Татьяна Русуберг

Возраст гусеницы

Возраст первый

Меня зовут Ноа. Месяц назад мне исполнилось восемнадцать. Неделю назад умерла моя мать. Вчера я узнал, что меня не существует.

1

В ту ночь, когда меня настигло официальное совершеннолетие, мне приснился сон, виденный уже тысячу раз. При одной мысли о нем легкие отказывались расширяться, впуская в себя газовую смесь, необходимую для жизни. Это был один из тех снов, после которых я несколько последующих ночей не мог заставить себя заснуть. Организм не повиновался рассудку, и едва я соскальзывал на волнах усталости в зыбкое небытие, как еще большая волна выталкивала меня на поверхность, заставляя судорожно вздрагивать и хватать ртом непослушный воздух. Так повторялось снова и снова, будто, стоило мне закрыть глаза, кто-то клал на лицо невидимую подушку и прижимал невесомо, но настойчиво, пока я не начинал корчиться в постели, как выброшенная на берег рыбешка.

В этом сне я всегда был ребенком. Маленьким ребенком. И держал в руках коробку для ланча.

Она была жестяной, с тронутыми ржавчиной петлями. Краска на крышке облезла настолько, что рисунок стал едва различимым: что-то вроде зеленого лохматого монстра на голубом фоне с блестящими металлическими прорехами. Я представлял себе, что небо в мире, где жил монстр, было железным и сам он, наверное, тоже имел стальной скелет — робот, приставленный охранять сокровища, спрятанные под голубой крышкой.

Внутри коробки громыхало и звонко стучало, стоило ее потрясти. Я знал, что это. Камушки. Круглые, овальные и с острыми краями; плоские и выпуклые; целые и с дырочкой насквозь; одни гладкие, словно отполированные, а другие — шероховатые и зернистые на ощупь. Несколько камней были белыми, некоторые — розовыми с цветными прожилками, другие — зеленоватыми, сизыми или сиреневыми. Самые красивые сверкали и переливались радужными искрами на свету. Мне нравилось думать, что это самые всамделишные бриллианты.

Во сне я сидел на полу и любовался ими. Вынимал из жестяного домика один за другим, спасал от зеленого камнеглота, живущего на крышке, и раскладывал на ковре так, чтобы солнечные лучи зажигали скрытую в камне радугу.

А потом, как всегда, все вдруг резко изменилось. Солнечный свет погас. Я оказался внизу, в полумраке у подножия лестницы. И я знал, что сделал что-то не так. Сделал что-то очень-очень плохое. Гораздо хуже, чем напрудить в штаны, хотя чувствовал, что описался.

Стало совершенно тихо — такая тишина бывает, если выключить на кухне вытяжку, выдернуть шнур пылесоса из розетки, закрыть окно, выходящее на шумную улицу. Такая тишина наступает, когда что-то прекращается.

Раскрытая жестяная коробка стояла на полу рядом со мной. Чудесные камушки рассыпались повсюду. Они лежали яркими кругляшками «Эм-энд-Эмс» на ступеньках лестницы. Сверкали на паркете. Один, полосатый от прожилок, с дырочкой насквозь, подкатился совсем близко к моей босой ноге. Я знал, что это куриный бог.

«Загляни внутрь бога, и увидишь свое счастье. Оно там. Только и ждет, чтобы ты нашел его».

Я потянулся и ощутил шершавые бока бога под пальцами. Представил себе, что отверстие в нем — проход в чудесную солнечную страну, такой узкий, что сквозь него не проберутся никакие монстры.

Я поднес камушек к лицу и заглянул в дырочку.

Бежать оказалось некуда. Вместо сказочной страны узкий темный тоннель вел в тупик — туда, где все было красное.

И в тот момент, когда я осознал почему, я проснулся.

У меня бывали и другие повторяющиеся сны. Иногда я представлял себе их бусинами на четках, которые бесконечно перебирает кто-то в моей голове — как киномеханик ленты, которые нужно показать зрителям в кинотеатре. Сон с коробкой для ланча был крупной красной бусиной с дыркой посредине — прямо как куриный бог. Пальцы киномеханика в последнее время натыкались на нее особенно часто.

Вынырнув из красного тоннеля, я первым делом всегда рассматривал свои руки, чтобы убедиться: никаких камней, никакой крови. Только слегка дрожащие пальцы с обкусанными ногтями и крупными костяшками. Это успокаивало. Настолько, что я снова вспоминал, как дышать. Старался удержать фокус, разглядывая ладони и напряженно выгнутые пальцы с гипермобильными суставами.

Это у меня наследственное, говорила мама. Досталось от отца, погибшего в аварии так давно, что я его совсем не помню. Я могу громко хрустеть костяшками и даже шейными позвонками, при этом совершенно не чувствуя боли; могу с легкостью гнуть пальцы самыми невообразимыми способами и складывать кисть практически пополам. В школьное время я частенько развлекал своими трюками одноклассников, а однажды даже до смерти перепугал тренера по тхэквондо. Чувак из какого-то местного клуба пришел к нам на физру, чтобы продемонстрировать пару приемов и завербовать новичков, мечтающих затмить славу Брюса Ли. К несчастью, для демонстрации он выбрал именно меня — очевидно тщедушного и не представляющего опасности в виде скрытых бойцовских талантов. Пару раз я послушно плюхнулся на маты, но во время очередной подсечки у меня так эпично хрустнула шея, что выстроившийся в шеренгу класс охнул, а тхэквондист побелел и слился со стенкой недавно отремонтированного спортзала. Я еще полежал немного для прикола, закатив глаза, но потом испугался, что склонившийся надо мной перепуганный мужик полезет искусственное дыхание делать, «пришел в себя» и поспешил убедить его, что со мной все в порядке.

Утро, когда я впервые проснулся восемнадцатилетним, застигло меня в развороченной постели. Солнечный свет, струящийся сквозь щели в жалюзи, разрисовал белье горящими оранжевыми полосами. Сначала мне показалось, что именно он окрасил кожу на руках. Я подвигал ими. Рыжие полоски заскользили по ладоням и запястьям, деля поперек голубоватые вены. Я провел пальцами правой руки по тыльной стороне левой. Нет, это был не зрительный обман. Подушечки ощутили инородную шероховатость там, где солнце рисовало на коже особенно яркие узоры. Узоры, которые уходили в тень.

Внезапно реальность сна захлестнула с головой, потащила за собой, обдирая о камни и острые ракушки — дальше и дальше, в темную воронку под лестницей, под железную крышку, в которую уже вгрызался, рыча, зеленый монстр со стальным скелетом и длинными острыми когтями.

Я перегнулся через край кровати и блеванул — прямо на раскиданную по полу одежду. Спазм был таким мощным, что на глазах выступили слезы, но мне чуток полегчало. Проморгавшись, я убедился, что засохшая кровь на костяшках явно имела вполне физическое происхождение, хотя вряд ли была моей. А вот заблеванные шмотки внизу, наоборот, были как раз моими. Среди них я опознал любимые светлые джинсы, изуродованные желтыми и зелеными пятнами.

Чувствовал я себя и правда так, будто разлагался изнутри, но чтобы блевать зеленым… Это же сколько вчера надо было выпить?

Все еще свисая с кровати вниз головой, я осторожно подтянул к себе джинсы, подцепив двумя пальцами конец штанины. Зеленые пятна располагались преимущественно на коленях и выглядели старыми — засохшими и въевшимися в рубчик джинсовой ткани. Они напоминали о чем-то из детства — о лете, высоких, удобных для лазанья деревьях и запахе свежескошенной травы…

Точно! Трава, мои ноги на ней, рука на обтянутом джинсами бедре, — не моя, стоит отметить, потому что я не крашу ногти черным лаком, — липкий вкус алкоголя во рту и светлые волосы, ритмично шевелящиеся у моей ширинки… Вот черт!

Я скатился с кровати, поскользнулся на собственной блевотине, но кое-как восстановил равновесие и выскочил из комнаты. Параллельно отметил, что на испачканной ноге у меня носок. На чистой носка нет.

Влетел в гостиную и тут же понял, что начавшая возвращаться память меня не обманула: день рождения удался.

Комната напоминала разбомбленный сортир. Перевернутый журнальный столик. Пол в липких даже на вид разноцветных пятнах. Повсюду пустые жестяные банки, бутылки, битое стекло. Солнечные лучи издевательски играли на осколках, запуская по стенам ослепительных зайчиков. С люстры свисала какая-то черная тряпка. Присмотрелся. Кажется, чья-то футболка. Ее владелец исчез, растворился, как утренний туман, вместе с остальными демонами, учинившими Рагнарёк у меня дома.

Я осторожно опустился в ближайшее кресло. Хотел растереть лицо руками, но взгляд снова наткнулся на следы крови. Да откуда же она? Пошарил глазами по полу. Среди бутылочных осколков у стены вспыхнуло что-то яркое и цветное. Непохожее на стекло. Скорее, фарфор. Синий, голубой, красный, оранжевый… Цветные лепестки с беззащитной белой изнанкой. Взгляд непроизвольно метнулся к узкой полочке с маминой коллекцией коров.

Все верно. Мууси в небесах с алмазами не хватает. И Анжеликау [1]. Я снова уставился на рассыпанные по полу коровьи останки, на свои опухшие, измазанные бурым костяшки. В башке было темно и пусто. Я закрыл глаза и тряхнул ею. Киномеханик в голове сжалился и включил проектор.

Передо мной вспыхнули кубики на бледном прессе Бенца.

Он уже сорвал с себя футболку — ту самую, что теперь болтается на люстре. Из его кулака выглядывает оранжевая коровья морда. Глаза Анжеликау закрыты голубыми веками, словно она заранее зажмурилась в предчувствии своей страшной участи.

— А пошмотрим, может ли корова летать, хоть она и ш крыльями.

Бенц распахивает пасть, утка крякает, Анжеликау, словно в замедленной съемке, парит через комнату, полную людей и сигаретного дыма. Цветной взрыв на белой стене, у меня в башке тоже все взрывается.

Кажется, мой кулак смазывает Бенца по оскаленным в кряканье зубам. Мууси, которую он уже собрался швырнуть вслед за крылатой сестрой, вылетает у него из руки. Из-за воплей вокруг не слышно, как она раскалывается об пол. Кажется, я хватаю Бенца за белобрысые лохмы и долблю лбом о паркет в фарфоровой крошке. Меня хватают чужие руки, пытаются оторвать от визжащего Мэса, а я вырываюсь и ору, чтобы они все валили отсюда. Но руки не отпускают. Меня волокут куда-то, я отбиваюсь…

Внезапный звук сзади заставил меня подскочить в кресле и развернуться всем телом. На пороге разбомбленной гостиной застыло всклокоченное рыжее существо в голубой фланелевой пижаме с пандами, с совком в одной руке и шваброй в другой.

— Дюлле?

— С добрым утром, Ноа. — Дюлле улыбнулась, демонстрируя выпирающие вперед зубы, и вошла в комнату, хрустя по осколкам белыми пушистыми тапками — тоже в форме панд. — Хорошо спал?

— Как труп, — просипел я, механически следя за движениями швабры, начавшей сметать мусор в кучку. Я и сейчас чувствовал себя примерно так же. Как труп, причем в последней стадии разложения. Сметите и меня куда-нибудь. Пожалуйста.

— Тебе надо больше жидкости пить. — Дюлле приостановилась и уставилась на меня темными глазами с припухшими веками. Ревела она, что ли? — Принести тебе воды?

Я помотал головой, о чем тут же пожалел. Сглотнул мерзкий комок тошноты и откашлялся.

— А где все?

— Ушли. — Дюлле снова взмахнула шваброй и смела во все растущую кучку останки Анжеликау. — Торопились на паром.

Я нахмурился, и она ответила на вопрос, очевидно, написанный на моей помятой морде.

— Недавно. Все тут ночевали. Ночью ведь паромы не ходят.

— А ты чего осталась? — вырвалось у меня прежде, чем я успел прикусить язык.

Если Дюлле и обиделась, то неплохо это скрыла.

— А я ж на велике. Помогу тебе прибраться и поеду домой.

Керстин действительно жила не так далеко. Собственно, она единственная из моих одноклассников, кто был отсюда, с Фанё[2]. Мы часто пересекались по утрам на пароме по дороге в гимназию, но разговаривали редко. Она из Норбю, я из Ринбю, и, хотя между нашими городками всего несколько километров, это расстояние иногда казалось почти непреодолимым. В общем, хоть мы и с одного острова, это еще не причина впрягаться на халяву и вычищать чужой хлев.

Мгновение я смотрел на рыжий затылок Дюлле, которая как раз склонилась над совком, заметая туда оставшиеся на полу крошки. Может, память сыграла со мной шутку и орально лишила меня девственности именно Керстин? Это бы все объясняло.

Я напряг вяло шевелящиеся извилины, даже глаза прикрыл, но нет — волосы, растекшиеся по моей ширинке, точно были блондинистыми, а не рыжими.

— Ты не обязана. — Я со скрипом встал с кресла, но тут сообразил, что на мне только воняющие потом футболка и трусы, если не считать один носок, и резво упал обратно. — В смысле, весь этот срач из-за меня, мне и убирать.

— Мне не трудно. — Она пожала плечами и выпрямилась. Я съежился под ее взглядом, кожа почему-то покрылась мурашками. — Хотя ты, конечно, можешь помочь. Есть у тебя большие мешки для мусора? Нужно собрать бутылки и банки от пива.

Через пять минут я уже в штанах и с прозрачным полиэтиленовым мешком в руках ползал вокруг дивана на коленях.

— А как там Бенц? — поинтересовался я осторожно. Решил воспользоваться доступным источником информации, раз представилась такая возможность. В «Снапчате» наверняка можно было бы разузнать все подробности вчерашней тусы, но, во‐первых, мой мобильник валялся дохлый рядом с кроватью, а во‐вторых, приложения с веселым привидением в нем не было. Если честно, в нем вообще ничего такого не было, даже интернета. Он тупо для «позвонить».

— Ты ему губу разбил, — с укором покосилась на меня Дюлле. — И лоб об пол расшиб. Что, не помнишь?

— Увы, — вздохнул я, пряча глаза и делая вид, будто ищу под диваном закатившуюся туда банку. Воспоминание обожгло острым стыдом. Истеричка. — Одного не понимаю: почему я еще жив?

Пару мгновений стояла тишина. Только шкрябала швабра по доскам пола да позвякивали бутылки в мешке, который я тащил за собой.

— Они узнали про твою маму, — наконец сказала Керстин тихо.

Я оцепенел. Пальцы непроизвольно сжали пустую жестяную банку, с неприятным скрипом сминая стенки.

— Это я им сказала, — почти прошептала Дюлле. — Случайно. Думала, они уже знают… Я не хотела. Прости.

Я бросил мешок и тяжело поднялся с пола. Молча вышел из комнаты. Испуганные глаза Керстин смазали по лицу, и я отстраненно подумал о том, действительно ли ее веки покраснели или кажутся такими из-за коротких ярко-рыжих ресниц.

В ванной, плотно прикрыв за собой дверь, я наконец выдохнул. Разжал зубы, стиснутые так сильно, что гипермобильные челюсти расцепились с громким щелчком. Поймал отражение в зеркале и испугался. Оглянулся, но в ванной, конечно же, только я. Забыл, что покрасился накануне в черный, дебил. Сделал себе подарок на день рождения.

Узкое бледное лицо, полускрытое смоляными лохмами, казалось теперь еще бледнее обычного. Выглядело чужим. Незнакомым.

Я оперся обеими ладонями на край раковины. Взгляд притянуло темное отверстие слива. Значит, теперь все знают. Что ж, это было неизбежно. Такое не скроешь. Удивительно вообще, что мне удавалось так долго утаивать болезнь матери. Причем я особо и не старался. Просто никто не спрашивал. Кто же будет спрашивать невидимку?

Я поднял глаза и стал рассматривать человека в зеркале. Знакомьтесь.

Я отхаркнулся и плюнул в зеркало. Густой комок слюны потек по щеке отражения. Он был чем-то похож на сперму, и я снова подумал о блондинке с моим членом во рту. Кто же это мог быть? Я принялся мучительно перебирать в памяти светловолосых участниц тусы. Эмилия? Клара? Фрида? Лея? Нет, Лея брюнетка…

Раздался стук в дверь. Я быстро схватил полотенце для рук и вытер зеркало.

— Ноа? С тобой все в порядке?

Вот же пристала. Я развернулся и распахнул дверь ванной с полотенцем в руке. Дюлле заморгала на меня морковными ресницами, пухлые губы дрогнули.

— Керстин, иди домой, пожалуйста. — Я натянул привычную маску равнодушного спокойствия. У меня это хорошо получается. Выработал навык с годами. Вчерашний приступ ярости — исключение. Побочка от алкоголя. Короче, пить мне нельзя. Особенно в компании.

— Но… — рот Дюлле беспомощно скривился, — мы же еще не закончили… Ты точно окей? Воды выпил?

Я покачал головой:

— Ты прямо как моя… — Сглотнул по-сухому. Наверное, на лице что-то отразилось, потому что Дюлле съежилась, глаза стали виноватыми. — Я сам справлюсь. Иди домой. Тебя наверняка заждались уже.

Дюлле неохотно кивнула, рыжая челка упала на глаза. Развернулась и пошлепала пандами обратно в гостиную.

Я заперся в ванной и включил воду. Сел на край ванны, скинул в нее испачканный носок и постарался не думать ни о чем. Шевелил пальцами на ногах. Слушал, как журчит вода. Как Керстин шебуршит где-то в глубинах дома. Наконец ее шаги снова приблизились. Теперь они звучали иначе — наверное, сняла своих панд. За дверью ванной она остановилась.

— Ну, я пошла, — долетел из коридора неуверенный голос. — Можешь звонить мне, если что. Я там написала свой номер на бумажке. — Пауза. — Будешь навещать маму, передавай привет. — Пауза. — Ну пока.

Я подождал, пока не хлопнет входная дверь. Закрыл воду.

Дюлле аккуратно прислонила швабру к стене гостиной и положила рядом совок. Из очередной сметенной ею кучки грустно глядела на меня сине-голубая голова Мууси. Я сел на пол и подобрал ее. Погладил звездочки на прохладном коровьем лбу.

Я копил на эту статуэтку все лето — откладывал с тех денег, что получал за уборку в летних домиках и подработку в кафе «Пеларгония» на пляже. День рождения у мамы в ноябре, но я знал, что деньги на подарок надо подкопить заранее. На нашем острове заработать можно только в высокий сезон, когда Фанё наводняют толпы туристов. Весь ритм жизни маленького островка с тремя тысячами коренных жителей подчиняется приливам и отливам турбизнеса. За лето, когда безостановочно курсирующий между Эсбьергом и Фанё паром перевозит к нам сорок тысяч отдыхающих со всех уголков мира, местные должны успеть заработать столько, чтобы хватило на остальной год. С октября по май остров погружается в спячку с короткими перерывами на Рождество и Пасху, когда мир снова вспоминает о крохотном пятнышке суши в Северном море. Но я должен был успеть до Рождества.

Подарок я выбирал с особой тщательностью. Лазил по интернету, выяснял, сколько времени займет доставка из Штатов и какую таможенную пошлину придется заплатить. «Мууси в небесах с алмазами» — корова редкая, в Дании ее не найти. Но на другую я был не согласен. Эллисон Грегори создала ее для «Парада коров» в Остине в 2011‐м. Это визуализация песни «Битлз», которую обожала мама. К тому же именно коров с парада в Остине не хватало в ее коллекции.

Тогда я уже знал, что у мамы рак. И почему-то носился с этой несчастной коровой, будто она могла ее спасти. Сделать так, чтобы турникет заблокировало. Газетное такси опоздало, и поезд ушел в небеса с алмазами без нее — девушки с солнцем в глазах.

Какое-то время мне даже казалось, что коровья магия сработала. Химия помогла, болезнь отступила. Начали отрастать волосы, которые я сам помог маме остричь в начале курса лечения. Но я обманывал себя. Или позволил обмануть. Мама, скорее всего, все время сознавала нависшую над нею опасность — все-таки она медсестра. И когда в конце этого лета рак вернулся и начал с новыми силами вгрызаться в ее кости, она приняла это почти спокойно. У нее было время подготовиться. А вот у меня… у меня его не было.

Четыре дня назад все стало так плохо, что ее перевели из больницы в хоспис. С ней поехали я и Руфь.

Руфь — мамина лучшая и единственная подруга. Вот только, хоть убей, не пойму, как они сошлись — такие они разные. Мама у меня всегда, еще до болезни, была худая, даже угловатая. Она высокая, с порывистыми резкими движениями, звонким голосом и яркой улыбкой, озаряющей лицо, как выглянувшее из-за облаков солнце. Руфь же серенькая, маленькая, пухленькая и мягкая до бесформенности, не идет, а перекатывается, а на лице — вечно похоронное выражение, будто у нее то ли кто-то умер, то ли вот-вот скончается. Она вроде родилась без одной хромосомы или что-то в этом роде и теперь считает, что весь мир ей за это должен.

Как бы то ни было, мама сделала правильный выбор, потому что подруга не отходила от нее ни на шаг с самого начала болезни, выполняя одновременно роль сиделки, кухарки, собеседницы, полуквартирантки и домашнего тирана, распоряжающегося мной в стиле «подай, убери, принеси!» и шантажирующего маминым хрупким здоровьем.

Каждый раз, когда маму клали в больницу, я в какой-то мере вздыхал с облегчением: Руфь исчезала из дома вместе с ней. Но после перевода в хоспис Руфь стала незаменимой и заставила меня усомниться в том, кто из нас был ошибкой природы.

Я раньше никогда не бывал в таком месте. Знал только, что это конечная станция. Отсюда если и уходят поезда, то только в небо. В общем, навоображал себе всякого. Настолько, что чуть в обморок не грохнулся, стоило нам переступить порог. Пришлось какой-то медсестре вывести меня в садик, чтобы я мог подышать. Есть там у них такой сенсорный сад для успокоения нервных пациентов и их истеричных родственников вроде меня. В общем, посидел я тогда на скамейке, птичек послушал, на фонтанчик посмотрел — да и слинял оттуда втихую. Да, вот так. Руфь осталась с мамой, хотя она ей вообще никто, чужой человек. А я слился. Потом еще от Руфи прятался несколько дней. Боялся, что она выскажет мне все, что обо мне думает, — и будет, конечно, права, потому что сам о себе я думал еще хуже.

В общем, Руфь строчила мне эсэмэски. В основном рассказывала о состоянии мамы и плане паллиативной помощи, который для нее составили, спрашивала, как я собираюсь отмечать день рождения — подразумевалось, конечно, что я проведу хотя бы пару часов с мамой. В хосписе.

А у меня, как вспомню свечку в их общем зале, — сразу ступор. Свеча там горела на столике, здоровенная такая, толстая, белая. И рядом табличка «Сегодня мы зажигаем свечу в память Пола такого-то и такого-то, который скончался…» И дата. Как представлю, что прихожу, а там, возле этой свечки, — табличка с маминым именем… Мне даже кошмары такие сниться стали — для разнообразия.

С мамой я, конечно, разговаривал — по телефону. Она как-то будто без слов поняла, что со мной творится, и сказала: «Не надо, не приходи. Восемнадцать лет один раз бывает. Пригласи друзей. Повеселись». Скинула мне денег на карту на подарок и вечеринку.

Часть я потратил в парикмахерской — покрасился, как давно мечтал, но мама до восемнадцати не разрешала. Говорила всегда: мол, будет восемнадцать, тогда делай с собой что хочешь. Еще собирался тату в Эсбьерге набить, но что-то не решился. Мама их очень не одобряла. Как, впрочем, и крашеные волосы. Но волосы-то можно сбрить или перекрасить. А вот от татухи так просто не избавиться. Мне будто казалось, если я ее сделаю, то вроде как маму предам или откажусь от нее еще при жизни. Так что покрутился возле тату-салона и, плюнув, побрел к парому.

И с вечеринкой, в общем, почти так же получилось. Я дотянул до последнего. То убеждал себя, что устраивать тусу, пока мать в хосписе, — это подло и по-свински; то думал о том, что это, быть может, мамино последнее желание, и его надо непременно исполнить. То напоминал себе, что друзей-то у меня как таковых нет, и одноклассники, едва замечавшие мое существование, вряд ли попрутся на Фанё, даже если я их приглашу; то подбадривал себя тем, что за халявной выпивкой на хате без родителей студенты и на Северный полюс отправятся, не то что через четырехкилометровый пролив.

В итоге случилось все само собой. Вернее, случился Фью. И еще то, о чем я давно мечтал и чего одновременно боялся: меня заметили.

— Ты чё, эмо заделался? — хлопнул меня по плечу Фью, налетев сзади, еще первая пара не началась.

Его, как всегда, сопровождала «Оливия» [3], грохотавшая из зажатой под мышкой колонки.

— Нет, я… — начал я, но Фью, конечно, не слушал.

— С чего такие перемены? Ты чё, втрескался в кого-то? Помни, женщины — это бумага!

— Нет, я…

— Он никому не открывает свое сердце, не откроет и тебе! — проорал Фью, немного переиначив слова песни. — Так чё с тобой, эмо-бой?

Я понял, что Фредерик от меня просто так не отделается, и выпалил, перекрывая вопли Зеебаха из колонки:

— Просто у меня день рождения, и я…

— Днюха? — Фью аж подпрыгнул, чуть не выронив «Оливию», которая все гналась за своими мечтами. — Дык чё ж ты молчишь! Ребзя-я! — заорал он на весь коридор, так что закачались на стене наглядные пособия по морфологии. — У Ноыча сегодня днюха!

Я так удивился, что кто-то из одноклассников помнил, как меня зовут, что честно ответил на следующий вопрос: мне исполняется восемнадцать. А дальше все само закрутилось. Не успел я опомниться, как весь класс уже собирался отмечать мое восемнадцатилетие у меня «на хате». Мне сказали сообразить какого-нибудь хавчика, потому что выпивку сами принесут.

Все еще слабо веря в реальность происходящего, я закупился замороженными пиццами в «СуперБругсене» по дороге с парома и поехал домой, рискуя навернуться с велика вместе с «Гавайской», «Пеперони» и «Моцареллой с песто».

Гости обещали прийти «ближе к вечеру». Я никогда раньше не участвовал ни в чем подобном. Пока меня еще куда-то звали, я отказывался, выдумывая любой предлог, кроме настоящего: я не решаюсь оставлять маму одну надолго, нужно ехать с ней на химиотерапию, или навестить ее в больнице, или еще что. А потом приглашать меня перестали, и я за это никого не винил.

Вечер, по моим представлениям, начинался в пять, поэтому, ворвавшись в дом, я вытащил из кладовки пылесос. Предполагалось, что, кроме Фью и парней, сюда скоро нагрянут девчонки, а у существ женского пола, как я вынес из общения с мамой и Руфью, особые стандарты чистоты, к которым они относятся весьма трепетно. К семи пол в доме блестел, все мамины таблетки были надежно спрятаны в шкафу, окна распахнуты настежь, а из духовки доносился аромат булочек с корицей, по словам Руфи, лучше всего отбивавший въевшийся в стены запах болезни и лекарств.

В полдевятого я уныло жевал на кухне четвертую булку, убежденный, что попался на очередной развод, надо мной просто прикололись, чтобы завтра дружно поржать над «эмо-боем» в коридорах. Поэтому, когда я услышал смех, то сперва списал его на свое живое воображение. Только когда в дверь громко позвонили, я понял, что звуки доносятся снаружи, из сада, и что одноклассники действительно пришли — пришли, чтобы отметить мой день рождения.

Начало вечеринки я еще помню. Принесенное пойло мы стащили на обеденный стол и устроили там бар. Конни стоял за бармена, мешал коктейли и разливал шоты.

Не помню, кто притащил с собой рулетку, но помню, как меня усадили играть и мне, как назло, выпадали водочные шоты один за другим. Помню, как дергался под музыку вместе с Эмилией.

По нашим лицам в темноте скользили разноцветные блики от появившегося черт знает откуда крутящегося дискотечного шара, и мы распевали, перекрикивая друг друга: «Это призыв к оружию, понимаешь? Это призыв к оружию!»

Потом помню, мы сидели на полу и играли в бутылочку. Это была какая-то продвинутая версия «Правды или действия». Тот, на кого указывало горлышко, имел право выбрать между шотом, поцелуем, заданием или откровенным ответом на вопрос. Или ответом на откровенный вопрос? К этому времени пол подо мной уже покачивался, как палуба парома в ненастную погоду, и я выбрал вопрос. Сдуру. Эмиль, похихикивая, зашепталась с Кларой, исполняющей роль некрасивой подружки, и выдала:

— Ноа, а правда, что ты девственник?

Мне показалось, что музыка мгновенно замолкла, и в оглушительной тишине все смотрят на меня, ожидая ответа. А я скольжу, скольжу по накренившейся палубе, пытаясь уцепиться за гладкий поручень лжи.

— Нет, конечно! С чего ты взяла?

В этот момент Клара, как раз хлебнувшая колы, фыркнула, и сладкие коричневатые капли прыснули у нее изо рта вместе со словами:

— А он покраснел! Смотрите! Правда ведь? Так ми-и-ило. Если нет, значит, у тебя есть девушка? А кто? Мы ее знаем? Или ты врешь? Тогда надо пить штрафную! Штрафную!

Я стал бояться неожиданных вопросов или что не справлюсь с заданием и снова выставлю себя на смех. Было проще заливать в себя шоты. Что я и делал, пока мне не сказали, что я исчерпал свой лимит. И вот я уже целуюсь с Эмилией. Вернее, Эмиль засосала в себя мои губы и сунула между ними язык. Потом почему-то мне выпало целоваться с Конни, хотя он вообще не участвовал, а колол лед прямо на полированной столешнице. В зубах у него сигарета, в руке — мой молоток с буквой «Н» на рукоятке. Наверное, в глазах у Богульски немного двоилось, потому что иногда он промахивался мимо непонятно откуда взявшейся огромной глыбы льда, и по полировке расходились радужные круги трещин.

— «Шоколадное яйцо» или «Яблочный пирог»? — спросил Конни, покачиваясь на слабых лодыжках, и окутался дымом.

— Поцелуй, — честно ответил я.

— Не знаю такого шота, — задумчиво заявил Конни, подтягивая висящие на бедрах штаны. Он чудом не заехал себе молотком по яйцам.

Богульски выше меня, и перед глазами маячила нарисованная у него на груди мишень — эмблема «Стоун Айленд».

— Не ссы, именинник! — раздались сзади ободряющие крики.

— Бункер завалили, гребаные коммунисты! — огрызнулся Конни через дым.

— Давай «Яблочный пирог», — заказал я, чувствуя, что градуса в крови явно маловато.

Вот с этого момента в памяти уже все смазано. Вращаются четырехконечные желтые звезды в круге, щекочет щеку влажно пахнущая трава, звезды уносятся в глубокое черное небо, в паху становится горячо, там взрывается сверхновая, осыпаясь осколками на мои дрожащие бедра и разметавшиеся по ним светлые волосы. Кто же это был? Неужели Эмилия? Или все-таки Клара?

Шевеление в штанах заставило сменить позу. Голова Мууси уставилась на меня укоризненно фарфоровыми глазами, будто все-все про меня знала. Я бросил ее в кучу к остальному мусору. Поплелся в ванную и залез под душ. Постоял, дрожа, под холодной водой, смывающей пот и чертов стояк. Потом нашел телефон в спальне и реанимировал его с помощью зарядки.

Двенадцать пропущенных от Руфи.

Я присел на край кровати и медленно набрал эсэмэску: «Привет, мам. Я зайду сегодня, ладно?»

2

Когда мама умерла, с ней была только Руфь. Я узнал о ее смерти в гимназии. Просто на одной перемене зазвонил телефон. Я ответил. «Матильда Крау скончалась», — сказал официально вежливый и сочувственный голос. Мне хотелось закричать: «Тильда! Ее зовут Тильда. Всегда так звали!» Но я ничего не сказал. Голос в мобильнике сменился тишиной. И все вокруг затихло.

Я не оглох, нет. Просто звуки внезапно потеряли смысл. Превратились в белый шум. Радиоволны на коротких частотах, которые я перестал принимать. Я стоял посреди забитого студентами коридора с телефоном в опущенной руке, меня пихали плечами, потому что я загораживал дорогу, мне что-то говорили, но я не мог различить ни слова. Будто все слова тоже кончились — вместе с ней.

Следующее, что я помню, — дождь на моем лице. Холодный осенний дождь на забитой машинами парковке. Не знаю, как я там очутился. На заднем стекле автомобиля наклейка в грязных разводах — белая на темном. Карикатурные человечки: мужчина, женщина, трое детей — мальчик, девочка и младенец. И надпись: «Осторожно! На борту спиногрызы».

Эта картинка буквально сбивает меня с ног. Падаю на колени, прямо на мокрый асфальт. Осознание одиночества — внезапное, острое, жгучее — выбивает дыхание из груди. Я дышу рвано, коротко. Быть может, кричу. Не знаю. Со слухом все еще творится что-то странное. Задираю голову вверх и вижу дождь — серые плети-жгуты, свисающие со свинцового, без единого просвета неба. Оно щупает ими мое лицо: лоб, веки, щеки, губы. Может, хочет смыть. Может, просто запомнить.

Дождь лил всю ту неделю. И во время похорон тоже. Возможно, поэтому воспоминания о них у меня смазанные, расплывчатые, как рисунок акварелью, на который плеснули водой.

Помню, на кладбище нельзя было класть цветы на могилу. Их следовало ставить в специальный стальной держатель-вазу. Мне объяснили, что это из-за роботов-газонокосильщиков. Ради экономии ими заменили садовников, но роботы не видели разницы между травой и цветами. Они косили все подряд. Впрочем, как и сама смерть.

Я не узнал маму в гробу. Там лежала чужая женщина — седая, высушенная до костей и сморщенная. Вместо лица у нее был череп. Почему-то на женщину надели мамино лиловое платье. Оно было ей заметно велико. Руфь наклонилась и поцеловала ее в лоб. Это было настолько отвратительно, что я отвернулся.

В воздухе снаружи часовни тянуло сладковатым дымком. Дождь прибил к земле дым из трубы крематория, похожего на белый флагманский корабль, лежащий на зеленых волнах лужаек. Запах смешивался с тяжелым, навязчивым амбре старушечьих духов Руфь, от которой я пытался держаться подальше. Не знаю даже, от чего меня больше мутило — от этой вони или от ее сочувственно-осуждающего взгляда.

В последний раз, когда я видел маму живой, вокруг нее пахло цветами. Я притащил ей в хоспис огромный пестрый букет — в тот день, когда пришел навестить ее, сразу после злополучного дня рождения. По пути от порта цветы, правда, здорово потрепало — начинался шторм, а я, как обычно, ехал на велике. Но казалось, от этого астры, хризантемы и черт знает что там еще только пахли сильнее.

Она сидела у окна в кресле, покрытом мохнатой овечьей шкурой. На маме был лиловый свитер с высоким горлом и темнозеленые брюки. На фоне стерильной белизны палаты она казалась экзотической птичкой, особенно яркой по сравнению с траурно-черным нарядом Руфи, нахохлившейся вороной на краю больничной койки.

— Боже, сын, что случилось с твоими волосами?! — Мамин голос был звонким, как всегда, почти неуместно звонким в этой белизне и тишине, как будто силы, покидающие истончившееся до прозрачности тело, все сосредоточились в нем. Она улыбалась, но я видел тонкие пластиковые трубки, протянувшиеся от ее заострившегося носа куда-то вниз, за спинку кресла. Видел стоявшую у подлокотника капельницу и пульт с кнопкой КПА [4], зажатый в маминых пальцах.

Я неловко сунул ей цветы, стараясь дышать в сторону, и начал извиняться за то, что не пришел вчера. Она нетерпеливо махнула бледной кистью с голубоватыми прожилками вен.

— Я же просила тебя как следует отметить! Надеюсь, ты так и сделал?

— Ну, в общем… — я покосился на Руфь, испепеляющую меня праведным взглядом, — ко мне пришли несколько друзей из гимназии и…

— Небось, пили всю ночь, — прошипела с койки Хромосома.

Мама перевела на нее сверкнувший льдом взгляд и попросила, словно приказала:

— Дорогая, ты не могла бы принести вазу для цветов? Жалко будет, если такое чудо завянет раньше времени.

Поджав синеватые губы, Руфь соскользнула на пол и выплыла в дверь, чуть не зацепившись за ручку вязаным платком. Стоило скрипу ее резиновых подошв затихнуть, мама кивнула на стоящий в углу стул для посетителей.

— Сядь поближе. Мне нужно кое-что тебе сказать.

Не знаю, чего я ожидал, но уж точно не разговора о страховках и пенсионных накоплениях. Я никогда не задумывался раньше, что случится с нашим домом, если мама умрет. Казалось само собой разумеющимся, что дом, в котором прошло мое детство, всегда будет стоять на своем месте, а мое место будет в нем. До тех пор, пока я сам не захочу уехать.

И вот оказалось, что мама все еще выплачивает ипотеку, но, к счастью, страховая сумма, которую я получу после ее смерти, должна покрыть кредит в банке, и я смогу оставить дом себе. К тому же мамина пенсия тоже перейдет на меня, а еще я получу страховку по потере кормильца.

Мама называла разные суммы, объясняла, где лежат самые важные документы, а я только и мог думать о том, что ее жизнь кто-то уже оценил в купюрах. Повесил ценник, как на ветчину в «Нетто». Экологически чистое мясо с низким содержанием жира. Или же это стоимость моего горя? Какую часть миллиона нужно потратить, чтобы оно перешло в тоску? Четверть? А сколько заплатить, чтобы тоска посветлела до легкой печали? Хватит ли миллиона, чтобы забыть, забыться, снова научиться жить — теперь уже одному?

— Ноа? — Мамин голос долетел до меня издалека, возвращая из вакуума пока еще воображаемого одиночества, в который я, кажется, вышел без скафандра. — Слышишь, что я говорю? Ты, главное, не бросай учебу. Получи образование. Выбери профессию. Это важно. О жилье тебе теперь думать не надо. Дом достаточно большой. И для детей места хватит. Мою комнату можно будет переделать под детскую, а еще есть место на чердаке. Там…

— Каких детей? — очнулся я.

Она серьезно посмотрела на меня глазами, казавшимися особенно крупными и живыми на бледном, исхудавшем лице.

— Сын, вообще-то, я надеюсь на внуков. Когда-нибудь ты встретишь милую девушку и… Или ты уже встретил? — внезапно прищурилась мама.

Я вспыхнул. Перед глазами невольно закрутилась бутылочка, указывая то на круглые щеки Дюлле, то на спадающую до ресниц челку Клары, то на блестящие от помады кислотно-розовые губы Эмилии.

— Нет, я… Я вообще-то думал в универ поступать. Может, в Орхус. Или в Копенгаген. Тут как-то не до девушек. — Не знаю, зачем я это брякнул. Ни о чем таком я не думал на самом деле. Мне только сейчас это в голову пришло. Я вообще о будущем старался не размышлять. Слишком страшно было.

По лицу мамы вдруг прошла судорога. Она откинулась на спинку кресла, кожа приняла землистый оттенок, глаза помутнели.

— Мам, ты как? Это от боли, да? — Я наклонился к ней, не зная, чем помочь, куда девать никчемные руки. Глаза сами нашли ее пальцы, лежащие на пульте с волшебной кнопкой.

Пальцы не двигались.

Я услышал, как за спиной открылась дверь, и обернулся. В палату вплыла Руфь с вазой на животе, судя по тому, как она ее несла, уже полной воды.

— Маме плохо, — выдохнул я с надеждой, смешанной с облегчением. Я знал, что теперь не один. Что эта унылая женщина в черном точно знает, что делать.

Она сухо кивнула, ловко сунула вазу на столик к цветам и посеменила к маме.

— Позвать медсестру?

— Не надо… — Слова были похожи на короткий стон. На лице у мамы выступил пот. Дыхание стало поверхностным. Ее потемневшие глаза нашли мои. — Послушай, Ноа, что я скажу. И Руфь пусть слышит. Я не хочу, чтобы ты бросал дом. Университет — это прекрасно, но учись здесь. Я не смогу обрести покоя, если буду волноваться, где ты и как ты. Остров — твоя родная земля. Тут ты вырос, начал взрослеть. Тут все тебя знают, и ты знаешь всех. Тут тебя поддержат, тебе помогут. Здесь безопасно. Положись на Руфь. Она позаботится о тебе. Она обещала. — Мама говорила все более короткими фразами в такт рваному дыханию. Темные круги под глазами обозначились резче, от уголков рта побежали к подбородку глубокие складки, словно трещины на фасаде дома, сотрясаемого подземными толчками.

Я схватил ее руку, вцепившуюся в деревянный подлокотник кресла, и поразился тому, какой она была холодной и влажной.

— Мам, не волнуйся! Я сам могу о себе позаботиться. Мне уже восемнадцать, забыла? — принялся жарко заверять я.

— Тильда, морфин, — негромко, но настойчиво напомнила Руфь.

Мама мотнула головой, влажная от пота прядь упала на лоб.

— Не сейчас… Пусть… пусть сначала пообещает, что не уедет. — Она начала говорить обо мне в третьем лице. Взгляд блуждал по комнате, словно она искала меня глазами, но не могла найти. — Восемнадцать… Совсем еще ребенок. Ребенок… — Ее глаза внезапно расширились, покрасневшие веки затрепетали, ладонь выскользнула из моей и прижалась к груди. Она смотрела куда-то мимо меня, в угол палаты, как будто увидела там то, что больше не видит никто.

В полной растерянности я взглянул на Руфь. Та быстро отвернулась к кровати и потянулась к лежащему на ней пульту.

— Надо позвать медсестру.

— Нет, — хрипло возразила мама и облизала пересохшие губы. Ее взгляд снова заскользил по комнате и остановился на мне. — Ноа… — Она всхлипнула, тонкие крылья носа затрепетали, глаза влажно блеснули и вдруг пролились двумя прозрачными слезами. Одна капля быстро скользнула вниз по щеке и сорвалась на шерстяной ворот свитера, другая задержалась в тонких морщинках у носа. — Мой мальчик. Только мой. Пообещай, что не бросишь дом. — Мамина рука потянулась ко мне, и казалось, этот простой жест дается ей с огромным усилием. Я сжал ее ледяные пальцы. За ее спиной дождь бросался в окно пригоршнями воды. Оно было плотно закрыто, но лицо у меня стало мокрым. — Мальчик мой. Единственный мой, — шептала она, цепляясь за меня. — Пообещай мне. Прошу.

— Обещаю, мам.

Еще мгновение она удерживала мой взгляд, будто запечатывая клятву, а потом что-то изменилось. Лицо разгладилось, расслабились мышцы, погасла воля в глазах, на которые скользнули отяжелевшие веки.

— Морфин, — тихо сказала Руфь. — Давно пора.

— Теперь уходи, — слабо, но отчетливо выговорила мама.

— Но… — начал я, и в это мгновение в палату вошла медсестра.

— Иди и не приходи больше, — сказала мама, не открывая глаз.

Спина медсестры, обтянутая синей униформой, закрыла ее от меня.

Больше в хоспис я не приходил.

3

Мамины вещи я принялся паковать вскоре после похорон. Невыносимо было натыкаться на материальные признаки ее присутствия в доме: забытые на дне бельевой корзины колготки; раскрытую книгу на прикроватном столике, положенную обложкой кверху; расческу у зеркала, между зубчиками которой запутались длинные русые волоски; магнитный листок на холодильнике с составленным ею списком продуктов, которые мы вечно забывали купить. Под словом «молоко» была приписка: «Не забывай обнимать маму хотя бы один раз в день. Это продлевает жизнь». И нарисованное сердечко в конце.

Иногда мне казалось, что ее вещи меняются местами. Будто кто-то перекладывает их, пока я сплю. Вчера расческа лежала у зеркала в коридоре, а сегодня я нашел ее в ванной. Колготки из корзины пропали, зато там обнаружились шерстяные носки, которые Руфь связала для мамы. Раскрытая книга на прикроватном столике становилась толще справа и худела слева, будто ее продолжали читать.

Я говорил себе, что это от того, что почти не сплю. Всем известно: от бессонницы случаются провалы в памяти и галлюцинации. Поэтому я и слышал шаги в коридоре по ночам. Скрип половиц за дверью спальни. Дальше, ближе, снова дальше. Я говорил себе, что дом старый, 1877 года. Рассохшиеся полы. Сквозняки.

Звуки всегда исчезали примерно там, где находилась дверь маминой спальни. Иногда мне казалось, что оттуда доносится смех. Детский смех.

Наверное, так и сходят с ума, думал я. От горя и одиночества. От пустоты старого дома. От осенних штормов, стучащихся в окна неподрезанными ветками деревьев, завывающих в дымоходе и грозящих свернуть с крыши печную трубу. Поэтому я купил в строительном магазине коробки для переезда. Решил сложить туда все мамины вещи и отдать в Армию спасения или Красный Крест. Пусть принесут хоть какую-то пользу.

Начал с коллекции коров. Все равно Мууси окончила свои дни на какой-то свалке, вместе с прочим мусором. А ее пестрые сестры были дороги маме, не мне. К тому же из-за той истории с летающими коровами в гимназии за мной наконец закрепилось прозвище. С легкой руки Фью из Крау я превратился в Кау, Крау-рову, Бешеного Ковбоя — вариантов было хоть отбавляй. Если честно, я бы скорее согласился на «эмо-боя», но что сделано, того не изменить.

Я собрал первую коробку, притащил из коридора старые газеты и принялся заворачивать в них коров. И тут в дверь постучали. Сначала я не придал этому значения. Подумал, у меня глюк. Стук был какой-то тихий, неуверенный. И вообще, зачем стучать, если у нас звонок? Почтальон бы позвонил. А у Руфи вообще был ключ. Мама ей дала, а я не попросил вернуть.

Но стук продолжался. Теперь громче и настойчивее. Я подумал, кто бы это мог быть. Я ничего не заказывал. Может, мама купила что-то по интернету? Скажем, из Китая. И вот посылка шла, шла несколько месяцев и наконец дошла, но уже никому не нужна. Если не открывать дверь, ее унесут на пункт выдачи в местном супермаркете, а через какое-то время отошлют обратно. Но тогда я так и не узнаю, что в ней было. Что мама могла заказать, уже зная о… Наверное, это было нечто очень нужное. И важное. Для нее. Или для меня? Вдруг это какое-то послание? Как письмо в бутылке, которое вынесло на берег нашего острова. Может, она специально так рассчитала, что посылку получу я?

Я сунул полузавернутую в бумагу статуэтку обратно на полку и поспешил к входной двери.

— Иду! — крикнул из коридора, поскольку стук затих, и я испугался, что почтальон уедет, не дождавшись меня.

Повозившись с замком, распахнул дверь и зажмурился. В потоках яркого света на пороге стояла она. Я успел разглядеть силуэт. Замер, не решаясь открыть глаза. Боясь одновременно того, что она исчезнет, и того, что она и вправду вернулась.

— Привет. — В голосе, совсем не похожем на мамин, слышалась неуверенность. — Я не вовремя?

Я распахнул глаза и, щурясь на свет, уставился на ежащуюся в легкой куртке одноклассницу.

— Дюлле? Ты чего тут?

— А… вот проезжала мимо и решила заскочить… — Она робко улыбнулась и подняла руку, с которой свисал на ремешке велосипедный шлем, белый, с цветочками вдоль края. — Ребята за тебя переживают. — Между бровями у нее появилась морщинка, глаза стали серьезными. — Ты на занятиях не появляешься. Четвертый день уже. На звонки не отвечаешь. А в соцсетях тебя нет.

Я переступил босыми ногами, которые холодили плитки пола и залетающий снаружи ветер.

— Да у меня все нормально. Просто… дел всяких много. С бумагами. Ну, там, страховки, пенсии… Сама понимаешь.

— Значит, нормально, — повторила за мной Дюлле, меряя меня взглядом с головы до ног. При этом ее вздернутый нос забавно сморщился.

Я машинально провел пятерней по волосам и скользнул глазами вниз по собственной персоне. Хм. Белую когда-то футболку украсили бурые разводы на груди и животе, растянутые треники на коленях посерели от пыли, будто я где-то на карачках ползал. Я вытер о них неприятно липкие пальцы. Когда я был в душе последний раз? Кажется, перед похоронами? Ну и несет же от меня, наверное…

— У вас, кстати, звонок не работает, — пробормотала Дюлле, смутившись непонятно от чего. — Жмешь на него, и ничего. Стучать вот пришлось.

Я высунулся за дверь. Надавил на серую резиновую кнопку. Тишина беззвучно рассмеялась надо мной беззубым ртом коридора.

— Наверное, батарейка села, — оживленно объявила Дюлле. — У нас так было один раз. У тебя есть батарейки?

Я пожал плечами.

— Вроде были где-то.

— Хочешь, помогу поменять? Я умею.

— Да я сам могу.

— Ну да… — Дюлле потерянно мялась на пороге, поглядывая в темноту коридора за моими плечами. — А… может, я тогда помогу батарейку найти? Тут такая специальная нужна, как пальчиковая, только маленькая.

— «А двадцать три», — буркнул я на автомате, продолжая торчать в дверях.

Дюлле заправила за ухо рыжую прядь, которую ветер все норовил бросить ей в глаза.

— Ну так… я помогу найти?

Что-то в ее настойчивости пробилось ко мне. Я подумал о пустом темном доме за спиной, о скрипе половиц, о ночном смехе, о безумии, плетущем паутину в углах. Быть может, эта девчонка могла бы хоть ненадолго разогнать тени. Осветить углы пламенем своих волос, разбить тишину на осколки своим звонким голосом. Но потом я вспомнил о маминых вещах. Они все еще были повсюду. Она все еще присутствовала. Наполняла дом своим запахом, своим дыханием. Привести кого-то сюда сейчас показалось вдруг кощунством. Словно нарушить покой мавзолея, открыв его для туристов. Я еще не был к такому готов.

— Слушай, Дюлле, давай… — Я взялся за ручку двери, просто взялся за ручку, но она уже все поняла, и ее лицо потухло, словно дом отбросил и на нее свою тень.

Она отступила на шаг, и тут на нее рухнуло небо.

Так часто бывает на западном побережье и особенно у нас на острове. Погода резко меняется, порой много раз на дню. Солнце еще светит, а уже идет дождь. Дождь переходит в град. Град в снег. Снова выглядывает солнце, зажигая повсюду радуги. Ветер меняет направление, то загоняя воду в залив и затопляя пристань, так что машинам приходится не заезжать, а почти заплывать на паром, то выталкивая воду обратно в море и обмеляя судоходный канал. В последнем случае с острова на материк и обратно можно добраться только на вертолете. Если, конечно, у тебя нет лодки-плоскодонки.

Вот и сейчас очередная туча решила пролиться на Фанё дождем. Причем ливануло так, будто наверху пооткрывали все краны разом. Дюлле взвизгнула и машинально нацепила на голову шлем. Как будто это могло помочь: ее куртка вымокла мгновенно.

Недолго думая, я дернул девчонку за руку и втянул под свес соломенной крыши. Он давал неплохое укрытие, но даже сюда долетали брызги, отскакивающие от плиток двора.

— Заходи, — я отступил в коридор, давая дорогу Дюлле.

Она неуверенно поежилась в мокрой куртке, косясь на дождь.

— Точно? Я могу…

— Не можешь, — твердо сказал я, решившись. — Смотри, как льет. Переждешь у меня, потом поедешь. А я пока сменю батарейку в звонке.

Вот так Дюлле оказалась в доме. Я пошел в ванную за чистым полотенцем. Заодно глянул на свое отражение в зеркале. Ну чё, Мэрилин Мэнсон в молодые годы. Причем после месяца жизни на улице. Попробовал пригладить патлы, но они тут же снова встали торчком. Плюнул, вытащил из бельевой корзины черную футболку. Она вряд ли была чище белой, но на ней хоть пятна не видны.

Когда вернулся обратно в коридор, Дюлле там не было, зато из гостиной донеслось ойканье.

— Чего у тебя тут так темно? — Она обернулась на мои шаги. Лицо светилось бледной луной в полумраке. — Я ударилась обо что-то. Коленкой. Больно-то как… — Дюлле наклонилась потереть ушибленную ногу, лицо потухло.

Я вздохнул, сунул ей полотенце и потопал открывать шторы. Сам не помню, когда их все опустил и почему потом не поднял. Но, наверное, окна были закрыты ими уже давно, потому что глаза остро реагировали на ворвавшийся внутрь свет, увязнувший в густом от пыли воздухе.

— Ты что, этим питался? — Дюлле с ужасом указала на тарелку с засохшим на краю куском пиццы, оставшейся с дня рождения.

Я задумался.

— Не только. Руфь приносила еду. Ну, мамина подруга.

— Я знаю, кто такая Руфь, — фыркнула Дюлле и принялась вытирать мокрые концы волос.

Я присел на корточки и стал заглядывать в ящики и нижние шкафчики стенки в поисках батареек.

— Вещи мамины собираешь? — Дюллина нога в носке потыкала стоящую посреди пола раскрытую коробку.

— Угу.

— И куда ты их?

— Не знаю. В секонд-хенд сдам, наверное.

— А как повезешь?

— А?

— Ну, права у тебя есть?

— Нет. — Я завис над очередным выдвинутым ящиком. О транспортировке коров и прочего добра, которое я собирался распихать по коробкам, я еще даже не задумывался. Это действие казалось мне чем-то, лежащим далеко за горизонтом событий, — точкой невозврата, за которой ждала непроницаемая тьма одинокого будущего.

— А хочешь, попрошу папу тебе помочь? У него прицеп есть.

Я поднял на нее глаза:

— Да неудобно как-то.

— Удобно-удобно! — Дюлле возбужденно взмахнула полотенцем. — Он с радостью поможет. Ты же знаешь, как он твою маму уважает… — Она замялась, отвела взгляд и прибавила тихо: — Уважал.

Мама действительно была у паромщика Питера, отца Керстин, на особом счету с тех пор, как лет пять назад приняла роды прямо на борту «Меньи». Один местный вез жену рожать в больницу, да вот недовез. Питер обожал рассказывать эту историю, особенно туристам, каждый раз расцвечивая ее новыми сочными подробностями. По его словам, это были самые долгие двенадцать минут его жизни. Столько занимает у «Меньи» путь от Фанё до Эсбьерга. Двенадцать минут.

Я сел на пол, скрестив ноги. Ковырнул трещину в половице. Сказал, не глядя на Дюлле:

— Ладно. Только я не знаю еще, когда закончу. Тут столько всего…

— Понимаю, — быстро ответила она. — Если понадобится помощь, ты только скажи. Я могу паковать. И девчонок еще спрошу. Наверняка кто-то…

— А вот этого не надо! — Я в ужасе вскинул обе руки. Перед глазами мелькнуло зернистое, размытое фото, отправленное мне с неизвестного номера: я на траве со спущенными штанами и идиотски блаженной улыбкой. Поперек — красная надпись «Уже не девственник!» и эмодзи в виде довольного кролика.

Оригинал снимка, конечно, был гораздо более четким, просто мобильник, купленный в «Билке» за сто крон, не мог отобразить его качество. Но, даже разбитый на пиксели, я был вполне узнаваем. Эсэмэску я получил в понедельник, когда пришел в гимназию после незабываемого дня рождения. Как оказалось, на тот момент я оставался единственным, кто не знал, что странного паренька из второго «Г» — ботана-зожника с боязнью соцсетей и по совместительству последнего девственника на потоке — на спор напоили и отминетили.

Фоток наверняка было гораздо больше — на какое-то время я стал звездой «Снапчата», прославился на всю гимназию. Полагаю, единственной причиной, по которой меня не забуллили насмерть, была жалость. Как-то не по приколу ржать над человеком, у которого мать от рака умирает. Пусть даже этот человек — лузер и фрик.

Дюлле прикусила губу, отложила полотенце на журнальный столик и сделала шаг ко мне.

— Ноа, ну прости! Я правда не знала, что они затевают. А когда все поняла… Я пыталась их остановить, правда. Но меня не слушали. Пока ты не взбесился, и пока я им про маму твою не сказала. Я им тогда чего только не наговорила. И они обещали все фотки удалить. Честно. И многие сто процентов так и сделали.

— Но не все.

Я отвернулся, выдвинул очередной ящик. И наткнулся там на мамины клубки и спицы. В последнее время она увлеклась вязанием. Говорила, это ее отвлекает и много сил не требует. Она постоянно вязала теплые шарфы для меня. Что-то посложнее у нее пока не получалось. Этот она так и не закончила. Наверное, шарф лежал на столике, а я запихнул его в ящик перед приходом гостей. Я протянул руку и погладил немного колючую разноцветную шерсть. Пробормотал себе под нос:

— Да какая теперь разница.

Но Дюлле услышала.

— Очень большая! — Внезапно она присела рядом со мной, попыталась поймать мой взгляд. — Слушай, даже Эмиль потом пожалела, что согласилась во всем этом участвовать. Ты ведь ей нравишься на самом деле. Просто…

— Так это все-таки Эмилия была? — усмехнулся я горько. Ну ни хрена себе ангелочек!

— А ты не знал? — На круглом лице Дюлле отразилось искреннее удивление.

Я молча закрыл глаза. А как мне было узнать? Спрашивать у всех блондинок с вечеринки? Это при том, что стоит мне попросить у соседки по парте банальную резинку, в смысле стирательную, как я начинаю запинаться и мямлить, а уши превращаются в Даннеброг[5]? Это с Дюлле я могу более-менее адекватно общаться, так и то только потому, что знаю ее чуть ли не с детского сада — он у нас один на весь остров, как, впрочем, и школа. Поначалу я, конечно, пытался интересоваться у парней, но надо мной только ржали или давали полезные советы типа попробовать повторить со всеми чиксами класса по алфавиту и сверить ощущения.

— Ноа… — Я почувствовал ладонь Дюлле у себя на плече и резко отодвинулся.

Ненавижу! Ну почему я вечно вызываю у людей только жалость?! Как выпавший из гнезда птенчик или брошенный котенок.

— Батарейки! — объявил я, пытаясь замаскировать грубость деловитостью, и вытащил из ящика прятавшуюся под вязанием коробку.

— Так ты из-за этого перестал в гимназию ходить?

Я поднял глаза и наткнулся на испытующий взгляд Дюлле. Меня от него шибануло, как током. Волоски на руках встали дыбом. Сердце укусила давно свившаяся в груди змея. Яд болезненно запульсировал в венах.

— Тебе-то какое дело?

— В смысле? — Дюлле нахмурилась, не отводя от меня взгляда. — Я за тебя переживаю. Слушай, если ты из-за этих придурков… Так они забыли всё уже. Переключились на другое. Жизнь ведь не стоит на месте. Все теперь обсуждают пятничную вечеринку и то, как Йо-йо с Конни сцепились из-за Леи. Ну, Лея же девушка Конни, а Йо-йо начал ему предъявлять, что…

— Значит, забыли?! — Я вскочил на ноги, будто из пола вдруг выстрелила пружина и подкинула меня кверху. — Забыли?! — Змея шипела моим ртом, тугие кольца развивались, давили на грудь изнутри, заставляли пальцы сжиматься и разжиматься, хрустели суставами.

— Ноа, ты чего? — Дюлле выпучила на меня круглые глаза, медленно отползая назад на пухлых батонах.

— А ну пошла отсюда!

— Кау, ты что, совсем стал бешеный…

Теперь я уже не уверен, сказала тогда Керстин «Крау» или «Кау». Может, она ничего такого не имела в виду, и мне просто послышалось. Всего одна буква, один короткий звук. Но он изменил все.

— Иди на хрен! — рявкнул я.

В глазах полыхнуло белым, я слепо зашарил вокруг в поисках сам не знаю чего. Рука наткнулась на тяжелую гладкость фарфора. Я схватил с полки одну из коров и со всей дури запустил ею в стену. С оглушительным звоном фигурка разлетелась на кусочки над головой Дюлле. На рыжие волосы посыпалась снегом фарфоровая крошка.

Керстин взвизгнула, вскочила на ноги — вся красная, с выпученными глазами и вздувшимися под тонкой кожей лба венами.

— Ты чокнутый, Кау! — Вот теперь она точно крикнула «Кау». Без всяких сомнений. — Абсолютно чокнутый! — Наверное, она хотела сказать что-то еще, но подбородок у нее задрожал, рот скривился, и из глаз брызнули слезы. Рыдая, Дюлле бросилась в коридор. Входная дверь хлопнула. В окно через косую завесу дождя я увидел, как ее ссутулившиеся плечи и белый шлем проплыли над живой изгородью сада и скрылись за границей оконной рамы.

Где-то в глубинах дома раздался грохот. Я вздрогнул, но тут же понял, что это снова упала полочка для шампуней в ванной. Она висела на липучках и периодически отклеивалась от стены. Иногда от удара об пол на бутылочках раскалывались крышки, и тягучая разноцветная жидкость растекалась по усеянным осколками пластика плиткам.

И тут я понял кое-что.

Я не умею заводить друзей, зато мастерски теряю тех, которые каким-то чудом завелись сами собой.

Наверное, мне стоило броситься за Керстин, попытаться догнать ее, попробовать извиниться. Но последние остатки здравого рассудка поглотил бурлящий в венах яд. Я заорал, будто меня и вправду укусили, и начал швырять коров с полки — сначала по одной, а потом сгреб оставшиеся статуэтки на пол все разом. Начал топтать осколки, но быстро осознал, что делать это босиком как-то не айс. Подскочил к полке, оставляя кровавые следы на полу, содрал ее со стены и начал колошматить коровьи останки доской.

Вандализм утомляет. Наверное, поэтому я быстро уснул. Даже не помню, как добрался до кровати. Но впервые за долгое время реально отключился, как будто кто-то рубильник рванул. Раз — и темнота.

4

Я очистил дом за каких-то пару часов. Удивительно, как быстро при желании можно уничтожить следы чьего-то присутствия, отпечаток человеческой жизни — все равно что расправить складки на простыне, еще хранящей тепло и запах лежавшего на ней тела.

Коробки я не подписывал. Просто заклеивал их намертво машинкой для скотча. Не пытался сортировать вещи. Скидывал в коробки все подряд: одежду, безделушки, косметику, журналы, книги, мотки шерсти и спицы для вязания, украшения, заколки для волос… Набитые коробки стаскивал к прихожей и складывал штабелями у стенки. Каждый шаг причинял боль — я изрезал ноги фарфоровыми осколками. Но она отрезвляла, напоминала о моей цели. А может, физическое страдание просто заглушало душевное, не знаю. Главное, дело делалось.

К пяти утра остались неубранными только мамины фотографии в рамках и бумаги в ее письменном столе. Фотографии я достал из-под стекла и засунул в альбом. А к столу подтащил большой мешок для мусора. Содержимое ящиков предстояло разобрать: документы оставить, остальное выбросить. Это не должно занять много времени. Перед своей последней госпитализацией мама уже избавилась от всего лишнего. Я узнал об этом случайно.

В очередной раз стриг газон в саду и заметил, что на выложенном камнями кострище что-то недавно жгли. Пепел был совсем свежим. Меня это удивило, потому что мы уже больше года кострищем не пользовались — не до того было. В золе виднелись очертания каких-то предметов покрупнее, которые, видимо, не сгорели дотла. Я поковырялся палкой и выгреб на свет наполовину обуглившуюся пинетку и довольно страшненького игрушечного медвежонка с расплавившимися глазами и местами спекшейся от жара шерстью.

