героем, но, поверь, я им не являюсь. Я совершал ошибки и мирился с последствиями. А еще я думаю о тебе и о том, что было бы, если бы та ночь закончилась по-другому…

– Я тоже об этом думаю.

Он откидывается на спинку водительского кресла, некоторое время задумчиво смотрит перед собой, а затем поворачивает голову ко мне.

– Я и сам был ходячим ужасом, когда впервые увидел тебя спустя столько лет. Мне пришлось миллион раз повторить себе, что ты замужем и, что бы я к тебе ни чувствовал, это просто глупо. Даже мои друзья предостерегали меня от необдуманных поступков и призывали бороться с желанием быть ближе к тебе.

Я борюсь с тем же самым желанием. Быть ближе к нему.

Сложно объяснить, почему Коннор вызывает во мне такие чувства, однако он это делает. Восемь лет назад между нами возникла явная взаимная химия. Но оказавшись сейчас снова рядом с ним, я пока не могу разобраться в своих чувствах.

Я улыбаюсь, понимая, что должна что-то ему ответить.

– Хорошо. Я просто так устала и переутомилась.

– Понимаю, но ты не ужас. Конечно, сама ситуация – да, но это не значит, что ты не найдешь из нее выхода.

– Думаю, лекарство начинает действовать.

Мои глаза в самом деле буквально слипаются, и стоит больших усилий держать их открытыми.

Коннор кивает и трогается с места.

– Тогда отвезу тебя домой, чтобы ты могла отдохнуть.

Я зеваю:

– Было бы неплохо.

Пока мы едем по длинной подъездной дороге, мои мысли скачут с одного события на другое. Столько всего успело произойти, что жизнь представляется как нарезка отрывков из фильма. И я не могу посмотреть все за один присест – настолько их много.

Когда мы останавливаемся у дома, Коннор слегка касается моего лица.

– Мы приехали.

– Я не спала.

– Нет?

Возможно, я задремала на… пару секунд?

Я делаю глубокий вдох и открываю дверь машины. Стараюсь двигаться медленно, чтобы особо не беспокоить свой больной бок. Кроме того, после поездки туда-обратно, слушания и двух бессонных ночей я едва стою на ногах.

Стоит мне сделать несколько шаркающих шагов, как я начинаю оседать на землю. Меня тут же подхватывают сильные мужские руки.

– Элли? – изумительные зеленые глаза Коннора смотрят на меня с тревогой.

– Устала. Я так сильно устала. Но я в порядке. Я могу идти.

Но больше он меня не отпускает, и мы вместе доходим до дома.

– Тебе больно, и ты принимаешь лекарства. Тебе нужно отдохнуть.

Мне нужно вернуться домой и наладить свою жизнь.

– Отдохну, когда вернусь к себе.

– Вздремни, а потом можем поговорить об этом. Я буду здесь, когда Хэдли вернется из школы.

Я хочу открыть рот и расспросить Коннора обо всем, что мучает меня с момента его возвращения сюда, но проваливаюсь в сон.

* * *

– Никто так не играет в Го Фиш![16] – голосок Хэдли эхом разносится по фермерскому дому, и я улыбаюсь.

– Именно так и играют! У тебя должны быть две карты одного цвета.

– Не-е-ет, – стонет малышка. – У тебя должны быть две карты одного достоинства.

– Мне кажется, ты все выдумываешь, – говорит Коннор со смехом. – Я знаю эту игру, и у нее именно такие правила.

– Ты жульничаешь!

– Я? Жульничаю? – удивляется он, но я понимаю, что в шутку.

– Да! Потому что я выиграла у тебя три раза подряд.

Я лежу с закрытыми глазами в соседней комнате и слушаю их забавную перепалку.

– Думаю, что жульничаешь здесь ты, Хэдли.

Она тихонько вздыхает:

– Просто ты плохой рыбак[17]. Но ты мой любимый герой.

Коннор смеется, и я машинально улыбаюсь.

– Я рад, что я твой любимчик. А ты моя любимая семилетка, которая жульничает в «Го Фиш».

– Я буду по тебе скучать, – говорит Хэдли с тоской в голосе.

– Скучать по мне? Почему? Ты куда-то собираешься?

Я медленно сажусь на кровати и еще внимательнее прислушиваюсь к их разговору.

– Мы с мамой хотели бежать той ночью, и я не знаю, увижу ли тебя снова, когда мы уйдем, – под конец фразы ее голос надламывается, вдребезги разбивая мое сердце.

Шугарлоуф – это ее дом, единственное место, которое она знает. Хоть безопасность дочки для меня первостепенна, я должна попытаться остаться. Нужно вернуться домой и сделать все возможное, чтобы исправить ситуацию. Хочу, чтобы Хэдли увидела, что мы в порядке, что я сильная.

Конечно, мне все еще страшно возвращаться туда, даже несмотря на то, что Кевин в тюрьме: дом хранит воспоминания, которые я хочу забыть. И все же я должна это сделать для моей девочки.

– Ну, если это произойдет, мы найдем способ поддерживать связь.

– Но у меня нет телефона.

– Верно, но ты знаешь, где я живу.

Хэдли молчит, и я осторожно подхожу к двери, чтобы понаблюдать за ними.

Они с Коннором сидят на полу по разные стороны кофейного столика, на котором разложены карты. Мой мир становится чуть ярче от одного лишь взгляда на этих двоих. Не помню, чтобы Кевин хоть когда-нибудь делал что-то настолько же простое. Пока я спала, Хэдли и Коннор проводили время вместе и сблизились так, что у меня слезы наворачиваются на глаза.

– А что, если ты переедешь?

– Ну я здесь всего на полгода, но я прослежу, чтобы твоя мама знала, как со мной можно связаться.

– Обещаешь?

Коннор поднимает руку, отдавая честь:

– Так точно!

Хэдли бросается вперед с объятиями, едва не опрокидывая его.

– Ты мой лучший друг, Коннор.

Он улыбается ей в макушку, обнимая ее в ответ.

– Тогда я счастливец.

Коннор мог бы стать для Хэдли чем-то большим. Гораздо большим. Я обязана все им рассказать.

С этой мыслью я захожу в комнату.

– Ты проснулась! – говорит Коннор.

– Да. Как долго я спала?

– Мама! – Хэдли бежит ко мне.

Я быстро выставляю вперед руки, чтобы она не врезалась в меня.

– Прости, – извиняется малышка.

– Нет-нет, я хочу обнимашек, просто не таких быстрых.

Я хочу миллион обнимашек с ней, хочу, чтобы они длились вечно.

– Ты помогала Коннору?

Хэдли кивает:

– Мы сходили к амбару, чтобы я посмотрела на коров. У него так много коров, но… – Внезапно она понижает голос до шепота: – Он совсем не знает, что с ними делать.

Я тихо смеюсь:

– Ты его предупредила, что их нужно доить?

– Я пыталась, но он не слушает. Потом мы пошли к моему любимому дереву.

Коннор подходит и ерошит ей волосы.

– Я смекнул, что тебе нужен отдых, так что мы решили заняться делами вне дома и вернулись, когда уже совсем замерзли. Мы разбудили тебя?

– Нет, – я улыбаюсь ему, чувствуя, что меня переполняет благодарность. – Вовсе нет. Спасибо, что присмотрел за ней.

– Пустяки. Мы с Хэдли друзья. Было весело немного потусоваться с ней.

Малышка смотрит на него с широкой улыбкой.

– Ну, думаю, нам с Хэдли пора возвращаться домой.

– Нет! – кричит она. – Нет! Я не хочу! Пожалуйста… Пожалуйста, мам. Пожалуйста, не заставляй меня туда возвращаться!

Я падаю на колени и беру ее ладошки.

– Хэдли, все хорошо.

– Я не хочу домой! – она яростно мотает головой. – Я хочу остаться здесь, с Коннором.

– Милая, мы не можем. Нам нужно вернуться. Никто нас там не тронет.

Слезы градом льются из ее глаз, и она шмыгает носом, а меня от всего этого снова разрывает на части. Я вижу ее страх и сама чувствую то же самое при мысли о возвращении в тот дом, но сказать ей об этом не могу.

– Мне страшно, мам.

Коннор становится на колени рядом с нами.

– Тебе нечего бояться. Я могу сходить туда и убедиться, что там никого нет и вы будете в безопасности.

Но Хэдли не сдается:

– Я не хочу идти туда! Вы не заставите меня!

Она вырывает свои ладошки из моих рук, вскакивает на ноги и выбегает за дверь.

– Хэдли! – кричу я ей вслед. Пытаюсь подняться, но морщусь от боли, потому что бок протестующе ноет.

– Спокойно, я схожу за ней, – говорит Коннор, помогая мне встать.

– Это моя дочь, я пойду. Дай мне секунду.

– Почему бы нам тоже не дать Хэдли немного времени? Ей, скорее всего, нужно остыть. К тому же я знаю, куда она пошла.

Как он это делает? Как он с такой легкостью понимает, что необходимо Хэдли? Складывается впечатление, что он без каких-либо усилий успел изучить нас обеих. Это должно что-то значить, правда?

– Ты прав. Мне так жаль. Я думала, она захочет домой, да нам и правда пора возвращаться.

– Почему?

Я вздыхаю, злясь на себя за то, что вообще открыла рот.

– Потому что мы не можем оставаться здесь, когда у нас есть свое жилье. Уверена, мы сводим тебя с ума.

– Вы не сводите меня с ума, и вам совсем не обязательно возвращаться туда, если вы не хотите.

– Мы не можем здесь оставаться.

– Почему?

– Почему?.. – повторяю я. – Потому что… ты холостяк, у тебя своя жизнь. Кроме того, тебе нужно приводить в порядок ферму, и, думаю, здесь хватает сломанных вещей для ремонта помимо меня.

А еще, находясь тут, трудно игнорировать сходство между ним и Хэдли. Неправильно держать в секрете то, что, возможно, Коннор является ее биологическим отцом. Он заслуживает знать. Но меня сдерживают собственные чувства. Я хочу быть ближе к нему, но боюсь привязаться к мужчине, который вскоре должен уехать.

Но что, если Хэдли все-таки его?

Что, если все знаки, указывающие на это, не врут?

Я должна сказать ему.

– Я более чем в силах привести в порядок это место с вами обеими рядом. И, думаю, ваш комфорт и безопасность куда важнее, чем моя холостяцкая жизнь. Ты чувствуешь себя в безопасности со мной?

В этом-то и проблема. Я никогда не чувствовала себя в большей безопасности, чем рядом с ним. Коннор сильный и надежный, он появился, когда я сильнее всего в нем нуждалась, вступился за меня. Я доверяю ему, хотя едва его знаю.

Сейчас или никогда.

– Рядом с тобой я и вправду чувствую себя в безопасности, – я делаю вдох и готовлюсь признаться в том, что может навсегда изменить наши жизни. – Коннор, я должна тебе кое-что сказать… Точнее, есть кое-что, что снедает меня изнутри.

Хэдли – это целый мир, и Коннор заслуживает стать его частью, если выяснится, что он ее отец.

– Ты можешь рассказать мне все, – говорит он.

Очень на это надеюсь, потому что кто знает, к чему приведет этот разговор.

– Я узнала, что беременна Хэдли, примерно через месяц после свадьбы. И я всегда задавалась вопросом… может ли… она быть… – я затихаю, боясь произнести это вслух. – Есть вероятность, что Хэдли не дочь Кевина.

Коннор бросает взгляд на дверь, через которую выбежала Хэдли, а затем смотрит на меня.

– Ты думаешь, она может оказаться моей?

– Я не знаю, но у нее твои глаза, – признание срывается с моих губ, и слеза скатывается по щеке.

14. Коннор

Я могу быть отцом Хэдли?

Это не… это невозможно. Правда ведь?

В ту ночь мы с Элли занимались любовью столько раз, что трудно припомнить, были ли мы всегда осторожны… Нет, конечно, мы были. Я знаю, что были.

– Это была лишь одна ночь, – говорю я. – И на мне был презерватив.

– Одна ночь. Но временны́е совпадения оставляют такую возможность. Хотя, может, я всего лишь принимаю желаемое за действительное, потому что Хэдли такая замечательная, а та ночь была…

Не знаю, что сказать и что думать, но я должен все выяснить.

– Как давно ты сомневалась?

– С того дня, как узнала, что беременна.

Господи Иисусе. Я могу быть папой.

Все это время я был рядом с Хэдли и не подозревал, что могу быть ей отцом.

Я сажусь, пытаясь все это переварить.

Что бы случилось, если бы я вернулся сюда раньше? Узнал бы я обо всем тогда? Почему, когда мы встретились с Элли и Хэдли, я не предположил, что такое возможно? Может, я глупец, но все же внутри меня теплится надежда, что Хэдли моя.

– Почему ты не пыталась меня найти?

Губы Элли дрожат:

– Как ты себе это представляешь? Я не знала ни твоего имени, ни откуда ты. Больше я тебя не видела, пока мы не встретились чуть больше месяца назад. Я вышла замуж за Кевина на следующий день после того, как мы переспали, так что я не могла ничего знать наверняка.

Верно. Вышла замуж и… ну да, это ведь была единственная ночь без имен и ожиданий.

– Подожди, на следующий день?

Элли кивает, выглядя при этом нервной и почти пристыженной.

Однако реальность такова, что еще семь лет назад я мог стать отцом, но все пропустил.

– Она догадывается?

– Боже, конечно, нет. Прости, Коннор. Мне следовало рассказать тебе, когда ты вернулся, но я не могла пойти на такой риск и позволить Кевину что-то заподозрить.

Элли утирает слезы, и мне безумно хочется ее утешить.

– Пожалуйста, не плачь, – я двигаюсь ближе к ней.

– Просто… я не знаю. Она ведь может и не быть твоей, но часть меня надеется, что ее отец именно ты. Потому что… ты был так добр ко мне и та ночь была чем-то…

– Та ночь для меня все.

Она смотрит на меня и кажется такой уязвимой.

– Ты говорил, я тебе снилась?

Я киваю:

– Да. Постоянно. Я вновь и вновь переживал ту ночь в своей голове и задавался вопросами: кто ты, где ты можешь быть, счастлива ли ты.

– Я не была счастлива.

– Теперь я это знаю.

Мы смотрим друг на друга. От только что сделанных признаний голова идет кругом. Напугал ли я ее или она тоже чувствует эту связь?

Раскат грома выводит меня из оцепенения. Мы с Элли моргаем и одновременно осознаем, что Хэдли все еще на улице: скорее всего, прячется на дереве, пока собирается буря.

– Пойду найду ее, – быстро говорю я, чтобы опередить Элли.

– Коннор…

– Мы можем продолжить этот разговор, когда я вернусь. И мне бы хотелось, чтобы ты осталась хотя бы еще на одну ночь, ради Хэдли.

«И ради меня», – но эту часть фразы я опускаю.

– Мы поговорим, когда ты вернешься, – соглашается Элли.

Я киваю и ощущаю всей душой новый раскат грома, который слышится вдалеке.

* * *

Я подхожу к дереву, где, как мне кажется, прячется Хэдли. И действительно, спустя несколько секунд кто-то шаркает наверху.

Теперь мне сложно не думать, что первый визит Хэдли сюда был неким знаком или вмешательством судьбы.

Как она могла вот так сама найти дорогу к моей ферме и такому значимому для меня месту?

Правда ли у нее мои глаза?

Моя ли она малышка?

Если это так, то что это значит? Могу ли я проводить больше времени с ней? Хочет ли она этого?

Впрочем, какое это все имеет значение, если я уже не представляю свою жизнь без нее и Элли. Я не хочу их отпускать.

Хватит этих «что, если» и «может», потому что рядом со мной маленькая девочка, которая угодила в ад и пытается выбраться из него.

Я тоже был там. Слишком много раз.

Забираюсь на дерево и улыбаюсь, как только вижу Хэдли.

– Тебе следовало выбрать другое место, если ты не хотела, чтобы я тебя нашел. Хотя понимаю: так и хочется залезть сюда, когда знаешь о магических свойствах этого дерева укрывать от всех бед.

Ее губы дрожат:

– Я не хочу возвращаться туда. Я не хочу возвращаться в этот дом. Я хочу остаться здесь – с тобой.

– Ну твой побег не повлияет на решение твоей мамы.

Хэдли хмурится еще сильнее:

– Мне страшно.

Как это знакомо.

– Ты же знаешь, что твоя мама не стала бы возвращаться домой, если бы там было опасно. Скорее всего, ей тоже немножко страшно.

– Мамы и папы ничего не боятся.

– О нет, они боятся. Взрослые постоянно чего-то боятся.

Хэдли скрещивает руки на груди и глядит на меня в упор.

– Нет, это неправда.

Я издаю тихий смешок.

– Мне вот бывает страшно.

– Ну нет! Ты же самый сильный мальчик на свете. Ты просто так это говоришь.

Мне ужасно нравится, что она такого высокого мнения обо мне. И я хотел бы быть тем героем, которого она во мне видит, но герои всегда терпят самые серьезные поражения, когда подводят своих подопечных. Хватит с нее этого.

– Если ты спустишься с дерева, я расскажу тебе все о своих страхах.

Хэдли, кажется, обдумывает это предложение.

– Ты ведь отведешь меня к маме, и она заставит меня пойти домой, – вздыхает малышка.

Я понимаю ее чувства.

Когда Деклан или Шон забирали меня отсюда, я еле волочил ноги. Ужасно возвращаться туда, откуда хочется убежать. Я бы жил на этом дереве, если бы тогда это было возможно. Здесь всегда было спокойно.

Однако я подчинялся братьям, потому что уважал их. Они никогда не лгали мне о важных вещах, объясняли, что мы должны делать, чтобы защитить друг друга. Теперь я буду делать то же самое и для Хэдли.

– Я отведу тебя назад, но обещаю: что бы ни случилось, все будет хорошо.

Тяжело быть ребенком. Но еще тяжелее быть ребенком, которому кажется, что мир вокруг него рушится. Все, что я успел узнать об этой девочке, говорит о том, что она не из тех, кто в открытую бросает вызов. Она любит свою маму, но чувствует себя потерянной.

– Почему мы не можем остаться с тобой? – спрашивает Хэдли, приближаясь ко мне.

– Потому что ты должна слушаться маму.

– Я лучше останусь здесь, наверху.

Я смеюсь себе под нос и кидаю на нее многозначительный взгляд, когда снова гремит гром.

– Знаешь, как только блеснет молния, мне придется бежать обратно к дому.

Ее головка быстро поворачивается в мою сторону:

– Ты оставишь меня здесь… совсем одну в такую бурю?

Нет, но мне нужно как-то спустить ее отсюда, причем поскорее – дерево не самое безопасное укрытие в грозу. Вспышки уже видны вдалеке.

Я драматично вздыхаю:

– Просто я боюсь молний… Я не смогу остаться. Так что либо ты спускаешься и по дороге к дому слушаешь рассказ о моих страхах, либо остаешься здесь в бурю одна – решай сама.

Хэдли наконец сдается:

– Ладно. Я пойду с тобой. Но только потому, что тебе страшно.

Я опускаю голову, пряча улыбку.

– Встретимся внизу.

Как только Хэдли благополучно спускается на землю, я улавливаю момент, чтобы рассмотреть ее лицо.

Да, теперь и я вижу это: ее глаза того же цвета, что у меня и моих братьев, – зеленые с небольшими вкраплениями золотого. Когда-то нас били из-за этих глаз: они напоминали папе о маме, у нас всех ее глаза.

Или, может, я просто хочу, чтобы подозрения Элли подтвердились. Ведь тогда, черт возьми, Хэдли будет моей и я не позволю этому гребаному кретину Кевину снова хоть пальцем тронуть ее или ее мать. Хотя я не позволю больше этому случиться и в любом другом случае.

И все же никогда еще я так не желал чего-то. Мне плевать на клятвы, данные мною раньше, ведь я скорее умру, чем допущу, чтобы с Хэдли или Элли что-то случилось. Эта малышка забрала мое сердце, и неважно, чья кровь течет в ее венах.

Мы бредем к дому, и ее вид рвет мне душу: плечи Хэдли опущены, и куда-то пропала ее привычная разговорчивость. Как будто в конце пути нас поджидает нечто ужасное. Хотел бы я забрать у нее это чувство и хотел бы, чтобы они с мамой остались у меня. Но, хоть здесь и безопасно, я не могу лишать Элли права выбора.

– Коннор? – спрашивает Хэдли, пока мы идем по полю.

– Да?

– Так чего ты боишься?

На ум приходит столько разных вещей, и все они крутятся вокруг моих любимых людей.

– Как я уже сказал, я очень боюсь молний. Когда я был маленьким, как-то застрял на этом дереве во время одной такой свирепой бури. Молнии тогда били прямо в землю, даже коровы испугались. Мне было так страшно, что я не мог слезть и ждал, пока за мной придут старшие братья.

– А еще? – любопытствует она.

Сейчас я боюсь того, что Хэдли моя дочь и что я ее недостоин. В то же время мне страшно, что она окажется не моей, ведь тогда часть меня никогда не оправится от потери того, что изначально ей даже не принадлежало. Но больше всего я боюсь, что не смогу защитить ее или Элли.

– Ну я не знаю… В основном я беспокоюсь о людях, которые мне небезразличны.

– Вроде меня?

Я хихикаю:

– Конечно! Мы ведь друзья.

– А я боюсь своего папы.

От чувства вины у меня тут же сводит желудок. Если бы я узнал обо всем раньше, то избавил бы Хэдли от всех этих ужасов.

Мы оба замедляемся, и я кладу руки ей на плечи.

– Сейчас твой папа не может сделать тебе больно, – заверяю ее я.

Она несколько секунд смотрит в сторону и потом вновь переводит взгляд на меня.

– Он делал больно маме и всегда орал на нас.

Жизнь этой малышки должна была быть полна сказок, радости и чаепитий. Ее отец должен был быть тем мужчиной, на которого она смотрела бы как на героя. Но он лишил ее всего, и я готов убить его за это. Вот только сначала сделаю все возможное, чтобы избавить ее от тревог.

– Я прятался на дереве в бурю, потому что мой папа часто злился. Он орал и иногда бил меня и моих братьев.

– Но ты такой сильный!

– Теперь да, но тогда я не был сильным и часто пугался. Только когда я вырос и пошел в армию, то наконец понял, что больше не нужно бояться.

Не хочу, чтобы и ей пришлось ждать так долго. Я подарю Хэдли надежду на другую жизнь.

– Вот бы тоже быть взрослой.

Я смеюсь:

– Не все так просто, как кажется, Постреленок.

Впереди показывается дом, и Хэдли вздыхает:

– Когда я вырасту, буду делать все что захочу и никогда не пойду туда, где мне не нравится.

Блаженное неведение детства.

Вот я совершенно не хочу находиться в Шугарлоуфе или наводить порядок на ферме, которую предпочел бы никогда больше не видеть. И покидать флот я тоже не хотел. Но во всех случаях у меня не было выбора.

С другой стороны, возвращение сюда дало мне то, о чем я даже не мечтал: у меня появился второй шанс.

15. Элли

– Она уютненько укуталась и крепко спит, – говорю я, проходя в гостиную, где сидит Коннор.

Он отрывает взгляд от какого-то списка, который составляет, и улыбается:

– Хорошо. Она, вероятно, очень вымоталась.

Как и мы все.

Благодаря настойчивости Хэдли и Коннора я решила остаться здесь еще на одну ночь. Нам с Коннором о многом нужно поговорить, да и Хэдли здесь и правда спокойнее.

– Ага… Мы можем поговорить?

Он кладет лист бумаги и ручку на стол и кивает:

– Думаю, это хорошая идея.

– Как насчет того, чтобы выйти на веранду, чтобы Хэдли ничего случайно не услышала, если проснется?

– Звучит замечательно.

Я делаю глубокий вдох через нос и следую за Коннором.

Мы садимся на качели. На улице холодно, и я дрожу, но все равно не даю себе ни секунды на раздумья. Мне столько всего нужно сказать.

– Что ж, продолжим. Позволь мне еще раз все объяснить, если ты не против.

– Конечно.

Я собираюсь излить ему душу и надеюсь, что не развалюсь на части в процессе.

– Я встретила тебя в ночь перед свадьбой с Кевином. Я искренне верила, что он любит меня, разве что излишне оберегает; может, немного ревнив и неуверен в себе. Это было видно по тому, как он говорил со мной или обо мне. Я убедила себя в том, что, как только мы оформим отношения, Кевин тоже станет увереннее. Но я ошиблась. Какая-то часть меня понимала, что мне не следует выходить за него замуж, но в то же время я чувствовала себя как будто… обязанной это сделать. Я пришла той ночью в бар потому, что чувствовала себя потерянной. А еще это было последнее место, где моих родителей видели живыми. Мама и папа были всем для меня. Они… они погибли в аварии за неделю до этого. Водителя, который въехал в них, так и не нашли. После их смерти моя жизнь превратилась в ужас. Весь мой мир в одночасье рухнул, и я думала… ну, я думала, что, придя в бар, смогу почувствовать их присутствие и тогда пойму, как должна поступить. Но потом ты поздоровался со мной, и я пропала. Одного твоего слова хватило, чтобы вся моя жизнь будто бы наладилась. Ты был таким замечательным и смотрел на меня так, словно я была особенной и невероятно красивой. Когда мы танцевали, я захотела пережить такую ночь, о которой мечтает каждая девушка. Меня не остановило даже то, что это неправильно или что она будет единственной.

– Но она могла быть и не единственной.

Он прав. Если бы я тогда не ушла до его пробуждения, то, может быть, не вышла бы замуж за Кевина. Но я была такой наивной и не хотела, чтобы первые рассветные лучи стерли все то, что было между нами ночью. Вместо того чтобы посмотреть в лицо возможностям, я согласилась на то, что считала своим единственным вариантом.

Я не думала, что у нас с Коннором может что-то получиться, ведь он так же, как и я, рад был остаться незнакомцем.

– Кто знает. Ты ведь тоже тогда от чего-то бежал.

Мы просто использовали друг друга, чтобы забыться. И, как бы мне ни хотелось верить в то, что наша связь в ту ночь могла перерасти во что-то большее, вряд ли это так.

Коннор вглядывается в горизонт и сжимает сиденье качелей.

– Да.

– Ты не женат, так что, полагаю, дело было в чем-то другом.

Это была моя попытка немного разрядить атмосферу. Очевидно, она не сработала, потому что теперь он выглядит так, словно его преследуют какие-то призраки прошлого.

– Ночь, когда мы встретились… – начинает он, но осекается.

Я тянусь к нему и накрываю его ладонь своей, а он кладет сверху вторую руку. Меня снова пробирает дрожь, но уже не от холода.

– Ночь, когда мы встретились?.. – у меня с трудом получается говорить спокойно.

Лицо Коннора больше не выражает никаких эмоций, но воздух вокруг нас словно стал гуще. Странно, хотя что-то такое было и в ночь нашей первой встречи. Казалось, его прикосновения оставляют такой глубокий след, что я никогда уже не буду прежней. Наши сердца сплелись, когда мы открылись друг другу.

– Тогда случилось нечто гораздо большее… – говорит он.

– Я понимаю, о чем ты.

Коннор трясет головой, обрывая странную связь между нами.

– Мой отец был буйным пьяницей, который до полусмерти избивал меня и моих братьев.

Внутри меня все сжимается от одного этого предложения.

– Коннор…

– Нет, у меня не очень хорошо получается говорить об этом, так что дай мне сформулировать.

Я плотно сжимаю губы, давая ему тишину, о которой он просит.

– Когда мама умерла, отец стал совершенно другим человеком. Он вечно пил, а когда алкоголь перестал заглушать боль, стал выплескивать ее наружу. Мои братья принимали на себя все, что могли, чтобы защитить меня, так как я был самым младшим и самым беспомощным в семье.

Я чувствую боль в груди, но не издаю ни звука, чтобы не мешать Коннору говорить.

– Когда они уехали, жить с отцом стало еще сложнее. Периодически я убегал, но делал этим только хуже для себя.

Я сжимаю его пальцы, пытаясь поддержать хотя бы этим. Мне не постичь всю ту боль, которую Коннор, должно быть, чувствовал, когда самый близкий человек ломал его. А ведь сам он так упорно поддерживает меня, дает то, что мне необходимо, ничего не спрашивая и не прося взамен. Пережил ли он весь тот ужас заново, глядя на меня?

– Мне так жаль, что это произошло с тобой, – шепчу я.

– Никто не заслуживает быть жертвой насилия, Элли. Никто. Я поклялся, что никогда не стану таким, как отец. И это не просто слова: я никогда не пускал в ход кулаки в гневе, использовал их только, чтобы защитить себя или кого-то другого.

Я поднимаю свободную руку и нежно касаюсь его щеки.

– Тебе не нужно ничего мне объяснять. Я вижу, какой ты. Ты не он.

Но Коннор обхватывает мое запястье и тянет его вниз.

– Я чертовски старался, чтобы добиться этого. И мои братья тоже. Ночь, когда мы с тобой встретились, была, наверное, самой ужасной в моей жизни. Отец был в невменяемом состоянии в течение нескольких месяцев перед моим выпускным. Он все больше пил и постоянно заставал меня врасплох. Я знал, что должен уехать отсюда, но понимал, что у меня нет для этого никаких возможностей: я не был умным, как Деклан или Джейкоб, так что никакой стипендии мне не светило; я не играл в бейсбол, как Шон, поэтому спорт тоже отпадал. В какой-то момент я осознал, что меня ждет либо тюрьма, либо армия, и выбрал последнее, записавшись в ряды вооруженных сил еще в школе. Отцу я ничего не сказал. Только в ту самую ночь я сообщил ему, что уезжаю, и он, разумеется, сразу вышел из себя. Бросался на меня, орал и говорил вещи, которые я никогда не забуду. Когда он ударил меня, я ответил. Мы дрались как мужчина с мужчиной, и это был первый и единственный раз, когда я позволил эмоциям взять верх надо мной.

– Даже не думай винить себя за это. Ты просто защищался.

Коннор трет ладонью лицо.

– Я дрался с отцом, когда он был в стельку пьян. Я не виню себя, но признаю, что поступил так, потому что был обозлен. Я дал выход ярости, которая скопилась во мне за десять лет кромешного ада с ним.

Коннор ни в чем не виноват. Он не нарывался на драку, а лишь защищал себя.

– Если бы я схватил биту и приложил ее к голове Кевина, что бы ты тогда сказала?

– Пускай.

Коннор мнет свои руки, кажется испытывая неловкость. И я понимаю его так, как, возможно, никто другой.

Я столько лет жила с чувством вины, даже думала, что, наверное, действительно все это заслужила, и всякий раз оставалась с Кевином. От этого чувства невозможно избавиться одномоментно. Так что Коннор в этом не одинок, хотя меня бесит, что нас связывает нечто подобное.

– В любом случае, – снова начинает Коннор, – после этого я больше никогда не видел отца. Когда я проснулся и не увидел тебя рядом, то сел в автобус и уехал на курсы молодого бойца. Вернулся сюда только тогда, когда узнал о его смерти.

Так много вопросов вертится в голове.

Если бы Коннор вернулся раньше, изменило бы это что-то?

Почувствовала бы я что-нибудь, если бы случайно с ним где-то столкнулась?

Стал бы он за меня бороться?

Этих «если бы» целый миллион, но правда всего одна, и она в этом моменте.

– Я часто задавалась вопросом, не наказание ли это мне за ту ночь…

Коннор так быстро встает на ноги, что я ахаю от удивления. Но затем он наклоняется ко мне и кладет руки на спинку качелей, останавливая их.

– Никогда не говори так. То, что было между нами, – вздыхает он, – не повод для наказания. Да и как такое вообще возможно?

– Это было дурным поступком с моей стороны. Я собиралась замуж на следующий день. Я не жалела о той ночи, до сих пор о ней не жалею, и все же считаю, что мне не стоило этого делать.

– Я не понимаю.

– Я вышла за Кевина. Я сделала это, но…

Нет, я не могу это произнести.

Но потом я поднимаю глаза и вижу взгляд Коннора, то, как он безмолвно умоляет меня поделиться этой правдой. И боже, как же я хочу это сделать!

– Все это время я хотела, чтобы вместо него рядом был ты. Мужчина, который улыбался, глядя на меня, чье выражение лица было самым мягким и любящим. Ты смотрел на меня так, словно нуждался во мне.

Когда он снова садится на качели, то опускает голову и прячет лицо в ладонях, прежде чем повернуться и посмотреть на меня.

– Я действительно нуждался в тебе.

– Но мы не принадлежали друг другу.

– Нет, думаю, нет.

Я откидываюсь на спинку, но продолжаю смотреть на него.

Могла ли наша жизнь быть такой, как сейчас? Могли бы мы вот так сидеть ночью на веранде и разговаривать с той же откровенностью?

– Если бы та ночь закончилась по-другому, если бы я была смелее и осталась, думаешь, это переросло бы во что-то большее?

Коннор снова садится прямо и закидывает руку на спинку качелей за мной.

Мне хочется прижаться к его боку, который словно создан для меня, но я остаюсь на месте, потому что мы еще не поговорили о Хэдли.

– Я не знаю, хотя много думал об этом. Когда мы встретились, я был в полной заднице и переживал эмоции, для которых не был достаточно зрелым. Та ночь принесла мне покой, но утром он исчез… как и ты.

– Я не исчезла, а сбилась с пути.

– А сейчас?

Я отвожу взгляд, позволяя этому вопросу уложиться в голове.

– Я бы сказала, что нахожусь в поиске верного пути. Я не сбилась с него, но и не нашла нужный. Я… надеюсь, что смогу дойти туда, где мне будет самое место.

– Мы все занимаемся тем же самым, Элли, – Коннор берет мою ладонь в свою.

– У некоторых это получается лучше, чем у остальных.

Он издает смешок, который эхом разносится вокруг нас.

– Я вечный холостяк, поклявшийся никогда не заводить семью или даже просто отношения. Я всех отталкиваю. Ни хрена у меня не получается лучше, чем у остальных.

Теперь я начинаю сомневаться: не огорчен ли он тем, что узнал от меня.

– А что, если Хэдли твоя?

– Тогда я буду тем отцом, которого у меня самого не было, и этой девочке никогда больше не придется бояться за себя или тебя.

16. Коннор

– Коннор, Коннор, Коннор! – кричит Хэдли, пока бежит к амбару.

С тех пор как она ушла в школу, я работал без остановки – готовил сюрприз. Закончил я его около часа назад и пришел сюда, чтобы заняться прочими обязательными делами.

– Привет! Как школа?

– Хорошо. Я рассказала перед всем классом, как меня спас «морской котик», когда я поранила руку.

Элли медленно подходит к нам, и от ее широкой улыбки у меня сжимается сердце.

Боже, как она прекрасна.

Солнце освещает Элли сбоку. Ее платье слегка развевается на ветру, на плечах у нее накидка, а длинные каштановые волосы распущены. От одного взгляда на нее можно забыть, как дышать.

– Привет, – говорю я с комом в горле.

– Привет, – отвечает она, и ее глаза загораются.

– А как у тебя дела в школе?

Элли пожимает плечами:

– Все прошло хорошо, но пусть лучше Хэдли расскажет тебе о своем дне.

Я смотрю на малышку сверху вниз. Она улыбается так широко, что я начинаю опасаться, что у нее треснет лицо.

– Значит, ты говорила обо мне?

– Да! Да! И теперь ты пойдешь в школу вместе со мной!

– Э-э-э… Я что?

Глаза Хэдли расширяются, и она начинает тараторить:

– Я рассказала им, как ты нашел меня на дереве, что я не очень-то хотела, чтобы меня нашли, но ты оказался таким хитрым и спас меня. Еще я рассказала им, как ты помог мне спуститься: ты держал меня одной рукой, будто Геркулес. Потом я, правда, передумала и решила, что ты другой герой, ведь ты умеешь пользоваться пистолетом, так как служил в армии. Потом я снова рассказала, как ты пришел и помог мне, когда я попала в беду; я сказала, что ты сражался на войне, что ты ничего не боишься, ну, кроме бури. – Она переводит дыхание и продолжает: – Я сказала, что приведу тебя на «Покажи и расскажи»[18], потому что все хотят с тобой познакомиться, ведь ты мой лучший друг. К тому же ни у кого нет такого взрослого лучшего друга, как у меня. Но мама сказала, что я не могу говорить людям, что ты придешь в школу, пока не спрошу тебя об этом. Коннор, так ты пойдешь со мной в школу?

Когда малышка наконец замолкает, то выглядит очень довольной. Я же пребываю в шоке.

– Ну не знаю…

– Ты должен! Ты же не хочешь, чтобы я провалилась? Нам за это оценки ставят!

Я ведь не хочу, правда? Но, честно говоря, приходить в школу я хочу еще меньше. Что, черт возьми, я буду говорить и показывать?

– Конечно, я не хочу, чтобы ты провалилась, но уверен, мы сможем придумать что-то поинтереснее.

– Это должен быть ты! Я даже написала о тебе сочинение для миссис Флэннигэн. Она вредная и не любит детей, но ей все равно разрешили работать учительницей.

О боже.

– Ладно, но я правда не уверен, что меня там все ждут.

– Ты самый крутой. Мои друзья будут в восторге от тебя! – тоненький голосок Хэдли сейчас звучит очень уверенно.

Мне нужно как-то выпутаться из этого – и поскорее.

– Наверняка есть миллион других, более крутых и подходящих вариантов.

Она надувает губы:

– Но я хочу привести тебя.

Я бросаю умоляющий взгляд на Элли, но она лишь прислоняется к дверному проему с понимающей усмешкой. Этой малышке невозможно сказать «нет». Особенно когда она вот так дует губки и смотрит прямо в душу своими огромными невинными глазами.

Проклятие!

– Ладно, уговорила.

Хэдли подпрыгивает и визжит от радости:

– Ты лучший!

Нет, это она лучшая, потому что так легко вьет из меня веревки.

Если эта малышка моя, тогда я влип в еще большие неприятности, чем думал изначально. Я ни за что не захочу отпускать ее. После каждого дня, проведенного с ней, остаются еще сотни, которые я хочу наверстать. Я пропустил семь лет ее жизни, и, если она моя дочь, я прослежу, чтобы к этим годам не прибавилось больше ни дня.

– Думаю, ты переоцениваешь желание своих одноклассников встретиться со мной.

Хэдли пожимает плечами:

– У меня самый крутой лучший друг. Мне все будут та-а-ак завидовать. А ты сможешь еще надеть свою форму?

Элли кашляет, пытаясь скрыть смех.

– Хватит, Хэдли. У Коннора много работы, а тебе еще нужно сделать домашнее задание.

– Но сначала, Хэдли, – говорю я с немного излишним восторгом, – мне нужно кое-что тебе показать.

– Правда?

Я киваю:

– Ага. Давай прогуляемся?

– Можно мама пойдет с нами?

– Конечно… если она хочет.

Мы смотрим на Элли, которая лишь пожимает плечами:

– Думаю, нам всем не повредит немного свежего воздуха.

Мы втроем выходим из амбара и идем к дереву. Хэдли находится между нами, и я задумываюсь о том, как мы, вероятно, сейчас выглядим со стороны. Счастливая семья: мама и папа, обожающие своего ребенка. Во многом это было бы точным описанием картины, ведь я действительно обожаю Хэдли и очень дорожу Элли. Пожалуй, можно даже сказать, что я ее люблю. Звучит безумно, но что есть, то есть.

Она единственная женщина, к которой я когда-либо испытывал страсть; единственная, по кому я так тосковал. Я понимаю, что Элли еще не готова ко мне. Черт, да она до сих пор замужем и скоро будет судиться с Кевином, но… я будто уже сделал выбор.

Все эти годы она была моей, и сейчас мне нужно лишь немного подождать.

– Увидимся там! – с этими словами Хэдли бежит вперед.

– Ну как продвигается починка амбара? – Элли сцепляет руки в замок перед собой.

– Собственно говоря, я не особо много успел сделать, так как работал над кое-чем другим…

– Да?

– Над кое-чем для Хэдли.

Наши взгляды встречаются, и я вижу, что в ее глазах плещется целое море вопросов.

– Тебе вовсе не обязательно было…

– Знаю, – перебиваю я. – Смотри, прошлой ночью мы все обсудили, и я собираюсь выяснить, родная ли она мне. Если нет, я сделаю все, что в моих силах, черт возьми, чтобы смириться с тем, что она его. Но, надеюсь, ты понимаешь, что, независимо от результатов теста, мое к ней отношение не изменится. Хэдли замечательная, и она… ну она…

– Она тебе небезразлична, – подсказывает Элли.

Я с ухмылкой поднимаю на нее глаза:

– Да, и ее мама мне тоже небезразлична.

– Нам обеим ты тоже вроде как нравишься, – шутит Элли. – Совсем чуть-чуть.

– Вы обе можете оставаться со мной столько, сколько захотите.

Элли выдыхает через нос и начинает пальцами перебирать траву.

– Хэдли осталась бы здесь с тобой навсегда. Не знаю, будет ли она когда-нибудь чувствовать себя в безопасности в том доме, и я не могу ее в этом винить, но… тебе не нужны две трудные дамы, путающиеся под ногами.

Не хочу говорить ей, что именно в этом я и нуждаюсь. Их пребывание в этом доме делает мою жизнь легче. Кошмары из прошлого не так ярки, когда они рядом. Входя в комнату, я вижу их лица, а не дух моего отца.

– Вы меня совсем не беспокоите. И если Хэдли…

– Твоя.

– …тогда я буду очень благодарен за время с ней.

Пальцы Элли слегка касаются моих. Не знаю, сделала ли она это специально, но я не из тех, кто упускает возможность. Я сплетаю наши пальцы и сжимаю ее ладонь. Она глядит на меня, и я пытаюсь проанализировать ее реакцию.

– А что, если нет?

– Тогда у меня будет очень крутая лучшая подружка.

От ее улыбки сердце подпрыгивает в груди. Я хочу, чтобы Элли смотрела на меня так каждый день; хочу быть мужчиной, который позволит моему ангелу снова летать. Пусть ее крылья были сломаны много лет, но я действительно хорош в ремонте.

Никто из нас больше не произносит ни слова. Но стоит нам услышать крик Хэдли, как Элли вытягивает свою руку из моей.

– Ничего себе! Это лучшая штука на свете! – восторгается Хэдли.

Я смотрю на готовый домик на дереве, на строительство которого потратил несколько часов, а потом перевожу взгляд на Элли.

Она наблюдает, как Хэдли уже забирается по ступенькам наверх, и ее глаза блестят от слез.

– Ты это сделал?

– У каждого ребенка должен быть укромный уголок.

Элли удивленно поворачивается ко мне, и клонящееся к горизонту солнце озаряет ее лицо мягким светом.

– Ты весь день строил для нее этот домик? Коннор… – ее голос полон нежности.

Я сую руки в карманы, чтобы не потянуться к ее лицу. Так она красива!

– На это дерево я когда-то забирался, чтобы спрятаться от отца. Здесь же впервые встретил Хэдли. Оно больше не должно хранить неприятные воспоминания. Я сделал это ради нас всех.

– И ради меня?

Да, и ради нее.

Пока я занимался строительством, я все думал о своей маме. Она словно была там со мной: улыбалась и говорила, как сильно мной гордится.

– Я не совершу выстрел, не сломав лук, Элли. Мне хватит сил, чтобы не выпускать стрелу, пока ты не будешь готова.

Ее глаза расширяются, а дыхание сбивается.

Все определенно было не зря.

Усталость, разочарование и изменения в планах – все лишь для того, чтобы увидеть ее такой. Может, мы и упустили наш шанс много лет назад, но я вырос, и теперь у меня есть цель. Осталось лишь дождаться, когда сойдутся прицел и мушка.

17. Элли

– Я признательна, что ты согласилась встретиться со мной здесь, – говорю я Сидни, с которой мы сидим в учительской.

– Это вовсе не проблема, честно.

Она подруга Нейтана и была врачом-волонтером скорой помощи в ночь, когда Кевин меня избил. А еще Сидни юрист, и я попросила ее помочь мне с оформлением документов о разводе.

– Знаю, это странно…

– Почему?

– Только ты появилась в доме, как вы с Коннором начали спорить.

Сидни смеется в нос.

– Мы с ним не спорили так с тех пор, как… да мы всегда спорили. Ему еще повезло, что я не разукрасила его лицо за это. Как будто человек думает, что может вернуться и сразу стать царем горы. Ну уж нет! Коннор сделал свой выбор, и, хоть он и думает, что стал совершенно другим человеком, пусть поцелует меня в задницу, если снова решит мной командовать.

Меня пронзает острый приступ ревности, и я делаю все возможное, чтобы это скрыть. Очевидно, у них были какие-то отношения. Любит ли он ее или это она все еще питает к нему чувства?

Сидни из тех, кого я бы назвала царственной красавицей. Таких женщин, как она, скорее ожидаешь увидеть в Нью-Йорке или Лондоне, но никак не в Шугарлоуфе. Сейчас ее золотистые волосы собраны в низкий пучок, из которого выпущено несколько прядок. Она одета в черный брючный костюм, а на ее ногах самые красивые красные туфли на каблуках, какие я только видела. Все в ней кричит об уверенности, и я рядом ощущаю себя маленькой и ничтожной.

– Я не знала…

– Не знала что?

Мне неловко об этом говорить, но я чувствую, что между ней и Коннором что-то было.

– Что вы были вместе.

Сидни отшатывается назад, на ее губах играет довольная улыбка.

– О нет, ничего подобного. Коннор мне как младший брат. Я очень долго встречалась с его старшим братом Декланом, пока тот не уехал навсегда. Все Эрроуды одинаковые: властные, заботливые, привлекательные. О, и глупость у них в крови, да.

Какое облегчение.

Хотя почему я так реагирую? Мы с Коннором просто друзья, которые, возможно, заделали общего ребенка.

– Прости, что допустила такую мысль.

– Не извиняйся, – улыбается Сидни. – Ты можешь говорить со мной обо всем. Я хочу, чтобы тебе было комфортно. Если ты волнуешься, что я могу рассказать что-то Коннору, потому что знаю его, то могу тебя заверить: этого не случится. И не только потому, что в противном случае я потеряю лицензию, но и потому, что мое молчание будет бесконечно его раздражать и я получу от этого огромное удовольствие.

В последнее время мне некомфортно говорить вообще с кем-либо, но Сидни кажется доброй, и она однажды уже помогла мне. К тому же она смотрит на меня без осуждения, а для меня это очень важно.

– Нет, дело не в этом. Уверена, ты не стала бы болтать. Просто это все настолько унизительно, что я…

– Ты не должна так себя чувствовать со мной.

Хотелось бы и мне, чтобы все было так просто. Чтобы это был лишь страшный сон, от которого я скоро очнусь.

– Я в порядке. Хочу уже покончить с этим.

– Понимаю. Ты через многое прошла, но, поверь, нужно будет еще потерпеть. Сейчас у нас есть временное предписание о защите вас с Хэдли, которое позволит нам приступить к бракоразводному процессу, как только истечет девяностодневный срок ожидания. Не думаю, что у нас возникнут проблемы, поскольку есть фотографии и показания офицера полиции о жестоком обращении со стороны твоего мужа.

Мои руки начинают дрожать, и я чувствую тошноту.

Именно по этой причине так много женщин молчат о насилии. Они боятся высказаться и остаться неуслышанными.

Что, если я расскажу все судье, а он все равно сочтет, что этого недостаточно, и выпустит Кевина на свободу? Да, ему отказали в освобождении под залог, и я хочу верить, что суд вынесет и это решение в мою пользу, но даже Нейтан сказал, что нам повезло: попался судья, который считает своей миссией защищать жертв домашнего насилия. А что, если в этот раз вместо него будет тот, кому все равно? Без приговора Кевин может оспорить расторжение брака и продолжить контролировать меня.

– Ты хочешь сказать, что мне могут не поверить? Судья может решить, что я лгу, и не осудить его? Несмотря на свидетелей и все остальное?

Сидни кладет ручку и накрывает своей ладонью мою руку.

– Элли, – вкрадчиво говорит она, – не имеет значения, пройдет ли все так, как запланировано, или нет. Главное, мы знаем, что произошло, и я тебе верю. Ты не одна. Ты не сделала ничего плохого, и, что бы ни случилось, я помогу тебе разобраться с этим как можно скорее.

– Я не хочу, чтобы он снова нам навредил.

– Знаю, и я сделаю все, что смогу, чтобы этого не случилось.

Я делаю глубокий вдох и опускаю подбородок на грудь.

– Мне давно стоило это сделать, – шепчу я.

– Ты сильная уже потому, что вообще решилась на это. И я хочу извиниться, – Сидни сжимает мою ладонь. – Ты так долго здесь живешь, но никто из нас не протянул тебе руку помощи. Я всегда думала, что ты просто не хочешь быть частью нашего общества.

Меня вновь с головой накрывает чувство одиночества.

– Мне не разрешали быть частью чего-либо.

– Теперь я знаю.

– Да и как иметь друзей, когда приходится постоянно прятать синяки.

Сидни убирает руку и опускает плечи.

– Больше тебе не нужно ничего прятать, Элли. И я правда хотела бы стать твоим другом, если ты не против.

Друг. Такое простое слово. У меня не было друга так давно, что я и забыла, что оно означает. Тем не менее Сидни добра и предлагает мне то, что я раньше ни за что бы не приняла.

– Я с радостью.

Она улыбается:

– Хорошо. А теперь давай уточним кое-какие детали, чтобы подать документы на развод, как только нам это разрешат. Готова?

– Да.

Я сделаю все, чтобы оставить этот ужас позади. И это первый шаг.

* * *

– Мам? – спрашивает Хэдли, пока мы идем по полю к нашему дому, чтобы взять немного одежды и других нужных вещей.

Обходиться тем, что я тогда прихватила из дома, больше невозможно. Нам нужно больше одежды и остального, если мы хотим и дальше оставаться у Коннора.

– Да?

– Почему папа тебя бил?

Ее вопрос застает меня врасплох. Не знаю, как ей на него ответить. Может, Хэдли всего семь, но она умница и замечает неладное. Она не такая наивная и легковерная, как можно подумать.

Что ж, может, это возможность направить ее в правильную сторону, чтобы она не повторила моих ошибок. Я хочу донести до нее, что насилие – это не нормально. Никому нельзя распускать руки, особенно в гневе. Я терпела и оправдывала это слишком долго, но больше не стану.

Немного расправляю плечи и стараюсь говорить так, чтобы голос звучал уверенно.

– Твой папа бил меня, потому что злился и не мог себя контролировать. Никогда нельзя так делать, и ты об этом знаешь, правда? С его стороны это был плохой поступок.

– Ему жаль?

Очень в этом сомневаюсь.

– Надеюсь.

– Он любит нас?

О, мое сердце вот-вот просто развалится на части.

– Думаю, тебя он очень сильно любит.

Хэдли, конечно же, слишком умна, чтобы пропустить мимо ушей то, что я ничего не сказала о себе.

– А тебя он любит, мам?

– Верю, что он очень старался, но… – похоже, сейчас я разрушу ее маленький мир. – Когда ты любишь кого-то, ты не хочешь делать этому человеку больно. То, как он поступал, очень неправильно, и так никто не показывает свою любовь. Понимаешь?

Дочь поднимает на меня глаза, и я молюсь, чтобы она поняла правильно смысл моих слов.

– Думаю, да.

Я сажусь на корточки, чтобы быть на одном уровне с ней.

– Неважно, кто это делает – папа, муж, друг или незнакомец. Никому нельзя делать тебе больно. Если вдруг такое происходит, ты должна сразу кому-нибудь об этом рассказать. Никогда не бойся признаться в этом.

Хэдли кивает и продолжает пристально на меня смотреть.

– Я люблю тебя, мам.

– И я люблю тебя, милая. Я хочу, чтобы ты знала: то, что с нами случилось, никогда не повторится. Мы с тобой больше не будем жить с папой.

– Почему?

Я хотела защитить ее от жестокой правды. Не хочу, чтобы Хэдли ненавидела Кевина, но она должна увидеть мою силу; должна понять, что сделанный мной выбор, может, и не самый простой, но он точно правильный. Я не могу быть женой этого человека и не позволю ему находиться рядом с Хэдли.

– Потому что я больше не буду его женой. Мы уедем из этого дома, и с нами все будет хорошо.

По ее щеке катится слеза, и мне больно на нее смотреть.

– Я сделала что-то не так?

– Нет, зайка. Ты ничего не сделала, и я тоже. Я лишь хочу нас защитить. Ты должна знать: я безумно тебя люблю и сделаю все ради твоего счастья и безопасности.

– Но разве папа не любит меня?

– Как тебя можно не любить? – спрашиваю я.

– Если бы он любил меня, то не хотел бы, чтобы мы ушли.

Вот оно – то, чего я так боялась. Теперь Хэдли чувствует себя виноватой.

– Тебе нравится, когда папа кричит на нас?

Она мотает головой.

– И мне тоже. Хочу, чтобы мы с тобой больше ничего не боялись. Мы сильные девочки, и никто больше не будет на нас кричать. Ты самая лучшая малышка, и моя обязанность – защищать тебя.

– Он придет за нами?

– Нет, его больше не будет рядом с нами.

Уж я этого добьюсь.

– Мы будем жить в другом месте, где нам обеим понравится.

– А мы можем остаться с Коннором?

Я нежно улыбаюсь. Мне дарит утешение то, что он стал так много значить для нее.

– Нет, милая. Коннор ненадолго в Шугарлоуфе, и, хотя он очень добр к нам, ему нужно успеть разобраться с фермой.

Да и я не готова к этому.

– Думаю, ты ему нравишься.

– Думаю, ему нравишься ты! – хихикаю я. – Он сделал тебе домик на дереве и придет к тебе в школу.

А еще он может быть твоим настоящим папой.

– Я буду грустить, когда он уедет.

Я тоже. Буду скучать по тому, как он смотрит на меня, по его силе, пониманию и поддержке.

– Что ж, тогда нам нужно сделать следующие несколько месяцев особенными. Пойдем, нам пора.

Мы идем через поле, и Хэдли рассказывает мне о своем дне. Она немного тише обычного, менее оживленная, и меня бесит, что это разговор так на нее повлиял. Но я должна держаться.

Впереди наконец появляется наш дом, и я сразу ощущаю рвотные позывы. Перед глазами вспыхивают воспоминания: я снова слышу все, что Кевин говорил мне в ту ночь; словно со стороны вижу, как он пинает меня. Все это произошло здесь – в нашем доме.

Дыхание Хэдли учащается, и я крепко сжимаю ее ладошку.

– Все в порядке. Мы возьмем вещи и сразу же уйдем. Никто не сможет нам навредить, хорошо?

Интересно, кого я в первую очередь пытаюсь этим успокоить: ее или саму себя? Пожалуй, нам обеим нужно это услышать.

– Его там нет?

– Нет, зайка, его там нет.

Она так напугана, что я снова приказываю себе быть сильной и решительно шагаю вперед. При этом я крепко сжимаю ее маленькую ручку, тем самым показывая, что нам нельзя сдаваться.

Но когда мы подходим к парадной двери, меня охватывает паника. Я не знаю, как выглядит сейчас дом внутри. Хэдли всегда видела его идеально чистым. Я тщательно следила за тем, чтобы все стояло на своих местах – лишь бы Кевин был доволен. Но в ту роковую ночь там определенно были опрокинуты какие-то вещи.

Черт.

И тут я замечаю, что дверь кто-то заменил. Может, и внутри не все так плохо?

И действительно: все на своих местах. Фотография, брошенная в другой конец комнаты, снова стоит на столике. Лампа, которой Кевин угрожал проломить мне голову, больше не лежит на полу, а вернулась на комод.

Не понимаю. Как? Кто-то пришел и убрал здесь?

Хэдли отпускает мою руку, когда замечает свою любимую куклу в углу.

– Фиби! – она молниеносно подбегает к ней, поднимает и крепко прижимает к груди. – Можно я возьму ее к Коннору?

– Уверена, он будет не против.

Я мягко улыбаюсь, чувствуя облегчение от того, что дочка преодолела свои страхи, и благодарность за то, что кто-то пришел и навел тут порядок, чтобы она не увидела весь тот погром, который остался от Кевина.

18. Элли

Когда мы возвращаемся к дому Коннора – каждая с сумкой вещей, – там стоит очень дорогой джип.

– Кто это, мам? – спрашивает Хэдли.

– Не знаю.

Мы подходим к машине, и дверь со стороны водителя открывается. Я вижу, как на землю опускается пара красных туфель на высоких каблуках, и начинаю улыбаться.

– Привет, Сидни.

– Я надеялась найти тебя здесь.

– Хэдли, это мисс Сидни.

Сидни протягивает ей руку:

– Приятно познакомиться.

Они пожимают руки, и Хэдли поднимает взгляд на нашу гостью.

– И мне приятно познакомиться. У тебя очень красивые туфли.

– Спасибо, – в голосе Сидни слышатся веселые нотки. – А у тебя очень красивые глаза.

Мое сердце замирает.

Заметила ли она? Если Сидни знает братьев так хорошо, как рассказывает, догадается ли она обо всем?

– Спасибо, мисс Сидни. Мам, можно мне пойти поискать Коннора?

– Я не думаю…

– Ну пожалуйста! Я должна помочь ему с амбаром. Уверена, он там. Коннор сказал, что, как только я приду из школы, могу помочь ему. И ему и правда нужна помощь. Вчера он выпустил куриц не в ту дверь, и мне пришлось гоняться за ними, чтобы вернуть их обратно. Нельзя выпускать куриц вместе с коровами, – Хэдли возмущается так, будто это общеизвестный факт. – Я говорила ему об этом, но Коннор сказал, что просто хочет поскорее закончить с делами, чтобы взяться за ремонт дома. Потом мы нашли еще одну проблему в заборе, и он расстроился.

– А ты не думаешь, что будешь путаться у него под ногами, раз он так занят? – спрашиваю я в надежде, что она все-таки оставит Коннора в покое.

Сидни рядом смеется:

– Думаю, тебе стоит найти его и сообщить ему обо всех остальных поломках.

– Ты знаешь Коннора? – в голосе Хэдли ясно слышится подозрение.

– Да. Я знала его, когда он был еще малышом. Бегал за мной всюду и упрашивал дать ему покататься на моих лошадях.

– Правда?

– Ага.

Хэдли хмурится, оглядывая Сидни с ног до головы.

– А ты знаешь, что он мой лучший друг и считает меня самой крутой?

– Да? Ну тогда ему очень повезло, – веселится Сидни. – Хотелось бы и мне иметь такого лучшего друга.

Хэдли кивает:

– Да. А еще он называет меня Постреленком.

Улыбка Сидни становится шире:

– Он дал тебе прозвище?

– Да.

– Здорово, тогда знай, что Коннор очень любит прозвища. Когда мы были маленькими, я нашла для него самое классное, и, раз вы с ним лучшие друзья, думаю, ты можешь его использовать.

Хэдли хлопает в ладоши и взвизгивает:

– Правда?

– Безусловно! Зови его Утенком. Помнится, Коннору оно так нравилось, что он будет смеяться, когда снова его услышит.

По заговорщическому виду Сидни становится понятно, что Коннор точно этому не обрадуется.

– Хорошо! Я пойду, мам?

– Иди, но, если не найдешь его в амбаре, сразу возвращайся.

– Конечно! – кричит Хэдли через плечо, потому что уже бежит прочь.

Сидни тихо смеется:

– Она очаровательна.

Я провожаю Хэдли взглядом. Она бежит изо всех сил, и ее волосы развеваются во все стороны. На сердце сразу становится легче: дочь выглядит беззаботной и счастливой. Не помню, когда последний раз видела ее такой. В ней больше нет скованности, и она ведет себя как все дети. Словно Хэдли действительно обрела чувство безопасности, которое позволяет ей… быть свободной.

– Она мое все.

– Кажется, Коннор ее покорил.

Я киваю:

– Они сразу понравились друг другу.

Сидни расправляет плечи.

Я знаю, о чем она думает, учитывая ее замечание о глазах.

– Коннор хороший человек, – говорит Сидни.

– Это так.

– Он через многое прошел. Они все прошли… Вы с Коннором были знакомы раньше?

Похоже, скрывать что-то бессмысленно.

– Мы с ним переспали восемь лет назад, – выпаливаю я. – И да, я знаю, что у Хэдли его глаза… и его улыбка.

Сидни выдыхает:

– Я не хотела лезть не в свое дело, но это… невозможно было не заметить. По крайней мере, мне. Я ведь… Ну я влюбилась в такие же глаза его старшего брата еще девочкой.

Сидни так легко это поняла, что я не могу не задаться вопросом, замечал ли это когда-нибудь отец Коннора. Обычно он смотрел на Хэдли в некоем замешательстве, но никогда ничего не говорил, не делал никаких намеков. Мог ли он знать? Может, поэтому он всегда был так мил с нами? Я списывала все на его одиночество, но что, если он тоже все понял?

– Может, присядем? – предлагаю я. – Это долгая история.

Мы с Сидни поднимаемся на веранду, и я вижу, как ей неловко.

– Этот дом, в нем столько моих воспоминаний. Я не была здесь с того вечера, как Деклан уехал, – она издает легкий смешок. – Думала, если буду обходить это место стороной достаточно долго, то не будет так больно, но…

– Дома хранят правду, которая никогда не умирает.

Она поднимает на меня взгляд:

– Вероятно, но любовь, черт ее побери, умирает точно.

И в чем она не права?

Мы садимся, и я рассказываю ей, как познакомилась с Коннором и что случилось потом.

– Вот это да, – говорит она, как только я заканчиваю свою историю.

– Ага.

– А он знает о твоих подозрениях?

– Да, – отвечаю я немного нерешительно.

На самом деле Коннор не поднимает эту тему. Я все жду, когда он решит сделать тест на отцовство, но ничего не происходит. Думала, он захочет сделать это сразу, но…

Может, Коннор и вовсе не хочет ничего больше узнавать? Хотя, зная его, вряд ли. Он яростно защищает свою семью. Коннор ясно дал это понять, когда рассказывал о братьях и матери. Кроме того, он говорил, что и Хэдли ему небезразлична. Так что это должно относиться и к ней.

– Вот это, конечно, открытие.

– Это что-то изменит в бракоразводном процессе?

Сидни мотает головой:

– Не-а. Если уж на то пошло, это облегчит твою жизнь, так как нам не придется бороться за алименты или график посещений ребенка. Вы уже сделали тест?

– Нет, мы вроде как… не совсем… Я жду, когда он… попросит. Не хочу на него давить. Ему нужно много всего переварить, тем более что та ночь не должна была вылиться во что-то такое. Я даже не знала его имени до недавнего времени.

Сидни смеется и смотрит на меня с недоверием.

– Ты шутишь.

– Не-а.

– Я даже не знаю, испытывать мне трепет или шок. Похоже на те истории, когда люди сходятся спустя пятьдесят лет, но эта даже удивительнее.

Может ли у нас еще что-то получиться? Коннор ведь спас меня не только от гнева Кевина. Воспоминания о той нашей ночи спасали меня на протяжении всех этих лет. Если бы я не знала, что бывает по-другому, то давно бы сдалась.

– Что ж, это все.

Сидни откидывается назад.

– Это так безумно и так в духе Коннора, – протягивает она.

– Что в духе Коннора?

Его низкий голос заставляет меня подпрыгнуть.

– О, привет. Мы как раз говорили о тебе.

Они с Хэдли обмениваются взглядами и поднимаются к нам на веранду.

– Я уж понял. Рад видеть тебя, Сид. Чем могу помочь?

Она встает и кладет руки на пояс.

– Можешь для начала сказать, как сильно по мне скучал.

– Я бы с радостью, Гусенок, но, кажется, моя подружка Хэдли зовет меня теперь Утенком. Не знаешь, кто ей подсказал?

Сидни широко улыбается и почти сразу заливается смехом:

– Боже, тот вечер был незабываемым!

Как только она немного успокаивается, то поворачивается ко мне:

– Видишь ли, братья Эрроуд – сущее зло, по крайней мере по отношению друг к другу. Никаких запретов и тормозов. Если они знают твою слабость, они этим воспользуются. Коннор боялся пруда у меня на ферме. Возможно, потому, что Деклан, Джейкоб и Шон как-то сказали ему, что, если сунуть туда ноги, пальцы отвалятся. Но, конечно же, только если твое имя начинается с буквы «К».

– Не верь ей, – призывает Коннор. – Она только кажется невинной овечкой. Сид была сестрой, которой я бы никогда не хотел.

– Да ну, я всегда хорошо к тебе относилась! – защищается она.

– Да черта с два!

– Так или иначе, – закатывает глаза Сидни, – мы сказали Коннору, что хотим поиграть в «Дак-дак-гуз»[19], но с одним условием: нужно будет вести себя как утка.

Я вижу, к чему все идет. Коннор испепеляет ее взглядом, но под всей этой грубостью виднеется нечто похожее на братскую любовь.

– В воде, – вставляет он.

– Да, в моем пруду, – добавляет Сидни. – Когда братья бросили его туда и заставили быть уткой… О-о-о, ты бы это видела. Он был в диком ужасе, что у него в самом деле отвалятся пальцы, но при этом продолжал крякать. Это было бесподобно!

Сидни вновь смеется и хватается за живот. И я не могу не присоединиться к ней, потому что выражение лица Коннора сейчас тоже бесподобно. Как будто он все еще не отпустил ту ситуацию и бесится, что Сидни рассказала о ней мне.

– Он поймал кого-нибудь из вас? – спрашиваю я.

– Не-а, он убежал, крякая.

Коннор подходит ближе ко мне, но обращается к Сидни:

– Ага, вы, должно быть, были так горды тем, что мучаете шестилетку. Сейчас-то тебе смешно, но тогда, когда появилась моя мама, вы, кретины, сразу перестали смеяться.

Сидни снова закатывает глаза:

– Из-за тебя мы все были наказаны на месяц.

– Вполне заслуженно.

– Я тебя умоляю! Там воды-то было на два фута[20]. Ведешь себя как большой ребенок.

Коннор поворачивается ко мне:

– Теперь ты понимаешь, почему я уехал из этого города? Он полон вот таких ужасно подлых людей, которые вообще не испытывают угрызений совести.

Я пожимаю плечами:

– Думаю, ты уже это пережил.

Он качает головой и переводит взгляд на Сидни:

– А собственно, что ты здесь забыла? Тебя никто не приглашал.

– Ну… – Сидни подходит и кладет руку мне на плечо. – Мы с Элли теперь тоже лучшие друзья, Утенок. Тебе нужно принять это как факт и осознать, что раз ты собираешься проводить с ней время, то будешь вынужден иногда тусоваться и со мной.

Коннор усмехается, словно его это совсем не беспокоит.

– Да все нормально, Сид. Я знаю наверняка, как с тобой справиться.

Боже, это прозвучало зловеще.

Но, как бы то ни было, эта их шутливая перепалка – самое веселое представление, что я наблюдала за последние годы. Эти двое явно обожают друг друга и при этом постоянно перебрасываются колкостями. Именно так я всегда представляла себе жизнь с братом или сестрой.

– И как же? – спрашивает Коннора Сидни.

Его улыбка становится шире, а глаза полны лукавства.

– Я позвоню Деклану.

Похоже, мы с Сидни обе очарованы братьями Эрроуд.

* * *

– Привет, – говорит Коннор с легкой улыбкой, когда заходит в гостиную.

Я как раз проверяю работы учеников. Это был сумасшедший вечер, и я все еще пытаюсь влиться обратно в работу после вынужденного отсутствия из-за избиения.

– При… – слова застревают у меня в горле, когда я поднимаю на него глаза.

Должно быть, Коннор только что вышел из душа, потому что из одежды на нем только спортивные шорты, да и волосы у него влажные, а по груди стекают капли воды.

Я жадно пожираю его глазами и ничего не могу с собой поделать. Каждую его мышцу я вижу с такой четкостью, будто рассматриваю снимок в высоком разрешении. Его волосы зачесаны назад, и у меня пальцы зудят от желания прикоснуться к ним. Он трет рукой гладкую кожу на груди и затем повыше – на шее. Я видела его без рубашки. Черт, да я видела его абсолютно голым, но это… это тело приводит меня в восторг.

Я наконец отворачиваюсь, чтобы не свалиться в обморок.

– Работаешь? – спрашивает Коннор, подходя ко мне со спины и заглядывая через плечо.

О мой бог. Возьми себя в руки, Элли!

Но я не могу, потому что ощущаю исходящий от его груди жар и чувствую запах мускусного мыла, которым он пользуется.

Рука Коннора опускается справа от меня и упирается в стол.

– Ага, – пищу я.

Боюсь лишний раз пошевелиться, ведь тогда я могу случайно коснуться его и следом точно скажу или сделаю что-то невероятно глупое. Кажется, с каждым днем, проведенным здесь, мне становится все труднее бороться с собой. Желание узнать, подходим ли мы все еще друг другу, заполняет все мое воображение. Я снова и снова представляю, как целую его.

– Нужна помощь?

Я мотаю головой и пытаюсь сосредоточиться на совсем не сексуальных работах по английскому языку – мы проходим знаки препинания при диалоге.

– Элли?

Я слегка поворачиваю и приподнимаю голову, чтобы посмотреть Коннору в лицо, в надежде хоть так отвлечься от созерцания мышц на его руке, которая так близко.

– Да?

Он усмехается, и вокруг его глаз тут же собираются морщинки.

В этот момент я осознаю, что совершила фатальную ошибку: его лицо – вот что действительно прекрасно. Когда он улыбается… ну практически невозможно не пропасть, черт возьми!

Но мне нельзя пропадать. Мне нужно держать себя в руках, добиться развода и убраться отсюда к чертовой матери.

– Ты сегодня допоздна?

Нет. Но я собираюсь вернуться сейчас в свою комнату, чтобы не сделать ничего такого, о чем потом пожалею.

– Собственно, я все.

– Я спросил, потому что мне завтра нужно рано встать. Я хочу наконец заняться главным домом. Обычно я жду, пока вы ляжете спать, чтобы проверить все и запереть двери.

– Ага, я закончила. Главный дом – это хорошо. Замки и все такое… – говорю я, заикаясь как идиотка.

– Ты в порядке?

– В полном, – быстро киваю я и принимаюсь собирать тетради в стопку. Мне очень нужно чем-то занять руки. – Я просто устала. Знаешь, работа и все остальное… К тому же пришлось во многом разобраться, чтобы Сидни оформила документы на развод.

– Так ты все-таки пойдешь на это?

Я прижимаю работы к груди, словно щит, и поднимаю глаза:

– Конечно.

– Впервые об этом слышу.

Не знаю, что тут ответить. Это одна из тех тем, которые я, честно говоря, не хочу обсуждать. Хотя, с другой стороны, мы с Коннором фактически живем вместе последние две недели. Так что странно держать это от него в тайне.

– Прости, я как бы… ждала, поскольку мы не можем пока ничего сделать.

Коннор понимающе качает головой.

– Не извиняйся. Ты не должна оправдываться передо мной.

Нет, может, и не должна, но, полагаю, могла хотя бы упомянуть про это.

Но затем я вспоминаю наши последние разговоры, которые все были либо о том, над чем он сейчас работает, либо о школе. Мы будто избегали говорить о личном.

– Коннор, можно кое-что у тебя спросить? – слова сами срываются с языка.

– Конечно.

Я сглатываю нервный ком в горле, поскольку теперь поздно давать заднюю.

– Ты хочешь выяснить, твоя ли Хэдли?

Наши взгляды встречаются, и я чувствую, как колотится мое сердце в ожидании его ответа – хоть какого-нибудь.

– Больше всего на свете.

– Тогда почему ты ничего не говоришь?

Коннор забирает тетради из моих рук и кладет их на стол.

– Потому что ты прошла через ад и Хэдли тоже. Я очень хочу узнать, моя ли она дочь, но не желаю быть эгоистом и чего-то требовать прямо сейчас. Я подожду, Элли. Подожду, пока ты будешь готова.

– Готова к чему?

Коннор поднимает руку, чтобы убрать волосы с моего лица. Он нежен и осторожен, и все-таки под всем этим чувствуется его уверенность.

– Ко мне.

19. Коннор

– Как продвигаются дела с фермой? – спрашивает Шон после того, как не отвечал на мои звонки последние две недели.

– Как будто тебе не насрать.

Я понимаю, что мой брат какой-то там известный бейсболист, но он чертовски раздражает тем, что думает, будто только его время имеет ценность.

Один из клиентов Деклана помогает нам вычислить стоимость земли, Джейкоб делает… бог весть что, а Шон обещал связаться с неким Заком Хеннингтоном, с которым он играет в бейсбол. Этот Зак владеет скотоводческим ранчо, а значит, у него можно узнать что-то насчет гребаных коров.

Я полный ноль по этой части. Не представляю, что делать с животными. Одна очень милая семилетка дает мне кое-какие рекомендации, но я не знаю, насколько они правильные. Хотя пока это лучшее, что у меня есть. Еще мне немного помогают работники Элли, но все-таки у них хватает дел и на ее ферме.

Да, я вырос среди животных, но так и не научился ухаживать за ними. Этим обычно занимались братья, в мои же обязанности входила починка забора и прочие плотницкие дела.

– Слушай, я был занят, – мычит он в трубку. – Я сделал все возможное, но у меня тут черт-те что творится.

– А у меня нет? – огрызаюсь я в ответ. – Я совершенно ничего не знаю о коровах, Шон. Ты должен разбираться с этим.

– Я дал Деку его номер.

Я фыркаю и ругаюсь себе под нос. Деклан тоже в последнее время перестал мне перезванивать.

На самом деле эти трое должны на меня молиться, черт возьми. Я торчу здесь уже второй месяц, рву жопу и не получаю никакой помощи, кроме тех денег, которые мне отправляет Деклан (и то мне приходится названивать ему по десять раз), а они все продолжают наслаждаться жизнью, не обращая на меня внимания.

– И что мне с этого, кретин? Мне нужна помощь. Вы все должны были что-то делать, но почему-то в итоге я отдуваюсь за всех, как всегда.

– Какая муха тебя укусила? Ты сегодня еще больший придурок, чем обычно.

Я сижу на тюке сена, потирая лоб.

Может, рассказать ему? Среди братьев Шон – единственный, кто знает о моем ангеле. Но если я расскажу ему хоть что-то, возникнет слишком много вопросов.

И все же мои братья – это все, что у меня когда-либо было. Они – моя семья. Они никогда не отворачивались от меня, и сейчас мне нужна их поддержка, ведь, если честно, я чувствую, что тону.

– Коннор?

– Я нашел ее, – говорю я прежде, чем успеваю передумать.

– Нашел кого?

– Ее.

Шон на секунду замолкает, а потом выдает:

– Да ну на хрен?

– Она здесь… в гребаном Шугарлоуфе, и это еще не все…

И я рассказываю ему. Я говорю и говорю, хотя, кажется, уже за один раз наговорил больше, чем за последние лет десять. Шон молчит, пока я облегчаю душу, делясь с ним событиями прошедших нескольких недель и всеми открытиями. Вдаюсь даже в те детали, которые не хочу помнить, потому что просто не в силах их забыть.

Закончив рассказ, чувствую себя как после тренировки: у меня болит сердце, раскалывается голова, и я едва могу дышать.

– Похоже, ты был очень занят, братишка.

– И это все, что ты можешь сказать?

– Нет, но… Сейчас у меня нет слов.

Много же от него помощи.

– Спасибо, Шон.

– Слушай, ты только что рассказал мне, что девушка, которая снилась тебе последние восемь лет и которая, по-видимому, является каким-то неземным существом, живет с тобой, потому что ушла от жестокого мужа. И вдобавок у тебя еще может быть ребенок от нее? Дай мне секунду, чтобы переварить все это, черт возьми!

Я тяжело вздыхаю и устремляю взгляд в потолок.

Какой это все мрак, чтоб его.

– Я не понимаю, что мне делать.

– Делать?

– Да, с Элли. Я никак не могу прийти в себя. Стоит мне посмотреть на нее – и сердце выпрыгивает из груди. Стоит мне подумать о ней – и приходится бороться с порывом немедленно найти ее. Это смешно, но я хочу большего.

Я пытался отрицать свои чувства, но они становились только сильнее. Элли не готова пока даже думать о том, чтобы связать свою жизнь со мной. Я ждал ее так долго, что теперь последнее, чего я хочу, это разрушить все своим излишним давлением на нее. Хочу, чтобы она сама меня захотела. И не хочу, чтобы это было из-за ее бывшего.

– Скажи, что ты не…

– Что?

Шон запинается, что вообще-то ему несвойственно.

– Ты ничего не сделал… с ней… типа после нападения на нее?

Если бы он стоял передо мной, я бы уложил его на лопатки.

– Если тебя интересует, спал ли я с Элли снова, то ответ – нет. Нет, я не эгоистичный мудак, готовый воспользоваться женщиной в такой ситуации.

– Я не это имел в виду. Остынь, чтоб тебя. Просто сама ситуация довольно безумная, и я сам знаю, каково это: испытывать чувства, даже понимая, что это неправильно.

Шон влюблен в свою лучшую подругу последние лет двенадцать. Вся проблема в том, что она собралась замуж за другого. Брата спасает только то, что предмет его мечтаний тоже живет здесь, а значит, они особо не пересекаются.

– Я не говорил, что чувств нет.

– Я понял. А еще есть ребенок.

Ага, а еще есть Хэдли.

– Если она моя…

– Тебе нужно это выяснить.

Я делаю глубокий вдох и поднимаюсь на ноги.

– Есть вероятность, что это не так.

– Конечно, но есть и вероятность, что это так. Ты сказал, у нее глаза Эрроудов, да?

– Даже Сид это заметила, – говорю я ему.

Шон разражается смехом:

– Сид… это Сидни Деклана?

– Она самая.

– Как ты вообще справляешься со всем этим в одиночку, черт тебя побери, Коннор? Ты вернулся в Шугарлоуф, что само по себе плохо, а теперь у тебя там та девушка, возможно, дочь и Сидни. Черт, сейчас ты мне еще, наверное, скажешь, что Девни и ее парень собираются заглянуть к вам на ужин.

Я ухмыляюсь:

– Это твоя забота, братец.

– Ага, что ж, думаю, у каждого из нас хватает проблем, да?

– У кого-то их побольше, чем у других.

Мне не терпится узнать, моя ли Хэдли, но многое может измениться, как только вскроется правда. Прямо сейчас я не ее отец. Я не обязан заботиться о ней и могу спокойно наслаждаться временем, проведенным вместе.

А еще у меня есть чувства к Элли.

Я люблю ее.

Я знаю.

Но также я знаю, что это признание – последнее, что ей сейчас нужно от меня. Элли не нужно слышать, что она единственная, кого я хочу, что я готов ждать целую вечность, если в итоге смогу заслужить ее любовь. Она должна оставить позади весь тот ад, через который прошла. Это будет непросто, так что моя главная обязанность – дать ей на это время.

Но если я узнаю, что Хэдли моя, не уверен, что смогу сдержаться.

Я захочу, чтобы они обе были моими.

– Такое ощущение, что этот ублюдок обо всем знал… – говорю я.

Это еще один момент, о котором я давно уже думаю.

– Папа? – уточняет Шон.

Этим можно объяснить те дурацкие условия, которые он включил в завещание. Какая ему была разница – останемся мы здесь на два года или нет? Он явно хотел заставить нас вернуться сюда, и дело не только в какой-то ностальгической херне.

– А зачем еще он хотел, чтобы мы жили здесь?

Шон замолкает на секунду, а затем фыркает:

– Знаешь, я бы не сомневался в этом.

– У Деклана есть нерешенные вопросы с Сид. Ты любишь Девни, но так и не отрастил яйца, чтобы признаться ей. У меня, возможно, есть дочь, и, ну, кто знает, какую чертовщину мы обнаружим у Джейкоба.

– Я не люблю Девни, – возражает Шон. Он пытается звучать убедительно.

– Конечно же, нет!

– Она выходит замуж!

– Она бы не стала выходить замуж за того идиота, если бы думала, что у нее есть хотя бы крохотный шанс быть с тобой. Мы оба это знаем.

– А еще мы дали клятву, – низкий голос Шона полон разочарования.

Да, но тогда мы были детьми. Очевидно, ситуация изменилась.

– Ну я, может быть, уже давно стал отцом, и, если это подтвердится, клятва окажется недействительной.

И это еще одна проблема. Слово, данное моим братьям, – все для меня, но я уже знаю, что в любом случае выберу Элли и Хэдли.

20. Элли

Уже поздно, но я не могу уснуть. Я ворочаюсь в огромной пустой постели, пока в моей голове роятся мысли. Это комната одного из братьев Коннора. Сам он спит за стенкой.

За последние три недели у нас троих установился странный распорядок дня. Каждый день я привожу Хэдли в наш дом. Там я выполняю какую-нибудь черную работу, стараясь каждый раз проводить в его стенах чуть больше времени.

Сегодня Хэдли почему-то было тяжелее обычного. Она была дерганой и постоянно оглядывалась по сторонам. В какой-то момент из моей сумки с грохотом выпала книга – и дочка пулей вылетела из дома. Не понимаю, как мы вернемся сюда, если ей настолько боязно.

Еще я думаю о том, что, кажется, и сама не особо спешу с переездом обратно. Коннор так мил и внимателен к нам. Он всегда что-то делает с Хэдли и следит, в порядке ли я. А еще я замечаю, какие взгляды он бросает на меня: они полны жара и желания и пускают ток по моему телу. Как в нашу первую ночь. Между нами по-прежнему есть химия.

Сейчас он спит в другой комнате. Каково было бы в конце дня заходить туда вместе с ним?

О нет, вот об этом мне точно не стоит думать.

Я раздраженно фыркаю и вылезаю из кровати. Натянув толстовку с открытым плечом, отправляюсь на кухню. Возможно, если я погуляю несколько минут, то смогу наконец успокоиться и уснуть.

Я подхожу к холодильнику, беру молоко, наливаю себе стакан и зависаю, положив руки на стойку. В голове снова мелькает вопрос: как моя жизнь превратилась в нечто подобное?

Когда я поворачиваюсь, то едва не роняю молоко: в темноте дверного проема кто-то стоит и наблюдает за мной.

Страх сковывает меня так сильно, что я не могу даже вздохнуть. Но когда я уже открываю рот, чтобы закричать, меня останавливает знакомый голос.

– Это всего лишь я, – быстро говорит Коннор, выходя ко мне с поднятыми руками. – Ты в безопасности.

– Господи Иисусе, меня чуть инфаркт не хватил!

На секунду я подумала, что это Кевин вернулся, чтобы затащить меня обратно домой и закончить начатое.

Может, не только Хэдли еще не оправилась от случившегося.

– Прости, я что-то услышал и пришел проверить, – оправдывается Коннор.

Мое сердце колотится так быстро, что я хватаюсь за молочник, пытаясь отдышаться.

– Я хотела пить… Думала, что веду себя тихо.

Коннор продолжает медленно приближаться ко мне. Наконец он оказывается напротив меня и мягко вытягивает сосуд из моих клешней.

– Я слышу каждый шорох в доме. Полагаю, всему виной годы службы в армии и умение спать с открытыми глазами. Не хотел тебя пугать.