Помню, подумал тогда, что мама зачем-то сожгла мои старые детские вещи. Странно только, что пинетка там, где не совсем обгорела, была розовой. Хотя, с другой стороны, может, мама ждала девочку, а родился я. Вроде такое сплошь и рядом случается, что пол ребенка определяют неправильно — стоит вон только послушать Руфь, зацикленную на младенцах и внуках. Медвежонка я совсем не помнил. Но опять же: может, я играл с ним совсем маленьким?

Осторожно, чтобы не измазаться в золе, я взял медведя в руки — и чуть кирпичный завод не выстроил. Уродец этот вдруг как захрипит: «Нхооо-ааа» — сиплым таким, надорванным полушепотом, полустоном. Я бросил его, отскочил, руки об одежду вытираю. А медведь опять: «Нхооо-ааа» — и смотрит на меня укоризненно своими черными, расплавившимися зенками.

Божечки, как я оттуда улепетывал! Олимпийскую медаль мог запросто взять. Умом-то потом понял, что это одна из тех игрушек, в которую звуковой модуль встроен. На него можно свой голос записать для ребенка. Так, наверное, мама и сделала, просто от жара карта памяти, или что там, плавиться начала, вот медведь и захрипел. Но все равно к кострищу я больше не подходил. Так и остались там недогоревшие вещи валяться. А игрушка эта начала мне сниться — в кошмарах. Украсила собой и без того богатую коллекцию ужасов.

Когда я маму потом спросил насчет костра — во время посещения в больнице, — она сказала, что разбирала бумаги и сожгла кучу ненужного барахла. Давно оплаченные счета, письма из коммуны [6]и банка и прочие документы, где были указаны наши адрес или номера страховки. Это меня не удивило. Мама всегда очень пеклась о конфиденциальности и защите личных данных, еще до новых правил Евросоюза. Я думал, это у нее профессиональное. Врачебная тайна и все такое. Тем более иногда она мне рассказывала жуткие истории о медперсонале, который преследовали недовольные пациенты или их родственники. Это объясняло, почему у нас был тайный почтовый адрес и скрытые телефонные номера.

Старые кредитки мама всегда разрезала ножницами на тысячи крохотных кусочков, бумаги с упоминанием наших личных данных сжигала, а от соцсетей и смартфонов шарахалась, как от чумы. Кража личности, ФОМО, номофобия [7]— вот чем меня с детства пугали вместо буки и всякой нечисти. Если честно, у меня и мобильник-то появился, только когда я в гимназии начал учиться. Пока ходил в местную школу в Нордбю, мама считала, что мы вполне могли обойтись домашним телефоном. Ноут мне, конечно, купили — необходимое зло. Но с условием, что веб-камера будет залеплена пластырем — подключиться к ней через публичный вайфай проще, чем коленку почесать, даже напрягаться не надо.

В общем, спалила мама какую-то макулатуру — и спалила, я бы не заморачивался. Но игрушка-то тут при чем? Или в ней тоже какая-то личная информация была записана? Я так маму прямо и спросил. А она побледнела вся, а потом пошла пятнами. Сказала, что это просто мои старые вещи, которые она сохранила, и вообще забыла про них. А теперь вот решила избавиться вместе с прочим хламом. Я сказал, правильно, медведь реально страшный был. А про розовую пинетку не стал спрашивать. Маме стало хуже, и мне пришлось уйти.

Только вот что странно: когда я снова траву стриг, на кострище уже один пепел лежал. Ни пинетки, ни медведя. Это я к тому, что мама-то так из больницы и не вернулась, а дома был я один. Если бы не тот наш с ней разговор, я бы подумал, что мне все причудилось. Гребаная игрушка, однако, регулярно навещала меня в кошмарах. Гналась за мной по каким-то темным, заставленным мебелью комнатам, задевая мохнатой головой потолок, и хрипела в спину: «Нхооо-ааа!» А когда я оглядывался через плечо, пластиковые глаза стекали с бурой морды, будто медведь плакал черными слезами.

Впрочем, вряд ли я найду что-то типа того мишки — потомка Чаки в письменном столе. Я уселся на стул и открыл первый ящик. Сразу стало ясно, что мама действительно навела тут порядок. Никаких старых поздравительных открыток ко дню рождения, Пасхе и Рождеству; никаких старых тетрадей и стикеров с номером сантехника или паролем от вайфая; никаких мятых брошюр из зоопарка и Музея рыболовства, куда мы ходили на каникулах, когда я был в пятом классе.

Оставшиеся бумаги занимали совсем мало места — все разложены по папкам и подписаны. Документы на дом. Из налоговой. Пенсия. Страховки. Счета к оплате. Моя личная папка, совсем тоненькая, с полисом, паспортом и прочими документами. Вот и все.

Я пнул ногой пустой мешок. Похоже, класть в него будет нечего. Оставался только последний, нижний ящик. Я выдвинул его и с долей разочарования обнаружил всякие канцтовары: дырокол, стопку бумаги для принтера и пустые папки. Кажется, что-то выпало на пол. Что-то совсем легкое — улетело под стол, когда я потянул ящик на себя.

Согнувшись на стуле в три погибели, я сунул голову в полумрак подстолья. Ага, точно! Вон какой-то листок на полу. Я слез со стула и зашарил рукой по паркету. Пальцы наткнулись на что-то плоское и гладкое… Фотография?

Я сел на пол, скрестив ноги, и уставился на снимок — судя по качеству печати и цвета, довольно старый. Мы с мамой стоим в проходе между скамьями посреди церкви. Мне года четыре или пять. Мама выглядит очень молодо — такой я ее не видел ни на одном другом фото, но это точно она. На руках мама держит младенца в крестильном платье с голубой лентой [8]. Не помню, чтобы мы с ней когда-то ходили на крестины, но не это самое странное на фотографии. Рядом с мамой стоит мужчина немного старше нее. Мужчина обнимает маму за талию, а она прижимается к нему плечом. Его держит за руку девочка лет шести в розовом платье с пышной юбкой почти до пола.

Я нахмурился. Кто эти люди? И почему они позируют невидимому фотографу как… одна семья? Внезапно взгляд запнулся за оранжевые электронные цифры в нижнем углу снимка: 23.01.200… Стоп! Чего-чего? Такого просто не может быть! Это же год моего рождения. Если дата верна, мне тогда было не больше трех месяцев. Но вот же я! Переминаюсь с ноги на ногу и явно не горю желанием сниматься — я это ненавижу и сейчас. Руки держу в карманах выходных брюк — явно не знаю, что с ними делать. На лице напряженная гримаса, которая должна сойти за улыбку. Хм, наверное, в фотоаппарате сбились настройки даты и времени. Такое вроде бывает.

Перевернул фотку. На оборотной стороне круглым маминым почерком было написано: «Крестины Ноа. Старая церковь Брёнеслева». Чернила уже чуть выцвели.

Несколько мгновений я сидел неподвижно и пялился на надпись, пока буквы не стали шевелиться и расползаться по сторонам. Сморгнул, и они сложились в те же самые слова: «Крестины Ноа».

Но… как такое возможно?! Выходит, младенец на фотографии это…

Я торопливо перевернул ее глянцевой стороной кверху. Ошибки быть не могло.

Это сто процентов мама — обалденно красивая, стройная, в обтягивающем темно-синем платье. Светло-русые волосы рассыпались по плечам, лицо светится в горделивой улыбке, руки крепко, но осторожно прижимают к груди белоснежный атласно-кружевной сверток — меня? Охренеть! Но что тогда за пацан рядом с ней? И кто, черт возьми, все остальные?!

Я никогда раньше не видел фото со своих крестин. Слышал, что некоторые заводят целые альбомы, посвященные этому событию, — такие продаются в любом книжном магазине. Но мама всегда говорила, что никаких фотографий не осталось — потерялись при переезде. Пропали с частью багажа, когда мы переезжали на Фанё. Это было давно, сразу после смерти отца, и я не помнил ни самого переезда, ни нашей жизни до него. Конечно, когда был маленьким, я с обостренным детским любопытством расспрашивал маму о папе, но она отвечала кратко и неохотно, и в какой-то момент я, тонко чувствовавший перемены маминого настроения, осознал, что эта тема для нее болезненна, и перестал задавать вопросы. Ведь и переехали мы, по маминым словам, именно потому, что она не могла больше оставаться в пустом доме, где все напоминало о прошлом, напоминало о нем. Боже, как я теперь ее понимаю!

Получается, одна фотография все-таки сохранилась.

На ней я впервые увидел себя младенцем, но это ерунда по сравнению с другим открытием, которое я только что сделал, и которое все еще не могло уложиться у меня в голове.

Мужчина рядом с мамой — это мой отец! Человек в элегантном, явно сшитом на заказ костюме, улыбающийся в объектив и лучащийся гордостью за свою семью и новоиспеченного сына. Кем же еще он мог быть?!

Впервые фигура отца, расплывчатая и размытая, как собственное отражение в запотевшем после душа зеркале, стала для меня реальной, обрела структуру, цвет и размер. Я смотрел на фото и видел свое удлиненное лицо, резко очерченные скулы, густые прямые брови, немного шире, чем надо, расставленные друг от друга; маленький рот с пухлой верхней губой, вечно придающей лицу обиженное выражение.

Те же черты отчасти повторялись в по-детски округлой физиономии мальчишки в праздничном костюмчике. Этого костюмчика я абсолютно не помнил у себя. Как не помнил и эту церковь с высокими арками нефов, и синее платье, которое мама, какой я ее знал, сочла бы слишком облегающим и коротким. Какой я ее знал… А что я вообще знаю?

Кто такой этот пацан, похожий на отпечатанную на 3D-прин-тере мою детскую фотографию? Кто эта девчонка со щербатой улыбкой и светлыми кудряшками, цепляющаяся за руку отца? Что вообще на хрен тут происходит?!

И тут я вспомнил кое о чем. О пинетке, которую нашел в золе. Розовой там, где ее не тронул огонь. Розовый — значит девочка, а не мальчик.

Я вскочил так стремительно, что чуть не упал. Одна нога затекла от долгого сидения на полу в одной позе, и теперь в нее мучительно возвращалась чувствительность, покалывая изнутри тысячами иголок. Я не мог ждать, пока она отойдет. Не мог больше ждать вообще. Похромал к выходу из комнаты, подволакивая ногу.

Снаружи уже рассвело: проснувшись посреди ночи, я с яростной решимостью устроил упаковочный аврал и не заметил хода времени.

Я выскочил в сад в чем был — в той самой черной футболке из бельевой корзины и вчерашних трениках. Только ноги сунул в резиновые сапоги.

Дом празднично сиял всеми огнями из незанавешенных окон. Дождь кончился, но некошеная трава в саду легла под тяжестью скопившейся влаги. Поднимающееся солнце подожгло перья облаков, и небо полыхало плавленым золотом, словно горящий Феникс.

Я побрел через волны травы, оставляя за собой черную колею. Тело дымилось на холоде, как головешка. Словно я тоже сгорел на этом пожаре и вот-вот рассыплюсь золой.

Вот и кострище. Я упал на колени перед выложенными кругом камнями, запустил руки в холодное черное месиво, в которое дождь превратил пепел. Не знаю, что ожидал найти. Понимал же: пинетка и оплавленный медведь исчезли, хоть и получил подтверждение их реальности. Сквозь пальцы просачивались останки правды — той, что мама так спешила похоронить. Мне не осталось ничего, кроме мокрой трухи и жидкой грязи с более плотными частицами — возможно, кусочками недогоревшей фотобумаги или клочками одежды.

Я поднял перед собой перемазанные по локоть руки.

— Зачем, мама? Зачем?! — выкрикнул я. Проорал в полный голос.

Какая разница. Кто мог меня услышать? Серые цапли? Ринбю — даже не деревня. Так, скопище летних домиков на побережье, редкие фермы и жилые дома, разбросанные по сторонам главной и единственной на острове дороги.

И тут меня озарило. Стол. Фотография выпала, когда я выдвигал ящики в мамином письменном столе. Что, если там есть еще? Что, если в столе спрятан тайник? Какое-нибудь двойное дно, как в шпионских фильмах. И там…

Я забыл про кострище и бросился обратно в дом, оскальзываясь на мокрой траве. Грохнулся в коридоре, запнувшись о коврик. Кое-как сковырнул грязные сапоги с налипшими повсюду травинками, вскочил на ноги и бросился в мамину комнату, не замечая черных следов, которые мои ладони оставляли на дверных косяках и ручках, и того, что с одной ступни слетел пластырь и она снова начала кровить.

Стол я разобрал буквально по винтику. Начал с ящиков, потом перешел на стенки. Но обнаружил, увы, только пару завалившихся за ящики листков бумаги — распечатки каких-то старых счетов. И все. Никакого потайного отделения или конверта, приклеенного скотчем под столешницей. Ничего. Только одна-единственная фотография, лежащая посреди хаоса деревянных ребер и панелей. «Крестины Ноа». Трое детей и мамина парящая над их головами немая улыбка. Джоконда, чтоб ее. Гребаная Джоконда!

Я пнул ближайший раскуроченный ящик. Вскрикнул то ли от боли, то ли от отчаяния и повернулся к штабелю запакованных коробок с мамиными вещами.

Мне потребовалась секунда, чтобы осознать: я понятия не имею, что и где в них лежит и какие сюрпризы могут скрываться внутри. Я не проверял карманы одежды. Не заглядывал в сумочки или носы туфель и голенища сапог. Не открывал книги, которые брал с полок. Мне, черт возьми, даже в голову не пришло взламывать пароль на мамином стареньком ноуте — я просто тупо переустановил на нем винду, чтобы удалить личные файлы.

Хрустнув пару раз шеей, я сунул фотку с крестин в карман штанов, подхватил с пола самые большие ножницы и бросился в атаку на ближайшую коробку.

Распотрошить упакованное у меня заняло чуть ли не вдвое дольше времени, чем до этого — распихать все по картонным ящикам. Теперь я просматривал каждую складочку, каждый кармашек, открывал каждый футляр с украшениями, перелистывал каждую книгу, прежде чем бросить ее на пол, во все растущую груду вещей.

В моих поисках не было никакой системы. Вряд ли я даже сознавал, что конкретно ищу. Я просто метался по комнатам, утопая в цепляющихся за меня рукавами свитерах, спотыкаясь о туфли, путаясь в ремешках сумок, топча белоснежные страницы любимых маминых романов, взывающих ко мне очеркнутыми ее рукой строчками.

В конце концов, совершенно отчаявшись и выбившись из сил, я повалился на кучу одежных потрохов где-то между прихожей и гостиной. Последняя коробка была перевернута вверх дном и выпотрошена, а я ни на йоту не приблизился к разгадке фотографии. Могло ли случиться так, что мои предполагаемые сестра и брат погибли в аварии вместе с отцом? Но почему мама никогда не упоминала о них? Почему прятала от меня эту фотографию — эту и, возможно, другие, сгоревшие в костре вместе с пинетками и черт знает чем еще.

Безуспешные раскопки убедили пока только в одном: скорее всего, фото со дня крещения должно было разделить участь сожженных документов, просто оно завалилось за заднюю стенку ящика, и мама его не заметила.

А что, если вся эта история с аварией — ложь? Ведь если мама соврала мне в одном, то могла соврать и в другом. Что, если и отец, и брат с сестрой живы? Просто мама не хотела, чтобы я знал о них, не хотела, чтобы мы общались. Может, они с папой развелись? Двое детей остались с ним, а меня она забрала и уехала куда глаза глядят. Сплошь и рядом бывает, что детей делят после развода. Вот только, чтобы от них скрывали существование друг друга, я вроде не слышал. Почему, ну почему все-таки она это сделала?!

Со злости я пнул стоявшую рядом наполовину разобранную коробку. Та опрокинулась, взмахнув картонными крыльями, и обрушила стопку книг на полу. Одна из них, толстая в желтой обложке, грохнулась прямо мне на ногу, больно саданув острым углом, и раскрылась, демонстрируя подчеркнутый красным текст: «Люди, как правило, не отдают себе отчета в том, что в любой момент могут выбросить из своей жизни все что угодно. В любое время. Мгновенно» [9].

«Значит, вот оно как, — подумал я. — Может, она выбросила их из своей жизни. А меня — из их. Мгновенно. А теперь вычеркнула из нее и меня. Ушла и захлопнула за собой дверь. Стучи в нее не стучи, кричи не кричи, она не ответит».

Я медленно поднялся на ноги. Сходил за мешком для мусора, который так и остался пустым. И начал запихивать в него все, что валялось на полу. Когда плотный пластик натянулся до предела, я ухватил мешок за горловину, снова надел сапоги и вытащил его во двор. Солнце к этому времени скрылось за тучами, но дождь еще не начался, будто ждал чего-то.

Я протащил мешок по своим следам в траве. Перевалил через край кострища и вывалил содержимое в золу. Пошел обратно. Снова набил мешок доверху. Оттащил в сад и вывернул в будущий костер. Четырех ходок для начала мне показалось достаточно. Я разыскал на террасе жидкость для розжига, которую мы обычно использовали для барбекю. Вылил почти полную бутылку на разношерстную кучу обломков маминой жизни. Вспомнил, что забыл зажигалку. Вернулся за ней на кухню. Снова прошел по утоптанной уже дорожке к кострищу и подпалил страницы ближайшей ко мне книги. Огонь занялся, задымил, но не охватил всю кучу. Нижние вещи, лежавшие прямо на земле, намокли и медленно тлели, источая едкую вонь.

Я вспомнил, что в гараже у нас есть канистра бензина для газонокосилки. Через несколько минут я уже щедро плескал из нее на костер, чем-то напоминавший те, что делают обычно на день святого Ханса [10], только мой был сложен не из садового мусора и сверху на нем не сидело чучело ведьмы. Хотя… вот это старое зеленое пальто и летняя шляпа вполне бы могли за него сойти.

Я подпалил костер с другой стороны, и на этот раз полыхнуло так, что пришлось отскочить в сторону — чуть брови не опалило. Ненадолго завис: люблю смотреть на огонь. Он всегда такой разный и изменчивый. Сегодня пламя было жадным и хищным, набрасывалось, кусало и терзало, грызло, рыча и облизываясь, выбрасывая синие и оранжевые языки, урча от наслаждения.

Я пошел в дом, чтобы принести ему еще пищи. А потом стоял, чувствуя жар на голой коже, высушивающий слезы, очищающий язву гнева и ненависти, согревающий холодное сердце. Оранжевые искры взлетали в воздух стаями светящихся мотыльков, мельтешили, как мошкара в световом столбе, касались моих волос, таяли на руках, прожигали крошечные дырочки в черной футболке. А потом пошел снег. Черный снег из сгоревших слов, из деревьев, ставших этими словами и тканью на ее теле, которое ушло в землю и теперь само когда-нибудь станет деревом.

Тогда я повернулся к костру спиной и вышел за калитку. Мне нужно было потолковать с Руфью.

5

Я представлял себе эту сцену совсем иначе.

Думал, буду колотить кулаками в дверь так, что весь ветхий домишко содрогнется от грохота. Руфь в испуге подсеменит к двери, откроет — а тут я на пороге в облике мстителя, вроде Тора или Железного человека. Ну, она схватится за ожиревшее сердце, закатит глазки, и тогда я выдавлю из нее всю правду.

В общем, я как-то не рассчитал, что тетки может не оказаться дома. Нет, правда, ну куда ее могло унести с утра пораньше, да еще когда дождь натягивает? Пошла искать недостающую хромосому? Ладно, раз уж пришел, подожду. Да и ноги, изрезанные осколками, у меня здорово болели от ночной беготни.

Короче, когда Руфь, предусмотрительно упакованная в дождевик, показалась на дороге на своем велосипеде, я давно уже стучал зубами у нее на крытой террасе. Хорошо, там плед лежал на одном из пластмассовых садовых кресел — хоть он и отсырел, все же давал какое-никакое тепло. Я же выскочил из дома на чистом адреналине в одной футболке.

Хромосома меня, видать, сперва не заметила. Слезла со своего драндулета и покатила его к крыльцу, бормоча что-то себе под нос. Я поднялся с кресла и вот тут-то получил ожидаемую реакцию. Тетка выпустила руль велика, охнула, прижав к груди бесформенную черную сумочку, и выпучилась на меня из-под шлема, кокетливо оформленного в виде дамской шляпки.

— Ноа?! — пискнула она.

Велосипед, послушный закону гравитации, рухнул на клумбу у дорожки, глухо брякнув звонком.

— Добр-р-р утр-р-р-р, — простучали мои зубы азбукой Морзе. Вообще-то я не собирался быть вежливым. Это как-то само вырвалось, по привычке.

— Боже праведный, Ноа! — выдохнула Руфь и колобком подкатилась ко мне поближе, щуря подслеповатые глаза. — Что это с тобой?! Ты же весь черный, как трубочист! И лицо, и руки…

Что случилось? Нет, подожди-ка, давай зайдем в дом, в тепло. Надо тебя согреть. Там все расскажешь.

Наверное, мне надо было заступить ей дорогу, тряхнуть ее пингвинье тельце и потребовать немедленно выложить всю правду. Но я замерз, устал, у меня жутко пересохло в горле, а желудок, в который ничего не попадало, наверное, уже сутки, выдал жалобную китовую песнь.

— Ты, наверное, не завтракал, бедняжка? — немедленно отозвалась на нее Руфь. Это одна из вещей, которая меня в тетке ужасно раздражает: после того, как ушла мама, я стал у нее «бедняжка» или «птенчик». Хуже могла быть только «сиротиночка». — Сейчас яишенку приготовлю. У меня там в корзине как раз свежие яйца…

Мы оба, не сговариваясь, обернулись на раскоряченный посреди клумбы с астрами и ноготками велосипед. Из корзинки, прицепленной к рулю, действительно выглядывала набитая хозяйственная сумка. На жирной черной земле между стеблями цветов желтел запаянный в пластик кусок сыра в компании бутылки кетчупа, истекающей томатной кровью.

— Ну или что-нибудь другое, — скорбно вздохнула Руфь.

Я помог ей вытащить велик из ноготков и собрать рассыпавшиеся продукты.

В тепле кухни тело начала бить крупная дрожь. Хромосома отобрала у меня влажный плед, ужаснулась и хотела отправить в ванную, но я понял, что тогда совсем размякну: трудно требовать чего-то от человека, который отогрел тебя и накормил. Я опрокинул в себя стакан воды и решительно обернулся к ставящей чайник Руфи.

— Нам надо поговорить.

— Конечно, птенчик, — всплеснула она руками. — Ты выглядишь так, будто случилось что-то ужасное! Но, может, тебе сперва…

— Вот что случилось. — Я сунул руку в карман треников, нашарил фото, перевернувшее мой мир вверх тормашками, и хлопнул его на кухонный стол. Губы свело в кривой усмешке. — Действительно, ужасно. Правда?

Актриса из Руфи была так себе. Я же видел, как у нее поджались губы и щеки затряслись, хоть она и попыталась скрыть шок, шаря по столу и полкам в поисках очков для чтения.

— Что там такое, птенчик? Совсем я слепая стала, ничего без очков не…

— Вот.

Я сунул ей в руку очки в тонкой металлической оправе, которые лежали на хлебнице.

Она скосилась на меня с плохо скрытым недовольством и нехотя нацепила их на нос. Поднесла фотографию к окну и принялась ее рассматривать. Спросила, не глядя на меня:

— И что же тут такого ужасного?

Тут я не выдержал. Взмахнул вымазанными в золе руками:

— Вы что, правда ослепли?! Тогда посмотрите сзади. Ничего не смущает?

Руфь перевернула снимок. Пожевала губами. Нашарила ближайший стул и тяжело опустилась на него. Положила фото на покрытый клеенкой стол. Сняла очки и стала протирать их кончиком кухонного полотенца.

— Может, скажете уже что-нибудь? — выпалил я и грохнулся на стул напротив, пытаясь поймать ее взгляд.

— Откуда у тебя это? — Руфь заморгала на меня короткими бесцветными ресницами.

— В маминых вещах нашел, — зло сообщил я. — Не все она успела сжечь.

Хромосома промолчала, но я по глазам ее рыбьим понял, что она знала и про костер у нас в саду, и про мамин способ разбираться с прошлым.

— Вы знаете, кто это? — я ткнул черным пальцем в фотографию. Ноготь на нем был обломан до мяса, но, когда это случилось, я не заметил.

Руфь тяжело вздохнула.

— Точно не знаю, но могу предположить. Тильда?

Тут она реально вывела меня из себя.

— Может, хватит уже?! — рявкнул я. Сказывалась ночь недосыпа. — Все вы знаете! Мама по-любому с вами делилась. Это мой отец, верно? А рядом — мои брат и сестра. — Я перевел дыхание, пожирая глазами бледную рожу Хромосомы в поисках необходимых, как воздух, ответов. — Они… живы?

Руфь покрутила в коротких пухлых пальцах очки, положила их на стол. Подняла на меня бесцветный взгляд.

— Бедный сиротка. Мне жаль. Очень жаль.

— Неправда! — Я взвился со стула и заметался по тесной кухоньке, как загнанный зверь. — Если они все… Если даже они погибли, почему мама никогда не рассказывала о брате и сестре? Почему врала, что все фотки потерялись при переезде? Зачем от меня все скрывать? И о чем я еще не в курсе?

Я закидывал Руфь вопросами, а она только трясла седой головой да куталась в пуховой платок.

— Не знаю, птенчик, не знаю. Наверное, Тильда хотела тебя защитить. Не хотела причинять тебе еще больше боли…

— Бред! — Я грохнул по столу ладонями — они аж к клеенке прилипли — и оперся на них, нависая над Руфью. — Я же не помнил никого. Потерять только отца, которого не помнишь, или еще и брата с сестрой — какая мне, ребенку, была разница? А где их могилы, а? Думаете, я поверю, что мама никогда бы не пришла на могилы собственных детей?!

Хромосома отвела взгляд и уставилась в окно, поджав губы. Пальцы вцепились в края шали, натягивая шерсть на покатых плечах.

— А пинетки и игрушка? — решил дожать я. — Розовые пинетки. Зачем было их жечь?

Руфь съежилась, будто на нее сквозняком подуло, и кинула на меня какой-то раненый взгляд. Тут меня словно молнией шибануло.

— Погодите-ка, — поспешил я поделиться своим озарением. — Это же были вы! — Я наставил на Хромосому грязный палец, чуть не касаясь ее маленького носа, украшенного бородавкой у левой ноздри. — Это вы забрали пинетку и медведя! По маминой просьбе, конечно, но это сделали вы!

Словно для усиления драматического эффекта моему воплю вторила сирена пожарной машины. Я подождал, пока звук отдалится, и спросил уже чуть спокойнее:

— Куда вы их дели?

Руфь помотала головой так, что щеки затряслись.

— Не понимаю, о чем ты. Твоя мать говорила, что сожгла какие-то старые бумаги. Если и так, это ее личное дело. Ни о пинетках, ни об игрушках я ничего не знаю.

Офигеваю со взрослых! Ведь врут как дышат. Это, наверное, с возрастом приходит? Я вот хоть и совершеннолетний уже, но до некоторых мне далеко.

Я снова опустился на стул, не сводя глаз с Хромосомы. Нетушки, хрен она у меня отвертится.

— Слушайте, — я сменил тактику и доверительно понизил голос, — я просто хочу узнать, что случилось с моей семьей. Убедиться, что не один в этом мире. Мне сейчас это очень важно. Вы должны меня понимать. Вы, как никто другой.

Я говорил искренно, но на чувства давил совершенно сознательно. Надеялся, Руфь заглотит наживку. Она вечно плакалась о своей несчастной судьбе: как передала единственной дочери свой ущербный набор хромосом, и теперь та рожает то мертвых младенцев, то нежизнеспособных уродцев, которые умирают через несколько дней или даже часов после появления на свет. Помню, у одного из них было слишком маленькое сердце, неспособное снабжать кровью организм, а у другого вроде сплющенный череп и лишние пальцы. В общем, Хромосома уже отчаялась заиметь внуков. Внуки — это, конечно, не сестра и брат, но все-таки я надеялся, что пробью старушку на сочувствие.

И правда, Руфь беспомощно заморгала, поднесла ладонь к дряблому горлу, губы шевельнулись. Но если она и сказала что-то, все заглушил вой полицейской сирены. Я мысленно выругался последними словами.

— Да что там такое происходит? — Хромосома выглянула в окно, явно ухватившись за возможность сменить тему. — Кажется, полиция. А до этого пожарные проехали. Неужели снова что-то горит в Сёнерхо? Там много домов с соломенными крышами. Правда, грозы ведь сегодня не было, и почему полиция…

— Руфь! — Я помахал ладонью у нее перед носом. — Пожар в Сёнерхо, а я-то здесь. Поговорите со мной, пожалуйста. Скажите, что вы знаете о моей семье?

Но момент был упущен. С какой стороны я ни подкатывал, тетка уперлась рогом. Ничего она с нашего кострища не забирала, а мои брат с сестрой погибли в аварии вместе с отцом. И все, точка. Только я не верил ей ни на грош. Хрен я теперь вообще кому на слово поверю. Вот фотография — это факт. Пинетка и мишка — тоже факты. Жаль, он не сказал ничего больше, кроме моего имени. Медведь, в смысле.

Руфь своей упертостью меня выбесила окончательно. Хотелось схватить ее тушку и трясти, пока из нее правда не выпадет, как монетка из копилки. Может, и до этого бы дошло, но у нее зазвонил домашний телефон. Вот чем Хромосома была похожа на маму: она тоже пользовалась этим пережитком прошлого.

Руфь усеменила в гостиную, откуда раздавались истошные трели. К разговору я не прислушивался. В тепле усталость внезапно навалилась гранитной плитой. Захотелось просто положить голову на скрещенные на столе руки и отключиться. Но мне помешали.

В кухне снова возникла Хромосома, нервно тиская завязанные на груди концы шали.

— Ноа, это был Клаус Расмуссен. Участковый. — Она остановилась у плиты, меряя меня на расстоянии тревожным взглядом. — Он сказал, это у вас в саду горит. Соседи увидели дым и вызвали пожарных. Еще он сказал, что хочет с тобой поговорить.

С меня в одно мгновение слетел весь сон. Ни хрена себе местная полиция работает! Как они вообще узнали, что я у Руфи? У них что, в машинах устройство, которое стены в домах просвечивает? Или у меня под кожу датчик джипиэс вшит?

— Ладно, — я поднялся на ноги, — тогда я пошел.

— Нет-нет, — замахала она на меня от плиты ладошками, — сиди тут. Он сам сейчас подъедет. Сказал тебе подождать.

И тут я заметил это. В глазах Руфи, во всей ее напряженной позе, в том, как цеплялись пальцы за шаль, сквозил страх. Она меня боялась.

Я медленно опустился на стул. Положил руки на колени.

— Может, тогда кофе?

6

Шеф Клаус поднес ко рту дымящуюся кружку с кофе, который сварила для нас Руфь, и шумно отхлебнул.

— Плохо выглядишь, парень. — Его глаза пропали за запотевшими стеклами очков.

Я посмотрел на свои черные руки.

— Это просто сажа. Я помыться не успел.

— Такое так просто не смоешь. — Полицейский поставил кружку на стол.

Я вскинул взгляд и встретился глазами с его — темно-карими и окруженными лучиками морщинок, уходящими в туманную дымку, отступившую к краю стекол.

— В смысле?

— Тебе повезло, что накануне шел сильный дождь, и все отсырело. Огонь мог перекинуться на дом. Или на живую изгородь. Хорошо, соседи заметили дым. Ты вообще в курсе, что сжигать мусор на участке запрещено? — Клаус снова исчез за кофейным туманом.

Я помотал головой. Вот же блин. Мама жгла себе нашу историю, жгла, и хоть бы хны. А я один раз старые тряпки подпалил — и пожалуйста, с полицией сижу объясняюсь. Что за несправедливость?

— Я обязан выписать тебе штраф. Ты ведь уже совершеннолетний. За свои поступки придется теперь отвечать самому. — Карие глаза опять возникли за стеклами в круглой оправе, взирая на меня скорее сочувственно, чем осуждающе. — Заплатить сможешь?

— Смогу. — Я подумал о том, что мама говорила о пенсии и страховке.

— Это хорошо, — кивнул полицейский. — Но я с тобой не о том хотел поговорить.

Он немного помолчал. Нагнал туману на очки.

— Я в дом к тебе заходил.

Я подобрался на стуле.

— Зачем? И… разве это законно? Ну, без ордера?

Его радужки выплыли из-за стекол сомиками и присосались к моему лицу.

— Дверь была открыта. Звонок не работал. На стук никто не реагировал. Оба велосипеда стояли под навесом. — Клаус слегка пожал плечами. — Я подумал, ты дома. И, принимая во внимание огонь и то, как выглядит ваш сад… — Он обхватил ладонями стоящую на столе кружку, побарабанил пальцами по керамическим стенкам. — В общем, у меня был повод для беспокойства.

Я отвел глаза.

Шеф невозмутимо продолжал:

— Я хотел убедиться, что с тобой все в порядке. Заглянул в прихожую. А там земля, грязь повсюду. Вещи разбросаны. Коробки разорванные. Да еще кровь на полу. Дальше в комнате — осколки. На первый взгляд похоже на ограбление. Но замок не взломан. Зато сломана некоторая мебель. Знакомая картина?

Я молчал, уставившись в стол. А что тут скажешь? Я вполне мог представить, как последствия моей охоты на привидений выглядели со стороны.

— Люди по-разному переносят горе.

Я не ожидал такого перехода. Съежился на стуле, разглядывая узоры на клеенке. Были там какие-то красно-коричневые линии с загогулинами. Мерзкий цвет.

— Знаешь, я ведь не с Фанё, — продолжал тем временем Шеф. — Служил много лет в Орхусе, повидал там всякого. Большой город, сам понимаешь. Потом женился, переехал сюда. А тут как раз полицейская реформа, требовался участковый. — Он вздохнул, снова шумно отхлебнул из кружки. — Я к тому, что иногда с горем трудно справиться. Особенно одному. И тогда людям нужна помощь.

Я фыркнул и дернул свисающую с края клеенки ниточку.

— Профессиональная в смысле?

— Я этого не говорил. Пока.

Я бросил на полицейского взгляд исподлобья. Миленько. Похоже, я допрыгался. Прямо до психушки.

— Со мной все в порядке. Я со всем справляюсь. Просто у меня прав нет, и я не мог мамины вещи вывезти. Вот и решил их сжечь.

Шеф сунул руку в карман куртки и вытащил оттуда маленький блокнот и ручку.

— Ну, это мы порешаем. Я тебе телефончик Орлы из Красного Креста дам. Они вывозят. Причем бесплатно. — Он заглянул в мобильник, выписал номер на листок из блокнота и положил его на стол передо мной. — А вот с остальным сложнее. Ты ведь, кажется, в гимназии учишься? Вместе с дочкой Питера Дюльмера, верно?

Такой поворот застал меня врасплох.

— Ну да. Учусь. И что? — спросил я настороженно.

— Я туда позвоню. И сообщу в коммуну. — Он пометил что-то в телефоне и сунул его обратно в карман вместе с блокнотом.

— Зачем это?! — Я выпрямился на стуле. — Я учусь нормально. Пропустил пару дней, ну так у меня только что мать умерла, вы же в курсе.

— В курсе, — Шеф кивнул, блеснув лысиной. — Мои соболезнования. Но ты-то жив. И относительно здоров. Пока.

— Что значит «относительно»? — окрысился я.

Он посмотрел на меня взглядом врача, способного поставить диагноз, основываясь на состоянии кожи пациента и выражении глаз.

— Кровь на полу у вас в доме откуда?

— Ноги порезал, — с вызовом ответил я. — Случайно. На стекло наступил. Это что, преступление?

— Нет, что ты. — Шеф вытащил из кармана скомканный бумажный платок и шумно в него высморкался. — Нанесение себе вреда у нас преступлением не считается.

— Нанесение… — Я задохнулся от возмущения и вскочил со стула. — Я же сказал, это случайно вышло! У меня все под контролем.

— Оно и видно, — с ледяным спокойствием заявил коп, поблескивая на меня очками. Клянусь, он нарочно меня выбешивал!

Я понял, что, психуя, ничего не добьюсь, разве что вызова добрых братьев в белых халатах. Потоптался-потоптался на месте, да и сел обратно на стул.

— В общем, так. — Шеф положил квадратные сухие ладони по обе стороны кружки. — Чтоб завтра дул в школу… в смысле в гимназию свою. Тебе одному нельзя оставаться. Там с тобой побеседуют. И из коммуны тебя вызовут. Письмо придет на и-бокс [11]. Ты ведь и-бокс проверяешь?

— Да из коммуны-то зачем? — затосковал я. — Я занятия больше не буду пропускать. Честно. И дом приведу в порядок. И штраф заплачу.

— Потому что так надо. — Этот гребаный Санта-Клаус поднялся со стула, подошел к мойке и поставил туда пустую чашку. — Руфь!

Хромосома, видать, под дверью подслушивала, потому что возникла из-за нее в мгновение ока.

— Еще кофе?

— Нет, спасибо. Мне пора. — Шеф повернулся ко мне. — Молодому человеку надо бы помочь дома прибраться.

Тетка аж просияла вся. Еще бы, такой повод сунуть свой нос в чужое грязное белье.

— Не волнуйтесь, Клаус. Я с удовольствием этим займусь. Мы прямо сейчас туда пойдем и наведем порядок. Спасибо вам большое за поддержку. И простите мальчика за доставленные неудобства. Он ведь только что осиротел, бедняжка. У матери опухоль была размером с голубиное яйцо, уж как она мучилась, болезная…

В общем, Хромосома долго еще распиналась. К счастью, она вышла вслед за полицейским в коридор, а потом на улицу, и я уже не слышал всей той хрени, что она несла. Нет, если мне все-таки захочется нанести кому-нибудь вред, то это точно будет она. Только сначала надо выпытать из нее все, что она знает о моей семье.

7

Из всех маминых вещей я решил оставить себе три: ее любимый халат, книгу с ее пометками и один из тех шарфов, что она для меня связала. Три — хорошее число, символическое. Мне оно обычно приносит удачу.

Пушистый голубой халат еще хранил мамин запах — не затхлый душок болезни, смешанный с лекарственной химией, а свойственный только ей тонкий аромат, который мне, как Парфюмеру, хотелось бы разлить по бутылочкам и все время носить по капельке на своей коже, где-нибудь на сгибе локтя, так, чтобы в трудные минуты можно было понюхать — и перенестись в безопасность и уют детства. А пока что в халате я лег спать. Вместо пижамы. Это успокаивало.

Книга называлась «Колесо времени», автор — какой-то испанец. Это была та самая, что долбанула меня острым углом по ноге. На ее желтой обложке было изображено что-то вроде мохнатых гусениц или куколок. Изнутри одной выглядывало человеческое лицо. Наверное, книга маме очень нравилась, потому что она подчеркнула многие места в ней красным карандашом. Я решил, что если ее прочитаю, то, может, смогу лучше понять ход маминых мыслей. Типа, стану к ней ближе.

Ну а шарф можно было просто носить — как раз похолодало.

В общем, отмытый до скрипа, я лежал на кровати, завернувшись в мамин халат и с «Колесом времени» в руках, когда в дверь моей комнаты постучали. На этот раз я знал, что меня беспокоит не призрак. С уборкой мы припозднились, и Руфь осталась у меня ночевать. За окном бесился очередной осенний шторм, и выставить тетку на улицу на ночь глядя у меня язык не повернулся. Еще завалится в какую-нибудь канаву на своем драндулете, а Шеф Клаус на меня потом мокруху повесит.

— Птенчик, ты не спишь? — В дверь снова поскреблись.

Я вздохнул, сунул книгу под подушку и натянул одеяло до подбородка.

— Как раз собираюсь. Завтра рано вставать.

— Можно я зайду? На минуточку.

Я еще и ответить не успел, а Хромосома уже протискивалась в комнату своей пингвиньей тушкой — впрочем, все как всегда. Посеменила к кровати, уселась на краешек, кутаясь в платок. И замолчала. А вот это как раз для Руфь было настолько нехарактерно, что я перепугался.

— Как вы себя чувствуете? Как давление? Как сердце?

Тетка вечно жаловалась на миллион донимающих ее болячек: ее послушать, так она уже одной ногой в могиле стоит, причем последние лет эдак двадцать. А сегодня и вовсе расклеилась. Сперва я на нее наседал с фоткой и пинетками, а потом мы здорово погрызлись из-за маминых вещей.

Когда Руфь своими глазами увидела, что именно заставило Санта-Клауса в погонах обеспокоиться моим психическим здоровьем, она за сердце схватилась и давай в кресле умирать. Как это я мог так мамиными вещами распорядиться. И даже ее Хромосомье Величество не спросил. Может, она хотела себе оставить что-то на память о единственной близкой подруге. А я эту память испоганил и с землей сровнял.

Тогда я возразил, что она-то меня не спрашивала, когда поминки по маме устраивала, хотя ни мама, ни я этого всего не хотели. Я на это сборище даже не пришел — не только из принципа, а потому что мне реально тогда хреново было. Я видеть никого не мог, тем более скопище чужих пьяных рож. Руфь меня потом долго за это пилила и теперь продолжила, пока не вывела меня из себя. В общем, кончилось все тем, что шваброй махал я, а она опустошала запасы валерьянки из маминой аптечки и жаловалась на жестокую судьбу и людскую неблагодарность.

И вот теперь это явление Хромосомы народу в полпервого ночи.

— Ах, птенчик, — Руфь заломила руки, всхлипнула жалобно, — это я тебя о самочувствии должна спрашивать, а не ты меня, дуру старую. — И она разразилась слезами.

Я настолько поразился такой самокритике, что сел в кровати, позабыв, в чем лежу.

— Да не убивайтесь вы так. Со мной все нормально.

— Нормально? — прорыдала Руфь, тыкая дрожащим пальцем в мою пушисто-голубую грудь. — Нормально?! Это я во всем виновата, я! Давно надо было тебе обо всем рассказать, но я не могла. Я же обещала ей… О господи, несчастная Тильда! — Она спрятала лицо в концы шали, но крупные мутноватые капли продолжали течь по запястьям и падать на одеяло.

При виде женских слез я всегда теряюсь. А тут и вовсе впал в ступор. С одной стороны, жутко хотелось, чтобы тетка выложила все, что знает; а с другой — ну не сволочь ли я, пожилую женщину так доводить? Да еще без одной хромосомы…

— Может, вам водички? — Я свесил одну ногу с кровати, намереваясь сбежать прежде, чем меня совсем затопит.

— Не надо, — простонала Хромосома и ухватила меня за запястье. — Ты должен знать… Мне нужно облегчить душу, пока не поздно. Твоя мама запретила мне, взяла с меня слово, но я чувствую, что лучше его нарушить, чем смотреть, как ты мучаешься. Я ведь обещала Тильде позаботиться о тебе и не прощу себе, если что-то с тобой случится.

Я повернулся к ней, с надеждой и страхом уставясь на дрожащие вялые губы — будто это был вход в пещеру с сокровищами… и драконом. Руфь с усилием сделала глубокий вдох и утерла щеки краем шали.

— Прежде чем я расскажу тебе то малое, что знаю, я хочу, чтобы ты крепко запомнил: все, что делала твоя мама, она делала из любви к тебе и ради твоего же блага. Она просто хотела защитить тебя, уберечь, дать тебе счастливое детство и все те возможности, которые открываются перед нами в юности. Когда она узнала, что смертельно больна, то поклялась, что не оставит тебя, пока тебе не исполнится восемнадцать. Мысль о том, что ты можешь попасть в детский дом или приемную семью, была для нее непереносимой. Порой мне казалось, что только этот страх и держал ее на плаву, помогал в борьбе с раком, и в итоге — Тильда победила. Ты знал, что, когда у нее нашли метастазы в желудке и печени, врачи дали ей максимум месяц? А она протянула четыре, Ноа. Почти пять! И все ради тебя. Помни это, прошу тебя, и не осуждай ее.

— Я и не думал… — прохрипел я, и голос сорвался. Горло перехватило сухой судорогой. Так бывает, когда чувствуешь себя последней сволочью. Я-то этот самый восемнадцатый день рождения провел не с ней. Не с единственным человеком, для которого значил все, а с кучкой безмозглых придурков, которым я интересен только как мишень для буллинга.

Руфь помолчала, словно собираясь с силами, а потом продолжила.

— Боюсь, на самом деле, я знаю очень мало. Мы с твоей мамой были близкими подругами, но она не доверяла до конца никому, даже мне. Думаю, в ее прошлом случилось что-то настолько ужасное, что она полностью утратила веру в людей. С другой стороны, это ужасное преследовало ее, терзало ее душу, и, как она ни пыталась оставить прошлое позади и забыть, временами становилось невозможно держать все в себе. Тогда она рассказывала мне кое-что — обрывками, клочками, так что полную картину составить не удалось, но я получила некое представление… или скорее смогла почувствовать, каково ей было. Ты не единственный ребенок Тильды. У нее есть еще двое — твои родные брат и сестра. Да, ты правильно понял. Я говорю о них в настоящем времени, потому что, насколько знаю, они живы.

— Живы?! — Я вцепился в дряблую руку Руфи, как в поручень во время качки. — Но где они? Как их зовут? Они знают, что я… кто я… А мой отец? Они живут с ним?

Руфь накрыла мою ладонь своей, мягкой и дрожащей, покачала головой.

— Сколько вопросов, птенчик. И как бы я хотела дать ответы на них все. Но я знаю только, что брату твоему сейчас около двадцати двух, его зовут Мартин. Сестра, Лаура, на пару лет старше. Кажется, у нее все хорошо. Замужем, недавно родился ребенок. Она как-то пыталась разыскать мать, но когда Тильда об этом узнала, то ушла с радаров. Она избегала любых контактов с детьми.

— Но почему?! — Я стиснул ладонь Руфи, чувствуя, как ускользает из-под ног знакомая почва и я ступаю на что-то темное и топкое, что-то, что может затянуть меня и поглотить с головой, как бездонное болото. — Они же тоже ее родные дети. Сейчас они взрослые, но когда… Когда она оставила их, они же были еще… — я пытался мысленно подсчитать возраст в уме, но цифры путались, превращались в бессмысленные арабские символы, и я сдался, — маленькими.

— Не знаю точно, что там случилось, — покачала головой Руфь, — но, по словам Тильды, эти двое совершили что-то страшное. Настолько непоправимое, что она так и не смогла их простить. Поэтому и отказалась от них и от общения с ними.

У меня в голове все шло кругом. Я судорожно напрягал фантазию, но все равно не мог себе представить, чего такого могли натворить дети, чтобы их бросила родная мать, причем бесповоротно и навсегда. Это же должны быть не дети, а монстры какие-то или антихристы, как в ужастике «Омен».

— А что отец? Он тоже от них отказался? — с дрожью в голосе спросил я.

— О нем твоя мама вообще отказывалась говорить, — прошептала с присвистом Руфь. — Я даже имени его никогда не слышала. Знаю только, что Мартин и Лаура воспитывались в приемной семье. Вот и все.

— Все? — Я замер с раскрытым ртом. Потом наконец подобрал челюсть и выпалил. — Как все?!

— Вот так. — Хромосома трубно сморкнулась в уже изрядно подмоченную шаль. — Я же сказала, твоя мама была очень скрытной. Но я уверена, она чего-то сильно боялась. Потому и сделала все, чтобы вас было очень трудно найти. Поселилась на острове с паромным сообщением, сменила имя, сделала тайными адрес и телефон, не пользовалась соцсетями сама, да и тебе не позволяла…

— Стоп-стоп-стоп! — Я не поспевал за обрушившимся на меня потоком совершенно невероятной информации. — Что значит «сменила имя»?

Руфь который уже раз тяжело вздохнула и обратила на меня полный жалости взгляд:

— Птенчик, Крау[12]— это не ваша настоящая фамилия. Думаю, Тильда ее просто выдумала.

— Но… но… — Я потрясенно хлопал на тетку глазами. — А какая же фамилия настоящая?

— Этого я не знаю. — Руфь сокрушенно пожала плечами. — Твоя мама просто упомянула как-то, что сменила ее, чтобы скрыть свою личность.

Я вцепился руками в волосы и скрючился на кровати.

— Как же я тогда их разыщу? Мою семью… Если даже фамилии не знаю. Может… — Я вскинул голову и с надеждой уставился на Руфь. — Может, вы помните адрес? Ну, где мы с мамой жили до переезда на Фанё или где живет та приемная семья… Хоть что-нибудь?

Хромосома привычно уже потрясла щеками:

— Нет, птенчик, не знаю я адреса. Помню, Тильда упоминала, что с севера приехала, да и говор у нее северный был поначалу-то. Но, может, это и хорошо?

Я непонимающе на нее выпучился: что же тут хорошего?

— Сам посуди, — продолжала тетка. — Была ведь причина, почему мама твоя пряталась тут, на острове, и тебя прятала. Тильда никогда не была ни глупой, ни слабой, ведь так? Ты свою маму знаешь. И если помнишь, она хотела, чтобы все оставалось, как есть. Даже клятву с тебя взяла, что ты не покинешь дом, не уедешь с острова. Даже после смерти она пыталась тебя защитить. Так неужели ты теперь наплюешь на все ее усилия? — Ее красные, воспаленные от слез глаза нашли мои, губы горько скривились. — И ради чего? Ты уверен, что, если все узнаешь, будешь счастливее? Вдруг это принесет тебе только горе, как принесло Тильде? Надломит тебя, вывернет наизнанку, уничтожит?

Она немного помолчала, словно давая переварить ее слова. Я сидел совершенно оглушенный, едва отдавая себе отчет о том, где я или сколько сейчас времени. Мысли ворочались в голове тяжело, как каменные жернова на заржавевшей оси.

— Так не лучше ли оставить все как есть? — спросила Руфь тихо. — У тебя есть дом. Учеба. Друзья. Будущее. Есть я, в конце концов. Теперь ты знаешь правду. Просто найди силы отпустить ее.

Она уже вышла из комнаты, пожелав мне спокойной ночи, а я все сидел на кровати, теребя кончик пушистого пояса от халата. Уже не Ноа Крау. Даже не Кау. Неизвестно кто.

8

«Меня зовут Ноа, — вывел я пальцем на запотевшем зеркале в ванной. — Месяц назад мне исполнилось восемнадцать. Неделю назад умерла моя мать. Вчера я узнал, что меня не существует».

Не знаю, для чего я это написал и кому предназначалось послание. Вначале я даже не был уверен, мое ли это настоящее имя — Ноа. Может, мама просто придумала его, как и нашу фамилию. Выбрала потому, что ей понравилось, как оно звучит. Н-о-а. Но потом я вспомнил про плюшевого медведя. Он был реальный. Невыдуманный. Он говорил мое имя, а мама хотела его сжечь. Значит, и имя тоже было настоящим. Теперь оно стало единственным, что у меня осталось от старого меня. Н-о-а. Имя человека, который когда-то построил Ковчег и спас свою семью от потопа, а тем самым и весь род человеческий. Какая ирония. Вот я, его тезка, стою голый в ванной, вожу пальцем по зеркалу и понимаю, что, приди потоп, мне некого будет спасать, кроме себя самого. И я даже не уверен, стоит ли париться.

Одним движением я стер написанное и уставился на свое отражение в зеркале. Если мои родные брат и сестра — монстры, от которых надо бежать на край света, то кто тогда я? Ведь в моих жилах течет та же кровь. Почему мама не боялась, что зло, которое было в них, пробудится во мне? Может, оно просто спит внутри, вот тут, за клеткой выпирающих под кожей ребер, и ждет своего часа, чтобы вырваться наружу? Стать моим языком, моими глазами, моими руками. Уничтожать взглядом, словом, кулаками, ножом, молотком, пулей…

Что, если они убили кого-то? Лаура и Мартин. Сколько мне было, когда мы приехали на Фанё? Я помню, как пошел здесь в школу. В нулевой класс. А что до этого?

Я прижался пылающим лбом к прохладному зеркалу. Не помню. Ни хрена я не помню. Ну, допустим, мы переехали, когда мне было лет пять-шесть. Мартину тогда не могло быть больше десяти, а Лауре — двенадцати. Способны ли дети в таком возрасте на убийство? Хм, интернет говорит, что да. Я проверил. Сидел на физике и гуглил «дети-убийцы». Докатился. Особенно тщательно искал результаты по Дании. И просто офигел.

В нашей маленькой стране ежегодно примерно два убийства совершаются несовершеннолетними. За последние пятьдесят три года двадцать пять убийств. В одиннадцати случаях жертвами тоже были дети. В остальных — родители, братья, знакомые или совсем незнакомые люди. Большинство преступлений совершили мальчики. Жаль, но, кроме статистики и очень кратких описаний, никакой конкретной информации по убийствам не было, не говоря уж об именах преступников или потерпевших.

Капец. Мне просто в голову не приходило, из-за чего еще мама могла отказаться от брата и сестры. И бояться их. Даже спустя столько лет.

С другой стороны, Руфь ведь сказала, что Лаура и Мартин воспитывались в приемной семье. Разве их бы отдали в семью, если бы они грохнули кого-то? Конечно, за решетку их не могли посадить по малолетству, но убийство — это ведь не кража конфет из магазина. Есть же какие-то заведения для малолетних правонарушителей, особенно социально опасных. Нет, тут что-то не то. Лаура эта вроде живет нормальной жизнью: вышла замуж, родила ребенка. Разве она могла бы, если бы была убийцей? Хотя что за бред! Да у многих серийных маньяков были семьи, дети, работа. К тому же случилось все уже больше двенадцати лет назад — что бы там ни произошло.

Я отлепил лоб от зеркала и снова вперился взглядом в свое отражение. Капли конденсата стекали по нему, будто зеркальный я плакал, хотя мои глаза оставались сухими.

— Кто ты? — почти беззвучно произнес я.

Губы отражения повторили мой вопрос.

Возможно, где-то глубоко внутри я всегда это чувствовал. Пустоту. Я пытался заполнить ее чем попало, тупо копируя других. Привычки, модные словечки, увлечения, шмотки, цвет волос, фильмы, шоу по телику, комиксы — всю ту фигню, которую выносил на мой берег информационный поток. Я напоминал прозрачный елочный шарик с блестящей мишурой внутри.

Вытащи ее, и что останется? Пустота. Воздух в пластмассовой оболочке. Пуф-ф…

Наверное, окружающие это чувствовали. Поэтому все мои попытки соответствовать, не отставать, походить на других, быть, как все, были полным провалом. Меня отторгали, как ненужную в слаженно работающем механизме деталь. Я думал, это из-за мамы и ее воспитания. Из-за того, что у меня нет смартфона и аккаунта в «Снапчате» или «ТикТоке». Из-за того, что не хожу в пятничный бар [13]и на тусы с выпивкой. Из-за того, что живу на острове. Но все было гораздо сложнее.

Я оказался фальшивкой. Подменышем. Големом, слепленным из лжи — без прошлого, без истории, без собственного «я».

Лицо в зеркале было краденым. Моя жизнь шла взаймы, и казалось, вот-вот кто-то подойдет сзади, хлопнет тяжело по плечу и потребует отдать должок. Проблема была в том, что я не помнил своего преступления.

— Кто ты?! — заорал я, и отражение скорчило гримасу, зашлось в беззвучном смехе. Кто из нас теперь был копией?

Я размахнулся и со всей дури врезал по наглой хохочущей роже кулаком. Зеркало треснуло с глухим звуком. В раковину посыпались осколки, закапала темная кровь, множась в отражениях. Я вытащил из кожи между костяшками острый кусочек стекла. Поднял взгляд на зеркало. Вот теперь я выглядел правильно. Расколотый на фрагменты. Искривленный и искаженный. С черной дырой в центре. Как подобранный кем-то камешек — куриный бог.

9

Я на автомате ходил на занятия. Так было проще. Лишь бы Шеф Клаус от меня отстал. Один раз меня вызвали на беседу к Марианне, консультанту по образованию, — как и обещал коп.

На ковер к ней попадали отпетые прогульщики и обладатели длинных хвостов. Как выяснилось, я был кандидатом сразу в обе категории.

— Я, конечно, понимаю… — Марианна сверилась с лежащими перед ней бумагами, — Ноа, у тебя сложная семейная ситуация. — Она повела длинным и тонким, как у муравьеда, носом и сложила пальцы домиком, так что ярко-алые ногти стукнули друг о друга. — Но нельзя же на себе крест ставить. Нужно как-то собраться. Ты ведь в университет собираешься, а с такой посещаемостью — только в сантехники. Да еще полиция тобой интересуется… — Ее взгляд скользнул по моим залепленным пластырем костяшкам.

— У меня ее нет. — Я смотрел Марианне прямо в ее голубые кукольные глаза с неестественно черными ресницами, и мне было настолько плевать на ее нотации, что хотелось ржать в голос. Но я сдерживался.

— Чего нет? — растерялась Волчица.

— Семейной ситуации.

Она замерла на мгновение, отвела взгляд. Потом отпила воды из стоящего перед нею стакана, откашлялась.

— К-хм, ну да. Мы тебе, конечно, поможем, поддержим. Можем ментора к тебе прикрепить. А еще…

— Нет, спасибо. — Я продолжал сверлить ее взглядом. — Сам справлюсь.

Волчица неуютно поежилась, опустила глаза в свои бумажки. Алые ногти выбили по ним тревожную дробь.

— А вообще ты подумай. Может, тебе академотпуск взять? На время. В себя прийти. Отдохнуть. Скажем, к психологу походить? — Она вскинула на меня свои целлулоидные гляделки, ожидая ответа.

Я почувствовал, как на лицо выползает улыбка, такая же кривая, как разбитое зеркало.

— Вы считаете, мне нужен психолог?

Марианна вздохнула, нахмурила выщипанные брови.

— Я считаю, ты в кризисе. С которым тебе может быть очень сложно, как ты выразился, справиться самому. И то, что ты отказываешься от помощи, только это подтверждает.

Моя улыбка потухла. Я щелкнул суставами пальцев на неповрежденной руке. Дурацкая привычка — часто делаю так, когда нервничаю.

— Я больше не буду пропускать занятия. И долги закрою. Дайте мне месяц, и сами увидите.

— Ну хорошо. — Волчица пометила что-то у себя в бумагах. — Встретимся через месяц. Но если тебе будет трудно…

— Знаю, знаю. — Я уже поднялся со стула. — Обязательно обращусь к вам. Всего доброго.

Мама всегда говорила: «Вежливость ничего не стоит, но дорого ценится». Пока ты вежлив со взрослыми, ты не опасен. Так они считают. Удобное заблуждение.

Со сверстниками все по-другому. Тут вежливость не поможет, совсем наоборот. Хотел бы я уметь крыть матом и красиво посылать… ну, хотя бы в лес ежиков пасти. Но этим искусством я никогда не владел, а теперь и учиться поздновато.

К счастью, одноклассники держались от меня на расстоянии. Будто чуяли тонкий душок беды, который исходил от меня, словно запах гари от остывшей трубы крематория. Мамина смерть и несчастье словно отметили меня, заклеймили, выстроили вокруг незримую стену, которую я таскал на себе, как собака — медицинский воротник. И надо сказать, это меня вполне устраивало.

Все проблемы и повседневные заботы сверстников стали казаться настолько мелкими и незначительными, насколько еще совсем недавно могли заполнить мои собственные мысли несданный зачет, плохо написанная контрольная или улыбка хорошенькой соседки по парте. Какое все это вообще имеет значение, если я завтра тоже могу умереть, исчезнуть во тьме, оставив после себя нелепую кучку вещей и не зная даже, кто я, зачем живу и на что способен.

Я призраком ходил по коридорам гимназии, сидел в аудиториях, делая вид, что слушаю объяснения преподавателей, что-то записывал, что-то решал, что-то сдавал. К счастью, меня нечасто спрашивали — видимо, преподам сообщили о моей «семейной ситуации», как это обтекаемо сформулировала Волчица, и ко мне относились, как к коробке из магазина электроники с надписью «не кантовать».

Возможно, так продолжалось бы еще долго, если бы не Черепашка.

Случилось это дней через пять после того, как я сжег мамины вещи, а заодно и сам выгорел изнутри. Я стоял в коридоре у окна, где потише, и честно пытался подготовиться к тесту по математике. Отвлекли меня голоса. Вернее, басок Бенца, который становился все громче и громче.

Мерин явно докапывался до Черепашки, давя на бедного Адама своими метром девяносто и хлещущим через край тестостероном. Не то чтобы я прислушивался, но эти двое мне мешали.

— Я правда не успею, Мэс, — лепетал, пятясь, Черепашка. — Мы завтра всей семьей едем в Обенро, на похороны. Будем там все выходные. А сдавать надо уже в понедельник…

— А я те за чё плачу, одноклеточное?! — Бенц сгреб Адама за лямки рюкзака на груди и дернул вверх так, что бедняге пришлось встать на цыпочки, чтобы не потерять контакт с полом. — Да мне пошрать, швадьба там у тебя или поминки. В вошкрешенье вечером шочинение должно лежать у меня в почте, понял?! И ешли я получу за него ниже дешятки… — Мэс сложил руку в кулак и поднес его так близко к носу Черепашки, что у того глаза смешно сползлись к переносице.

— Да не нужны мне… твои деньги… — выдавил, бледнея от собственной смелости, Адам. Сунул руку в карман и выронил на пол смятые купюры. — У меня бабушка умерла. — Голос у него дрогнул. — Я просто не смогу…

— Не болтай ерундой. Шможешь, куда денешься! — Бенц тряхнул его. Я услышал, как у бедняги зубы клацнули. — А то шам в гроб ляжешь, вшлед за бабкой швоей долбаной. А теперь давай, бабло подобрал. — Мэс оттолкнул Черепашку, и тот, вскрикнув, растянулся на полу.

Грохнулся он неудачно — навзничь, прямо на свой огромный рюкзак. Не знаю, чего парень туда набил, но явно что-то твердое и тяжелое. Лицо Адама исказила гримаса боли, дыхание перехватило. Он сучил руками и ногами, как перевернутый на спину жук, но не мог сдвинуться с места. А этот козел Мэс просто стоял над ним и ржал селезнем.

— Эй, Бенц!

Это кто сказал? Черт, кажется, я.

Мэс повернулся ко мне, все еще покрякивая. Я доходил ему макушкой примерно до подбородка, но вдруг совершенно отстраненно понял, что совсем его не боюсь. Да и что со мной могло случиться? Разве можно разбить пустоту?

— Давай, подобрал свой мусор.

— Чё? — Глаза Бенца стали большими и круглыми, как у собак в сказке про огниво.

— Насорил тут. Подбери, говорю, и вали.

Мэс захлопнул пасть и сделал шаг ко мне, сжимая кулаки.

— Ты чёт ваще оборзел, Крау-рова. Хочешь, чтобы я тебе борзометр открутил? Не думай, что тебе шнова удаштшя за мамочку швою шпрятаться!

— А ты, видать, хочешь, чтобы Марианна узнала, что у тебя дензнаки вместо мозгов и что все твои высокие оценки куплены? — Я с ледяным спокойствием кивнул на валяющиеся по полу купюры. Какое, оказывается, преимущество быть пустым, как выжженный молнией ствол дерева.

— И кто же ей шкажет? — прошипел Бенц, сощурившись. Но я уже заметил, что его уверенность в себе пошатнулась.

Черепашка пялился на нас обоих с пола, разинув рот и хлопая своими пушистыми, похожими на крылья бабочки ресницами.

— Я скажу, — холодно бросил я. — И вот он, — я повел подбородком в сторону Адама.

Мэс снова заржал, качая головой, вот только кряканье его звучало натянуто.