Хотелось бы мне сказать, что он не пугает меня, но во многих отношениях это именно так. Он – тот мужчина, о котором я думаю в течение дня; тот, с кем рядом хочет быть моя дочь; и, если уж быть до конца честной, тот, с кем рядом хочу быть и я.

Я не чувствовала такой крепкой связи ни с кем, кроме него. Словно разлука сделала наши чувства только крепче. Звучит безумно.

Могут ли два человека принадлежать друг другу, если в действительности никогда не были вместе? Можно ли любить того, кого толком не знаешь? Я всегда верила в родственные души и сейчас, стоя перед Коннором, не могу отрицать, что мы являемся чем-то… большим.

– Не могу уснуть, – признаюсь я.

– Почему?

Потому что я лежала в постели и думала о тебе и о том, почему не могу уйти.

– Просто слишком много мыслей.

В основном о нем, да, но и о Кевине достаточно.

Через несколько часов меня снова ждут в суде, и я очень переживаю. Не готова снова говорить о том, что произошло. Мне кажется, что я наконец-то дошла до той точки, когда не проживаю этот кошмар изо дня в день, поэтому вытаскивать обратно все эти эмоции мне не хочется. Я хочу, чтобы Кевина посадили в тюрьму, но не хочу снова чувствовать себя так, как в первые дни после его задержания.

– Это потому, что у нас назначена встреча?

Встреча? У нас назначена встреча?

Сердце сжимается, пока я ломаю голову над тем, когда успела на это согласиться.

– Разве?

– В суде.

Я мысленно бью себя ладонью по лбу.

Конечно же, он имел в виду чертов суд, а не нас. Мы не встречаемся, мы… отрицаем, что у нас есть чувства друг к другу.

Прямо сейчас я просто образец психического здоровья.

– Ага, поняла, о чем ты. Просто поздно и я устала, но дата слушания удачная. То есть оно пройдет, а потом пять месяцев будет затишье. Хочется, чтобы уже вынесли решение, и…

И твои губы так близко.

Я чувствую жар твоего тела, ведь ты стоишь так близко ко мне.

Воздух вокруг нас наполняется запахом одеколона Коннора, и я жадно вдыхаю его.

– Элли?..

– А? – я продолжаю смотреть на его губы, запоминая, как они двигаются, произнося мое имя.

Затем я поднимаю глаза, и наши взгляды встречаются. Я вижу, как в Конноре просыпается голод, когда он наблюдает за мной. Я так сильно его хочу. Не знаю, может, это потому, что мы стоим в темноте и только серебристые лучи луны освещают пространство вокруг нас. А может, дело в том, что он так хорошо пахнет. Или в том, что я чувствую себя одиноко, когда его нет рядом.

– Коннор? – шепчу я.

– Да?

Сердце стучит как бешеное, пока я собираюсь с силами, чтобы сделать то, чего действительно хочу. Секунды кажутся годами, и я запрещаю себе думать.

Я так много думала, и это никогда не заканчивалось ничем хорошим для меня.

Я хочу делать.

Я хочу быть.

Я хочу жить.

Я сокращаю расстояние между нами так быстро, что у Коннора просто не остается времени среагировать.

Я целую его, и ему хватает секунды, чтобы ответить.

Он обвивает мою талию руками и притягивает меня ближе к себе. Наши губы слились в нежном поцелуе, но его пыл так силен, что я вот-вот расплавлюсь.

Большим пальцем я слегка касаюсь щетины на его щеке и наслаждаюсь тем, как она колется. Он издает низкий гортанный звук, и я поглощаю его, позволяя ему углубить поцелуй. Пусть я была инициатором, но теперь командует именно Коннор. Его сильные руки напрягаются, когда он слегка наклоняет меня назад.

Воспоминания, за которые я цеплялась, поблекли сильнее, чем я думала, ведь поцелуй с Коннором совершенно не похож на те, что я помню. Как будто мир вокруг меня был черно-белым, а теперь наполнился красками, и их яркость меня ослепляет.

А вдруг это все совсем не реально и через мгновение я снова проснусь в своей постели? Если это сон, хочу, чтобы он был вечным.

Я медленно провожу руками по лицу Коннора, спускаюсь к шее, пока его губы скользят по моему подбородку.

– Боже, Элли… – его голос сейчас такой страстный.

– Поцелуй меня.

Коннор отстраняется, глядя на меня так, словно только осознал, кто он и что мы делаем.

– Это сон?

Понимаю его чувства.

– Нет, я настоящая. Мы настоящие.

Его нос скользит по моему, и я расцветаю, когда слышу низкое ворчание из его груди:

– Я не хочу на тебя давить. Я могу подождать. И я буду ждать. Я буду ждать тебя вечно.

Я ценю это больше, чем он думает.

Коннор приподнимает мою голову, вглядываясь в мое лицо.

– Я не хочу, чтобы ты ждал, прежде чем поцеловать меня.

Он закрывает глаза и медленно целует меня. Его мягкие губы нежно касаются моих, и у меня кружится голова. Мне не хватает воздуха. Я как будто зависла над землей, и лишь Коннор может не дать мне улететь.

Я плотнее прижимаюсь к нему, не в силах больше сопротивляться своему желанию, но затем слышу единственное, что может меня остановить:

– Мам? Ты здесь?

Я отступаю назад так быстро, что едва не спотыкаюсь.

– Привет, милая. Что случилось? Не можешь уснуть? Хочешь водички?

– Коннор! – Хэдли оживляется, замечая его в комнате. – Я не знала, что ты тоже здесь!

– Привет, Постреленок.

Она смотрит на него, потом снова переводит взгляд на меня.

– Давай возьмем тебе что-нибудь попить и вернемся обратно в кроватку, – предлагаю я.

Может, если мне удастся достаточно быстро увести ее отсюда, она не станет задавать вопросов.

– А почему вы оба в темноте?

Что ж, я не успела, а план был так хорош!

– Потому что свет слишком яркий, – смеется Коннор, подхватывая малышку на руки. – Давайте все скорее вернемся в постели, пока солнце не взошло и мы не растаяли.

Хэдли хихикает:

– Мы не растаем на солнце.

– Разве?

– Нет! – ее высокий голосок полон веселья. – Люди не тают, Коннор!

– Ну вы только посмотрите! Я снова узнал что-то новое благодаря тебе. А теперь пойдем я тебя уложу, а мама захватит что-нибудь попить, – он оглядывается на меня и подмигивает, прежде чем выйти из комнаты.

Пораженная, я так и продолжаю стоять. Пальцами касаюсь губ, вспоминая наш поцелуй и желая, чтобы Коннор уложил и меня тоже.

Я влипла в такие неприятности, черт возьми.

* * *

Кабинет Нейтана выглядит в точности так, как я себе представляла, то есть полной противоположностью кабинета Сидни. Ее выполнен в современном стиле, он светлый, и в нем нет совершенно ничего давящего или характерного для юристов. Он кажется уютным и чистым местом, где можно успокоиться и открыться.

А вот у Нейтана все буквально кричит: «Посмотри сюда!» Его письменный стол занимает треть комнаты, а стена за ним увешана книжными полками. У него стоит большое кожаное кресло с подголовником и темной обивкой. Картин никаких нет, только его дипломы и несколько фотографий с мэром и другими важными людьми.

– У тебя есть вопросы? – спрашивает он, поворачиваясь на кресле ко мне лицом.

– Какие меры безопасности будут приняты в отношении Хэдли после оглашения приговора? – отвечает за меня Сидни, постукивая ручкой.

Нейтан качает головой и смотрит на нее так, будто она сказала что-то смешное.

– Серьезно, Сид?

– Не Сидкай мне! Если Кевина признают невиновным или отпустят до вынесения приговора, думаешь, он оставит их в покое?

Неприятное чувство беспокойства, которое я так долго подавляла, вновь дает знать о себе. Как жаль, что Коннор не может сейчас меня поддержать: поскольку он тоже свидетель, ему нельзя говорить со стороной обвинения одновременно со мной. Не то чтобы мы не можем спланировать какой-нибудь саботаж при желании, живя под одной крышей, но все равно.

Нейтан ерзает на кресле и опускает взгляд:

– Я не знаю. Полагаю, мы можем направить помощника шерифа в школу.

– Буду очень признательна, – говорю я с мягкой улыбкой. – Я знаю, как это тяжело для всех. Это маленький город, и мы все друг друга знаем.

– Это не имеет значения, – прерывает меня Сидни. – Мне нет дела до того, знала ли я его, тебя или кого-то другого. То, что я увидела той ночью, Элли… Я хочу убедиться, что такого с тобой больше не случится.

Мне становится холодно, и я начинаю растирать плечи, чтобы согреться. Я тоже не хочу вновь проходить через подобное. Чувство безопасности и защищенности, к которому я уже начала привыкать, исчезнет, если Кевина не признают виновным.

Кроме того, мне сказали, что время, которое он провел под стражей, может быть зачтено в срок наказания. У Кевина нет в прошлом арестов, и он не считается кем-то опасным. Тот факт, что его вообще задержали, до сих пор вызывает недоумение у Нейтана и Сидни.

– Никто не может гарантировать подобное, Сид. Больше всего я переживаю из-за слушания, – признаюсь я.

Нейтан садится ровно на кресле:

– Что тебя беспокоит?

Проще сказать, что меня не беспокоит.

Я понятия не имею, чего ожидать. Конечно, мы проработали различные варианты развития событий, но какое они будут иметь значение, если Кевина отпустят. Тогда мне придется поплатиться за то, что я разрушила его жизнь. Кевин ни за что не оставит это без внимания.

Он точно не упадет к моим ногам, моля о прощении. Он отомстит мне за заявление о разводе, за то, что оставила его дом, за то, что не поддерживала необходимый ему порядок ни там, ни вообще на ферме. До меня доходили слухи, что работники крадут коров, но мне плевать на это.

Наша с Хэдли безопасность – вот на что мне не плевать. Так что да, я обеспокоена.

– Все. Что, если они не поверят доказательствам?

Нейтан и Сидни обмениваются взглядами.

– Я не могу повлиять на ход дела, – говорит он. – Видит бог, как бы я этого хотел. Но я могу лишь преподнести правду наилучшим из известных мне способов. Я обрисую картину, и, надеюсь, в суде ее увидят. Вот почему нам предстоит много разговоров и пересмотров. У меня есть четыре месяца, чтобы подготовить дело.

– Это не меняет того факта, что мне могут не поверить.

– Твоя история, – вмешивается Сидни, беря мою ладонь, – не изменится в зависимости от концовки. Мы не можем ничего, кроме как сказать правду, Элли. Ты сильная, прекрасная женщина, которая прошла через ад. Ты сделала то, что должна была сделать ради Хэдли. Ты показала ей, что такое сила и мужество. Приговор в любом случае этого не изменит. У нас есть несколько месяцев, чтобы подготовиться, так что, если с Кевина снимут обвинения, у нас будет план, как обеспечить вашу безопасность.

По моей щеке скатывается слеза, ведь слышать подобные слова от нее – бесценно. Не знаю, правда, верю ли я им до конца. Я так долго думала, что моя правда не имеет значения. Я видела себя слабой и глупой и, что бы мне ни говорили окружающие, верила, что заслужила все это.

Я знала, что лучше не выходить за него замуж.

Черт, да я переспала с другим мужчиной в ночь перед свадьбой, потому что часть меня не хотела этого. Но я была слишком слаба, чтобы признать это. Тогда я встала, оделась и ушла, так и не попытав удачу с Коннором. И теперь посмотрите на меня.

– Мне так страшно… – я утираю пальцами бесконечный поток слез.

– Я знаю, но ты такая храбрая, – успокаивает меня Сидни.

– Дело не только в этом… Я так долго делала то, что хочет Кевин. Он как будто до сих пор заставляет меня чувствовать себя глупой и уязвимой. А что же будет, если его освободят? – спрашиваю я. – Что тогда?

Взгляд Сидни полон беспокойства, но вместе с тем в нем виднеется решимость.

– Тогда мы будем рядом, – говорит она. – Кроме того, есть Коннор, который убьет любого, кто посмеет навредить тебе или Хэдли.

От этих слов меня охватывает такой страх, что становится трудно дышать.

– Этого я и боюсь, – признаюсь я. – Боюсь, что могу разрушить чью-то жизнь из-за того, что устроила.

21. Элли

Я иду по мокрой от росы траве, медленно приближаясь к своей цели.

Когда я проснулась, то обнаружила, что Коннор и Хэдли уже ушли трудиться в амбар. И тогда я подумала, что пришло время попросить совета у тех, кого я люблю больше всего.

Прошли годы с тех пор, как я последний раз была здесь. Это время было бесцельно потрачено на попытки склеить мою вдребезги разбитую жизнь. Сменялись дни, мой мир становился все сложнее, и лишь одно всегда оставалось неизменным: я люблю этих людей и знаю, что они любили меня.

Чистый утренний воздух пахнет травой и самую чуточку коровами – от этого никуда не деться. Я держу пучок белых маргариток, собранных по пути, и моя рука все сильнее дрожит с каждым шагом.

И вот я уже мысленно переношусь на восемь лет назад – в тот день, когда похоронила родителей. Я стояла здесь, одинокая и грустная, с чувством, что ничего уже не будет как прежде.

Так и получилось. В ночь их гибели моя жизнь изменилась навсегда. Тот человек отнял у меня семью и будущее.

Но сейчас я собираюсь вернуть их себе. Сердце бешено стучит. Еще несколько шагов, и я смогу увидеть таблички, на которых выбиты имена двух самых дорогих мне людей.

Останавливаюсь и смотрю вниз: трава выросла настолько, что имена родителей едва видно, но я все равно замечаю рядом букет засохших цветов.

– Привет, мам.

Я присаживаюсь на корточки и начинаю убирать траву, чтобы открыть имена тех, кто никогда не должен был быть забыт.

– Знаю, прошло много времени, и… ну… много чего случилось. Надеюсь, ты наблюдаешь сверху и знаешь, что стала бабушкой прекрасной девочки. Ее зовут Хэдли, потому что… – Я замолкаю и провожу пальцами по буквам имени моей матери: Хэдли Джоан Коди. – Думаю, ты можешь догадаться почему. Мне нужно было, чтобы ты оставалась рядом со мной. Она напоминает мне о тебе. Она смышленая, веселая, и у нее самая широкая улыбка. Папе она бы тоже понравилась: Хэдли такая же любопытная и умная, как и он. Ты бы полюбила ее. Вы оба полюбили бы. Хотя я не уверена, что вы бы гордились мной, – признаюсь я. – Видишь ли, я словно забыла все то, чему ты меня учила. О семье и уважении… Думаю, именно поэтому я так долго не приходила сюда. Я была уверена, что ты сочтешь меня глупой. Мое сердце разрывалось из-за выбора, который я сделала, и кладбище было последним местом, куда я могла пойти. Но я была полной дурой, мам. Ты бы не осудила меня. Ты бы помогла мне.

Моя мама была лучшим человеком на свете, и она так сильно меня любила. Я всегда старалась быть такой же с Хэдли: любить ее так, словно это мой последний день. Столько лет я боялась, что однажды это и правда может случиться, но надеялась, что сила моей любви поможет дочке выстоять.

Именно так меня любила моя мама, но я все равно не оправдала ее надежд.

– Прости меня, мам. Прости, что я не была такой сильной, как ты.

Я перевожу взгляд на место, где покоится мой отец.

– Прости, что не нашла такого же мужчину, как ты, папа, – по моей щеке скатывается слеза. – Простите, что я жила в постоянном страхе, напрасно надеясь кого-то изменить. Простите, что позволила человеку, забравшему ваши жизни, гулять на свободе. Не знаю, кто был за рулем той машины, но клянусь: я никогда его не прощу.

Какое-то время я искала его. Но, когда полиция заявила, что у них нет никакой информации или зацепок, дело заглохло.

Как и мое сердце.

– Мне столько всего вам нужно рассказать, – мой голос дрожит. – Пусть это будет своего рода исповедь перед людьми, которые воспитывали меня для лучшей жизни. Вы знали о моих сомнениях, но все-таки я вышла замуж за Кевина. Я думала, он будет хорошим человеком, каким вы его считали, но он оказался совсем другим. Думаю, его темную сторону я ощутила еще в колледже. А теперь я… Что ж… я вношу изменения. Такие, которыми вы бы гордились.

Знаю, будь мама жива и рядом, она бы нежно сжала мою руку, сказала бы, что я умная, знаю, что нужно делать, и просто должна довести все до конца.

– Я подала на развод с Кевином после того, как он… – на глаза снова набегают слезы. – Он ударил меня. И он убил бы меня, но ему помешал Коннор. Я рассказывала вам о нем, когда приходила в последний раз, только тогда я не знала его имени. Держу пари, вы подумали, что я влюбилась в него, ведь я просто не могла перестать говорить о нем. А теперь есть вероятность, что именно Коннор является отцом Хэдли…

После того как я сбежала от Коннора той ночью, я пришла сюда и стала изливать душу родителям, зная, что никому больше не могу доверить свои чувства. Мне было очень стыдно, но в то же время я обрела какую-то надежду, что теперь буду в порядке.

– Коннор вернулся, и я… я не могу перестать думать о нем. Я хочу быть рядом с ним. Я ловлю себя на том, что грежу о нем в течение дня и даже ночью. Но меня волнует, не слишком ли мало времени прошло для таких чувств, – я провожу рукой по холодному металлу и задаюсь вопросом, не сошла ли я с ума.

Мы с Коннором знаем друг друга всего ничего, и все же мне кажется, будто никто и никогда не понимал меня лучше. Он терпеливый, заботливый и добрый. И я знаю, что он тоже хочет меня. Я вижу это по его глазам и знаю, что он борется со своим желанием.

Мы оба боремся.

– Он мне небезразличен, мам. И я знаю, что тоже небезразлична ему. Но что, если я снова ошибусь? Что, если мы станем не нужны ему, если Хэдли окажется не его дочерью? Что, если, наоборот, он узнает, что Хэдли его, и захочет семью, а я буду слишком разбита для этого? Это все слишком, и мне страшно. Боже, мне так страшно совершить те же самые ошибки, но… я не знаю, сколько еще смогу сопротивляться своим чувствам. И это пугает меня больше всего. Если бы ты только могла подсказать мне, что делать, мам.

* * *

– Ты избегаешь меня? – низкий голос Коннора заставляет меня вздрогнуть. Все это время я любовалась луной.

Я качаю головой, пытаясь унять учащенный пульс:

– Не больше, чем ты меня.

Хэдли пошла спать два часа назад. Коннор все еще хлопотал на ферме, так что я занялась проверкой работ учеников.

Весь день после поцелуя прошлой ночью мы виделись мимоходом, но взаимное притяжение все равно было трудно не почувствовать. Я хотела поговорить с ним, но либо не было времени, либо Хэдли крутилась рядом. Так что я надеялась, что он найдет меня здесь, когда закончит с делами, чтобы мы наконец выяснили, что между нами происходит.

– А вот в этом ты ошибаешься, мой ангел. Я и не думал прятаться от тебя. Просто работаю, чтобы поскорее отремонтировать гребаный амбар. Твой заведующий сказал, что нам необходимо переселить туда коров до конца недели.

Ветер дует, отбрасывая волосы мне в лицо, и я сильнее кутаюсь в одеяло, которое набросила на плечи. Скоро выпадет первый снег, так что скот и правда нужно перевести на более близкое пастбище.

– Как ты можешь не знать, как управлять фермой, если вырос на ней?

Коннор пожимает плечами в своей обычной развязной манере.

– У меня никогда не было намерения жить на этой ферме или управлять ею, так что мне было плевать.

Ответ засчитан.

– Расскажешь мне о своем детстве? – прошу я его.

– Да нечего особо рассказывать.

Я склоняю голову набок: пусть знает, что я ни за что в это не поверю.

– Ты рос здесь с тремя старшими братьями. Должно быть что-то.

Коннор подходит ближе, глядя на поля перед нами.

– Видишь вон то дерево?

– Да.

– В общем, как-то мы с братом залезли на него. Он убедил меня в том, что я потомок Супермена и умение летать у меня в крови. А еще сказал, что у него есть флакончик с криптонитом[21] и что если я не попробую полететь, то умру.

Я издаю смешок и прикрываю рот одеялом.

– И ты попробовал?

Коннор фыркает:

– Да, и сломал себе нос и два ребра. Но, – его усмешка становится шире, – взбучка, которую Шон получил за это, почти стоила того. Клянусь, он три дня сидеть не мог.

– Мальчишки, – раздраженно протягиваю я.

– Ты себе даже не представляешь. Какую только чертовщину мы не творили в городе. Мама только и успевала ходить извиняться и клясться, что не так нас воспитывала. Но четверых мальчишек с кучей времени и бурным воображением она сдержать не могла.

Обожаю слушать такие истории о нем.

– Я всегда хотела иметь братьев или сестер.

– А я нет.

– Тебе было бы очень одиноко на этой громадной ферме без кого-то, с кем можно влипнуть в неприятности.

Коннор на секунду задумывается.

– Может, ты и права, – говорит он. – Когда братья уехали, мне было тяжело. Я застрял здесь, остался совсем один. Я ненавидел это. Хотя, если бы мама была жива, может, все сложилось бы по-другому.

– Как она умерла? – спрашиваю я и тут же начинаю ругать себя за этот вопрос.

Помню боль в глазах Коннора, когда он в прошлый раз говорил о матери. Я чувствую то же самое, когда думаю о своей. Терять кого-то из родителей тяжело. Эти люди создали тебя, сделали тебя тем, кто ты есть; когда их больше нет рядом, ты ощущаешь, словно частичка тебя исчезла.

Я потеряла обоих родителей в одно мгновение. У нас не было возможности попрощаться и сказать друг другу важные слова. Я так и не смогла поставить в этом точку, но надеюсь, Коннор смог. Хотя это вряд ли способно его утешить.

– От рака. Все произошло слишком быстро. Только мы узнали об этом, и я даже моргнуть не успел, как она ушла. Мы с братьями были… в ужасном состоянии, но наш отец… – в тихом голосе Коннора слышится боль. – В каком-то смысле мы похоронили его вместе с мамой в тот день. Он больше никогда не был прежним. Наша жизнь резко и навсегда изменилась.

Я тянусь к нему, чтобы взять его за руку.

– После любой трагедии всегда сложно вернуться к привычной жизни. Ты будто постоянно находишься в подвешенном состоянии.

Коннор смотрит мне в глаза, и от серьезности его взгляда у меня сжимаются внутренности.

– Ты все еще в подвешенном состоянии, Элли?

Я мотаю головой:

– Нет, не думаю.

– Почему?

– Потому что ты не позволил бы мне в нем остаться.

Он нежно прикасается к моей щеке ладонью, продолжая неотрывно смотреть на меня сверху вниз.

– Ты позволишь мне снова тебя поцеловать?

Я одновременно хочу и не хочу этого. Меня в равной степени разрывает от страсти и страха. Я хочу снова поцеловать Коннора, почувствовать его губы и отдаться моменту. Но если я вдруг потеряю его – боюсь, это меня окончательно сломает.

И все-таки сил сопротивляться не осталось. Я только лгу себе, когда говорю, что не хочу его. Больше всего на свете я хочу принадлежать Коннору.

Так что я отгоняю свои страхи подальше и задаю единственный оставшийся вопрос, имеющий значение:

– Ты сделаешь мне больно, Коннор?

– Никогда.

И я верю ему.

– Тогда да, ты можешь меня поцеловать.

22. Коннор

Я жду лишь мгновение на случай, если она вдруг передумает. Первый поцелуй был всем, но тогда меня сдерживал страх. В этот раз я не уверен, что смогу совладать с собой.

Но я постараюсь.

Она все, чего я хочу и в чем нуждаюсь, и она рядом. Я хочу притянуть ее к себе, чтобы поцелуями заставить забыть обо всем плохом и дать ей новые воспоминания, полные того, что должно было принадлежать ей изначально.

Я хочу всего этого, и я хочу этого с ней.

Я медленно поднимаю вторую руку и беру лицо Элли в ладони. Синяки, месяц назад украшавшие ее кожу, теперь исчезли. Остались лишь изумительные голубые глаза, в которых больше нет ни намека на страх. Каждый день ей становится все лучше, и каждый день я стараюсь показывать ей, какой я человек и мужчина.

Я не сделаю ей больно, никогда не потребую от нее того, что она не готова дать. Я буду лишь лелеять ее, ведь она гребаный ангел.

Когда Элли прижимается ко мне, я чувствую тепло ее тела.

– Ты совсем не изменилась, – говорю я перед тем, как поцеловать ее.

Сначала я просто медленно касаюсь ее губ. Не стоит отпугивать ее тем безумным желанием, которое я испытываю к ней. И я держу себя в узде – спасибо многолетним армейским тренировкам.

Руки Элли скользят вверх по моей спине, и одеяло падает с ее плеч.

Все, я больше не могу.

Целую ее так, как давно хотел. Наши языки сталкиваются, и одного ее вкуса достаточно, чтобы я захотел, на хрен, умереть.

Это рай.

Вот почему она ангел, посланный мне свыше.

В ней идеально абсолютно все.

Я издаю стон, не в силах остановиться, и продолжаю целовать Элли так, как давно мечтал. Наши языки сплетаются, и я упиваюсь ею. Она не догадывается, что творит со мной. А может быть, ей лучше и не знать этого.

Элли занимает все мои мысли и мечты. Одна лишь ее улыбка заливает светом весь мой мир. Я сам не заметил, как он изменился. Я ненавидел этот город, в котором раньше меня окружали только призраки, но вот я уже не хочу покидать его, ведь тут Элли и Хэдли.

– Когда ты целуешь меня так, я не могу думать, – она отстраняется и упирается своим лбом в мой.

– Не хочу, чтобы ты думала. Хочу, чтобы ты чувствовала.

Элли поднимает на меня свои голубые глаза. Я вижу в них ее уязвимость, и это немного смиряет меня.

– Если бы я чаще включала голову, не оказалась бы в таком положении.

Она делает шаг назад, и я отпускаю ее, несмотря на то что хочу этого меньше всего.

В нас обоих есть демоны.

– Я не хочу лишать тебя выбора, – говорю я.

– Не думаю, что ты лишаешь меня его. Но я не могу совершить те же ошибки, Коннор. Однажды я уже бросилась в омут с головой: решилась на отношения с человеком, который, как я прекрасно понимала, мне не подходит. И я позволила ему… делать мне больно, управлять мной. Он что-то сломал во мне, и я не знаю, можно ли это починить.

Я подхожу к ней, но не прикасаюсь. Просто не могу больше оставаться в стороне.

– Пусть какие-то части тебя повреждены. Для меня это ничего не меняет. Поверь, некоторые части меня настолько изуродованы, что только чудо может вернуть им былой вид. Дело не в идеальности или полноценности – дело в том, что ты остаешься собой.

Элли отводит взгляд, заправляя прядь волос за ухо.

– Я должна уберечь себя от падения.

– Если ты упадешь, я поймаю.

– Что, если я потащу тебя за собой?

– Я сделаю так, чтобы на тебе не осталось ни царапинки.

– А если ты поранишься в процессе? – голос Элли едва слышен.

– Я справлюсь, – я тянусь, чтобы заправить волосы ей за ухо с другой стороны. – С чем я не справлюсь, так это с тем, чтобы причинить боль вам с Хэдли. Я хочу сделать тебя счастливой, ангел мой, хочу, чтобы ты перестала плакать.

Я пытаюсь приподнять ее лицо за подбородок. Элли хватает меня за запястье, но не отстраняется.

– Просто дело в том, – шепчет она, – что, когда ты целуешь меня, я забываю себя. Мне нельзя этого делать.

Я целую ее в лоб и пытаюсь придумать, что еще можно сказать, чтобы убедить ее: я не хочу, чтобы она забывала себя – только весь окружающий мир; я хочу дать ей власть и свободу.

Когда я собираюсь открыть рот, она вдруг поднимает голову и говорит:

– Я хочу тебя, Коннор. Думаю, что всегда хотела, но не получила. Я ушла в ту ночь, и мы не можем притвориться, что последних восьми лет не существовало. Знаю, ты беспокоишься, что, если узнаешь, что Хэдли твоя, не сможешь дать заднюю. Но я беспокоюсь, что, если мы этого не сделаем, я не смогу идти дальше.

Сердце колотится у меня в груди.

– Неважно, моя она или нет.

– Мне важно.

Я тоже боюсь.

Что, если Элли узнает, что отцом Хэдли является все-таки Кевин? Уйдет ли она от меня? Она может испугаться, что он захочет забрать у нее Хэдли. Вдруг тогда она сбежит? Уйдет ли она, никому ничего не сказав, чтобы защитить их обеих? Я не выдержу, если Элли так поступит. Я хочу, чтобы Хэдли была нашей. Хочу, чтобы в ту ночь родилось нечто столь совершенное.

Однако, если это так важно для нее, я сделаю все, и к черту последствия.

– Ты этого хочешь? – спрашиваю я.

– Думаю, да.

– Тогда… я сделаю тест завтра для твоего спокойствия.

– Хорошо.

– Я сделаю все для тебя, Элли.

Она бросается ко мне, руками обвивает шею, и я, еле удержавшись на ногах, обнимаю ее. В следующую секунду она целует меня, и все мои тревоги исчезают.

Может, Элли права: мы не сможем двигаться дальше, пока не разберемся с прошлым. Боже, если это правда, мне многое придется переварить.

23. Элли

Я чертовски устала. На работе сегодня был безумный день. Я пыталась выйти из зоны комфорта и пообщаться с другими учителями, но все-таки у меня ужасные социальные навыки. Если у них нет детей, то мне и добавить нечего к разговору.

Сегодня они говорили о покупках, и я пыталась. Я правда пыталась. Но не вышло. В итоге я притворилась, что у меня болит живот, и спряталась в своем классе, чтобы поесть.

– Коннор? – громко зову я, входя в дом. – Хэдли?

Никто не отзывается. Может быть, они оба снова возятся с трактором?

Прошлой ночью Коннор закончил с амбаром и сказал, что дальше ему нужно привести оборудование в действие. Но здесь еще столько всего нужно отремонтировать, что я не знаю, как его братья хотят, чтобы он сделал хотя бы половину всего объема работ до конца своего полугодового пребывания здесь.

Впрочем, теперь уже не полугодового.

После инцидента с Кевином прошло почти два месяца. Времени все меньше, а мы даже не замечаем этого. Что случится, когда оно закончится? Останется Коннор или уедет? Останусь я или уеду – другой вопрос. И у меня пока нет ответа на него.

Я вздыхаю и хватаю почту со стойки. Отбрасываю счета и замираю, держа в руках последний конверт.

Результаты теста ДНК.

Стремительным шагом я отправляюсь в свою комнату и плюхаюсь на кровать. Руки чешутся открыть конверт, но я не могу сделать это без Коннора. Что, если результат разрушит мои надежды? Я понимала, что такая возможность есть, но тем не менее это все равно будет полный отстой.

Я думала, что приму любой результат… Но, может, я ошибалась. Готова ли я к тому, что именно Коннор окажется отцом Хэдли? А если это все-таки Кевин… Значит ли это, что мы никогда от него не отделаемся? Так много стоит на кону.

Соберись, Элли. Коннор хороший человек, он примет любой результат. И ты тоже должна.

Я собираюсь добиться развода и начать ту жизнь, которую заслуживаю. А будет ли Коннор ее частью или нет, не имеет значения. Я коплю деньги, работаю на любимой работе и в некотором роде живу с предполагаемым отцом моего ребенка, потому что наш дом для моей дочери слишком страшный и она не может провести там больше десяти минут.

Ага, у меня все под контролем.

Я запрокидываю голову назад, закрываю глаза и тяжело вздыхаю.

У меня все в порядке. Мне нужно справиться с этим шаг за шагом. Сначала найти Хэдли и Коннора, улучить момент и вручить ему конверт с результатами. Потом уже можно паниковать.

Я опускаю ладонь на кровать, но вместо стеганого покрывала чувствую под ней что-то гладкое.

Чего?!

Когда я встаю и смотрю вниз, то вижу черное атласное платье, висевшее в шкафу у меня дома. Это единственная красивая вещь у меня в гардеробе. Я надевала его только по особым случаям. Кевин не хотел, чтобы я наряжалась, ведь это могло привлечь лишнее внимание.

Рядом я замечаю записку.

Элли,

Встретимся в 8 вечера в баре, где мы познакомились. Хэдли останется на ночь у Сид, с ней все будет хорошо. Мы заслужили немного времени… лишь для нас двоих.

Коннор

«Что ты задумал, Коннор Эрроуд?» – спрашиваю я вслух, прижимая записку к груди.

Что бы это ни было, еще никто не делал для меня ничего подобного.

* * *

Когда я выбираюсь из черного городского седана[22], то очень нервничаю. Машина забрала меня прямо от дома. Это было впечатляюще и очень чутко со стороны Коннора. Конверт с результатами теста ДНК лежит у меня в сумочке, и я беспокоюсь, в какой момент лучше завести об этом разговор.

Поправляю платье и откидываю волосы назад. Записку я нашла только в половине восьмого, так что пришлось собираться в спешке с учетом времени на дорогу. И все равно я опоздала минут на пятнадцать. Начинаю растерянно оглядываться, и меня как будто переносит в прошлое.

Здесь ничего не изменилось. Старый бар с неоновой вывеской, которая горит только частично, и вместо «БАР» можно прочитать лишь «АР». Ставни на окнах отчаянно нуждаются в ремонте.

Я толкаю дверь, делаю пару шагов и забываю, как дышать. Коннор – единственный человек в помещении. Больше здесь нет никого, даже бармена не видно.

Когда-то грязноватый бар теперь был чист, и слабый запах сосны и лимона смешивается с ароматом свечей, зажженных повсюду. Посередине танцпола стоит маленький столик. Он накрыт на двоих, и на нем лежит букет роз. Коннор сидит на стуле, закинув руку на спинку, и наблюдает за мной с улыбкой.

– Ты опоздала.

Я улыбаюсь в ответ:

– Ты не уведомил меня должным образом.

Он встает и подходит ко мне.

– Ты красавица.

– И ты. Ну… красавец. Ты красавец, – исправляюсь я.

Все мои тревоги вмиг исчезают. Коннор рядом, и этого достаточно, чтобы их прогнать.

– Я хотел устроить нам настоящее свидание.

– Я вижу. Но обычно у девушки спрашивают, хочет ли она пойти на него. Верно?

Коннор пожимает плечами:

– Не думаю, что в нашей истории есть хоть что-то обычное.

В этом он прав.

Его пальцы скользят вверх по моей руке к подбородку, вызывая мурашки.

– Не забывайся, – в голосе Коннора слышится предостережение. – Я собираюсь поцеловать тебя, и нужно, чтобы хоть один из нас контролировал ситуацию.

Я быстро дышу, пытаясь осознать, что он говорит.

Контролировать?

Поцелуи?

Но прежде, чем я успеваю хоть что-то понять, его губы накрывают мои.

Сначала Коннор целует меня нежно и сладко. Это медленные невинные поцелуйчики, от которых у меня поджимаются пальцы на ногах. Я хватаюсь за его плечи, потому что сама уже стоять, кажется, не могу.

Затем Коннор углубляет поцелуй, и я больше не уверена, на какой планете нахожусь. Я чувствую себя невесомой, уплывающей в мир желания, где существует только он.

Наши губы двигаются в едином танце: не грубо или жадно, но изучая друг друга – словно другой возможности у нас не будет. Сердце стучит у меня в ушах, когда я впускаю Коннора в свой рот. Его язык касается моего, и я издаю стон.

Боже, так целоваться должно быть незаконно. Не хочу, чтобы это прекращалось.

Мои пальцы впиваются в его плечи, когда он губами спускается к шее.

– Ты должна была держать себя в руках, – говорит Коннор и затем оставляет очередной поцелуй в моей яремной впадине.

– Ты знаешь, что твои поцелуи делают со мной?

Он выпрямляется, и на его надменном лице загорается торжествующая улыбка.

– Да, и мне нравится результат.

Я усмехаюсь и делаю шаг назад, малость пошатнувшись, что заставляет его улыбнуться шире.

– Будь аккуратна.

– Ага, и ты будь аккуратен. Ты не такой уж невозмутимый, как пытаешься показать.

Коннор посмеивается и делает это так, что я снова хочу поцеловать его.

– Я никогда и не утверждал этого. Когда дело касается тебя, Элли, я теряю все самообладание.

– И все же я думаю, ты лишь делаешь вид, что у тебя с ним проблемы.

Он приподнимает бровь:

– Это почему же?

– Ну я нахожусь в твоем доме уже два месяца, и за все это время ты не зашел дальше поцелуев.

Стоит этим словам сорваться с моих губ, как я уже хочу влепить себе пощечину.

– А ты хотела, чтобы я пошел дальше?

Да.

Нет.

Не знаю.

– Мне не следует желать ничего такого, и поэтому я рада, что ты не стал. Формально я все еще замужем, и по этой причине часть меня не хочет, чтобы мы заходили дальше.

Не то чтобы я думаю, что Господь не понял бы меня после всего того, через что я прошла. Скорее это мое желание начать все с чистого листа. Хочу, чтобы в моих отношениях с Коннором никогда не было черных пятен.

– Нет, я хотела сказать не это… – я закрываю лицо ладонями. – Слушай, я во всем этом не сильна, так что, пожалуйста, забудь, что я это сказала.

– Нет уж объясни, пожалуйста, – просит Коннор, когда мы садимся за столик.

– Я хочу, чтобы в наш следующий раз все было правильно. Никаких мужей, секретов и прочих вещей. Только мы.

Он протягивает руку через стол, и я вкладываю в нее свою ладонь.

– Я говорил тебе, что готов ждать вечность, и я не врал. Пусть эти восемь лет будут моим тренировочным заданием.

Я пытаюсь улыбнуться, но чувствую себя глупо.

– Прости.

– Простить за что?

– За то, что, в сущности, я прошу тебя ждать моего развода.

– Скажи мне лучше вот что: могу я снова тебя поцеловать?

– Да.

– Могу я тебя обнять?

Я киваю:

– Конечно.

– Можем ли мы ходить на свидания?

– Надеюсь, да.

Коннор улыбается:

– Тогда, пока ты не будешь готова, мы остановимся на этом. Я никуда не спешу.

– А когда твои полгода здесь закончатся? – спрашиваю я.

– Тогда мы во всем разберемся.

Не знаю, почему я рассчитывала на какой-то другой ответ. Несправедливо с моей стороны ожидать от Коннора обещаний большего. Пожалуй, я даже благодарна, что он их не дает. Коннор говорит мне правду – всегда. Он честен со мной, понимая, что я не вынесу игр.

– Хорошо, мы во всем разберемся, – говорю я в знак солидарности.

– Так вот, сегодня официально наше первое свидание, и я собираюсь и дальше ухаживать за тобой.

Я откидываюсь на стуле и скрещиваю руки на груди:

– Разумеется, ухаживай сколько влезет.

Ужин проходит замечательно. Мы с Коннором смеемся, рассказываем истории из юности и говорим о хороших временах. Тяжелых тем мы избегаем и просто наслаждаемся компанией друг друга.

Коннор договорился, чтобы бар подал нам на закуску палочки из моцареллы в кляре на тарелках, которые он принес из дома. В качестве основного блюда у нас чизбургеры, картофель фри Коннор попросил сделать гарниром.

Это так мило с его стороны.

– Расскажи мне о своих родителях, – просит он, пока мы сидим в ожидании десерта.

– Что ж, они были замечательными людьми. Они трагически погибли, и я до сих пор не знаю, кто виноват в их смерти.

– Полиции так и не удалось ничего выяснить?

Я киваю:

– Водителя, который устроил аварию, так и не нашли. Машина тоже словно пропала. В итоге дело заглохло.

– Мне так жаль… – голос Коннора полон печали.

А вот я впервые чувствую себя не так уж плохо, когда говорю о родителях. Занятно, как порой незаметно заживают душевные раны. Раньше разговоры о них меня угнетали, но сейчас я хочу вспоминать хорошее и не думать о плохом. Я устала постоянно причитать, во что превратилась моя жизнь после их смерти.

– Я увязла в этой истории так надолго и… не знаю… Наверное, я просто забыла, как сильно мои родители любили друг друга. Иногда на это было почти противно смотреть. Мой отец всегда целовал маму, – я издаю смешок. – Как-то раз я зашла на кухню и увидела, как он прижимает ее к стене. Мне было шестнадцать, так что я сразу поняла, чем они заняты.

Коннор улыбается:

– Слава богу, я никогда ничего подобного не видел. Для меня моя мать осталась непорочной девой, посланной свыше.

Он такой дурачок.

– Судя по твоим рассказам о вечной любви твоего отца к ней, предположу, что это не так. К тому же она родила четверых мальчишек за пять лет. Это много секса.

Он морщится:

– Нет, там по разу на каждого, и больше они не трогали друг друга.

– Этого бы ты хотел, будь мы вместе? – мои пальцы скользят по его ладони.

Коннор откашливается:

– Нет. Как только ты станешь моей, Элли, ты точно захочешь проводить больше времени со мной.

– Правда, что ли?

Не то чтобы я сомневаюсь в нем. Я хочу его прямо сейчас. Прикосновения и поцелуи с Коннором – это наркотик, который я не в силах бросить. Не представляю, что со мной будет, когда мы наконец снова займемся любовью.

– Определенно.

– Буду ждать с нетерпением, – хихикаю я.

Коннор встает и обходит вокруг стола.

– Говорят, танец – это секс в одежде.

– Правда?

– Да. Потанцуешь со мной? – просит он.

– Сейчас? Но музыки же нет.

Коннор усмехается и протягивает мне руку:

– Она нам не нужна.