— Этот шлизняк? — Он пнул Черепашку по ноге. — Да он шкажет то, что я прикажу. А ты…

— А я… — Я шагнул к Бенцу, сократив расстояние между нами до какого-то десятка сантиметров, и улыбнулся. Я, правда, и сам не знаю, как эта улыбочка, та самая, из зеркала, выползла на лицо. Я больше-то ничего и не сказал, и не сделал, только Мэс вдруг отвел глаза, пробормотал что-то про психов обдолбанных и, сунув в карман деньги с пола, зашагал прочь по коридору.

С тенью разочарования я смотрел ему вслед, когда рядом раздался голос Черепашки:

— Слышь, Ноа… Ты ведь Ноа, да? А ты правда собираешься Волчице стукнуть?

Я обернулся и с недоумением уставился на поднявшегося с пола Адама.

— А ты правда собираешься и дальше за дебила этого сочинения писать?

Черепашка сгорбился еще больше, покраснел, а потом выдавил, уставившись в пол:

— Он мне пятьсот крон за каждое платит. Это мне надо шесть часов на кассе в «Нетто» корячиться, чтобы столько же заработать.

Я смерил взглядом его будто еще уменьшившуюся от стыда фигурку и вдруг понял: не мне его судить. Кто я такой? Сгоревшее имя, пепел на ветру, сегодня здесь, а завтра…

Адам поднял на меня озадаченный взгляд, когда я похлопал его по плечу, молча собрал свои вещи с подоконника и свалил.

10

Во мне начало прорастать что-то. Может, из-за той стычки с Бенцем. Может, из-за участившихся кошмаров, которые будто пытались донести до меня какое-то послание, прорвать поверхностное натяжение сознания и вынырнуть из ночной глубины на свет. Может, из-за слов, которые я прочел в маминой книге. Той самой, про время и колесо. На одной из ее страниц мама отчеркнула вот что.

«Любой путь — лишь один из миллиона возможных путей. Поэтому воин всегда должен помнить, что путь — это только путь; если он чувствует, что это ему не по душе, он должен оставить его любой ценой».

И еще, чуть дальше: «Все пути одинаковы: они ведут в никуда. Есть ли у этого пути сердце? Если есть, то это хороший путь; если нет, то от него никакого толку. Оба пути ведут в никуда, но у одного есть сердце, а у другого — нет. Один путь делает путешествие по нему радостным: сколько ни странствуешь — ты и твой путь нераздельны. Другой путь заставит тебя проклинать свою жизнь. Один путь дает тебе силы, другой — уничтожает тебя».

Ведь именно так я и чувствовал себя — застрявшим на пути в никуда, который медленно, но верно меня уничтожал. Книга учила тому, что в любой момент человек может все изменить: отказаться от чего-то, чтобы обрести что-то новое. Мое слепое, как новорожденный котенок, сердце начинало в потемках нащупывать новый путь, и все во мне замирало в ужасе от того, что я еще не видел, но предчувствовал. Все во мне кричало: «Остановись! Не делай этого!» Кричало маминым голосом, так что мне хотелось зажать уши, зажмуриться и раскачиваться из стороны в сторону, пока все не утихнет.

Но стремление внутри росло, пробивалось острой зеленой головкой через камень страха в груди. Не хватало только последнего толчка, чтобы нарушить равновесие.

Это произошло, когда я сидел на датском. Стилистический анализ художественного текста на кого угодно нагонит тоску зеленую, и половина класса либо клевала носом, либо тупо залипала в телефонах. Мне в мобильнике ловить было нечего, так что я пялился в окно. Оно выходило на футбольное поле, оккупированное на сей раз не жертвами физры, а чайками и воронами.

С утра как раз поднялся ветер, на море штормило, а потому водоплавающие птицы переместились вглубь суши, составив конкуренцию аборигенам. Вороны и чайки расположились на зеленом поле напротив друг друга, будто черные и белые фигуры на шахматной доске. Я с отстраненным любопытством следил за тем, как то одна, то другая птица пытались выдвинуться вперед и отвоевать часть территории, но потом возвращались обратно или застывали на месте, не решаясь нарушить статус-кво. Казалось, партия безумного шахматиста зашла в тупик. Ситуация была патовая.

Я подавил зевок. Вдруг в одно мгновение черные и белые птицы взмахнули крыльями и оторвались от земли. На поле, размахивая руками и подражая пернатым, выбежал ребенок — мальчик лет пяти. Чайки и вороны смешались в воздухе, разевая клювы. Их недовольные вопли долетели до меня даже через оконное стекло. Мальчик, счастливо смеясь, носился кругами по траве. На небольшом расстоянии от него по дорожке шла женщина с коляской — наверное, мать.

Кто-то толкнул меня под локоть, и я вздрогнул. Завертел головой и понял то, что и так знал: толкать меня было некому. Я сидел за партой один. Вернее, толчок действительно был — только он шел изнутри. Равновесие нарушилось. Камень покатился с горы, и теперь его было не остановить.

Я встал со стула, покидал учебник с тетрадью и прочим в сумку и молча пошел по проходу между партами. Вокруг запереглядывались, зашептались.

— Ноа? — Наша датчанка сообразила, что происходит что-то странное, и оторвалась от своего «Пауэр поинта». — Ты куда собрался? Да еще с вещами… Ноа?

Но я уже прошел мимо нее. Вот и дверь класса.

— Да что с тобой происходит? — прилетело мне в спину.

Уже безразлично. Ничего из этого уже не имеет значения. Решение принято.

11

Давно уже я не чувствовал себя так легко. Домой летел, будто за спиной выросли крылья, и не важно — черные или белые. Еле дождался парома, гнал по Фанё на седьмой скорости почти всю дорогу.

Внутри все дрожало и пело, подталкивало руки и ноги, весело кружило голову. Меня будто подхватила ярмарочная карусель и понесла через музыку и цветные огни, и остановиться было невозможно.

Приехав домой, я развил лихорадочную деятельность. Первым делом собрал рюкзак. Запихнул туда мамин халат, «Колесо времени», смену белья, носки, пару теплых вещей, полотенце, станок и пену для бритья, зубную щетку и пасту. Потом открыл комп, настрочил заявление о том, что беру академ на месяц, и отправил Марианне. После чего занялся финансами. И вот тут меня ждало первое разочарование. Онлайн-банк показывал, что на счету у меня осталось средств с гулькин нос. Выплата штрафа за сжигание мусора проделала брешь в моем и так скромном бюджете, а деньги, о которых говорила мама, еще не пришли. Не знаю, почему я не подсуетился раньше. Мне казалось, что все произойдет как-то само собой, без моего вмешательства: ведь похороны и выдача свидетельства о смерти мамы прошли гладко, и от меня особо-то ничего не требовалось, кроме присутствия.

Я как-то не задумывался о том, что всем этим занималась Руфь, причем с удовольствием. Болезни, смерти, похороны — это была ее стихия, тут она чувствовала себя как рыба в воде. Наверное, если бы она когда-то и устроилась на работу, то в похоронное бюро или тот же хоспис.

А вот вопросов наследства Руфь не касалась. Все бумаги оформляла мама, а у меня теперь остались только надписанные ее рукой папки с документами.

Когда же, черт возьми, придут эти деньги? И придут ли они вообще? Даже на стипендию теперь нечего рассчитывать: я только что отправил заявление на академ. А мне, кстати, вот-вот должны были поднять ее как сироте.

Я вскочил на ноги и заметался по комнате, хрустя суставами пальцев. Нет, тупо сидеть и ждать — не вариант. В гимназию все равно вернуться не смогу — только не после демонстративного ухода с занятий и заявления. Заработать — тоже не выйдет. Высокий сезон на Фанё давно закончился, а в Эсбьерге быстрые деньги не срубишь. Разве что вон мозги свои продавать золотым мальчикам вроде Мэса, но я лучше удавлюсь. К тому же в и-боксе уже лежит письмо с приглашением на встречу в коммуне, на которую я вовсе не собирался являться.

И что делать? Отправляться в дорогу с 485 кронами на карте?

Я вытащил из кармана фотографию с крестин, которую предусмотрительно положил в пластиковый кармашек для сохранности. Повернул задней стороной.

Брёнеслев. Это далеко на севере Дании, я смотрел карту. Поездка на общественном транспорте с Фанё займет примерно шесть часов. Сначала паром, потом поезд с пересадкой, потом автобус. Я никогда не ездил на поезде. По крайней мере, не помню такого. И вообще, вряд ли теперь это актуально: моих денег едва хватит, чтобы доехать в одну сторону. Питаться при этом придется воздухом, а ночевать — на вокзале.

Я перевернул снимок лицевой стороной и провел подушечкой пальца по низко нависающим тяжелым аркам церковных нефов, словно грозящих раздавить счастливое семейство. Я никогда не видел своего свидетельства о рождении, да теперь уже, скорее всего, и не увижу — думаю, мама спалила его вместе с прочим «компроматом». Но в приходской книге наверняка сохранилась запись о крестинах, а в архиве, возможно, и копия свидетельства. Заполучу его и узнаю свою настоящую фамилию, узнаю имя отца. А если повезет, пастор, может быть, вспомнит нашу семью. Ведь священники служат подолгу в одной церкви и часто хорошо знают своих прихожан.

Нет уж! Я отправлюсь в Брёнеслев и сделаю это сегодня же, к черту все!

Я вышел в прихожую, где на стене висела деревянная ключница в виде желтого скворечника. Нашел ключ от гаража — маленький с красным шнурком. Сдернул его с крючка вместе с ключами от машины и выскочил во двор.

В гараже мирно стоял мамин двухместный «ФольксвагенПоло». Было ему лет если не сто, то уж точно больше двадцати. Даже красный лак кузова вылинял до неопределенного цвета подживающей кожной опрелости. Когда-то этот драндулет носил гордое звание служебной машины и находился в собственности коммуны — о чем напоминали более темные буквы на боку, там, где раньше была наклейка. Лет десять назад мэрия решила обновить автомобильный парк, и «фольксваген» продали по дешевке вместе с десятком других бэушных легковушек и микроавтобусов — так он и попал к нам.

Несмотря на задрипанный вид, машинка была еще хоть куда: мы ездили на ней только, чтобы вывезти мусор на свалку или затариться по-крупному в Эсбьерге, то есть от силы пару раз в месяц. Остров наш можно было запросто объехать на велосипеде, а на пароме тачку гонять — удовольствие дорогое.

Я вставил ключ в замок и открыл водительскую дверцу — из электроники в «фольксвагене» было только полуживое радио. Вдохнул застоявшийся воздух салона. Слабый душок бензина, машинного масла, пыли, въевшийся в салонные чехлы, и эхо соленого бриза прошлого лета, когда мы с мамой ездили по дороге, идущей прямо по пляжу. Я опустился на сиденье и задержал воспоминание в легких. Глаза защипало. Медленно выдохнул, вспомнив о своей цели. Положил обе руки на руль. Поздно, мама. Я уже обеими ногами стою на новом пути, который выбрал сам.

Проверил уровень топлива. Как и думал, почти полный бак. На нем экономичная машина могла докатить до самого Брёнеслева безо всяких проблем. А в бардачке нашлась карточка на паром, на десять поездок. Использовано всего четыре. Оставалось решить последнюю проблему, самую главную: как выехать на «фольксвагене» с Фанё без прав?

Боялся я не Шефа Клауса: в конце концов, он не был вездесущим, а мне требовалось всего лишь проскочить на машине на паром. На той стороне, где никто меня не знал, вряд ли полиции бы пришло в голову останавливать меня, просто чтобы проверить документы. С какой стати, если я не собираюсь ничего нарушать? Водить-то я научился давно, еще лет в четырнадцать, а в последнее время, когда мама стала совсем плоха, часто занимал место за рулем. Пересаживались только при заезде на паром.

Все дело было в Питере Дюльмере, папаше Керстин. Он-то прекрасно знал, что о заветной пластиковой карте мне пока приходилось только мечтать. Стоило ему застукать меня на месте водителя, и одним штрафом уже не отделаться.

Я побарабанил пальцами по кожаной обшивке руля. В голове забрезжила слабая идея. Возможно, не очень удачная, но пока что другой не придумалось. Я вылез из машины и решительно направился обратно в дом. Следующие полчаса потратил, обшаривая его снизу доверху в поисках записки с телефоном Дюлле. Когда я уже почти уверился в том, что выбросил бумажку или сжег вместе с мамиными вещами, то обнаружил ее пришпиленной магнитом к холодильнику, куда полез попить холодненького. Я ее точно туда не вешал, так что либо в доме действительно завелось привидение, либо это Руфь таким образом ненавязчиво пыталась устроить мою личную жизнь.

Я вытащил мобильник из кармана и задумчиво ввел номер Дюлле. Она была меня старше примерно на полгода и на летних каникулах активно училась в автошколе. А когда начались занятия в гимназии, только глухой не слышал полную драмы историю о том, как Керстин сдавала на права. Попался, мол, ей какой-то жутко вредный инспектор по имени Палле. У него даже прозвище было соответствующее: «Пáлле с третьего раза сдали». Ну так вот, Дюлле у него три раза вождение и провалила. Только на четвертый сдала, еле живая оттуда выползла.

Хрустнув пару раз суставами, я наконец решился.

— Керст’н слуш’т. — В телефоне захрустело. Видать, Дюлле грызла что-то. У нас как раз занятия закончились.

— Привет! — вежливо поздоровался я. — Это Ноа.

— О! — У нее что-то загрохотало и посыпалось. Я даже перепугался. Грузовик ее там сбил, что ли, на переходе?

— Ты там в порядке?

— А… Я… Да! — прозвучало сначала отдаленно и глухо, а потом так звонко и прямо в динамик, что я вздрогнул и отвел телефон от уха. — А ты как? Чего прямо с датского ушел? Датчанка тебе теперь голову откусит. Ты же знаешь, она настоящий Шрек. «Есть только я и мое болото».

К этому вопросу я был готов.

— Да мне как-то нехорошо стало. Так что я поболею пару дней.

Дюлле вздохнула сочувственно.

— Это снова из-за мамы, да?

— Да нет, так… Наверное, грипп. Слушай, Керстин… — я сделал глубокий вдох, набираясь мужества, — мне нужна твоя помощь.

— Помощь? — удивленно повторила Дюлле. Еще бы, когда я кого просил о помощи? Особенно девчонку. — Ну… — В телефоне зашуршало, послышались чьи-то отдаленные голоса.

— Ты там с кем-то? — спросил я упавшим голосом. — Ладно, если тебе неудобно…

— Удобно-удобно! — выпалила Дюлле с энтузиазмом. — А что делать-то? Если тебе панадол нужен или спрей от насморка…

— У меня есть, — быстро вставил я. — Не в этом дело. Просто… — Я нервно щелкнул костяшками. — Понимаешь, я мамину машину хочу продать. Деньги нужны позарез. В общем, договорился с одним автосалоном в Эсбьерге. Надо «фольксваген» туда отогнать, но… Сама знаешь, я без прав. Вот и подумал: может, ты?..

— Ах, это… — протянула Дюлле. — А тебе когда надо?

— Сегодня, — твердо сказал я. — Как можно скорее, пока они не закрылись.

В трубке немного помолчали, слышалось только неровное дыхание и звуки улицы — видно, Керстин разговаривала со мной на ходу.

— А… ты тоже поедешь? — спросила она неуверенно. — У тебя же грипп.

Я мысленно проорал: «Йес!» — и расплылся в улыбке.

— Конечно, поеду! Мне уже лучше. Так я тебя жду?

— Ладно. — В голосе Дюлле послышалось воодушевление. — Буду примерно через… минут тридцать — сорок. Ок?

— Ок.

Я отключился и подпрыгнул на месте, сделав «козлика». Хрен теперь Питер ко мне прикопается. За рулем-то его родная дочка сидеть будет! Главное, чтобы она ничего не заподозрила. А то еще станет отговаривать или помогать откажется. Знаю я этих женщин, вечно они считают, что умнее тебя, и все пытаются за тебя решать.

12

Поднявшийся с утра ветер все крепчал и грозил к завтрашнему дню перерасти в настоящий шторм. Достаточно мощный, чтобы пристань полностью затопило и отменили паромное сообщение с Эсбьергом. Так что намылился я с острова очень вовремя.

— Привет, Ноа! — крикнул Питер, перекрывая шум захлестывающих волнорез волн. Он привычно помахал мне, пропуская на борт «Меньи» в середине короткой цепочки машин. Ветер запустил пальцы в его медные волосы, слегка приплюснутый нос и уши покраснели.

— Езжай аккуратно, малыш. — Он подмигнул дочери, щеки которой мгновенно сравнялись цветом с исхлестанными ветром ушами отца.

Видно, Керстин уже сказала Питеру о моих планах на «фольксваген», когда переправлялась на Фанё. Больше всего я теперь боялся расспросов о продаже машины и моем самочувствии. Вдруг запутаюсь во вранье и меня выведут на чистую воду? Так что, как только мы заехали на грузовую палубу, я пробормотал что-то насчет тошноты и качки и слинял в туалет. Половину двенадцатиминутного путешествия отсиживался там, половину — на самом дальнем ряде кресел, скрючившись и натянув на голову капюшон. Дюлле нервно кусала губы и осторожно гладила меня по спине, будто больного кота.

К машине мы спустились, когда паром уже причаливал. Пандус как раз открыли, и тут на нас с новой яростью накинулся ветер, бросая в лицо мелкие соленые брызги. С кого-то из туристов на сходнях сорвало плохо завязанный шарф. Махнув полосатым хвостом, он полетел наперегонки с любопытными чайками и исчез в волнах.

— Шарф за бортом! — весело крикнули с верхней палубы.

Залаяла лохматая собака на причале, подпрыгивая и чуть не вырывая из рук хозяина поводок. На спине псины смешно раздувало шерсть.

На всякий случай я потуже затянул вокруг шеи мамино рукоделие.

— Как говорят у нас на западном побережье, пока на курах остаются перья, это всего лишь легкий бриз, — со смехом «утешил» потерявшего шарф пассажира Питер.

Я торопливо залез в машину, стараясь не привлекать внимания папаши Дюльмера. Расслабиться и выдохнуть смог, только когда мы съехали с пандуса, и Керстин неторопливо покатила к выходу из порта.

— Так в какой, говоришь, тебе надо автосалон?

Я вздрогнул. Занятый беспокойными мыслями, я и забыл проинструктировать своего водителя. Назвал адрес на выезде из города: близко к скоростному шоссе и как можно дальше от паромного терминала. Если бы что-то пошло не так, Дюлле не смогла бы тут же броситься за папочкой. Меня сразу начала грызть совесть по этому поводу. Керстин-то без велика. И как она из этого гетто добираться назад будет? Там автобусы-то хоть ходят?

— Ноа.

— А? — Я снова дернулся, да так, что больно ушиб локоть о дверцу машины.

Дюлле сочувственно покосилась на меня, стараясь не отвлекаться от дороги.

— Ты не мог бы перестать? — Ее взгляд скользнул на мои лежащие на коленях руки.

Вот черт! Я и не заметил, что сидел и вовсю хрустел костяшками, выламывая пальцы.

— Ох… прости!

Наконец мы подрулили к автосалону и заехали на парковку. Давно бы пора, а то я уже вспотел весь, и не потому, что на мне теплая куртка. Вернее, не только потому.

— Спасибо. — Я демонстративно вылез из машины. — Ты меня очень выручила. Я твой должник.

— Да ладно. — Дюлле снова зарделась, застенчиво улыбаясь, и протянула мне ключи от «фольксвагена». Я сгреб их так быстро, что поцарапал бы ее руку, если бы ногти у меня давно не были сгрызены до мяса. — Не стоит благодарности. А хочешь… — она чуть поколебалась, заправила под шапку выбившуюся рыжую прядь, — вместе домой поедем? Я тебя подожду.

Меня аж снова пот прошиб, на этот раз — холодный. Такого развития событий я не ожидал от слова совсем.

— Ну… мне… — Боже, ну чё ты мычишь, как корова беременная?! Рожай уже! — Мне сказали, это может занять какое-то время. То есть даже много времени. Машину должен механик осмотреть, оценить состояние… — врал я напропалую, надеясь, что краска на щеках сойдет за естественный румянец от холодного ветра. — Короче, нет тебе смысла тут мерзнуть. Здесь рядом вроде автобусная остановка была, мы проезжали. — Я завертелся по сторонам — только бы не видеть несчастных глаз и поникших плеч Дюлле. — Вон автобус как раз идет. Беги давай. Успеешь.

Керстин вздохнула и обхватила себя руками, будто вдруг начала мерзнуть.

— Ну тогда пока. Увидимся. И Ноа… — Ее губы шевельнулись, но она тут же прикусила нижнюю, будто передумала говорить то, что собиралась.

— Что? — нетерпеливо выпалил я, притоптывая на месте — то ли от холода, то ли от нервного возбуждения.

— Выздоравливай, — кривовато улыбнулась Дюлле, развернулась и пошла к остановке.

Я не стал ломать голову над ее гримасами и торопливо потопал ко входу в салон. Если Керстин обернется, то увидит, что я действительно туда заходил.

Внутри, как по заказу, не было ни души. Только где-то в дальнем конце зала слышались приглушенные голоса: продавец пытался сбагрить клиенту одну из полноприводных «мазд».

Я отошел подальше от стекла и незаметно присел за ближайшей тачкой — типа, мало ли, я колеса рассматриваю. С этого наблюдательного пункта мне была прекрасно видна Дюлле на автобусной остановке — а вот она меня разглядеть не могла.

В первый автобус Керстин не залезла — он, наверное, шел не туда. Пришлось вместе с ней подождать следующего. К счастью, пришел он довольно быстро. Дюлле сверилась с расписанием в телефоне и полезла внутрь. Обернулась на ступеньках, и у меня аж сердце екнуло. Казалось, она смотрела прямо на меня — хотя что можно разглядеть через стекло салона, да еще за стальным корпусом джипа?

Секунда, и двери автобуса закрылись, а за моей спиной раздался внушительный бас:

— Эй, парень! Потерял тут что?

Я подскочил на ноги, сунул продавцу под нос ключи от «фольксвагена»:

— Да вот, уронил, — и рванул на выход.

С парковки газанул так, что колеса взвизгнули. В венах бурлил чистый адреналин. Все казалось, что вот-вот за мной погонятся, попробуют остановить: не Дюлле, так ее папаша; не Питер, так Руфь или копы; или этот бородатый мужик из автосалона, хотя на фига я ему сдался.

С трудом я заставил себя приподнять ногу с педали газа и ехать положенные в черте города пятьдесят километров в час. И только свернув на скоростное шоссе и набрав сто десять, я перевел дыхание и трясущейся рукой включил радио. Через хрип атмосферных помех прорвался мягкий мужской голос:

And she needs you

This is for Matilda [14].

Я не знал, хорошим или дурным знаком было упоминание маминого имени, но на губы робко выползла торжествующая улыбка.

Возраст второй

Мы боимся сойти с ума. Но, к несчастью для нас, мы все уже и так сумасшедшие.

1

Иногда кошмары сбываются наяву.

Есть такая социальная реклама, ее, наверное, все видели, — «Будь за рулем, когда ты за рулем». Ну та, где мужик ведет машину, а на голове у него бумажный пакет. Он и так ничего из-за пакета не видит, да еще роется в бардачке, ищет зарядку для телефона. Находит, втыкает в мобильник, и тут — хрясь! В него на перекрестке врезается фура.

Нет, я рекламу терпеть ненавижу, смотрю одним глазом и только принудительно, когда жду продолжение хорошего фильма. Но в некоторых роликах смысл есть. Потому что если бы я не ехал по Ольборгу, весь загруженный мыслями, если бы не сверялся с распечатанной картой, лежащей на переднем сиденье, то заметил бы, как на проезжую часть выскочил человек — прямо передо мной. Заметил и успел бы затормозить.

Я ударил по тормозам слишком поздно. Тень в свете фар взмахнула руками и пропала где-то внизу. Меня бросило на руль. Ноги словно вросли в пол — я жал и жал на педаль тормоза, хотя машина давно остановилась. Адреналин качал кровь скоростным насосом, так что в ушах свистело.

Сбил. Наверняка я его сбил. Но, может, не насмерть? Я же медленно ехал, ну тридцать в час от силы. Кажется. Может, его еще можно спасти?

Трясущейся рукой нашарил ключ зажигания, заглушил мотор. Обнаружил, что забыл, как открывается дверца машины. После нескольких попыток наконец вспомнил. Вывалился наружу в холодный влажный вечер. Картинка перед глазами прыгала и расплывалась, будто я смотрел на мир через объектив дешевой видеокамеры, которую держал ребенок. Вот капот и забрызганный бок «фольксвагена». Вот мокрый асфальт и темная фигура на нем. Человек кажется очень маленьким и хрупким. С головы у него слетел капюшон и по асфальту рассыпались светлые дреды. А вокруг — камушки. Разноцветные камушки, блестящие в свете фар.

В голове у меня будто что-то щелкнуло. Киномеханик включил проектор, запустив знакомый фильм — на сей раз прямо поверх реальности. Я стоял на забитой запаркованными машинами улице и одновременно находился в том доме, у подножия лестницы. Я был собой и одновременно маленьким ребенком. Человек на асфальте был пацаном с дредами и… кем-то еще. Силуэт наслаивался и не совпадал, как слишком большое платье для бумажной куклы.

Петля времени поймала меня, захлестнулась на шее, перекрывая кислород. Яркий камушек у моей кроссовки впрыгнул в кадр, увеличился в размерах, пока не заполнил собой все. Черная дыра в его центре вращалась, как сгусток тьмы, как воронка, ведущая прямиком в прошлое.

Я вскрикнул и рванул на себя дверцу машины. Повалился на водительское сиденье. Зашарил непослушными пальцами по приборной доске. Зажигание. Газ. «Фольксваген» чихнул, взревел раненым зверем и прыгнул вперед. Меня снова распластало по рулю, и на сей раз он больно врезался в ребра — я забыл пристегнуть ремень. Мотор заглох. В тишину ворвались чьи-то крики и понимание: я забыл сменить передачу. Вместо того чтобы дать задний ход…

— Я убил его, — прошептал я, цепляясь за руль деревянными руками. — Вот теперь я точно…

Дверца с пассажирской стороны распахнулась. Темная потрепанная фигура рухнула внутрь. Рявкнула, капая кровью:

— Гони, придурок!

В проеме открытой двери я увидел жирного мужика в форме — то ли полицейского, то ли охранника. Мужик что-то орал и стремительно приближался, впечатывая в асфальт подошвы армейских ботинок.

— Гони! — взвизгнул мой незваный пассажир и захлопнул дверцу.

Мозг у меня отказал, но включился инстинкт. Мотор завелся, я рванул заднюю передачу и дал по газам. Полицейский выскочил на дорогу и потрусил следом, размахивая руками — он явно начал выдыхаться.

— На хрена ты задом едешь, идиота кусок? — Пассажир мне попался требовательный и умирать пока, кажется, не собирался.

Но он был прав. Ехал я действительно почему-то задом и не очень быстро — боялся задеть запаркованные вдоль обеих обочин машины. К тому же на улице еще и люди какие-то появились — то ли сбежались на вопли, то ли просто к машинам своим шли от торгового центра, сиявшего огнями неподалеку. А впереди растопырился шлагбаумом поперек дороги коп.

— Там переулок слева, — пихнул меня в плечо пассажир. — Туда давай. Дальше будет широкая улица. Там развернешься.

Я сделал, как было сказано. Казалось, все происходит во сне. Только этот кошмар был какой-то новый. И в нем я чувствовал боль. Синяки на ребрах точно останутся.

Мы выскочили на проспект с оживленным движением. Пошли светофоры, яркие огни вывесок: «Кингс раннинг суши», «Слотс отель», «Юск», «Кэб-инн»… Справа внезапно блеснула темная вода с золотыми бусинами отраженных фонарей, и я понял, что мы едем вдоль набережной. Тут меня начало отпускать. Влажные ладони заскользили по рулю, колени стали ватными — я едва чувствовал педали. Свернул в первую попавшуюся боковую улочку, потом в еще одну и парканулся у обочины, заехав двумя колесами на бордюр. Немного подышал, откинулся на сиденье и повернулся к своему внезапному попутчику.

— У тебя пластырь есть? — спокойно произнес он, показывая кровоточащее запястье.

Вернее, она. Тот, кого я принял в суматохе на темной улице за щуплого пацана, оказался девчонкой. Слишком миловидное для парня личико и выпуклости на толстовке спереди не оставляли в этом никакого сомнения.

— Хватит пялиться, придурок! — Не дожидаясь ответа, пострадавшая открыла бардачок и начала там рыться здоровой рукой. — Где у тебя аптечка? — Девчонка захлопнула бардачок и помахала ладонью у меня перед носом. — Ау-у! Ты чё, завис?

Я сморгнул, запоздало залился краской, от которой стало горячо-горячо щекам, и выдавил, заикаясь:

— В б-ба… багажнике, кажется.

Она закатила глаза к потолку, а потом снова уставилась на меня синими глазищами идеальной кошачьей формы. Я, наверное, действительно придурок, да еще слепой, раз сначала принял ее за пацана.

— Так чё сидим? — Глазищи раздраженно сузились. — Фаак, вот же повезло на дауна нарваться.

Я проглотил «дауна» и молча полез в багажник. Руки у меня еще потряхивало, так что я долго возился с ковриком, под которым была спрятана аптечка — в углублении для запаски. В итоге оказывала себе первую помощь жертва сама, бормоча себе под нос не слишком лестные для меня эпитеты, причем все в третьем лице.

— Вот, блин, браслет из-за этого дауна похерился. Подарок, между прочим. Ручная работа. И штаны в клочья. Вместе с коленями. Кто его вообще водить учил? Он чё, только что с трактора слез, деревня?

Она бросила на пол использованные дезинфицирующие салфетки и бумажки от пластыря. Стащила с плеча тощий рюкзачок и достала из него новую пару джинсов — с них еще ярлык даже не срезали. Злющие синие глаза снова вперились в меня.

— Ну чё сидишь, извращенец? Не видишь, девушке переодеться надо? Свалил давай из машины.

Тут в голове у меня будто щелкнуло: торговый центр, жирный охранник, выпрыгнувшая из-за запаркованных машин девчонка, джинсы с ярлыком — все сложилось в единую картину. Этюд в криминальных тонах называется.

— Т-ты… — Я кое-как справился с заиканием и ткнул пальцем в расклешенную пару «Ли». — Ты что, их украла?

— Нет, — без всякого стеснения заявила предполагаемая шоп-лифтерша. — Мы просто в цене не сошлись чутка. — Зубами она перекусила шнурок, на котором болтался ценник, и бросила его в меня. — Ты еще здесь?! Вуайерист хренов.

Я вылез из машины, чувствуя, как голова у меня идет кругом. Выходит, я только что помог сбежать от представителя закона малолетней преступнице. Кстати, а сколько ей? Если уже пятнадцать исполнилось, то ей светит срок. Стоп! А с какого бодуна я беспокоюсь, что ей светит? Как насчет меня самого? Мне-то уже восемнадцать! Что, если копы решат, что мы с ней сообщники? Типа, она бутики обносит, а я ее вожу? Вдруг подумают, что я всему голова? Я же старше. Черт, черт, черт! В какое дерьмо меня угораздило вляпаться?!

Надо срочно от нее избавиться, твердо решил я. Вот сейчас она штаны переоденет — и гуд-бай. И взять с нее слово, что, если ее поймают, она меня никогда в глаза не видела.

Стук по боковому стеклу изнутри заставил меня вздрогнуть. Я осторожно приоткрыл дверцу со стороны водителя.

— Долго там торчать еще будешь? — донеслось недовольно из салона. — Поехали!

Я уселся на сиденье, положил руки на руль и сказал, стараясь не смотреть на бедра, тесно обтянутые джинсой за тыщу крон:

— Я не такси. Переоделась и давай… топай.

Краем глаза я заметил какую-то тень, но среагировать не успел, и измазанные кровью и бог знает еще чем штаны прилетели мне прямо в лицо.

— Охренел, даун? Ты меня на фиг сбил своим гробом на колесиках! И потом еще по тому месту, где я лежала, проехался. Да там свидетелей куча! У меня травмы — во! — Мне под нос сунулось залепленное пластырем запястье. — И ходить не могу. Да если я на тебя заявлю…

— Давай, валяй! — Вообще-то, я человек тихий и спокойный, меня сложно вывести из себя — предпочитаю выходить из себя сам и обычно в одиночестве. Но эта… с дредами меня достала. — Тогда я заявлю, что ты штаны из магазина свистнула! — Я подхватил упавшие на рычаг переключения передач джинсы и швырнул обратно растафари-шантажистке.

— А ты видел, как я это делала, а? — заорала девчонка в ответ и хлестнула меня штанами. — Видел?!

— Нет. Но зачем ты тогда в машину ко мне залезла? Или, скажешь, ты от того охранника не убегала? — стойко держался я, защищая локтем голову и ухо, которое, кажется, задело «молнией».

— Да я бы в жизни к тебе не села, если бы знала, какой ты урод! — Меня в последний раз огрели штанами, и вдруг в салоне раздались всхлипывания. — У-у, мне вообще-то руку больно.

И ноги я, наверное, переломала. Ходить не могу. Как я теперь до дома доберу-усь?

Я приоткрыл зажмуренные глаза и осторожно взглянул на бешеную с дредами из-под локтя. Нет, не объять обычным умом женскую логику. Только что она этой самой рукой меня избивала, а теперь баюкает ее у груди и плачет. Правда, плачет. Вон слезы черные от туши по щекам текут.

Я вздохнул. Поерзал на сиденье. Побарабанил пальцами по рулю. Снова вздохнул.

— Ну ладно, это… Куда тебя отвезти-то?

Девчонка громко хлюпнула носом и потянула на себя ремень безопасности.

— Я покажу.

2

— Тут останови, — махнула растафари в сторону парковки у приземистого серого здания с пирамидой на крыше вроде египетской. За окнами во всю стену в ярком свете ламп сверкала искусственной бирюзой вода.

— Это что, бассейн? — с подозрением спросил я, послушно заезжая на свободное парковочное место. К счастью, их по случаю позднего времени было довольно много.

— Нет, оперный театр, — с издевкой бросила девчонка, закидывая на плечо рюкзачок. Слезы у нее давно уже высохли.

— И как же ты пойдешь туда, раз ноги сломаны? — поинтересовался я в том же тоне.

Она обернулась ко мне, положив ладонь на ручку дверцы, и расплылась в широкой улыбке, демонстрируя ровные мелкие зубы.

— А я поплыву.

Меня так и подмывало как следует сдать назад, пока она неловко вылезала из машины. Редко кому удавалось меня настолько выбесить.

Несколько мгновений я смотрел, как непрошеная пассажирка, не оборачиваясь, ковыляет через парковку. Потом пожал плечами, переключил передачу и тут заметил, что ее грязные рваные джинсы все еще валяются на полу у пассажирского сиденья.

Я перевалился через него и открыл дверцу. Крикнул вслед, помахивая штанами:

— Эй! Ты тут забыла кое-что!

Даже не обернувшись, девчонка махнула рукой:

— Оставь себе на память.

Вот стерва! Руки чесались швырнуть ее тряпку на асфальт, но не так меня воспитали. И как назло, ни одной мусорки поблизости.

Я захлопнул дверцу и дал по газам. Мотор взревел, и «фольксваген» вылетел с парковки — только тормоза на повороте взвизгнули. Прошло, наверное, минут десять, а то и больше, прежде чем я сообразил, что бесцельно кружу по каким-то улицам — бензин жгу, пытаясь успокоиться и как-то осознать произошедшее. Все-таки не каждый день приходится участвовать в автопогоне, удирая от охраны ТЦ с воровкой-малолеткой на борту. Из-за нее я совершенно позабыл о своих делах, а я ведь в Ольборг приехал не архитектурой любоваться.

Тут я заметил внушительную урну у заправки, зарулил туда и с наслаждением запихал джинсы в воняющее окурками и помойкой нутро. Что-то тихо брякнуло, упав на асфальт у моих кроссовок. Наверное, из кармана штанов выпало. Зачем-то воровато оглядевшись по сторонам, я подобрал пластиковую карточку. Вот было бы прикольно, если бы наглая шоп-лифтерша кредитку в кармане забыла!

Но это оказалась не банковская карта, а… студенческая? Выдана гимназией Виборга на имя Марии Бас… Бах… Бак… Короче, Марии с непроизносимой и явно не датской фамилией и физиономией печально знакомой мне любительницы халявных брендовых штанов. На фотке растафари была вполне узнаваема, хотя вместо дредов волосы у нее были собраны в высокий хвост, от чего кошачьи глаза казались еще более раскосыми.

Я повертел карточку в пальцах. И что мне с этим теперь делать? Стоило бы, наверное, просто выбросить ее в мусорку вслед за штанами и забыть. Пусть воровка потом объясняется в гимназии, как студенческий потеряла. Так ей и надо. Но теперь у девчонки с кошачьей мордочкой внезапно появилось имя: Мария. И оказалось, что между нами есть что-то общее. Она тоже учится в гимназии. А значит, ей не пятнадцать. Наверное, она первокурсница, то есть всего на год младше меня. Просто выглядит моложе, потому что хрупкая и мелкая. Я рядом с ней не стоял, но думаю, она бы тогда макушкой мне в подбородок уперлась.

Черт, да что за мысли?! Зачем мне вообще рядом с ней стоять? По-хорошему, надо бы сообщить в гимназию, чем в свободное время их студентка занимается. Хотя… таким, как эта в дредах, все наверняка фиолетово. Завтра учебный день, а она явно не собирается возвращаться в Виборг. Ну и хрен с ней. Мне на нее тоже абсолютно, ну вот просто стопудово пофиг.

— Эй, парень! Заправляться будем или как?

Окрик заставил меня очнуться от своих мыслей и сообразить, что я загораживаю подъезд к свободной колонке. Я извинился, зачем-то сунул студенческий в карман и отъехал в сторону. Припарковался за автомойкой и поднял из-под сиденья распечатку с картой, которую спихнула своей задницей Мария. На листке бумаги отпечатались подошвы ее кед.

— Овца! — выругался я вслух и отряхнул карту.

Из-за гонок по городу я совершенно сбился с маршрута. Распечатал-то его от библиотеки Брёнеслева, где пользовался интернетом, до адреса, по которому, согласно справочнику «Крак», должен был проживать мой отец, Эрик Планицер. А где я теперь, один черт знает.

Но главное, я чувствовал, что не готов к встрече. Все прошло как-то легко и неожиданно быстро. Приехал я в Брёнеслев посреди ночи, проплутав лишний час по каким-то темным проселочным дорогам. Церковь нашел сразу — по ночной подсветке. Запарковался за кладбищем, заполз в спальный мешок в багажнике — благо он большой, «фольксваген»-то двухместный, — и тут же вырубился. Как продрал глаза, пошел в церковь. Закрыто.

Походил, побродил вокруг, наткнулся на какую-то бабку, которая цветы на кладбище меняла. Объяснил про свидетельство о рождении, и она направила меня в приходской офис на соседней улице. Там лопоухий мужик с огромным кривым носом, похожий на сказочного тролля, спросил у меня номер социального страхования, посмотрел документы и ввел номер в компьютер. Через пять минут я стоял с копией свидетельства в руках.

Имя ребенка: Ноа Планицер

Отец: Эрик Планицер

Мать: Матильда Планицер

Дата рождения ребенка…

Все совпадало. И номер страховки на документе стоял мой.

«Отец: Эрик Планицер». Новость меня настолько оглушила, что я вышел из офиса, не попрощавшись. Даже не стал расспрашивать о своей семье, как планировал. Я ведь носатому сказал только, что свидетельство о рождении потерял, и мне нужна копия. Даже не надеялся, что мне просто выдадут его без всяких расспросов. Что это — тот самый приход, та самая церковь, которая на фото. Я ведь так и не увидел ее изнутри.

Помню, залез в машину и долго сидел, глядя на бумажку, подтверждающую мое существование, но не видя ее. Эрик Планицер. Я напряг память, будто это имя было ключом, способным отпереть проржавевший замок и выпустить воспоминания об отце наружу. Но сколько я ни мучил себя, папа по-прежнему оставался для меня черным силуэтом в рамке — пользователем без аватара.

Планицер. Это редкая фамилия. Не то что Крау. Людей с фамилией Крау полно. Это не Нильсен, конечно, и не Андерсен, но все равно… А вот о Планицерах я и не слышал раньше никогда. Ясно, почему мама решила фамилию сменить. Значит, отца будет относительно легко найти. Если, он, конечно, не погиб в аварии, как говорила мама. Всего-то и нужно — раздобыть телефонный справочник типа «Крака» или «Желтых страниц». Зайти в интернет — и это минутное дело. А где можно найти бесплатный вай-фай и принтер? Конечно, в библиотеке, по счастливому стечению обстоятельств располагавшейся в здании рядом с приходским офисом.

Когда поисковик «Крак» с первой попытки выдал мне адрес на Себберсунвай в Ольборге, я даже не удивился. Мама врала. Врала мне обо всем.

Я посмотрел на часы в мобильнике. Было уже больше восьми. Отец наверняка дома в это время. Я специально выждал до вечера. Вдруг приду, а он на работе. А может, я просто убедил себя, что Эрик Планицер может работать допоздна, потому что это оттягивало нашу встречу. Я убивал время, бродя по незнакомому городу и едва замечая, куда ставлю ноги; придумывая слова, способные объяснить необъяснимое. Я его сын. Мама умерла. Я не знал о том, что он жив. Даже о сестре и брате не знал.

А вдруг мой брат живет с отцом? У Лауры теперь своя семья, но что насчет Мартина? Может, мне предстоит совсем скоро встретить их обоих? Как они отреагируют? Вдруг не захотят меня видеть? Или просто вежливо пригласят в дом, предложат кофе, а потом распрощаются навсегда? Что там такое у них произошло тогда, двенадцать-тринадцать лет назад, из-за чего мама сбежала, прихватив меня с собой? Тяжелый развод? Или все же Руфи мама сказала правду, пичкая ложью меня одного? Что мне тогда ожидать от Мартина? А от отца? Вдруг там… ну не знаю, какой-нибудь наркоманский притон.

Я представил себе сцену из сериала «Во все тяжкие», где я сижу в подвале вместо Крейзи Эйта, а отец срезает корочки с моих сэндвичей, как это делал Уолт, — я, кстати, тоже не люблю корочки. Все помнят, как кончил Крейзи Эйт. Да, именно — Уолт задушил его замком для мотоцикла. Жуткая смерть. Я, конечно, не драгдилер, но что, если там не будут особо разбираться?

Почему-то я вдруг подумал о Марии с дредами. Такая девчонка не спасовала бы, пожалуй, даже перед Туко. Замахала бы плохих парней джинсами, ага. Нет, нет! Я энергично потряс головой. Мария в мои планы никак не вписывалась. Она просто была досадной помехой на выбранном пути, вот и все.

Я решительно вылез из машины и пошел к круглосуточному магазинчику на заправке. Чернокожий паренек в красной футболке жарил за прилавком сосиски для хот-догов. От их аромата желудок болезненно сжался, а рот наполнился слюной. Я пытался экономить и питался хлебом и тунцом из консервов. Один день на такой диете, а мне уже казалось, что у меня вот-вот плавники из хребтины вырастут.

Я спросил паренька насчет Себберсунвай. И снова мне повезло. Оказалось, он жил как раз в том районе и мог мне более-менее понятно объяснить, как туда проехать. Он, правда, обалдел, когда узнал, что у меня в мобильнике нет джипиэс и интернета. Но комментировать вслух не стал, вежливым оказался.

На Фанё не строили многоэтажек, поэтому я не сразу разобрался, что шестнадцать в адресе — это не номер одного из трехэтажных «кораблей», вытянувшихся вдоль улицы на восточной окраине города, а номер подъезда. Красно-желтые кирпичные дома выглядели совершенно одинаково. Фиг знает, как тут ориентировались местные жители, особенно если им, как мне сейчас, приходилось блуждать по дорожкам между темными скверами, отделявшими одно типовое здание от другого.

Лампочка у подъезда шестнадцать была разбита, но у четырнадцатого и восемнадцатого свет исправно горел. Я решил, что вряд ли между ними вопреки логике четных и нечетных чисел мог затесаться пятнадцатый или семнадцатый, и потянул на себя тяжелую дверь. Она не подалась, и тут я сообразил, что в доме установлен домофон.

Я который раз вытащил из кармана бумажку с адресом: «1 эт. сл.»[15]. Все верно. Перевел глаза на слабо светящиеся таблички с именами жильцов. «1 эт. сл. Ката Бернадоттир». Огляделся по сторонам, как будто на этой улице мог быть другой подъезд с номером шестнадцать. Кто такая вообще эта Ката? Имя какое-то… исландское. А может, это папина подружка? Или новая жена. М-да, о таком раскладе я как-то не подумал. Вот она обрадуется, когда я ей свалюсь на голову со всеми своими тараканами.

Я еще немного потоптался у подъезда, не решаясь нажать заветную кнопку. К ночи заметно похолодало, и хоть тут не было таких ветров, как на Фанё или в Эсбьерге, все равно промозглая сырость пробиралась под куртку, холодила ноги через тонкие подошвы кроссовок, запускала за ворот стада мурашек. Мимо прошла по дорожке пожилая женщина с пуделем на поводке. Оба подозрительно покосились на меня. Пудель подбежал к фонарю у подъезда и демонстративно задрал лапу.

Я решился. Нажал заледеневшим пальцем на исландское имя. Домофон зажужжал, автоматически повторяя вызов. Прошла, как мне казалось, целая вечность, прежде чем мягкий женский голос ответил через помехи.

— Да?

— Добрый вечер! — Я старался справиться с волнением в голосе и говорить как можно дружелюбнее. — Простите, а Эрик Планицер дома?

— Кто? — в ответе Каты Бернадоттир послышалось усталое удивление.

— Эрик, — повторил я чуть громче. — Эрик Планицер. Он дома?

С ужасом я подумал, что вот сейчас она спросит, кто интересуется. А что я тогда отвечу? Но женщина с исландским именем сказала совсем другое:

— Здесь нет таких. Вы ошиблись.

— Но… — Я стиснул внезапно вспотевшими пальцами бумажку с адресом в кармане. — В справочнике написано…

— Слушай, парень, — в ее голосе прорезался слабый акцент, вызванный раздражением, — я тут уже второй год живу и никакого Эрика в глаза не видела. Это я тебе лучше любого справочника скажу.

Связь оборвалась. Я развернулся спиной к подъезду, вытащил из кармана кулак с запиской. Пальцы медленно разжались. Лучше бы отец запер меня в подвале, прикованным к трубе. Тогда бы мы, по крайней мере, были друг у друга.

3

В машине меня накрыла волна отчаяния. Все без толку. Наверное, в справочнике информация устаревшая. Может, отец жил тут когда-то, а потом съехал. И вселилась в его квартиру эта Бернадоттир. Но как узнать, куда он переехал? Особенно если это было больше двух лет назад.

Усталость навалилась внезапно могильной плитой. Даже голод пропал куда-то. Я лег на руль, обхватив его руками, прижался к холодной коже лбом. Внезапно почувствовал себя очень маленьким и одиноким, затерянным в чужом большом городе на закатанной в асфальт и бетон земле, никому не нужным, очередным анонимом в стандартном спальном районе, где у одинаковых домов номера вместо названий [16].

От жалости к себе захотелось плакать. Реветь, пуская сопли и слезы на руль. Какая теперь разница? Чего мне стыдиться? Все равно никто не увидит и не узнает. Да даже если бы и узнали… Всем плевать.

Но пустота внутри не могла пролиться слезами. Я пересох, как старый колодец. Я не плакал на похоронах матери, даже слезинки не проронил. Не плакал, когда жег ее вещи. Когда держал в руках символ ее предательства. А теперь, казалось, эта способность исчезла, как отобранная злодеем суперсила. Глаза жгло, горло скрутил спазм, так что больно было глотать и дышать, но больше ничего не происходило.

Я судорожно вздохнул, пытаясь справиться с собой. Попробовал сосредоточиться на том, что делать дальше.

Я мог бы заправиться на последние деньги и вернуться на Фанё. Там меня ждут теплый дом, чистая постель и еда в холодильнике. Я так спешил отправиться на поиски семьи, что даже не выкинул скоропортящиеся продукты. Вот только я знал: если поверну сейчас назад, обратного пути уже не будет. Я сдержу данную маме клятву и останусь на острове. Ну, закончу гимназию, может, поступлю в какой-нибудь местный вуз в Эсбьерге, может, найду работу в каком-нибудь супермаркете или на заправке, как тот чернокожий паренек. Потом встречу симпатичную девушку… Тут почему-то в голове всплыл образ Марии с кошачьими глазами, хитро улыбающейся мне, как там, на парковке у бассейна. Пришлось помотать башкой, чтобы эту картинку оттуда вытрясти.

Нет, про девушку я зря. Кто на такого урода позарится-то? Разве что крокодил какой. Так лучше я буду и дальше с правой рукой дружить. Все равно мамина идея поселить в ее комнату каких-то там детей мне совсем не нравилась.

Я представил себя лет через десять: на диване перед теликом с банкой дешевого пива, в майке-алкоголичке, прикрывающей растущее пузо, и с рукой, сунутой под резинку треников. А на экране — порно с сисястыми блондинками.

От этой картины захотелось взвыть по-волчьи.

Ну уж нет. Придется идти до конца, потому что другого шанса уже не будет. Я что, тряпка — сдаваться после первой же неудачи? С чего я вообще рассчитывал, что в справочник загляну и он мне сразу адреса всех родственников выдаст? Люди вон годами родню свою ищут, даже передачу про это показывали, «Найди меня» вроде называется. А я-то в поисках всего второй день, и вот уже — раскис, как девчонка, хрен знает в какой дыре. Слизняк! Чмо бесхребетное! Размазня!

Я откинул голову назад и резко опустил ее на руль. Перед глазами взорвались фейерверки, и слезы наконец брызнули — чисто рефлекторно, от боли. Шипя, я потер горячо пульсирующий лоб. Под пальцами ощущалась быстро набухающая припухлость. Я включил свет в салоне и развернул на себя зеркало заднего вида. Лоб перечеркнула красно-синяя полоса, в центре которой выступили бисеринки крови — кожа все-таки лопнула. Хреновая, кстати, намечается тенденция. Когда мне плохо, я либо что-то крушу вокруг себя, либо… Я пощупал шишку на лбу, размазав темные капельки, и сморщился. М-да. А у меня только-только костяшки зажили, корочки еще остались. Это прямо «Бойцовский клуб» какой-то. Так я скоро себя по морде лупить начну, как Нортон-Дёрден.

Эта мысль меня как-то отрезвила. Я вспомнил, что в бардачке есть бумажные носовые платки — лоб вытереть. Полез за ними и наткнулся на блеснувшую в свете салонной лампы пластиковую карту. Студенческий Марии! Точно, я сунул его в бардачок, потому что боялся, что в кармане штанов карта сломается или погнется. Девчонка укоризненно смотрела на меня с фотографии, слегка надув губы. А ведь я мог бы сделать доброе дело. Закончить хорошо этот гребаный день. Обрадовать человека, вернув студенческий.

Я убедился, что шишка больше не кровит, сунул карточку обратно в бардачок и решительно завел мотор. Допустим, Мария пошла в бассейн — ноги там или не ноги. Может, у нее тренировка. Или она там встречалась с подружками. Да какая разница! По моему опыту походов в бассейн с классом, девчонки одеваются-раздеваются минимум минут тридцать. Накинем еще час на поплавать. Я глянул на цифры в телефоне. Выходило, если потороплюсь, то успею встретить ее у бассейна и вернуть карту. Оставалось только вспомнить, как туда доехать.

Зрительная память у меня была неплохая, поэтому я решил вернуться в центр, ориентируясь по указателям, добраться до ТЦ, у которого все произошло, а оттуда уже следовать маршрутом, который мне показала Мария. Так я и сделал. Поплутал, конечно, немного, но в итоге выехал к зданию с пирамидой на крыше, хоть и с другой стороны. К моему разочарованию, бассейн уже закрылся. Парковка опустела, здание было темным — только за стеклом мягко фосфоресцировала вода, подсвеченная встроенными в стенки чаши лампами.

Я настолько устал и выдохся, что решил заночевать прямо там — на парковке. Сил не было думать о чем-то, искать местечко поукромнее. Сообразил только поставить будильник в телефоне на семь. Вряд ли бассейн откроется раньше.

Я заполз в спальный мешок, скрючился в позе креветки — места в багажнике не хватало, чтобы лежать во весь рост. Даже вой полицейской сирены на фоне неутихающего городского шума не помешал мне провалиться в сон.

Я снова оказался в том доме. Сразу его узнал, хотя на этот раз не сидел у подножья лестницы, а смотрел на нее сверху, сквозь перила второго этажа. Я чувствовал под ладонями гладкость полированного дерева, коленями ощущал шероховатость коврового ворса. Рядом поблескивали рассыпанные повсюду в беспорядке камушки. Валялась открытая голубая коробка с монстром на крышке.

И все же на этот раз я видел знакомую сцену в другой перспективе. Внизу, на полу прямо подо мной, лежала Мария. Лежала лицом кверху, закрыв глаза и раскинув руки, будто собиралась сделать снежного ангела. Светлые дреды рассыпались вокруг головы, образуя сияющий в беглом солнечном луче нимб. Браслет на запястье порвался. Разноцветные стеклянные бусины раскатились по полу, образуя спиралевидный узор, так что казалось, девушка лежит в центре странного лабиринта. Из-под тела медленно растекалась темно-красная, почти черная жидкость. Словно приливная волна, она поглощала бусину за бусиной, виток за витком спирали, пока не коснулась стен. Тогда глаза на бледном лице Марии распахнулись, и она закричала.

Меня разбудил собственный вопль. Я забыл, что сплю в спальнике, и забился, извиваясь и стукаясь о стенки багажника, — казалось, меня связали по рукам и ногам. Потом, конечно, очухался, обливаясь потом, хотя машина за ночь остыла и в салоне установилась температура холодильника. Стекла в машине запотели от дыхания, но сквозь туманную муть проникал утренний свет. Будильник еще не звонил. Я кое-как выпутался из спальника, накинул куртку и выполз наружу, глотнуть свежего воздуха.

Небо надо головой очистилось, только легкая вата облаков переливалась перламутрово-розовым и сиреневым в лучах поднимающегося над крышами домов солнца. Одно из облаков формой напоминало динозавра — такого, с воротником вокруг шеи. Как они там называются?

— Ты что, меня сталкеришь?

Я аж на месте подскочил и чуть не описался — переполненный мочевой пузырь уже какое-то время напоминал о себе. Развернулся и наткнулся на яростно-синие глаза девчонки с дредами. Сейчас, в утреннем свете, я смог как следует ее рассмотреть, и от увиденного у меня захватило дух. Ее волосы были не просто светлыми, а почти белыми. Белыми были и сердито нахмуренные брови, и ресницы, наверное, тоже — просто она их красила. Немного пухлые аккуратные губы сурово поджались, глаза с приподнятыми внешними уголками прищурились, высокие скулы мазнул гневный румянец. Она злилась на меня, наверное, принимая за извращенца. А я и чувствовал себя извращенцем, потому что пялился на нее во все глаза, зная, что у меня встал и что это не просто обычная утренняя «неприятность», как однажды назвала эрекцию мама.

— Нет, ты не просто псих, ты еще и тупой псих, — заключила тем временем Мария и вдруг ткнула меня кулачком в плечо. Чувствительно так ткнула. — Джинсы мои где?

— Ч-что? — пробормотал я, очнувшись, и потер ушибленное место.

— Джинсы, говорю, мои куда дел? — медленно, почти по слогам повторила девчонка, будто я и правда был недоразвитым. — Они у тебя вчера остались, я точно помню.

— В-вы-выкинул.

Черт! Ну почему, когда говорю с ней, вечно заикаюсь, как дегенерат какой-то?

— Да ну? — Мария склонила голову набок, разглядывая меня, как экспонат в музее современного искусства, который то ли шедевр, то ли слепок испражнений скульптора. — А может, ты дрочишь на них, а? Угадала?

Капец, как я покраснел. Меня такой волной жара залило, что казалось, вот-вот не только уши, а волосы на голове вспыхнут. Смущение я постарался замаскировать гневом.

— Нужны мне твои грязные шмотки! Вышвырнул их в первую же мусорку.

— Грязные шмотки, говоришь. — Девчонка демонстративно повела носом. — Да от тебя самого воняет. — Она перевела взгляд на «фольксваген» с запотевшими окнами, потом снова на меня. — Ты что, в машине спал?

Внезапно я остро почувствовал мерзкую влажность нечистой кожи под мятой одеждой — я залез в спальник, не раздеваясь. А когда я в последний раз принимал душ и чистил зубы? Ну да, ну да, два дня назад.

— С чего ты взяла? — огрызнулся я. — Просто вспотел немного. У меня вообще это… повышенное потоотделение.

Сказал и тут же мысленно пнул себя по яйцам. Ну все. Это надо записать, как фразу года для пикапа. «У меня повышенное потоотделение».

— Да мне пофиг, — неожиданно легко согласилась девчонка. — Покажешь, куда выкинул?

Я тут же сообразил: не рваные штаны она искала, а свой студенческий. Спохватилась, наверное, вчера, что нету. Вспомнила, что он в кармане был, да уже поздно. Мелькнула на миг мстительная, мелкая такая мыслишка: отвезти ее к мусорке на заправке и посмотреть, как она в ней роется, вся такая по-утреннему свежая и пастой с ментолом благоухающая. Но я тут же отмел свой порыв в сторону.

— Это необязательно, Мария. — Я сделал паузу, чтобы понаблюдать за реакцией.

Девчонка длинно и странно выругалась. Я разобрал из всего только syka blyat, известное мне по разговорам в КС ГО и ВоВ. Поэтому решил, что Мария — геймерша.

— Студенческий нашел? — ее вопрос прозвучал скорее как утверждение.

Я кивнул.

— Он в машине лежит. Я подумал, тебе будет нужен… — Внезапно на меня снова нахлынуло смущение, и я скомкал фразу. — В общем, поэтому сюда и приехал.

Она смерила меня удивленным взглядом с головы до ног, будто стрелка на оценочной шкале «дерьмо — шедевр» сдвинулась на миллиметр в сторону шедевра.

— Да иди ты, — проговорила она недоверчиво. — Только зря ты старался. Трахаться с тобой все равно не буду.

Я аж поперхнулся. Хотел возразить, да слова в горле застряли. Метнулся торопливо к машине, склонился над бардачком. А я-то еще раздумывал, заметила она мой стояк или не заметила, полы куртки на него натягивал. Ну что за непутевый такой организм!

— Вот, — я протянул ей студенческий. Конечно, выпустил его слишком рано, чтобы ненароком не коснуться ее пальцев, а то она еще подумает чего. Карточка упала на асфальт фотографией кверху. — Ой, прости!

Мы нагнулись одновременно и смачно треснулись лбами. Я вякнул, потому что ударился прямо вчерашней шишкой, и в глазах снова вспыхнули звезды. Ее реакцию я поэтому не увидел, но на всякий случай снова решил извиниться.

— Прости, Мария, пожалуйста, я…

— Да Маша я, Маша! — раздраженно перебила она, выплывая из оранжевых и лиловых пятен. — Хосспади ж, ну вот знала я, что все это добром не кончится. И на хрена я только в этот гроб на колесиках села?!

Я осторожно потер пульсирующий лоб. Шишка по ощущениям выросла за ночь до размеров хорошего рога.

— А Маша — это как в «Маше и Медведе» [17]? — осторожно спросил я, решив, что угадал происхождение прозвища Марии. Уж больно она напоминала эту мультяшную героиню — такая же маленькая, шустрая и агрессивная.

— Вот медведя, — тяжело вздохнула девчонка, — мне только и не хватало.

4

Я вонзил зубы в истекающий кетчупом и мясным соком бигмак и понял, что никогда еще не был так счастлив.

На самом деле я не собирался идти в «Макдоналдс». Туда направлялась Мария, в смысле Маша, чтобы позавтракать. Я сообразил, что в «Макдаке», как его называла Маша, есть туалет, и увязался следом. Мочевой пузырь уже просто разрывался. К тому же в туалете можно было бы умыться и даже зубы почистить… Если бы, конечно, я взял с собой зубную щетку и пасту. Но не лезть же было за ними в машину на глазах у девчонки? Я же, типа, не там ночевал. Я же человек цивилизованный, не бомж какой-то.

Правда, когда я поймал свое отражение в зеркале над раковиной, моя уверенность в собственном статусе заметно поколебалась. Жирные черные патлы стояли торчком над продолговатой шишкой, конкурирующей лиловостью с синяками под опухшими со сна глазами. Одежда мятая, будто только что вытащил ее из мусорки и нацепил. На подбородке и верхней губе начала пробиваться светлая щетина, дико сочетавшаяся с крашеными волосами. Самое время вставать у ближайшего супермаркета со стопкой благотворительных журналов «Мимо дома» [18]. За полчаса смог бы на сытный завтрак заработать.

Вдруг меня повело, в глазах потемнело, и не ухватись я за стену, вписался бы носом прямо в раковину. К счастью, в такую рань в туалете я был один, и никто моего позора не видел. Вот почему на последние деньги я накупил себе еды. Как я продвинусь в своих поисках, если завалюсь в голодный обморок и башку себе расшибу? К тому же в «Макдоналдсе» так зазывно пахло жарящимися котлетами и горячим сыром!

— Зовут-то тебя как, медведь? — спросила Маша, сидевшая напротив и деликатно посасывавшая молочный коктейль через трубочку.

— Мно-мна, — невнятно прочавкал я, выуживая из пакетика на подносе самые длинные и сочные палочки картошки фри. Медведь мне польстил — ровно на секунду, пока я не сообразил, что девчонка имеет в виду злосчастный мультик.

— Ты хавчик в себя так быстро не запихивай, — посоветовала Маша, макнув свою картошку в трюфельный майонез. — Пузо потом болеть будет. Так как там тебя?..

Я с усилием проглотил огромный кусок уже второго бигмака, помог ему на пути в желудок глотком колы и просипел:

— Ноа. Ты извини, я…

Она подтолкнула ко мне пачку чистых салфеток.

— Кетчуп вытри с бороды. И кончай уже извиняться, задолбал. Скажи лучше, что там у тебя стряслось.

Я так и замер с салфеткой у рта. Мария эта что, экстрасенс? Или у меня прямо на лбу написано? Хотя да, наверное, написано. Фиолетовым маркером.

— Ты про это? — Я ткнул пальцем в направлении шишки. — Это фигня. Просто тормознул резко и о руль приложился.

— Ага, — покивала Маша, качая дредами. — И в машине ты не ночевал. И гамбургер этот несчастный в себя запихиваешь не с голодухи, просто ты их очень любишь. А воняет от тебя из-за усиленного этого… — она повертела маленькой кистью, будто пыталась выудить из воздуха нужное слово, — потоотделения, так?

— Ты к чему клонишь? — набычился я.

Маша взяла с моего подноса наггетс, который в меня уже точно бы не влез, и макнула сначала в свой майонез, а потом в мой кетчуп.

— К тому, — она задумчиво откусила от наггетса, разглядывая меня так, что я снова почувствовал себя музейным экспонатом, — что не стоит отрицать очевидного. Ты домашний мальчик, на улице новичок, да и в городе тоже. Вероятно, с западного побережья, судя по выговору. Такие, как ты, не уходят из дома, чтобы приключений на жопу поискать. На торчка вроде не похож — кожа слишком чистая. Так что у тебя там случилось? Отчим абьюзит или одноклассники чморят? Поэтому ноги сделал?

Я бросил на стол скомканную салфетку, вскочил со стула и рванул по проходу между столиками. Зря это она про одноклассников сказала. И вообще…

— Ноа! — донеслось до меня сзади. — Постой! Да подожди ты!