Я беру его ладонь, и мы немного отходим от стола. Затем мы прижимаемся друг к другу и начинаем медленно двигаться.

Коннор был прав: нам не нужна музыка.

Я закрываю глаза и фиксирую в памяти этот момент. Вот они мы – в баре, где познакомились много лет назад, танцуем, как в ту ночь.

Спустя некоторое время Коннор слегка отстраняется, но лишь для того, чтобы посмотреть мне в глаза.

– Я мог бы вечно с тобой так танцевать.

– И я.

Я так хочу этого. С ним мир полон возможностей и безопасен.

– Скажи мне, о чем ты думаешь, – шепчет Коннор.

Я хочу признаться ему во всем, потому что он должен знать о моих чувствах.

– О том, что с тобой я перестаю казаться себе сломленной женщиной; о том, что ты смотришь на меня так, как я и не мечтала; о том, как сильно хочу большего, даже если для этого еще слишком рано.

Он поглаживает меня по щеке большим пальцем:

– Я вижу настоящую тебя, Элли, и думаю, что сама ты только начинаешь узнавать себя.

Он – мужчина, который сможет убить дракона ради меня. С ним я не должна ничего бояться. Он – мой покой в сердце бушующего шторма.

Я отвожу взгляд:

– Я не заслуживаю тебя.

Коннор нежно берет меня за подбородок и поворачивает обратно к себе, чтобы наши взгляды снова встретились.

– Это я тебя не заслуживаю, ангел мой. Но будь я проклят, если когда-нибудь отпущу тебя.

Мы продолжаем танцевать, двигаясь лишь под биение наших сердец, сливающихся в особую музыку.

Спустя еще несколько ударов я наконец решаюсь.

– Я получила сегодня кое-что.

Надеюсь, мои слова не разрушат идеальный вечер, которым мы оба наслаждаемся.

– Это насчет суда? Я тоже сегодня получил повестку.

– Нет, я не об этом, – отвечаю я и нервно прикусываю нижнюю губу.

– Элли, – в голосе Коннора появляется беспокойство. – Обещаю, все будет в порядке. Я буду рядом с тобой и, учитывая решение судьи в прошлый раз, уверен, что исход дела будет в твою пользу.

– Нет… я знаю… Дело не в этом. Я знаю, что ты не позволишь Кевину снова нам навредить, – говорю я. – Но я получила кое-что еще. Это результаты.

Я пытаюсь игнорировать появившийся страх в глазах Коннора, пока иду к сумочке. Дрожащими руками вытаскиваю конверт и возвращаюсь к нему.

– Я не открывала его. Очень хотела, но подумала, что нам следует сделать это вместе… если ты хочешь. Или я могу открыть его сама и просто сказать тебе, что там.

Коннор берет у меня конверт и молча его изучает.

– Мы сделаем это вместе, – произносит он, поднимая глаза на меня.

Я киваю, не в силах сказать что-то.

Сейчас мы узнаем, кто же отец Хэдли.

Нас обоих трясет. Коннор вытаскивает документ из конверта и снова смотрит на меня.

– Я серьезно, Элли. Что бы там ни было написано, это не изменит моих чувств. Я люблю Хэдли, я буду любить и защищать ее и дальше в любом случае. Она – превыше всего. Никому из вас не придется больше бояться.

– Как ты можешь этого не видеть…

Он напрягается:

– Чего не видеть?

– Если Хэдли твоя, ты захочешь наверстать все упущенное тобой время. У тебя появятся потребности как у родителя. Она станет твоим миром, и жизнь всех нас сильно поменяется. Так что все точно не будет как прежде. Давай признаем это.

Коннор кладет документ на стол и притягивает меня в объятия.

– Я думал о тебе с ночи нашего знакомства, – он пытается поймать мой взгляд. – Я хотел тебя, жаждал и в какой-то степени любил на протяжении восьми лет. Единственное, что для меня изменится, когда мы все узнаем, так это то, что у меня будет семья, о которой раньше я не смел и мечтать. Рядом со мной будет женщина, которую, как я еще недавно думал, я себе выдумал. Но ты реальна, и у нас все еще есть шанс на счастье.

Я касаюсь пальцами его губ, словно желая впитать произнесенные им слова, потому что никто и никогда не говорил мне ничего красивее.

– Тогда и для меня ничего не изменится, – выдыхаю я.

– Хорошо.

Я быстро целую Коннора, потому что не могу удержаться, когда он так близко, и затем выпутываюсь из его рук и хватаю письмо.

Трясущимися руками я разворачиваю его и, едва прочитав первую строчку, начинаю плакать.

24. Коннор

У меня есть дочь.

У меня есть малышка.

У нас с Элли ребенок.

Эти мысли так и крутятся у меня в голове, словно это еще может оказаться неправдой.

Но нет, Хэдли – моя дочь.

Когда Элли опускает документ, я смотрю в ее голубые глаза и снова спрашиваю:

– Она моя?

– Да.

Я хочу сказать что-то еще, но выразить свои мысли не получается.

Я так сильно этого хотел, но не позволял себе надеяться, что это действительно случится. У нас с Хэдли мгновенно образовалась связь, и она давно перестала быть для меня просто девочкой, которую я нашел на дереве.

– Не знаю, что сказать, – признаюсь я и начинаю перечитывать документ.

Элли рядом продолжает плакать, и я заставляю себя собраться.

– Ты в порядке?

Она быстро кивает:

– Я желала такой результат. Боже, да я практически убедила себя в том, что он должен быть именно таким, но… Я так волновалась, так боялась ошибиться. Ведь это была всего лишь одна ночь…

– Я так счастлив, черт возьми!

Элли смеется сквозь слезы:

– И я. Я хотела, чтобы это был ты.

Я притягиваю ее обратно к себе и жадно целую.

Черт, я на седьмом небе от счастья! Признаться, я не был до конца уверен, что почувствую, когда все откроется.

Я так давно смирился с тем, что всегда буду одинок и не заведу детей. Теперь же я стою перед женщиной, которую люблю, и только что убедился, что у меня есть дочь от нее.

Сердце колотится, и я не уверен, чего хочу больше: кричать, смеяться или делать и то и другое одновременно.

– Меня сейчас просто разорвет. Не могу объяснить. Я хотел бы многое поменять, но тогда…

Элли отводит взгляд, и ее дыхание учащается:

– Коннор, прости. Мне очень, очень жаль.

– Жаль?

Понятия не имею, за что она извиняется.

– Мне жаль, что я не нашла тебя тогда. Мне жаль, что я вышла замуж за ужасного человека и позволила ему растить твою дочь. Я понимаю, какой могла быть жизнь Хэдли с тобой, и мне так жаль!

Элли всхлипывает, и я сильнее прижимаю ее к груди.

– Мне жаль, что я не сделала больше для нее! Прости! – плачет она.

Не представляю, что она чувствует, но, если ее эмоции хоть немного похожи на те, что испытал я, она потрясена.

У меня есть малышка, за взрослением которой я не смог понаблюдать, но я не виню в этом Элли. Как, черт побери, она могла меня найти? Если бы она знала, что я Эрроуд, все сложилось бы иначе, но у нее не было даже моего имени.

– Ты сделала все что смогла. Ты только сейчас узнала, что она моя. Ты защищала ее, Элли.

Она поднимает голову, и я вытираю слезы на ее лице.

– Хэдли не должна была нуждаться в защите.

– Все мы совершаем ошибки. Видит бог, я пытался искупить свои.

Если бы Элли знала про некоторые из них, то сбежала бы от меня.

В тот день, когда я покинул этот город, я стал другим. Все мои братья тоже прошли через это. Отец сломал нас, и я сделал все, чтобы восстановиться. Я послужил своей стране, старался вершить добро. Я никогда не позволял дерьму из прошлого повлиять на меня.

– Чувствую, что никогда не смогу исправить их в отношении вас с ней. Хэдли должна была узнать о тебе раньше. Посмотри, как сильно она уже тебя любит.

– И отныне я всегда буду рядом с ней.

– Знаю, что это означает… Все мои тревоги по поводу развода больше не имеют значения. Кевин никогда к ней не притронется. Он ей не отец, он не имеет на нее никаких прав, – говорит Элли, и в ее глазах появляется облегчение.

Да, ее бывший больше никогда не подойдет ни к ней, ни к Хэдли.

– Нам придется сказать ей, – напоминаю я.

Элли делает шаг назад и отворачивается.

– Я знаю.

– Ты не хочешь?

Она тут же поворачивается обратно:

– Нет, хочу. Но мы не можем просто вывалить это на нее. Хэдли не знает, что мы встречались раньше. Она всегда считала своим отцом Кевина. Хоть я и не думаю, что она отреагирует плохо на эту новость, но все же может запутаться.

Я киваю.

Даже если твой родитель жестокий, ты все равно его любишь и хочешь, чтобы он тоже тебя любил. Я молил Бога о том, чтобы отец понял, что его сыновья хорошие; хотел, чтобы он гордился нами, и часто делал что-то, чтобы заслужить его одобрение.

Но я его так и не получил. Какое-то время я был разочарован, даже страдал, но потом мне стало все равно.

– Мы будем рядом и поможем ей пройти через это.

Элли мягко улыбается мне:

– У нас есть дочь.

Я делаю шаг к ней:

– Да, и я надеюсь, что скоро мы будем вместе.

25. Элли

– Мам, смотри! – кричит Хэдли, крутясь на качелях из покрышек, которые Коннор сделал для нее.

Они теперь тоже часть домика на дереве. Каждый день Коннор понемногу работает над ним, стараясь превзойти ожидания Хэдли. В итоге всю эту неделю ее приходится буквально снимать оттуда, чтобы затащить домой.

– Хэдли, уже холодно, а еще тебя ждет домашнее задание.

– Но мне здесь нравится!

– Я знаю, что нравится, но тебе нужно сделать уроки. А еще нам нужно сходить домой, чтобы забрать кое-что.

– А ты сама не сходишь?

Это продолжается уже который месяц, и я начинаю подозревать, что дело больше не в страхе – просто Хэдли нравится жить у Коннора.

– Нет, нам обеим нужно пойти.

Она неохотно слезает с качелей и направляется ко мне, бухтя что-то себе под нос.

Как только мы с Кевином разведемся, дом больше не будет моим, так что нам с дочкой нужно забрать оттуда все свои вещи.

– Ненавижу туда ходить.

– Ты ведь знаешь, что нам некого бояться?

Хэдли поднимает на меня доверчивые глаза:

– Знаю, папа же в тюрьме.

И это самое печальное. Она чувствует себя в безопасности, потому что Кевин в тюрьме.

Я столько раз была в шаге от того, чтобы рассказать ей, что ее настоящий папа – Коннор. Мне хотелось просто выпалить это, вместо того чтобы мучиться над каждым словом. Сложно знать правду и хранить ее в тайне, но мы с Коннором решили подождать.

Я хочу, чтобы Кевину вручили документы о разводе, что произойдет уже на этой неделе. В эти же дни я подам заявление о лишении его родительских прав, так как у меня на руках теперь генетическая экспертиза.

Кевин тоже сделал ДНК-тест – Сидни удалось уговорить его. Это тоже нужно для судебного разбирательства.

Столько всего неприятного пришлось сделать, чтобы навсегда вычеркнуть его из нашей жизни.

– Как насчет того, чтобы пробежаться до дома и начать делать домашнее задание?

Хэдли широко улыбается и срывается с места.

Я тоже возвращаюсь к дому, но без спешки, желая насладиться свежим осенним воздухом.

Он напоминает мне о маме. Она любила это время года. В нашем доме витали запахи яблок, тыквы и пряностей. Маме нравилось заниматься выпечкой, а папа любил ужасы и страшилки, так что Хеллоуин был любимым праздником в нашем доме.

Я иду сквозь высокую траву, дышу легко и не испытываю тревоги. Сейчас у меня совершенно другая жизнь. Я не беспокоюсь о том, чтобы ужин был на столе к определенному времени, а дом прибран до блеска. Да, у Коннора я тоже готовлю и убираюсь, но делаю это в качестве благодарности за его заботу о нас. Он ценит мой труд, но ничего не требует.

А еще он настаивает на том, что тот, кто готовит, потом не убирает. Так что после еды я просто сижу и… ничего не делаю.

Когда я подхожу ближе к дому, то вижу его высокую фигуру. Солнце светит ему в спину.

Боже, он великолепен!

Его кепка надета задом наперед, скрывая волосы, в которые я люблю зарываться пальцами. Когда Коннор поднимает тюк сена, белая рубашка натягивается на его мощных руках и груди.

Фермерство и правда чертовски сексуальное занятие.

Я останавливаюсь в нескольких шагах от него, не в силах перестать его разглядывать.

Коннор поднимает и с небольшим усилием кидает очередной тюк, и я тихо вздыхаю. Наши взгляды сталкиваются, и он одаривает меня одной из своих непринужденных улыбок.

– Привет.

– И тебе привет.

– Нравится то, что ты видишь? – подмигивает он.

Еще бы!

Но вместо того, чтобы доставить ему удовольствие своим ответом, я лишь пожимаю плечами:

– Вполне, я думаю…

В его голосе появляется веселье:

– Ты думаешь?

– Ну я имею в виду, что ты выглядишь нормально и все такое.

И тогда он бросается на меня.

Я взвизгиваю и пускаюсь наутек, но у меня нет никаких шансов убежать от него. Коннор хватает меня и сжимает в объятиях. Я брыкаюсь, а затем вижу Хэдли.

– Коннор! – кричит она.

Услышав ее, он бросается прочь со мной на руках.

– Ты не поймаешь нас!

Руками я обвиваю его шею, пока он носится по кругу от Хэдли.

– У тебя моя мама!

– Да, и, если ты хочешь ее назад, тебе придется догнать нас!

Я смеюсь, наблюдая, как он снова и снова уворачивается от нее. А еще смотрю на Хэдли, которая заливается истерическим смехом, гоняясь за нами, и в этот самый момент чувствую себя счастливее, чем когда-либо.

Меня ничто не тяготит. Я у него на руках, пока он носится по полю, а наша дочка бежит за нами. Я улыбаюсь, и мне кажется, что вместе со мной улыбается весь мир.

* * *

– Заявление о разводе официально подано. Судья рассмотрит дело и, независимо от того, подпишет его Кевин или нет, вынесет решение, потому что Кевин находится в тюрьме в ожидании суда.

Я даже не знаю, что сказать. Несколько месяцев мы ничего не могли сделать из-за дурацкого временно́го ограничения, и Сидни бдительно отсчитывала время до того момента, когда она сможет действовать.

– А как насчет теста на отцовство?

Она вытаскивает копию документа.

– Хочешь посмотреть?

Я киваю.

Знаю, что Хэдли не его, но было бы здорово убедиться в этом еще раз.

– Ты заглядывала? – спрашиваю я.

– Нет. Подумала, что это будет неуместно с моей стороны.

Я улыбаюсь:

– Спасибо, Сид.

Сидни стала мне надежным другом, которого у меня никогда раньше не было. Хэдли обожает ее, а сама Сидни обожает издеваться над Коннором. С ней весело проводить время.

– Не стоит, но, пожалуйста, открой уже эту хреновину, чтобы я перестала испытывать внутреннее напряжение.

Я делаю, как она просит, и читаю про себя результаты с широкой улыбкой на лице.

– Я так понимаю, он не отец?

– Нет, – говорю я со слезами радости на глазах. – Хотя мы и так уже это знали, но это вроде как… только лишний раз все подтверждает.

– Итак… это Коннор?

– Ага, он отец Хэдли.

Сидни откидывается на спинку стула, и по ее лицу видно, что она все-таки удивлена.

– Я так и думала. То есть у Хэдли глаза Эрроудов, но я не могла поверить, что это возможно.

– Я всегда надеялась.

Она улыбается:

– Когда-то я тоже надеялась. Послушай, – говорит Сидни, и выражение ее лица становится серьезным, – как твой друг, я хочу предупредить тебя, что у братьев Эрроуд много… скелетов в шкафу. Я встречалась с Декланом, кажется, всю свою жизнь. Он поцеловал меня, когда мне было восемь, сказал, что мы поженимся. Я любила его всем сердцем и действительно верила, что он мой навсегда, но он изменился. День за днем мальчик, которого я знала, бесследно исчезал по вине своего отца. Смотреть на это было невозможно, но у нас был план. А потом он вдруг ушел и больше не вернулся. Любить их легко, но терять их… Что ж, это не то, с чем можно смириться.

Мой первый порыв – защитить Коннора, но я подавляю его. Сидни говорит мне все это не затем, чтобы ранить, – она поступает как друг. Еще я слышу боль в ее голосе. Очевидно, она так и не оправилась от разрыва с Декланом.

– Я знаю, что у них было тяжелое детство.

Сидни фыркает:

– Элли, что бы он тебе ни говорил… умножай на два. Эти ребята жили в аду, и за этим было страшно наблюдать. Коннору, пожалуй, досталось больше всех, потому что он был последним, кто вырвался из этого кошмара. Деклан уехал первым, и мы с ним поступили в колледж. Мы учились в разных учебных заведениях, но рядом. У нас все было хорошо, даже замечательно, но, как только Коннор уехал в тренировочный лагерь, Деклан прекратил отношения со мной. Я была подавлена и замкнулась в себе, когда он уехал.

– Мне жаль, что он сделал тебе больно.

– Мне тоже. Самое грустное в том, что я бы убежала с ним. Я бы последовала за этим человеком хоть на край света, но он велел мне остаться, сказал, что больше меня не любит. Он хотел начать с чистого листа, и это означало, что с нами покончено.

Сидни старается скрыть свои эмоции, но я чувствую: она все еще любит Деклана.

Но это их история. У нас с Коннором все по-другому. Мы столько с ним говорили, что я верю: он не прячет глубоко в душе какой-нибудь темный секрет, который заставит его бежать от меня.

– Я понимаю, что у тебя были проблемы с его братом, но Коннор рассказал мне о своих демонах и знает о моих. Я ценю твое желание помочь, и я слышу твои слова, правда, слышу, но между нами есть что-то большее. У нас общий ребенок и… не знаю, Сидни, просто так…

– Легко любить его?

Ну я не люблю его. По крайней мере, пока не так сильно люблю. Я знаю, что могла бы. Сердце выпрыгивает из груди, но разум я держу в узде. В любви заключается власть, которую можно использовать против кого-то. Я не буду прыгать снова, пока не узнаю, куда приземлюсь.

– Скажем так, легко хотеть любить его.

Сидни протягивает руку и накрывает ею мою.

– Я не говорю тебе держаться от него подальше или что-то вроде того. Просто хочу, чтобы ты была осторожна. Я хочу убедиться, что вам с Хэдли не придется испытывать ту же боль, что и мне.

– Я ценю это.

Она улыбается:

– А теперь давай отпразднуем твой предстоящий развод и поедим где-нибудь!

Я радостно киваю и тут же хватаю сумочку:

– Да, давай!

Сегодняшний день полон возможностей и радостей, и я планирую насладиться ими сполна. И все-таки что-то не дает мне покоя, подсказывая, что еще рано расслабляться.

* * *

Я не совсем понимаю, зачем я здесь.

Все мои инстинкты вопят, призывая меня повернуть назад.

Но вот я в окружной тюрьме Люцерна, сижу перед стеклянной стеной, отделяющей меня от пустой комнаты. Руки покалывает, потому что нервы у меня на пределе. Я знаю, что в данный момент Кевин не может навредить мне, но одна мысль о том, что сейчас я его увижу, вызывает тошноту.

И все же мне нужно встретиться с ним лицом к лицу и показать ему, что я его больше не боюсь.

Ну я боюсь, конечно, но виду не подам.

Тем временем в комнату начинают колонной запускать заключенных в оранжевых комбинезонах. Я сцепляю руки, лежащие на коленях, и жду.

Кевин идет медленно и не смотрит на меня. Столько времени, чтоб его, этот человек был причиной моих страхов, мучил меня, не давал мне покоя, но теперь, когда я смотрю на него, он кажется таким ничтожным.

Он садится передо мной и берет телефон со стены. Я тоже прикладываю трубку к уху.

– Пришла пнуть меня напоследок? – его голос звучит хрипло.

– Это не отличается от того, что ты делал со мной.

Кевин закрывает глаза и наклоняет голову вперед, но продолжает слушать.

– И все же я здесь не для этого, – продолжаю я. – Пришла, чтобы… ну, честно говоря, даже не знаю, но я чувствовала, что хочу по-человечески закончить все, независимо от того, как пройдет суд.

Он издает смешок:

– Закончить… Ты моя гребаная жена, Элли. Ты изменила мне, и теперь ты хочешь все закончить. Как, черт тебя дери, – говорит Кевин сквозь стиснутые зубы, – ты могла лгать мне семь лет о том, что она моя дочь. Ты настолько отчаянно хотела любви, что манипулировала мной все это время? Я дал тебе все, и вот что я получаю?

– Дал мне все? Ты бил меня, Кевин! Ты контролировал каждый мой шаг, называл меня жирной, уродливой, никчемной. Ты отказывал мне в любви и привязанности, использовал секс как оружие. Ты истязал меня физически и морально. Я не знала, что Хэдли не твоя, и не манипулировала тобой. Просто не думала, что могла забеременеть в тот единственный раз, когда была с кем-то другим, – еще до нашей свадьбы.

Он бьет рукой по перегородке, и я подпрыгиваю на стуле.

– Единственный раз? Ты гребаная лгунья и изменщица! Хочешь развода? Да пожалуйста! Я только рад отделаться от вас обеих.

У меня сжимается сердце, и на глаза наворачиваются слезы. Плевать, что он говорит обо мне, но я думала, что, возможно, Кевин испытывает хоть немного привязанности к Хэдли. Хоть он и урод во всех отношениях, но дочка обожала его.

– Хэдли так мало значила для тебя?

Кевин уверенно кивает, напоминая мне о том, насколько он на самом деле черствый.

– Зачем ты здесь? Ты хочешь, чтобы я, глядя тебе в глаза, сказал что? Я подписал твои гребаные бумаги. Мне не нужна жена, которая охотится за моими деньгами и трахается с другими мужчинами. Хочешь развода, так вперед! Забирай своего нагулянного ребенка и проваливай!

– Я пришла, потому что какая-то часть меня сочувствовала тебе. Теперь я понимаю, что была дурой, когда жалела тебя.

Кевин наклоняется вперед и смотрит на меня глазами, полными гнева.

– Ты упекла меня в тюрьму, подала на развод и заявила, что паршивка, которую я растил семь лет, даже не моя дочь, – шипит он. – Сочувствуешь мне, говоришь? Я чертовски рад, что с тобой покончено. Уверен, когда судья узнает, какая ты шлюха, я выйду отсюда. И на твоем месте, Элли, я бы сделал все возможное, чтобы избежать встречи со мной.

С этими словами Кевин вешает трубку и встает.

Я смотрю на мужчину, которого когда-то любила и хотела сделать счастливым. Я пришла сюда, чтобы все закончить, и, думаю, именно это я и получила. Между нами не было любви. Лишь обладание и контроль. С самого начала мы с Хэдли были для него всего лишь расходным материалом.

26. Коннор

– Что значит, у тебя есть ребенок? – спрашивает Деклан после того, как я рассказываю ему о событиях последней недели.

Я не отвечал на его звонки, ссылаясь на отсутствие связи, но писал сообщения. Мне не нужны нотации или напоминания о том, в чем мы с братьями поклялись друг другу. Больше это не имеет значения. Мы взрослые люди, и если они не понимают меня, то могут катиться ко всем чертям.

– У меня есть дочь.

На другом конце ненадолго повисает молчание.

– Ты находишься в Шугарлоуфе сколько… почти четыре месяца? Как ты, черт возьми, успел стать отцом за такой короткий срок?

Я вздыхаю и пускаюсь в объяснения по поводу Элли и Хэдли.

Я всегда хранил ту ночь глубоко в сердце. Не было причин рассказывать о ней всем вокруг, ведь она принадлежала только мне.

Рассказывая сейчас все Деклану, я чувствую себя ничтожеством. Он всегда был нам больше отцом, чем братом.

– Господи Иисусе, Коннор! – восклицает Деклан.

Представляю, сейчас он наверняка сидит в своем модном кожаном кресле, рукой закрыв лицо.

– Слушай, я понимаю, что ты, скорее всего, сейчас злишься на меня, но я счастлив. Я люблю эту малышку и все сильнее влюбляюсь в Элли. Не могу объяснить, но она словно действительно моя идеальная половинка. И я не прошу у тебя ничего, кроме понимания.

Деклан тяжко вздыхает:

– Я понимаю тебя лучше, чем кто-либо еще, братишка. У меня тоже была подобная любовь.

– Кстати о Сид. Они с Элли лучшие друзья.

– Ты виделся с ней? – в его голосе сразу появляется воодушевление.

Деклан может притворяться с кем угодно, но не со мной. Он любит Сидни и всегда любил. Без нее мой брат никогда не будет счастлив.

– Она приходила вчера вечером.

– Черт. Я не могу увидеть ее.

– У тебя не останется выбора, когда ты приедешь сюда отбывать свой полугодовой срок, – напоминаю я ему.

Мой брат может быть большой шишкой в Нью-Йорке, но Сидни поставит его на колени.

– И что ты собираешься делать со своей новой семьей? – меняет он тему. – Будешь переезжать? Искать работу? Или еще что?

Это главная причина моего звонка. Деклан, конечно, выйдет из себя, но он все же должен быть на моей стороне.

– Я бы хотел купить участок земли.

– Прости, что? – брат едва не давится словами.

– Хэдли родилась и выросла в Шугарлоуфе. У нас достаточно акров, сама земля не в залоге, так что я мог купить какую-то часть для нас.

– Ты рехнулся, что ли? Хочешь остаться в долбаном Шугарлоуфе? Ты помнишь, почему мы уехали, Коннор? Это самая бредовая идея, какую я только мог от тебя услышать!

Теперь наступает моя очередь кричать:

– Да, я рехнулся, потому что хочу быть отцом своему ребенку! Я хочу дать ей то, чего не было у нас, – стабильность. Ты можешь сколько угодно отрицать свои чувства к Сид, Деклан, но я не буду. Я нашел женщину, о которой мечтал восемь лет, и не собираюсь ее отпускать. Если Элли хочет, чтобы мы жили здесь, то так и будет.

Он раздраженно фыркает, но ничего больше не говорит.

Мы оба в бешенстве, а вспыльчивость в нашей семье, как известно, до добра не доводит.

– И где ты собираешься работать? Как ты планируешь купить эту землю?

– Я не идиот. Смогу найти работу.

Не то чтобы у меня было на это время, пока я вожусь с ремонтом фермы, но я точно с этим разберусь чуть позже.

– Ты не думаешь, – нудит Деклан.

– Нет, это ты не слушаешь. Я позвонил, чтобы рассказать тебе о твоей замечательной племяннице, о том, что на самом деле у меня все хорошо и я счастлив, но ты слишком эгоистичный придурок, чтобы услышать это.

– Это так на тебя похоже. Думаешь только о себе! Как насчет Шона и Джейкоба? Мы все что, заставим тебя платить за часть земли, которую ты мог унаследовать? Ну же! Мне не нужна ни эта гребаная ферма, ни даже клочок земли, но мы все пообещали никогда не возвращаться в этот город.

Я люблю своих братьев, всегда прислушивался к ним, но больше не могу так жить.

– Ты должен понимать, что вещи меняются, Дек. Мы больше не те мальчишки, которыми были.

Он тянет с ответом, и я на всякий случай смотрю на экран телефона, проверяя, не повесил ли брат трубку.

– Нет, – наконец выдыхает он, – думаю, нет. Расскажи мне о Хэдли…

И тогда я вспоминаю, что Деклан не такой уж и плохой. Просто слишком заботливый.

* * *

Хэдли забегает в амбар. Ее каштановые волосы собраны в хвостик, а носик красный из-за холода.

– Где мама?

– Она пошла на встречу с Сидни. Уверен, они заболтаются. Дай мне гаечный ключ, – прошу я, продолжая чинить дурацкий трактор.

Что бы я ни делал, эта хреновина не хочет заводиться. Можно было бы, конечно, просто сжечь этот трактор и купить новый, но ведь ему всего три года, и работать он должен исправно. Так что пока я отказываюсь сдаваться.

– А коричневые коровы дают шоколадное молоко? – вдруг спрашивает Хэдли.

– Э-э-э, нет.

– Жалко, потому что у бегемотов молоко розовое, и это странно. Интересно, оно со вкусом клубники? Раньше я любила клубнику, но однажды съела слишком много и меня стошнило.

Раньше эти ее истории могли показаться глупыми, но теперь я хочу знать все. Я очень стараюсь не смотреть на Хэдли как-то иначе, не обнимать ее слишком часто. Но уже так хочется рассказать ей правду, а потом притянуть в объятия и пообещать весь мир.

– Я люблю клубнику.

– И я могу ее снова полюбить, – оживляется Хэдли.

Я улыбаюсь.

Обожаю эту малышку.

– А что еще тебе не нравится?

– Утки, – отвечает она.

Я резко поворачиваю голову, чтобы посмотреть на нее.

– Утки?

Хэдли кивает:

– Сидни говорит, что у нас с тобой анатидаефобия[23]. Это такое длинное слово!

Сидни замешана в этом? Потрясающе!

– И что именно сказала Сидни?

– Ну она спросила, нравятся ли мне утки, и я сказала, что они нормальные, но у них странные глаза. Она согласилась, а еще сказала, что ты тоже не любишь уток, и я решила, что тогда они действительно глупые. Потом Сидни сказала, что у тебя анатидаефобия. Я посмотрела это слово в словаре и решила, что она есть у нас обоих, потому что мне не нравится, как они смотрят на меня, и тебе тоже. У нас много общего.

Что лучше – просто рассмеяться или поехать к Сидни домой и оставить сотню искусственных пауков в ее кровати, а потом оценить реакцию?

Но Хэдли рядом выглядит так, будто наша взаимная ненависть к уткам упрочила ее место в моей жизни, и мне становится все равно.

– Это точно.

Ее сияющая улыбка становится только шире:

– А знаешь, чего еще я боюсь?

– Нет, чего же?

– Зубной феи.

Я фыркаю от смеха:

– Серьезно?

– Она такая жуткая! Кому вообще нужны чужие зубы? Если бы я хотела быть кем-то крутым, то точно не ею. Лучше быть Санта-Клаусом, потому что он дарит подарки и делает всех счастливыми. Мне тоже нравится делать людей счастливыми. Я делаю тебя счастливым, Коннор?

Я кладу гаечный ключ и подхожу к ней, чтобы сесть рядом.

– Ты определенно делаешь меня счастливым, Постреленок. Встреча с тобой в домике на дереве – лучшее, что случилось со мной за долгое время.

– Правда? – зеленые глаза Хэдли блестят.

– Правда.

– Я тебя люблю! – говорит она и обнимает меня.

Я поражен, но обнимаю ее в ответ.

– И я тебя. И я тебя люблю, малышка.

27. Элли

– Хочешь посмотреть фильм? – спрашиваю я, возвращаясь в гостиную.

Я только что уложила Хэдли и делаю все возможное, чтобы не вспоминать о прошедшей встрече с Кевином. Я совершенно без сил, доведена до предела и хочу отвлечься.

– Угу, я уже включил его и поставил на паузу.

– Ты уже выбрал?

Коннор кивает:

– Конечно.

– Я взволнована.

– И правильно, но, поскольку ты позвала меня на свидание сегодня, будет справедливо, если я выберу фильм.

Не понимаю, как работает его логика, но готова отдать ему эту победу, потому что у меня нет желания препираться.

– Тогда я выбираю закуски.

По большей части Коннор придерживается здорового питания. Хорошая закуска для него – нарезанная морковь или сладкий перец. Но чувствую, сегодня нам необходимы Oreo с молоком.

В его глазах пляшут смешинки, словно он смог прочитать мои мысли и понял, что влип.

– Не уверен, что хочу идти на этот компромисс.

– Что мне сделать, чтобы уговорить тебя?

– Можешь попробовать поцеловать меня, – предлагает Коннор.

Я подхожу к дивану, на краю которого он сидит, и встаю перед ним. Люблю возвышаться над Коннором.

– Думаю, что вынуждена согласиться.

Я наклоняюсь к нему, волосами создавая завесу вокруг нас. Наши губы соединяются, и Коннор тут же перехватывает инициативу. Он запускает руку мне в волосы, удерживая меня так, как хочет, но я жажду быть ближе, поэтому заставляю его откинуться на спинку дивана и сажусь к нему на колени.

Удивление в его взгляде заставляет меня усмехнуться, но лишь на секунду, ведь я нуждаюсь в его поцелуях. Я хочу раствориться в его прикосновениях, теплоте и любви.

Руки Коннора змеями скользят по моей спине, и я всем существом отдаюсь моменту. Наши языки сплетаются в танце, мои пальцы путаются в его волосах, и я все сильнее прижимаюсь к нему.

Я хочу забыться. Хочу, чтобы весь мир исчез, и помочь мне в этом может только Коннор.

– Полегче, – тихо просит он, и я снова целую его.

– Ты нужен мне.

Коннор берет мое лицо в ладони и смотрит так, словно изучает меня.

– Я здесь.

Меня одолевает чувство вины, потому что это неправильно: я будто использую его. Я не планировала рассказывать кому-либо, что виделась с Кевином, но Коннор заслуживает знать и об этом.

– Я сегодня была в тюрьме, – выдаю я.

– Пожалуйста, скажи, что ты навещала там дальнего родственника.

– Я говорила с Кевином.

Коннор напрягается, и я вздрагиваю, уверенная, что сейчас он разозлится. От его внимания моя реакция не ускользает.

– Ты подумала, что я собираюсь сделать тебе больно?

Я начинаю вставать, нуждаясь в большем пространстве, но Коннор хватает меня за бедра, заставляя остаться.

– Элли, я никогда не причиню тебе боли, тем более в гневе.

– Я знаю…

– Я буду повторять это, пока ты не поверишь. Был ли я сейчас расстроен? Да. Но не потому, что ты пошла туда, а потому, что меня выводит из себя даже одна мысль о том, что этот кретин находится рядом с тобой. Я бы мог сходить туда с тобой, если бы ты попросила. Хочу, чтобы вы с Хэдли были в порядке, и любая возможная опасность для вас выводит меня из себя.

– Я была в безопасности. Там он не может мне навредить.

Коннор выдыхает через нос.

– Тогда почему ты вся на нервах? Что он тебе сказал?

Это, должно быть, самый неудобный разговор в самом неудобном для этого положении. Я сижу на коленях у парня, к которому вроде как переехала, в которого влюбляюсь, и говорю с ним о мужчине, с которым в настоящее время развожусь.

– Что я никчемная, а еще что он подписал документы для развода. Кевин хочет отделаться от меня и, как он сказал, от моего нагулянного ребенка. По сути, он дал мне понять, что совершенно не расстроен всем этим и что я – шлюха.

– Я, на хрен, убью его, – рычит Коннор.

Я кладу руку ему на щеку:

– И что тогда? Я снова тебя потеряю? И Хэдли тебя потеряет. Он того не стоит.

Он закрывает глаза и ждет какое-то время, чтобы снова их открыть.

– Этот человек больше с тобой не заговорит, ясно? Я этого, на хрен, не вынесу. Он больше не приблизится к Хэдли, и, клянусь богом, Элли, больше наедине с ним ты не останешься.

– Я и не собираюсь.

После сегодняшнего мне больше нечего ему сказать. Нас разведут, поскольку он подписал бумаги. А учитывая обвинения и записи судьи о том, что произошло, наш брак просто расторгнут, вместо того чтобы заставлять нас проходить через процедуру медиации. Сидни предоставила множество доказательств в поддержку заявления о жестоком обращении, включая фотографии. Теперь, когда ясно, что Кевин не хочет иметь ничего общего с Хэдли, все стало проще.

– Одна мысль о тебе рядом с ним…

Видя, как Коннор обеспокоен, я бешусь, потому что сама способствовала этому.

– Мне нужно было сделать это. Даже если я только подтвердила то, что уже и так знала…

Его взгляд смягчается:

– Я понимаю.

– Твой отец? – догадываюсь я.

Коннор вздыхает и заправляет прядь волос мне за ухо.

Это простой жест, но нежность, которую он демонстрирует даже в пылу гнева, говорит о многом. Коннор не обзывает меня и не кричит. Он старается услышать меня и быть чутким.

– Я сталкивался лбами с ним столько раз, что и не сосчитать. Мне никогда не удавалось достучаться до него, и он не испытывал ни малейших угрызений совести из-за того, что сделал с нами. Вот почему когда я ушел, то решил не возвращаться. Чудовищ не заставишь увидеть свет, Элли. Им не покажешь правильный путь, потому что к ним постоянно взывает тьма.

Я снова ерзаю на его коленях, немного стесняясь того, что в наш первый раз, когда мы так близко, я едва все не испортила.

– Коннор, – говорю я тихо, рукой зарываясь в его волосы.

– Да?

– Давай начнем этот вечер заново? Давай я поцелую тебя и мы все забудем? Можно я полежу в твоих объятиях, пока мы будем смотреть фильм? Мне и этого достаточно для счастья.

Он осторожно обхватывает мои щеки ладонями и притягивает меня к себе.

Этот поцелуй – его и лишь его. Голова кружится от множества ощущений и эмоций, которыми он, кажется, наполняет меня через губы. Я чувствую его любовь.

Мы оба углубляем поцелуи, не в силах остановиться. Мои пальцы скользят по груди Коннора, и я упиваюсь тем, как при этом напрягаются его мускулы.

Затем его руки начинают двигаться вниз. Они чуть задевают грудь и в конце концов останавливаются на моей заднице. Он хватает меня за нее, сажая повыше, и я начинаю ощущать его растущее возбуждение.

– Коннор… – я шепчу его имя как молитву.

– Я так сильно тебя хочу…

– И я тебя…

И я действительно хочу, причем сильнее всего во время поцелуев, когда могу ощутить его дыхание, запах и вкус. В нем прекрасно все.

– Мне с тобой так хорошо, – признаюсь я.

– Веди меня, Элли. Я сделаю все, о чем ты попросишь, – Коннор снова целует меня. – Скажи мне, детка, чего ты хочешь?

– Поцелуй меня.

И он целует. Коннор целует меня так, словно это все, для чего он был рожден. Наши языки сталкиваются снова и снова, сводя меня с ума.

Мне нужно больше.

Я хочу больше.

Я хочу, чтобы он касался и любил меня.

– Прикоснись ко мне, – я едва успеваю вымолвить эти слова, прежде чем вновь прильнуть к его губам.

Он единственный мужчина, с которым я испытываю нечто подобное. Никто в моей жизни не целовался так самозабвенно, как Коннор. Это нечто, но сейчас мое тело требует большего.

Когда-то он уже любил меня.

Когда-то я уже чувствовала его внутри.

И я хочу почувствовать все это снова.

Коннор скользит руками по моей спине, двигаясь то вверх, то вниз. Затем он разрывает поцелуй, и мы смотрим в глаза друг другу, пока его ладони перемещаются к моей грудной клетке. Зная, что он оценивает мою реакцию, я срываю с себя рубашку, обнажая грудь, и направляю его руки туда.

Жара в его взоре достаточно, чтобы расплавить меня. Я запрокидываю голову, когда он начинает массировать мою грудь, потирая соски большими пальцами.

Клянусь, я могла бы кончить только от этого. Его прикосновения, глаза, власть, которую он мне дает, – все это слишком.

Я снова поднимаю голову и смотрю на него.

– Ты совершенна. Ты мое все, Элли. Скажи мне, чего ты хочешь.

– Большего.

Коннор ухмыляется, теплым дыханием лаская мою кожу.

– А поконкретнее? Хочешь, чтобы я целовал твою великолепную грудь? Хочешь, чтобы я снова целовал твои губы? Чего ты хочешь, мой ангел?

Раньше у меня никогда не было права голоса. На самом деле меня принуждали молча слушаться.

Теперь я стесняюсь, потому что толком не знаю, что делать. Но передо мной большой, сильный мужчина, который отдается мне, чего, как я думаю, он никогда не делал ни для кого другого. И я хочу быть храброй ради него.

– Я хочу, чтобы ты целовал мою грудь.

В его зеленых глазах вспыхивает пламя. Продолжая смотреть мне в глаза, он обводит языком мой сосок.

Кажется, я не видела ничего сексуальнее.

Я запускаю пальцы в его волосы, пока он обращается со мной как со святыней. Коннор целует, посасывает и ласкает мою кожу. Я словно попала в райские кущи и геенну огненную одновременно. Не в силах больше терпеть, я поддаюсь желанию большего и начинаю двигать бедрами.

– Вот так, детка, бери все, что хочешь. Используй меня. Объезди меня и возьми то, что тебе нужно.

Мне следовало бы смутиться от его слов, но я делаю как он говорит, позволяя себе тереться о него так, как хочу. Мы ведем себя словно подростки во время первого секса, и это идеально.

Губы Коннора продолжают касаться моей груди, и мое возбуждение нарастает. Я чувствую, что его член оттягивает джинсы под самым правильным для меня углом. Мое сердце колотится, а тело напрягается, отчаянно нуждаясь в разрядке.

– Отпусти себя, Элли. Отпусти, и я поймаю. Ты в моих руках, и я не позволю тебе упасть.

Я толкаюсь сильнее, и Коннор стонет. Языком он обводит мой сосок, я ощущаю, как его зубы впиваются в него, и в этот самый момент… я лечу.

Закрываю глаза и откидываю голову назад, а Коннор продолжает целовать мою кожу, пока я испытываю, кажется, лучший оргазм в своей жизни.

Когда я снова вспоминаю, как дышать, меня накрывает волна смущения.

Коннор поднимает на меня глаза:

– Я ничего сексуальнее прежде не видел. То, как ты отпускаешь себя… Это было невероятно красиво.

Я ерзаю, и он морщится.

– Но ты…

Он берет мое лицо в ладони и нежно целует, прежде чем мы касаемся лбами.

– Я получил все, что хотел. Но, пожалуй, мне нужно, – он пытается вылезти из-под меня, – сходить в ванную на минутку. По возвращении я собираюсь обнять тебя и заставить посмотреть фильм. Никуда не уходи, ладно?

Не уверена, что смогу сейчас даже просто встать.

– Ладно.

– Спасибо.

– За что?

Коннор улыбается мне:

– За доверие.

Вся моя застенчивость испаряется, и я снова целую его.

– Спасибо тебе за то, что ты тот мужчина, которому я могу доверять. Я…

Пожалуй, еще слишком рано говорить ему о влюбленности. Я даже не уверена, стоит ли мне любить его, но, кажется, у меня уже нет выбора.

Я люблю его.

Думаю, я могла влюбиться в него еще в ту нашу ночь восемь лет назад, просто до сих пор не позволяла себе признать это.

– Ты?

– Я хотела сказать, что это много значит для меня.

– Ты много значишь для меня, Элли.

– Могу сказать то же самое про тебя.

Коннор подносит мою руку к своим губам и целует.

– Скоро вернусь.

Я наблюдаю за тем, как он идет в сторону ванной, чувствуя вину за то, что оставила его неудовлетворенным. Коннор словно читает мои мысли, потому что вдруг поворачивается и подмигивает мне.

Он действительно лучший мужчина на свете, и пока он весь мой.

Через несколько минут Коннор возвращается и обнимает меня. Мы прижимаемся друг к другу на диване, и я чувствую себя самой счастливой.

Когда на экране вспыхивает фильм, который он решил посмотреть, я заливаюсь смехом. Только Коннор мог выбрать «Красавицу и чудовище».

28. Элли

Это самый прекрасный осенний день на моей памяти. Прохладный воздух бодрит, а яркое солнце подсвечивает красочные листочки на деревьях. Я стою на веранде с чашкой кофе и радуюсь тому, что вижу перед собой.

Сегодня мы с Коннором и Хэдли отправимся в небольшое путешествие. Понятия не имею, что мы будем делать, знаю только, что нужно одеться тепло.

Когда-то я не любила сюрпризы, но теперь, с Коннором, я никогда не волнуюсь. А еще с каждым днем влюбляюсь в него все сильнее.

С той ночи на диване прошла неделя. Ничего подобного между нами больше не повторялось, так что, кажется, я не могу думать ни о чем другом. Когда мы то и дело оказываемся рядом, я хочу схватить Коннора и поцеловать. Он умудряется трогать меня без того, чтобы действительно прикасаться. Это сводит меня с ума.

– Мам! Как ты думаешь, куда мы поедем? – спрашивает Хэдли, прерывая тишину раннего утра, которой я наслаждалась.

– Не знаю, малышка. А ты как думаешь?

– Думаю, Коннор повезет нас кататься на лошадях.

Я прищуриваюсь:

– У него есть лошади?

Честно говоря, я понятия не имею, что есть на этой ферме помимо огромного количества работы. Коннор ремонтировал амбар и все оборудование с тех пор, как мы начали жить здесь. Когда он вчера починил трактор, то радовался так, будто выиграл в лотерею. За этим было смешно наблюдать. Правда, потом трактор опять сломался.

– Нет…

Я смотрю на Хэдли и прямо вижу, как работают шестеренки у нее в голове.

– Он же не заставит нас ездить верхом на коровах? – настораживается она.

Я фыркаю от смеха:

– Думаю, Коннору виднее.

– Ты уверена? У него не особо ладится с коровами.

В этом дочка абсолютно права. Слава богу, что заведующий Джо и другие работники еще недавно моей фермы обожают меня и пришли помочь Коннору. Кстати, Кевина они все терпеть не могли и были более чем счастливы оставить его, особенно после того, как узнали, что он бил меня.

Мы перегнали наших коров на территорию Эрроудов, чтобы с ними ничего не случилось, но сама ферма Кевина больше не функционирует.

– Полагаю, мы можем напомнить ему об этом, если он решит попробовать, – заговорщически говорю я. – Но Коннор казался по-настоящему взволнованным.

– Мам, а нормально ли, что я люблю Коннора?

Ее вопрос бьет меня под дых, но я все же нахожу, что ответить:

– Да, зайка, это совершенно нормально, что ты его любишь.

– Хорошо, потому что я правда его люблю.

– Я рада. Он тоже тебя любит.

Хэдли сияет от радости:

– Я знаю, Коннор мне сам об этом сказал. Думаешь, папа разозлится?

Черт. Вот теперь я не знаю, что ей сказать, и врать тоже больше не хочу.

В последнее время Хэдли не говорила о Кевине. На самом деле она всячески избегает всего, что хотя бы отдаленно связано с ним. И это мы еще не рассказали ей, что он не является ее биологическим отцом.

Коннор хочет, чтобы Хэдли узнала обо всем особым образом, и я не хочу отбирать у них этот момент.

– Дорогая, – я присаживаюсь на корточки и нежно сжимаю ее запястья, – помнишь, что я говорила тебе о любви?

Она поджимает губы и дергает плечами:

– Нет.

Типичный ребенок.

– Ну я говорила тебе, что любовь к кому-то – это дар, за который всегда нужно быть благодарным. Как бы ты себя чувствовала, если бы Коннор был частью нашей жизни? Хотела бы ты, чтобы он всегда был рядом?

– Как папа?

Я киваю:

– Ага, вроде того.

Сейчас у меня под ногами очень зыбкая почва, но мне нужно понять, как она относится к такой перспективе. От этого будет зависеть и мое решение. Если это напугает ее, я отступлю. Я больше никогда не поставлю свою дочь в ситуацию, где ей будет страшно или некомфортно.

– Ты любишь Коннора?

– Да.

Она улыбается так широко, что я переживаю, как бы ее лицо не треснуло.

– Я думаю, он тебя тоже любит, мам, – ее голос не громче шепота.

– Почему ты так думаешь?

– Он наблюдает за тобой.

– Наблюдает за мной?

Хэдли кивает:

– Коннор смотрит на тебя, и я думаю, что он любит тебя и хочет поцеловать.

Очевидно, у нас с Коннором не очень получается прятать наши чувства.

И в этот момент я замечаю его. Словно мистер Дарси[24], Коннор шагает по полю в лучах солнца. Он так чертовски красив, что, если бы не Хэдли рядом, я бы побежала к нему.

– Видишь, – тихо говорит Хэдли, – он наблюдает за тобой.

Я бросаю на нее насмешливый взгляд:

– Ага, думаю, так и есть.

– Я хочу остаться с Коннором.

Я ничего не отвечаю, лишь немного сжимаю ее ладошку.

– Вот и мои девочки. Готовы отправиться за приключениями? – раздается его голос рядом.

Я бы отправилась с ним куда угодно.

Хэдли отпускает мою руку и без предупреждения спрыгивает с веранды навстречу ему. Я почти кричу, но Коннор ловит ее, глазом не моргнув.

– Куда мы отправимся? – интересуется Хэдли, обнимая его за шею.

– Это сюрприз.

– Так вперед! – командует она.

Мы хватаем куртки и садимся в машину.

Всю дорогу Хэдли смотрит какое-то шоу в своем планшете. Я же поглядываю на Коннора, который то и дело ловит меня за этим занятием и каждый раз усмехается.

В какой-то момент он кладет руку на бардачок и начинает потихоньку двигать ее ко мне. Я следую его примеру, и кончики наших пальцев встречаются.

Я сразу оборачиваюсь на Хэдли, но она слишком увлечена своим шоу, чтобы обратить на нас внимание.

– Она спрашивала сегодня о тебе и о нас.

Коннор бросает на нее взгляд в зеркало заднего вида, а потом поворачивает голову ко мне:

– И?

– Думаю, нам пора рассказать ей.

– Ты понимаешь, что это значит?

Да. Это значит, что все происходящее между нами реально. Это значит, что он хочет, чтобы мы стали семьей; хочет, чтобы мы окончательно переехали к нему и стали чем-то большим.

И хотя страх в данный момент был бы более чем уместен, его нет. Я смотрю на Коннора и не могу представить иного исхода.

Невозможно отказаться от него. Я люблю его. Возможно, все происходит слишком быстро, но так велит мне сердце.

– Да, и я хочу этого, но не должна торопиться.

– Я знаю, – он двигает рукой, сплетая наши пальцы немного крепче. – Мы можем рассказать ей и потом уже двигаться в необходимом тебе темпе. Просто знай, что, когда дело касается этой малышки, у меня отказывают тормоза.

И это совершенно нормально. Я хочу, чтобы Хэдли любила его; также я хочу, чтобы она была той, кого он любит больше всего.

– Будь мягок с ней.

Коннор улыбается:

– Не думаю, что ты знаешь, насколько счастливым меня сделала.

У меня вспыхивают щеки.

А ведь он сам и не догадывается, что делает для меня каждый день. Каждая минута, проведенная с ним, – лучший подарок.

– Ты тоже делаешь меня счастливой, – я снова смотрю назад, чтобы убедиться, что Хэдли не греет уши. – Надеюсь, она не возненавидит нас за это.

– Мы будем осторожны.

Но я не могу не нервничать по этому поводу. Хоть Хэдли и любит Коннора, но все же воспринимает его как друга. Когда он возьмет на себя родительскую роль, ее отношения с ним изменятся. Бесконечные игры и веселье закончатся – он станет ее отцом, начнет воспитывать. Пожалуй, первая попытка Коннора дисциплинировать Хэдли будет тем еще вызовом.

И это даже не принимая во внимание то, что мы не знаем точно, как она отнесется к тому, что он ее отец. Надеюсь, это не умалит ее доверия ко мне.

Есть шанс, что мы пройдем этот переходный период гладко, но, с другой стороны, до этого мне всегда не везло.

Наконец мы сворачиваем на грунтовую дорогу, и во мне разгорается любопытство.

Куда он, черт возьми, нас привез?

Хэдли тоже снимает наушники и приклеивается лицом к окну.

– Мы приехали? – спрашивает она.

– Да, – говорит Коннор, продолжая ехать вниз по дороге.

– Тут есть коровы?

Я разражаюсь смехом, и Коннор смотрит на меня как на сумасшедшую.

– Она думает, что ты заставишь нас ездить верхом на коровах, потому что ты такой неумеха, когда дело касается домашнего скота.

– Эй! Я знаю, что на коров надевают седла только для родео! – шутливо возмущается он.

– Там быки, а не коровы! – кричит Хэдли в ответ, закрывая лицо руками.

– Это одно и то же, так что я разбираюсь.

Она опускает руки и укоризненно качает головой:

– Еще ты не знал, что коров нужно доить.

– Знаешь, ты была моей любимицей, и я даже хотел подарить тебе новорожденного теленка Бетси, но теперь передумал.

Но, кажется, Хэдли его уже не слышит – все ее внимание приковано к окну.

– Яблоки! – восклицает она. – Ты привез нас собирать яблоки!

Я бросаю взгляд на Коннора, и он кивает.

– Что ж, мы все любим яблочный пирог, и я подумал, что мы можем собрать немного яблок и попробовать уговорить твою маму испечь его.

Хэдли радостно дрыгает ногами и хихикает:

– Это лучший день!

Я брала Хэдли с собой собирать тыкву и яблоки каждый год. Кевин никогда не помогал нам с этим. Он всегда был слишком занят или слишком зол, чтобы делать что-то вместе с нами.

Коннор же не только рядом, но и сам спланировал все это. Он хотел провести время с нами, сделать нам приятно. В ту страшную ночь, сбежав от Кевина, я говорила ему что-то про пироги, и он не только запомнил мои слова, но еще сумел превратить это в такой удивительный момент.

Как только мы паркуемся и Хэдли выбирается из машины, я поворачиваюсь к Коннору и, прежде чем успеваю себя остановить, говорю:

– Я люблю тебя.

Его прекрасные зеленые глаза загораются.

– Я полюбил тебя с того момента, как увидел.

– Думаю, я тоже, но все-таки нам еще нужно со стольким разобраться.

Он усмехается и берет меня за руку.

– У нас в запасе будет много времени для этого. А теперь пойдем собирать яблоки, и, быть может, сегодня вечером мы начнем разрабатывать план, как превратить нашу разобщенную троицу в семью.

После этого Коннор выходит из машины, а я задаюсь вопросом: смогу ли когда-нибудь отблагодарить его ужасного отца за то, что заставил его вернуться сюда.

29. Коннор

– Сколько яблок нам нужно на самом деле? – спрашиваю я, когда Хэдли кладет в тележку еще два.

Да, у нас тележка, потому что этот ребенок обчистил уже половину сада.

– Я люблю яблоки. Они полезные.

Хорошо, в этом она права, но… нам не нужно пятьдесят штук.

– Справедливо, но, думаю, нам уже хватит.

Хэдли останавливается, поворачивается ко мне и упирает руки в боки.

– Если у нас будет мало яблок, мама не сможет сделать пироги.

Я решаю не спорить с ней, а переключить ее внимание на что-нибудь другое.

– Ты любишь тыквенный пирог?[25]

Хэдли морщит нос:

– Фу-у-у.

Теперь я сомневаюсь, мой ли она ребенок. Как можно не любить тыквенный пирог?

– Ты когда-нибудь пробовала его?

– Нет, потому что он противный. Тыква же овощ.

Элли вздыхает рядом со мной:

– Это будет весело.

Не думаю, что она до конца понимает, что мне плевать на эти споры. Точнее, я хочу, чтобы их было как можно больше. Я готов спорить с этой малышкой обо всем.

– С ней даже спорить интересно.

Элли качает головой:

– О, жду не дождусь, чтобы увидеть, как ты заговоришь через месяц-другой.

Я тоже. Надеюсь, это ощущение никогда не пройдет, хотя…

Мои братья, возможно, когда-то тоже считали меня милым и интересным. Но к двухлетнему возрасту я стал для них инструментом для развлечений и козлом отпущения. То, что я был самым младшим, означало, что я был также самым глупым и слушался их во всем.

– Уверен, это пройдет, но лет через пять.

– Коннор, Коннор! Смотри, тут огромная тыква! – Хэдли указывает пальцем на самую большую, что я видел за всю свою жизнь. – Мы можем взять ее?

– Я сильный, но не настолько же.

Элли фыркает рядом со мной:

– Хэдли, она не поместится в машину.

Глазами малышка быстро находит другую тыкву. Но она лишь немного меньше предыдущей.

– А вот такую?

– Ты пригнала трактор? – спрашиваю я.

– А разве он работает? – закатывает глаза Элли.

Я прищуриваюсь:

– Пока нет. Ему, по-видимому, не хватает еще одной запчасти.

Хэдли хватает меня за руку и тянет к тыкве.

– Тогда мы не можем пригнать его, потому что он до сих пор сломан.

И как семилетке удалось овладеть таким уровнем сарказма?

– Но мы не можем взять тыкву размером с машину.

Хэдли театрально вздыхает:

– Ладно. Тогда мы можем взять пони?

– Э-э-э…

Как мы от тыквы так быстро перешли к пони?

Элли стоит и смеется. Выражение ее лица словно говорит: «Посмотрим, как ты справишься с этим, Коннор».

– Я не могу ничего обещать, Постреленок. Я с коровами-то едва справляюсь.

Хэдли смотрит в сторону, видимо обдумывая мои слова.

– Хорошо.

Что ж, это было просто.

– Может, позже, – добавляет она и снова меняет тему: – Давайте посмотрим еще тыквы. Ну, знаете, поищем такие, которые Коннор сможет поднять сам.

Мы блуждаем среди тыкв, и она сосредоточенно изучает каждую.

– Сможешь поднять эту? – спрашивает Хэдли, выбрав ту, что размером с ее ладошку.

Я бросаю на нее оскорбленный взгляд:

– Ты специально это делаешь.

Она хихикает:

– Я считаю, что ты можешь поднять все тыквы.

– Ты и правда думаешь, что я такой сильный?

– У тебя большие мускулы.

Видимо, чтобы точно меня в этом убедить, Хэдли обращается за вторым мнением к Элли:

– Правда, мам, у Коннора большие мускулы?

Я смотрю на Элли с хитрой усмешкой:

– Ага, мам, у меня большие мускулы?

– У тебя большое эго, – фыркает она.

Хэдли чешет голову:

– Что такое эго?

Элли вздыхает:

– Это то, что ты сам о себе думаешь. Кажется, Коннор уверен, что он самый сильный и красивый.

– Он красивый. Ты говорила Сидни, что тоже так думаешь, – сообщает нам Хэдли.

Элли возмущенно открывает рот, и я не могу отказать себе в удовольствии подразнить ее немножко. Это слишком весело.

– Ты так думаешь, а?

– Даже не помню, когда такое было.

Хэдли отвлекается от выбора тыквы и подходит к нам, чтобы взять нас за руки.

– Я считаю тебя красивым, – говорит она мне.

– Что ж, спасибо, Постреленок, – благодарю я, сжимая ее ладошку. – Кстати, я считаю твою маму очень хорошенькой.

– А меня?

– А тебя красавицей. Самой красивой девочкой на свете.

Хэдли сияет от моей похвалы. Она отпускает руку Элли и крепко обнимает меня за ногу.

У нее лучшие обнимашки. Они исходят от сердца и обвивают, словно щупальца.

– Можешь не покупать мне пони, Коннор.

Я смеюсь, потому что мысли в ее голове возникают ни с того ни с сего.

– Хорошо.

– Лучше щенка.

Элли поднимает глаза к небу:

– Давайте решим вопрос хотя бы с тыквой.

30. Коннор

Сегодняшний день был идеальным. Все прошло даже лучше, чем я планировал. Хэдли повеселилась, мы все-таки выбрали несколько тыкв, набрали тонну яблок и какой-то странной хреновины, которую Элли назвала горлянкой[26].

В настоящее время Элли убирает яблоки, а Хэдли ждет, чтобы мы все вместе отправились к домику на дереве. Для него у нас тоже есть тыквы, ведь украшения, по словам малышки, нужны везде.

Может, превратить одно из пастбищ в тыквенную грядку, чтобы она была счастлива?

– Готов? – спрашивает Элли, выходя ко мне с двумя тыквами и скатертью.

– Это для чего?

– Для занавесок.

– Занавесок?

– Хэдли хочет сделать свой домик более домашним, а занавески добавляют уюта.

Не знал, что это так важно.

Я оглядываюсь и понимаю, что в моем доме занавесок нет вообще. Думаю, это отец в пьяном угаре вырвал все карнизы из стен.

Не то чтобы занавески делали этот дом уютнее. Единственное, что помогло, – смерть отца.

– Я думаю, его создают сами люди, – говорю я, привлекая Элли к своей груди. – Вы привнесли уют в этот дом.

Она быстро целует меня, а затем мягко улыбается:

– Наверное, нам стоит рассказать ей все сейчас.

– Сейчас? – мое сердце начинает бешено стучать.

Я не из тех, кто чувствует страх. Во время службы в армии я научился правильно дышать и прогонять его. Но теперь нервы будто сдают.

Как только мы расскажем обо всем Хэдли, ее мир изменится. Мой уже сошел с оси, но я взрослый. Она же – ребенок, и я беспокоюсь о том, как она справится с этой новостью.

– Чем дольше мы тянем, тем больше мне кажется, что мы отнимаем это у нее. Она должна знать, что ее отец так сильно любит ее, что устроил ей такой незабываемый день.

Я открываю рот, но ничего не могу сказать. Чувствую, как начинают потеть ладони. Я словно вновь ощущаю себя мальчишкой, а не взрослым мужчиной, которым являюсь. Во мне одновременно бурлят волнение и предвкушение.

– Ты не готов?

– Нет, готов, – быстро отвечаю я.

Это никак не связано с моей готовностью. Я ни к чему не был так готов в своей жизни.

– Я уверен, и я хочу рассказать ей. Просто не думал, что ты готова.

– Время пришло.

Она права. Время действительно пришло.

– Пойдемте в домик на дереве, – зовет Хэдли. У нее в руках корзинка и кукла. – Я взяла яблочный сок, чашки и печенье.

– Где ты взяла печенье? – спрашивает Элли.

– На кухне.

– Не знаю, на что я рассчитывала.

Я сдерживаю смешок, потому что для семилетки у Хэдли отличное чувство времени.

Втроем мы отправляемся к дереву, которое теперь значит для меня даже больше, чем раньше. Здесь я прятался, когда было страшно, здесь же нашел то, что, казалось, давно потерял. Надо надеяться, что вскоре еще один кусочек моей жизни встанет там на законное место.

Мы идем молча, ну, точнее, мы с Элли молчим, а Хэдли болтает о щенках и тыквах, пока не замечает впереди домик. Тогда она стрелой мчится к нему и залезает по лестнице, которую я соорудил для нее. Кроме того, там теперь есть крыша, два окна и маленькая терраса, которую я пристроил на этой неделе.

Я не хочу, чтобы он был местом для пряток. Хочу, чтобы этот домик стал для Хэдли особым местом, где витает счастье и создаются приятные воспоминания. Так что в конечном итоге я, видимо, добавлю сюда еще ванную, кухню и проведу электричество и канализацию.

– Ты добавил террасу? – спрашивает Элли.

– Понятия не имею, как она там оказалась.

Она закатывает глаза:

– Знаешь, Хэдли была вполне счастлива с листом фанеры в качестве пола. Главное, чтобы ты был там с ней.

И именно поэтому я перешел все границы разумного, оборудуя это место.

– Знаю, но у нее должно быть все, что я могу ей дать. Эта малышка многое пережила, и я использую любую возможность, чтобы ее лишний раз порадовать.

Элли берет меня за руки и смотрит на меня снизу вверх. Слова, сказанные ею ранее, до сих пор звучат в моем сердце, и мне не терпится услышать их снова.

Мы оба ничего не замечаем, пока не слышим рядом голос Хэдли:

– Ты собираешься жениться на моей маме?

А эту малышку не назовешь мастером тонких формулировок.

– Может, когда-нибудь, но сейчас нам и так хорошо.

Надеюсь, я дал правильный ответ.

– Ты бы хотела, чтобы Коннор всегда был рядом? – спрашивает Элли, и мне становится ясно, в какое русло она планирует направить этот разговор.

Я сдерживаю свою нервозность. Если бы Элли думала, что Хэдли расстроится, узнав, что я ее настоящий отец, то нас бы здесь сейчас не было.

– Да! Я люблю его, и он мой лучший друг. Еще он смешной и красивый, а еще он подарит мне щенка.

– Этого я не говорил.

– Подаришь, потому что ты любишь меня и я очаровашка, – Хэдли хлопает ресницами.

Она действительно очаровашка, и кажется мне, что все так и будет. Я становлюсь размазней, когда речь идет о ней, отсюда и размах ремонта в домике на дереве.

– Что ж, – говорит Элли. – А если я скажу тебе, что мы с Коннором познакомились давным-давно, еще до твоего рождения.

– Вы знали друг друга? – взгляд Хэдли прыгает по нам.

Я киваю:

– Да.

– Мы виделись лишь однажды, и это была… ну это была очень особенная встреча, – продолжает Элли. – Видишь ли, твои бабушка и дедушка погибли незадолго до этого, и мне было очень грустно. Коннор помог залатать брешь в моем сердце в тот день и сделал меня очень счастливой.

Хэдли бросает взгляд на меня и улыбается:

– Как меня?

– Именно, – вмешиваюсь я. – Так получилось, что мне нравится делать вас обеих счастливыми.

Элли судорожно вздыхает:

– Что я хочу сказать тебе, так это… Что ж, в ту ночь Бог дал мне ребеночка.

– Меня?

– Да, тебя. Мою прекрасную, идеальную, милую девочку. Мы с Коннором сделали тест, который подтвердил, что он твой настоящий папа.

– Но… у меня же уже есть папа.

Я сажусь на корточки перед ней:

– Да, но именно у нас с тобой одна кровь.

Элли опускается на колени и берет Хэдли за руки.

– Мы узнали об этом совсем недавно. Вышло так, что мы с твоим папой поженились сразу после моей встречи с Коннором. Но именно Коннор твой отец, а не Кевин.

Мы с Элли замираем в ожидании ответа Хэдли. Она стоит, явно пытаясь осознать то, что сейчас узнала.

– Папа мне не папа? – ее голос немного дрожит.

Черт, это разбивает мне сердце. Я люблю ее и не хочу причинять ей боль, но в то же время рад, что мы наконец все рассказали.

– Кевин не твой папа, зайка, но тебе вовсе не обязательно прекращать любить его. Не знаю, когда ты снова с ним увидишься, но он всегда может жить в твоем сердце.

Я вспоминаю о том, что Кевин в последний раз наговорил Элли, и с трудом подавляю желание потребовать, чтобы Хэдли забыла его навеки. Пожалуй, хорошо, что он с такой охотой расстался с ними, потому что я более чем готов принять их.

– Хэдли, – говорю я, чувствуя, как сердце стучит в горле, – я не хочу, чтобы ты запуталась или грустила. Ты не должна называть меня папой или как-то еще, если не хочешь. Если этого так и не случится, то я всегда буду Коннором для тебя. Если бы я узнал о тебе раньше, то сразу бы отыскал тебя.

Она смотрит на меня в замешательстве.

– Ты мой папа?

– Да, и я правда рад, что ты моя дочь.

Хэдли отпускает руки Элли и подходит ко мне. Она кладет свои маленькие ладошки мне на щеки и улыбается:

– Я тоже хотела, чтобы ты был моим папой.

После этих слов весь мой мир окончательно сходит с оси, и, клянусь, я готов расплакаться к чертовой матери.

* * *

– Я не устала, – канючит Хэдли.

– Если ты сейчас не ляжешь спать, то завтра не встанешь в школу, – Элли не оставляет ей пространства для переговоров. – Иди чистить зубы.

Хочется попросить Элли оставить завтра Хэдли дома. После такого дня мы, несомненно, имеем право еще ненадолго притвориться, что мира вокруг нас не существует.

– Иди, Постреленок, – говорю я, решая все же поддержать Элли.

Выражение признательности на ее лице говорит мне о том, что я хорошо справился. Этого я и хочу: быть партнером, который поддерживает ее, но при этом не всегда может быть хорошим парнем.

Видели бы меня сейчас Лиам и Куинн… Вот он я – новоиспеченный семьянин, который чертовски счастлив.

Я никогда не понимал, как ребенок может изменить всю твою жизнь. Я видел, как Лиам буквально за несколько месяцев прошел путь от холостяка года до семейного человека. Тогда я думал, что, может, у Натали золотая киска или типа того, но я был гребаным придурком. Дело было в любви.

Когда встречаешь своего человека, можно забить на все глупые правила. Элли – кусочек моего сердца, о пропаже которого я и не знал. Она поставила меня на колени, и мне плевать, если я никогда с них не встану. Ради нее я останусь здесь, у ее ног, пока она будет рядом.

Хэдли с кислым лицом идет в ванную, и вскоре там уже шумит вода.

– О чем ты думаешь? – спрашивает Элли, подходя ко мне и обнимая за талию.

Прежде она отваживалась на такое только после того, как Хэдли ложилась спать.

– Что я люблю тебя.

На это она улыбается, глядя на меня взглядом, полным любви с капелькой опасения. Не могу дождаться того дня, когда больше не увижу эту самую капельку.

– Скажи это еще раз, – просит она.

– Я люблю тебя.

Я говорю это без запинки и буду повторять раз за разом, пока она не поверит.

Элли встает на носочки, чтобы нежно поцеловать меня.

– Я тоже тебя люблю, Коннор. Сегодняшний день был… Что ж, он так много значит. Хэдли приняла это лучше, чем я предполагала, и кажется, будто мир улыбается нам.

– Потому что так и есть. У нас обоих в жизни было достаточно дерьма, мы заслужили счастье.

– Согласна, и надо надеяться, – она целует меня вновь, и ее взгляд немного темнеет, – сегодня мы получим еще немного счастья.

– Сколько?

Элли пожимает плечами:

– Увидим.

Боже, эта женщина хочет моей смерти! Я бы хотел очень много счастья, но возьму столько, сколько смогу. Я, может, и терпелив, но я человек, который безумно влюблен в женщину в моих объятиях, и я хочу показать ей это.

Она выпутывается из моих рук в тот самый момент, когда Хэдли врывается в гостиную.

– Можно Коннор мне сегодня почитает?

Элли бросает на меня удивленный взгляд. Обычно именно она читает Хэдли, так что я жду ее одобрения.

– Конечно, – наконец говорит Элли.

– Ты уверена? – уточняю я.

– На сто процентов.

– Спасибо, мам! – Хэдли подбегает к ней и крепко обнимает.

Затем она спешит ко мне.

– Готов?

– Готов.

В следующую секунду Хэдли практически тащит меня в спальню Шона, которая теперь принадлежит ей. Кровать отодвинули от окна, так как она боялась чего-то за ним, и простыни на ней теперь розовые, а не темно-синие.

Для меня странно то, что отец при всей своей ненависти к нам не выкинул ничего после нашего отъезда. Это сделали мы сами уже после его смерти.

И вот в последние несколько месяцев вещи просто… появляются. Растение в гостиной, цветы на столе и те коврики на полу в ванной. День за днем Элли превращает этот дом в нечто большее. Это делает меня счастливым, особенно теперь, когда мы становимся семьей.

– Итак, как это обычно делает твоя мама?

Хэдли садится на постель и похлопывает по одеялу.

– Сначала ты должен выбрать книгу. Мне нравятся те, что вон там.

– Хорошо, надо выбрать книгу, – бормочу я, чувствуя себя полным идиотом. Я должен был это предвидеть.

Иду к стопке, на которую она указала, и ищу самую потрепанную книгу. Так больше вероятность найти ее любимую.

– Какая из них тебе особенно нравится?

Хэдли пожимает плечами:

– Мне нравятся все.

Я начинаю перебирать книги:

– «Зеленые яйца и ветчина»?[27]

Кто не любит Доктора Сьюза?[28] Мы с братьями обожали его «Вперед, псы, вперед!»[29].

Глаза Хэдли загораются:

– Я яйца с ветчиной не ем…

– Я не люблю их, а Хэдли съест хоть семь, – я подмигиваю и возвращаюсь к ее постели с книгой, не понимая, где мне лучше сесть.

Хэдли пододвигается к стене, я понимаю ее намек и сажусь точно так же. Ее маленькие ручонки обнимают мой бицепс, и я клянусь, что вместо него она держится за мое сердце.

Я смотрю на нее сверху вниз, гадая, как Бог вообще посчитал меня достойным быть отцом. После всего плохого, что я сделал, я не заслуживаю ее.

И все же она моя, и сейчас я даю новое обещание. Я никогда не сделаю ничего, что могло бы опозорить ее. Я буду честным, преданным и надежным.

– Ты будешь читать? – спрашивает она, глядя на меня снизу вверх.

– Буду, – отвечаю я, но не на ее вопрос, а на свою собственную безмолвную клятву.

– Как ты познакомился с моей мамой? – интересуется малышка, когда я дочитываю первую страницу.

Вот срань.

Я не могу не ответить, поэтому буду говорить расплывчато. Это должно сработать.

– Мы встретились в ресторане.

Это правда. Там подают еду, и я даже водил Элли туда на свидание на прошлой неделе.

– Ты целовал ее?

О боже. Где Элли?

– Я целовал ее, да.

Хэдли размышляет над этим.

– Ты любил ее?

– Твою маму невозможно не любить.

Я хочу избежать других неловких вопросов и просто почитать ей, поэтому вновь открываю книгу, но Хэдли не дает мне продолжить.

– Думаешь, ты женишься на ней?

Может, лучшей тактикой будет отвечать вопросом на вопрос?

– А ты хочешь, чтобы я на ней женился?

Она кивает:

– Тогда ты действительно будешь моим папой.

Вот опять я влип. Хотя могу ее успокоить: что касается меня, то я здесь навсегда. Я никогда не оставлю ее.

– Я и сейчас твой папа. Я всегда буду твоим отцом, Хэдли. Всегда. Мы с тобой семья по крови и по любви.

Она отвечает улыбкой:

– Получается, что бы ни случилось, я всегда буду твоей дочкой?

– Всегда.

– Даже если вы с мамой не поженитесь?

– Даже если этого никогда не случится.

Прежде чем вновь опустить голову мне на руку, Хэдли говорит:

– Я рада.

– Я тоже, Постреленок. Я тоже.

– Теперь можешь читать.

Так я и делаю. После двадцати минут и еще двух книг (ни в чем не могу ей отказать) я направляюсь в гостиную, где надеюсь найти счастливую Элли.

Она сидит на диване и тоже читает. Я останавливаюсь в дверном проеме, чтобы немного понаблюдать за ней.

Элли такая красивая. Ее темно-каштановые волосы собраны на макушке, а еще она в очках. В ее красоте нет вымученности – она просто есть.

Когда Элли переворачивает очередную страницу, то прикусывает нижнюю губу, и мне сразу хочется притянуть ее к себе и целовать до беспамятства.

– Что читаем? – спрашиваю я, не в силах больше держаться от нее на расстоянии.

Она чуть вздрагивает, но улыбается:

– Роман о двух людях, которые нашли друг друга вновь. Они разлучались на какое-то время, искали друг друга, но препятствия мешали им сойтись.

– Так это автобиография?

– Похоже на нас, только драмы поменьше.

Я усмехаюсь, подходя к ней:

– И я бы предпочел меньше драмы.

Элли откладывает книгу и прижимается ко мне, когда я сажусь.

– Однако же именно драма делает историю настоящей. Жизнь полна взлетов и падений. Именно боль позволяет нам лучше прочувствовать светлые моменты. Если бы я не знала, как это грустно – жить не с тем человеком, – может, все сложилось бы иначе, когда ты вернулся в Шугарлоуф.

Может, что-то в этом и есть, но мне все равно не нравится, что Элли испытывала подобную грусть.

– Я бы лучше нашел тебя счастливой рядом с ним, чем в том аду, в котором ты жила. Даже если бы это означало, что ты никогда не будешь моей.

– Не думаю, что мое сердце могло бы по-настоящему принадлежать кому-либо еще. Сейчас я там, где должна быть.

– Меня злит, что тебе пришлось столько всего пережить, пока я тебя нашел.

Элли смотрит на меня и мягко улыбается:

– Сейчас все позади. У нас есть Хэдли, скоро я разведусь с Кевином. С остальным разберемся позже.

Я собираюсь сказать что-то еще, но вдруг кто-то начинает колотить в дверь.

– Оставайся здесь, – приказываю я.

Нас никто никогда не навещает в такой час. Так что я иду к полке, где лежит пистолет. Когда Элли видит его в моих руках, у нее расширяются глаза. Возможно, стоило предупредить ее, что в доме полно всякого такого. Когда я обещал защищать ее, то был очень серьезен.

Я держу пистолет сбоку, пока крадусь к двери.

Раздается еще стук.

– Чем могу быть полезен? – говорю я, готовый стрелять.

– Можешь открыть гребаную дверь, прежде чем я отморожу себе задницу.

Черт. Не этого я хотел сегодня.

Я вздыхаю, кладу пистолет на столик и открываю дверь, с ходу испепеляя взглядом кретина, стоящего на веранде. Деклан приехал навестить меня, интересно зачем.

– Что? Я помешал? Не будет никаких «добро пожаловать, братишка»… или хотя бы «рад тебя видеть»?

– Не думал, что ты заглянешь, Дек.

– Ага, я поговорил с Джейкобом и Шоном и вытянул короткую соломинку, когда решали, кто съездит проверить тебя. Заодно хочу удостовериться, что разговор, который был у нас, не следствие травмы головы. Ну и с девушкой твоей хотелось бы познакомиться.

Он, конечно, молодец, но я не хочу его видеть здесь. У меня должна была быть ночь, полная счастья, а теперь эта перспектива испарилась.

– Сними номер в гостинице, – говорю я и пытаюсь захлопнуть дверь перед его лицом.

– Коннор? – спрашивает Элли. – Все в порядке?

Мой брат прорывается через дверь, демонстрируя свою, как всегда, широкую и обаятельную улыбку.

– Ты, должно быть, Элли. Я Деклан, старший и более привлекательный брат этого неблагодарного человека, – он хлопает меня по плечу. – Не хотел мешать вашему вечеру, но у меня несколько дней не будет никаких встреч, и я решил вырваться куда-нибудь.

– О! – Элли спешит к нему с протянутой рукой. – Я так рада познакомиться с тобой. Я Элли, как тебе известно, и, ну я наслышана о тебе, – она говорит тихо и опускает взгляд. – Я ужасно выгляжу. Пожалуйста, не суди меня за это.

– Ну что ты, это я нагрянул неожиданно. Пожалуйста, не суди меня за отсутствие манер у моего братца, и мы будем в расчете.

Элли смеется, а я прожигаю злым взглядом затылок Деклана.

Какой же он придурок!

– Дек собирался найти гостиницу, – сообщаю я, вставая рядом с Элли.

Понятия не имею, зачем брат сюда приехал. Однако же не думаю, что он здесь просто с дружеским визитом. Если бы мне предложили угадать, то я бы сказал, что Деклан, скорее всего, приперся, чтобы убедиться в реальности Элли, а еще в том, что моя просьба насчет участка вызвана не тем, что я думаю членом. Но не дай бог, чтобы я был счастлив.

Вот только если он слишком труслив, чтобы добиться того, чего хочет, это не значит, что я такой же.

– Гостиницу? – удивляется Элли.

Деклан с вызовом смотрит на меня, а затем снова переводит взгляд на Элли.

– В этом городе вообще есть гостиница? Хотя я думал, что брат все-таки предложит мне комнату.

Элли пихает меня локтем:

– Ты не можешь отправить его в гостиницу!

– Еще как могу.

– Я ведь не помешал вашему уютному вечеру, не так ли? – ухмыляется Деклан, и у меня возникает желание съездить ему по роже.

– Помешал, – рычу я.

– Нет, – отвечает Элли почти одновременно со мной.

Брат самодовольно улыбается, как будто знает, что именно нам испортил. Ничего, он не единственный, кто знает чужие слабости. Деклан забывает, что этот город маленький и мы больше не живем в эпоху без сотовых телефонов, а значит, я могу очень быстро отправить сообщение девушке, которой он так избегает.

– Мы только что уложили Хэдли… нашу… мою…

– Нашу дочь, – я спасаю ее от попыток понять, знает ли брат обо всем.

Элли тепло улыбается и продолжает:

– …нашу дочь в кровать. Уверена, вам, ребята, много всего нужно наверстать и уже поздно, так что я пойду спать.

– Пожалуйста, не думай, что тебе нужно сбегать из-за меня, – Деклан пробует остановить ее.

– Нет-нет, дело не в этом. Утром на работу, и я правда устала до смерти.

Я хочу придушить своего брата.

– Дек, почему бы тебе не пойти спать. Уверен, ты устал после долгой и непрошеной поездки сюда. Мы с Элли собирались поговорить.

– Коннор, все в порядке. Мы можем поговорить с тобой в любое время, – она подходит ко мне и целует в щеку. – Спокойной ночи.

– Я правда хотел, чтобы мы сегодня были счастливы, – я знаю, что звучу как капризный ребенок, но мне плевать.

Элли улыбается:

– Мы будем счастливыми завтра.

Деклан смеется, но пытается скрыть это за кашлем.

Ему конец.

Элли краснеет и делает шаг назад.

– Спокойной ночи, и рада была познакомиться.

– Тебе тоже, Элли.

Когда она уходит, я накидываюсь на брата:

– Какого хрена ты здесь делаешь, Деклан?!

– Нам нужно поговорить, и я подумал, что лучше всего будет сделать это с глазу на глаз.

С этими словами он разворачивается и выходит на улицу, вынуждая меня последовать за ним.

31. Коннор

Мы с Декланом идем в тишине, и я чувствую исходящее от него напряжение. Как бы мне ни хотелось остановить его и потребовать объяснений, я знаю своего брата. На Шона и Джейкоба можно надавить, на Деклана – нет. Он все тщательно продумывает, взвешивает каждый свой шаг, перед темкак что-то сделать. Именно поэтому брат успешный бизнесмен. Он всегда смотрит на поле, перед тем как начать игру.

Когда мы доходим до амбара, Деклан наконец останавливается.

– Недурно.

Сперва я не понимаю, к чему именно относится его комментарий, но все становится ясно, когда брат кивает в сторону дома.

– Она более чем недурна, – подтверждаю я.

– Так вот в чем дело? Ты втюрился в нее или как ты там это называешь?

– Иди к черту уже за сам вопрос, – огрызаюсь я. – У меня есть ребенок, Дек. Ребенок. Я люблю эту женщину, и я люблю свою дочь!

Он поднимает руки:

– Полегче! Я спрашиваю, потому что в последнюю нашу встречу ты говорил: «К черту это место, сожгите его дотла». Теперь же ты хочешь купить немного земли на этой самой ферме. Не понимаю, какого хрена ты думал, что никто из нас не приедет проверить, не похитили ли тебя инопланетяне или вроде того. Мы были уверены, что она узнала, кто я, и вымогает у тебя деньги.

Я сжимаю и разжимаю кулаки по крайней мере трижды, прежде чем решаю, что мне нужно отойти на минутку и остыть. Еще не было случая, чтобы мне захотелось в гневе броситься на кого-то из братьев с кулаками. Я, может, и готов нарушить остальные обещания, но точно не это.

Деклан, должно быть, понимает, насколько я зол, потому что снова молчит.

Немного успокоившись, я возвращаюсь к нему.