Я торпедой влетел в кучку заходивших в «Макдоналдс» мужиков в рабочих комбинезонах. Наверное, вид у меня был такой дикий, что даже они шарахнулись в стороны. Зашагал широко обратно к «фольксвагену» на парковке.

— Ноа! — за спиной послышался торопливый стук каблучков.

«А вчера на ней кеды были», — какой-то частью сознания отметил я. Как она, интересно, вообще узнала, что я буду у бассейна сегодня утром? У нее что, правда какие-то способности?

— Да погоди же ты, черт! Вот никогда за парнями не бегала, не унижалась.

— А меня унижать, значит, можно, да?! — Я развернулся к ней лицом, и Маша налетела на меня, ткнувшись носом в грудь.

Я ошибся. Даже на каблуках ее макушка не доходила мне до подбородка.

— Да блин! — Она отскочила от меня, как теннисный мячик. — Я же не думала, что ты такой нежный! А что, угадала, да?

Я только зубами скрипнул. Снова повернулся к ней спиной, но она, как по волшебству, уже прыгала передо мной на своих каблуках, состроив мордочку кота из «Шрека».

— Ноа, ну стой! Я же помочь хотела. Вместо спасибо. Просто иногда у меня получается… — она откинула упавший на лицо пучок дредов, — типа через жопу.

— Я о помощи не просил, — процедил я сквозь зубы, хотя получилось не так жестко, как хотелось бы. — И благодарить меня не надо. Особенно… через то самое место.

Попытался обойти ее, но она оказалась шустрее. Вцепилась в рукав куртки.

— Поняла, поняла, ты гордый. Ну прости. Я дура, да? — И снова эти бровки белые домиком и глазищи, в которых синяя скорбь плещется. — Ты меня два раза, получается, выручил. Не могу же я сволочью быть. Не по совести это как-то.

У меня просто сил не хватило больше на нее злиться. Да и за что? В целом она все верно сказала. Я устало покачал головой.

— Да чем ты можешь помочь, Маша? У тебя, наверное, своих проблем…

Она сверкнула улыбкой и стукнула меня острым кулачком в грудь, на этот раз — совсем не больно.

— Мои проблемы я потом сосчитаю. Давай пока займемся твоими, Медведь.

Медведь? Это, по крайней мере, лучше, чем корова. Только я улыбнулся этой мысли, как у меня чудовищно и беспощадно скрутило живот.

5

— Закрой глаза и открой рот.

Мы сидели в сквере неподалеку от «Макдоналдса», у самого фьорда. Я сложился почти пополам, баюкая живот обеими руками. Маша курила странную толстую такую, коричневую сигарету. От ее терпкой вони меня мутило, но попросить ее затушить у меня не хватало ни сил, ни совести. Все-таки человек меня буквально на себе до скамейки дотащил. И даже не сказал ни разу: «Я же тебе говорила!»

— Это ведь не обычная сигарета, да? — выдавил я все-таки, покосившись на короткую сижку, которую Маша прятала в согнутой ковшиком ладони.

— Какой догадливый, — усмехнулась она и прибавила приказным тоном: — Эй, что я сказала? Сядь прямо.

— Да зачем? — прокряхтел я, настигнутый очередным спазмом.

— Надо.

Меня чуть отпустило. Я перевел дыхание и сел прямее, по-прежнему держась за живот.

— Хороший мальчик, — улыбнулась Маша почти ласково. — Теперь закрой глазки и открой рот.

Я уже собирался снова спросить: «Зачем?» — но передумал. Неужели я девчонки боюсь? Да еще девчонки, которая младше меня и может поместиться в багажник, не сгибая ног? Я зажмурился от стыда. Да что я за извращенец такой? Сижу рядом с Машей и представляю ее в своем багажнике, даже в своем спальнике…

От неожиданного прикосновения к подбородку я вздрогнул.

— Не дергайся, — мягко сказала она, осторожно оттягивая мою челюсть книзу. — Сейчас тебе станет хорошо.

А потом она меня поцеловала. То есть я раньше думал, что целуются с закрытым ртом. А Маша накрыла мои открытые губы своими — всего на мгновение наверное, но я будто растворился в нем, завис в оранжевом пузыре вне времени и пространства.

Пузырь резко лопнул, заполнив рот сухим смолистым дымом с привкусом цитруса. Инстинктивно я вытаращил глаза и попытался выкашлять дым, но Маша ловко зажала мне рот. Дыхательные пути царапнуло, будто туда сунули туалетный ершик, но дым уже оказался в легких и пошел обратно носом.

Внезапно меня отпустили, и я зашелся в кашле, фыркая и плюясь. Даже про больной живот забыл.

— Ты что, не курил никогда? — посмеиваясь, спросила моя мучительница.

— Кху, кхе… Кх-нет! И не собирался! — удалось наконец выдавить мне. Я зло уставился на Машу слезящимися глазами. — Особенно такую дрянь!

Маша засмеялась, откинув голову назад, а потом посмотрела на меня с озорными искорками в глазах.

— Эта дрянь, — она продемонстрировала мне ладонь с прячущейся в ней сигаретой, — отлично расслабляет и обезболивает. Так что я тут, считай, лечу тебя за свой счет.

Я прислушался к ощущениям в животе.

— Что-то твое лечение не очень действует. И вообще, никто не просил…

— Так мы еще только начали, — улыбнулась Маша как-то хищно.

Я хотел запротестовать, но тут вспомнил, каким образом мерзкий дым попал мне в рот, и торопливо зажмурился.

— На этот раз закрывать глаза не обязательно, — промурлыкала Маша.

Я увидел, как она затягивается, а потом ее синие глазищи оказались прямо напротив моих. Через них плыли облака, как-то наискосок, и летели чайки. На этот раз мои губы раскрылись сами собой, и я вдохнул ее дыхание.

Минут пять спустя, когда косяк был докурен, я лежал на скамейке, согнув ноги в коленях и используя Машины бедра вместо подушки. Надо мной змеились по небу ее белые дреды, похожие на конденсационные следы от самолетов. Боль в животе ушла и сменилась состоянием, близким к эйфории. Делать ничего не хотелось. Хотелось просто… быть. Тело стало пустым и легким, как вата. Я держался руками за скамейку, потому что боялся, что ветер подхватит меня и я улечу. Хотя — какая разница, если Маша улетит вместе со мной.

— Маша, а можно вопрос?

— Валяй.

— А как ты узнала, что я утром буду ждать тебя у бассейна? Может, ты дунула и тебя просветлило?

Маша объяснила мне, что то, чем мы занимались, называется «дуть косяк». Я жадно впитывал новую лексику.

Она погладила меня по волосам, перебирая прядки, и я зажмурился от удовольствия.

— Давай я на этот вопрос потом отвечу. Мы же договорились, что сейчас ты рассказываешь о своих проблемах.

— А у меня уже нет проблем, — хихикнул я и пошевелил пальцами на ногах — просто чтобы убедиться, что они все еще у меня есть.

Маша вздохнула.

— Походу, переборщили чутка по первости. Ладно, тогда расскажи, как тебя занесло в Ольборг.

И я рассказал. Про маму, пинетки и фотографию. Про говорящего медведя. Про сестру и брата, которые антихристы. Про отца, который вроде бы умер, но не совсем. Про тролля в приходской администрации и редкую фамилию. Про Бернадоттир, вселившуюся в квартиру Эрика Планицера.

— Погоди, так это тебе исландка та, что ли, по лбу вчера заехала? — Маша осторожно обвела подушечкой пальца мой рог.

— Не. — Я лежал неподвижно: то, что она делала, было очень приятно. — Это я сам. Я мазохист со склонностью к самобичеванию и селфхарму. Не давай мне ничего острого, пожалуйста.

— Даже та-ак, — задумчиво протянула Маша. Помолчала немного и спросила: — Слышь, а можно твой телефон глянуть?

— Да пожалуйста.

В воздухе передо мной возникла трехмерная проекция моего тела, сотканная из светящихся зеленых линий. Местонахождение кармана с телефоном было отмечено красным значком, как на «Гугл Картах». Я отпустил скамейку одной рукой. Синяя стрелочка на проекции указала ей маршрут. Рука послушно поползла по поле куртки к карману и вынырнула оттуда с черной «Нокией 105».

— Фигасе! — выдохнула Маша восхищенно, будто это был последний айфон. — И ты с этим артефактом добрался до Брёнеслева, а потом до Ольборга? Без всякого джипиэс?

— Ага, — заявил я гордо. Мне понравилось слово «артефакт». — Он, кстати, может сохранять до пятисот эсэмэсок.

— Силен, — согласилась Маша. — Слышь, Медведь: ты не медведь. Ты снежный человек прям какой-то!

Я решил, что это левел-ап, довольно хмыкнул и провел телефон обратно по тому же маршруту.

— Ну и что ты теперь собираешься делать?

— Ничего, — сообщил я, блаженно улыбаясь. — Буду расти, как трава. Можно?

— У нас свободная страна, — кивнула Маша, качнув дредами на полнеба.

— Так ты ответишь на мой вопрос? — напомнил я.

— А… это. — Ее голос поскучнел, стал безразличным, отстраненным.

Я попытался сосредоточиться на ее лице, но снизу видел только маленький твердый подбородок с небольшой ямочкой по центру.

— Все просто. Я…

Звонок телефона прервал ее. Я сразу понял, что это не моя «Нокия», потому что заиграла песня из мультика:

Det er Traktor Tom

Tom Tom Tom Tom

Hva ku vi uden din hjalp?

Ham kan vi li

Tom Tom Tom Tom

Hurra!

Ja han er uundvarlig… [19]

Дреды надо мной заколыхались, Маша прижала к уху смартфон в чехле с картинкой из аниме. Черноволосый растрепанный парень на ней, чем-то смахивавший на меня, как-то странно сочетался с детской песенкой на звонке.

— Да. Когда? Успею. Точно. У тебя? Через пятнадцать минут. — Маша дала отбой и взлохматила мне волосы. — Вставай. Мне на работу надо.

— На работу? — От удивления я сел, выпустив из рук скамейку, но почему-то не улетел, хотя по-прежнему чувствовал себя легким и мягким, как пух. — А кем ты работаешь?

— Курьером. — Она поднялась на ноги и зашагала по дорожке сквера, не дожидаясь меня.

Я бросился следом.

— Погоди! Можно мне с тобой?

Она приостановилась и окинула меня внимательным взглядом. Я попытался стоять смирно, хотя меня так и подмывало попрыгать на месте, чтобы проверить, полечу все-таки или нет. Наконец Маша тяжело вздохнула.

— Ладно. Сама виновата. Пойдешь со мной. Только вот улыбочку эту дурацкую с морды сотри.

Я провел ладонью перед лицом и крепко сжал губы, сдерживая рвущийся наружу смех. Маша схватила меня за руку и буквально потащила в сторону идущего вдоль набережной проспекта. Кажется, она сильно торопилась.

6

— Стой тут и жди меня! — строго приказала Маша, приткнув меня за штабелем труб на перерытой улице. — С места не двигайся. Понял?

Вот я и стоял. А она исчезла в подъезде старинного на вид желтого здания треугольной формы. Здание напоминало флагманский корабль, севший на асфальтовую мель. Теперь под него рыли — наверное, чтобы снова отправить в плавание. А вдруг Маша уплывет вместе с ним? Ее ведь уже нет довольно долго. Кажется.

Меня охватило беспокойство. А тут еще солнце исчезло за облаками, которые размножились и расползлись по небу, как динозавры по юрскому периоду. Свет изменился, словно на реальность наложили холодный фильтр. Налетел ветер, зашелестел мертвыми листьями деревьев на противоположной стороне улицы. На ветках одного сидели две вороны — такие большие и черные, что казались ненастоящими. Они высокомерно поглядывали на меня и перекаркивались. Я показал им язык.

Воронам это не понравилось. Они взлетели, хлопая крыльями. Вместе с ними с веток сорвались трупики листьев. Ветер подхватил их, пронес мимо меня. Они пролетели так близко, что я рассмотрел все прожилки на их побуревших телах, все проточенные гусеницами язвочки и отверстия в растительной плоти. Один лист смазал меня по щеке, словно сухим пальцем провел, а потом исчез в жерле трубы. Будто его туда засосало.

Я наклонился и попробовал заглянуть в трубу. Убедился, что для этого мне потребовалось бы сойти с места. Но Маша сказала не двигаться. Если сдвинусь, то не буду в безопасности. А это опасное место. Я это чувствовал. И трубы эти. Оранжевожелтые. Желтый — это предупреждение. Стой. Не ходи туда. И дом, кстати, тоже желтый.

Мое беспокойство возросло. Я попробовал хрустеть суставами. Всеми по очереди пальцами на одной руке, потом на второй. Не помогло. Вдруг с Машей что-то случилось? Или вот-вот случится. Я тут стою, как придурок, пальцы гну, а ей, может быть, нужна помощь?

Осторожно и медленно я сделал шаг в сторону желтого дома. Ничего не произошло. Я скрестил пальцы за спиной и торопливо пошел к подъезду, стараясь не отвлекаться на трубы. Вороны хохотали мне вслед с крыши соседнего здания.

Домофона в подъезде не было. Я с трудом открыл массивную деревянную дверь и вошел в темноватый холл. Все звуки улицы как отрезало. Лестница с широкими перилами уходила вверх на четыре этажа. Я вдруг сообразил, что понятия не имею, в какой квартире исчезла Маша. Не звонить же во все двери подряд?

Я прислушался. Свет снова изменился, будто у реальности убавили яркость и добавили фотоэффект сепии. На ступени легло бледное прямоугольное пятно, разделенное на четверти крестом рамы. Через него двигались тени, будто кто-то развлекался, складывая пальцы в разные фигуры. Ворон. Летящие листья. Кролик. Волк, скалящий пасть.

Наверху послышались шаги. Тяжелые шаги взрослого мужчины.

Я замер, задрав голову. Лестница ввинчивалась в полумрак штопором ступеней. Из него сочились звуки. Голоса. Шепот. Скрип двери. Снова шаги — быстрые и легкие, будто через площадку кто-то пробежал. Голоса стали громче. Они спорили.

Теперь я мог разобрать слова.

— Не надо. Она не хочет. Не трогай ее.

— Заткнись и убирайся к себе!

— Отстань от нее! Нет! Не надо!

Я был прав насчет желтого цвета. Это был плохой дом. Маше здесь грозила опасность. Я не знал какая, не знал почему. Понимал только: нужно забрать ее отсюда немедленно.

Я бросился вверх по лестнице. Все движения у меня выходили вялыми и медленными, словно я двигался против сильного течения — как иногда бывает во сне. Я едва поднялся на пару ступенек, как шум наверху усилился. Будто там боролся кто-то. Я слышал звуки удара и падения, снова топот — и крик. Пронзительный тонкий крик рвал мне уши. Казалось, сам воздух вибрировал и звенел, как бокал из тонкого стекла, который вот-вот пойдет трещинами.

— Маша! — отчаянно позвал я.

Уцепился за перила и кое-как втащил себя на площадку второго этажа. В этот момент дверь квартиры слева открылась, и оттуда вышла Маша — к моему облегчению, живая и вроде невредимая. Она быстро захлопнула за собой дверь и метнула на меня такой взгляд, что, будь я сухим листком, сам бы в ту трубу заполз и сидел тихо-тихо.

— Какого хрена?! — Она ухватила меня за руку и потащила вниз по ступенькам, которые я только что с таким трудом преодолел. — Я же сказала тебе стоять на месте!

— Они тебе что-то сделали? — Я не мог успокоиться и даже шеей хрустел, пытаясь извернуться так, чтобы рассмотреть возможный ущерб. — Они тебя трогали?

— Да с чего ты взял?!

— Ты так кричала! И еще эти голоса… Шаги на лестнице. Что там произошло? Тебя не били? С тобой точно все в порядке?

— Ну все, приехали. — Мы вывалились из подъезда, и теперь Маша волокла меня по тротуару, яростно бормоча себе под нос: — Медведь словил бэд. У Медведя, блин, хрупкая психика. Да чтоб я еще раз!..

Она много чего еще говорила, но я понял только, что плохой и что сильно порчу ей жизнь своим существованием.

— Но я же просто хотел помочь, — попытался оправдаться я. — Ты ведь кричала.

— Да не кричала я!

Она развернулась и прижала меня спиной к стене какого-то здания. В окнах дома напротив стояли герани в горшках. Между ними сидел толстый рыжий кот и разглядывал нас сквозь тюлевую занавеску.

— На меня смотри! — Она дернула меня за ухо, причем без всякой нежности.

Ее злющие синие глаза внезапно оказались очень близко от моих.

— Никто там не кричал, понял? — сказала она тихо, отчетливо выговаривая слова. — Это был просто глюк. Такое иногда бывает, особенно с непривычки. Что бы ты там ни видел, ни слышал — это не реально.

— Не реально? — испуганно повторил я. — Но…

— Не реально, — твердо повторила Маша. — Но бояться тут нечего. Это скоро пройдет. Тебе просто нужно съесть что-то сладкое.

— Съесть? — Кажется, все, что я теперь мог, — повторять самые простые слова.

Я вспомнил про свой несчастный живот и хотел возразить, но тут понял, что действительно проголодался, и покорно позволил Маше отбуксировать меня к магазинчику «Спар» на углу следующей улицы. Внутри она быстро цапнула первый попавшийся двойной батончик у кассы и швырнула его на ленту.

— Пять крон, — объявила жирная продавщица, похожая на борца-сумоиста.

Маша выжидающе уставилась на меня:

— Ну?

— Нету, — лучезарно улыбнулся я и вывернул карманы.

С ловкостью Тринити Маша подхватила мой мобильник, прежде чем он треснулся об пол, вытащила из чехла мою кредитку и махнула ею перед терминалом. Тот пискнул, на зеленом дисплее загорелся красный крест. «Платеж отклонен». Выругавшись непонятно сквозь зубы, Маша сунула руку в карман джинсов и бросила мелочь кассирше на лоток.

— Ну на хрена я с тобой вообще связалась? — бубнила она, как мантру, волоча меня по каким-то забитым транспортом и людьми улицам. — Пользы от тебя как от козла молока. Одна сплошная головная боль и расходы.

Я кивал, жуя «Сникерс». Мы как раз остановились на светофоре, и Маша это заметила.

— Ну что ты киваешь, как китайский болванчик?

Похоже, даже мои жесты ее раздражали.

— Ты совершенно права, — миролюбиво сказал я. — Моя мама тоже всегда так говорила — ну, про козла и боль, когда была в плохом настроении. Хочешь?

Я протянул Маше остаток батончика. Она как-то погрустнела, качнула головой и потащила меня дальше по пешеходному переходу.

— А куда мы идем? — спросил я через некоторое время, вертя головой по сторонам.

Судя по всему, мы стремительно прочесали через центр города и теперь двигались мимо какого-то жилого квартала по одну сторону улицы и здания, похожего на школу, с другой.

— Куда идем мы с Пятачком, большой, большой секрет, — мрачно напела Маша, не сбавляя шага.

Ну вот, теперь я Пятачок. Или все-таки Винни-Пух?

— Почти пришли, — внезапно объявила она, сверяясь с чем-то в телефоне.

Мы шмыгнули в проход между многоэтажками и оказались во дворе с безлюдной детской площадкой. Парковка вдоль вытянутой линии домов тоже была почти пустая — рабочий день все-таки.

— Значит, так! — Маша остановилась и указала на исписанную граффити скамейку у гравийной дорожки, которая вела к игровой площадке. — Сидишь тут и не отсвечиваешь. Если снова начнешь что-то там слышать, — она помахала растопыренными пальцами у прятавшегося под дредами уха, — или видеть розовых слонов, просто дыши глубже и говори себе, что это все нереально. Уяснил?

— Я не видел розовых слонов, — поправил я ее. — Я только…

— Да что совой об пень, что пнем об сову! — Маша нервно огляделась по сторонам. — Просто посиди тут немного, ок? Пять минут — и я вернусь.

Ее каблучки захрустели по гравию, и насаженная вокруг площадки живая изгородь скрыла от меня хрупкую фигурку.

На этот раз я решил сидеть тихо, что бы ни случилось. Но здесь не было ни лестницы, ни деревьев с воронами, ни слонов, ни сов с пнями. А может, просто помог волшебный «Сникерс». В общем, я уже почти заскучал, когда со стороны одного из домов показался парень в зеленой парке. Под ней у него была черная кофта с капюшоном, который он натянул на голову. Парень казался вполне реальным, но черт его знает. Я притворился, что очень заинтересован шнурками на своих кроссах. Они шевелились и, извиваясь, переползали из отверстия в отверстие, как длинные грязно-белые черви. «Вот черви — точно глюк», — подумал я, отстраненно наблюдая за их перемещениями.

Тут я заметил, что ног стало четверо. В смысле, к моим двум добавились еще две — обутые в высокие черные конверсы примерно сорок пятого размера.

— Ну чё, принес? — спросил сверху гнусавый голос.

«Похоже, все-таки глюк», — решил я, лениво поднимая взгляд по зеленой парке, пока не уперся им в кулак с наколотым черепом. Череп скалился, сжимая в зубах денежные купюры. «Точно, глюк», — успокоился я и решил игнорировать гнусавого по совету Маши.

— Эй, ты чё, оглох?!

Видение оказалось очень настырным, а «Сникерса» на него у меня не осталось. Интересно, что будет, если я с ним заговорю? Наверное, со стороны это будет выглядеть, будто я беседую сам с собой.

— Фак, да ты чё, укуренный в дупель, мэн? — Глюк сгреб меня за ворот куртки, приподнял со скамейки и встряхнул.

Я тряпочкой болтался в его руке и хихикал. Ну правда же, смешно звучит: «В дупель». И что вообще этот «дупель» значит?

— Ты чё, мой ганджубас на хер выдул?!

Меня тряхнули жестче. Ноги потеряли контакт с реальностью, хорошо хоть шнурки за гравий зацепились. И тут это случилось. В шее громко хрустнуло, будто кто-то сухую ветку о колено переломил. Я перестал хихикать. Обмяк, свесив голову набок, закатил глаза и вывалил язык.

— Фак, вот дерьмо! — завопил глюк и выпустил мою куртку.

Я рухнул обратно на скамейку, изо всех сил стараясь не заржать — мертвым не положено. Конверсы затопали по гравию, удаляясь.

— Эй, ты! — раздался рядом Машин голос. — Стой! Куда?.. Чё, блин, вообще за хрень тут происходит?

Я открыл глаза. Маша присела и подобрала с земли мятые бумажки — крон пятьсот навскидку.

— Так это был не глюк? — выпучился я на деньги.

— Нет. — Маша выпрямилась, оглядываясь по сторонам, и быстро запихнула купюры в карман джинсов. — Это был покупатель. Валим отсюда.

Она развернулась и быстро зашагала по дорожке в сторону, противоположную той, где исчез гнусавый. Мне ничего не оставалось, как потрусить за ней.

7

— Чё за на хер ты с ним сделал?! — Маша пихнула меня в грудь с такой силой, что я влетел в стену гаража, за который мы только что зашли.

— Ничего, — хихикнул я. Смешки вылетали из меня сами собой, как мыльные пузыри, стоило открыть рот. — Просто умер.

Я продемонстрировал Маше свой коронный трюк, но, кажется, ее не впечатлило. Она вернула меня к жизни, как следует тряхнув за грудки.

— Ты вообще больной на всю голову?! Что, если этот хмырь стукнет Тому и я работы лишусь? Думаешь, легко было ее получить?

— Том — это твой босс, да? А что это за работа такая? — Во мне проснулось любопытство. Все-таки не каждый день встречаешь, как я подозревал, наркодилера, да еще женского пола. В кино барыги всегда были здоровенными татуированными мужиками, часто лысыми. — Продавать ган-джу-бас? — я тщательно выговорил новое слово.

— Не продаю я! — отрезала Маша. — Сказала же уже: доставляю.

Понятно. Значит, здоровенным татуированным мужиком был Том.

— Ну не за бесплатно же, — я снова хихикнул.

— И почему мне так хочется тебе по яйцам врезать? — задумчиво произнесла она с таким видом, что я инстинктивно прикрылся ладонями.

— Не надо! — затараторил я. — Хмырь звонить никому не будет. Сидит, небось, где-нибудь и очкует. Но даже если и позвонит… Ты-то ни в чем не виновата.

Взгляд Маши стал еще более задумчивым.

— Да, ты прав, наверное. Вот пусть тебе пальцы и режут, если что. Пошли, — она уцепилась за мой рукав. — И от меня ни на шаг.

— Какие пальцы?!

Пузыри смеха во мне внезапно полопались. Я даже услышал этот печальный тихий звук: «Плоп. Плоп-плоп!» Маша не отвечала, волоча меня через одинаково безликие дворы. Внезапно я вспомнил о своей миссии.

— Слушай, мне еще семью свою надо найти. И машина у меня на стоянке брошена. А я уже столько времени с тобой потерял.

Лучше бы я придержал язык. Никогда не думал, что такая милая и хрупкая на вид девушка может так выражаться. Если бы я сейчас смотрел фильм с собственным и Машиным участием, то ее речь пришлось бы почти полностью запикать, и ее монолог звучал бы примерно так:

— Ах ты пи-ип пи-ип! Да я тебя пи-ип пи-ип! Да ты у меня пи-ип пи-ип! А не пи-ип бы ты пи-ип! И никогда ты никого не найдешь, потому что если человек — идиот, то это не лечится! Пи-ип!

Если бы этот фильм был аниме, то из глаз у нее при этом вырывались бы языки пламени, а изо рта вылезали бы клыки. Если честно, от меня ее красноречие отскакивало как шарик для пинг-понга, но вот последнее замечание задело за живое.

— Конечно, найду! — На самом деле я совсем не был в этом уверен, но показывать этого не собирался. — Я еще, в общем-то, и не начинал поиски по-настоящему.

— Найдет он! — Маша издевательски хохотнула. — Да ты, блин, и член свой не найдешь, даже если руку в трусы засунешь.

— А вот трусы мои трогать не надо! — огрызнулся я.

— Сказал дико сексуальный чувак с телефоном для пенсионеров, считающий, что «Фейсбук» — это фотоальбом.

— Я знаю, что такое «Фейсбук»! — оскорбился я и завис.

«А про дико сексуального она серьезно или как?»

— Какое достижение! — возвела руки к небу Маша. — Может, тогда ты пробовал своего папашу поискать там, где зарегано семьдесят процентов населения страны? По морде вижу, что нет.

— Да я только вчера узнал, как его зовут. И вообще, я тебе душу раскрыл не для того, чтобы ты туда плевала!

— А я на тебя извела полтора грамма первоклассной травы не для того, чтобы ты мне клиентов распугивал!

— Как будто ты сама этой травой не затягивалась!

— Как будто ты от паровозика не тащился!

— Не надо мне своих ощущений приписывать! — гордо заявил я. — Я не наркоман.

— А я, значит, наркоманка?! — Машины глаза превратились в две узкие темно-синие щели, ноздри аккуратного носа яростно раздувались.

— Ты… ты хуже. Ты наркодилерша! — выпалил я, впервые озвучив свою догадку.

— А ты у нас Маугли с дикого острова, который водит гроб на колесиках — причем без прав!

Я, хоть убей, не мог припомнить, когда растрепал про права, но какая теперь разница? Хватит с меня унижений на сегодня. «Маугли» стал последней каплей.

— Да пошла ты! — с чувством заявил я, развернулся и зашагал куда глаза глядят, а если конкретнее — взяв курс на торчавший у выхода со двора лысый тополь.

— Сам пошел пи-ип, пи-ип, пи-ип!

Застучали каблучки по асфальту, и я снова остался один.

Такова жизнь. Сначала ты сбиваешь девчонку машиной. Потом она накуривает тебя поцелуями. Потом вы орете друг на друга, как два конченых наркомана, не поделивших дозу. А потом вы расстаетесь. Электрический заряд, шандарахнув по башке, уходит в землю, оставив тебя опустошенным, со вкусом хвойной горечи на языке и пониманием, что жизнь продолжается. Интересно, у всех так?

Мне сложно было сосредоточиться на двух задачах одновременно — искать дорогу обратно к парковке у бассейна и думать о поисках семьи, поэтому я решил начать с чего-то одного. Пожалуй, в том, что сказала Мария про «Фейсбук», было здравое зерно. Все, что мне требовалось, — компьютер с доступом в интернет. Опыт подсказывал, что им можно бесплатно воспользоваться в библиотеке.

Найти это заведение оказалось довольно легко. Я уяснил, что прохожие, в принципе, не кусаются, а старички еще и с удовольствием объясняют дорогу, иногда так подробно, что от них потом сложно отвязаться. В итоге в библиотеке я провел остаток дня. Обзавелся аккаунтом на «Фейсбуке» со своим настоящим именем — Ноа Планицер — на случай, если родственники вдруг сами захотят меня разыскать. Только фотки у меня не было своей, поэтому я поставил на страничку аватарку с медведем. Долго въезжал, как там вообще кого-то искать, но когда разобрался, ввел в строку поиска по очереди имена отца, брата и сестры.

Людей с фамилией Планицер в Дании оказалось не так уж много — всего человек двадцать. Но среди них — ни одной Лауры, Мартина или Эрика.

Лаура наверняка после замужества взяла фамилию мужа, рассудил я. А по одному имени найти ее невозможно — уж очень оно, как выяснилось, популярное. Мартина и отца могло вообще и не быть в соцсетях — меня же вот до сих пор там не было. Что бы ни говорила Маша о семидесяти процентах, оставались еще тридцать, не зараженных «Фейсбуком», «Инстаграмом», «Снапчатом» и прочей чумой двадцать первого века.

Но как насчет остальных Планицеров? Вдруг они находятся в каком-то родстве с нашей семьей? Мама всегда говорила, что родственников у нас нет, что ее родители умерли, как, впрочем, и папин отец. А бабка по папиной линии давно выжила из ума и никого не узнает. Но что, если она снова врала?

Я всматривался в аватарки молодых в основном мужчин и женщин, листал фотоальбомы, выискивая фамильное сходство в лицах актрис на фрилансе, психотерапевтов, воспитателей детского сада, строителей, студентов. Я то убеждал себя, что узнаю что-то общее — форму подбородка, носа или бровей, то мне казалось, что все это — игра воображения, заставляющего меня видеть то, что я хотел видеть. В конце концов все лица и бесконечные улыбки слились перед глазами в одно расплывчатое цветное пятно. Похоже, я дошел до того, что и сам себя бы не узнал, покажи мне кто-нибудь мое фото.

И тут меня посетила идея, показавшаяся гениальной. Подумав, я сочинил короткое сообщение, которое решил отправить всем Планицерам — благо, как выяснилось, на «Фейсбуке» можно было писать пользователям, не посылая запроса о дружбе.

«Здравствуйте, меня зовут Ноа Планицер, мне 18 лет, я сын Матильды и Эрика Планицер. Моя мать недавно умерла, про отца я, кроме имени, ничего не знаю. Я разыскиваю своих родственников: отца, брата Мартина и сестру Лауру. Если вы что-то знаете о них или являетесь их родственником, пожалуйста, свяжитесь со мной как можно скорее. Мой номер телефона… Прошу извинить за беспокойство, если вы не состоите в родстве с моей семьей. С уважением, Ноа».

Теперь останется только ждать, что кто-то ответит на сообщение или позвонит. И тут я вспомнил о своем телефоне, весь день пролежавшем выключенным в кармане куртки. Вырубил я его почти сразу, как выехал из Эсбьерга, и не включал по нескольким причинам. Во-первых, для экономии зарядки. Во-вторых, боялся, что мне будут названивать Дюлле, Руфь, а то и обнаруживший мое отсутствие Шеф Клаус, а на их звонки отвечать я не собирался. Ну и в‐третьих, мама, бывшая ярой противницей смартфонов, с детства застращала меня историями о том, как легко отследить человека по его телефону. Ведь можно без труда найти даже выключенный айфон! Мой мобильник «для пенсионеров», как выразилась Маша, выключение должно было сделать невидимым.

Не то чтобы я ожидал, что меня будут активно разыскивать. В конце концов, я уже совершеннолетний и уехал с острова добровольно, чему есть куча свидетелей. Просто не хотел, чтобы меня доставали и капали на мозги.

Теперь же придется нарушить радиомолчание. Ситуация изменилась: я больше не собирался прятаться. Наоборот. Я хотел, чтобы меня нашли.

Стоило загореться экрану, как на нем высветилось пятнадцать эсэмэсок от Дюлле и восемь пропущенных от Руфи. Еще была пара звонков с незнакомого номера — на вид официального. Я забил на них на все и засобирался домой… в смысле к «фольксвагену», который стал моим временным домом. Библиотека все равно уже закрывалась.

Добрался до бассейна далеко затемно. К этому времени от голода меня уже мутило. По пути проверил свою карту в банкомате. На счете — три с половиной кроны. Я брел между редких машин на парковке и размышлял о том, что, возможно, если родственники и позвонят, ответит им какой-нибудь бомж, подобравший мобильник с моего костлявого трупа. Погруженный в мрачные мысли, я добрел до верного старичка «фольксвагена» и остолбенел.

На асфальте рядом с дверцей со стороны водителя стояли прозрачный пластиковый контейнер с салатом и банка колы.

Я медленно поднял руки и протер глаза, почти уверенный, что это снова глюк — побочный эффект Машиных поцелуев. Но контейнер никуда не исчез. Через прозрачный пластик в свете фонарей я разглядел кусочки курицы, пасту и какие-то овощи в желтом соусе.

Хоть меня и крестили, я никогда не был особо верующим. Но тут поднял лицо к темному небу, затянутому оранжевыми облаками, отражавшими городские огни. Может, бог все-таки есть? Возможно. Или кто-то решил перекусить в машине, но ему что-то помешало, и он в спешке уехал, оставив еду на парковке. Или просто забыл про нее. Могло такое быть? Теоретически, наверное, могло. Но, может, это и есть «рука Божья»? Господи, хвала тебе, склеротикам и неадекватам!

Я огляделся по сторонам, будто подобрать еду с асфальта было преступлением, быстро сцапал контейнер и колу и ввалился в машину. Святые помидоры! Я так наворачивал, что у меня чуть гипермобильная челюсть из суставов не выскочила. Заполировал все божественно сладкой колой и довольно рыгнул. Кажется, удача наконец повернулась ко мне фасадом вместо кормы. Хорошо бы везение оказалось заразным и перекинулось на поиски моих родственников.

Тут я подумал о Маше. Ведь именно она подала мне идею с «Фейсбуком». Жалко только, что сказать ей спасибо уже не получится. Я вел себя как полный придурок. Чего только ей не наговорил, а кто я вообще такой, чтобы ее судить? Да, она прогуливает занятия, крадет джинсы, курит марихуану и ею же приторговывает — хорошо, если только ей. Но я-то, если честно, тоже не ангел. Завтра, когда у меня снова подведет живот, придется где-то раздобыть деньги. И если у меня будет выбор — выпрашивать милостыню у прохожих или продавать косяки, то еще не факт, что выберу первое.

Я ненадолго включил зажигание, чтобы проверить, сколько осталось топлива. Мда-а. Даже если бы я захотел теперь вернуться домой, то не смог бы. Отложенные на бензин деньги я тупо прожрал в «Макдаке».

Выключив зажигание, я лег щекой на холодную кожу руля. Вспомнил мятые купюры, которые Маша подобрала с земли. Купюры, которые бы мне очень пригодились, перешли в другую руку — мужскую, с широким стальным перстнем на безымянном пальце. Мужчина был голый, худой и волосатый. Он стоял и целился членом в унитаз. Я смотрел на него снизу вверх. Член был твердый и выбритый, что составляло уродливый контраст с буйной темной растительностью на животе и бедрах. Мужчина терпеливо ждал, пока из головки потечет, но получалось не очень. Вдруг он повернул голову и посмотрел прямо на меня.

Сердце у меня подскочило и зайчонком забилось где-то в горле.

У мужчины было лицо человека с фотографии из церкви.

Лицо моего отца.

По косяку двери над моим плечом постучали.

— Тук. Тук-тук!

Я дернулся, долбанулся шишкой о что-то жесткое, вскрикнул и откинулся на сиденье. Я все еще был за рулем — очевидно, заснул, даже не добравшись до спальника в багажнике. А кто-то настырно продолжал барабанить в запотевшее окно.

Сделав глубокий вдох, я пригладил волосы пятерней. Взмолился высшим силам, которые еще недавно были так ко мне добры: «Пожалуйста, хоть бы это был не полицейский! И не инспектор со штрафом за парковку!» Стиснул челюсти и протер стекло рукавом.

8

Наверное, это судьба. В смысле, ну один раз, ну два, но когда три… Три — число символическое.

— Эй! Тебя что, коротнуло?!

Я моргнул, когда ладонь Маши стукнула по окну прямо у меня перед носом, и быстро опустил стекло.

— Ты дежавю? — спросил я, кажется, впервые по-настоящему поняв значение этого слова.

— Выбирай выражения, — сморщила нос Маша, — а то я могу и передумать.

— Насчет чего? — насторожился я, окончательно просыпаясь.

Как хорошо, что между мной и Марией по-прежнему оставалась дверца машины.

— Насчет гуманитарной помощи вымирающим видам млекопитающих. — С этими словами она распахнула ту самую дверцу. — Вылазь. Габи вечно ждать не будет.

У меня инстинктивно поджались яйца. Еще и Габи я точно не переживу, кем бы она ни была.

— Я лучше тут посижу, — потянул я дверцу на себя.

Маша пожала плечами:

— Как хочешь.

Обошла «фольксваген» и зашагала к зданию бассейна, помахивая довольно увесистым на вид желтым пакетом. Я перевел дух, хотя подозрительно было как-то, что она сдалась так быстро.

— Только тогда, — крикнула она, даже не оборачиваясь, — можешь забыть о горячем душе, еде и постели, где можно вытянуться в полный рост!

Я колебался меньше минуты. Упоминание о душе перевесило все опасения. Посланный свыше салат, казалось, пролетел сквозь организм насквозь и теперь просился наружу — а где есть душ, там, как правило, и туалет недалеко.

— А кто такая эта Габи? — решил прояснить я, как только догнал Машу.

Та ухмыльнулась со странным выражением на лице:

— Потерпи немного, сейчас познакомлю.

Я решил, что, наверное, Маша живет недалеко от бассейна и делит квартиру с подругой. Вот почему она часто ходит мимо парковки, где и заметила мою машину.

Действительно, мы миновали главный вход и обогнули угол массивного здания. За стеклянной стеной потушили верхний свет. Бирюзовые водные дорожки были безлюдны — очевидно, бассейн уже закрылся для посетителей.

Мария вытащила из кармана телефон и быстро проговорила, поднеся его ко рту:

— Я тут.

Мы немного прошли вдоль темного торца здания, пока Маша не подтолкнула меня к неприметной двери с табличкой «Служебный вход».

— Сюда.

— Но это же… — в замешательстве пробормотал я.

Дверь распахнулась, чуть не шарахнув меня по лбу.

— Наконец-то! — Выглянувший изнутри крепкий, стриженный под бокс парень лет двадцати с небольшим говорил по-датски с сильным акцентом. — Я думал уже, ты сегодня не придешь. — Тут его взгляд уперся в меня. — А это кто еще?

— Это мой друг Медведь, — представила меня Маша, протискиваясь в дверь мимо накачанного пресса, обтянутого белой футболкой с логотипом бассейна. — Медведь, это Габи.

Я чуть не поперхнулся. Попробовал шагнуть внутрь вслед за Машей, но качок с женским именем преградил мне дорогу.

— Мы так не договаривались, — обращался он при этом к Марии, не ко мне. — Тут не отель.

— Габи, миленький, это же только на одну ночь. — Она положила ладонь ему на плечо и сделала такие умоляющие глаза, что кот из «Шрека» сожрал бы от зависти собственную шляпу. — Медвежонку реально нужна помощь. Понимаешь, он… — Дальше она защебетала на другом языке, оживленно жестикулируя.

В такт ее речи по гладко выбритой широкоскулой физиономии качка пронеслась целая палитра чувств — от удивления, недоверия, шока и гнева до отвращения, сочувствия и жалости. Под конец Габи смотрел на меня как на собачку-инвалида с задними лапами на тележке. Он с сомнением покачал головой и ответил Маше на том же напевном языке.

— Да кто узнает-то? — всплеснула руками Маша, резко перейдя на датский. — Мы будем тише воды, ниже травы. А завтра Медведь уже уедет. Ну разве я когда подводила тебя, а? Подводила?

Качок тяжело вздохнул и неохотно отступил в сторону, впуская меня в тепло, слегка отдающее хлоркой.

— Ладно. Только приберите потом за собой тут. И осторожней с сигнализа…

— Спасибо, Габи, ты просто супер! — прервала его Маша, встала на цыпочки, обняла широкие плечи и чмокнула в щеку. — Не волнуйся, я все Медведю расскажу и покажу. Чао!

Она потащила меня по длинному белому коридору с рядом таких же белых дверей. Прежде чем мы свернули налево, я успел заметить, как Габи накинул куртку и вышел на улицу.

— Он что, нас тут запрет? — заволновался я.

— Именно. — Маша толкнула очередную дверь, и мы оказались в помещении, похожем на раздевалку для персонала. Свет вспыхнул автоматически. — До семи утра. Тогда начинается его смена. Но он обычно приходит в полседьмого.

Раньше я закидал бы Машу вопросами типа «А это законно?», «А что будет, если сюда кто-то придет до Габи?», «Если нас заметят, вызовут полицию?». Но нескольких часов в ее обществе мне хватило, чтобы уяснить: все, что связано с моей новой «подругой», скорее всего, прописано в той или иной статье уголовного кодекса.

— Держи, — Маша сунула мне белое махровое полотенце, халат и белые же махровые тапочки. — Обслуживание класса люкс. Они из спа-центра на втором этаже. Габи для меня отложил, но сегодня ты пользуйся.

— А ты? — спросил я, с трепетом вдыхая аромат нежного и явно экологически чистого кондиционера для стирки, исходящий от мягкой махры.

— Я в полотенце могу завернуться. — Она продемонстрировала мне стопку таких же больших полотенец, как у меня. — Потом только нужно не забыть бросить их в бельевую корзину.

Маша развернулась и указала на ряд одинаковых кабинок, отделанных белым кафелем.

— Вот душ. Туалет рядом. Буду тебя ждать в римских банях. Это через ту дверь, — она махнула в противоположный конец помещения, — и налево по ступенькам.

Она ловко сняла сапоги и пошлепала по полу в носках. Хлопнула дверью, впустив теплый воздух с характерным запахом хлорки. Я положил чистые вещи на скамейку и метнулся в туалет. Пока мыл руки, разглядывал себя в зеркале. Габи, очевидно, был крепким орешком, раз его пришлось уговаривать. На лоб моему отражению так и просилась табличка «Помогите, чем можете». Вместо гвоздика сошел бы торчащий посреди лба лиловый рог.

Если честно, вообще не понимаю, чего не святая дева Мария со мной связалась. Движет ею сто процентов не романтический интерес. Был бы я девчонкой, обходил бы таких, как я, за километр, причем с наветренной стороны. Наверное, она очень эмпатичная. И помогает исключительно из жалости. Возвращаемся к собачке с лапами на колесиках. Ну и докатился ты, братишка, докатился.

Я тяжело вздохнул, скинул грязную одежду на пол и пошлепал в душ. К счастью, в пластиковых емкостях, прикрепленных к стенке, нашлись и шампунь, и мыло. Вода с меня убегала в водосток темно-серая. Жаль, что я с собой не взял ни зубной щетки, ни бритвы. Куцые редкие волоски на морде жутко раздражали. Нет бы росла нормальная борода, а то так, кочки в тундре.

Вспомнился недавний сон про волосатого мужика с бритым пахом и лицом человека с фотографии. Что это было? Очередное пополнение в репертуаре кошмаров или какое-то детское воспоминание, неожиданно всплывшее на поверхность? Я попробовал напрячь память, но даже то, что видел во сне, уже подернулось дымкой, делающей неразличимыми детали. Только страх, охвативший меня, когда человек во сне повернулся и наши взгляды встретились, занозой сидел в теле. Даже сейчас, при одном воспоминании о кошмаре, сердце начало колотиться чаще, толчки крови чувствовались в набухших венах, подступала к горлу тошнота, а ноги беспокойно переступали по скользкому полу.

— Вот дерьмо! — Я грохнул ладонью по кафелю стены и постарался себя успокоить.

Это просто сон. Был бы отец на самом деле таким волосатым, это наверняка передалось бы по наследству, а я… Глаза скользнули вниз, по худому бледному телу. Грудь голая, на животе и в паху — так, пушок. Волосы на ногах светлые, их почти не видно. Сплошное разочарование. Значит, насчет кошмара можно не загоняться. Да ведь?

Я вышел из душа, с блаженством вытерся мягким полотенцем и запаковался в не менее мягкий и теплый халат. Снова подошел к зеркалу, шлепая задниками тапочек. Сдвинул мокрые пряди волос на лоб, маскируя шишку. Попробовал улыбнуться. Да, молодец, покажи ей мерзкий желтый налет на зубах и оглуши вонью изо рта. Ладно, будем ходить с серьезной мордой. Все равно такую образину только пластический хирург исправит.

Машу я обнаружил в небольшом бассейне с горячей водой — это и были «римские бани». Верхний свет потушен. Горели только утопленные в стенках лампы, придававшие воде таинственный темно-бирюзовый оттенок. Вместо купальника на Маше были обычные черные трусики и спортивный лифчик, под мокрой тканью которого вырисовывались бугорки сосков. Я быстро отвел глаза.

— Бли-ин, Медведь, да ты просто пупсик! Стоило только тебя отмыть. — Она брызнула на меня теплой водой и рассмеялась. — Да харэ краснеть! Лезь давай сюда. Такое блаженство!

Она откинулась на бортик бассейна и плеснула ногами. Дреды рассыпались по подложенному под голову полотенцу. Я подошел чуть ближе, стараясь смотреть куда угодно, только не на ее грудь.

— У меня это… — я смущенно кашлянул, — плавок нет.

— А мы за нудизм! — с энтузиазмом хихикнула извращенка.

Я мертвой хваткой вцепился в халат, чувствуя, что вот теперь-то точно краснею — даже пальцам в тапочках жарко стало. Маша заржала так, что под сводами «бань» заметалось эхо.

— Ладно, не бзди. Держи вот.

В меня полетела какая-то красная тряпка. Я вовремя выбросил вперед руку и выцепил из воздуха… купальные шорты.

— Нашла их в корзине для забытых вещей, — пояснила Маша. — Размерчик, правда, великоват, но что было, то было. Там шнурок есть, подтянешь, если что.

Я критически рассматривал шорты размером с парашют, держа их на вытянутых руках.

— Не нравится, давай голяком, — продолжала гнуть свою линию Маша. — Меня не смущает.

А то, что меня смущает, ничего? Я молча повернулся к ней спиной и влез в шорты под прикрытием халата. Затянул веревочку. Что ж, во всем есть положительные стороны. По крайней мере, эти плавки длинные и просторные. Так что если мой младший братишка в них и перестанет слушаться, то заметно это не будет.

Смело сбросив халат на пол, я развернулся к Маше лицом. Она подозрительно затихла, надув щеки. Только похлопала ладонью по воде — типа, иди сюда, Медведь. Я осторожно спустился в воду, доходившую мне до груди. И тут Маша фыркнула:

— Ох, не могу больше! Медведь в балетной пачке… — Она сложилась пополам от смеха, чуть воды не хлебнула. — Это же цирк. Чистый цирк!

Я глянул на то, что вызвало у Марии такую бурю эмоций, и с ужасом обнаружил, что алые шорты облаком всплыли вокруг моей тушки, мягко колыхаясь на волнах, вызванных Машиными конвульсиями.

Цирк, значит! Ладно. Ты еще цирка не видела.

Я ударил ладонью по воде и окатил девчонку брызгами. Часть из них удачно попала в разинутый рот, и Маша закашлялась.

— Ах, ты так?! — Она оттолкнулась от бортика и атаковала обеими руками. Глаза защипало от хлорки. Я зажмурился и упустил негодяйку из виду.

Внезапно на меня накинулись сзади. Я почувствовал на плечах ее вес, а на ребрах — острые коленки и ушел под воду с головой.

Какое-то время мы возились на дне бассейна, потом оба всплыли и продолжили «морской бой» на поверхности. Я бы наверняка вышел из него победителем, если бы Маша не применила грязный прием: поднырнула под меня и дернула вниз развевающиеся шорты. То ли я плохо завязал узелок, то ли шнурок на поясе в принципе был слабый, но плавки скользнули вниз — а за ними и я, спасая свое достоинство.

Вынырнул на поверхность не сразу: решал технические проблемы с «парашютистом», который стоял по стойке смирно и упаковываться обратно в сбрую не желал. Хорошо хоть на глубину лучи подсветки почти не проникали, а в пылу битвы вряд ли Маша заметила, как я на ее близость реагирую.

Когда я всплыл и глотнул воздуха, девчонка уже снова вальяжно откинулась на свое полотенце.

— Один-ноль в мою пользу, — объявила она и вытащила из пакета, лежавшего у края бассейна, банку колы. Выглядела Маша как обычно, и я успокоился: значит, точно не заметила. — Хочешь?

Банка была как банка — красная, без особых примет. Но что-то в смеющемся взгляде Марии подсказало: колу, которую я нашел на парковке рядом с машиной, рука Божья достала из того же самого пакета.

9

— А на каком языке ты с Габи разговаривала? — поинтересовался я, дрейфуя на непотопляемом плотике по ночному озеру, в которое превратился бассейн. Передо мной стояла картонная коробочка с холодной, но все равно безумно вкусной картошкой фри. Великодушный работник бассейна снабдил Машу не только полотенцами, но и остатками еды из кафетерия.

— На итальянском, — как ни в чем не бывало ответила Мария, откусывая от пиццы с курицей и ананасом. Она удобно расположилась в надувном колесе. Концы дредов колыхались в воде, как осьминожьи щупальца.

— Ого, — восхитился я. — Так Габи итальянец?

— Нет. Румын.

Я призадумался.

— Тогда ты итальянка?

— Нет. Я русская.

Я немного развернул плотик, чтобы лучше видеть Машу. Издевается она надо мной снова, что ли?

Девчонка прыснула:

— Прости, но у тебя сейчас такое лицо!

Спасибо, конечно, что лицо, а не морда, но я ведь и обидеться могу. Я отвернулся и погреб к бортику. Вот тебе и цена халявной картошки: терпеть насмешки и подколы. Ничего-то со времен школы не изменилось.

— Медведь, погоди!

Сзади послышался плеск. Маша поравнялась со мной и заглянула в лицо — она плыла, сидя в колесе спиной вперед. На ее лбу и щеках играли зеленые блики от подсвеченной воды.

— Я серьезно. Я русская, но говорю по-итальянски, потому что мы жили несколько лет в Италии до переезда в Данию. Габи румын, а они почти все говорят по-итальянски. Румынский и итальянский — родственные языки. Видишь? Все просто.

Я немного оттаял.

— А сколько языков ты вообще знаешь?

Маша зашевелила губами, загибая пальцы.

— Пять вроде. Русский, датский, итальянский, английский и немецкий. Все знаю примерно одинаково хорошо.

Мне стало стыдно. По-немецки я мог максимум сказать, сколько стоит пицца и бургеры, и то только потому, что летом обслуживал туристов в кафе на пляже. Хотя учил я этот язык с четвертого класса.

— А что ты Габи про меня сказала? — решил я сменить тему. — Он ведь не хотел меня пускать сначала.

— А, это… — Маша беспечно откусила от пиццы. — Сказала, что тебя отчим бьет и насилует, вот ты из дома и сбежал.

Я выронил из пальцев пучок картошки — к счастью, он упал на плотик.

— Отчим меня что?! — Перед глазами всплыла физиономия Габи, отражавшая бурную смену чувств. Самое поганое во всем этом было то, что румын поверил.

— Расслабься, Медведь. — Маша громко рыгнула. — Какая разница, что говорить? Главное — результат. Ты помылся, согрелся, пожрал, покупался, скоро спать завалимся — чего тебе еще надо?

Я с негодованием уставился в ее беспечную рожу. Конечно, ей-то что! Не на нее хештег Me Too [20]навесили!

— Интересно, а что ты про себя насочиняла, чтобы Габи бесплатно тебе тут шиковать разрешил? Его ведь за такое и с работы попереть могут.

— Да ничего такого. — Маша скосилась на меня, медленно болтая ногами в воде. Между ее зеленых, как хвост русалки, пальчиков светился бисер мелких пузырей. — Сказала, что я нелегалка в бегах.

У меня просто дар речи пропал. Румыну я теперь откровенно сочувствовал.

— И ты не побоялась, что он позвонит в полицию?

Маша посмотрела на меня, как учительница на второгодника, пытающегося убедить ее, что дважды два будет пять.

— Габи-то? Да он сам в Дании нелегально жил почти год, пока официальную работу искал. — Ее взгляд внезапно посуровел. — Только я тебе этого не говорила.

— Понял. — Я провел сложенными пальцами мимо губ, изображая застежку-молнию. — Так вы с ним давно знакомы?

Не знаю, зачем это брякнул. Просто каждый раз, когда Маша упоминала имя румына-благодетеля, она будто касалась туго натянутой струны у меня внутри, отзывавшейся болезненной вибрацией где-то под ложечкой.

— Нет, — коротко ответила она и поставила на живот пустую бумажную тарелку из-под пиццы. — Давай, погребли к берегу. У меня уже кожа на руках как у столетней старухи, да и на ногах тоже.

Я молча поплыл за ней, размышляя, во что вообще ввязался. Сначала кража джинсов, потом наркотики, теперь вот мигрантынелегалы. Меня уже не удивит, если у Маши окажутся связи с русской мафией.

Девчонка между тем вылезла из воды и развила бурную деятельность, организовывая нам место для ночлега. Одеял и подушек в бассейне, ясное дело, не предусматривалось. Зато были коврики для йоги из соседнего спортзала и куча полотенец разных размеров. Все это я под руководством Марии притащил и уложил на краю бассейна. Сама она пошла в раздевалку переодеться и вернулась обратно в серых мягких штанах типа спортивных и белой футболке. Под мышкой у нее был ноутбук, а лифчика под футболкой не было. Хорошо хоть, я уже не так остро на это реагировал — попривык к виду ее тела почти без одежды.

Я сообразил, что в здании наверняка есть вай-фай, и пожалел, что не прихватил с собой свой ноут. Хотя чистая одежда мне сейчас бы больше пригодилась. Мокрые шорты-парашюты противно липли к заднице. Я стянул их под прикрытием халата и обмотался на всякий случай полотенцем.

— Так как там твои поиски? — поинтересовалась Маша, зевнув. — Продвигаются? — Она уселась на одной из импровизированных постелей, скрестив ноги, и расположила на них свой ноут. Вспыхнувший экран залил ее руки и лицо мертвенноголубым сиянием, так что она стала похожа на инопланетянку из «Аватара».

Я с гордостью поведал о своем хождении по «Фейсбуку» и обращении к потенциальным родственникам. Машу, однако, мои достижения не особо впечатлили.

— Ну и как, связался с тобой кто-нибудь? — Она перекинула влажные дреды через плечо, чтобы не капали на клаву, по которой летали тонкие пальцы. То, что она видела на экране, было, очевидно, гораздо интереснее меня.

Я пожал плечами:

— Не знаю. Не проверял телефон несколько часов. Он в раздевалке остался, в куртке. — Если честно, в свете последних событий я и забыл про Планицеров и про то, что жду от них отклика. Вспомнил только сейчас, когда Маша спросила.

— Так иди проверь.

Она даже глаз на меня не подняла. Чем она там вообще занималась? Взламывала «Датский банк»? Присматривала шмотки, которые хочет стырить в следующий раз? Заказывала в даркнете пушку с глушителем?

Я уныло побрел в раздевалку. Передо мной автоматически вспыхивал свет, ослепляя белизной пустых коридоров. Тишина вокруг стояла такая, что впору было фильм снимать про выживших после апокалипсиса. Реально spooky [21]. Мне все казалось, что за мной кто-то следит из-за угла, хотя на самом деле кому я сдался-то?

Но когда я включил телефон, оказалось, что я срочно понадобился по крайней мере двоим — Руфи и Дюлле. Руфь продолжала названивать, грозя посадить батарейку в телефоне, а Керстин закидывала меня эсэмэсками. Зато потенциальные родственники пока молчали.

Я задумчиво открыл последнее сообщение от Дюлле. «Мне пришлось все рассказать Шефу Клаусу. Прости, пожалуйста. Просто хочу предупредить, что твою машину разыскивают. Возвращайся, пожалуйста. Мы все очень волнуемся! Пока, Керстин».

Что?! Черт, Дюлле, язык без костей! На фига ты растрепала все копу?! И что значит «машину разыскивают»?

Я лихорадочно пробежал глазами по остальным эсэмэскам. Картина складывалась удручающая. Причем настолько, что мне тут же захотелось влезть в штаны, выскочить из бассейна и рвануть на «фольксвагене» куда глаза глядят. Ведь он тут, на парковке, уже второй день маячит, как вывешенный у всех на виду красный флаг! Да еще надпись эта дурацкая на боку: «Техслужба коммуны Фанё».

Керстин писала, что Руфь, разыскивая меня, весь остров на уши подняла, включая очкарика-полицейского. Напирала на мою психическую нестабильность после смерти матери. Дошла даже до мэра — да, такой, вернее, такая на нашей кочке в море есть. Дюлле прямо не писала, но Хромосома, видать, всех закошмарила моими «суицидальными» наклонностями. Короче, за дело взялся наш местный Санта-Клаус. Промчался по острову на оленях с мигалкой и через паромщика Питера вышел на его дочурку. Дюлле сначала запиралась из солидарности, надо отдать ей должное. Видно, поняла, что никто меня на запчасти в автосалоне пускать не собирался. Но потом раскололась и рассказала, где меня в последний раз видела. Шеф Клаус наведался в салон, но тут мой след затерялся. Ясно было только, что я слинял в закат на маминой тачке, которую наш добрый Санта мигом объявил в розыск. Вот дерьмо!

Я опустился на ближайшую скамейку, потирая шишку — голова от таких новостей загудела. Это не остров, а тюрьма Алькатрас какая-то! Как говорится, «вы вольны освободить номер в любое время, но вы никогда не сможете уйти»[22]. Если я не хочу, чтобы меня вернули на Фанё с позором, придется делать что-то с машиной. Вот только что? Это в фильмах ушлые малые меняют номера на угнанных тачках или хотя бы их перекрашивают. А мне как быть? Тупость вообще какая-то: это типа я угнал собственную машину? Может, у Марии спросить на этот счет? У нее вроде сложные отношения с законом и есть кое-какой опыт. Про связи с русской мафией я старался даже не думать.

Когда я вернулся к бассейну, крутя в руках поставленный на беззвучку мобильник, Маша все еще сидела, уткнувшись в ноутбук, только теперь еще и наушники в уши вставила. Я помахал, чтобы привлечь ее внимание. Она вытащила из-под дредов одну «таблетку».

— Ты чего там так долго? Я уж думала, прямо в раздевалке уснул. Звонили тебе?

Я покачал головой. Почему-то расхотелось вдруг грузить ее своими проблемами. Все-таки она хороший вечер мне устроила и была теперь умиротворенной и расслабленной, домашней, что ли. Я ее еще такой не видел, даже когда она траву курила.

— Можно мне твой ноут взять ненадолго? — попросил я. Решил пока проверить «Фейсбук» и состояние своих финансов. Вдруг деньги все-таки пришли на счет?

— Да бери, конечно. Секунду. — Маша позакрывала открытые вкладки, вытащила из разъема наушники и передала мне комп.

По ее примеру я уселся на свой «матрас» и скрестил ноги. Открыл страничку онлайн-банка.

— Не получил еще мамину страховку?

Я аж вздрогнул. Мария что, реально экстрасенс? Ей же экран со своего места не видно. Откуда она знает, что я как раз сижу и смотрю на свой неутешительный баланс?

— Нет еще.

— А ты в суд пробовал звонить?

Я поднял взгляд на Машу. Девчонка лежала на животе головой ко мне, болтая в воздухе согнутыми ногами. Ее глаза загадочно поблескивали в полумраке.

— В суд? — тупо повторил я.

— Ну да. Задержки в выплатах бывают, когда дело переходит в суд. Например, если нет завещания или если то, что написано в нем, противоречит условиям полиса.

— Мама оставила завещание, — возразил я. — Она сама мне сказала. И я единственный наследник.

— По завещанию, может, и так, — скорчила гримасу Маша, — но у страховых компаний свои правила. Выплата обычно делится между всеми детьми, если ее не наследует супруг. Да и вообще, завещание тоже можно оспорить.

Я выпучился на Машу так, будто со мной заговорил лежавший в углу пенопластовый крокодил.

— Откуда ты все это знаешь?

Она довольно улыбнулась:

— Ну, во‐первых, дедушка Гугл мне подсказал. Во-вторых, в гимназии я училась на бизнес-направлении.

— Училась? — зацепился я за слово. — Ты что, бросила учебу?

Маша поскучнела, отвернулась и демонстративно зевнула, укрываясь полотенцем.

— Ты как хочешь, а я — спать. Глаза уже слипаются. Завтра вставать рано, не забудь. Габи нельзя подставлять.

— Сейчас, я только «Фейсбук» проверю.

Я открыл нужную страничку, но сосредоточиться никак не мог. Все-таки странная эта Маша. Не человек — загадка. Вроде мы уже несколько дней вместе провели, а я практически ничего про нее не знаю, хотя она про меня выяснила все. Я посмотрел на желтую папку «Документы» внизу экрана. Что, если глянуть хоть одним глазком? Историю браузера-то она почистила, это я сразу заметил. Но нет, это вообще как-то… по-свински будет, что ли. Она же мне доверяет, раз ноут свой дала. Нет, так я не могу. Не так меня воспитали.

Я вышел из «Фейсбука» — все равно пока никто на мое сообщение не ответил — и закрыл ноут. Вытянулся на своем «матрасе» в паре метров от Маши. Она сама так постели расположила, и я намек понял: как сексуальный объект она меня не рассматривает. Вздохнув, я улегся к ней спиной и накрылся халатом вместо одеяла. Закрыл глаза, и почти тут же из темноты выплыли длинные светлые волосы, скользящие по моим бедрам, и склонившийся над моим пахом затылок. Волосы заплелись в дреды и продолжили раскачиваться туда-сюда. Я открыл глаза и уставился в стенку, тяжело дыша. В яйцах тянуло нетерпимо. Ночь предстояла долгая.

10

— Oh, I love my ugly boy [23], — напевала Маша в такт музыке, раздающейся из ее мобильника, — если, конечно, можно было назвать музыкой этот писк под назойливый ритм ударных. Радио в «фольксвагене» слушать она отказывалась, потому что там либо скучные новости, либо, как она выразилась, «гребаная попса». Девчонка развалилась на переднем сиденье, закинув ноги на приборную панель, и листала «Колесо времени», очевидно, без труда совмещая чтение и пение. Между прочим, мама никогда бы не позволила никому класть ноги на приборную панель в своей машине. И уж тем более никогда бы не разрешила лапать свою книгу руками, то и дело лазавшими в пакетик сырных палочек, которыми уже весь салон провонял. Вот только я — не мама.

— Точно не хочешь? — спросила Маша, не отрываясь от страницы, и ткнула в мою сторону зажатую в пальцах горстку оранжевых «креветок».

— Нет, спасибо, — процедил я, старательно отворачивая голову. — Можно я просто машину буду вести?