– Может, ты и готов оставить то, что любишь, но для меня это не вариант. Если вы трое не захотите продавать мне землю – не беда. Я возьму свою долю после продажи и куплю другую. Вам необязательно понимать меня или соглашаться со мной, но я думал, что, по крайней мере, вы будете уважать мое решение.

– Я правда его уважаю! Именно поэтому я здесь, черт возьми! Я звонил Шону и Джейкобу, они считают тебя безумцем, но тоже хотят, чтобы ты был счастлив. Как много ты знаешь об Элли?

Клянусь, он специально пытается меня выбесить.

– Я знаю достаточно.

– Я так не думаю, Коннор.

Между нами снова повисает тишина.

Меня тянет заорать, какого хрена Деклан устраивает, но я заставляю себя дождаться момента, когда он заговорит сам.

– Я приехал, потому что тебе нужно знать кое о чем, и, как я уже сказал, это не телефонный разговор.

– Если это так важно, то просто скажи мне уже, – молю я.

Эта ночь была многообещающей, но брат все испортил. У меня нет сил смотреть на то, как он ходит вокруг да около.

Деклан вздыхает, и выражение его лица вдруг меняется. Я видел его расстроенным, злым, разочарованным и гордым, но нынешнюю эмоцию распознать не могу. Брат кажется почти что… грустным.

– Что ты помнишь о той ночи?

Все мое тело напрягается, как только он произносит этот вопрос.

В моей жизни была еще одна ночь. И ее бы я очень хотел забыть, но не могу. Мы с братьями никогда не заводим разговор о ней, притворяясь, будто ее никогда и не было.

Именно в ту ночь я окончательно разочаровался в отце. Тогда он заставил нас, четверых мальчишек, разбираться с тем, с чем мы никогда не должны были столкнуться. Этим он обрек нас всех на жизнь, полную сожалений и гнева.

Деклан пытался оградить нас троих, но все же он не всесилен. К тому же папа позаботился о том, чтобы никто из нас не остался в стороне.

– Я помню все.

– Я тоже.

– Зачем ты завел разговор об этом, Дек?

Он вздыхает и садится на тюк сена.

– Тебе не понравится то, что я собираюсь рассказать. Но ты должен меня выслушать. Думаю, на моем месте ты бы сделал то же самое.

– Ладно.

– Хорошо. Ты знаешь, что я чертовски много сделал, чтобы уберечь нас четверых от тюрьмы или превращения в пьяных выродков вроде нашего отца…

– К сути, Дек, – поторапливаю я его, потому что хочу покончить с этим странным разговором поскорее.

Однако Деклан, кажется, всерьез переживает.

– После нашего телефонного разговора я поручил своей службе безопасности проверить Элли.

Вот теперь я готов сорваться.

– Прошу прощения?

– Господи Иисусе, я сделал то, что сделал бы любой из нас, Коннор! Я навел о ней справки.

Я поджимаю губы и стараюсь сосредоточиться на дыхании через нос.

– Ты перешел черту, Дек. Ты не имел права так поступать.

Он вскидывает руки в воздух:

– Не имел права? Я твой брат, черт возьми, который всегда был рядом, защищал тебя и отказался от всего, как и ты сам! Я не в игры играю, Коннор. Последнее, чего я хотел, – это копаться во всем этом, а потом ехать сюда, чтобы показать тебе.

– Показать мне что? – я стараюсь говорить ровно.

Теперь я уверен, что в процессе Деклана что-то расстроило, и это меня нервирует.

Он проводит рукой по волосам и качает головой:

– Сначала дай мне объяснить, что я обнаружил.

Я жестом прошу его продолжать.

– У меня не было никакой информации о твоей девушке, кроме того, что она обитает Шугарлоуфе где-то неподалеку от тебя. Покопавшись, ребята нашли Элли Уолкотт, которая замужем за Кевином Уолкоттом, недавно арестованным, и имеет от него дочь.

Я закатываю глаза и раздраженно фыркаю:

– Я в курсе.

– Просто заткнись и дай мне закончить.

– Ладно, – соглашаюсь я, хотя чувствую, что терпение мое на исходе.

– Было трудно найти что-либо еще об Элли. Оказалось, она не из этих краев, как я и предполагал. В итоге ребята копнули глубже, и вот тогда мы обнаружили то, что искали.

– Дай угадаю: она наркодилер и в ее прошлом сокрыто нечто ужасное? – я дразню его, потому что все это скатывается в мелодраму.

– Не совсем, но ты не так уж далек, – с этими словами Деклан протягивает мне папку.

– Не так уж далек от чего?

– Здесь ее свидетельство о рождении, разрешение на брак[30], отчет полиции. Прочти это, и картинка сразу сложится.

Я все еще не улавливаю, на что он намекает.

– Зачем мне ее документы?

Деклан выжидает, и его нерешительность почти пугает меня.

– Открой папку, Коннор.

Я делаю глубокий вдох и подчиняюсь. Нервно перебираю бумаги, а потом дохожу до отчета полиции – на нем стоит дата, которую я никогда не забуду. Я смотрю на документ, и кровь отливает у меня от лица.

– Нет…

– Посмотри на ее фамилию, – говорит Деклан.

– Коди.

Это не может быть правдой.

Я хочу кричать, что он врет мне, но ужас в его глазах говорит об обратном.

Мой мир рушится в одно мгновение. Потому что мой отец – тот, кто убил родителей Элли. И самое ужасное, что мы с братьями помогли ему это скрыть.

Деклан качает головой:

– Мне жаль.

Я хватаюсь за голову и издаю стон:

– Нет! Черт возьми! Это невозможно! Боже, да она же никогда не поймет!

– Слушай, я понимаю, что это все слишком, но ты должен молчать об этом, Коннор. Ты ничего не скажешь Элли. Это касается не только тебя – под раздачу можем попасть все мы. Ты должен защитить нас.

Я смотрю на брата диким взглядом. Не может же он всерьез утверждать, что мне нужно скрыть это от нее.

– Ты не можешь просить меня о таком.

– Думаешь, мне легко?

Мне плевать.

– Черт побери, я люблю ее, Дек! Ты не можешь просить меня лгать ей!

– Ты хочешь, чтобы мы все оказались в тюрьме? Ты там тоже будешь, рядом с остальными, – он сжимает мои плечи. – Мы семья. У нас есть только мы, и мы должны защищать друг друга.

– Тогда зачем вообще, на хрен, говорить мне об этом? – кричу я и толкаю его. Деклан слегка отшатывается, но удерживает равновесие. – Зачем взваливать все это на меня, сукин ты сын? Как ты мог подумать, что я буду в состоянии вести нормальную жизнь после такого? Ты не понимаешь, что это значит? Дедушка Хэдли убил ее других бабушку и дедушку. Как, черт возьми, мне сохранить такое в тайне?

Брат смотрит на меня глазами, полными жалости, и вздыхает:

– Не знаю, но пока это не твой секрет, ты не можешь его раскрывать. Я рассказал тебе, потому что должен был.

До сей поры я всегда восхищался умением брата сохранять ясность ума. Теперь же, похоже, он не понимает. Он не может понять. Элли – не просто какая-то девушка, от которой я готов уйти, если что. Она – мое будущее.

– Не знаю, сколько смогу скрывать это от нее, – признаюсь я. – Я не хочу терять ее, Дек. Если она узнает об этом сама, то все точно будет кончено. Я потеряю ее и Хэдли. Прости, я люблю вас, но… я выбираю ее. И если вы этого не поймете, что ж, черт с вами.

– Мне нужно всего несколько дней. Позволь мне поговорить с Шоном и Джейкобом, и… мы во всем разберемся. Мне жаль, брат. Мне правда жаль. Поверь мне, я заставил ребят трижды все проверить, потребовал запросить полицейский отчет, потому что сам не хотел в это верить. Я знаю, ты думаешь, что мы все бесимся из-за того, что ты нашел кого-то, но мы рады за тебя. Мы не хотим, чтобы ты отказывался от этого. Просто… дай мне несколько дней, и после будь что будет.

Несколько дней лжи и притворства… Да поможет мне Бог.

32. Элли

Я сижу в учительской и пытаюсь сконцентрироваться на работе. Сегодня директриса будет смотреть мой урок, а все, о чем я могу думать, – это Коннор.

Мне нужно собраться.

Я не видела его со вчерашнего вечера. Обычно по утрам мы с ним пьем кофе на крыльце, но, когда я сегодня проснулась, они с Декланом уже уехали. Без этого нашего привычного ритуала мне теперь кажется, будто весь день не задался.

Хэдли тоже подпортила мне планы. Сначала ее невозможно было поднять с постели, потом она собиралась медленнее обычного и задавала вопросы каждые три секунды. Чудо, что я вообще добралась до работы вовремя.

Дверь открывается, и входит миссис Саймондс.

– Готова?

Нет.

Но вслух отвечаю:

– Конечно.

– Да ладно, я знаю, что учителя с ужасом ждут моего прихода к ним на урок. Хотя, признаться, для меня это тоже волнительно, Элли.

И для меня.

Если сегодня все пройдет хорошо, то, вероятно, мне предложат постоянную работу. Я очень на это надеюсь. Эта работа дает мне доход и независимость. Хоть Коннор и готов заботиться о нас с Хэдли, но это не значит, что я хочу садиться ему на шею. Я хочу любить Коннора и быть с ним на равных.

– Я правда готова, надеюсь, и вам тоже все понравится.

Директриса садится за стол и накрывает своими руками мои.

– Ты прямо расцвела за последнее время. Не только ты сама улыбаешься чаще, чем раньше, но и твои ученики становятся все лучше и лучше. Не собираюсь вмешиваться в твою личную жизнь, но хочу, чтобы ты знала: я рада, что ты сейчас в лучшем месте.

– Я тоже. Печально, что это произошло таким образом, но зато сейчас я счастлива.

– Знаешь, Коннор был одним из моих учеников, – говорит миссис Саймондс с задумчивой улыбкой. – Он был самым милым из Эрроудов. Его брат Джейкоб, к примеру, был той еще занозой, но у Коннора всегда было доброе сердце, хотя иногда казалось, что сам он считает иначе.

Несложно представить, каким он был тогда. Мальчик, которого заставили попрощаться с детством слишком рано.

– Он хороший человек, – соглашаюсь я.

– Грустно то, как эти мальчишки росли. Я знала их маму, она была такой замечательной женщиной, а их отец… как он ее любил! Когда она умерла, он не смог этого пережить. Помню, как пыталась однажды зайти к ним, но он был так пьян, что я просто постеснялась. Не думаю, что в тот момент он мог вспомнить собственное имя, не говоря уже о моем.

Я молчу, впитывая любую информацию об этой семье. Мы с Коннором о многом разговариваем, но я стараюсь не заставлять его вспоминать прошлое.

– Как бы то ни было, – вздыхает миссис Саймондс, – я жалею, что не вмешалась тогда. Мы все видели синяки на мальчиках, но тогда среди учителей было не принято сообщать о таком. По крайней мере, в маленьких городках вроде нашего. Так что мы все хранили молчание, и я до сих пор об этом сожалею.

– Нужно больше поддерживать тех, кто не может сам рассказать о своей беде, – говорю я.

В каком-то смысле именно директриса заставила меня очнуться. Надеюсь, она и сама понимает это.

– Если бы не люди, которые волновались за нас с Хэдли, не знаю, сидела бы я сейчас здесь или нет.

Миссис Саймондс вздыхает:

– О, это была бы потеря, от которой я вряд ли бы оправилась. Пусть сегодня все пройдет хорошо, Элли. Хотелось бы и дальше вот так иногда беседовать.

Ее не такой уж и тонкий намек заставляет меня улыбнуться. Это еще одна часть моей жизни, за которую я должна быть благодарна.

– Мне тоже.

– Скоро увидимся! А пока, пожалуй, схожу за кофе.

Как только она уходит, я хватаю телефон и вижу сообщение от Сидни.

Сидни: Привет! Я говорила с судьей, и твои документы о разводе будут подписаны сегодня! Копия судебного решения уже скоро должна быть у меня.

Я с такой силой откидываюсь на спинку стула, что даже дыхание перехватывает.

Кажется, будто все произошло так быстро. Ради меня Сидни сегодня ходила в суд, и, поскольку развод не оспаривается и мне не нужно ничего из имущества Кевина, судья, должно быть, решил подписать бумаги.

Сегодня я разведусь.

Я думала, что буду в этот момент чувствовать себя по-другому, возможно, даже немного взгрустну. Не из-за Кевина, нет, а потому, что мой брак распался. В глубине души я всегда надеялась, что мой брак будет таким же, как у моих родителей: полным счастья, любви и желания растить детей. Думаю, это одна из причин, почему я так долго терпела Кевина.

Я хотела такую семейную жизнь, какая была у них.

Однако моя мама вышла замуж за человека, который был совсем не похож на Кевина. Ее не изводили гневом и избиениями, не внушали постоянно, будто она недостаточно хороша.

Иногда я задаюсь вопросом: выдержала бы мама брак с Кевином, будь она на моем месте? Мне нравится думать, что нет.

Я пишу Сидни ответное сообщение.

Я: Я в шоке, но при этом испытываю громадное облегчение. Спасибо! Спасибо за все!

Сидни: Всегда пожалуйста. Спасибо за доверие.

Я почти готова рассказать ей, что Деклан в городе, но более чем уверена, что это будет не самая приятная новость для нее. К тому же я не знаю, сколько он здесь пробудет. В записке, которую Коннор оставил мне утром, было сказано, что им нужно разобраться с некоторыми делами, но он увидится со мной позже – не они оба.

Так что пока про Деклана я рассказала только Хэдли – на случай, если она увидит на ферме очень высокого парня, чем-то похожего на Коннора.

Я: Ты замечательный друг, Сид.

Мне вдруг начинает казаться, что обо мне того же не скажешь.

Не хочу, чтобы подруга была застигнута врасплох, так что, может, мне стоит, по крайней мере, предупредить ее о вероятности встречи с Декланом.

Но когда я начинаю писать сообщение, звенит звонок, напоминая, что мне нужно возвращаться в класс.

– Черт, – говорю я, глядя на экран.

Если я отправлю это сообщение сейчас, то не смогу ответить на неизбежные вопросы, из-за чего Сидни, вероятно, будет сходить с ума ближайший час.

Я просто расскажу ей позже.

Прямо сейчас мне нужно получить работу.

* * *

– Я получила работу! – кричу я с порога, заходя в дом.

В гостиной я обнаруживаю Хэдли, Деклана и Коннора.

– Правда? – спрашивает он с улыбкой.

Я киваю:

– Да. Миссис Саймондс сказала, что я провела урок идеально, а затем предложила мне должность в штате! Теперь у меня будут социальные гарантии и отпуск. Я так рада!

Хэдли подбегает ко мне и обнимает за ноги.

– Молодец, мам!

– Поздравляю, – говорит Коннор. Он целует меня в щеку, но затем быстро отходит.

Не понимаю, что с ним. Он как-то странно себя ведет. Предположу, что это из-за его брата.

– Сегодня день замечательных новостей, – продолжаю радоваться я.

– А есть еще?

Я прижимаю палец к губам, прося его подождать.

Не хочу, чтобы Хэдли слышала о моем разводе. Она, конечно, знает о нем и, кажется, даже спокойно к этому относится, но все же лишний раз об этом при ней говорить не стоит.

– Ты сделала уроки? – интересуюсь я, смотря на нее сверху вниз.

– Ага.

– А дела по дому?

– Да.

Естественно, дочка демонстрирует идеальное поведение именно в тот самый день, когда мне необходимо ее чем-то отвлечь.

Я смотрю на Коннора в поисках помощи.

Он тут же кладет руки ей на плечи:

– Почему бы тебе не показать моему брату домик на дереве?

Глаза Хэдли расширяются, а затем она с улыбкой поворачивается к Деклану.

– Ты хочешь посмотреть его?

Деклан бросает взгляд на Коннора и отвечает:

– Э-э-э, конечно.

Он явно пытается выразить ту же степень восторга, что у Хэдли, но выглядит это почти болезненно.

Очевидно, Деклан не из тех, кто любит детей. Интересно, как он полезет на дерево в своем дорогом костюме. Я бы на это посмотрела. Но сначала мне нужно поделиться с Коннором новостями от Сидни.

Коннора тоже забавляет реакция брата.

– О, тебе понравится, Дек, – усмехается он. – Снова залезешь на дерево и, надеюсь, не свалишься оттуда.

– Замечательно. Звучит очень весело.

– Не торопи его, Хэдли. Он старый, и ему, вероятно, тяжеловато будет быстро идти, – смеется Коннор.

Деклан испепеляет его взглядом.

– Я покажу тебе, кто здесь старый, – фыркает он.

– Попробуй, конечно, но ты можешь сломать бедро. Если с тобой что-то случится, я не побегу тебе помогать.

В голосе Коннора слышится издевка, но под ней словно скрывается что-то еще. Похоже на то, что он зол на брата, вот только не понимаю почему.

Деклан был очень милым с нами. Надеюсь, скоро познакомлюсь с остальными его братьями и все они однажды примут нас с Хэдли. В конце концов, она их племянница.

И тут меня осеняет. Дочка обрела целую семью. Раньше у нее были лишь Кевин и я, теперь же есть Коннор и его братья.

– Я ненадолго, но, впрочем, тебе в любом случае не понадобится много времени, – Деклан хлопает Коннора по спине. – Ты всегда был скорострелом.

Я не могу сдержаться и смеюсь.

– Видишь? – голос Деклана сразу становится веселее. – Даже Элли знает об этом.

– О нет, я ничего такого не говорила, – начинаю защищаться я.

– Хэдли, – коварно улыбается Коннор, – убедись, что у тебя есть все для чаепития. Деклан обожает разговаривать и играть в куклы.

– Хорошо! – радостно восклицает она.

Как только за ними закрывается дверь, Коннор притягивает меня в объятия и начинает целовать так горячо и страстно, как никогда прежде. Обычно он не настолько агрессивен, но сейчас им будто что-то движет.

Я хватаюсь за него, отдаваясь поцелуям всем своим существом.

Прошлой ночью я планировала нечто подобное. Я хотела отдаться ему – по крайней мере, настолько, насколько смогу.

Его губы, как обычно, теплые и мягкие, и я хочу большего. Коннор прижимает меня спиной к стене, и я оказываюсь в лучшей из возможных ловушек. Пальцами скольжу по его сильному телу, пока его руки спускаются к моим бедрам.

Когда он подхватывает меня и приподнимает над полом, я машинально обвиваю ногами его талию.

– Коннор… – шепчу я, задыхаясь.

– Боже, ты сводишь меня с ума. Я так тебя хочу!

– Ты нужен мне.

И это действительно так. Мне нужен он, мне нужны мы, и плевать, что все пошло не по плану. Ничто в моей жизни не следует ему в любом случае. А если бы следовало, я бы вообще не была сейчас в руках этого мужчины.

– Элли, – бормочет Коннор и снова целует меня, – мой прекрасный ангел.

Мы не можем оторваться друг от друга: один поцелуй перетекает в другой, и я чувствую, что мои губы уже опухли от подобной напористости. Но я хочу, чтобы это продолжалось вечно. Минуты утекают, и, клянусь, я хочу сорвать с себя одежду и взять его прямо здесь. Сейчас для меня существует только Коннор и его восхитительные губы. Он так и удерживает меня на весу у стены.

Когда Коннор касается моей груди, я издаю стон.

Знаю, что должна была что-то ему сказать, но не могу вспомнить что.

Что-то важное.

Что-то насчет…

– Я разведена, – говорю я, понимая, что мне нужно успеть произнести эти слова, пока я не забыла собственное имя.

Коннор останавливается и смотрит на меня:

– Ты…

– Разведена. С сегодняшнего дня.

– Это значит… – он словно не может осознать услышанное.

– Это значит, что ты и я, ну… Полагаю, лучше продолжить то, чем мы только что занимались, чуть попозже, когда у нас будет на это не пара минут.

Коннор опускает взгляд, видит, в каком мы положении, и словно приходит в себя.

– Черт! – ругается он.

– Эй, – я касаюсь его щеки. – Что случилось?

– Не так я… Боже, Элли, прости. Я секунду назад вел себя как сумасшедший.

Он аккуратно ставит меня на ноги и берет мое лицо в свои теплые ладони, которые еще недавно ласкали мою грудь.

– Я хочу тебя не меньше, – пытаюсь подбодрить его я.

– Есть некоторые вещи, которые нам нужно обсудить, а я на несколько минут потерял голову.

– Все в порядке, – успокаиваю я его. – Обещаю, у нас будет достаточно времени поговорить.

В его глазах мелькает что-то, что я не могу до конца уловить.

– Просто… Я не хочу делать это здесь и сейчас, когда Хэдли и Деклан могут вернуться в любой момент. Тебе и мне… нам нужно немного времени.

Я киваю:

– Согласна. Нам о многом нужно поговорить.

– Ага, – выдыхает Коннор.

– Ладно, а когда твой брат собирается уезжать?

Он зарывается пальцами в волосы на голове.

– Сегодня вечером. Ему пора возвращаться в Нью-Йорк.

Это немного избавляет меня от чувства вины за то, что я так и не позвонила Сидни, когда вышла с работы.

– Хорошо, тогда, может, я попрошу Сид забрать Хэдли завтра к себе?

Я собираюсь получить Коннора в свое полное распоряжение.

Он улыбается, но его глаза кажутся печальными.

– Тогда завтра?

– Завтра.

33. Элли

Я сижу в машине у дома и смотрю на свое отражение в зеркале. Пожалуй, мне стоило переодеться во что-то сексуальное или просто прихорошиться. Но благо я хотя бы смогла сегодня провести двадцать лишних минут в душе, чтобы побрить и надраить те зоны, которые вроде как запустила в последние несколько месяцев.

Мне нужно, чтобы все было идеально.

Хэдли сейчас у Сидни: у них пижамная вечеринка с маникюром, прическами и просмотром фильмов. Я смиренно слушала, как дочь без умолку рассказывает обо всем, что она собирается делать в гостях, пока ухмыляющаяся Сидни не выставила меня за дверь.

Да, все мы понимаем, что сегодня случится.

Меня накрывает мандраж, и я словно не могу сдвинуться с места.

Я знаю, что люблю Коннора и хочу этого. Я бы еще вчера позволила ему раздеть меня прямо в прихожей, но тогда мы переживали, что в любой момент могут вернуться Деклан и Хэдли.

Проблема не в желании и доверии – она в страхе, что я разочарую его.

Я была с ним лишь ту самую ночь, а потом только с Кевином. Если спросить моего теперь уже бывшего мужа, он наверняка скажет, что я бревно в постели. Так что я волнуюсь, как бы и Коннор не подумал то же самое.

Я опускаю голову на руль и сижу так несколько долгих минут, находя все новые поводы для тревоги. Я так увлечена этими поисками, что подскакиваю, когда слышу стук рядом.

– Какого чер… – вскрикиваю я и смотрю в окно.

Там стоит Коннор, глядя на меня с беспокойством.

– Ты планируешь остаться в машине? – спрашивает он, когда я опускаю стекло.

– Я планирую сначала вспомнить, как дышать.

Он мягко улыбается мне и открывает дверь.

– Я услышал машину и ждал тебя, но ты так и не зашла в дом.

– У меня немного расшалились нервы, но сейчас я в порядке, – с этими словами я беру его за руку и выхожу из машины.

У парадной двери Коннор вдруг останавливается и поворачивается ко мне.

– Элли, я не хочу, чтобы ты нервничала. Я хочу поговорить и верю, что мы сможем…

Я прижимаю пальцы к его губам, заставляя замолчать.

Мы все говорим, говорим и говорим… Хватит слов. Сегодня я хочу другого.

– Я не нервничаю, Коннор, – начинаю я, но останавливаюсь, потому что не хочу ему врать. – Хорошо, я нервничаю, но не из-за того, о чем ты мог подумать. Я нервничаю, потому что впервые в жизни мне кажется, что все хорошо. Ты все для меня, и сейчас я хочу, чтобы мы…

Он целует меня прежде, чем я успеваю договорить. Его губы мягкие, сладкие – сегодня они другие. Нам больше не нужно беспокоиться о времени или о чем-то еще. Ничто не может помешать нам любить друг друга.

Я отстраняюсь, желая сказать то, что у меня на сердце.

– Я люблю тебя.

– Ты понятия не имеешь, как сильно я люблю тебя, Элли. Я просто не в силах это объяснить.

Я касаюсь пальцами щетины на его лице:

– Тогда покажи мне. Поговорить мы сможем позже.

Коннор пару секунд колеблется, но затем подхватывает меня на руки и несет в дом. Больше мы не разговариваем, потому что слова не нужны.

Мы добираемся до его спальни, и он толкает дверь. Моя голова покоится на его груди, и я слышу равномерное биение его сердца. Я хочу запомнить этот звук. Каждую секунду этой ночи я хочу запечатлеть в памяти.

Быть любимой, искренне любимой – все, чего я когда-либо хотела.

Коннор опускает меня на кровать и отступает на шаг.

– Что не так?

– Не так? – повторяет он мой вопрос.

– Ты… с тобой все в порядке, ты здесь.

Коннор закрывает глаза и дышит через нос.

– Мне нужно кое-что тебе рассказать.

Я встаю с кровати и подхожу к нему.

– Мы много говорили в последние месяцы, но сейчас я хочу чувствовать. Ты позволишь мне?

Он хотел, чтобы я озвучивала свои желания, и я делаю это.

Никаких разговоров о прошлом и будущем. Я хочу жить настоящим.

– Я дам тебе все, что ты захочешь.

Я качаю головой:

– Все, чего я хочу, – это ты.

После этого я встаю на носочки и целую его.

Он понятия не имеет, как неистово колотится мое сердце от его слов. Моя вера в нас поразительна.

Никогда раньше я не думала, что буду способна на это. Быть уязвимой – это страшно. Я слишком часто пыталась избегать этого, ведь давно убедилась: если дать другому человеку возможность тебе навредить, он обязательно это сделает.

И все же не думаю, что Коннор способен на это. Он никогда не сделает мне больно, особенно намеренно.

Коннор скользит руками по моему телу, мы страстно целуемся, пока я не врезаюсь в кровать.

– Ложись, – приказывает он.

Я делаю, как он просит, и укладываюсь на спину.

Однако же Коннор не опускается следом. Он так и стоит, глядя на меня сверху вниз.

– Пожалуйста, не заставляй меня умолять, – говорю я.

Он нужен мне. Во что бы ни вылилась сегодняшняя ночь, он нужен мне.

– Никогда. Я никогда не заставлю тебя умолять.

– Тогда люби меня.

– Всегда буду. Хоть я и не заслуживаю тебя, но хочу, чтобы ты знала: мое сердце принадлежит тебе.

– И мое сердце тоже твое.

– Боже, надеюсь на это.

Прежде чем я успеваю задуматься над его последними словами, он подходит ко мне и снимает с меня блузку. Под ней оказывается темно-фиолетовый бюстгальтер с кружевами, едва ли прикрывающими хоть что-то.

– Господи Иисусе, – выдыхает Коннор и начинает прокладывать дорожку поцелуев от моей шеи вниз.

Его теплый рот накрывает мой очень твердый сосок через кружево, даря мне так много разных ощущений сразу. Мои пальцы путаются в его волосах, и я закрываю глаза, позволяя себе раствориться в моменте.

Коннор перемещается к другой груди, пальцами он подцепляет бретельку и медленно тянет ее вниз. Прикосновения его мозолистых рук к моей коже – это тоже что-то с чем-то!

– Ты хочешь большего, ангел? – спрашивает он и губами касается моего уха.

– Да, я хочу все.

Он хрипло стонет, губами скользя вниз по моей шее.

– Тогда ты получишь это все.

С этими словами Коннор окончательно стягивает с меня лифчик, открывая себе доступ к моей груди. Языком он обводит мой сосок по кругу и затем берет его в рот, окружая жаром.

Я просто умираю.

Думала, прошлый наш раз был горячим, но теперь, лежа в его кровати, в окружении его вещей, я понимаю, что это была лишь разминка. Я чувствую его. Повсюду.

Рука Коннора скользит к моим джинсам. Он медленно расстегивает пуговицу и затем громко вжикает молнией, возбуждая меня еще сильнее.

Теперь он смотрит на меня, ожидая моей реакции. Я киваю, давая ему понять, что хочу продолжения. И через мгновение Коннор стягивает с меня штаны вместе с трусами.

Я никогда еще не чувствовала себя такой незащищенной и освобожденной одновременно. Для него я словно бесценное произведение искусства. Его губы приоткрыты, пока он теплым взглядом ласкает мое голое тело.

– Ты смиряешь меня, Элли.

Я ничего не отвечаю, потому что боюсь разрыдаться от эмоций. Разве это не будет самой неловкой реакцией из всех возможных?

Я сажусь и едва касаюсь кончиками пальцев его челюсти, затем тянусь к краям рубашки, чтобы наконец снять ее с него.

В прошлый раз мы так и не дошли до этой части. Но теперь мы будем равны, потому что ему тоже придется раздеться.

Мы оба не спешим, смакуя каждую секунду. Если бы я могла, то прожила бы все это в замедленном режиме, чтобы каждое мгновение длилось немного дольше.

Коннор совершенно изумителен без рубашки. Знаю, это звучит не очень мужественно, но я не могу подобрать других слов. У меня голова идет кругом, когда я смотрю на самого прекрасного представителя мужского пола, о котором я даже не мечтала.

Его мышцы мощные и твердые, живот весь в выступах и впадинах, которые меня так и тянет исследовать. И я поддаюсь этому желанию: провожу кончиками пальцев по его плечу и начинаю спускаться к животу, наслаждаясь тем, как сокращаются мышцы от моих касаний.

Коннор не двигается, позволяя мне исследовать его тело дальше, так что я перемещаюсь к другой его руке и вижу там татуировку на плече. Она похожа на кельтский узел[31] в форме треугольника.

– Что значит этот рисунок?

– Это символ братства.

– Он похож на острие стрелы, очень красиво.

Коннор мягко улыбается:

– У каждого из нас есть такая.

Я подаюсь вперед и прижимаюсь к татуировке губами. Затем встаю на колени и захожу ему за спину, желая рассмотреть и там каждый дюйм его открытой кожи. Под лопаткой я нахожу еще одну татуировку. Это скелет лягушки с чем-то вроде трезубца в лапе.

– А эта? – спрашиваю я, обводя ее пальцами.

– Такую татуировку «морские котики» делают, когда теряют кого-то из сослуживцев. А костяная лягушка, потому что мы боевые пловцы[32].

– Сожалею о твоей потере.

Коннор берет меня за запястье и вытягивает обратно к себе.

– Я многих потерял в своей жизни, но, боже, я молюсь о том, чтобы никогда не потерять тебя.

– Не потеряешь.

Он закрывает глаза, прикасаясь своим лбом к моему.

– Я пытаюсь быть терпеливым, но ты убиваешь меня, любовь моя. Я хочу касаться твоей идеальной кожи, – говорит он, проводя рукой по моему боку. – Я хочу целовать каждый дюйм твоего тела.

Сказав это, он губами касается моей груди – как раз над тем местом, где я действительно хочу вновь их почувствовать.

– Я хочу войти в тебя, – шепчет он, вновь укладывая меня на спину. – Но прямо сейчас я хочу, чтобы ты кончила от моего языка.

Боже.

– Коннор…

Я хочу его, но… как же давно никто не заботился обо мне и моем удовольствии. Я не знаю, что мне нравится, и не всегда понимаю, чего хочу.

– Что, любовь моя?

– Просто… это… я не знаю.

– Ш-ш, – воркует он. – Просто скажи мне, если я сделаю что-то, что тебе не понравится.

Я делаю глубокий вдох и пытаюсь расслабиться.

Коннор никогда не причинит мне вреда и не заставит делать то, что мне не нравится. Я должна доверять ему.

Он разводит мои ноги и начинает целовать внутренние стороны бедер. Когда я чувствую, что его губы подступают к месту между ног, мое дыхание становится тяжелым.

– Расслабься, Элли, я сделаю тебе приятно.

И он действительно делает. Язык Коннора скользит по моей щелке, доставляя мне такое удовольствие, какого я не испытывала после… него. Он лижет, посасывает мой клитор, играется с ним, подводя меня все ближе и ближе к пику. Мне хочется кричать, плакать и умолять его не останавливаться. Мне так хорошо, что я уже не в силах выдерживать это.

Я быстро дышу и мертвой хваткой сжимаю простыни, когда ко мне снова подбирается оргазм. Коннор присасывается сильнее, толкается языком, и я выкрикиваю его имя.

Все, меня больше нет.

Все вокруг такое легкое и совершенное, что я не хочу спускаться с небес на землю.

Коннор забирается выше по мне, и я пристально смотрю в его глаза, задаваясь вопросом, как, черт возьми, мы вообще смогли найти друг друга снова.

Пользуясь преимуществом своего положения, я перемещаю руки к его джинсам. Он помогает мне снять их, и у меня захватывает дух.

Коннор великолепен. Его член толстый и длинный – в точности как в моей памяти и фантазиях.

Я обхватываю его пальцами и начинаю двигать рукой. Коннор закрывает глаза, и я хочу, чтобы он что-то сказал, потому что вокруг стоит оглушительная тишина.

– Я делаю все правильно?

– О, любовь моя, ты не можешь сделать что-то неправильно. Ты прикасаешься ко мне, и я уже на гребаных небесах.

Немного поерзав, он ложится на бок, и этот угол гораздо лучше. Наши губы снова сталкиваются, пока я продолжаю ласкать его.

– Я хочу, чтобы ты занялся со мной любовью, – шепчу я. – Сейчас, Коннор. Ты нужен мне.

Он целует меня крепче и двигается так, чтобы оказаться на мне. Мы смотрим друг на друга, и я чувствую, что должна выплеснуть все, что скопилось внутри.

Это слишком. Эмоции, удовольствие, чувства, которые я не могу сдерживать.

– Я люблю тебя. Я люблю тебя, потому что ты делаешь меня счастливой. И тебя не нужно об этом просить. Со мной такое впервые. Я люблю тебя, потому что ты полюбил нас с Хэдли еще до того, как узнал, что мы твои. И я твоя, Коннор. Думаю, в какой-то степени всегда ею была. Пожалуйста, возьми меня и люби.

Коннор ничего не отвечает, но он и не должен. Я вижу все, что у него на сердце, в его прекрасных зеленых глазах. Я слышу голос его души, когда наши губы встречаются, а потом он медленно входит в меня.

34. Коннор

Я попаду в ад.

Но кажется, меня не настолько сильно заботит спуск туда, чтобы остановиться. Весь мой план был отринут, когда она начала умолять. Отказать ей было невозможно, и я должен был дать ей этот единственный раз.

Я знаю, что я ублюдок. В мыслях нет ни тени сомнения, что она возненавидит меня за это, но, по крайней мере, я смогу сохранить эту ночь в сердце, когда она уйдет.

– Это было… – говорит Элли, пытаясь отдышаться.

Это было все, о чем я когда-либо мечтал.

Это было все, чего я не смел желать.

Это было все, на что я надеялся.

И теперь я боюсь, что это было в последний раз.

– Ага, – соглашаюсь я, лежа на спине, пялясь в потолок и моля Бога дать мне еще немного времени. – Это было.

Она сворачивается клубком у меня под боком, кладет руку мне на грудь, и я обнимаю ее. Повторяю себе, что должен наконец все ей рассказать, открыть правду, но затем договариваюсь с собой же еще на одно мгновение.

Если бы я мог, то отправился бы в прошлое и сделал бы все, чтобы его изменить. Но я не могу и ненавижу себя за это.

Я хотел сделать Элли счастливой, а теперь должен разбить ей сердце. Мое собственное после этого будет и вовсе уничтожено.

Раньше я думал, что если когда-нибудь расскажу о случившемся той страшной ночью, то избавлюсь от чувства вины. Ведь я так долго хранил этот секрет и пытался не думать о нем, чтобы просто жить.

Именно поэтому я так выкладывался на службе. Мне нужно было стать лучшей версией себя и попытаться кого-то спасти.

Как же я ошибался.

Теперь я бы сделал все, чтобы не раскрывать эту страшную тайну до конца времен.

Я понимал, что возвращение сюда может воскресить многих призраков прошлого, но даже не думал, что они столкнутся с моим будущим. Будущим, которое необходимо мне сильнее, чем воздух в легких или сердце в груди.

К черту моего отца.

К черту Деклана.

К черту всех, кто знал, что станет исключительно источником боли для человека, которого любит, но был слишком эгоистичен, чтобы уйти.

Мы с братьями готовы к любым последствиям. Они готовы принять на себя удар, потому что знают, что я не смогу быть отцом Хэдли и мужчиной Элли, пока между нами есть этот секрет.

Как я вообще собираюсь сказать это?

Я пытаюсь состряпать план, чтобы смягчить удар, но ничего не приходит в голову.

– Коннор?

Я смотрю вниз на очень довольную Элли, у которой, кажется, совсем нет тревог и забот.

– Да?

Интересно, видит ли она, что со мной происходит? Чувствует ли мое тревожное состояние? А чувство вины, которое нарастает с каждой минутой? Верит ли, что я люблю ее? Знает ли, что я готов был бороться с братьями ради нее? Будет ли это иметь значение после всего?

– Я люблю тебя, – говорит Элли.

И это моя погибель.

Она любит меня – человека, чей отец отнял у нее двух самых дорогих людей. Элли рассказывала мне, как ей было тяжело потерять родителей. Все эти годы личность виновника их гибели оставалась неразгаданной, и теперь мой отец даже не может поплатиться за то, что совершил.

Почему это должна была быть именно она?

Почему не кто-то другой?

– Я люблю тебя, Элли. Черт, я люблю тебя всем своим гребаным существом и…

Я должен сказать это. И это должно случиться сейчас. Здесь, в этой постели, обнаженный после того, как любил ее всей душой и телом, я должен сломать ее.

Она садится и смотрит на меня. Я вижу в ее глазах миллион вопросов.

– Что случилось?

– Я должен кое-что тебе рассказать.

– Ладно, – ее голос немного дрожит.

Я должен быть чертовым мужчиной и взять на себя ответственность за то, что сделал, будучи, по сути, еще ребенком.

Черт, я не готов ее потерять.

– Помнишь, восемь лет назад, в ночь нашего знакомства, я сказал тебе, что мы с отцом сцепились?

Она заметно расслабляется и кивает:

– Да, конечно.

– Мы спорили из-за кое-чего, что случилось в ночь моего выпускного из средней школы, примерно за неделю до нашей с тобой встречи. Мои братья тогда вернулись домой, чтобы присутствовать на церемонии. Они знали, что я решил пойти в армию, и хотели быть рядом во время церемонии приведения к присяге.

Элли переплетает наши пальцы, и я с трудом сглатываю.

Боже, она пытается утешить меня.

– Нам необязательно говорить об этом…

– Нет, обязательно. Та ночь, Элли, ночь моего выпускного, была гребаным кошмаром. Мой отец, как всегда, напился и потерял контроль над собой: он орал на нас с братьями и всячески обзывал. В какой-то момент он замахнулся на Шона, но тот уже не был ребенком, так что в итоге они схлестнулись в драке. Это было… Что ж, очередной веселой ночкой для братьев Эрроуд. После мы вчетвером отправились в амбар, как делали всегда, когда хотели сбежать. И именно тогда случилась ошибка номер один.

– Я не понимаю…

– Мы ушли.

Элли качает головой:

– Все еще не понимаю.

– У отца никогда не было доступа к ключам от машины, но только не в ту ночь.

Она начинает нервно теребить свои руки.

– Он сел за руль?

Теперь дороги назад нет. Я должен это сказать.

– Да, он сел за руль, но не своего грузовика. Он хотел проучить Шона, поэтому взял его машину. Деклан увидел, как он отъезжает от дома, и мы бросились за ним в погоню. У нас не было плана, только грузовик Джейкоба, в кузов которого мы забрались. То есть… мы не понимали, как можно заставить пьяного водителя остановиться.

– Коннор… я не понимаю.

Конечно, она не понимает. У Элли доброе сердце, и она никак не сложит одно с другим. Или, может, вот-вот сложит. Ее взгляд говорит мне о том, что она понимает, к чему ведет этот ужасный рассказ.

– Мы проехали за ним через три города, пытаясь найти способ заставить его остановиться. Все это время мы спорили о том, что нужно делать. Я хотел сбить его с дороги, дать ему убиться, потому что это был бы настоящий подарок для нас, но Джейкоб был против. Мы все еще спорили, когда увидели, что к нам приближается другая машина. Клянусь, Элли, в этот момент наши сердца одновременно перестали биться. Мы кричали, мигали фарами, чтобы та машина остановилась, но ее водитель не реагировал. Отец тем временем вилял по дороге так сильно, что казалось, будто он вообще не понимает, в какой полосе находится. Джейкоб все-таки попытался его остановить: он врезался в заднюю часть машины Шона, надеясь, что она улетит в кювет, но…

– Но она вылетела на встречную полосу, – Элли едва в состоянии выговорить это.

– Да, и врезалась в другую машину.

Она закрывает глаза, и по ее прекрасной щеке скатывается слеза.

– В моих родителей.

Я жду, пока Элли посмотрит на меня, и молюсь, чтобы она увидела искреннее сожаление и скорбь в моих глазах.

– Да.

35. Элли

Я сижу, снова и снова проигрывая в голове эти слова.

Его отец в ответе за это.

В моем теле словно тысячи ледяных осколков. Я трясу руками в надежде почувствовать хотя бы их. Когда я с трудом делаю вдох, то кажется, будто стены вот-вот обрушатся на меня. Я не могу оставаться здесь. Я не могу просто… сидеть.

Я вскакиваю с кровати и заворачиваюсь в простыню. Желудок тут же скручивает, и рот наполняется слюной.