— Можно. — Маша безмятежно захрустела сырными палочками.

Я уже начинал жалеть о нашей сделке.

Заключили мы ее за завтраком в кафе «Улла Булла». Платила за еду Маша. Теперь-то я понимаю, что счет за кофе и булочки был для нее чем-то вроде инвестиции, но тогда с трудом дал себя уговорить зайти в заведение с кислотными ярко-розовыми стенами и чуть не выбежал оттуда, когда увидел ценники.

— Садись! — Маша чуть не силком подволокла меня к столику, накрытому скатертью в розовую же клетку. — Завтрак — самый важный прием пищи. Разве в школе тебя этому не учили? Как он пройдет, так и день проведешь.

— Да я разве против? Просто… — я покосился на черную доску с красиво выписанными мелом строчками типа «Мексиканский кофе со льдом — 95 кр.», — может, лучше снова в «Макдоналдс», а?

— Медведь, — сказала Маша тоном, какой часто бывал у моей учительницы математики в младших классах, — вот ты такой большой вырос, а в жизни ничего-то не понимаешь. Иметь привычки — дорогое удовольствие. Большую чашку кофе на завтрак, желательно хорошего, я себе могу позволить. А вот постоянно есть в одном месте — нет. Ну, что будешь заказывать?

Я сказал, что раз так, то ничего, потому что мой случай — это не про привычки. Сел за столик и серьезно задумался над тем, что с Марией не так. А она притащила полный поднос еды как бы для себя. Конечно, съесть все не смогла, и мне пришлось доедать, чтоб добро не пропадало. Уже тогда мне следовало насторожиться, но я просто тупо сидел, трескал булочки с маслом и закидывал Машу такими же тупыми вопросами.

— А этот Габи… Он часто тебя по вечерам в бассейн пускает?

— Когда его смена, — беззаботно ответила Мария, отхлебывая из огромной кружки кофе с шапкой взбитых сливок.

У меня под ложечкой снова задрожала и натянулась струна.

— И что, всегда вот так, — я махнул в воздухе зажатой в руке булочкой, — бесплатно?

Маша поставила кружку на стол и вытащила из нее длинную ложечку, насмешливо глядя мне в глаза.

— Если ты к тому, что я с ним за это трахаюсь, — она слизнула с ложечки сливки, не отводя взгляда, — то это не так. Ну что, порвала я тебе шаблон?

Я вспыхнул мгновенно и ярко, будто кто-то зажигалку к коньяку поднес. Про яйца вообще молчу — в паху горячо ломило, а шов джинсов врезался в самое дорогое. И это несмотря на то, что я, измученный эротическими кошмарами, успел по-быстрому передернуть в раздевалке.

— П-прости, — пробормотал я, не зная, куда девать глаза. — Я совсем не то… Я только подумал, почему ты в бассейне ночуешь? В смысле… Ну один раз, может, прикольно, ну два. Но часто так… А одному там вообще по ночам жутко. Вот, — скомканно закончил я и наконец осмелился посмотреть на Машу.

— Ой-ой-ой, Медвежонок испугался, — засюсюкала Маша, тыча в меня ложечкой. — У Медвежонка случилась медвежья болезнь. Поэтому ты столько времени в сортире заседал, да?

Я чуть не поддался на подначку — но только чуть.

— Не меняй тему. Я ведь серьезно спрашиваю.

Она вздохнула и поболтала ложечкой, размешивая сливки.

— Да все просто. Ты ведь и сам уже догадался, нет? Я не хочу спать на улице, а домой вернуться не могу. Так что… — она подняла глаза от кофе и вздохнула, — между нами есть кое-что общее.

Да, я подозревал нечто подобное. Но мне хотелось знать больше.

— Почему не можешь вернуться? И что твои родители?

Маша пожала плечами.

— Ну, отца у меня нет. То есть он, конечно, есть где-то, но на меня давно болт положил, даже алиментов не платил никогда. В этом мы с тобой тоже похожи.

Я хотел сначала возразить, что мой отец, может, и хотел бы меня видеть, но мама сделала все, чтобы этого не случилось. Но решил промолчать: Машу бы это не утешило.

— А мама? — спросил я, прокручивая в голове возможные сценарии. — Она…

— Нет-нет, — махнула рукой Мария, — маман моя жива и здорова, чтоб ей икнулось. Просто я с ней не могу больше.

Я кивнул, хотя мало что понял, и продолжил расспросы.

— А сестры или братья у тебя есть?

— Сестра. Старшая. — Маша залпом допила остаток кофе. — Живет у своего парня. Я пробовала у нее перекантоваться, и все шло хорошо, пока этот гондон не полез меня лапать. Я систер рассказала обо всем, естественно, а он начал гнать, что это типа я на его… — ее губы скривились, на скулах проступили розоватые пятна, — огрызок заскочить пыталась. Думала, сестра его выставит за порог, а выставили… — Она горько усмехнулась и показала на себя обоими большими пальцами.

Я отложил на тарелку недоеденную булочку.

— Вот урод!

— Да-а, козел еще тот. — Маша отерла губы салфеткой. — Ладно, хватит о нем и о прошлом. Давай лучше займемся будущим.

— В смысле? — тормознул я.

— Ты кушай-кушай, — она кивнула на мою недоеденную булку. — Сил набирайся. Я тебе тут хотела сотрудничество предложить. На взаимовыгодных условиях.

— Сотрудничество? — насторожился я.

Воображение нарисовало собственную тушку, увешанную золотыми цепями в стиле гангста, с пальцами веером и карманами, полными ганджубаса. Мы с Марией на вечеринке в каком-то битком набитом клубе, и к нам подгребают мутные типы со спрятанными в кулаках купюрами.

— Ну да. Типа партнерство, — терпеливо пояснила Маша. — Если вкратце, предложение такое: я тебе помогаю разыскать семью, и, если все получится, ты меня отблагодаришь. На халяву я, сам понимаешь, не работаю.

Картинка в моей голове немного изменилась. Теперь я спускался вслед за Марией в мрачный подвал, в котором, примотанные к стульям и похожие на ветчину в сетке, сидели мой отец, брат и сестра. Габи в обтягивающей пресс футболке приставил к голове отца здоровенный ствол, улыбнулся, блеснув золотым зубом, и сказал: «Бабло гони, syka blyat!»

Я тряхнул башкой, пытаясь сосредоточиться на насущном.

— Погоди! Ты же еще вчера предлагала свою помощь совершенно бесплатно!

— Во-первых, это было вчера. — Маша положила острый подбородок на сплетенные в замок ладони. — А во‐вторых, я тогда еще не знала, чем ты загружен.

Я сложил руки на груди.

— Ну и как же я должен тебя отблагодарить за доброту?

Маше мой подход к делу не понравился.

— Давай без сарказма. — Она наклонилась и вытащила из стоявшего на полу рюкзачка свой ноутбук. Поставила его на стол и, пока я в замешательстве наблюдал за ее манипуляциями, открыла на нем какой-то документ. — Вот смотри, я все продумала и тут записала. Это что-то вроде договора об оказании услуг. Я обязуюсь помочь тебе разыскать отца, брата и сестру и получить наследство, включая страховки и пенсионные накопления. Если у меня все получится, ты выплачиваешь мне вознаграждение в размере десяти процентов от общей суммы наследства, а также разрешаешь пожить в твоем доме год с момента выполнения мною обязательств по договору. Ну, что скажешь?

Она перевела на меня глаза, в которых мне почудились символы доллара вместо зрачков. Я хрустнул челюстью, чтобы убедиться, что подобрал ее со стола.

— К-хм, а почему, — осторожно начал я, — ты считаешь, что я сам не справлюсь?

В Машином взгляде плеснулась жалость.

— Ну как бы тебе попроще, Медведь… Только без обид, ладно?

Я сжал кулаки — под столом — и лучезарно улыбнулся:

— Да какие обиды?

— У тебя в этом деле сплошные эмоции и никакой системы. Тыкаешься в стенки, как слепой котенок. Знаешь, у бабки моей такие были, по лежанке вокруг кошки ползали. Некоторые доползали до края и…

— Ты к чему клонишь? — Я скрипнул зубами.

— Ты ведь хочешь увидеть отца, брата и сестру, так? — Маша положила ладони на стол и наклонилась ко мне, понизив голос. — Так вот, я тебе обещаю, что самое позднее через неделю ты встретишься с одним из них. Если у меня не получится, договор аннулируется. А заплатишь, только когда найдем всех троих.

По ее глазам я понял: она не шутит. Видимо, и договор этот она еще вчера вечером составила, когда я думал, что она корчит из себя Лисбет Саландер. Хотя что-то от известной хакерши в Маше все-таки было. Хотя бы вот эта уверенность. Что она такое знала, чего я не знал?

— Через неделю? — повторил я, пытаясь рассчитать в уме, сколько это — десять процентов, которые буду должен Маше. Сумма казалась полной абстракцией, а вот перспектива совсем скоро обнять отца или брата — очень конкретной.

— Самое позднее, — уверенно кивнула Маша.

Что я, в конце концов, теряю, кроме денег, за которые, как известно, даже друга не купишь, не то что семью. И тут я вспомнил еще об одном пункте договора, который чуть было не пропустил мимо ушей. Вспомнил, и сердце у меня забилось чаще.

— Подожди, а что значит — ты будешь жить в моем доме?

Маша мгновенно прочитала все по моему лицу и откинулась на спинку стула, покачивая головой.

— Это значит, Медведь, что я буду спать в отдельной постели, желательно в отдельной комнате. И я не собираюсь тебе готовить, мыть посуду, стирать и…

— Понял, понял, — разочарованно прервал ее я. — Но как ты себе это представляешь? У нас маленький остров. Как я объясню…

— Это уже не моя проблема, — развела руками Маша. — Скажешь, я твоя племянница, кузина, близнец, которого в роддоме украли, — придумай, блин, сам что-нибудь, напряги фантазию!

Я подумал о Маше в нашем доме под соломенной крышей. О ее теле, перечеркнутом только черными линиями лифчика и трусиков, распростертом на песчаной дюне — рядом со мной. Подумал о ней на нашей кухне, срезающей корочки с тостов, которые мы потом вместе едим, сидя за столиком в саду. Подумал о ее губах поверх моих, о ее дыхании на моем языке и в моих легких.

— Ладно, — сказал я, чувствуя, что вот сейчас, прямо сейчас, переползаю через край с широко открытыми глазами. — Я согласен. Мне… — горло у меня внезапно пересохло, и я кашлянул, — надо что-то подписать?

Маша широко улыбнулась и протянула мне ладонь через стол.

— Думаю, твоего слова будет достаточно.

Я пожал ее руку, глядя прямо в невозможно синие глаза.

— Партнеры?

— Партнеры.

Я сорвался с края. Я был в свободном падении.

11

— Мы боимся сойти с ума. Но, к несчастью для нас, мы все уже и так сумасшедшие, — громко прочитала Маша и многозначительно посмотрела на меня, заложив нужное место в «Колесе времени» пальцем.

Я молчал как рыба об лед. Ясно же, на кого она намекает, так зачем поддаваться на провокацию? Медведь ученый уже.

— Это тут красным подчеркнуто, — не сдавалась Маша. — Тут вообще много чего подчеркнуто.

Я вздохнул.

— Это не моя книга. Мамина. И подчеркивания тоже ее.

— А я-то думала, наконец-то нашла парня, читающего Кастанеду! — протянула Маша с нарочитым разочарованием в голосе.

У меня болезненно-сладко защекотала в груди задетая струна. Что она имеет в виду под этим «нашла парня»?

— Так я его и читаю, — поспешил сообщить я. — Там много всяких интересных мыслей и…

— Поверните направо и держитесь правой полосы, — перебил меня навигатор из Машиного мобильника. Его женский голос раздражал бьющим через край энтузиазмом.

Я уставился на дорогу. Никакого поворота направо впереди не наблюдалось — только распаханное поле, над которым кружили голодные чайки.

— И куда мне теперь? — Я немного снизил скорость, вглядываясь в карту на экране смартфона. — Лучше бы снова распечатал маршрут в библиотеке.

Маша закатила глаза.

— Просто езжай вперед, мыслитель! Навигатор сам найдет новый маршрут.

Я прикусил губу и сосредоточился на вождении. Судя по карте, до цели осталось всего восемь минут.

Когда мы сегодня утром ударили по рукам в кафе «Улла Булла», предприимчивая Маша тут же заказала еще кофе — на этот раз большой латте макиато — и наметила план ближайших действий.

— Сначала давай решим финансовый вопрос. Сегодня суббота — значит, позвонить никуда не удастся, придется ждать до понедельника. Но тут я составила письмо от твоего имени. — Она развернула ко мне экран ноута и открыла новое окно. — Нужно отправить его в суд, в отделение, которое занимается вопросами наследства. Копии пошлем в страховую и пенсионный фонд. Отправлять будем с твоего адреса в воскресенье вечером. Тогда в понедельник утром имейл окажется у получателей в верхних строчках входящих. Офисы открываются с десяти, но персонал наверняка приходит на работу часов в восемь. Так что звонить надо будет во второй половине дня… Эй! — Маша пощелкала пальцами у меня перед носом. — Снова процессор завис?

Я постарался сосредоточиться.

— Да нет, просто… А о чем письмо-то?

Мария ткнула пальцем в экран и стала объяснять что-то о взаимодействии различных ведомств, бюрократии и возможности ускорить процесс, отослав чиновникам копию свидетельства о смерти, мой адрес и номер счета, на который нужно перевести деньги.

— Надеюсь, ты завел для этого отдельный счет? — закончила Маша свой монолог, глядя на меня, как первый гомо сапиенс на неандертальца.

— А… — я захлопнул рот, чтобы произвести более разумные звуки, — надо было?

Есть в интернете такой мем: эволюция человека в одной картинке. Ну так вот. Судя по лицу Маши, я только что съехал назад по этой шкале — от неандертальца минимум до питекантропа.

Моя новоявленная partner in crime [24]тем временем начала читать лекцию о долговых обязательствах и правах кредиторов, из которой я вынес только одно. Наверное, Мария была вроде Люси из одноименного фильма Люка Бессона. Накачалась каким-то чудо-наркотиком, сделанным из беременных женщин, и теперь использует свой мозг на все сто процентов, пока я все еще застрял на банальных десяти. Оставалось только надеяться, что она не отрастит щупальца, как ее прототип в конце фильма.

— Ты хоть знаешь, как твой банк называется, островитянин? — пробился сквозь мои мысли Машин вопрос.

— Знаю! — обрадованно закивал я. — Это на банковской карточке написано.

— Хорошо. — Мария даже не улыбнулась. — Значит, напишем еще и письмо в банк. Где у тебя документы по пенсиям и страхованию? В машине?

Я помотал головой.

— Дома, конечно. Зачем эту кучу бумаг с собой-то таскать?

Машины глаза неприятно сузились, и я понял, что ответ был в корне неверным.

— Но ты хоть названия компаний запомнил?

Я напряг измученный мозг. Внезапно мне тоже захотелось кофе — крепкого такого двойного эспрессо. Или тройного.

— Понятно. — Маша с треском захлопнула ноутбук. — Походу, мне стоит поднять свою ставку до двадцати процентов.

— Вообще-то, мы уже обо всем договорились! — выпалил я. — Ты что, испугалась первой же трудности? Подумаешь, документы. Я попрошу кого-нибудь скинуть мне копии на почту. Делов-то!

Тут Марии как раз принесли ее макиато, и она слегка оттаяла.

— И тебе успеют прислать до понедельника?

— А то! — Я лихорадочно соображал, на какой кобыле подкатить к Дюлле, ведь она была единственной, кому я мог довериться.

— Ладно. Только про меня никому ни слова! — Маша словно повторяла мои мысли.

Я энергично закивал.

— Раз мы дальше пока продвинуться не можем, перейдем ко второй части плана, — наставительно заявила Супер-Мария, накачиваясь кофеином. — Не расскажешь для начала, что ты сам себе пока надумал насчет поисков? Чем собирался сегодня заняться?

Я фыркнул:

— А чего я-то? Я думал, это ты у нас Шерлок Холмс, мисс Марпл и Эркюль Пуаро в одном флаконе.

Маша оскалилась в пародии на улыбку и сунула в угол рта зубочистку.

— Из-за тебя, блин, меня так и тянет закурить. А я вообще-то бросаю. Помнишь, что я говорила о привычках?

Я хотел возразить, что видел вчера, как она бросает, но воздержался. Препираться мы могли бесконечно, а мне уже не терпелось заняться делом. Поэтому я решил озвучить идею с пастором из прихода Брёнеслева, которого так и не успел расспросить.

Маша вытащила изо рта зубочистку и сделала большие глаза.

— Медве-едь! — протянула она с придыханием. — Ты можешь думать мозгом! Если захочешь.

Мысленно я перевел стрелочку по шкале своей эволюции с питекантропа к человеку разумному и включил аплодисменты.

Мария вытащила из кармана смартфон и провела пальцем по экрану.

— Какой у тебя номер?

Я продиктовал. В кармане висящей на спинке моего стула куртки запищал мобильник. Я вопросительно посмотрел на Машу.

— Не хочешь проверить? — усмехнулась она.

Я вытащил «нокию» и открыл входящее сообщение. «Катарина Роруп», — прочел я. Дальше шел номер телефона.

— Это что? — Я поднял глаза на Машу.

— Это номер пастора из твоей церкви, — пояснила она с плохо скрытым выражением превосходства на кошачьей мордочке. — Правда, судя по фотке на сайте прихода, она слишком молода, чтобы помнить что-то, случившееся так давно. Но наверняка эта Катарина знает старого священника. Может, у нее даже есть его адрес или телефон.

Я нахмурился.

— Но сегодня же выходной. Разве она ответит на звонок?

— На сайте написано, что она встречается с прихожанами по договоренности. — Маша ткнула зубочисткой в ноутбук. — Тебе просто надо ее набрать.

— Наберу, — кивнул я. — Но, если честно, не вижу, как этот твой совет тянет на… сколько там, сто тысяч крон? На сайт церкви я бы и сам догадался слазить.

— Сто вряд ли наберется, — сухо отрезала Маша. — Я еще не видела твоих документов, но из наследства обычно вычитают налоги. А пастор — это только начало. Параллельно мы пошлем запрос в Центральный регистр населения. Раз у тебя есть полное имя отца и адрес регистрации по месту жительства, пусть уже и недействительный, работники регистра должны дать нам новый адрес. — Она с шумом втянула остатки кофе через трубочку.

«Не, — подумал я. — Русская мафия — это слишком мелко. Больше похоже на стиль работника секретных служб. Как же они называются у русских? Черт, мы же на истории это проходили. Какая-то аббревиатура на “К”. КРУ? Нет. КРГ? Тоже не то. КГБ! Во, точно. Оно самое. А может, Мария эта вообще — дочка Путина? Незаконная».

Я склонил голову немного набок, рассматривая партнершу в новой перспективе. Сходство не просматривается. Может, тогда племянница?

— Так ты будешь звонить или как? — Предполагаемая шпионка нетерпеливо пнула меня под столом.

Я поморщился и потер лодыжку.

— Буду. Только не тут. — Я обвел глазами зал, все больше заполнявшийся народом. Кафешка, очевидно, была популярная, несмотря на кричащий интерьер. — На улице.

Мы вышли на свежий воздух. Тут успел пройти дождь, причем довольно сильный, судя по отражавшим небо лужицам на столиках и разноцветных стульях у входа в кафе. А я увлекся разговором и ничего не заметил.

— Я отойду, — бросил я Маше и, не дожидаясь ответа, зашел за угол здания, торец которого оказался расписан граффити до самой крыши.

Не хотелось, чтобы она слышала, как буду мямлить. А я точно буду. С детства не люблю говорить по телефону, особенно с незнакомцами. Долгое время, когда надо было куда-то позвонить, я просил об этом маму. Она посмеивалась надо мной, беззлобно конечно, но выполняла мою просьбу. Только в последний год, уже во время ее болезни, ситуация изменилась. Тогда я начал звонить по делам мамы, когда ей было слишком плохо. Если речь шла о ней, делать это было почему-то проще.

Я несколько раз повторил про себя слова, которые собирался сказать Катарине Роруп. Сделал глубокий вдох и неуверенно набрал присланный Машей номер. Теперь оставалось только нажать на кнопку вызова. Мой взгляд уперся в черные цифры по центру граффити — 36. Не знаю, что это значит, но три — хорошее число. Я надавил на кнопку с зеленой телефонной трубкой.

— Вот он! — Маша замахала рукой, указывая на одноэтажное здание из коричневого кирпича слева от дороги. — Это тут. Давай заезжай во двор.

Я завел «фольксваген» на просторную парковочную площадку перед домом пастора. Заглушил мотор.

Тройка действительно оказалась счастливой. Катарина работала в приходе всего второй год и о Планицерах никогда не слышала. Однако она дала мне номер прежнего пастора, который вышел на пенсию, но все еще жил в Брёнеслеве. Звали его Аске, и он, выслушав мою сбивчивую историю, согласился встретиться со мной и пригласил к себе домой.

— Хочешь, пойду с тобой? — сочувственно спросила Маша, увидев, что я сижу истуканом, вцепившись обеими руками в руль.

Я отмер и тряхнул головой.

— Спасибо, но… — зачем-то я утер нос и застегнул куртку до самого горла, — я лучше сам.

Я вылез из машины и медленно пошел ко входу в дом. Каждый шаг отдавался во всем теле, проходя через позвоночник в кору головного мозга и взрываясь там беззвучными черными фейерверками. Темнота складывалась в вырезанные из фотобумаги черные силуэты. Мужчина. Женщина. Мальчик. Девочка. Быть может, то, что я сейчас узнаю, уничтожит их, как пламя костра. А быть может, наполнит их плотью и кровью. Почему пастор не захотел мне ничего говорить по телефону? Вдруг эта правда уничтожит меня вместо того, чтобы сделать целым?

Мои шаги замедлились. Вот и дверь — деревянная, выкрашенная в белый цвет, с ромбовидным окошком в верхней части. Рядом с дверью — звонок. Обычный белый пластиковый кружок с черной кнопкой по центру.

Я поднял к нему дрожащую руку. Сжал ее в кулак, хрустнув суставами. Я должен наконец заглянуть на другую сторону. Пройти через тьму, чтобы выйти на свет. Это единственный путь. Мой путь.

Я разжал пальцы и надавил на кнопку.

12

Все, произошедшее потом в доме пастора, четко разделилось в моей памяти на две части.

Сначала была прелюдия, мучительная, затянутая и ненужная, как реклама в кинотеатре перед показом нового блокбастера. Что-то, что нужно переждать, перетерпеть. Необходимое зло. Я и запомнил-то происходящее какими-то обрывками. Тонкий, заливистый собачий лай за дверью. Приветствия. «Моя супруга, Астрид». Быстрое касание чужих сухих ладоней в рукопожатии. Извинения. «Простите, Шкипер всегда прыгает на гостей, никак его не отучим». Ковер в белой шерсти. Запах старости. Картины на стенах. Отряд гусар в красных мундирах скачет вдаль на гнедых лошадях. Тыкающийся в мою лодыжку под брючиной холодный нос. Фотография с моих крестин и копия свидетельства о рождении между вазочкой с печеньем и сахарницей. Тонкостенная фарфоровая чашка с золотым ободком по краю. «Осторожнее, чай горячий».

Он действительно горячий. Я обжег губы так, что точно знаю: кожа слезет и запечется корочками. Но я улыбаюсь, игнорируя боль. Улыбаюсь пастору, его жене и собаке. Улыбаюсь, пока чаепитие не заканчивается и мы с Аске не остаемся одни.

И тут начинается вторая часть, главная. Из нее я запомнил все.

— Ты похож на него. — Палец Аске с крепким квадратным ногтем и разбухшими стариковскими суставами постучал по лицу отца на фото. — На Эрика.

— Вы его знали? — Я с надеждой поднял глаза на бывшего пастора, одетого в темно-бордовый пуловер, плохо сочетающийся с воротничком рубашки в зеленую клетку. Интересно, как на нем смотрелась сутана?

Старик погладил густую седую бороду, лопатой спускавшуюся на грудь. Вокруг рта волосы приняли желтоватый оттенок — наверное, святой отец злоупотреблял табаком, хотя куревом от него не пахло. Лицо, несмотря на морщины и бороду, странным образом сохранило наивное, почти детское выражение, которое подчеркивали ясные голубые глаза и румянец на впалых щеках.

— Совсем немного. — Голос у Аске был глуховатый, но все еще сильный, натренированный проповедями и пением псалмов. — Но да, я его помню, твоего отца. И мать твою тоже помню. Как ее звали? Матильда? Да, так. Царствие ей небесное.

— Пожалуйста, — взмолился я, едва в силах усидеть на стуле, — расскажите все, что помните! Отец жив? Вы знаете, где он? Знаете, где мы жили раньше? А мои брат и сестра…

Аске поднял ладонь, останавливая мою бессвязную речь.

— Прости, мальчик, но боюсь, я тебя разочарую. Я действительно помню твоих родителей, но в основном потому, что всех своих детей они крестили в нашей церкви. И крестил их я. — Старик помолчал, пригубил чашку с чаем и аккуратно поставил ее обратно на блюдечко. — Семья Планицеров — не из этого прихода. Я не был их пастором. Видишь ли, многие выбирают старую церковь Брёнеслева для крестин, конфирмации и свадеб из-за ее красоты и исторической ценности. Даже издалека приезжают. Так решили и твои родители.

— Понимаю, — тихо сказал я, опуская взгляд.

Руки Аске тяжело лежали на вязанной крючком узорной салфетке — наверное, его жена рукодельничала. Фарфоровая чашка в крупных ладонях казалась хрупкой, как моя жизнь.

— И все же, — продолжил он медленно, — думаю, я смогу ответить на некоторые твои вопросы. Если ты, конечно, захочешь узнать ответы.

— Конечно, хочу! — вскинулся я. — Я ради этого и приехал.

— Это так. — Старик помолчал, рассматривая людей на фотографии. — Твой отец. Как уже сказал, я почти не знал его. Но кое-что слышал. Он был в наших краях не последним человеком. Владел фермой к югу отсюда, на побережье. Большая ферма. Хорошее, крепкое хозяйство. Он нанимал работников. Из Восточной Европы в основном.

Меня переполнила гордость за отца. Почему мама никогда не рассказывала об этом? Я ни черта не понимал в сельском хозяйстве, но это было достойное занятие, которого никто бы не устыдился.

— А что за ферма? — спросил я. — Что там разводили?

— Птицеферма. C курами-несушками.

По краю сознания скользнуло что-то. Уходящие в бесконечность длинные ряды решеток, удушливое вонючее тепло, копошащиеся в полумраке лысые уродцы, живые вперемешку с мертвыми. Картинка из сна, одного из многих кошмаров. Я провел рукой по лбу, будто мог стереть ее вместе с начинающейся головной болью.

— Вы сказали, у отца была ферма. Значит, он больше там не живет?

Аске покачал головой, глаза в обрамлении мелких морщин приняли сочувственное выражение.

— Нет. Да и сама ферма пошла прахом. — Он помолчал, разглаживая узловатыми пальцами салфетку. — Это случилось в тот год, когда родилась Изабелла, моя внучка. Получается, тринадцать лет назад. Произошел ужасный несчастный случай. Твой отец сильно пострадал. Долго лежал в больнице.

— Он… — я сглотнул, пересохшее горло отказывалось складывать звуки в непоправимое слово, — умер?

Пастор покачал головой:

— Нет. Во всяком случае, не тогда. Но Эрик остался калекой.

Не знаю, что меня потрясло больше — подтверждение того, что мама мне лгала, или то, как легко она записала в покойники мужа-инвалида. Наверное, на моем лице что-то отразилось, потому что Аске чуть наклонился ко мне и сказал тише, пытаясь поймать мой взгляд.

— Ноа, подумай, ты точно хочешь копаться в прошлом? Некоторые двери иногда лучше не открывать. А за этой дверью, боюсь, тебя ждет много горечи и печали.

Я решительно тряхнул головой:

— Поздно. Я уже приоткрыл ее и стою одной ногой внутри — с тех пор, как нашел фотографию. Повернуть обратно и притвориться, что ничего не видел, не смогу. Так что там было дальше?

Пастор вздохнул, откинулся на спинку стула и переплел пальцы.

— Точно сказать не могу. Прихожане тогда много судачили об этой истории, но как отделить правду от досужих вымыслов и слухов? Я знаю немногим больше твоего. Быть может, несчастье надломило твою маму. Ведь внезапно она осталась практически без мужа с тремя детьми на руках. Говорили, она не навещала Эрика в больнице. А потом внезапно просто исчезла. Бросила старших детей и словно в воздухе растворилась. Только младшего, тебя, взяла с собой. Отец ваш, по понятным причинам, не мог заботиться о детях, и их передали в приемную семью. А потом и ферма сгорела. Ходили слухи, что это был поджог и подстроил его Эрик, чтобы получить страховку. Но мало ли что люди болтают. А потом твой отец пропал. Уехал, наверное. Да и куда ему было возвращаться?

«Бросила», — крутилось у меня в голове до звона в ушах. Она их всех бросила. Но почему не меня? Почему?

— А вы не помните, — смог я наконец сформулировать давно мучивший меня вопрос, — кто был виноват в той аварии?

— Аварии? — непонимающе переспросил пастор.

— Ну да, — пояснил я. — Где отец пострадал.

— Нет, — Аске покачал седой головой, — он не попадал в аварию. Это был несчастный случай. Дома. Эрик неудачно упал и повредил позвоночник. Упал с лестницы.

С лестницы…

Камушки рассыпались передо мной по столу, подскакивая на полированном дереве. Прыгая по темным ступеням. И с ними наперегонки катилось вниз что-то большое и тяжелое. Грохот оглушал. Ломал кости. Крик рвал барабанные перепонки. А потом все затихло. Совсем.

И в этой тишине я заглянул внутрь куриного бога. Заглянул внутрь себя.

— Медведь! Эй, Медведь, ты куда?!

Крик отрезало от меня стеной дождя, через которую я продирался почти вслепую. Водяные струи хлестали по лицу, заливали глаза, вымывая из них соль. Я запнулся обо что-то и упал на колени. Ладони проехались по траве, пальцы зарылись в раскисшую землю. Меня трясло в сухих спазмах, а небо рыдало за меня, исходило холодными слезами со вкусом пепла. Я сжал кулаки, вырывая пучки травы из чьего-то ухоженного газона. Прижал их к лицу. То ли завыл, то ли зарычал, размазывая грязь по коже.

— Ноа! Ты чего? Что они там с тобой сделали?!

Горячее тело Маши прижалось сзади, закрывая меня от дождя. Тонкие руки обхватили, укачивая, успокаивая.

— Тише, тише… Ну чего ты, дурачок? Все будет хорошо, да? Хорошо.

Я мотнул головой, пытаясь освободиться, но она держала крепко, с неожиданной для такого маленького тела силой. И я сдался, обмяк. Дал воде размыть себя. Смыть. Растворить. Потому что…

— Не будет. Никогда уже не будет.

— Чего? Что ты там такое бормочешь? — Машино горячее дыхание щекотало шею за ухом.

— Хорошо. Не будет. Потому что я вспомнил.

— Что ты вспомнил? — Она попыталась развернуть к себе мое лицо, но я дернул головой, скидывая ее руку.

— Что это я. Я был во всем виноват.

Все случилось из-за меня.

Возраст третий

Тогда Петр приступил к Нему и сказал: Господи! сколько раз прощать брату моему, согрешающему против меня? до семи ли раз?

Иисус говорит ему: не говорю тебе: до семи, но до седмижды семидесяти раз[25].

1

Я проснулся во сне, который стал реальностью. Это ощущение пришло сразу, стоило открыть глаза. Я не знал, где нахожусь, утро сейчас или вечер и какого дня, но это было не важно. Зеленый камнеглот проглотил меня с потрохами, даже косточки не хрустнули.

Захотелось вернуться обратно в черноту, в беспамятство, поэтому какое-то время я лежал неподвижно, ровно дыша, и смотрел в стену, покрашенную в раздражающе бодрый апельсиновый цвет. Но заснуть не получалось. На уровне моих глаз оранжевое перечеркивал бордюр: овечки, коровы и курочки. Их морды и клювы издевательски улыбались.

Я попробовал отвернуться и пошевелился. Уперся во что-то спиной — теплое и живое. Почувствовал на себе чужую тяжесть.

— Проснулся? — прошептал мне куда-то между лопаток голос Маши.

Я дернулся и попытался отстраниться, лихорадочно пытаясь вспомнить, как оказался с ней в одной постели. Рука автоматически метнулась к паху и наткнулась на пушистую мягкую ткань. Мамин халат? Какого…

— Докатилась, — проворчала Маша из-за спины. — Такой реакции у парней на меня еще не было.

— Что… — просипел я, отползая к стене и переворачиваясь на спину, чтобы видеть соседку по койке, — случилось? Где мы?

Дреды у Марии торчали в разные стороны, на лице отпечатались складки подушки, и спала она, очевидно, в той же футболке, что была на ней утром, только джинсы сняла. Вопрос в том, стоило ли мне из-за этого беспокоиться.

— Случилось то, — Маша зевнула, продемонстрировав нежно-розовое нёбо, — что кто-то, не буду показывать пальцем, мощно психанул, так что пришлось скормить ему волшебную таблетку и уложить баиньки, хорошо, что у святого отца нашлась свободная комната.

— Какую таблетку? — насторожился я, вспомнив Машину склонность решать мои проблемы со здоровьем… средствами нетрадиционной медицины.

— Хосспади, да обычное снотворное, у деда в аптечке нашлось, — оскорбилась Мария.

— А… — я приподнялся на локте и поплотнее стянул полы халата, — джинсы мои где?

— У меня в рюкзаке, — ухмыльнулась она гаденько. — Пополню ими коллекцию трофеев. Я со всех парней, с которыми спала, первым делом штаны стягиваю и туда. А потом имя жертвы вышиваю на них крестиком. А то всех-то не упомнишь.

Мой взгляд растерянно заметался по комнате в поисках Машиной сумки, прежде чем я сообразил, что это одна из ее очередных шуточек.

— Да ну тя, Медведь! — Она чувствительно пихнула меня ногой. — Это даже не прикольно. Ты, как трехлетка, на все ведешься. В сушилке твои штаны. Чистые, выстиранные вместе с остальными твоими шмотками.

— Так мы не?.. — Я задержал дыхание.

— Мы очень даже да! — Маша сделала большие глаза. — Я тебя обнимала, пока ты дрых, а ты то сопли пускал мне на грудь, то терся об меня жопой. Так что мы теперь почти женаты.

Я вспыхнул удушливой злой волной.

— Вообще-то, я не просил тебя ко мне в постель лезть.

— Да ну? — Мария тряхнула головой и скатилась с кровати, только кончики дредов меня по щеке хлестнули. — Прости, блин, что замарала твою невинность. В следующий раз хоть весь тут обрыдайся, я и пальцем не шевельну. Буду смотреть, как тебя колбасит, и семки лузгать.

Она развернулась на пятках, промаршировала к двери и захлопнула ее за собой, так что занавеску на окне сквозняком взметнуло. Я тяжело сел на постели и потер виски, за которыми притаилась головная боль. В глаза будто песку сыпанули. Я рыдал? Ничего такого не помню. Во сне, что ли? Или это опять Машины приколы?

Посмотрел на свои ладони. Чистые. Только под ногтями траурная кайма там, где они успели немного отрасти. Ковырнул. Грязь. Земля. Точно. Я же на карачках ползал. И Маша, кажется, это видела. Она сидела рядом, когда я сказал…

Я уперся лбом в колени, замычал, сжимая голову в ладонях. Эти бесконечные повторяющиеся кошмары с камушками из коробки и лестницей, еще участившиеся с болезнью матери. Я знал. Все это время я знал, что произошло на самом деле. Но, наверное, проще было убедить себя, что это просто сон. Проще было поверить маминому успокаивающему шепоту и легкой нежной ладони на голове: «Ш-ш, Ноа, малыш. Не бойся. Ничего этого нет. Тебе все приснилось».

Стук в дверь донесся до меня будто из другой реальности.

— Чего тебе? — гаркнул я. Видеть никого не хотелось, особенно Машу. — Оставь меня в покое!

Дверь, скрипнув, приоткрылась, и в нее просунулась борода Аске.

— Ужин готов. Астрид зовет всех к столу.

Я хмуро уставился на пастора: о чем он вообще? Разве не понимает, что я и думать о еде не могу?

— Спасибо, я не голоден.

Тут до меня дошло, что значит слово «ужин». Выходит, я весь день тут провалялся?

Я неловко встал с кровати.

— Простите, что так вышло. — Ткнул в смятую постель. — Мы сейчас соберемся и уедем. И так долго у вас задержались.

— Не беспокойся об этом, — махнул рукой Аске. — Можете оставаться на ночь здесь. Твоей подруге постелим в соседней комнате. А завтра осмотрите нашу церковь — там как раз утром будет служба. К тому же я договорился с Катариной. Она найдет в архиве свидетельства о рождении твоих брата и сестры. Сами документы мы не сможем тебе выдать, но Мария сказала, что вам достаточно знать даты рождения. Катарина скажет их вам после службы.

Замечательно! Похоже, Маша твердо собралась выполнить свою часть договора. А на мои чувства, получается, плевать? Ах да! Забыл. Для кого-то Земля вращается вокруг Солнца, а для Марии — вокруг солнечной повозки [26]. Без денег она от меня точно не отцепится!

— Это уже не важно, — отрезал я сухо. — Где мои вещи? Мне нужно одеться.

— В ванной. — Аске приоткрыл дверь шире и указал куда-то вглубь коридора. — Дело, конечно, твое, но поговорил бы ты с девушкой. Она чем-то очень расстроена. Пробежала мимо меня и выскочила на террасу. Курит там на холоде.

— Расстроена? — Я скептически хмыкнул. — Мы точно сейчас про Марию говорим?

Старик кивнул, укоризненно глядя на меня.

— Она очень за тебя переживает. Твоя подруга — хороший человек.

Возможно. Зато вот я — плохой. Это я теперь точно знаю.

Пастор продолжал выжидающе смотреть на меня, и я не выдержал. Пожал плечами, протиснулся мимо него и потопал в ванную. Вытащил из сушилки теплые еще штаны и толстовку, втиснулся в них и пошел искать Марию.

Она действительно стояла на террасе в саду. Огонек ее сигареты парил за темным стеклом, как одинокий заблудившийся светлячок. Я собрался с духом и толкнул застекленную дверь.

— Так-то ты бросаешь?

Она обернулась ко мне и глубоко затянулась. Кончик сигареты разгорелся ярче, освещая ее лицо снизу — припухшие нос и веки, осунувшиеся скулы, горькую складку у рта. В темных глазах вспыхнули, отражаясь, огоньки и тут же исчезли за пеленой дыма, который она выдохнула.

— А не пошел бы ты, Ноа, — холодно бросила она и повернулась ко мне спиной.

Это «Ноа» обожгло меня, как пощечина. Маша ведь всегда называла меня Медведем!

— Да я-то пойду! — бросил я, хотя собирался сказать совсем другое. — Только плакали тогда твои десять процентов. Что делать без них будешь? Другую дойную корову себе найдешь?

Она медленно развернулась, отставив в сторону руку с тлеющей сигаретой, и смерила меня с ног до головы таким взглядом, что мне немедленно захотелось перейти в жидкое состояние и впитаться в мох между плитками на террасе.

— Вот, значит, чего стоит твое слово, — презрительно процедила Маша.

Я пожал плечами, стараясь держать покерфейс.

— А ты не подумала, что ситуация может измениться? Что я могу передумать? Что у меня, в конце концов, есть на это причины?

— Причины! — Фыркнув, Мария сделала шаг ко мне. — Твоя причина, ссыкло, в том, что ты с детства привык, что тебе в жопу дуют. Привык, что за тебя другие все проблемы разруливают. Сначала мамочка твоя ватой тебя обкладывала, как хрустального. Потом Маша, дура, дала тебе за подол свой уцепиться. Вот при первой же серьезной трудности ты и очканул.

— Ничего я не очканул! — Я сжал кулаки, так что суставы хрустнули. — И вообще! Ничего ты обо мне не знаешь.

— Да? А как насчет того, что ты сам рассказывал? — Маша недобро ухмыльнулась. — Не знаю, чего ты там себе навоображал о своей семейке, но не надо быть гением, чтобы понять: прошлое-то у тебя с гнильцой. И вот ты решил покопаться в тухлятине, но не рассчитывал сам испачкаться. А когда влез в это дерьмо поглубже и понял, что белым и пушистым остаться не получится, то сразу Машу побоку и обратно на свой остров, поджав хвост, так?

— Нет, не так! — Меня потряхивало, агрессия пропала так же внезапно, как появилась. Да и кого мне было бить? Девчонку? Я обхватил себя руками, пытаясь унять дрожь. — Ты просто не понимаешь. Дело не в моей семье. Не в них.

— А тогда в ком? — Сузив глаза, Маша сунула в рот сигарету и затянулась резко и глубоко, скурив ее почти до фильтра. С кончика посыпался искрами пепел.

— Во мне, — тихо, но твердо сказал я.

— Ага, — хмыкнула она. — Ты утром говорил. Типа ты сам во всем виноват.

— Так и есть. — Я поежился, внезапно ощутив, как сильно замерз. Не потому, что выскочил на улицу без куртки, а внутри.

— Ты сам-то себя послушай! — Маша постучала пальцами с зажатой между ними сигаретой по виску. — Несешь полный бред. Сколько тебе лет тогда было? Пять? Шесть? Ты еще, блин, под стол пешком ходил!

Я упрямо мотнул головой.

— Это не бред. Я все вспомнил. Когда пастор рассказал про лестницу. — Меня передернуло. Руки снова затрясло, и я засунул ладони под мышки.

— Какую еще лестницу? — нахмурилась Маша.

— С которой упал мой отец, — пояснил я тихо. — Упал и сломал позвоночник. Только это был не просто несчастный случай. Он упал не случайно.

Маша сделала еще один шаг ко мне и оказалась совсем рядом. Задрала голову, заглядывая мне в лицо.

— Ты о чем?

Я скорчился, будто меня ударили под дых. Дышать и правда было трудно. Словно грудь стянули стальными обручами, а в желудке разверзлась пустота.

— Там были камушки. Наверху. У лестницы. Я с ними играл. — Слова вылетали короткими рваными фразами. Горло сдавливало и скребло. — Они были не мои, брата. Он их собирал. Думаю, я взял их у него без спроса. Услышал шум, шаги. И спрятался под лестницей. А камни остались.

Я снова будто оказался в неоднократно виденном сне.

И держал в руках коробку для ланча.

Она была жестяной, с тронутыми ржавчиной петлями. Краска на крышке облезла настолько, что рисунок стал едва различимым: что-то вроде зеленого лохматого монстра на голубом, с блестящими металлическими прорехами фоне.

Внутри коробки громыхало и звонко стучало, стоило ее потрясти. Я знал, что это. Камушки. Круглые, овальные и с острыми краями; плоские и выпуклые; цельные и с дырочкой внутри; одни гладкие, словно отполированные, а другие — шероховатые и зернистые на ощупь. Самые красивые из них сверкали и переливались радужными искрами на свету. Мне нравилось думать, что это самые всамделишные бриллианты.

Я сидел на полу и любовался ими. Вынимал из жестяного домика один за другим, спасал от зеленого камнеглота, живущего на крышке, и раскладывал на ковре так, чтобы солнечные лучи зажигали скрытую в камне радугу.

А потом…

— Наверное, отец не заметил камушков в ворсе ковра. Наступил на них, потерял равновесие и…

Я с трудом сглотнул. Облизнул пересохшие губы. Язык скользил по ним без толку, шершавый, как наждачная бумага.

Я сидел внизу, в полумраке у подножия лестницы. И я знал, что сделал что-то не так. Сделал что-то очень-очень плохое. Гораздо хуже, чем напрудить в штаны, хотя чувствовал, что описался.

Стало совершенно тихо — такая тишина бывает, если выключить на кухне вытяжку, выдернуть шнур пылесоса из розетки, закрыть окно, выходящее на шумную улицу. Такая тишина наступает, когда что-то прекращается.

Раскрытая жестяная коробка стояла на полу рядом со мной. Чудесные камушки рассыпались повсюду. Они лежали яркими кругляшками «Эм-энд-Эмс» на ступеньках лестницы. Сверкали на паркете. Один, полосатый от прожилок, с дырочкой насквозь, подкатился совсем близко к моей босой ноге. Я знал, что это куриный бог.

Я поднес камушек к лицу и заглянул в дырочку.

Вместо сказочной страны узкий темный тоннель вел в тупик — туда, где все было красное.

И в тот момент, когда я осознал почему, я…

— Я помню кровь. Кровь была на камнях, которые усыпали пол под лестницей. Она была на моих руках. — Я поднял к лицу трясущиеся ладони. — Я почти убил своего отца. Я всегда знал это, но ничего никому не сказал. А мама… Наверное, она подумала на Мартина. Это же была его коробка. Вот почему… вот поэтому…

Слова кончились. Да они и не были больше нужны. Наступила тишина.

Машин окурок светлячком спланировал на плитки террасы. Ее руки обхватили меня, прижали к груди. Я уткнулся носом куда-то в тепло складок у капюшона ее кофты.

— Даже если все так и было, Медведь… — Она взъерошила мне волосы. — Ни в чем ты не виноват. Ты был ребенком. А она — взрослой. Твоя мать. Что бы она ни сделала — это был ее выбор, а не твой. Не твой.

Я закрыл глаза. Небо в мире, где жил монстр, было железным. Я боялся зеленого камнеглота, но единственным настоящим монстром всегда был я.

2

Астрид подала на ужин фрикадельки с рисом в соусе карри. Одно из моих любимых блюд, как по заказу. Я был благодарен Маше, что уговорила меня поесть. Как учуял аромат фрикаделек, так чуть весь слюной не изошел. Организм вдруг вспомнил, что в последний раз получал протеины рано утром.

Астрид нарадоваться не могла моему аппетиту и все норовила предложить добавки. Мария, кстати, от меня не отставала. Домашняя еда — это тебе не бигмак или салатик из «Нетто».

— Так вы останетесь на ночь? — спросил Аске, когда сражение с фрикадельками начало близиться к концу по причине почти полного истребления противника.

Я бросил косой взгляд на Машу. Она демонстративно загрузила в рот огромную ложку риса, тем самым передавая право ответа мне. Я тщательно отер рот салфеткой, давая себе время обдумать свои слова.

— Да, мы останемся, спасибо. Я бы хотел сходить завтра на службу.

— Вот и хорошо, — кивнул Аске. — Можете пользоваться ванной и душем, там лежат для вас чистые полотенца. Если еще что-то нужно, обращайтесь.

— Спасибо преогромное! — Маша дожевала свой рис и мило улыбнулась. Мне-то такие улыбки не достаются, только ухмылки или ржач. А после сегодняшнего даже мечтать о подобном не стоит.

Да, она сказала, что я не виноват, но разве не ясно, что Маша сделала это чисто из жалости? Как еще можно относиться к парню, который ползает на коленях, словно червяк, и ревет в подушку — пусть и во сне? Что ж, жалость, наверное, лучше, чем отвращение и презрение. По крайней мере, из жалости она останется со мной — ну и еще из-за денег. А все, что я могу для нее сделать, это сдержать свое слово и заплатить — пусть это и будет слово червя.

Поднявшись из-за стола, я забрал свои вещи из машины и заперся в ванной. Пока валялся в отключке, накачанный снотворным, мне звонила Дюлле. Как говорится, на ловца и зверь… Я выбрал ее номер в списке пропущенных вызовов.

— Керстин, — прозвучал в телефоне знакомый голос, по которому я даже немного соскучился. Фоном к нему шумел телевизор — кажется, шел какой-то спортивный репортаж. Папаша Дюлле и ее младший брат громко комментировали происходящее на экране.

— Привет! — сказал я и быстро добавил: — Это Ноа, только не говори мое имя!

— Но… кхе-кхе… — Дюлле изобразила припадок кашля. — Тут так орут. Погоди, я выйду в другую комнату.

Я выждал, усевшись на скамеечку, где были разложены чистые полотенца. Шум в трубке стал глуше, доносилось только пыхтение Керстин, которая, видимо, шла, прижимая телефон к уху. Наконец хлопнула дверь, отрезая чужие голоса, и Дюлле зашипела — наверное, боялась, что ее услышат.

— Ноа?! Ты чего не отвечал на звонки и эсэмэски?! Где ты? Ты хоть представляешь, как все переживают? У Руфи вообще чуть сердечный приступ не случился! У тебя совесть есть?

— Спасибо, со мной все в порядке, — прервал я ее излияния. — Прости, что не отвечал. Возможности не было. Ну вот сейчас же звоню.

— Ну да, звонишь, — скептически повторила Дюлле. — Наверное, тебе снова что-то от меня надо?

Я закусил губу. Как она догадалась?

— Что, угадала? — Керстин хмыкнула. — А знаешь как? — Она выждала немного, но я молчал, и тогда она сказала со вздохом: — Все просто. Ты мне пишешь и звонишь, только когда хочешь, чтобы я что-то для тебя сделала.

Я хрустнул пальцами на свободной от мобильника руке.

— Так ты мне поможешь?

В трубке хрюкнуло. То ли Дюлле так рассмеялась, то ли всхлипнула — я не понял.

— Сначала расскажи, где ты и что с тобой, а я тогда подумаю.

Вздохнув, я укусил большой палец. Ноготь на нем уже был сгрызен до мяса.

— Ладно. Где я, сказать не могу, но со мной все в порядке. Я… В общем, я разыскиваю свою семью. Совсем недавно узнал, что у меня есть родственники.

Вкратце я передал Дюлле историю с фотографией. Без подробностей. Сказал только, что хочу найти отца и брата с сестрой, о которых мама мне не говорила, пока не знаю почему. Что теперь мне нужны кое-какие документы, которые я по своей тупости не взял с собой.

— Ну ни фига се! — отреагировала Дюлле на то, что у меня есть брат и сестра. — И твоя мама их бросила?! Невероятно! Она же такая классная у тебя… была и так тебя любила. Я просто не понимаю!

— И я не понимаю, — признался я. — Но у меня точно есть брат и сестра. Я нашел пастора, который всех нас крестил. И мое свидетельство о рождении, выданное на другую фамилию. В общем, все сходится.

— Господи, Ноа… — Дюлле немного помолчала, сопя в трубку. — Как ты вообще? Даже не представляю, как ты теперь себя чувствуешь.

Я прислушался к себе. Внутри было странное онемение, отзывавшееся слабой тянущей болью, когда я концентрировался на нем. У меня как-то зуб нагноился, так вот тогда десна под языком ощущалась точно так же. Наверное, в душе у меня сейчас тоже шел воспалительный процесс. Вот только кто вскроет этот нарыв и удалит гниль?

— Нормально, — ответил я. — Со мной все нормально. Так ты поможешь с документами? Я скажу, где они лежат и где спрятан ключ от дома. Нужно будет просто отправить копии мне на имейл.

— А это вообще законно? — с сомнением спросила Дюлле. — Вдруг меня заметит кто-нибудь? Что тогда?

Йес! Я поднял вверх сжатый кулак. Так и знал, что она согласится.

— Да кто тебя там увидит? Овцы в поле? — усмехнулся я. — Но если все-таки не повезет, скажешь, я тебя просил присматривать за домом, пока меня нет. Только про документы ни слова и вообще про все, что я тебе рассказал, хорошо?

— Но почему? — удивилась Дюлле. — Если бы ты сразу всем рассказал, почему уезжаешь…

— Я бы так никуда и не уехал, — перебил я ее. — Поверь, у меня есть причины… личные причины пока держать все в тайне. Я скину тебе имейл эсэмэской. И этого разговора тоже, кстати, не было.

— Черт, Ноа, — вздохнула она, — я чувствую себя как в каком-то шпионском фильме. Прямо Джеймс Бонд и его девушка… — Она запнулась. — Ой, прости, я не это…

— Да все окей, — отмахнулся я. Только загонов Керстин мне еще и не хватало. — Сходишь ко мне завтра?

— Завтра? — Она задумалась, все еще смущенно пыхтя в трубку. — Завтра воскресенье. Ну да, думаю, смогу.

— Круто. Тогда жду завтра от тебя письма.

— Я доки на смартфон сфоткаю, — оживленно сообщила Дюлле. — Сойдет?

Я быстренько с ней распрощался, хоть ее явно тянуло поболтать. Склонился над раковиной и с наслаждением вычистил зубы. Потом взял бритву.

Отражение в зеркале наконец стало напоминать прежнего меня. Даже шишка опала и побледнела, грозовая лиловость все больше уходила в желтизну. Теперь припухлость больше была похожа не на рог, а на яичницу-глазунью, которую кто-то решил поджарить у меня на лбу, причем из тухлого яйца.

Я тряхнул головой, завесился волосами. Какое впечатление произведу на сестру и брата, когда мы увидимся? А на отца? Что они обо мне подумают? Почему-то из них троих я больше всего боялся реакции Мартина. Казалось, что больше всего из-за меня досталось ему. Ведь он жил с чувством чужой вины и невозможностью оправдаться. А это, наверное, больнее, чем переломанные кости. Смогут ли он и остальные когда-нибудь простить меня и принять?

Я закрыл глаза, пытаясь вспомнить брата. Но память не выдавала ничего, кроме темноты, окружавшей старую коробку для ланча. Ни лица. Ни голоса. А мальчик с фотографии был слишком похож на меня самого в детстве, чтобы я мог за что-то уцепиться. Сдавшись, я скинул одежду и залез в душ.

— У тебя корни отросли.

Я аж подпрыгнул. Зашел в комнату, вытирая голову полотенцем, и Марию, развалившуюся на кровати, естественно, не увидел.

— Где? — Я уставился на свои ноги.

Она так и покатилась со смеху, встряхивая дредами.

— На голове, Медведь, на ней, родимой. Ты у нас, оказывается, медведь белый. Мишка, блин, на севере!

Я опустил полотенце и растерянно пощупал рукой влажные волосы.

— Натуральный блондин, — продолжала Маша, чуть успокоившись. — На хрена ты в черный-то покрасился? У корней пипец как заметно скоро будет, постоянно подкрашивать надо, и уже в общем-то пора. А хочешь, — она мечтательно сощурилась, — я тя покрашу?

— Спасибо, не надо, — отрезал я, а сам подумал, что лучше уж тогда налысо обреюсь.

— Ну и зря, — пожала она плечами. — Я умею.

— Снова тут спать собралась? — Я решил сменить тему и кивнул на оккупированную кровать.

Она покачала головой:

— Просто зашла спросить, какие у тебя планы. А то вдруг ты опять резко передумал?

— Не передумал.

Я стиснул челюсти и сел на край кровати. В конце концов, ее мне выделили, а не ей.

— Значит, наш уговор в силе?

Она перекатилась на бок, чтобы видеть мое лицо.

Я кивнул.

— Документы завтра пришлют. Так что насчет денег не волнуйся.

— Эффективненько ты, — подняла брови Маша. — Выходит, все-таки решил идти до конца?

— Решил.

— А что, если еще всплывет какое дерьмо о твоих предках?

Я повернул голову к Маше. Посмотрел в ее кошачьи глаза. Наверное, такой взгляд бывает у пантеры, когда она решает, стоит ли гнаться именно за этим оленем. Я усмехнулся.

— Думаешь, могу узнать что-то хуже того, что уже знаю?

Мария пожала плечами:

— Просто пытаюсь теоретически представить такую возможность и твою реакцию. Пока что прогноз неутешительный.

— Не беспокойся. — Я сжал кулаки, хрустнув пальцами. — С катушек больше не слечу.

— Вот и ладно, — неожиданно легко согласилась Маша.

А я подумал, что она просто не понимает. Не знает, что такое жить с сознанием вины и без надежды на прощение.

3

— Церковь у нас построена еще в двенадцатом веке, — с гордостью рассказывал Аске, вызвавшийся проводить нас на службу. — Сложена из гранитных блоков. И купель крестильная тоже, кстати, с тех времен сохранилась. А вот арочные своды в нефе — это уже период позднего Средневековья. К тому же времени относится и орган с четырнадцатью регистрами. Да вы заходите, сами все увидите.

На мой взгляд, снаружи этот памятник культуры выглядел исключительно уродливо. Приземистое красно-коричневое здание словно пригнулось к земле под тяжестью гранитных сводов вместо того, чтобы стремиться ввысь. Но от комментариев я, конечно, воздержался. Просто зашел в широко открытые двери вслед за Машей. Аске остался снаружи — побеседовать с прихожанами. Кажется, все его тут знали и то и дело подходили перекинуться словцом или просто пожать руку.

Катарина тоже была здесь — я узнал ее по фото с сайта, да и сутана не дала бы ошибиться. Она раздавала книжки с псалмами у входа в неф. Нас она тоже мгновенно вычислила, хоть и не видела никогда. Думаю, потому что мы здорово отличались от основного контингента ее прихожан: старичков, старушек и нескольких семей с маленькими детьми. Хорошо хоть, ей было не до долгих разговоров — народ сзади напирал, до начала службы оставалось несколько минут.

Я быстро прошмыгнул внутрь и занял предпоследнюю лавку — на задней уже кто-то сидел. С этого угла церковь выглядела точь-в-точь как на моем фото. Да и с чего бы тут чему-то измениться? Вон сколько веков она простояла и еще столько же простоит. Внутри царило то же ощущение давящей тяжести, что охватило меня снаружи. Низкие беленые своды словно скрадывали свет, сочившийся из маленьких редких окошек. Казалось, мы не в храме сидим, а в погребе. Может, в Средневековье люди тут прятались, как в крепости, от всяких врагов? Толстые каменные стены наверняка многое могли выдержать.

Маша подошла к моей скамье по проходу, с искренним любопытством озираясь по сторонам. Протиснулась ко мне и уселась рядом, положив на колени синюю книжицу.

— Значит, тебя тут крестили? — Ее голос показался мне оглушительно громким. — И как ты, орал?

— Мне месяца три было. Думаешь, я помню? — прошептал я, косясь по сторонам. Ну вот, точно. Теперь на нас вся церковь пялилась. Особенно на Машины дреды. — И с чего бы мне орать?

— Ну обычно младенцы орут, когда их в холодную воду макают. — Она как ни в чем не бывало принялась листать книжку с псалмами. — Моя маман всем рассказывала, что я вопила как резаная и священника обоссала.

«Кто бы мог подумать», — с сарказмом подумал я, но сказал другое:

— Никто никого не макает. С чего ты взяла? Просто воду на голову льют.

— Меня макали, — уверенно заявила Маша. — Я ж православная. Нас с рождения закаляют. И вода была просто ледяная. Зимой было.

Я с недоверием посмотрел на Марию.

— Это тебе тоже мама рассказывала?

— Это я помню.

Тут на нас зашикали. Мгновение мы еще ели друг друга глазами. Я сдался первым. Никогда не умел в гляделки играть. Заиграл орган, и все завели «Солнце встает на востоке». Маша пела тоже. Очень старательно, громко и фальшиво. Пение явно приносило ей большое удовольствие. Косые взгляды немногих прихожан она либо игнорировала, либо принимала за выражение восхищения. Я втянул голову в плечи, отодвинулся как можно дальше по скамейке и изо всех сил делал вид, что я не с ней.

— Den hilser os endnu sa smukt fra Edens morgengrod [27], — самозабвенно выводила Маша.

— Не grod, а rod, — не выдержав, прошипел я. Все-таки есть разница между «зарей» и «кашей».

— Да пофиг, — шепнула Маша в паузе между куплетами. — Главное, музыка красивая. А ты чего молчишь? Давай пой!

Мне захотелось заползти под лавку да там и просидеть остаток службы. К счастью, органистка добралась до конца псалма, и пастор начала читать молитву. Но Маша все не могла успокоиться.

— Эй, Медведь! — Ее острый локоть заехал мне по ребрам, и я чуть не охнул в голос. — Ты чего такой кислый? — прошептала она.

Я тяжело вздохнул.

— Может, потому что моя мама никогда о моих крестинах не рассказывала?

Это Марию заткнуло. У нее даже лицо стало виноватым. До следующего псалма.

На проповеди Мария, к счастью, начала клевать носом.

Пастор зачитала цитату из Евангелия от Матфея. «Тогда Петр приступил к Нему и сказал: Господи! сколько раз прощать брату моему, согрешающему против меня? до семи ли раз? Иисус говорит ему: не говорю тебе: до семи, но до седмижды семидесяти раз». Она говорила о том, что Бог — это прощение, и о том, что человек без чувства вины — это не человек. Вина — то, что делает нас людьми, потому что мы, в отличие от Бога, несовершенны. Нам свойственно ошибаться. Все мы живем с чувством вины за что-либо, но нам необходимо прощение, иначе ее груз станет слишком тяжек, подомнет под себя.

Но можно ли прощать одного и того же человека бесконечно? Можно ли простить того, кто совершил нечто ужасное, противное образу Божьему, по которому мы все созданы? В таком случае следует обратиться к Богу, потому что Бог может простить то, что мы простить не способны.

Иногда то, что нам нужно, — не прощение тех, кто был к нам жесток и несправедлив. Нам нужно, чтобы с наших плеч сняли груз вины, сказав: «Ты не виноват в том, что случилось. Виноват тот, кто сделал это с тобой». Вина — как тяжелый мешок с цементом, который мы таскаем на спине. Пока на нас лежит этот груз, мы не можем поднять глаза от земли, посмотреть вперед. Когда груз прошлой вины будет сброшен, мы сможем выпрямиться и посмотреть в будущее.

Легко цепляться за свою вину — или чужую. Вина питается тем действием, из которого она произрастает. Она крепчает и набирает силу, чем больше мы замыкаемся в прошлом, мучаем и ненавидим себя за сделанное.

Прощение освобождает нас от вины и дает шанс начать все сначала. Оно говорит нам, что мы гораздо больше, чем содеянное. Что мы заслуживаем любви. Вот что принес нам Иисус. Он дал нам прощение.

— Аминь, — громко сказала Маша вместе со всеми и подмигнула мне с победным видом.

Мне захотелось треснуть ее книжкой. Она что, заранее с этой Катариной сговорилась?

Органистка заиграла вступление к «Ты, что дал нам жизнь и радость…», а я встал и стал протискиваться мимо Марии к проходу.

— Ты куда? — дернула она меня за полу куртки.

Я молча показал ей мобильник. Во время проповеди он несколько раз вибрировал в кармане. Звонок был с неизвестного номера, и я подумал: «Вдруг это кто-то из Планицеров, прочитавших мое сообщение?»

На улице ветер тут же умыл меня холодной моросью. Я повернулся к нему спиной, посмотрел на номер, начинавшийся на двадцатку, и нажал на зеленую кнопку.

— Вигго слушает, — ответил незнакомый мужской голос всего после нескольких гудков.

— Здравствуйте, — внезапно оробев, начал я. — Это Ноа Кра… Планицер. — Я не знал, что еще сказать, потому что меня вдруг охватило сомнение. Вдруг этот мужик просто номером ошибся? Или вообще звонит по совершенно другому делу?

— Верно, Ноа, — человек в трубке говорил совершенно спокойно. Так, будто ждал моего звонка, и речь должна была пойти о новом тарифе на мобильную связь. — Я получил твое сообщение. Я твой дядя.

— Дя… дядя? — Черт, да так он подумает, что я заика! — Вы брат Эрика? То есть моего отца? То есть… — Боже, мужик точно решит, что разговаривает с умственно отсталым. Естественно, дядя — это брат отца! Или матери? Но тогда фамилия…

— Да, — ответил Вигго так же размеренно и спокойно. — Младший. Хочешь встретиться?