Меня стошнит, если я немедленно отсюда не уйду.

Он был там.

Он видел, как были убиты мои родители. Его же собственным отцом.

Он знал. Черт возьми, он знал, что произошло, и месяцами скрывал это от меня.

– Элли, – слышу я голос Коннора позади.

– Нет! Нет! Ни слова больше!

Я не могу на него смотреть.

Коннор – человек, в которого я так влюблена, которому отдалась целиком и полностью, человек, который так утешал меня после избиения, оказывается, все это время врал мне. Он поклялся защищать меня, построил домик на дереве для Хэдли, заставил меня поверить ему, и все ради чего? Чтобы вот… так… разбить мое гребаное сердце?!

Коннор тянет ко мне руку.

– Элли, позволь мне все объяснить.

Нет. Он использовал меня прямо как Кевин.

Гнев закипает у меня внутри, и я взрываюсь:

– Ты знал! Ты знал, и ты что? Пришел и спас меня, чтобы облегчить совесть? Я была какой-то игрушкой для тебя? Ты получил удовольствие, когда спас девушку, чьих родителей перед этим убил?

Глаза Коннора расширяются:

– Нет! То, что произошло между нами, не имеет к этому никакого отношения.

– Верно, – я истерично смеюсь. – Черта с два оно не имеет! Ты был там, Коннор! Ты хранил свой большой секрет и только теперь рассказываешь мне? После всего этого?

Я указываю на постель, на которой совсем недавно позволяла ему любить меня. И ведь я чувствовала его любовь каждой косточкой, но теперь хочу сломать их все до единой.

Как он мог так поступить со мной? Как он мог так меня использовать?

– До недавнего времени я ничего не знал.

Да как же!

– Я не дура. Была ею когда-то, когда оставалась в браке с жестоким мужем, но, по крайней мере, я ни о чем не лгала. Я отдала тебе все! Я отдала тебе свое сердце, свою любовь, нашу дочь! – я выкрикиваю последнее слово сквозь всхлип. – Боже, ты дал мне рассказать ей обо всем! Ты гребаный кретин! Как ты мог так поступить с ней?

Слезы текут по моему лицу. Я доверяла Коннору, думала, что он не будет мне врать, но именно это он и сделал. Он врал мне все время.

Я вытираю лицо, злая и разбитая.

– До приезда Деклана я не знал. Клянусь, это правда. Именно он свел все воедино. Я люблю тебя, я люблю Хэдли, я бы никогда не причинил вам боль нарочно.

Вот только именно это он и сделал.

– Даже если это так, ты все равно уже знал об этом, когда мы ложились в постель. Почему ты не рассказал мне обо всем раньше? Чтобы успеть потрахаться? – я не могу перестать кричать на него.

– Я не планировал этого, Элли! И я собирался рассказать тебе. Черт, да я пытался это сделать, когда ты сегодня приехала.

– Не смей сваливать все на меня! У тебя было полно других возможностей, но ты ими не воспользовался.

Коннор хватается за голову.

– Я не перекладываю вину на тебя. Мне следовало рассказать тебе все раньше, ты права.

– Тогда почему ты этого не сделал?

Он смотрит на меня, прерывисто дыша, а затем поднимает взгляд к потолку.

– Потому что я не хотел говорить. Я понимал, что это ранит тебя, и это меня убивало. Может быть, я и кретин, но ты нужна мне.

– Ты кретин, Коннор, без «может быть». Ты врал мне. Ты использовал меня, и ты использовал мою любовь.

Какая же я дура!

– Я не использовал тебя. Я занялся любовью с тобой, потому что понимал, что это все, что я получу. Я понимал, что, как только расскажу тебе правду, ты уйдешь, а я люблю тебя больше всего на свете.

Я качаю головой и плачу.

Коннор теперь кажется мне незнакомцем.

– Любишь? Любовь не отнимает. Любовь не крадет право выбора. Любовь отдает, и любовь заботится. Ты отнял у меня что-то не только той ночью, но и сегодня.

Его взгляд полон сожаления и печали, пока я разрываю его на части.

– Я влюбился в тебя, не зная, кто ты. В течение восьми лет я жил с чувством вины за то, что произошло. Я не знал, Элли. Каждой клеточке моего существа противно причинять тебе боль. Я бы лучше словил пулю, отрезал себе руку, сделал что угодно, лишь бы избежать всего этого.

Пусть говорит что хочет, но я больше ему не верю. Он пустил пулю прямиком в мое чертово сердце.

– Вернись к той части, где ты говорил, что не знал. Когда ты не знал?

Коннор облизывает губы и закрывает глаза.

– С того самого дня, как я встретил тебя…

– Когда мы познакомились в баре, где моих родителей видели живыми в последний раз, – говорю я, проясняя для себя картину. – Я хочу знать все. Хочу, чтобы ты рассказал мне в деталях, как это произошло.

Он… он знал, что случилось, знал, какой разбитой я была из-за этого, и все равно не рассказал мне.

– После того как машина родителей перевернулась… что произошло потом?

Коннор сглатывает, и его кадык дергается, прежде чем он открывает рот.

– Мы сразу остановились у края дороги. Мы с Декланом побежали к твоим родителям, а Джейкоб и Шон поехали за отцом, который продолжал вести машину как ни в чем не бывало. Мы пытались помочь твоим родителям, но… они были…

– Коронер[33] сказал мне, что они погибли мгновенно, – мой голос звучит отстраненно.

– Когда я добрался до их машины, они уже не дышали.

Все так, как мне тогда сказали.

– И что, ты даже не… не попытался? Ты просто бросил их и сбежал?

– Я не горжусь тем, что мы сделали. Ты знаешь меня, Элли, – Коннор делает шаг ко мне, но я отступаю.

Он не может коснуться меня. Тогда у меня точно сорвет крышу.

– Я не чудовище. Я тогда был вне себя, хотел пойти в полицию, и братья силой затолкали меня в грузовик. Мы были долбаными детьми. Мы не понимали, что делать, знали только, что отца нужно доставить домой, чтобы потом позвонить копам и дать им его арестовать.

Я гляжу на него почти с отвращением.

– Тогда почему вы этого не сделали?

Никакие его слова не смогут утихомирить бурю внутри меня. В моей голове продолжает крутиться лишь одна мысль: мужчина, которого я люблю, каким-то образом в ответе за смерть моих родителей.

Все это время я размышляла о том, как бы они его обожали. Я надеялась, что там, на небесах, они гордятся мной, потому что я нашла и полюбила такого замечательного человека. Что же они теперь думают обо мне?

– На следующий день, когда отец проснулся, мы рассказали ему о том, что он натворил. Но он лишь посмеялся над нами и сказал, что мы дураки, если считаем, что избежим наказания, сдав его. Ведь именно машина Шона вызвала аварию. В городе нас с братьями считали вечными источниками проблем, и отец стал угрожать рассказать всем, что это Шон был за рулем, когда все случилось.

Каким же ужасным человеком был его отец.

– А что случилось с машиной Шона? – строго спрашиваю я.

Коннор дергается, чтобы пойти ко мне, но вовремя себя останавливает.

Я вижу, как много боли ему доставляет мой допрос, но теперь мне действительно нужно знать все.

– Она в одном из гаражей на ферме.

Столько лет я искала ее, а она находилась прямо у меня под носом.

– Твой отец знал, кто я такая? – слова даются мне с трудом. Сердце колотится, и мне буквально больно дышать.

– Я не видел его и не разговаривал с ним с той ночи, как уехал. Никто из нас не общался с ним. Мы с братьями покинули город и поклялись больше сюда не возвращаться. Еще мы заключили соглашение, пообещав друг другу никогда не жениться, не заводить детей и не быть такими, как он.

Меня не заботит это их соглашение. Не тогда, когда я мертва внутри.

Мои пальцы дрожат так сильно, что я боюсь, как бы они не сломались. Но меня уже избивали, так что я могу принять удар.

– Ответь на мой вопрос.

– Могу лишь предположить, что да, он, вероятно, знал, кто ты такая. Иначе как объяснить, что он сумел придумать способ, как заставить нас с братьями вернуться сюда.

Непостижимо. Как можно отнять чью-то жизнь, использовать своих детей, чтобы избежать наказания, а потом спокойно общаться со мной и Хэдли все эти годы. Это слишком. Я в самом деле ненавижу этого человека.

– Как такое может быть? – вслух спрашиваю я.

Коннор снова делает шаг вперед и останавливается.

– Если бы я мог вернуть его к жизни, чтобы убить собственными руками, я бы это сделал. Я ненавижу его, Элли. Но если бы мы не подрались с ним вскоре после этого, я бы никогда не познакомился с тобой. Даже если я потеряю тебя после всего этого, ты навсегда останешься лучшим, что со мной случалось.

Я вытираю слезы и хочу узнать еще кое о чем.

– В ночь нашего знакомства… из-за чего вы с отцом действительно подрались?

Он садится на кровать и опускает голову.

– Я был последним, кто оставался здесь с ним. В тот день отец узнал, что я уезжаю в лагерь для новобранцев. Он угрожал мне, требуя, чтобы я остался; сказал, что у него есть влияние и возможность перечеркнуть всю нашу жизнь и что меня не возьмут в армию, если я буду под арестом. Шон играл в бейсбол в колледже, Джейкоб только что получил свою первую актерскую роль, а Деклан уже был на пути к созданию стартапа. Всем нам было что терять, а ему – нет. Отец к тому моменту уже все потерял. Его волновали только две вещи: моя мама и эта ферма. Я сказал ему, что, если он хоть как-то попытается нам навредить, я уничтожу его дело: расскажу каждому фермеру, поставщику и покупателю, что он буйный пьяница, убивший двух человек и обвинивший в этом своих сыновей. Мы сцепились, а потом он велел, чтобы я убирался и никогда больше не возвращался. Так я и сделал, а вскоре встретил тебя…

Все внутри меня обрывается, и голова плывет из-за обилия информации. Прежде чем мне удается перевести дух, я начинаю падать, и меня подхватывают руки Коннора.

Я зарываюсь лицом в его грудь и рыдаю: оплакиваю своих родителей и четверых мальчишек, которых использовал собственный отец; а еще я оплакиваю себя и все, что мне предстоит потерять, когда я покину эту комнату.

Плачу, потому что никогда не любила никого так, как его. Я выплескиваю все это в тепле его объятий, потому что недостаточно сильна, чтобы сделать это как-то иначе.

– Мне так жаль, Элли. Ты понятия не имеешь, как я ненавижу себя. Я бы хотел все изменить, но не могу. Я люблю тебя и проведу остаток жизни, доказывая тебе это. Пожалуйста, скажи, что ты не оставишь меня.

Но я не могу дать ему такого обещания. Может, могла бы, если бы они не оставили моих родителей одних на обочине, если бы дождались прибытия парамедиков[34]. Если бы они это сделали, по крайней мере, у меня были бы ответы.

Коннор не представляет, через что я прошла после той трагедии. Неделями я только и делала, что искала улики: обзвонила каждый кузовной цех, каждую заправку и кладбище старых автомобилей. Я искала красную машину с повреждениями неизвестного происхождения. Иногда я звонила в полицию по три раза на дню в надежде, что у них появились какие-то зацепки. Я отчаянно нуждалась в ответах, думала, что смогу просто… понять.

Та ночь изменила траекторию моей жизни. Может, будь у меня ответы, я бы не была настолько эмоционально разбитой, чтобы выйти замуж за такого человека, как Кевин. Хотя, с другой стороны, тогда бы я никогда не встретилась и с Коннором в том баре и Хэдли бы не родилась.

Мне невыносимо даже задумываться об этом, так что я отказываюсь рассматривать такую вероятность.

Боже, так хочется верить, что Коннор и правда ничего об этом не знал до приезда Деклана. Но мое доверие он все равно потерял. Не знаю, смогу ли когда-нибудь поверить ему снова.

Не хочу повторять своих ошибок. Я прощала Кевина, когда он говорил, что больше никогда не ударит меня, но потом он снова обманывал меня. Больше я не стану слепо следовать за мужчиной, даже за любимым. После всего, что я перенесла, лучше принять эту потерю сейчас, чем позднее, когда увязну по уши.

Хотя, возможно, я уже успела увязнуть. Любовь, которую я испытываю к Коннору, нельзя сравнить ни с чем. Если я потеряю его… что ж, скорее всего, это уничтожит меня.

Я плачу до тех пор, пока не чувствую, что слез больше не осталось. Я опустошена и разбита, лежу в кровати, хотя даже не помню, как туда вернулась.

Смотрю на Коннора и все еще надеюсь, что сейчас он скажет, что все это был дурной сон. Однако, судя по его взгляду, это ужасная реальность.

– Я должна идти, – говорю я грубым и охрипшим голосом.

– Нет, – быстро отвечает он.

Я выпутываюсь из его рук, и сердцу больно оттого, что он больше не касается меня.

– Ты должен был понимать, какой будет исход.

– Что мне сделать? Хочешь, чтобы я сдался полиции? Я сделаю это. Прямо сейчас пойду к шерифу Мендосе и сознаюсь.

Я мотаю головой, и меня накрывает новая волна слез.

– Не надо, Коннор. Я не хочу, чтобы еще один отец Хэдли оказался в тюрьме.

Он берет мое лицо в ладони:

– Скажи, что я могу для тебя сделать.

В том-то и дело, что ничего. Не он был за рулем той машины. Если Коннор пойдет сейчас к шерифу, то это только навредит людям, которые и так сполна заплатили за грехи своего отца.

– Ты можешь позволить мне встать с кровати и выйти прочь из этой комнаты.

Он сжимает челюсть так, будто хочет поспорить, но затем делает так, как я прошу.

Я снова думаю о том, что не хочу терять его. Мысль о том, чтобы уйти, убивает меня. Но я должна взять себя в руки. Я не могу совершить те же самые ошибки.

Соскользнув с кровати, я хватаю вещи и направляюсь в ванную.

Одевшись, я смотрю на себя в зеркало. Кто эта женщина? Я не плакала уже несколько месяцев. Все это время я чувствовала себя сильной, красивой и умной. Но в одно мгновение все это исчезло.

Я думаю о Хэдли. Она будет подавлена, причем гораздо сильнее, чем была из-за Кевина. Малышка любит Коннора и обожает этот дом. Все ее надежды рассеются как туман, когда я расскажу ей, что снова ошиблась с выбором.

Я выхожу из ванной и натыкаюсь на Коннора. Он ждет меня, прислонившись к стене. Мы встречаемся глазами, и мне приходится отвести взгляд. Он – моя слабость, а прямо сейчас мне нужна сила.

– Куда ты пойдешь? – наконец спрашивает Коннор.

– Сегодня переночую у Сидни. Потом не знаю. Думаю, поищу что-нибудь.

– Оставайся здесь.

– Здесь?

Он отталкивается от стены и подходит совсем близко ко мне, но не притрагивается.

– Да, здесь Хэдли счастлива, и ей комфортно. Вы можете остаться здесь, а я найду другое место.

– Ты хочешь, чтобы я осталась в этом доме?

– Я хочу, чтобы ты осталась со мной, но пока просто пытаюсь упростить ситуацию и отпустить тебя.

Ничего простого в этом нет.

– Мне нужно немного времени. Я не могу притвориться, будто ничего не случилось. Мне очень хочется верить, что ты ничего не знал и именно брат ввел тебя в курс дела, но все это очень…

– Не нужно оправдываться, Элли. Если тебе нужно время, то я дам тебе его.

Я хочу броситься ему на шею, обнять его, чтобы не дать ни пространству, ни времени разлучить нас. Но мне нельзя этого делать.

– Хэдли захочет увидеться с тобой.

Из его горла вырывается глубокий вздох, а лицо бледнеет.

– Я буду здесь. В любое время… для вас обеих.

Я ничего не беру с собой из вещей, только хватаю сумочку со столика в прихожей. Взявшись за дверную ручку, я замираю.

«Просто открой ее, Элли. Уйди, потому что ты понимаешь, что должна», – велю я себе. Но моя рука не может пошевелиться, так как я чувствую его за спиной.

– Элли…

Я закрываю глаза, и всхлип застревает у меня в горле. Ничто не причиняло мне так много боли.

Ничто.

Я бы вынесла хоть тысячу избиений, если бы это означало, что мне не придется переживать этот момент.

С трудом выдохнув, я расправляю плечи и собираю все силы, которые у меня есть.

Пора.

– Прощай, Коннор.

Как только дом исчезает из виду, я останавливаю машину и плачу так сильно, как никогда в своей жизни.

36. Элли

Прошло уже два дня.

Два дня страданий.

Я не могу есть. Я не могу спать. Мне удается быть сильной только тогда, когда Хэдли рядом, и то выходит не очень убедительно.

– Мам, где Коннор?

Вопрос, которого я пытаюсь избегать.

Дочка пристально смотрит на меня, ее губы дрожат.

– Он у себя дома, – я протягиваю руку, чтобы успокоить ее.

– Почему мы до сих пор у Сидни?

Потому что нам больше некуда идти.

Не хочу врать ей, но и сказать правду не могу.

– Коннор не очень хорошо себя чувствует, так что мы останемся здесь, пока ему не полегчает.

Хэдли склоняет голову набок:

– Разве мы не должны быть рядом с ним?

Мое сердце, кажется, готово вырваться из груди. Я хочу быть рядом с ним, но как я могу?

Как я могу простить его после всего, что случилось? Он врал мне. Я отдала ему душу, а он ее уничтожил.

– Не сейчас.

– Когда мы сможем пойти домой? – допытывается малышка.

Я беру ее ладошки и пытаюсь улыбнуться.

Она тоже через столько всего уже прошла, и я чувствую, будто снова ее подвела. Я снова доверилась мужчине, который не заслуживал этого. Нужно как-то подготовить дочку к тому, что семья, которую мы строили, распадается.

– Хэдли, Коннор и я… мы… ну мы решили побыть отдельно друг от друга.

– Но, – она вырывает свои ладошки из моих рук, – я люблю его!

– Я тоже его люблю, но иногда не все так просто.

Хэдли мотает головой:

– Мы должны вернуться, мам. Мы должны! Коннор любит нас, и он делает тебя счастливой. Ты больше не плачешь, и Коннор не бьет тебя!

А как же мои душевные раны…

– Я знаю, милая, но мы поссорились и решили, что нам нужно взять перерыв.

Ее глаза расширяются:

– Он мой лучший друг.

– А еще он твой отец и всегда будет частью твоей жизни. Этого я у тебя никогда не отниму.

Хэдли начинает плакать, и все внутри меня сжимается. Я молча наблюдаю, как моя малышка пытается осознать услышанное.

Когда я ушла от Кевина, то почувствовала освобождение. Но, покинув Коннора, испытываю лишь мучения.

– Пожалуйста, мам! Пожалуйста! Мы должны вернуться! У меня там домик на дереве, а еще Коннор не знает, что делать с животными. Мы должны помочь ему, мы нужны ему… Он никогда не заставляет нас грустить. Мы с ним собирали тыквы и яблоки. Пожалуйста!

Пожалуйста, пусть это прекратится.

Я тоже начинаю плакать, видя, как сердце дочери разваливается на части.

– У тебя всегда будет Коннор, Хэдли, – я убираю слезинку с ее щеки. – Знаю, тебе трудно это понять, но иногда мы должны уходить от тех, кто нас любит, даже если они берут нас собирать тыквы и яблоки. Иногда просто по-другому нельзя.

Ее грудь быстро поднимается и опускается, она громко дышит.

– Я хочу к Коннору!

И я хочу.

– Я знаю, и мне жаль. Ты понятия не имеешь, как сильно я люблю тебя, Хэдли. Я готова на все ради тебя, но вернуться к Коннору не могу.

– Ты всегда прощала папу, – ее голос дрожит. – И я не понимаю, почему ты не можешь простить Коннора.

После этого из ее груди вырывается всхлип, и она убегает. Когда хлопает дверь, я подпрыгиваю, ощущая, что еще какая-то часть меня разбилась вдребезги.

* * *

– Элли, я волнуюсь, – говорит Сидни в четыре утра.

После разговора с Хэдли я так и не прекратила плакать. Но Сидни ничего не знает. Я не могу рассказать ей о том, что узнала, потому что это слишком болезненно, да и к тому же боюсь, что она будет обязана потом сообщить об этом.

Черт, она ведь может уже все знать, потому что они с Декланом раньше встречались.

Это какой-то кромешный ужас.

– Я в порядке.

– Правда? – сомневается Сидни. – Потому что я никогда не видела, чтобы кто-то столько плакал. Что случилось?

Не уверена, что смогу объяснить.

– Я узнала нечто страшное. Вещи, которые, как Коннор, наверное, надеялся, я никогда не узнаю… Теперь я не могу быть с ним.

– Он сделал тебе больно? Потому что тогда, клянусь, я лично его прикончу.

– Нет, ничего такого… Это просто кое-что о том времени, когда мы познакомились.

– О, – говорит она, потирая мою спину. – Ну это же было восемь лет назад, верно?

– Ага, но там все сложно.

– Уверена, это так, но вы такой путь прошли. Мне не хочется видеть, как у вас все рушится из-за чего-то, что случилось, когда вы были практически детьми.

Если бы она знала, о чем идет речь, то отреагировала бы по-другому.

– Не думаю, что можно как-то это исправить. Черт, я не понимаю, как мне простить его, даже если я захочу.

Сидни качает головой:

– Может, расскажешь, чтобы я могла помочь?

– Подробности не важны.

Ну важны, конечно, но не для нее.

– Хорошо, тогда расскажи мне хотя бы в общих чертах.

Я откидываюсь назад на диване и прижимаю подушку к груди.

– Оказывается, Коннор знал, что случилось с моими родителями.

Сидни округляет глаза:

– Он знал?

Ей тоже известно, что они погибли и что их дело заглохло много лет назад.

– Да, но утверждает, что понял все только четыре дня назад. И тем не менее он знал, что произошло в ту ужасную ночь.

Это то, что больше всего сбивает меня с толку. Как Коннор мог не сложить одно с другим? Знай я, что его отец был замешан в аварии с летальным исходом и последующим бегством в ту же ночь, когда погибли мои родители, я бы обо всем догадалась.

– И ты веришь ему?

– Не знаю.

Сидни откидывается назад и поджимает под себя ноги.

– Я знаю Коннора с детства, и он, конечно, всяким бывает, но не обманщиком. Мальчишкой он не смог бы соврать даже с приставленным к голове пистолетом. Нам с Декланом приходилось прокрадываться незаметно мимо его комнаты, чтобы он не увидел нас и на разболтал. Не хочу сказать, что он не вырос и не изменился, но также я вижу, как он предан и заботлив, когда рядом ты. Думаешь, у него хватит духу намеренно причинить тебе боль?

Нет… по крайней мере, я так думала.

– Как ты тогда это объяснишь?

– Не знаю, Элли. Правда не знаю. Я сталкивалась с разным безумным дерьмом на своей работе и во время волонтерства. Думаю, я довольно хорошо разбираюсь в людях, поэтому не верю, что Коннор способен причинить тебе вред. Я никогда не видела, чтобы он так смотрел на кого-то, кроме тебя. Коннор неистово тебя любит.

Я тоже все это видела.

Он всегда был начеку, готовый сделать что угодно, лишь бы осчастливить меня. Коннор проявлял терпение даже в те моменты, когда большинство мужчин, скорее всего, не стали бы. А когда он злился, то никогда не вымещал это на мне, даже голоса не повышал.

Пожалуй, я должна быть благодарна ему за преданность. Коннор защищал любимых людей, беспокоился, что он и его братья понесут ответственность за то, чего они не совершали.

А то, как он хотел сдаться полиции… Коннор был готов принять любые последствия, только бы подарить мне покой.

Я тяжело вздыхаю:

– Как знать… В любом случае легче от этого не становится.

– Да уж. И кажется, Хэдли тоже не очень хорошо себя чувствует из-за этого всего.

– Да, – я вытираю слезу, – всем нам нехорошо. Она так сильно любит его, и, боже, Сидни, я тоже. Я так сильно люблю его, что это убивает меня. Как мне оставить все это позади? Как нам двигаться дальше? Пока это кажется невозможным.

– Не знаю. Вы разговаривали?

– Я психанула, когда узнала, а потом мы… Не знаю, это был напряженный разговор.

Сидни ерзает на диване, а потом на ее губах появляется слабая улыбка.

– Что? – удивляюсь я ее реакции.

– Ты говоришь, что не доверяешь Коннору, и я понимаю, что вы сейчас в ссоре, но ответь мне на такой вопрос, только честно: смогла бы ты психануть так с Кевином?

Черта с два я бы смогла.

– Нет, он бы ударил меня. С ним я никогда не выходила из себя. Не думаю, что у меня вообще было право на эмоции.

На лице у Сидни появляется какое-то странное самодовольное выражение.

– У меня вся ночь впереди…

К чему она, черт возьми, клонит?

Что такого в том, что я разозлилась на Коннора, но никогда не могла сделать того же с…

И тут меня осеняет.

– Я смогла разозлиться! – восклицаю я.

Сидни усмехается:

– Если бы ты не доверяла Коннору, ты бы не стала на него кричать. Ты бы просто убежала, но ты этого не сделала. Я знаю, что ты злишься, и у тебя есть на это полное право, но спроси себя сама: хочешь ли ты провести остаток жизни, пытаясь найти мужчину хотя бы наполовину такого же замечательного, как Коннор. С ним у вас есть шанс создать настоящую семью. Он полюбил Хэдли еще тогда, когда думал, что она дочь Кевина. Далеко не каждый мужчина способен на такое, Элли. Я не говорю, что ты не имеешь права страдать, но лучше страдайте вдвоем и вместе найдите способ справиться с этим.

– А если он не захочет принять меня обратно, потому что я его бросила?

– Тогда он не тот человек, которого мы обе знаем.

37. Элли

– Можешь присмотреть за Хэдли, пока я не вернусь? – спрашиваю я, вставая с дивана.

– Конечно, но куда ты собралась в такую рань?

Я выжимаю кривую улыбку:

– Мне нужно поговорить с родителями, надеюсь, они меня выслушают.

Я понимаю, что никогда больше не найду никого, похожего на Коннора. Такого человека встречаешь лишь раз в жизни.

Проблема не в том, люблю я его или нет, потому что я буду любить его до конца своих дней. Проблема в том, чтобы найти способ отпустить ситуацию. И есть только одно место, где я могу попытаться это сделать.

Сидни притягивает меня в объятия.

– Мне так жаль, что тебе снова больно, Элли. Никто в этом мире не заслуживает счастья больше, чем ты. Но я хочу, чтобы ты знала: Коннор и его братья росли в тяжелых условиях, и это наложило отпечаток на их психику. Хотя он, конечно, все равно засранец. Также я хочу тебе признаться: даже спустя восемь лет не проходит и дня, чтобы я не мечтала вернуть Деклана.

И это тоже меня беспокоит. Сожаление о том, что я отпустила его, навсегда оставит зияющую дыру в моем сердце.

– Я ценю это.

Сидни улыбается, глядя на меня с пониманием.

– Иди, я пригляжу за Хэдли.

– Спасибо, Сид.

– Обращайся. Найди нужные тебе ответы, а потом спроси себя, станет ли твоя жизнь без Коннора лучше. Полагаю, ты уже и сейчас знаешь ответ.

Я наклоняюсь и целую ее в щеку.

– Я всегда хотела иметь лучшего друга. Спасибо, что стала им для меня.

Я быстро выхожу из дома и сажусь в машину.

Последние дни были сущим адом, так что выгляжу я соответствующе: глаза опухшие, на голове бардак, сердце искромсано.

Я продолжаю думать о том, что сказала мне Сидни, и понимаю: моя жизнь без Коннора однозначно станет хуже. Мой мир был полон печали и одиночества. А Коннор привнес в него яркие краски, любовь и понимание. Именно он показал нам с Хэдли, что такое нежность.

Все, чего я хочу, – это оказаться в его объятиях. Я всю ночь прижимала к себе подушку, желая почувствовать его тепло.

Я паркуюсь и иду сквозь кладбищенские ворота на трясущихся ногах.

Я устала.

Я не спала всю ночь, нервы на пределе, и я чувствую себя ужасно. А еще я скучаю по Коннору.

Если так прошли всего два дня, то целая жизнь без него будет невыносима.

Я опускаюсь на колени перед могилами родителей и кладу руки на таблички с их именами.

– Я все узнала и чувствую себя как никогда плохо. Как я могу любить мужчину, который все это время знал, что произошло с вами, но молчал? Как я могу разделить жизнь с тем, кто был там и никому ничего не сказал? Как я могу быть рядом с человеком, чей отец забрал вас у меня?

Я сажусь на пятки и вытираю слезы.

– Я так запуталась, и у меня никого нет. Последние несколько месяцев у меня был он, но… – я поднимаю взгляд на небо и делаю судорожный вдох. – Но теперь я не знаю, что делать. Не хочу предавать вас и нарушать все свои обещания. Его отец мертв, и я даже не могу заставить его ответить за все. Вы заслуживали гораздо большего, чем то, что получили. Вы с папой не должны лежать в этой холодной земле.

– Там должен лежать я, – низкий голос Коннора раздается у меня за спиной, и я замираю. – У тебя была семья, а мой отец ее разрушил. И я здорово постарался, чтобы снова причинить тебе боль.

– Что ты здесь делаешь? – спрашиваю я, все еще не оглядываясь.

– Я чувствовал, что мне стоит выразить свое почтение им и объясниться. Я приходил сюда каждый месяц с тех пор, как вернулся, – его голос становится все ближе, и мое дыхание учащается. – Я собирался уйти, когда увидел тебя, но я волновался.

– У меня все плохо, – говорю я ему правду.

– У меня тоже. Я не могу спать, Элли. Я не могу дышать без тебя.

Я поворачиваюсь, чтобы ответить что-то, но, когда вижу его, понимаю, что никакая моральная подготовка не предотвратила бы замирание моего сердца. Глаза Коннора сверкают от непролитых слез.

– Я не могу отпустить тебя, – он падает на колени передо мной, и его голос срывается. – Я не могу видеть, как ты уходишь, не зная при этом, что у меня на душе. Я годами ненавидел себя за то, что случилось. Думал, память об этом убьет меня, поэтому отгонял воспоминания. Я был не прав, и мне очень жаль.

Внутри меня бушует война. Коннор выглядит таким печальным, одиноким и страдающим из-за чужих грехов, что мне хочется обнять его, но я запрещаю себе это делать – даже переплетаю пальцы, чтобы, чего доброго, не взять его за руки.

– Я не знаю, что сказать.

– Тогда скажи, что вернешься ко мне. Ты нужна мне, Элли! Я не хочу жить в мире без тебя, черт побери! Я уже жил так и больше не хочу. Я хочу нашу семью!

Внутри меня творится какой-то ужас, и я плачу.

Коннор опускает голову, и я сразу хочу попросить его посмотреть на меня. Так хочется броситься на него и повторять, что я не оставлю его. И тем не менее я остаюсь неподвижной, как статуя.

– Я рассказал им обо всем раньше. Я пришел сюда на следующий день после знакомства с тобой и оставил цветы. Понимаю, ты не веришь мне, но клянусь, Элли, я не знал, кто ты!

Теперь, когда первоначальный шок сошел, я верю ему.

– Не уверена, что это имеет значение.

– Ты знаешь, что мне тогда было всего восемнадцать. Я не был мужчиной, хоть и считал себя им. Представь Хэдли на моем месте: что бы она подумала, если бы ее отец угрожал упечь ее в тюрьму. Папа годами манипулировал нами, чтобы мы делали то, что он хочет. У нас не было выбора, но потом мы… Не знаю, мы сделали все, чтобы стать хорошими людьми.

Я наклоняюсь к земле, закрыв глаза и желая услышать мамин голос. Она была самым добрым человеком на свете, и я хочу думать, что она простила бы ребят. Не знаю, что насчет папы, но она бы простила.

Коннор и его братья не были за рулем, не заставляли отца пьяным садиться в машину. Они делали, что должны были, чтобы выжить, как и все мы. Было ли это правильно? Нет. Но они защищали друг друга.

Все, что сейчас ищет Коннор, – это искупление. Мы оба с ним нуждаемся в прощении, поэтому и пришли сюда.

И вдруг я чувствую, что мне просто необходимо дать ему это. Он не должен корить себя за чужое преступление или за то, что не рассказал мне обо всем раньше. Я наконец-то готова поверить, что Коннор правда до недавнего времени не знал, что вся эта история связана со мной. Он просто не способен на такой уровень жестокости.

Я снова выпрямляюсь, открываю глаза и смотрю на первые лучи солнца, пробивающиеся на горизонте.

– Ты знал, что моя мама никогда не пила?

– Я ничего не знаю, кроме того, что ты сама рассказывала.

– Мою маму тоже растил отец-алкоголик. Я всегда его представляла примерно таким же, каким ты описываешь своего отца. – Я поворачиваюсь к Коннору и продолжаю: – Она хотела лучшего для меня. И хотя мой папа любил выпивать по вечерам, мама все равно вышла за него замуж. Они обожали друг друга, и все думали, что они совершенны.

– Как и ты.

Мое сердце бешено колотится.

– Я далека от совершенства, и они были тоже, как бы я ни старалась их превозносить.

Я смотрю на могилу отца. Он ни в коем случае не был пьяницей, но любил выпить пива. Маму это не беспокоило, пока он ограничивался одной бутылкой.

– Не хочу, чтобы ты замалчивала что-либо. Я хочу, чтобы мы разговаривали. Мы будем ссориться, и я буду злить тебя. Многое случится, но я люблю тебя, и я был серьезен, когда говорил, что мы можем все исправить. Я мог соврать тебе, Элли, мог притвориться, что ничего не знаю о смерти твоих родителей, но не сделал этого. Не только потому, что люблю тебя, но еще и потому, что не хочу, чтобы между нами были секреты. Мы оба прошли через ад, но теперь рядом с тобой я в раю.

У меня мутнеет взгляд, и я киваю, потому что чувствую то же самое.

– Я знаю, что ты не виноват. Я знала это еще до того, как ушла, но мне нужно было время, чтобы переварить все это.

Коннор подается вперед с надеждой в глазах:

– Я могу подождать.

Он может, но я не хочу этого. Коннор пошел на риск, чтобы все мне рассказать, и был готов столкнуться с последствиями. Он пошел навстречу тому, от чего бежал годами, потому что не хотел, чтобы я жила со своими демонами еще хоть день.

Я люблю его.

Люблю вопреки всем законам логики, и, если кто-то может этого не понять, мне плевать.

Я кладу руку поверх его грохочущего сердца:

– Я не могу.

– Не можешь что?

– Ждать. Я видела настоящих чудовищ, и ты на них совсем не похож. Хоть все произошедшее и трагично, но это не твоя вина, и будет несправедливо с моей стороны перекладывать ее на тебя. Твой отец был за рулем той машины, а не ты или твои братья, – пока я говорю, солнце поднимается все выше. – Не представляю, что сама бы сделала, если бы родители мне угрожали. Я злилась на тебя и совсем обезумела, когда подумала, что все между нами было ложью.

– Ничто не было ложью.

– Теперь я знаю.

– Когда ты вышла за дверь, я думал, что сойду с ума, черт возьми. Я хотел на коленях ползти за тобой и умолять простить меня.

Я качаю головой и пальцами касаюсь его щеки:

– Не хочу, чтобы ты умолял. Я прощаю тебя, Коннор. Я прощаю всех вас, и, думаю, родители бы тоже простили.

Солнце согревает мое лицо, и я улыбаюсь.

– Я ненавидел себя за то, что мне пришлось причинить тебе боль, – шепчет Коннор.

– И, думаю, именно поэтому мне так легко простить тебя. Потому что ты, Коннор Эрроуд, хороший человек, – я держу его лицо в ладонях. – Ты замечательный отец, ты милый… – я целую его губы. – Ты щедрый… – и снова поцелуй. – Ты единственный, с кем я чувствую себя в безопасности.

Руками он скользит вверх по моей спине, прижимая меня крепче к себе. Затем Коннор углубляет поцелуй, но совсем без похоти – так, чтобы я могла прочувствовать его всей душой.

Когда он немного отстраняется, я кладу голову ему на плечо, позволяя солнечному теплу и силе его объятий еще немного подлечить меня.

– Я не заслуживаю тебя.

Я глубоко вздыхаю и льну ближе.

– Я тебя заслуживаю. Забери меня домой.

38. Элли

– Это всего лишь мои братья, – успокаивает меня Коннор в стомиллионный раз за сегодняшний день.

– Не всего лишь. Это день, когда я познакомлюсь с твоими братьями, а они – со своей племянницей, и это ее день рождения, и…

– И все будет в порядке. Это семейное барбекю, чтобы познакомиться и оставить все страхи в прошлом.

Легко ему говорить. Не ему скоро знакомиться с тремя самыми важными людьми в его жизни.

Я чертовски волнуюсь. Хорошо хоть Хэдли пока у подруги, чтобы мы могли все организовать. Не то чтобы ее присутствие многое изменило бы, но, чувствую, нам, пятерым взрослым, нужно немного времени для себя.

– Какие у них страхи?

– Что ты не простила их по-настоящему.

Я вздыхаю:

– Очевидно, что простила. Я же организовала вечеринку и пригласила их.

– Я это понимаю, ты это понимаешь, но они идиоты, которые не могут так просто избавиться от чувства вины.

Думаю, я могу их понять, но справиться с волнением это никак не помогает.

– Что ж, есть вещи, которые еще нужно успеть сделать.

Я не могу сидеть без дела, иначе просто сойду с ума.

Иду в гостиную, чтобы немного поправить и переместить воздушные шарики – снова. Куда ни пристрой их, везде смотрится странно.

Потом я перемещаюсь к окну и слегка взбиваю шторы. Когда я пытаюсь заставить их аккуратно стелиться по полу, то слышу за спиной сдавленный смех.

– Ничего смешного! – говорю я с налетом враждебности в голосе.

Коннор подходит и обнимает меня сзади:

– Совсем немного.

Мы продолжаем стоять в обнимку и мягко раскачиваемся.

– Твое обаяние на меня не подействует.

– Будь у меня больше времени, готов поспорить, что подействовало бы.

Я демонстративно мотаю головой.

– Тебе нужно встретиться с Нейтаном на этой неделе? – спрашивает Коннор.

– Ага.

Кажется, я хожу к нему в офис уже как на работу. Дата суда приближается, и мы без конца все проверяем и даже репетируем ответы на вопросы.

– Не могу дождаться, когда это закончится, – признаюсь я.

Коннор целует меня в макушку.

– Я тоже. Но скоро это останется позади, и тогда мы сможем двигаться дальше.

Мне нравится эта мысль.

– Ага, если у меня не случится сердечный приступ после встречи с твоими братьями.

Его грудь позади меня снова дрожит, и я уже хочу повернуться, чтобы намылить ему шею за то, что он смеется надо мной, но замечаю, как на подъездной дороге поднимается пыль. В панике я тут же вырываюсь из его рук.

– Элли, расслабься. Обещаю, мои братья полюбят тебя.

Дело не только в этом. Я хочу понравиться им, хочу, чтобы эта семья, возможно, начала понемногу восстанавливаться. Но ведь они приезжают еще и затем, чтобы поговорить со мной о событиях восьмилетней давности. И это в любом случае будет нелегкий разговор.

Коннор берет меня за руку и сжимает ее.

– Хотелось бы, чтобы это не так действовало мне на нервы. То есть я знакома с Декланом, но другие твои братья – знаменитости. К тому же было бы лучше, если бы ты не говорил им всем, как я отреагировала на твой рассказ.

– Я понимаю, прости меня за это. Но, кстати, я также сказал им, что у тебя большое сердце и ты явно любишь меня. Чем быстрее мы разберемся с этим, тем скорее ты узнаешь миллион дурацких историй обо мне.

– Вроде твоей иррациональной боязни уток?

Он хмурится:

– Утки странные. У них глаза расположены сбоку, не говоря уже о том, что они постоянно пялятся… куда-то в сторону.

Теперь уже я смеюсь над Коннором и наконец-то чувствую небольшое облегчение.

Мы выходим на веранду, когда трое мужчин вылезают из припаркованного джипа.

– Ну и ну, неужели Утенок привел это место в порядок! – говорит один из них.

– Какой же ты дурак, – вздыхает Коннор. – Джейкоб, это Элли.

Джейкоб снимает солнцезащитные очки и тепло улыбается мне:

– Элли, очень рад знакомству. Хочу сказать, что нам всем очень жаль.

Что ж, это случилось быстро.

– Джейкоб, господи, дай ей хоть секунду! – Коннор бьет брата по руке.

– Нет, я ценю, что мы сразу же перешли к делу. Спасибо, – говорю я, отводя взгляд.

Если не считать бритой головы, Джейкоб внешне почти одно лицо с Коннором. Понимаю, почему он так успешен в Голливуде.

– Это Шон, – Коннор указывает на второго брата.

А вот Шон совершенно не похож на Коннора, хотя тоже хорош собой. Догадаться, что они родственники, можно разве что по глазам. Сидни не шутила, говоря, что это их особенность.

Шон подходит к нам и притягивает меня в объятия.

– Мне так жаль, Элли. Хотелось бы мне познакомиться с тобой при других обстоятельствах, но я правда рад встрече.

Я обнимаю его в ответ и борюсь с новой волной эмоций.

Эти ребята просто изумительны! Они приехали сюда, так радушно приветствуют меня и ведут себя очень достойно.

– Я счастлива познакомиться с вами, честное слово.

Наконец очередь доходит до Деклана.

– И ты уже знаешь Деклана, – Коннор смотрит на самого старшего из своих братьев.