Господи, да я о такой удаче и мечтать не мог! Я вообще почему-то не подумал о том, что у отца могут быть братья или сестры!

— Д-да… Да, спасибо! Я… А где?

В телефоне немного помолчали.

— Приезжай ко мне. Я скину адрес эсэмэской. Я живу недалеко от Ольборга. А ты сейчас где?

— Да близко совсем! — обрадованно затараторил я. — В Брёнеслеве. Проездом тут. Я подъеду. Мне совсем не трудно. Только когда?

— Давай… — Вигго задумался, ну или в ежедневник свой посмотрел, — вечером, если ты не занят.

Я поверить не мог своему счастью.

— Не занят! Я приеду. Во сколько вам удобно?

— Давай на «ты», парень. — Вигго хрипло откашлялся. — Ну вот хоть к семи.

— Я буду. Спасибо. Спасибо вам… тебе… что позвонил.

Но мой новоявленный дядя уже отключился. Я подпрыгнул на месте, не в силах больше сдерживать радость, и рванул обратно в церковь. Не терпелось поделиться с Машей.

Служба, очевидно, как раз закончилась, потому что в дверях я чуть не столкнулся с выходящей из храма прихожанкой. Это была крупная сутулая старуха, здорово смахивавшая на бомжиху — в огромной бесформенной куртке, растянутых фланелевых штанах и пластиковых клогах на босу ногу. Черты лица у нее уродливо расплылись: синеватый рот съехал на сторону, щеки в мелкой сетке сосудов обвисли, водянистые глаза косили. Несмотря на это, меня она видела прекрасно. Ткнула мне в грудь скрюченным, похожим на коготь пальцем и зашипела:

— Ты… ты… у Бога проси прощения, сукин ты сын!

Я еще на автомате улыбался, когда бабка сложила губы гузкой и с силой плюнула мне в лицо.

4

— Вот добренький ты все-таки, Медведь. — Это «добренький» в устах Маши прозвучало как «бесхребетный». — Тебе в морду плюют в буквальном смысле слова, а ты: «Ой, бедная бабушка, она не в себе, наверное». — Последнюю фразу Мария произнесла блеющим голоском, который в ее представлении, очевидно, напоминал мой. — Ты, блин, еще другую щеку подставил бы!

— А что я должен был сделать? — огрызнулся я, засовывая в рюкзак выстиранные вещи. Мы паковались перед поездкой в Броуст — так назывался городок, где жил Вигго. Пастор предложил нам остаться на обед, но я отказался. Маша была бы совсем не прочь, но я решил, что мы и так уже злоупотребили гостеприимством старичков. — Аске же сказал, Фро эта, или как там ее, — что-то вроде местной городской сумасшедшей. Да и видно по ней, что бабка немного того, — я покрутил пальцем у виска.

— Ясно! Не, я, конечно, за толерантность, но, по-твоему, получается, если ты псих, то тебе все можно?! — не унималась Маша. — Сегодня она в тебя харкнула, а завтра, может, дом подожжет или… — она взмахнула рукой, чуть не смазав меня по носу, — с ножом на кого кинется?

— Аске сказал, она безобидная, — упрямился я. — И вообще, забудь про нее. Проехали.

Мария, как обычно, пропустила мои слова мимо ушей.

— А чего она к тебе-то прикопалась? Она хоть сказала что-нибудь?

— Это просто случайность. Говорю же, мы в дверях столкнулись. Бабка назвала меня сукиным сыном и плюнула. That’s it [28]. Довольна? — Я зашарил по карманам. — Где мой телефон?

Вместо ответа Маша развернула ко мне экран ноутбука, с которым уселась на кровать. Естественно, на мою.

— Это он?

— Кто «он»? — Я оглядывался по сторонам в поисках пропавшего неизвестно куда мобильника.

— Дядька твой так называемый. — Она ткнула пальцем в экран. — Вигго Планицер.

Я присмотрелся к фейсбучному фото на экране.

— Да, он. А почему «так называемый»?

Мария презрительно хмыкнула и почесала макушку где-то в глубине дредов.

— Да мутный мужик какой-то этот Вигго. Что ты вообще о нем знаешь?

Я озадаченно уставился на Машу.

— А что я могу о нем знать? Мы сегодня утром впервые общались по телефону. Еще вчера я вообще не подозревал о его существовании.

— Ну он хотя бы подтвердил как-то свою личность? — Маша легонько похлопала по открытой крышке ноута. — А то я вот тоже могу зарегаться под фамилией Фредериксен и представляться племяшкой премьер-министра.

«Может, мысль насчет КГБ и не была такой уж дикой», — мелькнуло у меня.

— Я не премьер-министр. — Я ткнул себя в грудь сильнее, чем собирался. — Забыла? И вообще, зачем кому-то… — Я энергично помотал головой, пытаясь выбросить из нее Машину паранойю. — Слушай, оставь моего дядю в покое, а? Это моя семья. Я уж как-нибудь сам разберусь.

— Ага, — покивала Мария скептически, — разберешься. Только потом поздняк метаться будет. Ты в курсе, например, что эта фотка, — она постучала ногтем по улыбающемуся загорелому лицу Вигго на экране, — фейк?

— Почему сразу фейк? — обиделся я. Мне казалось, что я нашел на фотографии неоспоримое сходство с собственной физиономией, причем в лучших ее чертах.

— Вот почему. — Мария пробежалась пальцами по клаве, и на ноуте открылось еще одно окно.

Там было то же самое фото, только крупнее. И надпись под ним: «Джонатан Рис Майерс — ирландский киноактер». Вот черт.

— Это ничего не доказывает! — запротестовал я. — У меня на аватарке вон вообще медведь. Может, у человека просто фотки приличной нету.

— Угу, — буркнула Маша, явно не впечатленная моей тирадой. — Но ты почему-то фотку актера или, там, модельки какой на свою страницу лепить не стал. И в друзьях у тебя полуголых баб нету.

Она снова ткнула пальцем в клаву, и на экран выскочил список френдов Вигго.

Я отвернулся.

— Даже смотреть не хочу. Человек, в конце концов, имеет право на личную жизнь. И что в этом такого? Дядя же вроде бы не женат. По крайней мере, про жену он не говорил.

— Именно! — заявила Маша тоном «а я что тебе говорила». — Не странно разве? Мужику за сорок, и ни жены, ни детей.

— Может, он разведен! — Я резко повернулся к Марии, шагнул к кровати и захлопнул ноутбук. — Чего ты вообще к нему прицепилась? Я разве просил тебя за моими родственниками шпионить? Мы вроде не об этом договаривались.

— Просто я хотела убедиться, что он на самом деле твой родственник. — Маша вздернула подбородок. — И после того, что нашла о нем в инете за какие-то пять минут… — Она мотнула дредами. — Да иногда лучше сиротой оставаться.

— Ну знаешь!.. — У меня просто слов не хватало. — Ты, между прочим, тоже особо доверия не внушаешь с первого взгляда.

— Чего-о? — Мария нехорошо сузила глаза, но меня уже понесло.

— Именно. Посмотри на себя. Да на тебе штаны краденые! — Я ткнул в бедра Марии, обтянутые джинсой фирмы «Ли». — Учебу ты бросила. Живешь в бассейне, когда тебя туда пускают. Что я вообще о тебе знаю? Может, ты… — я взмахнул руками в поисках нужного определения, — преступница малолетняя. Может, ты в розыске!

Глаза Маши, смотревшей на меня снизу вверх, превратились в узкие темные щели на побледневшем лице.

— А что, если бы я была в розыске? — тихо спросила она. — Что бы ты тогда сделал, м-м? Сдал меня?

Я оторопел.

— Ну, э-э… Это же шутка, да? Я ж просто так сказал. Ты о себе так мало рассказываешь.

— Конечно, шутка, — прошипела Маша. — Прикольная такая шутейка, да? Уписаться просто!

От внезапного толчка в грудь я отлетел от кровати и чуть не растянулся на полу.

— Ты чего? — Я удивленно потер ребра там, где она меня ударила.

— Ничего! — рявкнула она, соскочила с кровати, прихватив ноутбук, и вылетела из комнаты — только дверь хлопнула.

Какая муха ее укусила? Я ведь только хотел сказать, что нельзя судить о книге по обложке. Может, перегнул немного. Но, черт, Мария же просто сама напрашивалась! Почему она все время налетает на мою семью? У самой ведь в жизни полный хаос. Родители неизвестно где и ею, очевидно, не интересуются. Сестра — бич. Может, у Маши детство было тяжелое, и теперь ей всюду плохое мерещится?

Я заметил свой телефон в складках покрывала и подобрал его. Как он туда попал? Из кармана выпал, что ли? Ладно, главное — нашелся.

На экране высветилось новое сообщение. Дюлле писала, что отправила копии всех документов на мой имейл. Я выскочил из комнаты и отправился искать Машу.

Мне даже Аске спрашивать не пришлось. Увидел сквозь стеклянную дверь террасы окутанный дымом силуэт в черной безразмерной толстовке с желтым смайлом на спине. Кажется, это мы уже проходили.

— Снова куришь? — спросил я, выходя на улицу.

Маша обернулась, гневно сверкнув глазами, и я увидел, что она прижимает к уху смартфон. Не знаю, с кем она там говорила, но, видно, разговор был важным — по крайней мере, важнее, чем я. Она указала рукой, в которой держала сигарету, сначала на телефон, потом на меня, а потом на дверь за моей спиной, при этом беззвучно артикулируя что-то вроде «Fuck off» [29].

— Понял, — пожал я плечами и отвалил.

Вернулся в комнату и рухнул на кровать. Маша не пользовалась парфюмом, но постельное белье сохранило ее естественный запах — нежный и терпковатый, как аромат мандаринов под Рождество. Невольно я зарылся лицом в подушку и втянул воздух носом. Ну почему мы с ней вечно как кошка с собакой? Почему по-нормальному у нас не получается? А ведь Маша может быть и заботливой, и нежной. Вот только, чтобы ее увидеть с этой стороны, мне нужно либо травы укуриться, либо другим образом довести себя до беспамятства. Я вспомнил, как она перебирала мне волосы, когда я лежал на скамейке в сквере, головой у нее на коленях. Это было так приятно и так…

Я поерзал на постели, устраивая младшего братца в штанах поудобнее. И чего я, идиот, отказался, когда она меня покрасить предложила? Был бы хоть повод оказаться к ней поближе, снова ее руки на голове почувствовать. Это ведь долгий процесс — покраска. Я представил Машу, суетящуюся вокруг меня, сидящего на стуле; наклоняющуюся ко мне, так что ее грудь почти касается… почти…

Дверь резко распахнулась, и я мгновенно перекатился на живот, чтобы скрыть стояк.

— Получил копии документов? — холодно спросила Маша, заходя в комнату с ноутбуком. Она явно была настроена по-деловому.

— Да. Как раз собирался тебе сказать. — Я повернулся на бок лицом к ней, стараясь игнорировать ломоту в яйцах.

— Отлично. — Она уселась на край кровати у меня в ногах и открыла компьютер. — Давай отправим письмо прямо сейчас. Неизвестно, когда снова будет бесплатный вай-фай, а со смартфона раздавать его не хочу — батарею садит. Заодно и запрос пошлем в Центральный регистр на Мартина, Лауру и Эрика.

— Ладно. — Я сел рядом с ней, надеясь, что не покраснел, и пригладил волосы. — А чего вдруг такая спешка? Я думал…

— Индюк тоже думал, — оборвала меня Маша. — Мне надо в Ольборг. Подкинешь меня на пути в Броуст, оки?

— Но… — Я растерялся. — Разве мы не вместе?..

— Меня твой Вигго Мортенсен в гости не звал, — усмехнулась Маша. — Да и больно надо. У меня свои дела. Так что давай разделимся. Закончишь у дяди чаи гонять, напиши. Я тебе скину эсэмэской, где меня забрать.

Если честно, мне такое предложение не очень понравилось. Прежде всего потому, что я уже представлял, что за «дела» у Маши в городе.

— Что, опять пора доставлять вегетарианскую пиццу? — Я закавычил пальцами последние два слова.

— А это, Медведь, не твое дело, — сухо бросила Мария. — Ты мне ясно дал понять, чтобы я в твои личные дела за пределами договора не лезла, ну вот и ты не лезь в мои.

Я захлопнул рот.

Сам виноват, долбоящер. Нечего было клювом зря щелкать.

5

Броуст оказался ничем не примечательным провинциальным городишкой. От Брёнеслева его отличали разве что целых два супермаркета, мимо которых я проехал, плутая по слабо освещенным улицам в поисках Нюмарксвай. «Недалеко от Ольборга» вылилось в сорок минут езды по темным сельским дорогам. Впрочем, примерно этого я и ожидал, когда бросил взгляд на карту региона, которую Маша раздобыла на богом забытой заправке на выезде из Брёнеслева.

— Это же здоровенный крюк. — Я прочертил пальцем линию от Брёнеслева до Ольборга и дальше к Броусту на разложенной на коленях карте. — Тут почти два часа езды с учетом пробок в городе.

— Ты куда-то торопишься? — Маша вскинула бровь и сунула мне французский хот-дог — она купила на заправке два.

До семи действительно оставалась еще куча времени, но просто так сдаваться я не хотел.

— А бензин? Он же денег стоит.

— Кстати, о деньгах. — Мария сунула руку в карман, вытащила какие-то смятые бумажки и бросила их поверх карты.

— Это что? — Бумажки подозрительно напоминали…

— Чеки. Надо же как-то вести учет моих расходов.

Я почесал нос.

— Зачем? В смысле когда тебе заплачу, то покрою…

— Э-э нет! — Маша помахала у меня перед носом надкушенным хот-догом. — В договоре у нас такого не было. Те десять процентов — моя чистая прибыль. А это, — она ткнула пальцем в чеки, — рабочие расходы. Возмещать их придется отдельно.

Я выпучился на Марию. Запомни, вот оно — лицо развитого капитализма. С кетчупом на подбородке. Это ее в гимназии Ви-борга так натаскали? Или она в Штатах стажировку проходила?

— Кароч, — прочавкала Мария, воткнув хот-дог между бедрами, чтобы пристегнуться, — давай, почесали в Ольборг.

«Все ясно, — уныло подумал я, поднимая чеки. — Кто платит, тот и заказывает музыку».

— А что, если я их, допустим, потеряю?

— Не волнувся, — отмахнулась Маша. — Я их сфоткала. Чего хот-дог не еф? Вкуфный!

— Что-то не хочется. — Я гордо вздернул подбородок и сунул сосиску в тесте обратно Марии, папочкой которой, кажется, был Скрудж Макдак.

— Ну и вря. — Она пожала плечами, проглотила последний кусок своего хот-дога и вцепилась зубами в мой.

Я так газанул с заправки, что она стукнулась затылком о подголовник. Сосиской, к сожалению, не подавилась.

Теперь я медленно ехал по пустынной Нюмарксвай, всматриваясь в номера домов, едва различимые в тусклом свете уличных фонарей. Дядя жил в двадцать седьмом, поэтому после двадцать пятого я притормозил. За палисадником, окруженным невысоким ветхим забором, прятался в темноте приземистый домишко. Свет в окнах не горел. Только в одном метались голубоватые блики — кажется, в глубине дома кто-то смотрел телевизор.

Я с сомнением вылез из машины. Табличка с номером на стене была неразличима, но у калитки торчал покосившийся почтовый ящик. Я подошел ближе и подсветил надпись на металле экраном мобильника. Да, все верно: вот полустертый номер «27» и наполовину отклеившаяся бумажка с именем: «Планицер В.».

Калитка оказалась незапертой. Я осторожно толкнул ее и пошел через палисадник по выложенной плитками дорожке. По обеим ее сторонам смутно угадывался запущенный газон и какие-то темные очертания то ли кустов, то ли наваленного мусора. Между плитками дорожки выросла трава, в которую набились опавшие листья, размокшие от дождей. Несколько раз я чуть не поскользнулся на них и вздохнул с облегчением, когда добрался до белеющей во мгле входной двери.

Я задержался на крыльце, не решаясь позвонить. Нащупал в куртке фотографии в пластиковом кармашке, которые предусмотрительно прихватил с собой. Не только то фото с крестин, но и снимки мамы — одной и со мной вместе. Я подумал, что родственникам, может, захочется увидеть, какой она стала и как я рос. К тому же так я мог доказать, что и есть тот самый Ноа, — если кто-то засомневается.

Чем дольше я стоял у закрытой двери, размышляя, что и как скажу дяде, когда он откроет, тем сильнее колотилось сердце и суше становилось во рту. Я вспотел, несмотря на вечерний холод. Ледяные ладони стали влажными, и я вытер их о штаны. Собрался и позвонил в звонок. Из-за двери не донеслось ни звука. Я нажал на тугую кнопку еще несколько раз — с тем же результатом — и усмехнулся. Кажется, это у нас семейное — не менять батарейки в звонках.

Я постучал в дверь. Сначала робко, потом громче. Гробовая тишина.

Может, дядя уснул перед теликом? Да нет, рано вроде как-то для этого. Еще и семи нет. Тогда вышел куда-то? Может, в магазин поехал? Вспомнил, что забыл что-то купить. А телевизор не выключил.

Я оглянулся на темный силуэт карпорта рядом с палисадником. Можно посмотреть, стоит ли там машина. Если нет, Вигго точно куда-то уехал, а вернуться не успел. Я же заявился немного раньше времени.

Промочив ноги в густой траве, я добрался до навеса и заглянул за бетонную стену. В слабом свете фонаря разглядел внутри наваленные до самого потолка ящики, коробки и прочую рухлядь, даже ржавый велик. Машиной тут и не пахло. Похоже, дядя использовал карпорт под склад.

Немного подумав, я решил обойти дом. Может, там есть другой вход? Или удастся что-то разглядеть внутри через окно?

С задней стороны дома тьма была почти кромешная. Впереди маячило что-то вроде застекленной веранды, плывущей через мглу, как корабль-призрак, освещенный теми же голубоватыми вспышками, что я видел в окне фасада, только ярче. Я осторожно пошел на свет, стараясь не наткнуться на стоящие у стены горшки, из которых торчали засохшие скелеты растений.

Раздвижная дверь на веранду стояла приоткрытой. Я постучал по пыльному, в грязных разводах стеклу.

— Хэлло! Есть кто-нибудь? Это Ноа, — хрипло прокаркал я, прежде чем горло пережало сухим спазмом. На бетонном полу веранды среди остовов садовой мебели я разглядел дохлую птицу — облепленный перьями скелет с черной засохшей изюминой глaза.

В темном углу внезапно раздался шорох. Краем глаза я отметил движение, но было уже поздно. Огромная черная тень беззвучно метнулась на меня, шипя по-змеиному. Я с воплем отпрыгнул назад, прикрываясь руками. Локоть ударился о косяк, и от боли перед глазами полыхнуло белым. Ногу что-то задело. Я едва успел разглядеть длинную, слипшуюся колтунами шерсть и поднятый трубой лохматый хвост, прежде чем черная молния растворилась в темноте сада.

Я привалился спиной к косяку и прижал пульсирующий локоть к ходуном ходящим ребрам. Фак, кот! Чуть меня на тот свет не отправил! Сердце едва из горла не выскочило.

— Кто тут?

Яркий свет лампочки, вспыхнувшей под потолком, заставил меня зажмуриться, но низкий мужской голос говорившего подсказывал — я нашел-таки Вигго.

— Это Ноа, — промямлил я, представив себе, как, наверное, сейчас должен выглядеть в глазах дяди. — Мы договаривались.

— А, да. Ну здравствуй, Ноа. Я Вигго.

Я часто заморгал. Глаза наконец привыкли к свету достаточно, чтобы разглядеть говорившего. Он был высоким — выше меня, хоть и сильно сутулился. Не знаю, указал ли дядя на «Фейсбуке» свой настоящий возраст, но выглядел он гораздо старше сорока. Нижнюю половину лица скрывала густая неопрятная борода. Верхняя не имела ни малейшего сходства с актером на фото. Кустистые брови нависали над поблескивавшими в их тени глазами, спутанные пряди жирных русых волос падали на лоб. Несмотря на широкие плечи, грудь под свободно висящей клетчатой рубашкой казалась впалой, а в районе пояса фланель оттопыривало намечающееся брюшко. И рубашка, и болтающиеся на худых ногах джинсы были потрепанными и несвежими на вид. Носки дядя, очевидно, считал излишней роскошью и стоял на бетонном полу веранды босиком.

— Здравствуйте, — пробормотал я и отлепился от косяка. — Извините, что я с заднего хода, но у вас звонок не работает, а на стук никто не открывал.

— Все нормально. Я из-за телевизора не слышал. — Вигго отступил в сторону и приглашающе махнул рукой. — Заходи.

Я переступил через птичий скелет и шагнул в комнату, судя по незастеленной двуспальной кровати, служившую спальней. В нос шибанула табачная вонь, смешанная с кислым запахом пота, немытого тела и кошачьего лотка, который давно не чистили. Я едва удержался, чтобы не зажать нос.

Дядя погасил свет на веранде, поэтому деталей обстановки я не разглядел. Мы прошли дальше — в гостиную, где бормотал телевизор, дававший единственный источник света. Кажется, шел какой-то датский сериал — я узнал лица популярных актеров.

Щелкнул выключатель, и над журнальным столиком вспыхнула тусклая лампа, выхватив из полумрака ряд пивных банок, набитый чем-то пакет и переполненную пепельницу, на краю которой дымилась недокуренная сигарета. Часть бычков вывалилась на столешницу, наполовину закрытую расстеленными газетами с рассыпанным по ним табаком. Очевидно, я оторвал Вигго от изготовления самокруток.

— Садись. — Дядя указал на стоящие у столика разномастные диван и кресла — вытертые и покрытые пятнами неопределенного происхождения. — По пивку?

Он тяжело опустился на свое место посреди дивана и прямо напротив телевизора. Поколебавшись, я присел на краешек продавленного кресла, где, кажется, лоснящаяся обивка была более-менее чистой.

— Нет, спасибо, — мотнул я головой. — Я за рулем.

— И правильно, — одобрительно хмыкнул дядя и затянулся недокуренной сигаретой. — Тогда кофе?

Я покосился на термос с заклеенной скотчем крышкой и кружку в засохших коричневых потеках, стоявшую рядом с пепельницей, и поспешил ответить:

— Нет, мне, наверное, просто воды.

— Воды так воды. — Вигго пристроил сигарету на край вавилонской башни из окурков, поднялся и пошлепал босыми ногами в сторону, предположительно, кухни.

Я услышал хлопанье дверцы шкафчика и журчание текущей из крана струи. Минуту спустя дядя вернулся и поставил передо мной полный стакан. Через мутные стенки я заметил, что к донышку изнутри что-то прилипло. Пить я решил не торопиться.

— Дай-ка мне посмотреть на тебя. — Дядя прищурился, снова присосавшись к своей сигарете.

Под его пристальным оценивающим взглядом мне захотелось съежиться, слиться с замусоленной обивкой кресла, стать маленьким и незаметным. Пальцы в кроссовках поджались.

— Похож, — выдохнул Вигго густое облако дыма, на мгновение повисшее между нами. — Вылитый Эрик в молодости. Кстати, сколько тебе?

— Восемнадцать, — едва сумел выдавить я. Язык прилип к пересохшему нёбу. — Я, пожалуй, выпью все-таки пива.

— Мужик, — ухмыльнулся дядя и протянул мне непочатую банку.

Его грязноватые пальцы были поразительно длинными, словно имели дополнительную фалангу. Длинными и тонкими, как паучьи лапки.

— За встречу! — Дядя поднял банку, из которой пил до моего прихода, и приложился к ней, не дожидаясь меня.

Я тоже сделал глоток, чтобы хоть немного смочить пересохшее горло. Пиво оказалось противно теплым, но я хотя бы не рисковал подцепить кишечную палочку.

— Значит, говоришь, Матильда умерла? — Вигго с неожиданной силой смял пустую банку одной рукой и отправил алюминиевый блин в кучу мусора под столом. — Давно?

Я покачал головой. Сглотнул горький ком в горле.

— Шестнадцатого. Сентября. Она болела. Рак.

— Соболезную, — равнодушно сказал Вигго, взял с газеты одну из только скрученных сигарет и щелкнул дешевой зажигалкой. — Будешь? — Он подтолкнул ко мне портсигар, который, видимо, как раз начал наполнять.

— Не курю, — пробормотал я.

Вигго, прищурившись, разглядывал меня через дым, и все бесчисленные вопросы, которые я собирался ему задать, беззвучно рассеивались в воздухе сероватыми облачками.

— Ты знаешь, что вас разыскивали? — сказал дядя после длительного молчания. — Долго разыскивали.

— Нет. — Мне не пришлось разыгрывать удивление. — Мама ничего не рассказывала о прошлом. Сказала, папа погиб в аварии. А то, что у меня есть брат и сестра, вообще от меня скрыла. А я… Я ничего не помнил о том, что было до нашего приезда на Фанё. Мы теперь там живем, — пояснил я и поправился сбивчиво: — То есть жили… То есть…

— Фанё, значит, — протянул дядя и закашлялся.

«Еще бы, — подумал я. — Столько курить».

— Далековато вы забрались, — продолжил он, отдышавшись. — Так и думал, что она тебя враньем напичкала, твоя мать. Она вообще лживая была и изворотливая, как змея.

Я закусил губу. Хотелось защитить маму, но я не знал, что сказать. Она ведь и правда меня много лет обманывала. Всех обманывала.

— А кто нас разыскивал? — Я решил сменить тему. — Папа?

— Да все. — Вигго хохотнул, взмахнув рукой. С сигареты посыпался пепел. — Семья, полиция, соцслужбы. — Он скинул с дивана ладонью тлеющие искры.

Я оцепенел. В голове пронеслось видение из кошмара, ставшего явью: рассыпавшиеся по полу камушки, лестница, грохот падения, кровь. Но откуда они могли знать? И что могли сделать с пятилетним ребенком?

— А… почему полиция? — с трудом выдавил я, холодея сердцем. — Что мы сделали?

— Ты — ничего, — качнул бородой Вигго. — Это все Матильда. Она тебя похитила.

— По… Что? — Я выпучился на дядю, надеясь разглядеть на хмуром, заросшем бородой лице признаки того, что он пошутил, и не находя их.

— Похитила, — повторил он отчетливо, затянулся и выдохнул дым через нос. — Сбежала с тобой, бросив мужа в больнице и двоих детей.

В голове у меня все смешалось в какую-то несъедобную кашу, и как я ни пытался, не мог выцепить из нее ни одной связной мысли. Я стиснул руки и бессознательно начал выламывать пальцы до знакомого, успокаивающего хруста. Вигго, смутно различимый за висящим между нами дымным облаком, невозмутимо наблюдал за моими упражнениями.

— Но… — наконец хрипло вырвалось у меня. Я глотнул еще пива, чтобы смочить горло. — Но разве это преступление? Уйти от мужа. В смысле, конечно, мама нехорошо поступила, неправильно. Но чтоб полиция…

— Нехорошо поступила? — Дядя разразился сиплым, каркающим хохотом, качая лохматой головой. В бороде влажно поблескивали желтые кривоватые зубы, но глаза под тяжелыми надбровными дугами не смеялись. Совсем. — Нехорошо поступила? — с ненавистью повторил он. — Да она же Эрика погубила! Эта… — он пожевал губами, сглатывая ругательство, — все разрушила! Все. Семью. Дом. Бизнес. Жизнь своих детей. — Его неожиданно пронзительный, горящий взгляд, казалось, пронзил меня насквозь. — Вот и ты. Ты хоть понимаешь, чего она тебя лишила?

Я молчал. Не был уверен, что от меня ждут ответа. Да и слов у меня подходящих не нашлось бы.

— А Лаура с Мартином? — продолжал дядя, одним глотком высосав из банки остатки пива. — С детства по чужим семьям мыкались. Сестра твоя еще ничего, выправилась. Так она постарше была, когда все случилось. А у Мартина совсем крышу сорвало. Из дома постоянно сбегал, связался с какой-то шантрапой, в специнтернат загремел для пацанов, у которых с головой проблемы. — Вигго постучал пальцами с зажатой между ними сигаретой по виску, не обращая внимания на сыплющийся на плечо пепел. — И то хорошо, что не за решетку. Оттуда вышел — и пропал с концами. Даже сестра не знает, где он. Не удивлюсь, если прирезали его в каком темном переулке — так, как он жил.

Слова дяди поглотил звон в ушах, становившийся все громче. Перед глазами все плыло, комната качалась, как палуба «Меньи» в непогоду. Из желудка поднималась тошнота, наполнявшая рот вязкой слюной. Я уставился на нетронутый стакан с водой, надеясь, что, если буду смотреть в одну точку, на что-то плотное и неподвижное, головокружение уймется. Но стакан тоже размазался перед глазами в светлое нечеткое пятно, я сам размазался по этой продымленной насквозь комнате, как нестойкий принт на футболке, которую пропустили через стиральную машину.

— Ноа! Эй, парень, с тобой все в порядке? — Я почувствовал на плече чужую руку и внезапно снова ощутил свое тело, его физические границы.

— Я… мне… просто нужно в уборную, — удалось пробормотать мне.

— Это там. — Горящий кончик сигареты прочертил густой воздух невообразимо медленно, как в замедленной съемке. — Свет включается снаружи.

На деревянных ногах я вышел в коридор, побрел вперед в темноте, придерживаясь за стенку, пока не наткнулся на закрытую дверь. Нашарил выключатель и ввалился в крошечный санузел. Зеркало в мыльных пятнах. Раковина под ним словно обросла темным волосом — очевидно, дядя не утруждался ополаскивать ее после стрижки бороды или что он там делал. Пола не было видно из-под раскиданной повсюду грязной одежды и полотенец, источавших тяжелый дух плесени. Их тоже покрывала клоками темная шерсть — на сей раз, видимо, кошачья. Загаженный унитаз в желто-бурых потеках уставился на меня черным глазом-жерлом.

Я не выдержал. Пиво, выпитое на голодный желудок, рвануло вверх по пищеводу и стало извергаться из меня в мучительных горьких спазмах — я едва успел склониться над раковиной. Из носа и глаз тоже текло — теплое и соленое. Я закрыл веки, но под ними вспышками мелькало что-то: безвольная птичья тушка, белые перья, длинная шея, неестественно вялая и гибкая, будто лишенная костей.

Ноги подогнулись, и я рухнул на грязные тряпки под раковиной. Сжался в комок, подтянув колени к груди. Казалось, какое-то важное воспоминание вот-вот вырвется на поверхность из того погреба, в который сознание загнало его и заперло на много лет. Нужно только сосредоточиться. Посидеть немного в тишине. Успокоить дыхание. Это как-то связано с моим братом. С Мартином. Я уверен. Мартин. Он…

— Эй! Тебе плохо?

Я приоткрыл глаза и увидел стоящего в дверях ванной Вигго. Его всклокоченная голова почти касалась притолоки.

— Все нормально, — выдавил я и утер рот рукой. — Просто пиво не зашло как-то.

— Да ты ж всего одну банку выпил, — усмехнулся Вигго и наклонился, протягивая длинную ладонь.

Я хотел встать сам, но колени словно превратились в желе. Пришлось уцепиться за дядину руку. Длинные пальцы крепко обхватили запястье, и он вздернул меня на ноги легко, как ребенка. Провел, спотыкающегося, обратно в гостиную и усадил на диван. Сам уселся рядом.

— Может, затянешься все-таки? — Вигго глубоко втянул дым, запрокинув голову и искоса глядя на меня. — Успокаивает.

Я сообразил, что меня потряхивает. Правое колено словно жило своей жизнью, мелко и часто подпрыгивая. Я обхватил его руками и помотал башкой. Захотелось бежать отсюда. Выскочить через заднюю дверь, промчаться через темный сад, запрыгнуть в «фольксваген» и дать полный газ. Гнать на скорости сто сорок всю дорогу до дома. Забиться в свою постель, заснуть и забыть все это, как самый страшный из всех кошмаров.

Но тут я подумал о Маше. Она же ждет меня где-то там, в Ольборге, — девчонка с дредами, такая же одинокая, как я. Она рассчитывает на меня. Зависит от меня. Я ведь нужен ей. Разве я могу ее подвести? А она… она нужна мне.

Я сделал глубокий вдох и облизал пересохшие губы, ощущая мерзкий привкус рвоты.

— Вы знаете, где живет моя сестра? — Я поднял глаза на дядю и встретился с его тяжелым, каким-то липким взглядом. Наверное, он смотрел на меня так уже какое-то время, просто я не заметил, пытаясь справиться с хаосом в душе.

— Я же говорил, давай на «ты». — Он оскалился в улыбке и развернулся ко мне. Костлявое колено коснулось моего. Я хотел отодвинуться, но уперся в подлокотник дивана. — Мы же родственники.

— У… тебя есть ее номер телефона? — Мой голос надломился и дрогнул.

Он склонил голову набок, словно хотел разглядеть меня под другим углом. Наклонился ко мне, дыша пивным перегаром, смешанным с табачной вонью.

— Ты все-таки что-то помнишь, а, Ноа?

От его вкрадчивого голоса у меня под футболкой побежали мурашки, а короткие волоски на шее встали торчком.

— Не может быть, чтобы ты совсем все забыл.

Стало трудно дышать. Перед глазами словно вращался цветной калейдоскоп, картинки в котором складывались и рассыпались без всякой связи и смысла. Мертвая птица. Желтый автобус. Куриный бог, запачканный кровью. Голый мужчина с торчащим членом в ванной. Снова желтый автобус и крутящиеся колеса. «Колеса у автобуса крутятся, вертятся, крутятся…» [30]

Я вскочил с дивана и рванул горловину толстовки. В легких был один дым. Воздуха не хватало. На экране телевизора кривлялись знакомые лица. Разевали рот в беззвучном хохоте. Подмигивали. Скалили зубы. Кричали.

Я слепо рванулся вперед, наткнулся на стол, смахнув с него часть газет — повсюду полетела табачная крошка.

— Эй! — крикнул Вигго, но я уже бежал дальше — тяжело, будто через воду.

Вывалился на холод веранды, потом в сад. Небо сияло звездами, ледяными, крупными и необыкновенно яркими.

— Ноа! — донеслось до меня сзади. — Куда же ты, дурачок?

Я споткнулся и рухнул на колени, ударившись обо что-то твердое, скрытое в густой траве. Тут же вскочил на ноги и, хромая, поковылял к машине.

— Ты же все равно вернешься! — долетело до меня уже глуше. — Куда ты денешься? Кровь — не вода.

Я нащупал в кармане ключ от «фольксвагена» и впервые пожалел, что в старичке совсем нет электроники. Рука так тряслась, что я никак не мог попасть в замок ключом. Почему-то казалось, что кто-то — то ли дядя, то ли кот, то ли еще кто-то черный и страшный — гонится за мной, бесшумно ступая по густой траве.

Наконец ключ скользнул куда надо, оцарапав лак. Через мгновение я уже возился с зажиганием. Вылетел из Броуста, даже не взглянув на карту, чтобы свериться с направлением.

Плевать, куда я еду. Лишь бы подальше отсюда.

6

В Ольборг я вернулся примерно в полдесятого. По пути несколько раз проверял телефон: эсэмэсок от Маши не было. Погонял немного по улицам, чисто чтобы успокоить нервы. Потом зарулил на знакомую уже парковку у бассейна. Вышел на свежий воздух и распахнул все три дверцы. Казалось, одежда, волосы и весь салон машины провоняли тяжелым духом дядиного жилища. Маша наверняка решит, что я курил. И еще неизвестно чем занимался.

Я несколько раз глубоко вдохнул, наполнив легкие кислородом. Что это вообще такое было? Меня будто сквозь мясорубку провернуло. В пиво Вигго что-то мне сыпанул, что ли? Только зачем ему? Бред какой-то! Да и банку я сам открыл, точно помню.

Я почувствовал себя полным кретином. Съездил, называется, к дяде. Маша спросит: ну как, что узнал? А я ей чего отвечу? Что намахнул у дяди пивка, заблевал ему всю ванную, потом мне приглючилось что-то — притом что ганджубасом там даже и не пахло, — и я ломанулся от родственничка, теряя тапки? Нет, правда. Ну чего я испугался-то? А я ведь испугался. Это чувство ни с чем не спутаешь. Причем Вигго вроде ничего такого страшного мне не говорил. Ну, сказал, что нас с мамой полиция разыскивала. Так это когда было-то. Что бы там мы ни сделали, срок давности давно истек. Да и мамы уже нет. А я… Маша права. Кто бы в чем обвинил пятилетнего ребенка?

Я задумчиво обошел вокруг машины. Может, маму подозревали в том, что случилось с отцом? Ну, вроде это она его с лестницы столкнула? Типа это не несчастный случай был вовсе. Полиция, если верить кино, вроде всегда на жену или мужа жертвы думает. Но разве отец, когда пришел в себя, не сказал, что мама ни при чем? Или он пострадал настолько, что не мог говорить? Черт, я ведь так и не узнал, насколько серьезно его состояние! Ведь бывает, из-за травмы позвоночника людей полностью парализует. Или, может, отец еще и головой ударился и, скажем, память потерял? Я ведь помню — на полу была кровь.

Черт, столько всего, о чем я мог бы дядю спросить, а повел себя как тупая истеричка. Адрес сестры так и не узнал. Не спросил, живы ли еще какие-то родственники. Может, то, что Вигго рассказал о Мартине, меня так подкосило? Но я ведь брата совсем не помню. Конечно, ужасно то, что его поместили в детдом и что с психикой у него проблемы — ха-ха, чья бы корова мычала. И я перед ним чудовищно виноват. Но я эту вину осознал и готов сделать все, чтобы ее искупить, хоть и был тогда совсем мелким.

Нет. Есть что-то еще. Что-то другое. Более страшное, скользкое, темное. Что-то, чего я пока не могу выразить словами. Это просто ощущение в подкорке, щекотка где-то на краешке сознания. Странный запах, который донесло сквозняком, когда где-то далеко приоткрыли дверь.

Я с силой потер лицо руками. Где же Маша? Может, она снова решила заночевать в бассейне? Но почему мне тогда не написала?

Я достал телефон и набрал ей эсэмэску: «Я уже в Ольборге. Ты где? Ноа». Походил еще немного вокруг машины, пока окончательно не замерз, но Маша не отвечала. Ладно. Может, у нее от клиентов отбою нет. Ну или она просто забыла про меня. Или смартфон разрядился. Смысл гадать?

Внезапно я почувствовал, насколько вымотался. Казалось, утро было сто лет назад, так много всего произошло. Я захлопнул боковые дверцы, решив, что салон достаточно проветрился, и залез в багажник. Расстегнул спальный мешок. Можно ведь и прилечь пока ненадолго. А телефон рядом с ухом положу. Если Маша напишет или позвонит — услышу и проснусь.

Писк мобильника вырвал меня из липкого сна, который я, к счастью, тут же стал забывать. Вспоминались только какие-то обрывки: мальчик едет на велосипеде, засунув под майку на животе футбольный мяч; рабочий в синей спецовке поливает из шланга плитки двора; вращаются, потренькивая, колеса на желтом жестяном флюгере-автобусе. Мне нужно успеть на автобус, потому что в нашем доме поселились чудовища. Они уже сожрали маму и вот-вот придут за сестрой. Если не сбегу из города, меня тоже сожрут.

Я выпростал руки из спальника. Одной стал тереть глаза, а второй зашарил вокруг в поисках телефона. Нашел его под мышкой: наверное, спал я беспокойно, вот он и соскользнул внутрь мешка. На экране высветилась эсэмэска от Маши. Всего одно слово и цифры: «Горизонт 22». Я сел и озадаченно почесал лоб. И что это значит? На адрес как-то не похоже. И сколько вообще времени?

Часы в мобильнике показывали 01:12. Ни хрена себе! Где, интересно, она шатается? И почему считает, что я проснусь среди ночи и рвану неизвестно куда по первому ее зову?

Нервно зевнув, я отправил Маше сообщение: «Что еще за Горизонт? Ты где? Ты знаешь вообще, который сейчас час?» Запаковался обратно в спальник в ожидании ответа — машина так выстыла, что пар изо рта шел. Полежал в тишине минут пять. Отослал еще одну эсэмэску. Потом еще одну. Глухо, как в танке. Решил позвонить и высказать все, что я думаю о Марии вообще и ее ночных загулах в частности. В трубке мерно прогудело раз шесть, а потом включился автоответчик. «Оставьте сообщение после звукового сигнала».

— Коза ты, Маша, — с чувством сказал я и дал отбой.

Улегся поудобнее, застегнул спальник и решил досыпать. Но сон, как назло, не шел.

А вдруг с ней что-то случилось? Мелкая такая девчонка, одна ночью в большом городе. Кто угодно обидеть может. Что, если на нее напали? Вдруг ей нужна моя помощь?

Я заворочался в своем мешке. Вспомнил, как она лупила меня штанами. Как улепетывала от охранника. Ага, обидишь такую, как же. Она сама кого угодно обидит. Но зачем тогда написала мне? Раз написала, значит, хотела чего-то. Чтобы я забрал ее из этого «Горизонта»? Но что это такое? Ночной клуб? Так вроде воскресенье же. Сам я по клубам не ходил, не до того было, но от ребят в гимназии слышал, что там открыто по пятницам и субботам. Или, может, я не понял чего? Или тут, в Ольборге, все по-другому?

Ладно, допустим, клуб. Такой известный, что даже адрес не надо посылать, все его знают. Ну, кроме меня, конечно. Может, она там напилась? До поросячьего визга. Да еще и накурилась.

Я сел так резко, что чуть не треснулся макушкой о потолок. Мелькнувшая в голове картинка мне очень не понравилась. Двое зверского вида качков волокут бесчувственную Машу в сторону мужского туалета. Я, конечно, понимал, что это воображение разыгралось и что, скорее всего, все с ней в порядке, ей просто понадобилось бесплатное такси. Но ген героя-защитника во мне уже активировался. Захотелось вскочить на коня, забряцать доспехами, взмахнуть мечом и показать прекрасной деве, на что я, собственно, способен, срубив головы парочке обнаглевших великанов.

Вздохнув, я выкарабкался из спальника, размял затекшие в скрюченной позе ноги и сел-таки в седло… то есть на водительское сиденье. Погнал своего железного коня в сторону центра. Поскольку инета у меня не было, я надеялся только на то, что либо случайно проеду мимо заведения с вывеской «Горизонт», либо наткнусь на прохожих, которых можно будет спросить. Я рассудил, что, раз Маша не прислала адрес, отыскать клуб — если это все-таки клуб — должно быть довольно легко.

Как назло, ночной город будто вымер. Неудивительно: холод на улице стоял собачий. Траву на газонах, голые ветки деревьев и даже асфальт покрыл блестящий в свете фонарей иней. Видно, температура за прошедшие с моего бегства из Броуста часы резко упала.

Наконец, поблизости от набережной мне попался на глаза народ. Группка не очень трезвых на вид личностей двигалась по направлению к мосту через Лим-фьорд [31], вопя и пиная перед собой пустую пивную банку. Я притормозил, подъехал к обочине и опустил стекло с пассажирской стороны.

— Вечер добрый! — вежливо начал я. — Не подскажете, где находится «Горизонт»?

Вопрос прозвучал совершенно по-идиотски. Я уже приготовился, что либо надо мной поржут, либо пошлют меня далеко и надолго, хорошо еще, если банкой в лоб не засветят. Но один из парней потрезвее, в натянутой на самый лоб черной шапке, сделал шаг к машине и махнул куда-то в сторону Нёрресунбю [32]:

— Вон там.

Я приободрился.

— А как туда проехать? Адрес не помните?

— Да его отсюда видно, — крикнули за спиной у парня. — Башня с огнями.

Я всмотрелся в ярко освещенную набережную на другой стороне фьорда. На фоне оранжевого неба отчетливо выделялся длинный черный силуэт с сияющей короной огоньков по верху. Он торчал над окружающими зданиями, словно наставительно воздетый палец.

— Это та многоэтажка, что ли? — уточнил я.

— Она самая, — подтвердил парень в шапке. — Самое высокое здание в городе.

— Спасибо!

Я закрыл окно и порулил к мосту. Через пять минут уже выехал на набережную на противоположном берегу. «Горизонт» отсюда прекрасно просматривался, так что найти дорогу было плевым делом. В высотке я насчитал этажей двадцать, если не больше — никогда раньше таких монстров вживую не видел. То ли белый, то ли светло-серый цилиндр торчал у самой воды. С одной стороны окна выходили на фьорд и центр Ольборга, с другой — на Нёрресунбю. Легко представить, какой потрясающий вид открывался с верхних этажей. Ясно теперь, почему небоскреб «Горизонтом» назвали.

Парковка перед зданием была забита машинами. В нем наверняка имелся еще и подземный паркинг, но я не знал, можно ли туда заезжать не жильцам, да и въезд искать — только заморачиваться. Поэтому я оставил «фольксваген» в соседнем дворе.

Вблизи «Горизонт» казался просто гигантским. Я разглядел, что на самом деле цилиндр был не один. Три округлые башни соединялись по центру. Большинство окон в здании не горели: ведь время перевалило за полвторого ночи. Только нижний этаж, где, судя по множеству стеклянных дверей, находился холл, был ярко освещен. Да еще и на самом верху сияли огни. Мне даже послышались оттуда музыка, смех и голоса, будто где-то на небесах отжигали ангелы.

Я вытащил из кармана мобильник и еще раз проверил сообщения. Ничего. Только старая эсэмэска с «Горизонтом 22». И что, интересно, значит это «22»? Вряд ли в Ольборге было двадцать два «Горизонта». Судя по всему, это местная достопримечательность, единственная в своем роде. Может, «22» — это этаж? Или номер квартиры?

Зло сплюнув, я зашагал к ярко освещенным дверям, предположительно главному входу. Домофона тут не оказалось, и я спокойно вошел внутрь. Ноги тут же утонули в толстом темно-сером ковре. Я растерянно замер. А я точно попал по адресу?

Огромный круглый холл напоминал фойе гостиницы из какого-нибудь американского фильма. Вон, даже и ресторан есть за стеклянной стеной — закрытый, конечно. Ночь же. По центру, внутри огромной, сверкающей хромированной сталью колонны прятались шахты лифтов. Не хватало только улыбающегося администратора за стойкой и портье в белых перчатках для полноты иллюзии.

Я медленно направился к лифтам, озираясь по сторонам. Все казалось, сейчас меня остановят и завернут обратно. Но холл был абсолютно пуст. Если где-тот тут и сидел охранник, то, наверное, наблюдал он за мной через прицелы притаившихся под потолком видеокамер.

Приблизившись к лифтам, я заметил, что они разные. Один обозначен буквой «А», второй — «В» и третий — «С». Рядом располагались панели с номерами квартир и именами жильцов. Я нашел глазами двадцать второй этаж — он же последний. Туда поднимался только лифт «В».

Кажется, Машино сообщение начинало приобретать смысл. В отличие от других этажей, тут была всего одна квартира. На табличке у лифта стояла фамилия жильца: «Бёдкер Кристенсен». Я нахмурился. Это какого же размера должна быть его хата? И еще более интересный вопрос: что там делает Маша, да еще ночью?

Почесав в затылке, я нажал на кнопку вызова лифта. Она засветилась зеленым, экранчик над дверями показал электронный ноль, но они и не думали открываться. Я надавил на кнопку еще пару раз — с тем же успехом. Только тогда до меня дошло, что, вероятно, надо использовать электронный ключ или позвонить в квартиру, чтобы лифт послушался.

Меня начала разбирать злость. Мало того, что меня разбудили посреди ночи, выгнали на мороз, заставили мотаться по всему городу в поисках этого гребаного «Горизонта», больше похожего на гибрид Форт-Нокса и отеля «Калифорния», так еще и телефон, чтоб его, не берут и двери не открывают!

Сердито взъерошив волосы, я надавил на блестящую кнопку у надписи «Бёдкер Кристенсен». Панель с именем жильца засветилась — значит, сигнал пошел. Ждал ответа я долго.

— Кто? — наконец раздался хриплый мужской голос, едва перекрывавший грохот музыки, женский визг и прочий шум вечеринки, очевидно, бывшей в самом разгаре. Мой внутренний барометр резко скакнул с отметки «злой как собака» на отметку «в ярости».

— Медведь! — гаркнул я в переговорное устройство. Хотел, чтобы этот козел Бёдкер меня точно расслышал.

— Тут Медведь какой-то, — донеслось приглушенно из динамика. Обращались явно не ко мне.

— Не какой-то! — рявкнул я, чувствуя, что терпение мое на исходе. — Я к Марии!

— Это к Марии, — повторил мои слова кому-то тип из домофона. — Есть тут Мария?

Зажужжали невнятно голоса, и связь оборвалась. Я в сердцах треснул кулаком в стену и скривился от боли. Мелодично тренькнув, двери лифта разъехались в стороны. Не раздумывая над тем, что именно сработало — мой кулак или Машино имя, я заскочил в кабину и нажал на номер «22».

Лифт плавно поехал вверх, а я хмуро уставился на собственное отражение в зеркальной стене. Не знаю, что за народ собрался в пентхаусе на двадцать втором, может, местная нарко-гангста-тусовка, но я в своих жалких мятых тряпках «Эйч энд Эм» и с торчащей во все стороны со сна шевелюрой вряд ли туда впишусь. Да и пофиг!

Двери лифта снова тренькнули, открываясь. В холле с таким же темно-серым ковром была всего одна дверь, из-за которой доносился приглушенный качественной звукоизоляцией тяжелый пульсирующий ритм. На нее кто-то прилепил скотчем лист офисной бумаги с кривоватой надписью от руки: «Не звоните. Открыто». Я осторожно нажал на ручку и толкнул дверь темно-вишневого дерева.

В лицо ударила волна оглушающей какофонии звуков и теплого спертого воздуха, наполненного смесью разных духов, пота, пролитого алкоголя и печально уже знакомого смолистого дымка травы. Повторяющийся однообразный ритм электронной музыки и мерцающие вспышки неонового света, скользящие по стенам полутемной прихожей, делали ее похожей на отсек космического корабля. Я пошел на свет.

В стене слева внезапно распахнулась дверь, чуть не треснув меня по лбу. Из ванной вывалилась сладкая парочка, все еще сплетаясь языками, и, не обращая на меня ни малейшего внимания, подрейфовала в сторону праздника жизни. Девушка подламывалась на высоких шпильках, а у ее платья не было спины — ну или как это называется, когда голое тело видно сзади до самой попы. Парень выглядел вполне обычно, если не считать тоннелей в ушах, свисающих до самых плеч.

Я пристроился к парочке в кильватер. Вскоре мы уже пробирались через толпу потных, иногда полуголых тел, дергающихся под кислотную музыку. Я хотел спросить о Маше, но стоило взглянуть на лица вокруг — отсутствующие или искривленные в диких гримасах, со зрачками, похожими на блюдца, — как желание пропало. Вряд ли от этих я добьюсь путного ответа, да и клубняк не удастся перекричать.

Моя парочка запарковалась у бара, настолько плотно облепленного жаждущими, что я оставил всякую надежду пробиться к бармену, выглядевшему относительно трезвым. Голова у меня уже начала болеть от духоты и бесконечных мерцающих вспышек голубого и зеленого. Повезло, что я не эпилептик — иначе давно бы уже дергался на полу в припадке, а эти вокруг стояли бы и хлопали, типа крутое такое move [33].

С меня уже лил пот, но я не знал, куда деть куртку. Ведь когда найду Машу, сразу же уведу ее отсюда — даже если придется насильно тащить. Во рту пересохло до состояния Сахары. Я решил отправиться на разведку подальше от танцпола. Может, там найду более адекватных людей и какую-нибудь жидкость, не содержащую алкоголь.

Пришлось снова кинуться в людское море. Сначала все шло хорошо, хотя мне успели пару раз знатно отдавить ноги, но внезапно я почувствовал чужие руки у себя на заднице — причем сразу две. Рванулся вперед, но плотно застрял в пробке из разгоряченных тел непонятного гендера. Одно из них сунуло мне под нос высокий коктейльный стакан с плещущейся внутри ярко-синей, ядовитой на вид жидкостью.

— Глотни, няша! — провопило существо, отличавшееся от прочих лысой, как коленка, головой, накрашенными губами и кольцом в носу.

Одна из рук сзади между тем уже залезла мне под футболку и пыталась пробраться в штаны. Я резко крутанулся, задев синий стакан. На лысую выплеснулся яд. Да пофиг!

— Охренели?! — заорал я, обернувшись и хватая за запястье… Черт, парня в светящейся в неоновых лучах белой рубашке, расстегнутой на груди.

Рядом с ним ржала, широко разинув рот, девица в платье, похожем на змеиную чешую.

— А спереди ты еще симпатичней, чем сзади, — заявил хрен в рубашке и дернул руку к себе.

Меня притиснуло к его груди, и я обнаружил, что раскрашенное вспышками, зелено-голубое, как в «Аватаре», лицо наклоняется к моему. Чисто на рефлексе я откинул голову назад, почувствовал, как хрустнула шея — жаль, никто не услышал, — и резко двинул башкой вперед. Лоб ударился о чужие зубы. В голове загудело. Брызнула кровь, заливая правый глаз. Девица-змея завизжала, но кто это заметил? Любитель чужих задниц схватился за разбитые губы, а я ввинтился в толпу штопором. Через несколько мгновений меня вынесло на ее край и чуть не размазало по стеклу — я уперся в прозрачную стену пентхауса. Подо мной сверкал огнями, отраженными в черной воде фьорда, ночной город.

Я прижался горящим лбом к приятно холодному стеклу — на нем тут же отпечатался кровавый след. Судя по ощущениям, к старой шишке добавилась новая. Я отер лоб рукавом и побрел вдоль стекла в поисках Маши. Блуждания привели меня к другой стене — обычной, белой, с огромной абстрактной картиной в центре. В стене — о чудо! — виднелась дверь. Я вышел в другой коридор, из которого можно было попасть еще в три комнаты. Прикрыл дверь за собой, отсекая часть шума, и двинул в комнату, из которой раздавались голоса.

Внутри в приглушенном свете пары дизайнерских ламп сидели и лежали на диванах и на полу человек пять-шесть. На низком круглом столике перед ними стояло зеркальное блюдо из тех, на какие обычно ставят свечи. Только вместо свечей на тарелке выстроились параллельно дорожки из белого порошка, повторяющиеся в отражении.

— Будешь? — кивнула на столик девушка с жирно подведенными глазами, кажущимися огромными на бледном лице. — Сегодня Рене угощает.

Я покачал головой.

— Я Марию ищу. Не знаете, где она?

— Мария? — Девушка обернулась на остальных. — А кто это?

Похожий на араба парень с высоко выбритыми висками утер нос и ответил неуверенно:

— Вроде подружка Йонаса. Ты на террасе смотрел?

— На террасе? — переспросил я.

Кто ж знал, что к гребаной квартире на целый этаж, кроме балкона, еще и терраса прилагается? И что это еще на хрен за Йонас?!

— Лестница там, — махнул араб примерно в том же направлении, откуда я пришел, и склонился над блюдом.

Я снова окунулся в шум вечеринки, как в бурное море. Заметил сервировочный столик у стены, заставленный пустыми банками от напитков вперемешку с полными. Поискал среди полных что-то безалкогольное. Опа, минералка. Одну банку выдул сразу, чуть не одним глотком. Еще одну взял с собой. А вот и лестница наверх. Из-за темноты и этих бесячих вспышек я ее сразу и не заметил.

Стал протискиваться через трясущуюся в одном ритме толпу, как-то по-особому остро чувствуя незащищенность своей задницы, но на этот раз никто лапать ее не стал. Лестница вывела меня к еще одному бару. Оказывается, терраса занимала всю площадь крыши на башне «В», а в центре нее находился застекленный зимний сад. Музыка тут бацала так же громко — на динамики владельцы пентхауса не поскупились — и народу было так же не пропихнуться. К этому времени я уже практически оглох, а башка просто раскалывалась — боль пульсировала в висках и под лобной костью в такт клубняку. Я понял, что еще немного и просто не выдержу — либо разнесу тут все, либо сигану с крыши.

— Мария? — Я выцепил из дергающейся в цветных лучах массы первую попавшуюся личность.

— Там, — ответила личность, оказавшаяся парнем с набитыми рукавами и модной щетиной.

Я посмотрел туда, куда он указывал. Вроде бы в море качающихся голов мелькнуло что-то светлое. Я зло заработал локтями.

— Маша? — Я дернул за плечо девчонку в крошечной черной маечке и со светлыми волосами, собранными в высокий хвост. Развернул к себе.

— Приве-ет! — прокричала радостно совершенно незнакомая носатая девица и ухватила меня за куртку. — Тебе не жарко?

Я еле от нее вырвался и протиснулся к выходу на террасу. За раздвижной дверью меня встретили божественная прохлада и свежий воздух. Деревянный пол был немного скользким из-за инея. Здесь тусовалось всего несколько курильщиков — холод быстро загонял полураздетых людей обратно в тепло.

Я подошел к ограждению террасы, сделанному то ли из стекла, то ли из прочного прозрачного пластика. Мост через Лим-фьорд сиял внизу огнями, словно отраженный в воде Млечный Путь. Я прижал к шишке на лбу прохладную банку. Где же все-таки Маша? Как ее разыскать в этом хаосе? Может, она уже вообще ушла? Эсэмэску-то я еще когда получил, а сейчас… Я вытащил телефон. На экране высветилось 02:02.

Уши, словно набитые ватой, уловили что-то. Зрение отметило тень движения в том же направлении. Я повернулся вправо. Точно. У самых перил примерно метрах в пятнадцати от меня кто-то был. Несколько темных фигур будто бы боролись. Над плечом одной внезапно мелькнула вспышка светлых плетей. Дреды.

— Маша! — Не успев подумать, я бросился к ней, готовясь выплеснуть всю накопившуюся злость. — Какого вообще хрена ты…

Я замер на полуслове. В свете, сочащемся через стеклянные стены зимнего сада, увидел, что Марию обступили трое парней. Двое заламывали ей руки, перегибая спиной через ограждение. Третий, стоявший к ней лицом, обернулся ко мне.

— Вали отсюда, — бросил он мне спокойно. На его смуглом лице была татуировка — одна сплошная черная полоса, вертикально пересекающая лоб. Глаза, в отличие от всех остальных, здесь выглядели совершенно нормально — зрачки реагировали на свет.

— Отпустите ее, — в тон ему ответил я.

В горле, плечах и запястьях тяжело и горячо пульсировало в такт музыке.

— Хочешь жить, уходи, — сказал татуированный, зафиксировав на мне взгляд, похожий на тот, что я видел у ягуара в зоопарке, когда ему принесли мясо.

— Понял, — я поднял вверх обе руки и сделал шаг назад.

Маша не кричала. На мгновение я встретился взглядом с ее глазами — огромными от размазавшейся туши и отчаяния.

— It’s all about humanity [34], — заявил низкий мужской голос из динамиков. Диджей как раз поставил новый трек.

Державшие ее парни ухмыльнулись. Татуированный повернулся обратно к Маше. Я опустил руки, сделал шаг вперед и, широко замахнувшись, ударил банкой минералки ему по виску.

Дальнейшее произошло очень быстро. Банка смялась о череп татуированного. Брызнувшая из нее струя ударила по глазам парня справа, отпустившего Машу и рванувшего ко мне. Татуированный рухнул под ноги второму амбалу, которому Мария одновременно врезала освободившейся рукой по горлу. Я схватил ее за локоть и дернул на себя, буквально вытащив из-под замаха парня, ослепленного минералкой.

— Бежим! — крикнула Маша, как будто я сам не понял, что вряд ли нам стоит сейчас зависать в баре.

Мы были уже у дверей зимнего сада, когда двое у перил соскребли с пола татуированного, и вся троица кинулась за нами. Смутно помню, как мы пробрались через толпу танцующих. На лестнице Маша перескочила через перила, как заядлый паркурщик. Сбила при приземлении каких-то девчонок. Их визг потонул в общем шуме, а я уже летел следом — раздавшийся на верхних ступеньках тяжелый топот очень мотивировал.

К лифту мы с Машей подбежали почти одновременно.

— Тут только один? — выдохнул я, пока она жала на кнопку вызова.

Вряд ли Маша меня услышала, скорее по губам прочитала.

— Еще пожарная лестница! — проорала она, чтобы пробиться через вату у меня в ушах. — Но по ней нас догонят.

Мы ворвались в слишком медленно открывавшиеся двери. Маша тут же прихлопнула ладонью кнопку закрытия, а я надавил на первый этаж. Трое с крыши вывалились в холл и ломанулись к лифту. Все это настолько напоминало сцену из тупого боевика, что я бы заржал — если бы не был так напуган.

— Стой, сука! Стой! — орал татуированный, зажимая рукой рану над ухом.

Створки лифта красиво съехались прямо перед его искаженной, измазанной кровью мордой. Пол под ногами дрогнул. Мы поехали вниз.

7

— В моей машине не курят. — Я раздраженно покосился на Машу, пытающуюся непослушными пальцами вытащить сигарету из пачки.

Нас обоих еще потряхивало от избытка адреналина. Я был уверен, что нас никто не преследует, но продолжал гнать по ночным улицам, будто хотел оставить между нами и «Горизонтом» как можно большее расстояние.

— Слышь, Медведь. — Маша сунула сигарету в рот, очевидно, пропустив мое замечание мимо ушей. — А ты у нас, оказывается, о-го-го! Я-то думала, ты просто плюшевый мишка, а ты, — она щелкнула зажигалкой, — прямо-таки дикий гризли какой-то! Чем ты этому дятлу по тыкве долбанул? Пивом? — Она выдохнула густое облако дыма в мою сторону.

— Минералкой, — бросил я, выдернул сигарету из Машиных пальцев и затушил ее в подстаканнике.

— Ты охренел?! — Мария развернулась ко мне, сверкая глазами. — У самого все куревом провоняло, а мне нельзя?!

— А ты не охренела?! — заорал я. — В какое дерьмо ты меня втянула? Тебя чуть не убили там, ты понимаешь?

— Да никто не собирался меня убивать! Припугнули просто. А если бы ты не шатался хрен знает где, то этого бы вообще не случилось!

— Я шатался?! — Я резко вывернул руль, съехал на обочину и дал по тормозам.

Нас обоих бросило вперед. Маша ударилась о приборную панель. Психанула, дергая ремень безопасности. Отстегнулась и с воплем «Урод больной!» выскочила из машины.

Мы находились в какой-то промзоне со множеством огромных стальных цистерн, за которыми чернильно поблескивала вода фьорда. Не оглядываясь, Маша зашагала к набережной. Каблучки ее туфель выстукивали по асфальту громкую сердитую дробь. Для вечеринки в пентхаусе она сменила обычный прикид унисекс на синее шелковое платье без рукавов, в котором была похожа на Дейенерис, Матерь Драконов. Вот только такой наряд не очень подходил для прогулки в ноль градусов: теплая куртка, очевидно, осталась в «Горизонте», и не думаю, что Мария собиралась возвращаться за ней.

— Ты куда?! — крикнул я в не закрытую ею дверь.

Маша и ухом не повела. В мертвенно-голубом свете фонарей ее удаляющаяся спина выражала абсолютное презрение.

— Чокнутая русская, — пробормотал я себе под нос, шаря по багажнику за сиденьем в поисках пледа. — Да подожди ты! — Я потрусил за ней с пледом под мышкой.

Догнал уже почти у самой воды. В тени резервуара, защищавшего от ветра с фьорда, Маша пыталась закурить новую сигарету. Руки у нее посинели и тряслись от холода.

— Ты что, решила помереть сегодня? — спросил я раздраженно, набрасывая толстый красный плед ей на плечи. — Если не от полета с крыши, так от холода?

— С тобой помрешь спокойно, как же! — Маше наконец удалось затянуться, и она с наслаждением задержала дым в легких, прежде чем выдохнуть.

— А-а, то есть я все неправильно понял, и мне надо было уйти и оставить там тебя с этими отморозками? — Я провел пальцем поперек лба, изображая татуировку смуглого. — Кто они вообще такие? Что им надо было? И как ты оказалась в этом «Горизонте», да еще в квартире, которую мы с тобой не сможем купить, даже если продадим все свои органы, включая мозг?

— Да кому твой мозг сдался, — огрызнулась Маша, кутаясь в плед, но уже как-то без задора, скорее по привычке. — Хотя и мой-то сегодня ушел бы по дешевке.

Что это? Я не ослышался? Мария способна к самокритике?

— Чего так? — Я навострил уши.

— Да влипли мы с тобой, Медведь, по самые гланды, вот чего. — Маша шмыгнула покрасневшим носом.

— Мы?! — возмутился я, но она только отмахнулась сигаретой.

— А Омару кто по башке долбанул? — Маша постучала костяшками левой руки себе по виску. — Не я же. Моя ошибка в том, что я, как говорится, оказалась не в том месте и не в то время. А теперь выход у нас один — валить из города и побыстрее.

— Да кто такой этот Омар? — Захотелось схватить Марию за плечи и хорошенько потрясти, чтобы из нее выпала информация ценой побольше, чем пять крон.

— Лучше тебе не знать. Крепче спать будешь. — Она резко затянулась, и осунувшееся лицо оранжево осветилось снизу. С кончика сигареты сорвались яркие светлячки и полетели в ночь.

— Я все равно плохо сплю. Кошмары часто снятся. Одним больше, одним меньше. — Я пожал плечами. — Мы же партнеры? — решил я разыграть новую карту. — А то, что сегодня случилось, может повлиять на поиски. Я должен знать. Помнишь, что ты говорила про слепых котят?

— Ладно. — Она сделала последнюю затяжку и растерла окурок по асфальту подошвой туфли. — Только не здесь. Дубак зверский. И писать хочу.

Я отвез Машу на ближайшую заправку с круглосуточным магазином. Потом она говорила мне, куда ехать, пока мы не оказались на пустынной парковке в лесополосе у какого-то то ли озера, то ли карьера — в темноте непонятно. Тут нам ничто не угрожало. Я не стал выключать мотор, только фары погасил — пусть Маша хорошенько согреется.

Думаю, рассказала она мне далеко не все. К тому же ее речь была пересыпана словами вроде «скорость», «пыль», «мерседесы», которые явно значили не то, что написано в словаре, и о чем я мог только догадываться. Но все же общая картина у меня худо-бедно сложилась.

Маша подрабатывала курьером на Трактора Тома, наркодилера, чей бизнес быстро набирал обороты. У Тома был доступ к качественному товару, который он продавал в «Фейсбуке» на страничке «Вкусняшки в Ольборге». Любой, желающий расширить сознание или просто кайфануть, мог выбрать лекарство для души из широкого ассортимента предложений и сделать заказ, написав на адрес в Wickr [35]. Потом Том передавал курьеру адрес доставки и товар. Как я понял, Маша была не единственной посыльной. Она работала в основном в центре города из-за отсутствия личного транспорта. Вот уж правда: «Забудь “ДжастИт” [36], Мария доставляет траву, колеса, спид!»

Дела у нее шли неплохо, но она подумывала выйти из бизнеса — опасного, незаконного и приносящего не слишком большой доход. Основная прибыль шла в карман Тома, курьерам перепадала мелочь. Тут на горизонте удачно нарисовался я — безобидный чудак с наследством и мрачной тайной в прошлом, распалившей Машино живое воображение и заставившей детскую мечту о работе в полиции заиграть новыми красками. Мария как раз прикидывала, как бы уволиться из наркокурьеров без вредных для здоровья последствий, когда один из постоянных клиентов сделал ей заманчивое предложение.

Паренек по имени Рене принадлежал к сливкам местного общества и в свободное от учебы время потихоньку спускал папочкины миллионы — в том числе и на шумные вечеринки с обязательным употреблением веществ, которых должно было быть по определению много. Товар Маши всегда отличался превосходным качеством, а потому на очередную тусу в новом папочкином пентхаусе Рене захотел именно его. Причем — приложением к самой Маше.

По словам Рене, она бы украсила его пати одним своим присутствием, даже без волшебного порошка и чудесных кристаллов. Вечеринка должна была быть только для избранных, так что какой-нибудь левый гангстер с улицы в нее бы абсолютно не вписался. Мария, увлекшаяся новым проектом, то есть мной, Рене сначала вежливо отказала, но в голове засели его просьба подумать и обещание крупного и быстрого заработка, офигенной тусовки и знакомств с отпрысками сильных мира сего. А тут еще моя истерика и последующие метания заставили сомневаться, стоит ли овчинка… вернее, медвежья шкура выделки. Так что Маша написала Рене, что все-таки придет, и загрузилась товаром у Трактора Тома так, что, по ее собственному выражению, «сиськи выросли со второго размера до пятого», а косметичка едва застегнулась.

В общем, это Марию и сгубило. Электрошокер, который она обычно таскала с собой на случай форс-мажора, в сумочку не влез. Маша решила, однако, что в обществе избранных ей вряд ли будет грозить та же опасность, что и в темном переулке, и смело поднялась на лифте, прибыв на двадцать второй этаж около десяти вечера. Сначала все шло просто замечательно. Вещества в лифчике быстро сменялись купюрами, а Маша наслаждалась изысканными закусками, напитками и вниманием парней. Пока это внимание вдруг не стало излишне навязчивым. Золотой мальчик Рене, очевидно, решил обновить свою круглую кровать с подсветкой, завалив на нее симпатичную наркокурьершу.

Именно на этом интересном месте Маша послала мне памятную эсэмэску, рассудив, что вечеринка удалась, но пора и честь знать. На мои сообщения она не реагировала, так как была занята, бегая от Рене вокруг похожей на летающую тарелку кровати, будто в «Шоу Бенни Хилла». К сожалению, золотой мальчик уже нюхнул Машиного товара, а потому ему не то что какая-то тарелка, море стало по колено. В итоге Рене и дева наконец состыковались, но не совсем так, как он рассчитывал. А если точнее, золотые яйца вошли в тесный контакт с обтянутым лайкрой коленом.

Пока Рене медитировал мордой в покрывало, Мария решила втихую унести натруженные каблуками ноги. И тут ее ожидал еще один неприятный сюрприз. Золотой мальчик решил подстраховаться, чтобы не оставить многочисленных гостей без источника энергии и хорошего настроения, и пригласил на тусу одного из Машиных конкурентов — естественно, забыв ее об этом предупредить. Мария попыталась блефануть, прикрывшись громким именем Рене и его к ней вовсе не деловым интересом. Но тут сам золотой мальчик показался из дверей спальни, и стало ясно, что голенастая курьерша его покровительства лишилась — на сегодня и навсегда.

Что было дальше, я видел сам. Конкурент — тот самый татуированный по имени Омар — заручился поддержкой парочки постоянных клиентов и взял Марию за жабры. Из нее вытрясли не только оставшийся товар, но и все заработанные непосильным трудом купюры, в результате чего Машины буфера похудели обратно до своего природой данного размера, и она лишилась сумочки. В процессе Мария узнала много интересного как про себя, так и про своего работодателя, и что опасно залетать так высоко — больнее будет падать.

— Короче, — завершила она свой рассказ, нервно позевывая, — все плохо. Ни яду, ни бабок. И теперь я еще должна Тому.

«Вот до чего доводит жадность», — так и подмывало прокомментировать, но я воздержался.

— А ты не можешь пожаловаться боссу на этого Омара? — предложил я. — Ведь ты ни в чем не виновата! Трактор он, в конце концов, или кто?

— Могу. — Маша поплотнее завернулась в плед. — А смысл? Омар из «Бразас» [37]. А Том — одинокий ковбой. Его крышуют «Бандидос», но они не станут кипиш поднимать и устраивать разборки из-за какого-то курьера вроде меня. Бабки сейчас отдать я не смогу. А тебе лучше вообще на улице не светиться, особенно в восточных районах. Так что остается нам одно — валить из города.

У меня просто слов не было. Чувствовал себя так, будто попал в ремейк «Дилера», где в главной роли вместо брутального мужика снялась не менее брутальная девица — так сейчас модно. В этом киношедевре я был, очевидно, второстепенным персонажем типа того негра, который всегда умирает первым.

— И на хрена ты вообще во все это ввязалась? — пробормотал я, хрустя пальцами. — Понимаю, жить на что-то, конечно, надо, но почему так-то?

— А как? — Маша резко обернулась ко мне. — Как?! Скажи мне, умник! Как девушке на улице выжить? Ну! И перестань уже костями щелкать — у меня от этого звука мороз по коже!

Я покачал головой.

— Не знаю, просто… неправильно это.

— Да тут все неправильно! — Мария взмахнула крылом пледа. — Ты вот не знаешь, а я тебе скажу. На улице можно заработать тремя способами. Воровать, торговать собой или толкать дурь. Второй — точно не вариант, по крайней мере, для меня. Первый — слишком опасный. Сначала нужно не попасться, а потом еще товар где-то сбыть. Остается третий — самый надежный и приносит стабильный доход. Логика.

Ну что ж. По крайней мере, профессию проститутки Мария решила не осваивать. Какое облегчение!

— Ладно, — вздохнула она, — чего мы все про меня да про меня. Как у тебя-то прошло? Ну, с дядей.

М-да, действительно. Про дядю-то я чуть и не забыл.

Я коротко рассказал Маше про свои приключения в Броусте.

— Ясненько, — хмыкнула она, явно впечатленная моим рассказом. — Пока я в пентхаусе ананасы в шампанском кушала, Медведя травили никотином в трущобах местного Зажопинска. Какие, однако, у нас в обществе контрасты. А еще говорят, в Дании развитой социализм.

— Давай ты лекцию по обществознанию мне потом прочитаешь, — поморщился я. — Что теперь-то делать? Вот ты говоришь, валить из города. Хорошо бы знать хотя бы, в какую сторону.

— А мы это выясним. — Маша широко и сладко зевнула. — Завтра. Нанесем Дядюшке Ау неожиданный визит.

— Что, вместе? — встрепенулся я. — А почему Ау?

— Поливать супом нельзя поливать водой, — загадочно поведала Маша и снова зевнула. — Слышь, Медведь, а спальник у тебя где?

— Там, — я машинально махнул назад и тут насторожился. — А ты почему спрашиваешь?

— Ну надо же мне где-то спать. — Мария потянулась и полезла в багажник между передними сиденьями.

— Эй! — забеспокоился я. — Это вообще-то мой…

В поле зрения попала круглая Машина попа, обтянутая синим шелком, и струящиеся из-под него бесконечные ноги в прозрачных то ли колготках, то ли чулках. Я забыл, что хотел сказать. А когда вспомнил, Маша уже уютно сопела, застегнув спальник под самое горло.

8

— Может, все-таки позвоним? — спросил я, высматривая впереди нужный выезд с кольца.

— Медведь, ты чё, не понимаешь смысл слова «неожиданный»? — буркнула Маша, возясь со смартфоном, с которого исчез анимешный чехол. Да и цвет телефон, кажется, тоже поменял.

— А что, если Вигго нет дома?

Мобильник в Машиных руках сыграл короткую мелодию, на черном экране высветилось: «Самсунг Галакси A01». Я мог бы поклясться, что еще недавно у нее был «Хуавей».

— Тогда мы его подождем. А пока осмотримся на месте.

— Что значит «осмотримся на месте»? — насторожился я. — И откуда у тебя этот телефон?

Я сильно подозревал, что мобильник моей партнерши разделил судьбу ее сумочки и предприимчивая Мария, недолго думая, разжилась новым в спортзале, куда мы наведались с утра пораньше. В отличие от фитнес-центра, в районный спорткомплекс попасть можно было безо всяких магнитных карт или пропусков. Рядом с раздевалкой местных футболистов находилась очень приличная душевая, которой я с удовольствием воспользовался, вымыв наконец из волос вонь дядиного жилища. Маша исчезла в одной из женских раздевалок с той же целью, а когда мы снова встретились на парковке, она уже сменила платье Дейенерис на обычные джинсы с толстовкой. На плече у нее висела спортивная сумка, а за спиной — уже знакомый мне рюкзачок.

— Оттуда, где его уже нету! — Маша заправила за ухо непослушные дреды.

Так я и знал!

На экране высветилась надпись: «Запуск Андроид».

— Снова стырила, да? — Мой вопрос, конечно, был риторическим. — Зачем? Ты же не знаешь пароля. Или просто тянешь все, что плохо лежит?

Мария хмыкнула и сунула мне под нос смартфон, вспыхнувший белым. На экране как раз возникло многообещающее слово «Начало».

— Пины и пароли, если ты не в курсе, стираются в режиме рекавери, — пояснила она тоном хакера, обращающегося к нубу. — Теперь только симку купить надо. Давай остановимся у какого-нибудь супермаркета.

— А что, если хозяин отследит мобильник? Или полиция? — Я поежился от одной мысли о такой перспективе. Меня же наверняка в сообщники запишут. И еще надбавят за вождение без прав. А если вскроются Машины наркопохождения…

— Без симки и привязки к гугл-аккаунту? — хмыкнула Мария. — Щас. Это тебе не айфон.

Она принялась создавать новые настройки в «Самсунге», а я все не мог успокоиться.

— А сумка? Чья она? Ты ее с телефоном прихватила? Он в ней лежал?

— Да что ж ты так паришься-то, ёшкин-картошкин! — Мария закатила глаза к потолку, а потом посмотрела на меня снисходительно. — Смотри, еще температурка поднимется. Если скажу, что сумка моя, тебе легче станет? Я ее спрятала за потолочной панелью в сортире вместе с рюкзаком. А без смартфона нам никуда: инет нужен. Уймешься теперь?

Я сомкнул челюсти так, что в скулах щелкнуло, и сосредоточился на дороге.

Чем ближе мы подъезжали к Броусту, тем меньше мне нравилась идея знакомства Маши с Вигго. В душе я вообще надеялся, что его не окажется дома. Что он уехал куда-нибудь — далеко и надолго. Встречаться с ним снова не хотелось от слова совсем. Неизвестно, как я на дядю среагирую. Вдруг меня опять накроет? Маша тогда точно решит, что я чокнутый.

Кроме того, я чувствовал, что при ней Вигго откровенничать не станет. Даже если скажу, что она мой друг. А мне так хотелось узнать побольше об истории своей семьи. О похищении, о поисках, о том, что стало с отцом. Ради этого я готов был вытерпеть срач дядиной берлоги, разъедающий глаза и легкие дым и самого дядю — с его паучьими пальцами и тяжелым изучающим взглядом, в котором мелькало что-то, не поддающееся пока определению.

— Может, я все-таки сам туда пойду? — предложил я осторожно. — Один? Дело это деликатное, семейное. Вряд ли дядя захочет в него впутывать кого-то чужого. И как я ему вообще объясню, кто ты и почему со мной?

— Не вижу проблемы. — Маша даже от телефона не оторвалась. — Скажешь ему просто, что я твоя девушка. Типа мы уже без пяти минут женаты. Так что твоя семья — теперь и моя семья.

Несколько минут я переваривал это заявление, чувствуя, что краснею, но как-то пятнами. Особенно горячо было щекам, в груди и в трусах.

— Но это же, — промямлил я, — неправда будет. Обман.

— Хосспади, Медведь! — Мария отлепилась от мобильника и уставилась на меня, как на восьмое чудо света. — Ну ты прям чучело с раздачи. Ты еще предложи мне перепихнуться по-быстрому, чтоб потом совесть не мучила. — Она покачала дредами. — Все-таки я с тебя иногда охреневаю. Ты чё, реально веришь во все, что дядька этот твой тебе сказал? Его послушать, так мать твоя — прям злодей из комикса, вроде Зеленого Гоблина. Всем жизнь поломала, ребенка похитила и наверняка готовила теракт в копенгагенском метро, да рак ее раньше доконал. — Она раздраженно фыркнула и вдруг наставила на меня смартфон.

Не успел я и глазом моргнуть, как щелкнула фотокамера.

— Вот, Медведь, — захихикала моя как бы девушка. — Эту морду я когда-нибудь распечатаю и в рамку вставлю. С надписью: «Редкий зверь. Гибрид медведя и леопарда». Местами белый, местами красный.

Я скрипнул зубами.

— Удали.

— Ага, щас! — Мария отвела руку с телефоном подальше и стала демонстративно любоваться изображением на экране, держа его так, что я не мог ничего рассмотреть. — Должна же у меня быть хоть одна фоточка моего любимки, а то кто ж поверит, что мы вместе.

— Удали ее! — рявкнул я, чувствуя, что зверею.

Этого качества у Марии не отнять: она профессионально выводила меня из себя.

— Дай-ка я тебя еще разок щелкну для верности, — не унималась она, целясь в меня смартфоном.

— Хватит! — Я потянулся, чтобы отобрать у нее мобильник. — Это не смешно.

— А по-моему, очень даже. — Заливаясь смехом, Маша увернулась и снова принялась меня щелкать, держа телефон в далеко вытянутой руке.

Я перегнулся через сиденье, пытаясь одновременно следить за дорогой. Началась возня. Внезапно машину затрясло. Я понял, что нас вынесло на обочину, но исправить что-то было уже поздно. «Фольксваген» подпрыгнул. Я ударил по тормозам, но он уже нырнул вправо. Испуганный крик, грохот, лязг. Рывок вперед, назад и вбок. Удар и темнота.

— Маша! Маша, слышишь меня?

Я осторожно потряс ее за плечо. Она лежала без движения, распластавшись по боковой двери. «Фольксваген» съехал в кювет, зарывшись носом в землю. Крышка капота открылась, из-под нее шел легкий дымок. Других повреждений из салона не было видно. Все-таки я вовремя снизил скорость — тормоза в маминой машине работали как надо. Но Маша все равно могла серьезно пострадать: ведь основной удар пришелся с ее стороны.

— Маша! — позвал я громче, и голос сорвался.

В ушах шумело, сердце колотилось, кажется, где-то в левой пятке, а рука на Машиной куртке жила своей жизнью, выбивая SOS всеми пятью пальцами одновременно.

Мария без сознания. Может, у нее ЧМТ? Может, она вообще…

Я навис над ней, цепляясь за ремень безопасности, по-прежнему удерживавший меня на месте, и попробовал нащупать пульс на нежном горле.

— Кх-х-акого хрена! — Маша внезапно очнулась и забарахталась, чуть не заехав мне по носу. — Руки убери, козел!

— Живая! — обрадовался я. — С тобой все в порядке?

— Да, блин, даже сдохнуть спокойно не дадут, — заворчала Маша, ощупывая голову и правое плечо. — Что за фигня тут случилась?

— Мы в кювет съехали, — виновато объяснил я. — У тебя что-то болит? Может, в больницу? Позвонить в сто двенадцать?

— Да заткнись уже! — огрызнулась она. — И так в ухе звенит. И башка трещит — об стекло треснулась. Давай лучше выбираться отсюда, а то еще панцирям [38]кто-нибудь стукнет — проблем не оберешься.

Только теперь я сообразил, что мы по уши в дерьме. Даже если «фольксваген» можно было починить, эвакуаторщиков я вызвать не мог. Машина все еще на маме, у меня нет прав, и, по словам Дюлле, драндулет в розыске. Да и где взять деньги на ремонт? В любой момент нас могли заметить проезжающие мимо и вызвать копов, скорую, спасателей и не знаю кого еще. Ни с кем из них объясняться я не собирался.

— Сейчас! — Я уперся коленом в коробку передач и попробовал открыть дверь со стороны водителя. К счастью, ее не заклинило. Отстегнул ремень, держась за Машино сиденье, чтобы не рухнуть на нее. Развернулся, встал на колени и пополз наружу ногами вперед. — Держись за меня. — Я протянул к Маше руки.

Она отстегнула свой ремень, нагнулась, шаря где-то между полом машины, сиденьем и дверью.

— Скорей! — поторопил я, чувствуя себя неимоверно уязвимым с торчащей наружу задницей.

— Нашла. — Маша сунула в карман куртки злополучный смартфон. — Не треснул даже.

Она уцепилась за мои руки. Мария была маленькой и легкой, но все равно из-за положения машины мне пришлось здорово напрячься — ноги не могли найти опору, скользя по откосу, покрытому мокрой травой. Придется лучше координировать усилия.

— На счет три! — скомандовал я. — Я потяну, а ты оттолкнись ногами изо всех сил. Раз, два…

Раздался странный треск. Я вывалился из открытой двери, увлекая за собой Машу. Мгновение — и вот она уже лежит на мне, а я лежу на земле, противно холодящей задницу. Дреды щекочут лицо, Маша сопит мне в шею, а я вдруг понимаю, что мне хорошо. Вечно бы лежал так, прижимая ее к себе.

— Блин, Медведь! — Она вывернулась из моих рук. — Сказала же, кончай меня лапать! Ты чё, тупой?! — Мария завозилась, пытаясь подняться. Колено уперлось мне в пах.

— Ой-яй! — Я свернулся клубком, в глазах потемнело. Отзвенели, похоже, мои бубенчики.

— Хватит ныть. — Скрипнула, открываясь, дверца багажника. — Помоги лучше сумки достать.

Я кое-как выровнял дыхание, проморгался и встал на ноги. Добрался до багажника и стал скатывать спальник. Все с собой мы, конечно, не унесем, но без теплого мешка нам никак — кто знает, где придется ночевать в следующий раз. Маша вытянула за ремень свою спортивную сумку — и вдруг захихикала. Через мгновение она уже просто ржала как ненормальная, чуть пополам не переламывалась. Я выпрямился, как мог, на крутом склоне и завертел башкой по сторонам. Что смешного она увидела? Дорога, на наше счастье, оставалась пока пустынной. Вокруг — одни голые поля. Над головой — серое небо с парой черных точек. Вороны? Перевел вопросительный взгляд на Машу.

— Мед… ведь… — выдохнула она со всхлипом, давясь смехом. — Твои штаны… на жопе…

Я машинально схватился рукой за зад… и понял, почему так ощутимо холодило булки. Старенькие джинсы разошлись по шву. Треснули по среднему шву до самого пояса — скорее всего, когда я вытягивал Машу из машины. И пока я возился со спальником, она любовалась моими труселями с синими якорьками — мне их еще мама покупала.

Я пожалел, что не разбился насмерть.

9

Странно, но эпизод со штанами разрядил возникшее между мной и Машей напряжение. Без этого, думаю, мы бы еще долго обвиняли друг друга в аварии и препирались, пока плелись пешком оставшиеся до Броуста пять километров, обещанные дорожным указателем. Вместо этого Мария стойко тащила сумку с рюкзаком, то и дело похихикивая без видимой причины. А когда отставала и оказывалась позади меня, хихиканье переходило в приступы безудержного, до слез, хохота. Хотя джинсы я еще у машины переодел — благо в рюкзаке лежали запасные.

Сначала я хмурился, смущался и ворчал, переживая, что так по-идиотски разбил «фольксваген». Но чем дальше мы уходили от него, тем больше я проникался комизмом ситуации, и вскоре уже мы оба сотрясались в приступах смеха, словно парочка конченых психов. По крайней мере, люди в проносившихся мимо машинах точно так думали и объезжали нас по широкой дуге.

— Как, по-твоему, что подумает тот, кто найдет твою тачку, а там — штаны? — утирая слезы и задыхаясь, простонала Маша.

— Что водитель хм-м… мощно пернул? — предположил я, и она чуть на асфальт не повалилась в новом приступе гогота.

— Не просто мощно, а эпично, так, что колеса — в кювет, а водила — ката… катапа… Ой, не могу больше, щас упаду!

— Катапультировался, — закончил я за Машу и придержал ее за локоть, давая отдышаться.

В общем-то повод для радости действительно был. Ведь все могло закончиться для нас обоих очень плачевно. А так я отделался порванными джинсами, а Маша — шишкой над правым ухом и ушибленным плечом. Правда, еще она ударилась о стекло бровью и скулой, и теперь сбоку у глаза постепенно расплывался набирающий яркость фингал.

Пересмеиваясь, мы потихоньку добрались до Броуста и улицы, где жил дядя Вигго.

При безжалостном свете дня его домишко выглядел совсем жалким и заброшенным. Все, от гнилого дерева заборчика до грязных окон и рваного брезента, через который проросла трава в палисаднике, говорило о том, что хозяин давно махнул рукой на то, где и как он живет.

— Ну и бомжатник, — скривилась Маша, разглядывая заваленный хламом карпорт и позеленевшие от плесени пластиковые стулья, валяющиеся ножками кверху на заросшей сорняком лужайке. — Думаешь, он дома?

Я пожал плечами:

— Понятия не имею.

— Ладно, — вздохнула Мария и поправила ремень сумки на плече. — На месте разберемся. Только не шуми пока, понял?

Я молча скользнул в палисадник вслед за ней, стараясь не хлопнуть калиткой. Нервно огляделся по сторонам. Повода для паники не было: улица утром понедельника словно вымерла. Соседи на работе, дети в школе. Рай для домушника.

— Маша… — Я тронул ее за рукав.

Она отмахнулась, пытаясь разглядеть внутренность дядиного жилища через мутное стекло и просветы в баррикадах коробок из-под хлопьев и пиццы, выстроившихся на подоконнике.

— Мы же не собираемся… — попытался я снова привлечь ее внимание.

— Тише ты! — прошипела она раздраженно, но все же повернулась ко мне. — Как ты, говоришь, попал туда в прошлый раз? Через задний ход?

— Через веранду, — поправил я. — Но…

— Веди! — неумолимым тоном велела Мария.

Я вздохнул и побрел за угол дома. Раздвижная дверь веранды стояла по-прежнему открытой. Маша обошла меня и заглянула внутрь, стараясь не задеть косяк спортивной сумкой.

— Твой Дядюшка Ау что, воронами питается? — прошептала она.

— Почему воронами? — удивился я, но тут заметил, что девчонка смотрит на птичий скелет, так и лежащий на бетонном полу. — Это, по-моему, дрозд.

Маша хмыкнула, наморщив нос.

— И… это не дядя! — поспешил я оправдать родственника. — Это кот. Черный, здоровый. И агрессивный.

— Этот, что ли?

Действительно, черный с бурыми подпалинами зверь, шерсть которого из-за колтунов торчала кисточками, вызмеился из дома в приоткрытую дверь и направился к Машиным ногам, задрав хвост.

— Осторожно! — Я быстро отступил на шаг назад, стараясь ничего не свернуть рюкзаком.

Кот зажмурился и начал тереться о джинсы Марии, громко урча и оставляя на светлой ткани клочья черного меха.

— Славная киса, — засюсюкала девчонка, сняла сумку с плеча и склонилась над кошаком, чтобы почесать его за ухом.

— У него наверняка блохи, — прошипел я, косясь на застекленную дверь.

Раз она открыта, значит, Вигго все-таки тут? И что нам теперь делать?

— Ноа, это ты? — донесся внезапно из глубины дома хриплый голос. — Заходи, не стесняйся.

Мы с Машей переглянулись.

— Ну иди, чего стоишь? — подтолкнула она меня ко входу в дом.

Я набрал побольше воздуха в легкие, будто под воду нырять собрался, и открыл ведущую на веранду дверь.

— Значит, это подружка твоя? — Вигго перевел насмешливый взгляд с меня на Машу, крутя в не слишком чистых пальцах сигарету. — А у тебя есть вкус, парень.

В гостиной было полутемно из-за занавесок на окнах и толстого слоя пыли, покрывавшего стекла изнутри. Все выглядело примерно так же, как в мой прошлый визит. Разве что вместо газеты и табака на журнальном столике стоял заляпанный, но вполне себе современный ноут, крышку которого дядя захлопнул, как только мы вошли. Да еще кот не исчез в саду, а развалился на покрытом его же шерстью паласе у Машиных ног и закатил глаза от блаженства, когда она стала почесывать его бок носком кеда.

— Спасибо, — мило улыбнулась она дяде и кокетливо заправила за ухо дреды, демонстрируя во всей красе наливающийся грозовой лиловостью фингал.

Что это с ней? Такой я ее еще не видел. Неужели пытается понравиться моему родственнику?

Вигго ответил на улыбку, оскалив желтые зубы.

— И давно вы вместе? — Он повернулся ко мне, сунув сигарету в рот и шаря рукой по заваленному мусором столу.

— Ну, э-э… — Вопрос застал меня врасплох.

— Уже почти год. — Маша перегнулась через стол, щелкнула своей зажигалкой и дала Вигго прикурить. — Познакомились в гимназии, в пятничном баре, и с тех пор неразлучны. — Она опустилась на подлокотник кресла, в котором сидел я, обняла за плечи и прижалась щекой к волосам. — Собираемся пожениться, когда закончим учебу. Правда, милый?

Наверное, мое пораженное молчание затянулось, потому что я почувствовал резкую боль в шее, куда вцепились Машины когти.

— А… да, да, э-э… любимая. Мы практически одна семья. Так что я подумал, — я облизал пересохшие губы, чувствуя, что начинаю потеть под пристальным взглядом дяди, — что Марии надо познакомиться с моими родственниками. Раз уж мы собираемся быть вместе.

Вигго жадно затянулся и выдохнул густое облако дыма, не спешившее рассеиваться в спертом, насыщенном пылью воздухе. Его тяжелый взгляд переполз с меня на Машу и обратно.

— И что ты ей рассказал? О своей семье?

Я кашлянул. От едкого дыма защипало глаза.

— Все, что знаю. У меня нет секретов от моей девушки. — Это, конечно, вранье, а повторять приятно. «Моя девушка».

— И что же ты знаешь? — прищурился на меня дядя.

— Ну-у…

Маша стиснула мое плечо, что я воспринял как знак одобрения и принялся посвящать Вигго в известные мне подробности семейной истории. Выложил на стол уже слегка помятую фотографию с крестин, упомянул о старом пасторе. Опустил только Машину роль в моих генеалогических изысканиях и еще камушки. О том, что я сделал, должны узнать только три человека, и дядя в их число не входил.

— А что ты думаешь обо всем этом? — обратился Вигго к Марии, когда я наконец выдохся и опустошенно откинулся на засаленную спинку кресла.

— Думаю, кое-что тут не сходится. — Она помахала ладошкой перед носом, разгоняя сизую дымовую завесу. Видно было, что даже ей, курильщице, тяжело дышалось в густом воздухе, пропитанном миазмами дядиной берлоги. — Женщины не бросают своих детей просто так. Если мама Ноа не хотела возиться с мужем-инвалидом, почему просто не развелась? Они же были женаты достаточно долго. Отсудила бы у него половину имущества и бизнеса и жила бы себе припеваючи. Но нет. Она хватает младшего сына и пускается в бега. Становится нелегалкой, меняет имя, едет на другой конец страны, а потом врет сыну, что его отец мертв. Скрывает от него брата и сестру, а лучшей подруге говорит по секрету, что дети совершили что-то ужасное. И все это просто потому, что ее муж скатился с лестницы? — Она замолчала. Последний вопрос повис между нами шаровой молнией — в кого-то она ударит?

Я закусил губу. Зачем Маша так? Ведь знает же, как все было. Что мама наверняка винила во всем Мартина и…

— Ну и что, по-твоему, случилось на самом деле? — Дядя сбросил пепел в банку из-под пива, не отводя темного липкого взгляда от моей «невесты».

— Откуда мне знать? — пожала плечами Маша. — Вы нам скажите.

— Ишь какая шустрая. — Вигго покачал бородой и подкурил новую сигарету от окурка, исподлобья взглянув на меня. — Она у тебя всегда так?

— Ну-у… — протянул я неуверенно.

— Поэтому с фонарем ходит? — Вигго коснулся паучьим пальцем уголка глаза.

Я выпрямился в кресле. Неужели дядя подумал?..

— Нет! То есть это не то…

Мария снова больно ущипнула меня за шею и быстро вставила:

— Просто несчастный случай. Прямо как с Эриком. Не повезло.

У меня аж глаз задергался. Когда мы выберемся отсюда, придется с Машей поговорить. Серьезно.

— Знаешь, почему у бабы в мозгу на одну извилину больше, чем у курицы? — неожиданно спросил дядя.

Я помотал головой, совершенно сбитый с толку. При чем тут курица?

— А ты? — Он посмотрел на Машу таким взглядом, что я был уверен: сейчас она его чем-нибудь треснет.

Но Маша, которую я знал, очевидно, осталась за порогом этого дома. Рядом со мной сидела незнакомка, которая ответила игриво Машиным голосом:

— Нет. Почему?

— А это чтобы она не гадила на пол. — Дядя захохотал, кашляя и плюясь мокротой.

Мария тоже захихикала — довольно фальшиво. У меня мышцы свело в кривоватой улыбке. Не знаю, какую игру Мария затеяла, но мне оставалось только подыгрывать.

Вигго отсмеялся, отхаркался и снова окутался дымом.

— Черт его знает, что у баб в голове, а уж у твоей мамаши в котелке и сам Сатана каши бы не сварил, сам бы сварился. Вот батя наш покойный, помню, поговаривал: «Все, что мужику нужно знать о бабах, — либо ты трахаешь ее, либо она трахает тебе мозг». И жизнь меня раз за разом убеждала, что старик был прав.

Я почувствовал, как тонкие пальцы впились мне в плечо, и накрыл ладонью Машину руку. Кажется, терпение «моей девушки» переполнилось, как презик, в который налили слишком много воды, и грозило вот-вот лопнуть.

— Я тут подумал, — решил я повернуть разговор в более конструктивное русло, — может, мама сбежала, потому что ее обвинили в том, что случилось с отцом? Ну, типа, это она мужа с лестницы столкнула.

Вигго покачал лохматой головой:

— Да я-то бы не удивился. Матильда была та еще сучка и стерва отменная. Вот только шлялась она где-то, когда Эрик упал. Да и панцири сказали, алиби у нее. Жаль, отец твой головой сильно ударился и не смог вспомнить, что там точно произошло.

— Может, не надо так о матери Ноа? Тем более ее уже нет, — зазвенел над ухом Машин голос.

Прав я был насчет презика. Похоже, вот-вот рванет. А я тоже хорош! Это должны были быть мои слова. Какой я после этого сын? Сижу и слушаю, как маму грязью поливают.

— Прошу прощения, фрекен. — Вигго склонил голову в глумливом поклоне. — Племянник ко мне вот вроде за правдой пришел, я и говорю ему правду. А она не всегда приглядная. Это вам не фоточки в «Инстаграме». Правда может и глаз выколоть.

Я скорчился в кресле, жалея о том, что сюда пришел, да еще и Машу с собой притащил. Ничего нового Вигго пока не сказал, только заставил больше сомневаться в маме. Откуда у него к ней такая ненависть?

Словно почувствовав мое состояние, Вигго загасил бычок о керамические плитки столешницы, бросил его в пустую банку и стал подниматься с дивана.

— Кстати, насчет фото. У меня тут где-то был альбом с семейными фотографиями. Думаю, Ноа интересно будет взглянуть. Поможешь его найти? — обратился он ко мне.

Я с облегчением вскочил с кресла.

— Конечно!

— Мы быстро, — ухмыльнулся дядя и подтолкнул меня в сторону коридора, ведущего, как я помнил, к кухне и ванной.

Я оглянулся на Машу и послал ей ободряющую улыбку. Фотографии — это здорово. Может, они развяжут Вигго язык? Да и круто было бы увидеть себя маленьким. Места, где я рос. Семью, родственников.

Дядя между тем толкнул дверь, находившуюся рядом с ванной. За ней открылось тесное полутемное помещение, заставленное какими-то шкафами или стеллажами — закрытые жалюзи почти не пропускали внутрь дневной свет. Я остановился на пороге, решив, что дядя сейчас включит лампу, но вместо этого меня пихнули в спину.

Я споткнулся обо что-то и нырнул бы носом, если бы длинно-палая пятерня не ухватила за плечо, развернула меня и прижала спиной к стеллажу. Полки врезались в позвоночник. Вигго навис надо мной, подавляя ростом и весом. Жесткая борода защекотала лицо. Дыхание, в котором смешались перегар, вонь табака и гнилых зубов, шибануло в нос, вызывая тошноту.

Я дернулся, пытаясь отстраниться, но сзади были только острые ребра полок. Попробовал оттолкнуть Вигго.

— Что ты…

— Заткнись!

Сильные пальцы сомкнулись у меня на горле, перекрывая кислород. В панике я забился, вцепившись в жилистое запястье, но дядя только усилил хватку.

— Зачем ты притащил сюда эту шмару? — донеслось до меня сквозь громкие частые толчки пульса в ушах. — Зачем впутал ее? Это наши семейные дела, и только наши. Пусть перестанет совать в них свой сопливый нос.

Я сипел, не в силах произнести ни звука. В глазах плыли цветные пятна.

— Избавься от нее, понял? Тебе не нужна эта сучка. Тебе семья нужна. Отец.

Черные и желтые пятна закрутились спиралями, слились в круги, которые вращались — все быстрее и быстрее. Ярко-желтый автобус был уже близко. Я слышал рев мотора. Если не успею в него заскочить, меня сожрут монстры. Один из них уже вцепился в меня.

— Ты же ведь хочешь увидеть папу, а, Ноа? — шипел монстр мне в ухо, горячо дыша в висок. — Да? А он очень, очень хочет увидеть тебя. Он так по тебе соскучился.

Я больше не чувствовал рук и ног. Я парил в безмолвии и темноте с желтыми вспышками. Автобус вышел в открытый космос. Разорвал оковы гравитации. Мы вместе висели в черной бездне — он и я.

Внезапно раздался громкий свистящий звук — будто где-то спустило колесо. Воздух ворвался в легкие, кровь толкнулась в мозг, и все мгновенно вернулось: звуки, запахи, образы.

Я все еще стоял, прижатый спиной к стеллажу, но теперь руки Вигго удерживали меня от падения: колени словно ватой набили, они все норовили подогнуться. Длиннопалая ладонь пошлепала меня по щекам.

— Ноа, парень, чего ты? — Дядя тихо смеялся, его зубы влажно поблескивали в джунглях бороды. — Все хорошо, ну?

Наконец ноги послушались и сделали то, о чем давно кричал мозг, — выпрямились. Я отбил руки Вигго и отшатнулся в сторону.

— Тише, тише. — Тот продолжал веселиться и поднял в воздух ладони. — Не бойся, тебя я не трону. Просто сделай так, чтобы эта сучка в дредах исчезла. Пора сделать выбор: она — или семья. Семья уже выбрала тебя.

Я часто моргал, растирая рукой горло. В голове все смешалось. Что все это значит? Что там Вигго говорил про отца?

— Я не пони…

Дядя сделал шаг ко мне, и я дернулся в сторону, но тут же наткнулся на что-то твердое в полумраке. Сердце подскочило в груди.

— Потом поймешь. Езжай в Копенгаген. Отделайся от девчонки. Потом позвони мне. Я скажу, как найти Эрика. Вот, возьми пока. — Он сунул что-то мне в руку, по размеру и гладкости напоминающее фотографию. — Спрячь.

— А… Лаура? Она тоже там, в Копенгагене? — только и смог просипеть я.

— Забудь про нее. Она отрезанный ломоть. Как замуж выскочила, нос задрала и знать никого не хочет. Конечно, в Орхусе теперь живет, вторая столица, мля. Муж у нее без работы, зато пе-да-гог. — Последнее слово Вигго презрительно процедил сквозь зубы и сплюнул прямо на пол. — Ладно, пошли. — Он отступил к двери. — И ни слова этой сучке, понял?

Я с трудом кивнул и сунул снимок в карман. Говорить было все еще больно, да и глотать тоже. На горле наверняка расцветут синяки. Я затянул потуже завязки на капюшоне. Потом нужно будет мамин шарф завязать — вот и пригодится.

— Нашли альбом? — спросила Маша скучающе, когда я вслед за Вигго вошел обратно в гостиную.

Кот за это время успел взобраться ей на колени и там деловито вылизывался. Дядя бросил на меня предостерегающий взгляд и ответил за нас обоих:

— Нет. Надо будет разобрать хлам в комнате. Он где-то там, точно. Если найду, позвоню. А сейчас мне пора. Работаю сегодня в вечернюю смену.

Вигго быстро выставил нас за дверь. Оказавшись на улице, Маша глубоко вдохнула чистый воздух и с чувством произнесла:

— Знаешь, Медведь, кому-кому, а твоему дяде смерть от СПИДа не грозит.

— Почему? — спросил я на автомате, нащупывая в кармане подаренную Вигго фотографию. Все мои мысли занимало то, что может оказаться на ней.

— Да потому, что он гондон!

10

Быстро шагаю по тротуару, стараясь не бежать. Папа говорил, если поворачиваешься к зверю спиной, главное — не бежать, не показывать страх. Это пробуждает в хищнике инстинкт: догнать и убить. Инстинкт — это то, что заложено в нас природой. И ничего с ним не поделаешь. У монстров наверняка тоже есть инстинкт. На то они и монстры.

Но папы больше нет. Они сожрали его. Чудовища. И маму тоже сожрали. А теперь подбираются к Лауре и Мартину. Эх, если бы я смог убедить их ускользнуть из дома вместе со мной!

Оборачиваюсь через плечо. Там нет никого, кроме моей тени. Она болтается в ногах, размахивая палочными руками.

— Трус! Трус! Трус! — кривляется тень.

Вжимаю голову в плечи, сую руки в карманы и немного ускоряю шаг. Совсем чуть-чуть. Я ведь не бегу. Даже не думаю бежать!

Вокруг просыпается утренний город, не подозревая о нависшей над ним опасности. Солнце уже припекает, ярко сияя на безоблачном небе. Человек в синем комбинезоне поливает из шланга дворик у кафе, где еще вчера мы всей семьей ели блинчики с мороженым. Когда он прижимает пальцем отверстие, из которого льется вода, струя расходится широким веером, в котором вспыхивают ослепительные радуги. Человек замечает меня, улыбается и машет рукой. Я крепче стискиваю кулаки в карманах. Монстры доберутся и до него. Он не сумеет от них защититься. Что может обычный садовый шланг против огромных щупалец и ядовитых клыков?

Я их случайно увидел — ведь чудовища живут в темноте. А детям положено спать ночью. И я спал. И брат спал на соседней кровати. Просто мне захотелось писать, и я проснулся. Страшновато было идти в туалет одному, особенно в незнакомом месте. Мы ведь приехали сюда на каникулы всего пару дней назад. Я попробовал разбудить Мартина. Хотел попросить его пойти со мной. Но брат только забормотал недовольно во сне и накрылся с головой одеялом. Пришлось выйти в темный коридор одному.

Я забыл, где включается свет. Пошел, придерживаясь за стену. И ошибся дверью. Думал, там туалет. А оказалось — другая комната. Спальня родителей. Но на кровати были не мама с папой. Там извивался многорукий монстр. Он рычал и завывал на разные голоса. У него было много ртов. Из них текла слюна, смешанная с пеной. Он питался человечиной.

Хотелось кричать, но я не мог. Просто замер на месте. А потом понял, что монстр не видит меня. Может, глаза чудовищ не очень хорошо видят в темноте. А может, у них вообще нет глаз. И они нас чуют.

— Привет!

Мимо прокатился на велосипеде мальчишка, чуть старше меня. Синяя футболка топорщилась у него на животе, будто он тоже кого-то проглотил. Но я знаю, что это просто мяч. Мальчишка едет к футбольному полю. Я делаю вид, что не замечаю его. Если расскажу ему про монстров, он только посмеется. Как Лаура. А я ведь хотел ее спасти. Разбудил и объяснил про чудовищ в спальне. А она сказала, что мне все приснилось. Что это был просто кошмар. Страшный сон. Она отвела меня обратно в нашу с Мартином комнату и уложила в постель.

Но я не мог спать. Не мог лежать и ждать, пока меня съедят. Я думал про мультик, который мы смотрели с братом. Там чудовища наводняли город по ночам, но прятались, когда наступал рассвет. Если мы с Мартином потихоньку вылезем из окна, когда наступит утро, то сможем спастись.

Я подтащил к двери комнаты стул и подпер ее изнутри. Потом снова попробовал разбудить Мартина, но он не просыпался. А небо за окном уже стало розоветь. Тогда я надел шорты и футболку, а сандалии не надел — они остались в коридоре. Вылез из окна и пошел по дорожке через лес босиком. Я хотел найти в городе полицейского. У него есть пистолет. Он может прийти в наш дом, застрелить монстров и всех спасти. Может, даже маму и папу. Если распороть чудовищу живот, как волку в «Красной Шапочке».

Мне казалось, это отличный план. Но когда пришел в город, то понял: я не знаю, где искать полицейского. Я тут их никогда не видел. Может, этот город просто слишком маленький. Или тут никогда ничего плохого не случается. Кроме чудовищ, которые едят людей по ночам.

Я снова оборачиваюсь. Улица за спиной пуста. Только ворона важно шагает по тротуару, склевывая крошки. Может ли монстр превратиться в ворону? В ужастиках, которые смотрит Мартин, дьявол иногда превращается в ворона, летучих мышей и всяких других животных. Я останавливаюсь и слежу за птицей. Она тоже останавливается и смотрит на меня сначала одним круглым черным глазом, потом другим.

Рядом что-то тихо тренькает. Я заглядываю в сад через низкий заборчик, у которого стою, и вижу автобус. Желтый жестяной автобус, яркий, как солнце. Его колеса весело вращаются на ветру, жужжа и позвякивая. Прямо как в песенке, которую я выучил в детском саду: «Колеса у автобуса крутятся, вертятся, крутятся».

Ну конечно! Автобус. Если сесть в автобус, то можно уехать далеко-далеко. Туда, где не достанут никакие монстры. И где есть полицейские с пистолетами. По этой улице ходит желтый автобус. Я его видел. Он проезжал мимо, когда мы сидели в кафе и ели блинчики с мороженым. Нужно только найти, где он останавливается.

Я иду дальше по улице, поглядывая через плечо. Ворона сначала прыгает за мной, но потом взлетает и садится на фонарь. А потом я вижу автобус. Он приближается быстро, очень быстро. За большим лобовым стеклом сидит толстый водитель в голубой рубашке с коротким рукавом и синей кепке. Я изо всех сил машу ему обеими руками. Но он проезжает мимо.

Я не выдерживаю. Бросаюсь бежать. Бегу изо всех сил и кричу:

— Стойте! Подождите меня!

И тогда монстры находят меня. Их ведет инстинкт. Они выскакивают из теней и мчатся за мной. Я слышу их топот. Шум их дыхания. Они все ближе и ближе. Один из них протягивает длинное скользкое красное щупальце и касается моего плеча.

— Ноа, — говорит монстр.

Дети в автобусе кричат: «А-а-а!»

— Ноа!

Я задергался, пытаясь отбиться, но держали меня крепко. Я вскрикнул и открыл глаза.

— Ну блин, Медведь, ты даешь! — Лицо Маши с обеспокоенно сдвинутыми бровями придвинулось ближе, прохладные пальцы коснулись моего лба, откинув влажные волосы. — Чего тебе такое снилось? Как начал стонать, да все громче и громче — чуть весь автобус не переполошил. Я тебя бужу, а ты мне вон чуть второй глаз не раскрасил — для симметрии.

Я выпрямился в кресле и жестко потер ладонями лицо, будто хотел содрать с него липкую паутину кошмара.

— Да так, ерунда какая-то. Про монстров. — Я попытался улыбнуться, хотя пульс со мной не соглашался. Для тела случившееся во сне было реальным, и реагировало оно так, будто я и правда удирал от чудовищ. Мокрая футболка противно липла к спине. Шарф тоже стал влажным, но я не решился его снять. Не хотел пугать Машу — ведь я не рассказал ей о том, что произошло в темной комнате. Вернее, рассказал не все.

— Неудивительно, — скривилась моя попутчица. — После общения с твоим дядюшкой еще не такое приснится — палкой не отмахаешься.

Я молча отвернулся к окну, пытаясь сориентироваться, где мы сейчас едем. Можно было у Маши спросить, долго ли осталось до Нюкёбинга, но мы с ней здорово поссорились перед посадкой в автобус, а мириться я был пока не готов. Все, конечно, из-за дяди Вигго.

Не отошли мы и десяти метров от его дома, как Марию бомбануло — выплеснула на меня все, что у нее накопилось.

— Дядюшка твой так называемый, прости меня, конечно, Медведь, — это же полное днище. — Она энергично размахивала руками, даже ушибленное плечо не мешало. — Да я среди реальных бомжаков на улице встречала людей получше, чем этот урод. Не, мало того, что он свинья, шовинист и женоненавистник, так еще и мутный какой-то. Я тебе это говорила и оказалась права. Я ведь ему специально подыгрывала, чтобы он показал себя во всей красе. А знал бы ты, что я у него в ноуте нарыла. И если папаша твой с ним одного поля ягода…

На этом месте Мария прервалась, чтобы сделать вдох, и я успел вставить:

— Стоп-стоп-стоп, не так быстро! Я за тобой не поспеваю. Что значит «так называемый» и «в ноуте нарыла»?

— Да он тебе хоть одно доказательство вашего родства предоставил? Фотоальбом типа так и не нашел. И уверена, никогда не найдет. Ничего конкретного о семье не рассказал. Не описал ни одного эпизода из твоего детства. Зато хитро вытянул все, что ты знаешь. Я тебя пыталась предостеречь, но ты же был как под гипнозом. — Маша выпучила глаза, скосила их к носу и изобразила походку зомби. — Преподнес ему все на блюдечке с голубой каемочкой. Я бы на твоем месте ни одному его слову не верила. А насчет ноута… Ну, я глянула туда, когда вы из комнаты вышли. Жаль, времени не хватило подольше покопаться, но даже так, навскидку, там куча запароленных папок, в истории браузера — «Чатурбейт» и «Скор» [39], последняя активность — в закрытых чатах в «Телеграме» и «Дискорде». Я только в одну папку в «Изображениях» успела слазить, где пароля не было, и там такая мерзость! — Она обхватила себя руками и отвернулась. Под тонкой кожей на шее часто и сильно билась голубоватая жилка. — Не знаю теперь, как это развидеть.

— Ты о чем вообще? — Последнюю фразу Мария могла бы с таким же успехом сказать на китайском — я все равно ни черта не понял. Может, она намекала, что дядя на досуге порнушку посматривает? Ну и что такого? У нас на первом курсе один пацан доклад читал о «Порнхабе» как виде искусства. — А как насчет права человека на личную жизнь? И разве у Вигго на компе не стоял пароль?

— Да стоял, конечно, ясен пень! — сердито рявкнула Мария. — Просто я его сменила. Извращенец сообразит теперь, что в ноут лазили, если мозги не совсем пропил. Но оно того стоило. Говорю тебе, гнилой он, Вигго твой, насквозь. Знала бы, никогда б к нему не сунулась и тебе бы не дала. И если твой отец хоть немного на этого ушлепка похож, то я прекрасно понимаю твою маму. На ее месте я бы тоже сбежала — только гораздо раньше. Так что подумай сто раз, стоит ли папашу вообще разыскивать.

— Ага, такое впечатление, что старшую сестру я уже нашел! — огрызнулся я. — С чего это ты вдруг стала решать, что мне можно и чего нельзя? Тебя вообще никто не звал к Вигго в гости — сама напросилась. Не подумала, что он, может, как раз поэтому и не стал откровенничать? И вообще, кое-что он мне все-таки рассказал, когда я с ним наедине остался.

Тут я и передал Маше слова дяди о моей сестре. А об отце умолчал. Знал, что она начнет меня отговаривать. Или снова увяжется за мной, и ничего путного из этого не выйдет. Я ведь не такой тупой, как Маша думает. Понимаю, что и Вигго, и отец что-то скрывают. Но скелеты в шкафах есть у всех, в любой семье. Уж этому мама меня научила. Просто большинство людей живут, ни о чем не подозревая. Принимают красивый фасад за действительность. И либо слишком тупы, либо слишком трусливы, чтобы заглянуть за него, увидеть, что там, за декорациями. Может, поэтому они и счастливы в нашей самой счастливой по мировому рейтингу стране.

Вот почему мы теперь ехали в Орхус. Маша рассчитывала, что вскоре придет ответ из Центрального регистра на мой запрос, и тогда мы получим адрес Лауры. Если та действительно живет в Орхусе, мы сможем сэкономить время, поехав туда уже сейчас. Если же, как подозревала Мария, Вигго меня надул, то мы хотя бы посмотрим второй по величине город Дании, в котором ни один из нас еще не был.

Все равно вернуться в Ольборг мы не могли. Поэтому, когда Маша купила в супермаркете симку и мы снова получили доступ к интернету, забили маршрут через Нюкёбинг. В Нюкёбинге можно было пересесть на автобус до Скиве. От Скиве шел прямой поезд до Орхуса.

Думаю, если бы Вигго не передал мне ту фотографию, я бы послушал Машу и поехал с ней в Орхус. Ведь со многим из того, что она говорила, я был согласен. Дядюшка мой оказался совсем не подарком — не о таком я мечтал, когда представлял себе свою семью, это уж точно. Вот только человек на фото был совсем не похож на него.

Мужчина на снимке выглядел старше, чем тогда, когда держал за руку мою сестру в церкви Брёнеслева. Его волосы поседели, в модно постриженной щетине тоже пробилась седина, а в глазах притаилась усталость, но я не сомневался — это был мой отец. На фотографии он скрестил руки на груди, и короткие рукава рубашки позволяли разглядеть великолепные мускулы, которым я мог только позавидовать. На левом предплечье их подчеркивала красочная татуировка — зеленый хамелеон, обернувшийся вокруг алого цветка магнолии или чего-то в таком духе. Я всегда мечтал о чем-то подобном, только не в цвете, а монохромном. Я всегда мечтал об отце, на которого мог бы равняться. И человек на фото словно был оттиском моих многолетних фантазий. Как я мог отказаться от встречи с ним просто из-за того, что его брат оказался опустившимся неудачником?

Чем дольше я смотрел на фотографию — тайком от Маши, — тем больше росла моя уверенность в том, что поехать в Копенгаген — единственно верное решение. Я должен попросить у отца прощения. Должен выяснить, что разбило нашу семью. У кого еще есть ответы на мои вопросы, если не у него? Заставлял меня колебаться только наш с Машей «договор». Но ведь там не было условия, что во время поисков моих родственников мы обязательно должны быть вместе! Какая разница, как именно мы добьемся результата! Может, разделившись, мы только быстрее все узнаем.

Жаль, я не мог поделиться своим планом с Машей. Ужасно не хотелось ее обманывать, но я просто не видел другого выхода. Когда мы окажемся на вокзале, мне придется под каким-нибудь предлогом улизнуть и сесть в поезд, идущий до Копенгагена. А потом… потом я пошлю ей эсэмэску, чтобы не волновалась. Когда у нас будет адрес Лауры, я обязательно приеду в Орхус, и мы снова встретимся. Если, конечно, Маша не бросит всю эту безумную затею и не пошлет меня туда, куда она посылает всех, кто ее обидел.

Да, я понимал, что собираюсь поступить плохо. И все же мне казалось, я на верном пути. Как там было в маминой книге? «Воин сомневается и размышляет до того, как принимает решение. Но когда оно принято, он действует, не отвлекаясь на сомнения, опасения и размышления». Есть ли у этого пути сердце? Я чувствую, что есть.

11

Я сидел в поезде и смотрел, как плавно уплывают назад вымытые дождем до цвета темного изумруда поля с белыми пятнами овечьих спин. В бедро беззвучно бился, требуя ответа, мобильник — моя больная совесть. Я знал, кто звонит, потому и не брал трубку. Это, конечно, Маша. Я просто не мог сейчас слышать ее голос. Те эмоции, которые прозвучат в нем: удивление, может, даже шок, разочарование, обида, злость. Она доверяла мне, а я ее предал. И как бы я ни оправдывал себя перед самим собой, того, что я чувствовал, это не изменит. А чувствовал я себя сейчас последним дерьмом.

Я специально уговорил Машу прийти на вокзал пораньше. Сказал, мне нужно в туалет — по важному и большому делу. На перроне мы остановились перед экраном с расписанием поездов, и я понял: все складывается как по заказу. Экспресс на Копенгаген отправлялся на двадцать минут раньше поезда в Орхус. Дальше все было на удивление просто. Я пошел в уборную и дождался там, пока до отхода моего поезда останется несколько минут. Выскочил из туалета, проскользнул в толпе пассажиров на нужный перрон и сел в первый попавшийся вагон. Маша в это время покупала билеты для нас и, конечно, ничего не заметила.

На билет до Копенгагена у меня, естественно, денег не было, но я особо не беспокоился. Судя по опыту моих одноклассников, которые регулярно катались зайцем, контролер просто выпишет мне штраф, но с поезда не ссадит, а значит, до цели я доберусь. Жаль только, что Маша зря потратится. Я пытался и ее уговорить ехать в Орхус на халяву, но она сказала, что ей сейчас проблемы не нужны — лучше уж заплатить и, как она выразилась, «сидеть на попе ровно».

Ладно, все равно я ей скоро все расходы возмещу, а уж чек она точно не забудет сохранить. Сложнее было с другим. Как объясню ей свое решение? Поймет ли она? И даже если поймет… Станет ли ненавидеть? Сейчас она наверняка ищет меня — может, уже и в мужском туалете побывала. И если я никак не проявлюсь, в Орхус она, возможно, так и не уедет. Будет ждать. Она ведь такая, Маша. В отличие от меня. Если что обещала, слово сдержит.

Я вытащил из кармана успокоившийся мобильник. Ну точно. Пять пропущенных звонков от Маши и четыре эсэмэски. «Медведь, ты что там, в унитаз смылся вместе с говном?» «Либо ты щас сам выйдешь из толкана, либо я туда зайду и из тебя дерьмо вытрясу!» «Медведь, ты где, в натуре? Была в сортире, напугала левого мужика». «Это не смешно! Поезд отходит через восемь минут!»

Я закусил губу так сильно, что почувствовал на языке соленый привкус. Набрал быстро: «Маша, прости. Не жди. Садись на поезд. Объясню позже. Все в силе. Медведь». Взглянул на часы. 15:20. Четыре минуты до отхода поезда на Орхус. Я нажал «Отправить» и закрыл глаза.

Телефон в руке забился беспомощно пойманной птичкой. Я сбросил звонок. И еще раз. Уставился в окно невидящим взглядом, стараясь не моргать. Боялся, если моргну — потекут слезы. Настолько хреново мне было, только когда узнал, что это из-за меня чуть не умер отец и, возможно, распалась наша семья. Снова я сделал больно человеку, которого любил, только теперь совершенно сознательно. Смогу ли я это когда-нибудь исправить? Простит ли Маша меня за это?

Мобильник коротко дернулся в пальцах. Я предчувствовал, что это в последний раз. Всего две строчки на экране. «Ну и урод же ты, Ноа. Весь в дядюшку». Я все-таки моргнул.

Я позвонил Вигго с главного вокзала в Копенгагене.

— Девчонка с тобой? — Вот все, что его интересовало.

Сердце сжалось от острого укола сожаления. Я ведь мог бы соврать. Рассказать Маше правду, взять ее с собой. Но я успел узнать ее слишком хорошо. Она бы не смогла остаться в стороне и снова бы все испортила. А может, меня достало, что она постоянно пытается защитить меня? Может, на этот раз я пытаюсь защитить ее, пусть даже так неуклюже?

— Мы расстались, — коротко ответил я.

Наверное, дядя по голосу понял, что я говорю правду. Или ему просто не оставалось ничего другого, как поверить мне. Так или иначе, он назвал мне адрес отца и объяснил, как туда добраться. Оказалось, папа жил не в столице. Просто ехать нужно было через Копенгаген. Местечко, где обосновался Эрик, называлось Свенструп, и путь до него с пересадками занимал почти два часа.

— Сядешь на региональный поезд до Нестведа, потом на автобус шестьсот двадцать. Выйти надо будет у школы-интерната. Оттуда пройдешь пешком до окраины города. Там будет поворот в лес, на грунтовку. Дом Эрика в конце дороги, — наставлял меня дядя.

Интересно, это семейное — селиться у черта на рогах?

— А на поезде туда никак не добраться? — поинтересовался я, думая о своей пустой карточке. В автобус-то без билета не сядешь — их на входе проверяют.

— А чем тебе автобус не нравится? — подозрительно хмыкнул Вигго.

Да уж, отношение дядюшки ко мне было прям пропитано родственной любовью.

— Укачивает, — буркнул я.

— Не понял: ты мужик или пюре из яблок? — Дядя хрюкнул недовольно. — Вот что значит бабье воспитание!

Он еще долго ворчал, прежде чем выдал полезную информацию: если сесть на электричку до Кёйе, то можно там сделать пересадку и доехать до Хольме Ольструпа — ближайшей к Свен-струпу станции. Только вот оттуда придется топать пешком или ловить машину. Но кто подберет левого чувака в такой глуши? Может, плюнуть на гордость и попросить у Вигго закинуть денег на проезд? От этой мысли меня аж передернуло. Ну на фиг. Лучше пешком пойду до отца прям из Копенгагена.

В итоге полтора часа спустя я стоял на автобусной станции в Нестведе и размышлял, как раздобыть сорок крон на билет. Что такое сорок крон? Казалось бы, смешные деньги. Хватит на пару мороженок. У нас с мамой иногда в кружке с мелочью на кухне больше валялось. И вот теперь несколько жалких монет отделяли меня от отца и, как я надеялся, ужина и нормальной кровати. Да, вот такая я сволочь: думаю о жрачке и ночлеге. А может, в ситуации, когда мы лишены самого необходимого, все мы становимся немного сволочами? Все, но только не Маша. Она не такая. Она особенная. А из-за того, что я сегодня выкинул, я рискую ее потерять. Рискую, что она останется просто номером в телефоне, просто голосом, который скажет, что никогда больше не хочет меня видеть.

Шестьсот двадцатый автобус подкатил к терминалу. Похоже, пока что я был единственным потенциальным пассажиром. Я отступил в тень за кругом света от фонаря, не спеша подходить, — не хотел, чтобы водитель обратил на меня внимание. Не знаю даже, чего я ждал. Чуда? Знака? Кого-то, у кого можно будет стрельнуть пару монет?

Пожилой водитель в очках и форменной куртке вылез из кабины и утрусил куда-то, заперев за собой переднюю дверь. Постепенно под освещенным козырьком пластиковой ракушки начали собираться пассажиры, как мотыльки, толкущиеся вокруг зажженной лампы. Я неподвижно стоял в темноте и думал о Маше. Сейчас она, наверное, уже в Орхусе. Наверняка она все же села на тот поезд — хотя бы, чтобы не пропал билет. Где она собирается ночевать? Найдет ли себе нового друга вроде Габи? По крайней мере, у нее есть деньги на еду.

В последний раз мы перекусили в Броусте сегодня утром, хотя казалось, это было лет сто назад. В супермаркете взяли булочки по уценке и бумажные на вкус блинчики с начинкой.

— Чего ты в них ковыряешься? — прочавкала Маша, когда мы занялись едой в ожидании автобуса. — Золото партии ищешь?

Я помотал головой:

— Грибы.

Она фыркнула так, что крошки изо рта разлетелись.

— Смешной ты, Медведь. Грибы в лесу искать надо. А тут их для тебя уже нашли и даже приготовили.

— Я их не ем, — терпеливо объяснил я.

— Аллергия, что ли? — вскинула брови Маша.