– Прости, что я не рассказал тебе обо всем, когда приезжал в тот раз. Прости за все. Ты не представляешь, как мы рады, что Коннор нашел вас с Хэдли.

Сил сдерживать эмоции больше нет. Я начинаю рыдать, растроганная всем этим. Мое беспокойство перед встречей с ними было почти невыносимым, но теперь, когда этот момент настал, я чувствую, что снова могу дышать.

Коннор немедленно заключает меня в объятия.

– Какого черта, Дек?

– Я не знаю!

– Он всегда заставляет девчонок плакать, – говорит то ли Шон, то ли Джейкоб. Я не могу разобрать, потому что зарылась лицом в грудь Коннора.

– Это потому, что она поняла, что Коннор самый уродливый из нас.

– Факт!

Они перебрасываются шутками, и я чувствую, как грохочет сердце Коннора.

– Элли, детка, почему ты плачешь? – заботливо спрашивает он.

– Потому что твои братья такие милые!

Они все дружно смеются, и я буквально вжимаюсь в Коннора, чтобы спрятать свое лицо. Наверняка оно у меня красное.

– Они ни разу не милые, но ты все равно полюбишь их в свое время.

– Ну же, Элли! Нам еще есть что сказать, и мы хотели бы лучше узнать тебя, – говорит один из братьев и касается моей спины.

Я вздыхаю и отхожу от Коннора.

Что ж, слезы редко красят девушку, но вечно прятаться нельзя.

И тут я замечаю, как братья Коннора пялятся на дом: они смотрят на него так, будто боятся туда зайти.

– Что случилось? – интересуюсь я.

– Этот дом… Это нелегко для каждого из нас, – подсказывает Коннор.

Я могу только догадываться.

– Что ж, обещаю защищать вас всех.

На лицах парней тут же возникает одинаково ленивая и притягательная усмешка.

Коннор сияет, глядя на меня, и я чувствую, как на щеках вновь расцветает румянец.

Мы все заходим в дом, и я сразу слышу свист за спиной.

– Здесь все поменялось с нашего последнего визита.

– Да, и атмосфера тоже, – уточняет Коннор.

Он месяцами чинил дом, амбар и оборудование на ферме. Пока Коннор работал снаружи, я вносила свою лепту, помогая ему вычистить дом от пола до потолка и добавить уюта в виде растений и занавесок.

– Простите, мы вроде как захватили дом, – говорю я сконфуженно.

– Шон, ты спишь в амбаре либо в обнимку с Джейкобом, – смеется Коннор. – В твоей спальне живет Хэдли до тех пор, пока мы не переедем.

Я округляю глаза:

– Переедем?

– Об этом потом, – подмигивает он. – А сейчас давайте поговорим о главном.

Мне не понравились его слова про переезд, но не буду же я спорить с ним при его братьях.

Я хватаю кувшин лимонного сока с водой и печенье, которое испекла сама, и сажусь с ними за стол.

– Сначала я бы хотела кое-что сказать, если вы не против.

Парни обмениваются взглядами, но затем Деклан кивает:

– Конечно.

– У меня никогда не было настоящей семьи. Я была единственным ребенком и, когда мои родители погибли, была совсем юной и часто принимала неправильные решения – ну в основном я только их и принимала, – я вздыхаю и слегка улыбаюсь Коннору. – Просто подумала, вы должны знать, что, когда мне было восемнадцать, я была глупой; когда мне было девятнадцать, я по-прежнему была глупой; и, честно говоря, пока Коннор не вернулся сюда, я так и оставалась глупой… Я хочу сказать, что все, что вы сделали в ту ночь, было неправильным, но я не имею права вас осуждать. Ваш отец, судя по тому, что я слышала, был ужасным человеком, и он воспользовался вашей любовью друг к другу, чтобы избежать неприятностей. И даже сейчас он заставляет вас находиться в месте, которое причиняет вам боль, и мне очень жаль, что так получается.

– Элли…

Я поднимаю руку, чтобы остановить Деклана.

– Нет, мне правда жаль, что вам пришлось столько всего пережить. Моя жизнь прежде тоже была не сахар, но я хотя бы уже была взрослой. Так что я предлагаю сделку.

Шон с улыбкой откидывается на спинку стула.

– Сделку?

Тогда я вспоминаю, что Коннор рассказывал мне об их обещаниях друг другу.

– Нет, забудьте! Я хочу принести клятву.

Деклан переводит взгляд на Коннора, и тот усмехается.

– Ты знаешь, что слово братьев Эрроуд нерушимо.

– Так мне говорили.

– Что ж, – прерывает Джейкоб, – оно оказалось таким не для всех из нас.

– Надеюсь, вы простите Коннора за то, что он нарушил часть касательно любви и детей. Признаться, я очень рада, что он вляпался в такую историю со мной.

Парни фыркают от смеха, а Коннор берет мою руку и целует костяшки пальцев.

– Я тоже.

Боже, я люблю этого мужчину. Смотрю в его глаза и тону. Он любит меня так сильно, что больно представлять, какой была бы жизнь, если бы он был верен клятве. У меня бы не было его, и это было бы трагедией.

– Так что там про клятву? – напоминает кто-то.

Вот черт.

– Да, про нее… Я бы хотела, чтобы вы дали мне слово, что простите меня за все совершенное за последние восемь лет; в свою очередь даю вам слово, что прощаю вас за все, что произошло той ночью восемь лет назад.

Деклан сплетает пальцы в замок.

– Мы, безусловно, ценим это, но полагаю, что наш долг перед тобой немного весомее.

– Почему это?

– Потому что ты потеряла родителей, которые были хорошими людьми, и это сильно повлияло на твою жизнь.

– Как и на вашу. Это моя единственная просьба. Я бы хотела, чтобы мы стали семьей, чтобы Хэдли знала своих дядей и… Я надеюсь, вы ее полюбите.

Шон улыбается, подается вперед и кладет ладонь поверх наших сцепленных с Коннором рук.

– Я клянусь простить.

Джейкоб повторяет за ним, накрывая уже его руку.

– Я клянусь защищать эту семью, какой бы безумной она ни была, – обещает он.

Дальше очередь Коннора.

– Я клянусь любить тебя, – его свободная ладонь ложится на руку Джейкоба.

Шон издает задушенный звук.

Деклан единственный, кто медлит. Он сидит и смотрит на Коннора. Кажется, что эти двое общаются без слов. И все же наконец Деклан присоединяется к нам.

– Я клянусь двигаться дальше – всей семьей.

Этот момент и эти слова я никогда не забуду. Здесь, держась за руки с людьми, которых едва знаю, я чувствую себя как дома.

Они все сделали то, о чем я попросила, и я молюсь о том, чтобы мы смогли пройти через все последующие годы одной большой и дружной семьей. Слезы наворачиваются на глаза, но не от грусти, а от красоты всего происходящего.

И тут я понимаю, что все четверо братьев устремили взгляды на меня.

– О, и я должна поклясться?

Коннор усмехается и подмигивает мне.

– Тогда ладно. Я клянусь отпустить все прошлые грехи и делать все то, о чем вы уже сказали.

Спустя секунду мы расцепляем руки.

– Знаешь, тебе лучше жениться на этой девушке, Коннор, или это сделаю я, – глубоко вздыхает Шон.

Мое сердце начинает биться чаще от одного намека на такое, но я притворяюсь, что ничего не слышала. Сначала нужно пережить судебный процесс, и, может, потом я позволю себе хотя бы задуматься о такой возможности.

Коннор издает смешок и пожимает плечами:

– Однажды я сломаю лук.

Я улыбаюсь ему:

– И тогда, может, твоя стрела достигнет цели.

– Думаю, она уже достигла.

– И я так думаю.

И именно в этот момент дверь распахивается и к нам вбегает Хэдли. Увидев всех собравшихся за столом, она резко останавливается. Я наблюдаю, как дочь пытается понять, что тут происходит, но сказать или сделать что-то не успеваю – Коннор справляется сам.

– Привет, Постреленок, ты что-то рано. У нас особый сюрприз в честь твоего дня рождения. Помнишь, я рассказывал, что у меня всего три брата?

Хэдли кивает.

– Что ж, они очень обрадовались, когда узнали, что стали дядями, и захотели познакомиться с тобой.

– Дядями?

Коннор подходит к ней.

– Да, ты уже знаешь Деклана. Он мой самый старший брат.

Деклан тут же подмигивает Хэдли.

– Ему понравился домик на дереве, – вспоминает она.

– Тебе определенно стоит показать ему домик еще раз, – смеется Коннор и затем продолжает: – Высокий с уродливой прической – твой дядя Джейкоб. – Коннор вдруг переходит на шепот: – Он считает себя особенным, потому что его показывают по телевизору.

– Да ну! – кричит Хэдли и машет руками.

Прежде чем Коннор успевает представить Шона, тот сам садится перед малышкой на корточки и протягивает ей печенье.

– Я твой дядя Шон. И я самый лучший из них всех.

Хэдли прищуривается при виде сладкого лакомства в его руке.

– Ты мне нравишься, – широко улыбается она.

Коннор обнимает меня за плечи и фыркает от смеха:

– Это сейчас он тебе нравится, но не позволяй ему узнать о своих страхах.

Хэдли прижимается к боку Коннора, и я отмечаю про себя, что редко когда ее можно увидеть такой застенчивой.

– Вы все приехали на мой день рождения?

– Да, – подтверждает Джейкоб. – У меня в машине лежит самый большой подарок для тебя.

Хэдли смотрит на своих новых знакомых, а затем переводит взгляд на нас с Коннором.

– Мне правда нравятся твои братья, пап.

Кажется, я знаю, кто сегодня получил лучший подарок.

39. Коннор

Я держу Элли за руку, пока мы сидим в зале суда. Слушание окончено, и теперь должны огласить вердикт.

Нейтан проделал исключительную работу, показав Кевина как жестокого мужа, который плохо обращался с женой и угрожал ребенку.

Было невероятно сложно слушать, как Элли рассказывает обо всех случаях, когда он бил ее, использовал или морально подавлял. Пришлось приложить изрядные усилия, чтобы не дать себе перебраться через перила и задушить Кевина.

И конечно, еще тяжелее было выслушивать, как его адвокат изображает Элли шлюхой, у которой был роман со мной. То, что он нес, было очень далеко от правды. Хотя факт того, что Хэдли моя дочь, мало помог нашему делу. К счастью, Нейтан смог устроить разговор Хэдли с судьей в его кабинете, так что малышке не пришлось наблюдать весь этот кошмар воочию.

Мы рассказали правду, осталось дождаться решения.

– Ты готова? – спрашивает Нейтан, обращаясь к Элли.

Она пытается улыбнуться:

– Я… не уверена, но в любом случае будет запрет на приближение, верно?

– Да, вам с Хэдли уже гарантирован бессрочный запрет на приближение.

Элли смотрит на меня, и я ободряюще улыбаюсь ей.

Если судья ограничится только этим, то для нее это будет слабым утешением. Но я буду рядом и не позволю больше этому сукиному сыну приблизиться к ней. Если Кевин захочет нарушить запрет, я с удовольствием нарушу целостность его лица. Хотя его ферма уже выставлена на продажу, так что сомневаюсь, что мы столкнемся с ним снова при любом раскладе.

Судебный процесс выжал из нас все соки. Мы были в напряжении, но дома я старался делать все, чтобы облегчить ее беспокойство. Меня бесило видеть ее такой нервной и неуверенной, бесило, что Кевин продолжает причинять ей боль, даже сидя за решеткой.

– Хотелось бы мне лучше понимать, в какую сторону будут склоняться присяжные, но я чувствую, что мы сделали все возможное, – говорит Нейтан, и его губы сжимаются в тонкую линию.

Элли кивает:

– Ты молодец, Нейт. Спасибо.

– Если бы я только знал о твоей ситуации раньше, Элли, то непременно предпринял бы что-нибудь.

Он говорил об этом еще несколько недель назад, когда Элли подробно рассказывала ему о своем прошлом. Я гордился тем, что она больше не защищает Кевина. Нейтан же был в ужасе от того, как долго это все продолжалось. В какой-то момент я даже подумал, что он выйдет из себя.

После того разговора Элли была холодной и отстраненной, она как будто ушла в себя. Но это были еще цветочки по сравнению с тем, что с ней начало происходить за несколько дней до суда. Она не могла ни есть, ни спать. Если ей все-таки удавалось закрыть глаза на несколько часов, то она кричала во сне от кошмаров. Только когда Хэдли разрыдалась, увидев ее такой, Элли признала, что у нее проблемы.

Сидни направила ее к психологу-консультанту, и это очень помогло. Она и меня уговаривала сходить к нему, чтобы разобраться с прошлым, но… пока я не хочу. Впервые в жизни я счастлив и не готов раскапывать то, что зарыто глубоко в душе.

Однако я рад, что Элли получает помощь, потому что здесь рядом со мной сильная, несгибаемая и невозмутимая женщина. Это не может не радовать.

Элли оглядывается по сторонам:

– Где Сидни?

Она подписывает бумаги, которые я ждал, но Элли об этом пока знать не должна. Я собираюсь сделать ей сюрприз сегодня вечером.

– Без понятия.

Ненавижу врать ей, но это ведь невинная ложь, чтобы не портить сюрприз. Наверняка она поймет.

– Я думала, Сидни придет хотя бы ради того, чтобы услышать приговор.

– Уверен, она появится.

Словно отреагировав на наш призыв, Сидни в ту же секунду входит в зал суда. Когда она приближается к нам, ее лицо выражает стоическое спокойствие. Она выглядит как уважаемый юрист и совсем не похожа на ту девчонку, что гонялась за Шоном вокруг озера со змеями, потому что он их ужасно боялся. Кстати, этот его страх никуда не делся.

Затем я думаю о том, как для нее пройдут следующие семь месяцев или около того. До приезда Деклана остается чуть больше месяца, а Сидни уже потребовала, чтобы мы даже не упоминали об этом при ней.

– Привет. Простите за опоздание: дел в офисе под завязку.

– Не беспокойся, – Элли пытается звучать бодро, но выходит немного нервно, потому что Кевин прожигает ее взглядом.

Хочу оторвать ему голову, но вместо этого улыбаюсь, потому что в конечном итоге именно я вышел победителем. У меня теперь есть дочка и Элли, а он, если все пройдет хорошо, окажется в тюрьме.

Когда входит судья, мы все встаем и ждем, пока он займет свое место.

– Присяжные вынесли вердикт?

Элли крепко сжимает мою руку, и мне даже кажется, что с такой хваткой она может ее сломать, но я позволяю ей держаться за меня.

– Да.

Я стараюсь держать себя в руках, понимая, что все происходящее, несомненно, отразится на нашей семье. Элли как-то сказала мне, что, если Кевина отпустят, она соберет вещи в тот же день. Я же придерживаюсь другой точки зрения и хотел бы остаться, чтобы не уступать. Однако в этих двух девчонках весь мой мир. Если они захотят уехать, мы будем паковать три сумки, а не две.

Конечно, я уже договорился с братьями о покупке огромного участка на семейной ферме, но в конце концов всегда смогу продать его им обратно – по крайней мере, очень хочется на это надеяться.

Судья читает документ и возвращает его судебному приставу.

– Что скажете?

Старшина присяжных встает и смотрит на судью:

– Мы, присяжные, признаем подсудимого Кевина Уолкотта виновным.

И в этот момент Элли расслабляется и всхлипывает от облегчения.

Он больше никогда не сделает ей больно.

* * *

– Как тебе, пап? – спрашивает Хэдли, показывая мне четырехэтажный дом со шпилем и воротами на своем рисунке.

Черт возьми, выглядит мило.

– Он маловат немного.

Малышка сияет.

– Знаю, его нужно сделать больше! Мы можем держать всех лошадей, свиней, коз и кур вот здесь, – она указывает на другое большое здание, предположительно амбар.

– Я думал о чем-то таком, – и я показываю ей свой рисунок.

На нем гораздо более простой, скромный дом с верандой, во многом напоминающий наш нынешний.

– Он скучный.

– Скучный?

Хэдли пожимает плечами:

– У нас должен быть дворец.

– Потому что ты принцесса?

– Именно!

О господи, как же я влип.

– Что ж, принцесса Хэдли, нам придется искать компромисс.

Мы с ней каждый день рисуем разные дома. Она не догадывается почему, и на это есть веская причина. Этот ребенок совершенно не умеет хранить секреты. Она обожает знать о чем-то и жаждет рассказать об этом каждому, кто готов выслушать. Поэтому пока мы просто копим рисунки. У меня уже есть семь рисунков Хэдли и семь моих.

– Что вы двое тут делаете? – спрашивает Элли из дверного проема.

Ее волосы ниспадают на плечи, едва прикрывая идеальную грудь, а уголки мягких губ приподняты. В общем, от нее просто захватывает дух.

– Мы рисуем дома!

Она. Совершенно. Не умеет. Хранить секреты.

– Дома? Для чего?

Не так я хотел рассказать ей о своем грандиозном плане, но все мы в этой семье знаем, что жизнь далеко не всегда идет по задуманному курсу.

Я хочу сделать Элли предложение. Я мог бы жениться на ней хоть завтра, но жду, пока она сама будет готова к этому. А еще нам нужен наш дом, в стенах которого не будут прятаться призраки прошлого. Этот я предпочел бы снести, но пусть с этим разбираются уже мои братья.

Я поднимаюсь с пола, где мы с Хэдли раскрашивали рисунки, и хватаю стопку листов.

– Какой тебе нравится? Думаю, мои лучше, но Хэдли нравится вот этот.

Элли берет их и, кажется, внимательно рассматривает каждый.

– Ясно, – говорит она.

– Тебе нравится мой, да, мам?

Элли задумчиво хмыкает, переходя к следующему рисунку.

– Мой лучше, чем папин!

– Эй! – в шутку ворчу я на дочку. – Думаю, я хорошо справился.

Хэдли кивает и похлопывает меня по спине:

– Для взрослого ты справился неплохо.

– Спасибо, блин! А я-то думал, что я твой любимчик.

Она хихикает:

– Так и есть, но выиграю я!

Я подхватываю ее на руки и целую в щеки.

– Ни за что, Постреленок. Я выиграю!

Элли прокашливается:

– Я приняла решение.

– Поставь меня, пап, – Хэдли брыкается, не переставая при этом смеяться.

– Да, мы должны быть предельно официозны, – я встаю по стойке «смирно», и она повторяет за мной.

– Вольно, солдаты! – Элли отдает честь.

Я издаю стон:

– Мы не солдаты, мы на флоте!

– Ладно, неважно, матросы… люди, которые не умеют рисовать, – она подмигивает, и мы с Хэдли белеем в притворном возмущении. – Я выбрала свой любимый дом.

Элли поднимает свежий рисунок Хэдли.

– Я знала! С тебя мороженое! – вопит малышка.

Не помню такого пари.

– Когда я это обещал?

– Ты не обещал, – сообщает мне Хэдли. – Я просто подумала, что за победу мне положено мороженое.

А я думаю, что мы выиграем кое-что другое.

– У меня другая идея, – с этими словами я подхожу к своей куртке и вытягиваю бумаги, спрятанные во внутреннем кармане. – Что, если мы получим кое-что другое в качестве приза? Что-то, чего нам всем хочется?

Мне удается завладеть вниманием обеих.

– Что ты задумал, Эрроуд?

Я усмехаюсь и иду к Элли.

– Я подумал, что у нашей семьи есть один большой недостаток.

– Какой же?

– У нас нет собственного дома.

Элли качает головой:

– Мы в нем живем.

– Ага, но скоро прибудет мой брат, и это навело меня на мысль, что нам нужно обзавестись местом лишь для нас троих. Несколько месяцев назад я обратился к Деклану за этим, – я протягиваю ей документы.

– Что ты сделал?

– Просто открой.

Она так и делает, медленно, и ее глаза округляются, пока она читает соглашение.

– Ты покупаешь землю?

– Я покупаю нам землю. Мои братья согласились продать мне часть фермы Эрроудов, как только она будет доступна для продажи. Хороший момент заключается в том, что мы можем начать строительство уже сейчас. Мы можем остаться здесь, пока все строится, но также все готово к переезду, если вы хотите.

Хэдли хватается за мою руку и визжит:

– Можно у нас будут козы?

Эта ее любовь к животным…

– Давай сначала посмотрим, согласится ли мама.

Элли тем временем изучает эскиз дома, который я набросал для архитектора.

– Пока так. Здесь, конечно, нет ни шпиля, ни ворот, но, думаю, нам будет в самый раз.

– Коннор…

– Там будет четыре спальни, веранда вокруг дома, а еще кабинет, где ты сможешь работать. Еще я подумал, мы можем поставить…

Элли обхватывает мое лицо руками и не дает договорить, фактически затыкая меня поцелуем.

– Фу-у, – жалуется Хэдли, и мы оба улыбаемся в поцелуй.

– Что ты думаешь? – спрашиваю я у Элли.

– Думаю, что люблю тебя, и это идеально.

Я наклоняюсь, чтобы взять Хэдли на руки, а затем тянусь к Элли.

– Вот что идеально.

Элли целует нас по очереди.

– А ты что думаешь, Хэдли?

Малышка обнимает нас обоих за шею, притягивая ближе.

– Я люблю нашу семью.

– Я тоже, Постреленок.

– И я.

Кроме них, мне больше ничего не нужно.

Эпилог. Элли

Два месяца спустя

– Разбирательства с этими подрядчиками сводят нас с ума, – жалуюсь я. – Но зато ферму Уолкоттов продали, и теперь Кевин точно не будет жить по соседству.

– Ага…

– Вчера вечером Коннор пригласил меня поужинать, и, клянусь, Сид, я думала, он сделает предложение.

– Угу…

– Не знаю, готова ли я, но, с другой стороны, чего еще мне не хватает, чтобы быть готовой.

– Верно.

Мы с ней уже час сидим в фермерском доме. Хотели пообедать вместе, так как Коннор на стройплощадке, а Хэдли в конном лагере, но Сидни сегодня какая-то угрюмая. Вместо того чтобы есть, она продолжает ковыряться в тарелке и давать односложные ответы.

Я беру салфетку и бросаю в нее.

– Что с тобой происходит?

– Я в порядке.

А вот и нет, и я чувствую, что знаю причину ее беспокойства.

– Деклан приезжает на этой неделе, – напоминаю я.

Глаза Сидни впервые загораются:

– Я не хочу об этом говорить.

– Ты никогда не хочешь, а стоило бы.

Полагаю, ей нелегко, хотя она изо всех сил притворяется, что это не так. Деклан освободил следующие шесть месяцев, чтобы начать отбывать свой срок на ферме.

Братья решили, что, когда условия завещания их отца будут выполнены, они разделят землю на четверти, и, если кто-то захочет получить свою часть, он сможет это сделать, но потеряет права на любые доходы с остальных трех. Когда Деклан, Шон и Джейкоб будут продавать ферму, они разделят ее на три части, поскольку Коннор решил оставить себе свою.

Та часть, на которой мы строимся, просто идеальна. Это любимое место Коннора, и здесь же расположен нелепый особняк на дереве, принадлежащий Хэдли.

Само строительство еще не скоро закончится, ведь фундамент заложили всего месяц назад. Тем не менее Коннор отказался делить дом с Декланом и построил нечто вроде крохотного домика при амбаре, который теперь полностью пригоден для жилья.

– Прости, у меня столько забот.

– А Деклан среди них есть?

Сидни многозначительно смотрит на меня, но я не из тех, кого может напугать ее взгляд.

– Мне нужно разобраться кое с чем, – говорит она.

Подруга явно чем-то расстроена, и я беспокоюсь.

– Сид, ты ведь знаешь, что можешь все мне рассказать.

Она глубоко вздыхает и отводит взгляд.

– Я совершила ошибку.

– Ладно…

– Я… напортачила в те выходные, когда был день рождения Хэдли.

О боже. У меня плохое предчувствие.

– И? – я стараюсь сохранять внешнее спокойствие.

– И я была идиоткой. Я ушла с вечеринки, потому что не хотела быть рядом с Декланом. Я была в ужасном состоянии и не могла прекратить плакать после того, как по радио заиграла наша дурацкая песня. Так что я вышла и пошла к пруду, потому что именно это обычно делают дуры, продолжающие любить бывших. Я стояла там, думая о нем и желая, чтобы все сложилось по-другому.

– Сид…

Она поднимает руку, чтобы я дала ей договорить.

– Это еще цветочки. По-видимому, Деклан чувствовал все то же самое… потому что он тоже пришел к пруду.

Мне больно за нее, потому что я знаю, как сильно она любит его до сих пор. Он был тем самым парнем. Она так и не смогла пережить его потерю, однако все равно не хочет вновь пускать его в свою жизнь. Деклан слишком сильно ее ранил.

– Прошу, скажи мне, что вы не…

– Хорошо, я не скажу.

Ага, все плохо.

– А теперь?

Сидни поднимает на меня глаза, и по ее щеке бежит слеза.

– А теперь мне нужно сделать тест.

Я беру ее за руку и решаю признаться в собственном опасении:

– Мне тоже.

– И ты?..

– Я не знаю, – быстро отвечаю я. – Но у меня задержка, и мы с Коннором были довольно… беспечны, так что все может быть.

Когда мне удалили внутриматочную спираль, мы оба решили, что если это произойдет, то так тому и быть. В конце концов, я всегда хотела еще детей.

– У тебя есть тест? – спрашивает Сидни.

Я как раз купила один из выгодных наборов, потому что принадлежу к тем сумасшедшим, которым нужно по меньшей мере четыре теста, чтобы подтвердить то, что показал первый.

Я киваю, и мы вдвоем направляемся в ванную.

Я ставлю таймер, и мы садимся в столовой. Через несколько минут все решится.

– Не так, ты думала, пройдет обед, да? – вздыхает Сидни.

Я качаю головой:

– Нет, но… Я все понимаю.

– Что мне делать, если он окажется положительным?

Я слишком хорошо помню свои ощущения, когда узнала, что беременна Хэдли. Это было ужасно. Я не была готова стать матерью, но в итоге все как-то получилось.

– Знаю, тебе страшно, особенно потому, что ты одна, но Деклан хороший человек. Он не позволит тебе проходить через это в одиночку.

– Он не должен об этом узнать.

А вот это меня удивляет.

– Ты должна рассказать ему, если это так.

– Когда я буду готова. Не сейчас. Обещай мне, Элли. Ты должна пообещать, что не расскажешь ему или Коннору.

– Я не могу врать Коннору.

Сидни качает головой и хватает меня за руки.

– Ты не понимаешь… – начинает она, но звучит таймер, и мы обе замираем.

– Я ничего не скажу, если он не спросит.

Сидни нехотя соглашается:

– Полагаю, это большее, о чем я могу просить. Но надеюсь, что тест просто будет отрицательным и все это окажется страшным сном.

Я тоже надеюсь на это.

Мы обе встаем, и Сидни первая идет за результатами в ванную. И снова я молюсь, чтобы все было так, как мы хотим. Но прежде, чем я успеваю сходить за своими результатами, заходит Коннор.

– Привет, детка! – он подходит и целует меня.

– Привет.

– Что-то случилось? – спрашивает он, потому что явно заметил, что я словно где-то не здесь.

Я раскачиваюсь на пятках взад-вперед и закусываю губу.

– Случилось? Ничего не случилось, просто хочу в туалет.

Наконец дверь ванной открывается и выходит Сидни с тестами. Она смотрит на меня и качает головой, но я не понимаю, что это значит. Затем она целует меня в щеку и протягивает мне один из них.

Видимо, это мой.

Коннор опускает взгляд и сразу определяет, что у меня в руках. Он смотрит на Сидни, и она улыбается ему.

– Увидимся завтра. Мне пора идти, – бросает подруга.

– Сид?

У нее слезы на глазах, но она ничего не говорит – лишь касается моей руки и выходит прочь. Я стою, провожая ее взглядом и держа тест. Я беспокоюсь за нее.

– Элли? – говорит Коннор. – Это?..

У меня подскакивает пульс, потому что, если результат будет положительным, все изменится. Точнее, наша жизнь и так постоянно меняется, но ребенок все только ускорит.

А потом я думаю: какое это имеет значение? Мы с ним любим друг друга и знали, что это вполне возможно. Коннор изумительный отец, и в этот раз мне не будет страшно. Он всегда будет рядом.

– У меня задержка, – объясняю я. – Подумала, что могу быть беременна.

Он широко улыбается, и теперь я в самом деле надеюсь, что тест положительный. Когда я наконец смотрю на заветные полоски, мир становится еще капельку светлее.

– Мы беременны!

Коннор обнимает меня и целует в шею.

– У нас будет еще ребенок!

– Кажется, да, – слезы катятся по моему лицу. – Ты рад?

Он отстраняется:

– Рад ли я? Черт возьми, я больше чем рад! У нас будет еще ребенок, и, да поможет мне Бог, Элли, я женюсь на тебе! Я знаю, ты хотела подождать, но…

– Я не хочу ждать.

– Что?

Я обхватываю его лицо ладонями:

– Я люблю тебя, Коннор. Ни одна женщина так не любила своего мужчину, как я тебя. Не хочу ждать, чтобы выйти за тебя замуж. Хочу, чтобы наша семья была полноценной, и хочу быть твоей женой.

Он целует меня, и я забываю, как дышать. Понятия не имею, как долго это продолжается, но в какой-то момент мы начинаем раздевать друг друга.

Его руки, нежные и чувственные, спускаются по моему телу. Коннор страстно целует меня, пока ведет нас в спальню. Там он медленно тянет вниз лямки моего платья, а я снимаю с него рубашку.

Я люблю его тело и обожаю, как мое тело реагирует на его прикосновения.

Мы изучаем друг друга с помощью рук. Коннор слегка касается моего соска, мгновенно делая его каменным. Сначала он касается соска большим пальцем, затем опускается и всасывает его своим теплым ртом. Я издаю стон, чувствуя, что беременность только усиливает все ощущения.

Коннор продолжает сводить меня с ума своим ртом, но его рука уже ищет мой клитор. Он играется с ним, заставляя меня выгибаться.

– Мне так хорошо, – шепчу я ему.

– Я всегда хочу делать тебе хорошо.

И он делает.

Коннор использует руки для удовольствия или чтобы показать любовь, но никогда не в гневе. С ним все совершенно иначе, а секс просто невероятный! Когда ты любишь своего партнера и доверяешь ему, это иной опыт.

Он продолжает лизать мой сосок, подводя меня к оргазму. Я начинаю тяжело дышать, с каждой секундой все больше приближаясь к высшей точке наслаждения. Моя голова мечется из стороны в сторону, я выкрикиваю его имя, умоляя о большем и при этом остановиться. Я не могу. Это слишком.

– Коннор!

– Ты такая красивая. Как же я люблю тебя.

Он кладет большой палец на мой клитор, нажимает, и я кончаю. Удовольствие накатывает на меня волнами. Мне так хорошо, что я не хочу, чтобы это прекращалось.

Затем Коннор нависает надо мной и одним стремительным движением входит в меня. Мы оба стонем от ощущений. Мое тело охотно принимает его, и мне нравится, как идеально мы друг другу подходим.

Мы занимаемся любовью. Нежно и жестко одновременно. Он переворачивает нас так, что я оказываюсь сверху, и руками держится за мои бедра. Я объезжаю его, пока он задает ритм.

– Элли, я больше не могу!

Обожаю, когда Коннор теряет контроль. Не верится, что я могу довести его до чего-то подобного.

– И не надо, – говорю я ему, опускаясь все жестче.

– Я люблю тебя.

Я двигаю бедрами, а затем наклоняюсь и целую его. И тогда он кончает.

Оба потные, мы лежим и не можем пошевелиться. Это было остро, феерично и чувственно одновременно.

Коннор приподнимается на локте и смотрит на меня сверху вниз с кривой усмешкой.

– Что?

– Я люблю тебя, – повторяет он и кладет ладонь на мой живот. – И тебя тоже.

– Мы любим тебя сильнее.

– Невозможно.

Мы приводим себя в порядок и возвращаемся в постель, где сплетаемся в объятиях. Просто лежим, наслаждаясь тишиной и теплом друг друга.

– Что случилось с Сид? – спрашивает вдруг Коннор.

Я думаю о подруге и пытаюсь понять, на что она намекала, когда качала головой.

– Думаю, у нее просто очень много забот.

– Деклан как-то странно себя вел, когда я упомянул ее по телефону.

Что ж, посмотрим, как они оба будут вести себя, если тест окажется положительным. Пока я ничего не знаю, так что и Коннору говорить не буду.

– Спасибо тебе.

– За что? – удивляется он.

– За то, что любишь меня. За то, что дал мне семью. За то, что подарил мне жизнь, о которой я могла лишь мечтать.

Коннор прижимается губами к моей макушке.

– Я подарю тебе весь мир, Элли.

И я знаю, что это так, ведь он уже это сделал.

Спасибо, что прочитали историю Коннора и Элли. Надеюсь, вы полюбите их и остальных братьев Эрроуд так же сильно, как и я.

История Деклана и Сидни будет следующей, и в ней вас ждет так много душевных моментов и эмоций!

Книга «Сражайся ради меня» доступна во всех магазинах.

Подписывайтесь на мою рассылку, чтобы быть в курсе новостей и получать эксклюзивный контент.

www.corinnemichaels.com/subscribe

Благодарности

Моему мужу и детям. Вы стольким жертвуете ради того, чтобы я могла продолжать жить своей мечтой. Днями и ночами я отсутствую, даже когда, казалось бы, рядом. Я буду работать над этим, обещаю. Я люблю вас больше жизни.

Моим читателям. У меня не хватит слов, чтобы выразить вам свою благодарность. Меня до сих пор поражает, что вы читаете мои произведения. Вы стали частью моего сердца и души.

Блогерам. То, что вы делаете для книжного мира, бесценно. Вы занимаетесь этим делом прежде всего потому, что искренне его любите. Спасибо вам от всего сердца.

Моему бета-ридеру Мелиссе Санхольц. Боже, я не знаю, как ты все еще разговариваешь со мной после всего того ада, через который я тебя протащила. Твой вклад и способность понимать мои мысли, когда даже я их не понимаю, поражают меня. Не представляю, что было бы с этой книгой без наших телефонных разговоров. Спасибо, что помогла мне распутать паутину в моей голове.

Моей ассистентке Кристи Пекхэм. Сколько раз можно уволить одного человека? Думаю, мы с тобой уже сбились со счета. Но, если честно, я не могу представить свою жизнь без тебя. Ты заноза в моей заднице, но именно благодаря тебе я еще не развалилась на части.

Соммеру Стайну. За то, что в очередной раз сделал идеальные обложки и продолжаешь любить меня даже после наших многочисленных разногласий.

Мелани Харлоу. Спасибо тебе за то, что ты была хорошей ведьмой в нашем дуэте, мне нравится писать вместе с тобой. Твоя дружба – это весь мой мир. Я счастлива, что ты есть в моей жизни.

Bait, Stabby и Corinne Michaels Books. Я люблю вас больше, чем вы можете себе представить.

Моему агенту Кимберли Брауэр. Я так рада, что ты в моей команде. Спасибо тебе за помощь и поддержку.

Мелиссе Эриксон. Ты потрясающая, и я обожаю тебя. Спасибо за то, что всегда отговариваешь меня прыгать с высокого выступа.

Моим чтецам Энди Арндт и Закари Уэбберу. Вы вдохнули жизнь в этих персонажей и всегда создаете самые волшебные аудиокниги. Энди, наша дружба за последние несколько лет только окрепла, и я очень ею дорожу. Спасибо, что всегда поддерживаешь меня. До новых концертов и зимних ночевок!

Ви, Клэр, Мэнди, Эми, Кристи, Пенелопа, Кайла, Рейчел, Тиджан, Алессандра, Меган, Лаурелин, Кристен, Девни, Джессика, Кэрри Энн, Кеннеди, Лорен, Сьюзен, Сарина, Бет, Джулия и Наташа, спасибо вам за то, что заставляете меня быть лучше и безоговорочно любите меня. Лучших авторов-сестер, чем вы, просто не существует.

Об авторе

Коринн Майклс – автор бестселлеров New York Times, USA Today и Wall Street Journal. Ее истории полны эмоций и юмора и повествуют о неугасающей любви. Коринн нравится подвергать своих героев серьезным испытаниям. Через эти душевные терзания они неизменно исцеляются.

Коринн – жена бывшего военнослужащего военно-морского флота и счастлива в браке с мужчиной своей мечты. Раньше по долгу службы муж часто не мог быть рядом с ней, и именно тогда она начала писать. Чтение и сочинительство стали для Коринн спасением от одиночества.

Сейчас она живет в Вирджинии вместе с мужем и является чувственной, остроумной, саркастичной и веселой мамой двух прекрасных детишек.

Примечания

1

Фамилия героя Эрроуд (англ. Arrowood) содержит в себе корень arrow – «стрела».

2

United States Navy SEALs – основное тактическое подразделение Сил специальных операций ВМС США. На русский язык Navy SEALs часто переводят как «морские котики».

3

Вероятно, речь идет об американском военно-транспортном самолете Lockheed C-5 Galaxy.

4

Сокр. от программы Basic Underwater Demolition/SEAL – название тренировок ВМС США. Курс BUD/S длится шесть месяцев и считается самым сложным в военной подготовке.

5

Городское поселение, расположенное в округе Люцерн, штат Пенсильвания, США.

6

Примерно 121 гектар.

7

Примерно 188 сантиметров.

8

Период тренировок бейсбольной команды до начала игр.

9

Город в штате Флорида, США.

10

Герой американских комиксов и мультфильмов, похожий на моряка средних лет со своеобразной манерой речи и непропорциональными руками.

11

Телефон экстренных служб, объединяющий спасателей, скорую помощь, полицию и тому подобные структуры на территории США и Канады.

12

Архитектурный стиль, зародившийся в США. Дом в стиле ранчо отличает низкая посадка, а также простая, горизонтально вытянутая и открытая планировка.

13

Эркер – часть помещения, выходящая из плоскости фасада, частично или полностью остекленная. Эркеры бывают разных форм и позволяют увеличить внутреннее пространство жилища.

14

Место, где пребывают не попавшие в рай души. Это не ад и не чистилище.

15

Пятая поправка к Конституции США гласит, что лицо, обвиняемое в совершении преступления, имеет право на надлежащее судебное разбирательство. Оно не должно привлекаться к ответственности дважды за одно и то же нарушение и принуждаться свидетельствовать против себя.

16

Карточная игра, в которую обычно играют от двух до пяти человек.

17

Go Fish переводится как «Ловись, рыбка».

18

Традиционное задание для младших школьников в США. Ребенок должен принести в класс какой-нибудь предмет и рассказать всем о нем.

19

Детская игра, популярная в США. Обычно большая группа детей усаживается в круг, водящий называет «гуся» и бежит с ним по кругу наперегонки. Выигрывает тот, кто первым вернется на свое место.

20

Примерно 0,6 метра.

21

Вымышленное радиоактивное вещество, которое, по легенде, возникло в результате разрушения планеты Криптон. Криптонит известен как единственная слабость Супермена. В массовой культуре это слово стало употребляться в значении «слабость». Также оно по смыслу равно фразеологизму «ахиллесова пята».

22

Lincoln Town Car – американский шестиместный автомобиль представительского класса. Известен своей комфортабельностью и плавностью хода.

23

Навязчивый страх, что где-то есть утка, которая за вами следит.

24

Мистер Фицуильям Дарси – литературный персонаж, один из главных героев романа Джейн Остин «Гордость и предубеждение».

25

Традиционный десерт американской кухни. Представляет собой открытый пирог с начинкой из тыквы. Его часто едят на Хеллоуин, День благодарения и Рождество.

26

Однолетнее растение семейства тыквенных. По внешнему виду похоже на бутыль. Его молодые плоды употребляют в пищу, из зрелых плодов делают посуду, музыкальные инструменты и др.

27

Книга Доктора Сьюза. Впервые была опубликована в 1960 году и создавалась прежде всего для совсем маленьких читателей. За прошедшие десятилетия книга прочно укоренилась в американском культурном сознании и неоднократно входила в списки величайших произведений для детей.

28

Теодор Сьюз Га́йсел (1904–1991) – американский детский писатель и мультипликатор, работавший под псевдонимом Доктофр Сьюз. В частности, именно он создал сказку «Как Гринч украл Рождество».

29

В данном случае Коннор допускает ошибку, причем как в имени автора, так и в названии книги. На самом деле речь идет о произведении «Вперед, пес. Вперед!» классика американской детской литературы П. Д. Истмена (1909–1986). Авторство этой книги иногда действительно ошибочно приписывают Доктору Сьюзу из-за сходства стилей двух писателей, а также потому, что они оба издавались в серии «Книги для начинающих».

30

Для вступления в брак в США нужно заранее получить специальное разрешение в мэрии или суде.

31

Один из наиболее распространенных кельтских узоров, состоящий из бесконечной серии переплетенных узлов.

32

Так называют морских пехотинцев США. Костяная лягушка является одним из их символов.

33

Следователь по делам о насильственной или скоропостижной смерти.

34

Специалисты экстренной помощи.

Content

Корин Майклс
Вернись ради меня

1. Коннор

2. Коннор

3. Элли

4. Коннор

5. Элли

6. Коннор

7. Элли

8. Элли

9. Коннор

10. Элли

11. Коннор

12. Элли

13. Элли

14. Коннор

15. Элли

16. Коннор

17. Элли

18. Элли

19. Коннор

20. Элли

21. Элли

22. Коннор

23. Элли

24. Коннор

25. Элли

26. Коннор

27. Элли

28. Элли

29. Коннор

30. Коннор

31. Коннор

32. Элли

33. Элли

34. Коннор

35. Элли

36. Элли

37. Элли

38. Элли

39. Коннор

Эпилог. Элли

Благодарности

Об авторе

Примечания