— Нет. Просто мне консистенция не нравится.

— Ну ты буржуй, — покачала она дредами. — Консистенция у него. Ничё. Пару дней поголодаешь, не только грибы, траву жрать начнешь.

Теперь, кажется, Машин прогноз грозил вот-вот сбыться. Я поймал себя на том, что жадно кошусь на торчащий из мусорки недоеденный бургер в заляпанной кетчупом бумаге с логотипом «Макдоналдса». Как вообще люди легко разбрасываются едой, когда ее у них много! Когда я утром позвонил в суд по настоянию Маши, мне сообщили, что документы мои получили и, если не будет вопросов, деньги выплатят самое позднее через неделю. Я где-то читал, что неделю человек вроде может не есть без проблем для здоровья. Но это, наверное, какой-то среднестатистический человек, который только на бумаге существует. Ну или супергерой. Я точно ни тот, ни другой. Еще пара дней, и я точно из мусорок жрать начну.

Седой водитель в очках вернулся, дожевывая на ходу сосиску в тесте — как будто, чтобы меня подразнить. Открыл дверь автобуса, но тут к нему подошел коллега помоложе, и они начали увлеченно трепаться. Стояли они метрах в полутора от кабины: пожилой — спиной к ней, заслоняя дверь от низкорослого молодого. Немногочисленные пассажиры терпеливо переминались на остановке, ожидая посадки.

Я решил, что это мой шанс. В конце концов, ну что может случиться? В худшем случае водила меня остановит и выставит из автобуса. Тогда я смогу подождать следующего и снова попытать счастья. А если все получится, то через полчаса я уже буду у дома отца. Я накинул на голову капюшон толстовки, поправил лямки рюкзака и выскользнул из тени.

Классе в третьем-четвертом я ходил в кружок скаутов. Мама меня туда записала для физического развития в гармонии с природой.

К моей беспредельной радости, к пятому классу гармония закончилась. Я чуть не утонул в летнем лагере, когда соседи по комнате столкнули меня в речку с моста — чисто забавы ради. Скаутское прошлое, однако, дало мне кое-какой опыт выживания — как в коллективе, так и в дикой природе. Этот опыт говорил: всегда бери с собой в дорогу что-то увесистое и многофункциональное. Например, мощный фонарь.

Фонарь этот я захватил с собой из «фольксвагена» и не пожалел. Без него бы никогда не нашел дорогу через лес, да и сам поворот в темноте, за стеной дождя не разглядел бы. Ливануло, еще когда я сидел в автобусе, прячась за спинками кресел на предпоследнем ряду. Свенструп по случаю непогоды и позднего часа будто вымер. Я брел по испятнанным черными лужами улицам, надеясь, что правильно определил направление, и смаргивал с ресниц ледяную воду. Фонари кончились, не доходя до таблички выезда из города. Дальше начинались чернильная темнота и подступивший близко-близко к асфальту лес.

Я вытащил из рюкзака фонарь и побрел через потоки воды, ощущая себя луноходом на чужой, враждебной планете. Непромокаемая куртка вымокла насквозь, дождь свободно затекал за шиворот и струйками полз по спине, постепенно нагреваясь. В кроссовках хлюпало — я чувствовал, как между пальцами при каждом шаге выступает вода, но шум ливня поглощал все звуки.

Уходящая в лес грунтовка открылась слева, будто сплошной черный туннель. К счастью, хороший дренаж не дал дороге размокнуть и превратиться в месиво из песка и глины. Я свернул на нее, подсвечивая фонарем. За конусом его бледного света плотно сомкнулась чернота, сшитая серебристо поблескивающими косыми струями.

Мне казалось, я иду уже целую вечность. Сколько, в конце концов, может тянуться лес? Не джунгли же это и не тайга. И кому вообще может прийти в голову поселиться в таком месте? Уж точно не беспомощному инвалиду. В такую глушь и на вертолете не доберешься — он просто не сможет сесть из-за деревьев. Что, если все это какая-то подстава? Может, злобный дядюшка решил так вот тупо подшутить надо мной? И в конце этой гребаной дороги меня ждет вовсе не отеческий дом, а… что? В наркопритоне я уже вроде побывал, таким меня не напугаешь, пуганый уже. Тогда подпольная лаборатория, где людей режут на органы? Аукцион работорговцев? Приют одинокого маньяка со слабостью к расчлененке? Может, он захочет позабавиться со мной без свидетелей, как в «Пиле»? Может, Вигго поставляет ему наивных идиотов вроде меня на постоянной основе, поэтому и хотел избавиться от слишком сообразительной Маши?

Короче, я так себя накрутил, что вздрогнул и застыл на месте, когда из темноты впереди мягко замерцали огни. Окна. Там, за деревьями, за поворотом дороги, в доме горел свет. Я повел лучом фонаря по сторонам. Похоже, других домов тут не было. Кругом только лес. Впрочем, дядя так и говорил.

Я поудобнее перехватил фонарь, стер ладонью воду с лица и медленно пошел вперед.

12

Над столом неярко горели две низко висящие лампы, освещая стоящий на нем ужин: говяжью котлету с жареным луком, картошкой и коричневым соусом. Я сто лет такого не ел — мама не очень любила лук и готовила это блюдо редко и только для гостей.

— Бери еще, сынок. И соуса подлей, — сказал отец, заметив, что первая котлета у меня на тарелке почти исчезла, и пододвинул соусник поближе ко мне.

От этого его мягкого «сынок» у меня ком встал в горле. Пришлось сделать большой глоток воды, прежде чем смог пробормотать смущенно:

— Спасибо.

Все было идеально. Почти. Эта сцена с бьющейся в окна непогодой, уютным теплым домом, семейным ужином и улыбающимся лицом отца словно вышла из моей давней мечты. Разница заключалась в том, что мамы больше не было рядом. И еще теперь я знал, что отец, такой сильный и крепкий на вид, выше меня, только когда мы оба сидим.

Не знаю, почему я оказался настолько неподготовлен к этому. Мне ведь не раз говорили, что он стал инвалидом. Быть может, сам того не сознавая, я пытался утешить себя, преуменьшая последствия своей детской шалости. Или, возможно, дом в лесной глуши и машину перед ним я посчитал свидетельствами самостоятельности и физической независимости Эрика. Да и отсутствие пандуса у главного входа меня обмануло. Вот почему, когда на мой робкий звонок дверь отворилась, я испытал такой шок. Ведь сначала я даже не заметил того, кто мне открыл, потому что по привычке смотрел на уровне своего роста или чуть выше. Показалось, меня впустил в дом призрак. Только потом я догадался опустить взгляд — и встретился глазами с человеком в инвалидном кресле.

Наверное, смятение и боль отразились на лице, которое я не успел защитить маской вежливости, потому что отец — а кто же это еще мог быть? — откатился в сторону и махнул приглашающе рукой:

— Ну что стоишь? Заходи скорей. Промок ведь насквозь!

Я неуверенно шагнул вперед и закрыл за собой дверь, отсекая шум дождя и брызги, залетающие в прихожую с крыльца. Вокруг моих вконец раскисших кроссовок тут же начала собираться лужа.

— Да ты будто вплавь сюда добирался, — рассмеялся Эрик, пытаясь смягчить возникшую между нами неловкость. — Тебе срочно нужно в душ — согреться, переодеться в сухое. Только, — он осторожно развел в стороны руки, — можно я тебя сначала обниму… сын?

— С меня же течет, — пробормотал я, совершенно смешавшись от одного такого короткого, но так много значащего слова.

— Неважно, — улыбнулся отец. — Не сахарный, не растаю.

Мне пришлось сделать шаг вперед и наклониться, позволяя ему стиснуть себя в крепких объятиях. Я вдохнул его запах — смесь ненавязчивой туалетной воды, смолы, отдушки для белья и табака, но не сигаретного, а… «Трубочного, да», — подсказала память. Я понял внезапно, что узнаю этот запах. И тепло этих сильных рук, способных поднять тебя и подбросить в воздух — так высоко, что случайно ударяешься головой о потолок, и мама ахает от испуга, а ты смеешься и кричишь, что совсем не больно, хотя чуть-чуть все-таки бо…

— Да ты весь дрожишь. — Отец разжал руки, но я все еще цеплялся за него, цеплялся за это легкое и светлое, как пух, воспоминание. — Ноа, мальчик мой!

Я выпрямился и отвернулся, часто моргая. Надеялся, что слез будет незаметно на мокром от дождя лице. Если Эрик что и понял, то тактично не показал виду.

— Тебе нужно согреться, а то еще простудишься. Пойдем, — он развернул коляску и покатился прочь по коридору, — покажу тебе ванную. Помоешься, а потом поужинаем. Я как раз успею все разогреть. Ты ведь проголодался, наверное, с дороги?

Вся моя одежда в рюкзаке если не вымокла, то отсырела, так что за столом я сидел в том, что одолжил мне отец: спортивных штанах, шерстяных носках и свитере. Стоит ли упоминать, что все это было мне на пару размеров велико, зато так казалось, будто отец все еще обнимает меня, что я все еще окутан его запахом.

— Помнишь что-нибудь из детства? — спросил он после дежурных расспросов о том, где и как я жил все это время. — И ничего, если я тут покурю? — Эрик достал из кармана брюк трубку из темного дерева и зажигалку «Зиппо».

Я кивнул. Не под дождь же ему было идти, в самом деле. Или ехать? Как вообще говорят о людях, которые не могут ходить и передвигаются на колесах?

— Это помню. — Я указал на трубку. — Ты и тогда курил.

— Верно. — Он усмехнулся углом рта, прикуривая. — А Вигго сказал, ты все позабыл.

— Это я только сейчас вспомнил, — смутился я. Не хотел, чтобы отец подумал, будто я соврал. — Когда почувствовал запах. А так о том, что было до нашего с мамой приезда на Фанё, у меня никаких воспоминаний. Потому ей и было так легко убедить меня в том, что ты… — Я замялся и отвел глаза.

— Умер, — закончил он за меня горько и выдохнул ароматный дым. — Да, иногда я думаю, что так всем было бы легче.

— Не говори так! — Я испуганно вскинул на отца глаза. — Я ужасно рад, что нашел тебя. Что мы наконец встретились.

Он печально улыбнулся.

— Я тоже безумно рад, сынок. Вот только… Прошло столько лет. Я-то хоть помню тебя маленьким. Твою первую улыбку, первые шаги. Как ты впервые назвал меня папой. Первые пять лет твоей жизни. А вот я для тебя — все равно что чужой человек.

Я горячо помотал головой:

— Но это не так! Я же уже начал вспоминать. И еще что-нибудь вспомню. Ведь ты мне поможешь, да? Расскажешь, каким я был в детстве? Как мы жили?

Я умоляюще посмотрел на отца. Мне так нужны были именно эти первые воспоминания! То, что было у всех и что у меня так жестоко, несправедливо отняли. Хотя я все еще не понимал почему.

Отец усмехнулся, погладил головку трубки подушечкой большого пальца. Жест был до боли знакомым, как и форма этого пальца, так похожего на мой, только загрубевшего, пожелтевшего от никотина у ногтя.

— Ты был, — в его глазах сверкнули веселые искорки, — тем еще сорванцом. Помнишь нашу собаку Спот?

Я с сожалением покачал головой.

— У нас была собака?

— Да, мелкая такая, но прожорливая дворняга. Черная с белым пятном на груди. Она еще как-то слопала все те вкусности, что Матильда наготовила для гостей на Новый год и выставила на холод. — Отец вопросительно посмотрел на меня.

Я напряг мозги так, что виски заломило. Тень скользнула по краю сознания. Смех, радостные голоса, заливистый лай, мешающийся с музыкой, шелковая бахрома на скатерти, красные туфли на высоких каблуках — очень близко от моего лица.

— Да, Спот, — продолжил отец, видя, что я завис, как перегруженный компьютер. — Эх, жаль, фотографий не сохранилось. Все сгорело в пожаре на ферме. Помнишь ее?

Я привычно уже помотал головой.

— Нет. Но мне рассказали про пожар. Ужасно, наверное, было вот так, в одно мгновение, все потерять.

Отец присосался к трубке и глубоко втянул дым, прикрыв глаза.

— Давай не будем о грустном, хотя бы сегодня. — Он кашлянул дымом. — К счастью, память не бумага. Ее так просто не уничтожить. Вот помню, — он указал на меня мундштуком трубки и улыбнулся, — ты частенько спал в собачьей корзине. Однажды утром мы встали, а Спот из черной стала голубой. Это ты ее вымазал зубной пастой. С головы до ног, представляешь? Ты любил рано подниматься, особенно по выходным — это дико бесило. — Отец хохотнул, качая головой. — Вставал — и начинал чудить. Как-то раз приставил к холодильнику стул, залез на него и добрался до яиц. Наверное, омлет решил сделать. И разбил все яйца одно за другим о собачью голову. А скорлупки сложил в корзинку для хлеба. Аккуратненько так. А Спот, зараза такая, хоть бы раз тявкнула! Так нет, тихо стояла и все тебе позволяла. Тебе все всё всегда позволяли и прощали, когда ты был маленьким. Даже брат с сестрой. Ноа? Ты в порядке?

Я только кивнул, не в силах говорить. Как сказать такое отцу? Как объяснить, что мне, быть может, прощали слишком многое. Поэтому он сейчас и сидит в инвалидном кресле.

— Мне, — наконец выдавил я, — часто снятся сны, одни и те же. Раньше я думал, это просто сны. Но потом… — Я запнулся. Нет, не смогу сразу вывалить на отца такое. Хотя нет. Дело не в нем. Дело во мне. Я как был, так и остался трусом. Ничего тут не изменилось.

— Думаешь, тебе снится что-то из твоего прошлого? — неожиданно помог отец.

Я зажмурился. Потер пальцами глаза.

— Возможно. Мы когда-нибудь ездили на каникулы куда-то, где был домик в лесу у озера? Мне снилось, что однажды ночью в наш домик забрались монстры, сожрали тебя и маму и собрались съесть сестру с братом. Я пытался их предупредить, но мне не поверили, и я убежал — один. Хотел уехать на автобусе и попросить помощи у полиции.

— Верно, прекрасно помню тот случай! — воскликнул отец и улыбнулся с выражением восхищения и недоверия на лице. — Мы всей семьей ездили в отпуск на озера у Силькеборга. Сколько же тебе тогда было? Четыре? И ты смог это вспомнить? Нет, наверное, все-таки пять, раз тебе удалось пройти по дорожке вдоль озера и добраться до города. Представляешь, мы с твоей мамой встали утром, а тебя нет. Обыскали весь дом, потом сад. Ты ведь так любил прятаться, в самые укромные уголки залезал вроде антресолей или бельевой корзины. Нигде тебя не было. Мы поехали в город. Матильда уже хотела в полицию звонить. В итоге нашли тебя сами в последний момент — ты чуть-чуть не залез в автобус. Если бы водитель решил, что ты с кем-то из пассажиров, ты мог запросто уехать черт знает куда. — Отец покачал головой и сунул в рот трубку. — М-да, дал ты нам тогда прикурить, прости за каламбур.

— Ничего себе! — Я взъерошил волосы пятерней. — Получается, почти все в этом сне — правда? Ну кроме монстров, конечно. Кстати, а почему я тогда сбежал?

Отец пожал плечами.

— Ты бормотал что-то про чудовищ. Скорее всего, тебе уже тогда снились кошмары. Ты был очень впечатлительным ребенком. С развитой фантазией. Иногда такие истории сочинял! — Он рассмеялся и выбил трубку в пепельницу. — Помню, как-то пришел тебя из садика забирать, а воспитательница отзывает меня в сторону. Говорит, мол, смотрите, что нарисовал ваш мальчик. И показывает мне листок. А там, — отец растопырил пальцы, — нечто явно высокотехнологическое. Чертеж. Я ей и сказал: «Молодец, малой. Инженер растет». А она мне: «Вы знаете, что это такое? Я Ноа спросила, а он сказал, что это машина для убийства. Видите? Это кровь». И тычет в красные разводы на бумаге.

Я вымученно улыбнулся.

— Ну я еще вроде никого не убивал. Ни с помощью машины, ни своими… — Снова запнулся и сунул дрожащие руки под колени.

Отец рассмеялся.

— До меня-то, дурака, только потом дошло, что это ты чикпалп изобразил, машину для забоя и переработки кур. А тебя чуть к детскому психологу тогда не отправили. Мол, все дети рисуют маму-папу, солнышко, ну там, танки-самолеты. А Ноа — машину для убийства.

— Цыпа, — сказал я, прежде чем понял, почему это слово выплыло из глубин сознания, блеснув чешуей, как золотая рыбка на солнце.

— Что? — не расслышал отец, все еще смеявшийся над собственной шуткой.

— Цыпа, — повторил я. — У нас была ручная курица. Ее звали Цыпа.

«Их теперь спасут? Машина увезет их туда, где им будет хорошо?» — «Нет, дурачина. Из них сделают корм для норок. Эта машина перемелет их в пюре».

— Цыпа? Да, верно. Была такая. Ничего себе ты вспомнил! Твой брат вытащил ее из конвейера, не знаю зачем. Она и прожила-то у нас совсем недолго. — Отец откатился от стола.

Движение вернуло меня к реальности. Он подъехал к низкому, специально переделанному для инвалида кухонному шкафу. Достал оттуда две чашки.

— Кофе? Чай? — Он посмотрел на меня. — А может, какао? Ты любил его раньше.

— Нет, спасибо.

— А я выпью кофе. Люблю, знаешь, хороший крепкий кофе. — Отец включил большую, сверкающую сталью кофемашину, которая тут же утробно заурчала. Подкатился обратно к столу. — Расскажи пока еще что-нибудь о себе.

Я смущенно пожал плечами.

— Не знаю. Я вроде рассказал уже все.

— Да ну. — Отец усмехнулся, глаза озорно блеснули. — Все, говоришь. А о самом главном ни словом не обмолвился.

— О главном? — Я нахмурился, но голова отказывалась соображать. В тепле и сытости меня разморило. Так и тянуло положить локти на стол и улечься на них щекой.

— О твоей девушке, — помог мне отец. — Ты с ней приезжал к Вигго.

С меня мгновенно слетел весь сон. Я напряженно выпрямился на стуле.

— Она не моя девушка. В смысле, мы просто друзья. Были. И уже расстались.

Брови отца взлетели к щетке седоватых, коротко стриженных волос.

— Быстро, однако. А что так?.. Прости, если лезу не в свое дело, — поспешил добавить он.

— Да нет, я… — Собственные слова внезапно показались полнейшим бредом. Я обошелся с Машей как настоящий урод, она права. И ради чего? — Просто Вигго, он… — Я хрустнул пальцами. Отец слегка поморщился, и я быстро спрятал руки под стол. — Он сказал, что ты не хочешь, чтобы мы приезжали вместе. Сказал избавиться от нее. — Вроде бы я просто повторил то, что слышал от дяди, но тут, в уютной гостиной, где успокаивающе шелестел дождь по оконным стеклам и шкворчала кофемашина, сказанное прозвучало так дико и неуместно, что губы дернулись в нервной полуулыбке.

— И что, ты послушался этого идиота? — Отец только головой покачал. — Мой братец, видать, совсем мозги пивом выполоскал. Я просто сказал ему, что считаю, нам нужно сначала встретиться наедине. Ведь мы столько не виделись, столько надо рассказать друг другу. А он, как всегда, все переврал по-своему.

Внезапно во мне вспыхнула ярость. Съеденное перевернулось в желудке, наполнив рот горькой отрыжкой. Не знаю, на кого я злился больше — на себя, Вигго или отца, так легко обвиняющего других.

— Почему ты тогда просто не позвонил мне сам? Дядя ведь мог дать тебе мой номер. Или набрал бы эсэмэску.

Запищала кофемашина, мигая красным. Отец откатился к ней и нажал на кнопку, наполняя чашку дымящимся напитком. По комнате поплыл аромат кофе.

— Я просто хотел сначала убедиться, что ты действительно мой Ноа. А по телефону это сделать трудновато, тебе так не кажется? — Он направился обратно к столу, толкая коляску одной рукой. Хамелеон на ней был скрыт длинным рукавом рубашки.

Я нервно зевнул. Интересно, кому бы могло прийти в голову заявиться в такую глушь и прикинуться его пропавшим тринадцать лет назад сыном? Я чуть было это не сказал, но потом подумал о мошенниках, о которых читал в интернете. Вроде того парня, что почти сорок раз выдавал себя за пропавших без вести подростков. Про него даже кино сняли.

— Вижу, ты устал. День выдался длинный и тяжелый. — Отец по-своему истолковал мое молчание. — Давай-ка покажу тебе твою комнату. Я уже положил там чистое белье, пока ты мылся. — Он покатился к коридору, ведущему к спальням. — Комната маленькая, конечно, но, главное, там есть кровать. Если тебе что-то понадобится, позови. Моя спальня прямо напротив твоей.

Я остановился возле узкой кровати, на которой стопкой были сложены одеяло с подушкой и комплект постельного белья. Обернулся нерешительно к отцу, чья коляска осталась в коридоре.

— А тебе нужна какая-то помощь? Я мог бы… — Я неловко замолчал. Даже не представлял себе, как он справлялся, когда ему нужно было ложиться в постель. В ванной и туалете я видел специальное оборудование для инвалидов, но в отцовскую спальню я не заглядывал.

— Спасибо, сынок, — улыбнулся отец чуть печально, — я привык все делать сам. Но если что, я скажу, договорились?

Я кивнул, снова чувствуя вязкий ком в горле. Мы пожелали друг другу спокойной ночи. Несмотря на усталость, я еще долго не мог заснуть, вслушиваясь в стук дождя по стеклу и крыше. Нужно будет сказать ему завтра. Обязательно сказать. Чем дальше, тем это будет сложнее. А еще я думал о Маше. О том, идет ли в Орхусе дождь и слышит ли она сейчас то же, что слышу я. Есть ли у нее чистая постель. Что она ела на ужин и ела ли вообще. Я даже вытащил из кармана лежавших на полу штанов мобильник, чтобы ей позвонить. Но потом увидел, что было уже за полночь, и передумал.

Возраст четвертый

В энтомологии существует понятие «возраст гусеницы». Этот самый возраст считается не днями, а линьками. Старая тесная оболочка сбрасывается, появляется новая. Стадии развития между линьками называются возрастами гусеницы, причем окраска и внешний вид личинки в разные возрасты могут сильно различаться. В последнее время я ощущал себя как раз такой гусеницей: сбрасывающей старую привычную кожу, чтобы превратиться в нечто иное, новое.

1

Маше я не позвонил ни на следующий день, ни потом. Причин на это было много. Мы избегаем людей, которым причинили боль, — к своим восемнадцати я понял, что это непреложная истина. К тому же мысли занимало совсем другое. После очередного разговора с отцом, состоявшегося вскоре после моего приезда, я только и занимался тем, что пытался заново собрать себя по кусочкам. Ведь мои родители здорово поднаторели в этом искусстве — разбивать сердца собственных детей. Кто-то из нас, вероятно, смог потом склеить осколки, а кто-то нет — если все о Мартине правда. Я и сам уже не был уверен, что выйдет из того, с чем пришлось иметь дело мне, — я ведь терпеть не мог собирать пазлы. А в этом все время оставались пробелы и никуда не подходящие детали. И в зеркале я видел себя таким — несовершенным, несоответствующим, ненастоящим. Собранным из множества кирпичиков «не», из которых опорным был «незаслуживающий существовать».

В то утро я проснулся и вдохнул аромат свежесваренного кофе, просочившийся через щель под дверью. Тогда я еще был счастлив, хоть до конца и не осознавал этого. Вспыхнувшая любовь к отцу словно зажгла меня отраженным светом, заставила почувствовать себя ценным и цельным, достойным Эрика и его любви — несмотря ни на что. Вот почему я встал с твердым намерением рассказать о том, какую роль сыграл в несчастном случае, усадившем его в инвалидное кресло. Потребность просить отца о прощении стала острой, как никогда.

Оказалось, он приготовил для нас завтрак. Вроде ничего особенного — мороженая выпечка, разогретая в духовке, масло, ветчина и сок на столе. Но от его заботы и внимания я чуть совсем не расклеился. Ведь я так скучал по всему этому, скучал давно — с тех пор, как мама стала пропадать по больницам. А теперь будто снова мог почувствовать себя ребенком, свалить все на взрослые, широкие и сильные плечи.

— Хорошо спалось? — спросил отец, потягивая кофе.

Его волосы выглядели влажными. Наверное, он недавно принимал душ.

Я кивнул.

— Под шум дождя всегда отлично спится.

— Он уже кончился. — Отец перевел взгляд в окно. К стеклам прилип густой туман, за которым смутно маячили ветви деревьев. — Видимо, потеплело. Хотел показать тебе сегодня окрестности — тут очень красиво. Но придется подождать, пока это молоко хоть немного рассосется.

— Ничего, я не тороплюсь. — Моя рука с ножом замерла над маслом. — Мне ведь можно тут немного остаться?

— Конечно! — Отец улыбнулся, но между бровей у него залегла морщинка. — Ты же не думал никуда уезжать? Я надеялся, ты здесь поживешь. Если понравится, совсем ко мне переберешься. Места тут полно. А какая природа! Воздух. — Он вдохнул полной грудью. — Тут и море недалеко. И озеро совсем рядом. Правда, маленькое. Скорее пруд.

— Спасибо, но… — Предложение отца застало меня врасплох. Мне очень хотелось пожить у него подольше, но переезжать насовсем? О таком я как-то не думал. — Я же учусь. У меня скоро академ закончится.

— Переведешься! — убежденно заявил отец. — В Нестведе есть гимназия. Туда можно на автобусе ездить. Хотя какой автобус! У тебя права есть?

Я медленно покачал головой, несколько ошарашенный стремительным развитием событий.

— Так сдашь! Я все оплачу, не волнуйся. — Глаза у отца оживленно заблестели, он даже немного кофе на стол пролил, когда чашку ставил. — Сможешь брать мою машину. Я нечасто на ней езжу. Там, правда, ручное управление, но ты враз переучишься. Это легче легкого. Коробка передач — автомат.

— Но на Фанё остался дом, — пробормотал я, уже представляя себя распихивающим свои вещи по ящикам комода в комнате, где провел ночь.

— Продадим, — улыбнулся отец, взмахнув рукой, словно дирижировал невидимым оркестром. — Это же курортное местечко.

Там недвижимость наверняка нарасхват. Мать ведь, наверное, тебе дом завещала?

Я кивнул. И вдруг вспомнил: Маша! Я же обещал, что она на Фанё проведет год. Думал, будем жить в доме вместе.

— Если после выплаты ипотеки деньги останутся, положим их на твой счет, — продолжал рассуждать вслух отец. — Кстати, а тебе, наверное, и страховка полагается. Жизнь Матильды ведь была застрахована?

— Я не могу продать дом, — сказал я, надеясь, что отец переключится и не станет расспрашивать подробнее о страховке. О сделке, которую заключил с Машей, я распространяться не собирался.

— Почему? — нахмурился отец.

— Он старый совсем. — Пришлось импровизировать на ходу. — Просто развалюха. Никому такой не сдался.

— Тогда его можно продать под снос. Земля на Фанё наверняка дорогая. — Папа явно не собирался просто так отказываться от идеи.

— Но у меня с этим домом столько воспоминаний связано! — И это чистая правда. — Там я вырос. И мама… — Я не знал, какие еще найти слова. Не рассказывать же, как я чуть все не спалил, сжигая мамины вещи. Интересно, кстати, а кто пустил красного петуха на нашей ферме — если верны слухи и это действительно был поджог. Может, любовь к огню у нас в крови?

— Да, конечно. Прости, сынок. — Отец, похоже, устыдился своего порыва. — Не хочу на тебя давить. Мы со всем постепенно разберемся. Не будем торопиться. Ты поел?

Я помог отцу убрать посуду в посудомойку и спросил, нельзя ли постирать мои вещи. Вчера так устал, что просто бросил все в рюкзаке, как было. В итоге влажные тряпки уже начали пованивать, и утром пришлось снова напялить отцовское.

— Стиралка и сушилка в заднем коридоре, порошок рядом. Тебе показать, как пользоваться? — предложил отец, подмигнув. — Кстати, мокрую одежду, что на тебе была вчера, я уже постирал. Ее надо только из сушилки достать.

Я смущенно поблагодарил, заявил, что справлюсь сам, и отправился на поиски. Обе машины, поставленные друг на друга, оказались одной фирмы «АЕГ» и были похожи друг на друга, как близнецы. Чтобы разобраться, что есть что, я открыл прозрачную дверцу верхней. В барабане лежали мои чистые, пахнущие знакомой уже отдушкой шмотки. Я вытащил их наружу и тут заметил у самой стенки барабана что-то маленькое и красное. Явно не мое, потому что мои носки и трусы были черного цвета.

Я решил, что отец снизу, из своей коляски, мог не заметить завалившуюся так далеко вещь. Или заметил, но не дотянулся. Вот и шанс хоть как-то ему помочь!

Я засунул руку в барабан и достал наружу… трусики. Женские. Те, что похожи на три связанные вместе веревочки. Как же они называются? Стринги? Ну папа дает! Выходит, агрегат ниже пояса у него по-прежнему работает? А что, такое бывает. Вон как в том фильме, где чернокожий парень нанимается сиделкой к инвалиду. Тот калека вообще одной головой и мог шевелить, а детей зато строгал только так. В смысле, нижняя головка у него таки тоже шевелилась, просто он вроде как не чувствовал никакого кайфа. Вообще ничего не чувствовал. Черт, что за мысли такие, да еще о собственном отце!

Повертев стринги в руках, я положил их рядом со стиралкой. Не идти же к отцу с улыбкой идиота: «Пап, смотри, что я нашел!»

Пока возился со стиркой, туман немного поредел, и отец предложил посмотреть его мастерскую. Оказалось, он работал на дому и вполне успешно. У него был небольшой бизнес по производству эксклюзивных ножей, в том числе и на заказ. Клиенты подобрались как из Дании, так и из-за границы, причем не только из Европы. Отец отправлял свои изделия в США, Южную Америку и даже в Россию. Самый дешевый нож стоил около пяти тысяч крон, или восьмисот долларов. Ну а те, что делались на заказ, уходили иногда по цене более двадцати тысяч крон. В основном отец мастерил ножи для охоты и бушкрафтинга [40], но случалось делать и боевые. Продавал он все через свой сайт «Ламберджек. дк» и канал на «Ютьюбе». Когда я об этом услышал, то прифигел. Мой папа — ютьюбер с ником Ламберджек [41]. Это круто или как?

Мастерская располагалась отдельно от дома, в небольшом, но теплом сарайчике, так что там можно было работать и зимой.

— Вот почему я тут поселился, — сказал отец, показывая расставленные и разложенные в образцовом порядке инструменты. — Когда работаю со сталью, шуму много. А в лесу я никому не мешаю.

Он принялся объяснять назначение разных приспособлений и материалов, где заказывает сталь и дерево для рукоятей, сколько времени в среднем занимает производство одного ножа. Я слушал вполуха. Меня больше занимал готовый товар. Его отец держал в сейфе. Еще бы — холодное оружие, да еще такое дорогое.

Хищные широкие лезвия. Рукояти, удобно ложащиеся в ладонь. Дерево, обработанное так, чтобы сохранился внутренний узор. Совершенный баланс, когда нож кажется продолжением руки. Я никогда не увлекался оружием, рос убежденным пацифистом и совершенно в нем не разбирался. Но даже меня впечатлили созданные отцом красота и гармония дерева и стали. Эти ножи хотелось держать в руках. Ими хотелось владеть. И использовать по назначению.

— Подожди. Вот, попробуй-ка этот.

Отец достал с верхней полки сейфа нож в футляре из толстой кожи, явно тоже ручной работы, и протянул его мне. Я осторожно потянул за рукоять из дерева, более светлого, чем у остальных ножей.

— Это карельская береза, — пояснил отец. — А сталь для лезвий я обычно выписываю из Австрии. Порошковую, «Ванакс семьдесят пять». Экстра-класс. Возьми вот так. — Он показал. — Почувствуй его.

Я повторил движение отца. Нож казался одновременно тяжелым и невесомым. Он лежал в ладони как влитой. Изгибы рукояти точно соответствовали пальцам, будто она по мерке была сделана.

— Нравится? — Отец улыбнулся, наверное, прочитав на моем лице восхищение.

— Очень, — выдохнул я. — Ты настоящий мастер!

— Тогда нож твой.

Я вскинул на Эрика глаза, подумав, что ослышался.

— Да-да, нож твой, — повторил он со смехом. — Это подарок от меня.

Я ушам своим не мог поверить. Знал ведь уже, сколько такой нож может стоить. И он явно не из самых простых. Да еще ножны. Это же минимум тысяч десять.

— Нет. — Я помотал головой. — Не могу его принять. — Сунул нож обратно в футляр и протянул отцу.

— Ты не понимаешь. — Он отвел его одной рукой, а другой накрыл сверху, заключив мои ладони с ножом в своих, намного более крупных и огрубевших. — Этот я делал специально для своего сына. Для тебя, Ноа. Думал, вот встретимся когда-нибудь, и я подарю его тебе. Это, конечно, ничтожно мало. Недостаточно, чтобы восполнить все те дни рождения, на которых меня не было. И рождественские вечера. Но все же лучше, чем ничего. Как ты думаешь? — Отец смотрел на меня снизу вверх со своей коляски, и я понял, что не в состоянии ему отказать. Но не могу и принять этот нож, не рассказав правды.

— Спасибо, — мой голос дрогнул, — папа. Это лучший подарок.

Я осторожно высвободил руки. Отвел взгляд и уставился в окно, не в силах смотреть ему в глаза, зная, что собираюсь сказать.

— Можно спросить тебя кое о чем?

— Конечно. — Отец откинулся на спинку кресла, скрипнувшую под его весом. — Валяй.

— Как это случилось? Как ты упал?

Он пошевелился в коляске. Нашарил в кармане трубку.

— Это был просто несчастный случай. Я оступился.

Я уцепился за край рабочего стола в поисках опоры. Сжал пальцы так, что костяшки побелели. За окном по гравию прыгал черный дрозд.

— Ты поскользнулся. На камушках, которые кто-то рассыпал по полу у лестницы. Да?

Отец молчал. Щелкнула «Зиппо». Запахло густо и сладковато табаком.

— Ты это помнишь? — прозвучало глухо.

Я кивнул. Облизал языком пересохшие губы — будто бумагой по бумаге провел.

— Это был я. Я играл с камнями Мартина. Наверное, взял их без спросу. Услышал, что кто-то идет. Шаги, голоса. Испугался, что меня застукают. Сбежал вниз по лестнице и спрятался там. А потом… — Глаза защипало, но я игнорировал это, как и жжение в горле. Продолжал выталкивать из него тяжелые, словно булыжники, слова. — Я услышал грохот. Потом тишина. Я увидел кровь на полу. Это была твоя кровь, папа.

Я осмелился наконец взглянуть на отца.

Его лицо словно окаменело. Выражение было настолько нейтральным, что я ничего не смог по нему прочитать. Мне стало не по себе. Я ожидал чего угодно — гнева, обвинений, отрицания или, наоборот, каких-то утешающих и ободряющих слов, хотя на прощение слабо надеялся. Но от молчания отца совершенно потерялся.

— Пожалуйста, скажи что-нибудь, — умоляюще выговорил я, выискивая на его застывшем лице хотя бы тень ответа. — Знаю, такое не прощают. Я ужасно виноват. Перед тобой, перед всеми. Поэтому я сейчас здесь. В том числе поэтому. Чтобы попросить прощения… — Я говорил все тише и тише и наконец совсем замолчал.

У плотно сжатых губ отца дрогнул мускул. Они разомкнулись.

— У тебя чертовски хорошая память. Всего пять лет, а запомнил такие детали. Может, ты еще что-то помнишь? — Его глаза скользили по моему лицу, странным образом избегая моего взгляда. — Эти голоса. Помнишь, что они говорили?

Я покачал головой, все еще не понимая, прощен я или отец вот-вот выставит меня из своего дома.

— Все это я много раз видел во сне. Всегда считал это просто повторяющимся кошмаром. И только когда пастор рассказал, что ты упал с лестницы, а не погиб в аварии, понял, что это воспоминание. Но яснее с тех пор оно не стало.

Отец глубоко вздохнул, провел ладонью по лицу, которое теперь приняло понятное мне выражение усталости, смешанной с печалью.

— Ноа, мальчик мой. — Он покачал головой. — Пойми, никто не виноват в том, что со мной случилось. Или все виноваты. Все мы, это как посмотреть. — Он отвернулся к окну, и его взгляд стал отсутствующим, словно он вглядывался во что-то очень далеко отсюда. — В тот день Матильда работала в вечернюю смену. Я был один дома с вами. Мартин с Лаурой расшумелись. Тогда они часто ссорились. У твоей сестры начинался переходный возраст, сам понимаешь. Иногда до драк доходило, и хотя она чаще огребала от младшего брата, это ее не останавливало. Я пошел в комнату Лауры, чтобы их разнять. Но эти двое все не унимались. Мне пришлось повысить голос. Дети тоже кричали на меня. Наверное, эти крики тебя и напугали.

Я кивнул, пытаясь сглотнуть пересохшим горлом. Напрягал память, но ничего не возвращалось. Все было по-прежнему затянуто кровавой пеленой, словно я смотрел в прошлое через отверстие в курином боге.

— Потом Мартин выскочил в коридор, — продолжал отец, сцепив большие руки на бесчувственных коленях. — Я вышел за ним. Хотел заставить его извиниться перед сестрой. Мы продолжали ругаться. Он побежал к лестнице. Я за ним и… — Он дернул головой и перевел на меня взгляд. — Я оступился. Да, не заметил камушков на полу. Потерял равновесие. Но, Ноа, — он протянул руку и осторожно сжал мою, — если так рассуждать, то виноваты и Мартин с Лаурой, потому что опять что-то не поделили, и я сам, потому что рассердился на них, и твоя мама, потому что ее не было дома. Видишь, к случившемуся привела целая цепь событий, и твоя шалость в ней — только маленькое звено. Не надо себя винить. — Он коротко стиснул мое запястье. — Ведь я не виню. Тебе не за что просить у меня прощения.

Облегчение, которое охватило меня, не передать словами. Я наклонился и обнял отца, уткнулся носом ему в плечо, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не зареветь. Наверное, он что-то понял по моему рваному дыханию и похлопал меня по спине.

— Все хорошо, сын. Все хорошо.

Прошло несколько дней, прежде чем мы снова вернулись к разговору о прошлом. За это время я успел познакомиться с той, кому, как я сильно подозревал, принадлежали те самые красные трусики из сушилки. По крайней мере, они пропали после ее очередного визита.

Звали ее Пакпау, или просто Пак, как пояснил отец. Она была тайкой, худенькой, миниатюрной и выглядела чуть старше меня, хотя по азиатам не поймешь, сколько им на самом деле лет. Пак приходила к отцу три раза в неделю: помогала по дому, убирала, готовила тайскую еду, делала массаж и иглоукалывание.

На работу она шла, как на праздник, если судить по макияжу и ярким платьицам, мало соответствующим осенней погоде в Дании. Отец после процедур веселел и скидывал десяток лет, становясь похожим на большого мальчишку. По лицу Пак ничего сказать было нельзя: она вечно улыбалась и кивала, как маленький Будда. Я несколько раз пытался заговорить с ней, но по-датски она знала всего несколько слов. Изъяснялась в основном на ломаном английском, возможно, достаточном для бытовых нужд типа подай-принеси, но не для разговора. Чаще всего Пак не понимала, о чем я ее спрашиваю, и я в итоге оставил ее в покое.

Казалось бы, разговор с отцом и его рассказ о несчастном случае должны были принести облегчение — ведь теперь я знал правду. Но я не мог перестать думать о том, что произошло с нашей семьей. Что-то тут не сходилось. Последствия были несоизмеримы с причиной.

Помню, когда мы только въехали в наш дом на Фанё, мама затеяла ремонт. Нужно было переложить пол в одной из комнат, и она пригласила рабочих. У одного из них в кармане был шарик для гольфа. Он положил мячик на пол, и тот покатился к стене сам по себе, никто его не толкал. После того, как нам настелили новый пол, рабочий снова положил шарик на то же место. Мячик не двигался. Тогда тот человек толкнул его. Шарик прокатился немного и остановился задолго до стены.

— Видишь? — подмигнул мне рабочий. — Теперь пол у вас ровный.

Если бы у нашей семьи было ровное, прочное основание, падение и травма отца не разрушили бы ее, в этом я был уверен. И я не мог успокоиться, не выяснив, где же проходила кривизна, из-за которой все покатилось к черту.

В тот день, когда я задал этот вопрос, отец показывал мне, как обрабатывать рукоять для нового ножа, а потом мы вышли из мастерской подышать. Было утро, в лесу снова повис туман, стекая каплями с голых веток. Мы остановились на деревянной террасе, построенной отцом у пруда. Туда от мастерской вели мостки, по которым легко могла проехать коляска.

— Никак не могу понять, — начал я, глядя на черную воду, над которой туман висел особенно густо, словно шапка сливок на кофе, — почему все-таки мама бросила вас всех тогда — тебя, сестру с братом? Она ведь была так нужна вам — именно тогда. А она… — я сжал кулаки, стараясь сдержаться и не щелкать пальцами, отца это бесило, — просто сбежала. И меня забрала. Зачем? Разве я был особенный?

Я повернулся к отцу, пытаясь поймать его взгляд, но он всматривался в белую дымку над водой, будто надеялся найти там ответы.

— Столько лет прошло, — в конце концов заговорил он. — Ты вырос, стал взрослым. Мать твоя умерла. К чему теперь ворошить все это?

О нет! И он туда же!

— Только не надо начинать: «Есть двери, которые лучше не открывать» — и прочее философское дерьмо! — вскипел я. — Хватит кормить меня этим. Наелся. По самые, блин, гланды. Не хочешь говорить, не надо. Тогда спрошу сестру и брата.

Я развернулся, чтобы уйти в дом, но пальцы отца внезапно обхватили запястье, сжали железными тисками.

— Ты разыскал Мартина? — Его глаза сузились и потемнели, целясь в меня снизу вверх. Лицо стало бледным, как туман над прудом.

Почему-то я испугался, сам не знаю чего. По спине пробежала судорога, будто ледяная капля упала за шиворот.

— Нет. — Я помотал головой. — Знаю о нем только то, что Вигго рассказал. Но я хотел найти брата, да. Отпусти, пожалуйста. — Я поморщился, чувствуя, как немеет рука. — Больно.

Отец моргнул, будто опомнившись, и разжал пальцы. Я растер запястье, на котором отпечатались красные следы.

— Прости, Ноа, — пробормотал он, отводя взгляд. — Я просто подумал… Про Мартина ходили всякие слухи. У него с детства с психикой проблемы. И наркотики, на которые он подсел подростком, — или как вы, молодежь, их называете? дурь? — его состояние никак не улучшили. С ним опасно было связываться даже тогда. А уж теперь… — Отец бросил на меня косой взгляд, достал трубку и вытащил из кармашка коляски кисет. — Я боюсь за тебя, сынок. Разыскивать брата — благородная, но плохая затея. Неизвестно, с кем он связался. Может, сидит. Может, уже умер от передоза.

Я ушам своим поверить не мог. Отец говорил так, будто списал сына со счетов. Отказался от него. Как будто смерть Мартина стала бы для него облегчением.

— Да что же он такое натворил? — вырвалось у меня. — Вот и мама говорила, что Мартин совершил что-то ужасное.

— Мама. — Отец горько усмехнулся, приминая табак в трубке тампером. — Твоя мама — это отдельная история. А про брата вот что я скажу. Надеюсь, это отобьет у тебя охоту связываться с ним раз и навсегда. — Он пошевелил табак в чаше трубки пальцем, щелкнул зажигалкой и подкурил. — Помнишь о пожаре на ферме?

Я кивнул, встретившись с его взглядом.

— Подозревали, что это поджог. Даже думали на меня, хотя я физически не в состоянии был это сделать. В итоге списали все на короткое замыкание. Вот только я знаю, что проводка в цехах была исправна. И еще я знаю, — отец глубоко затянулся, задержал дым в легких, а потом выдохнул вместе со словами, — что Мартин пацаном любил возиться с электричеством. И что кто-то повыпускал из клеток кур.

— Повыпускал кур? — Я наморщил лоб.

— Точно. — Отец сухо закашлялся и сплюнул в воду. — Все тогда подумали, это рабочие пооткрывали клетки, когда пожар начался. Вот только с чего бы им это делать? Они себя и добро свое спасали. Если украинцы по-датски ни в зуб ногой, это не значит, что они тупые. Я потом говорил кое с кем из них. С теми, что на английском могли немного объясниться. И знаешь, что они сказали?

Я молчал, ожидая, пока отец сам ответит на свой вопрос. Кожа под свитером и теплой курткой стала холодной и влажной, будто туман из леса заполз под одежду и теперь впитывался в поры, пытаясь добраться ледяными пальцами до сердца.

— Они сказали, — губы отца скривились в усмешке, то ли горькой, то ли гневной, — что один из них видел человека в промышленном цеху. Прямо перед пожаром. Только подумал, что ему показалось. Уж больно тот человечек был маленький. Ростом с ребенка. И одет во все черное, как тень. — Отец сунул трубку в рот, жестко прикусил мундштук зубами. Вдохнул дым.

«Дурачина. Из них сделают корм для норок. Эта машина перемелет их в пюре», — донесся до меня издалека мальчишеский голос.

— На Мартина тогда, конечно, никто не подумал. Его с сестрой в то время уже поместили в приемную семью. Только я знал. — Отец помолчал и добавил тише, глядя в туман: — Всегда знал.

Я обхватил себя руками за плечи. Меня трясло, но я не собирался прятаться в тепле дома. Не раньше, чем получу ответ на все свои вопросы.

— Но раз мама уехала со мной до пожара, значит, она обвиняла Мартина не в поджоге? Ну и она говорила не только про Мартина, но и про Лауру. Винила в чем-то и ее. Так в чем же?

Отец вынул трубку изо рта и рассмеялся тихим, невеселым смехом.

— А ты чем-то похож на брата. Такой же упертый. — Он перевел на меня взгляд, в котором плескалось что-то скользкое, темное. Что-то, что напомнило мне Вигго. — Не успокоишься, пока не докопаешься до правды, да?

Я закусил губу, но глаза не отвел. Пусть видит — я выдержу. Как бы ни было тяжело и больно. Я готов.

— Ладно. — Губы отца дернулись, заиграли желваки под щетиной. — Слушай тогда. Только не перебивай. Хочешь, чтобы тебя считали мужиком, будь им. — Он сунул трубку в карман и откатился в коляске чуть назад, чтобы лучше меня видеть. — Матильда изменяла мне. И не просто изменяла. Спала с кем попало направо и налево. Всех кобелей в округе перетрахала. И не только в округе. Как тебе такая правда, а, сын?

Его глаза дико блеснули, губы задергались, на шее вздулись жилы. Я видел, что отец сдерживает себя усилием воли, и старался сдержаться сам. Не заорать прямо ему в лицо, что все это полная чушь. Я выпрямился, сжав кулаки и забыв, что еще недавно меня терзал холод. Кровь неслась по венам, толкаясь в виски и запястья, но я не кричал. Только смотрел. Смотрел прямо отцу в глаза.

— Волчонок, — усмехнулся он и покачал головой, разрывая контакт. — Не веришь отцу. Но я тебя не виню. Я и сам не верил. Пока мне не показали вот это. — Он сунул руку в карман рубашки и вытащил смартфон. Полистал в нем немного и развернул телефон экраном ко мне. — Вот. Полюбуйся.

Я автоматически шагнул вперед, игнорируя внутренний голос, панически шептавший: «Не смотри! Не надо!» Наклонился к руке с мобильником.

На экране сплелись монстры. Многорукие. Многоногие. Свились в один змеиный клубок. А в центре его белело лицо. Я узнал его.

У моего ночного кошмара появилось имя. Имя моей матери.

Отец потом еще много чего говорил. Ноги меня не держали, и я не то сел, не то рухнул в плетеное кресло рядом с ним. Сидел там, и он медленно, по капле лил мне в уши яд. Пока все внутри не переполнилось так, что стало больно жить и дышать.

Тогда я встал и пошел в лес, не разбирая дороги.

Клуб одиноких сердец доктора Пеппера

Что делать одинокой девушке, когда ей хочется напиться, но не накачиваясь дешевым бухлом, а со стилем и желательно на халяву? Если она находится в большом городе, известном своими коктейль-барами, ответ может быть только один: пойти в бар и найти там самца. При этом желательно определиться с самого начала, нужен ли самец исключительно в качестве дойной коровы… сорян, быка, или же его постель тоже представляет стратегический интерес.

Ответив на главный вопрос, можно составить диаграмму принятия решений для выбора носителя ущербной хромосомы. Верный выбор, как известно, — залог успеха. Вот только есть тут одна небольшая проблемка — фактор Y, проще говоря, смазливая мордаха. Если к ней еще и прилагается бычья тушка в виде этой самой роковой буквы, то существует крупный риск того, что ваша диаграмма отправится в ближайшую урну еще до десяти вечера — вместе с упаковкой от презерватива.

Сознавая эту опасность, я лениво посасывала «От заката до рассвета», сканируя зал на предмет платежеспособного самца, не способного окончательно разбить мое и так уже треснувшее сердце. Час был еще довольно ранний, так что у стойки и за столиками темного дерева зависал в основном офисный планктон, пара айтишников, легко распознаваемых по рюкзакам с ноутами и прочими девайсами, и шумная компания лысеющих дядечек, тупо заливающаяся пивом. Идеальным вариантом было бы подобрать неокольцованного гомо сапиенса, который к закрытию бара узюзюкался бы до состояния ящерицы, так что его осталось бы только загрузить в такси и загрузиться туда самой — беспалевная ночевка в теплой постельке и без назойливой компании была бы тогда обеспечена. Ящерица ведь может и на диванчике похрапеть, верно?

— Ким!

Бармен повернулся ко мне и улыбнулся, вращая шейкер.

— Тебе повторить?

Я покачала головой и приподняла бокал, демонстрируя плещущуюся в нем багровую жидкость. Кажется, я нашла того, кто оплатит мой следующий коктейль.

— Тот парень в углу? — Я осторожно скосила глаза на дальний столик, на котором выстроилась батарея пустых стаканов.

Большего объяснять мне не требовалось. Маман всегда говорила, что хороший бармен — лучший друг человека. Он тебе и сваха, и няня, а Ким был больше, чем просто хорошим. Он был барменом класса люкс. Я поняла это сразу, как села за стойку: по тому, как он выхватывал из воздуха бутылки, джиггер и шейкер; по тому, как улыбался гостям; по тому, как успевал смешивать напитки и поддерживать задушевный разговор с грустным типом, распустившим галстук пальцами с четким следом от обручального кольца.

Ким скользнул быстрым взглядом по фигуре, утонувшей в тенях и кожаном диванчике. От стойки я могла разглядеть только руки, обхватившие тяжелый граненый стакан с «Олд фешен»: низко висящая над столом лампа освещала длинные сильные пальцы и черную вязь татуировок на предплечьях.

— Забудь. — Бармен качнул головой и склонился ближе ко мне, разливая по стаканчикам шоты. — Это Спирит. Он на голову отмороженный. И компания ему не нужна. Приходит сюда, чтобы пить.

Да уж, я заметила. Впрочем, и я приперлась сюда за тем же.

— Алкаш, что ли?

Ким задумался.

— Да нет. Я его тут вижу нечасто. И уходит всегда на своих ногах. Хотя, может, он еще где зависает.

Я хмыкнула и поправила волосы, кинув взгляд из-под руки на любителя бухать в одиночку.

— А Спирит — это как жеребец в мультике, что ли? — вспомнила я свою детскую любовь к «Диснею».

— Скорее, как дух, неуловимый и неумолимый, — пояснил Ким, еще больше меня запутав. — Говорю же, забей. Подожди, скоро Алан должен подойти. Он всегда начинает с «Зеленого дракона». Неплохой парень, только с девушками ему не везет.

Ну, со мной-то уж Алану повезет точно!

Любитель «Зеленого дракона» оказался толстым, потливым, но веселым и открытым малым. Его вопросы в отношении меня быстро иссякли, когда я заявила, что изучаю физику в местном универе и мечтаю работать в ЦЕРНе с Большим адронным коллайдером. После чего мы начали травить анекдоты на спор, взяв в судьи Кима. Победитель получал от побежденного напиток на свой выбор. Я периодически поддавалась, чтобы у Алана не пропал интерес к игре. В общем, мы мило проводили время.

Я как раз честно выиграла «Крестного отца» баянистым баяном про мальчика, который дрочил и застрелил бабушку, когда в баре внезапно стало шумно. В двери ввалилась новая компания, которая сразу мне очень не понравилась. Парни, уже изрядно поддатые, очевидно, не вписывались в обычную для «Бастартса» публику своими черными кожанками, татухами на шее, кистях и черепе, одинаковыми стрижками под машинку и быдловатыми манерами. То ли ваннаби [42]рокеры ошиблись дверью, то ли заскучали, решили начистить рыло мажорам и зашли в бар именно с этой благородной целью.

Ким напрягся так же, как и я, вот только в отличие от меня бедняга не мог слинять от стойки и приветствовал новых гостей своей харизматичной улыбкой.

— Может, пересядем за столик? — Я продемонстрировала Алану все тридцать два зуба и изобразила готовность идти с ним хоть на край света.

— Мария, нам же тут так хорошо! К тому же сейчас моя очередь.

Я сразу поняла, что старший менеджер отдела закупок звезд с неба не хватает, но не до такой же степени! Будет и дальше так пыжиться и крыльями хлопать, точно от лысых огребет. А оно мне надо? Татуха Next Generation [43]на бритом черепе одного, видимо главного, меня сильно настораживала. Эти парни могли быть как из «Ангелов ада», так и из «Бандидос». Я, конечно, старалась убедить себя, что рокеры не будут заморачиваться и посылать ориентировку на одну мелкую девчонку с дредами в местный клуб, но хрен его знает — может, скучают они в этом Орхусе и болгарка у них ржавеет.

— Я в туалет, — сообщила я своему самцу на час и изящно соскользнула с высокого стула, насколько это позволяли принятые на грудь «Мохиты» и «Текила санрайзы».

Лысые неудачно скучковались в том самом конце стойки, что был ближе к выходу. Чтобы слинять из бара, мне пришлось бы буквально протискиваться между кожаными куртками. Поэтому я решила совместить приятное с полезным: пописать и заодно выиграть время. К сожалению, хитрый план не слишком помог. Выглянув из ведущего к туалетам коридора минут через десять, я увидела, что мой менеджер все еще заседает у стойки — теперь в обнимку с одним из лысых, которые, по ходу, вовсе не собирались рассасываться. Скорее наоборот. Быдлоящеры чувствовали себя как дома: орали, хамили, клеили еще не слившихся дам и одобрительно свистели особенно зрелищным трюкам Кима, пытавшегося отвлечь их флейрингом [44].

Что ж, как говорится, и ядерную катастрофу можно в бункере пересидеть. Главное — найти подходящий бункер.

Летящей походкой, стараясь не дать крен, я прошла через зал и уверенно плюхнулась на диванчик за угловым столиком.

— Привет! — улыбнулась я парню, чьи руки покрывали черные перья татуировок, уходящих под закатанные рукава белой рубашки. — Я думала, ты жеребец, а ты птица.

Спирит медленно повернул ко мне бледное от выпитого лицо, и я поняла даже при скудном освещении, что это, вероятно, и есть тот самый вариант Y. Даже рассеченная старым шрамом бровь и поврежденное веко, из-за которого казалось, что парень все время щурит левый глаз, не портили общего впечатления.

— А ты кто?

— А я Ручеек [45]. — Я улыбнулась шире и облокотилась на стол — держать голову прямо становилось все тяжелее и тяжелее. — И я пересох.

— Это навряд ли. — Спирит кивнул в сторону барной стойки. Говорил он так же медленно, как двигался, отчетливо выговаривая каждое слово.

Я засомневалась в правильности своего выбора. Парень, походу, был на самом деле гораздо пьянее, чем казался. Значит, если ситуация обострится, толку от него будет немного. С другой стороны, он еще не совсем в отключке, раз заметил, сколько я выпила — и, очевидно, с кем.

— Послушай, — решила я быть откровенной, — я просто посижу здесь немного, ок? Там по ходу все скоро кончится мордобоем, а я не хочу попасть под раздачу.

— А почему именно здесь? — Спирит поднес к губам очередной «Олд фешен» и сделал большой глоток.

— Тут угол темный, отсвечивать не буду, — усмехнулась я. — Ну и Ким тебя мне типа рекомендовал.

— Даже так! — Глаза Спирита, кажущиеся чернильночерными в тени длинных ресниц, встретились с моими. — И что же он сказал обо мне?

— Что ты Дух, который так и не был укрощен. — Я хихикнула. — Неуловимый и неумолимый. С тобой я ничего не боюсь.

— А меня ты не боишься?

Может, Спирит и прикалывался, но сказать по его морде это было невозможно — мимика у чела была как у китайца из боевика. Хотя, может, это выпитое так на него влияло.

— А стоит? — ответила я вопросом на вопрос.

Он немного помолчал, играя со мной в гляделки, а потом вдруг выдал:

— У тебя красивые волосы. И прическа тебе идет.

— Спасибо. — Я машинально отвела с лица челку. Легкость короткой стрижки еще чувствовалась непривычной после тяжелых дредов, которые я носила несколько месяцев.

Что ж, может, мне повезло, и у парня фетиш на девчонок с прической под мальчика. Ну или он голубой. Я окинула собеседника оценивающим взглядом, но мой гей-радар по-прежнему молчал.

— Ты не похожа на тех, кто снимает мужиков по барам. — Спирит снова приложился к своему стакану.

— А ты не похож на тех, кто пьет в одиночку, — отплатила я ему той же монетой.

Уголки его губ чуть дрогнули. Он одним глотком осушил свой «Олд».

— Я делаю это в особых случаях. Когда кто-то умер или когда меня тянет кого-то убить. Какой у тебя особый случай?

Хорошо, у меня коктейля не было, а то бы я им поперхнулась. Так вот что имел в виду Ким, говоря про отмороженного на голову. Интересно, Спирит доводит себя до кондиции, чтобы побороть тягу, — или наоборот?

— Прости, а можно узнать, кто сегодня умер? Просто хочу выразить соболезнование, если что, — поспешила я добавить, чтобы не показаться назойливой.

— Сегодня у меня комбо, — мрачно заявил парень и сжал лежащие на столе кулаки так, что жилы отчетливо выступили на предплечьях. — Когда-то давно в этот день во мне умер ребенок. И мне остро, до дрожи, до спазмов в горле хочется вбить в землю ту гниду, которая в этом виновата. — Мне не видно было глаз Спирита — он смотрел куда-то в пространство перед собой. Но в тихом, размеренном голосе звучали такие сила и ненависть, что на меня будто ледяным ветром повеяло. — Не думай, меня не это останавливает, — словно прочитав мои мысли, он кивнул на пустые стаканы перед собой. — Если бы узнал, под какую колоду заползла эта тварь, я бы тут не сидел.

Я подумала о битой брови Спирита и искалеченном веке. Ему можно было бы дать двадцать с небольшим на вид, если бы не взгляд — такой я видела у беженцев-нелегалов, у ветеранов, бродивших по дорогам, убегая от личной войны, у избитой сутенером в мясо малолетней проститутки. Это был взгляд человека с порванной в клочья душой, который выжил. В этом смысле мы были немного похожи. Наверное, поэтому я сказала:

— У меня хорошо получается находить людей.

Спирит и бровью не повел, и я добавила:

— Правда. У меня есть опыт.

На этот раз он покосился на меня.

— Может, это от того, что сама хорошо умеешь прятаться?

Я вздрогнула. Откуда он?.. Но парень уже поднимался из-за стола, медленно, но уверенно.

— Что тебе заказать?

Ну наконец-то! Я перевела дух и решила удивить нового знакомого, отойдя от классики.

— «Горящий доктор Пеппер».

— Никуда не уходи, — бросил Спирит и направился к барной стойке по идеальной прямой, выверенно ставя ноги.

Вот это я называю «самоконтроль».

На капитанском мостике тем временем назревал бунт. Градус в кучке бритоголовых стремительно рос, а с ним — желание самоутвердиться за счет братьев своих меньших, продвинувшись тем самым на еще одну ступеньку вверх по лестнице от хэнгера к прoспекту [46]. Бедняга Ким еще кое-как управлял кораблем, но его задачу не облегчали пассажиры вроде Алана. Толстяк как раз начал возмущаться из-за рубашки, которую облил пивом основательно окосевший хэнгер. Приятель последнего схватил со стойки бутылку и уже замахнулся, но тут на ее траектории возник Спирит.

Бутылка вылетела из пальцев бугая — того самого, со «Следующим поколением» на черепушке, — грохнулась об пол и эпично разлетелась на осколки, к счастью, никого не порезав. Я зажмурилась: эх, не видать мне моего «Доктора Пеппера». Скорее, Спириту скоро доктор понадобится, только не жидкий, а очень даже твердый.

Вопли и прочий шум, обычно сопровождающие крупный махач, однако как-то подозрительно быстро затихли. Я приоткрыла глаза и увидела сцену, достойную эпичнейшей документалки о поведении самцов хищников в естественной среде обитания. Спирит, почему-то в расстегнутой рубашке, стоял перед Некст Дженерейшн, всей своей позой демонстрируя, кто тут альфач. Он был спиной ко мне, так что я не видела выражения его лица и не слышала, говорил ли он что-то. Так или иначе, действия Спирита произвели волшебный эффект. Хэнгер сдулся, будто даже стал меньше размером, глаза у него забегали, плечи поникли — он явно поджал хвост. Еще секунда, и татуированный вдруг присел и начал собирать с пола осколки бутылки! Более того — его приятели тоже заползали по полу, помогая своему лидеру. Ким подставил им мусорное ведро, и через минуту все ваннаби молча испарились из бара.

Я с открытым ртом смотрела, как Спирит спокойно застегивает рубашку, забирает со стойки два пылающих «Пеппера» и так же спокойно направляется ко мне.

— Ты учился в Хогвартсе? — спросила я, когда он опустился на то же место, откуда встал минут пять назад. — Как ты это сделал?

Спирит едва заметно приподнял уголок рта.

— Может, и расскажу, если ответишь на мой вопрос.

— Какой вопрос? — сделала я невинные глаза.

— Какой у тебя особый случай? — повторил Спирит.

Я накрыла ладонью стакан, встряхнула и выпила залпом.

— А как насчет повторить?

Я не собиралась откровенничать с первым попавшимся незнакомцем. Правда, не собиралась. Во всем, стопудово, виноват гребаный «Доктор». После второго я рассказала Спириту о парнишке, из-за которого мое сердце пошло трещинами. Парнишке, что кричит во сне, убегая от своих кошмаров, а теперь сбежал от меня. После третьего — о том, как мы с матерью прятались по ночам на улице от урода отчима. Он был в нашей жизни не первым: ничего никогда не менялось от перемены мест и слагаемых, будь имя очередного мамкина трахаля Колян, Джованни или Ларс. И не изменилось бы, не сделай я самый серьезный в моей короткой жизни выбор: не уезжать с матерью из страны после очередного развода, а остаться здесь.

Потом я потеряла счет коктейлям. Кажется, я не проговорилась, что, когда мать без меня улетела в Москву, мне было шестнадцать. Мозг еще не проспиртовался настолько, чтобы забыть: покупать спиртное несовершеннолетним незаконно. Хотелось, чтобы праздник продолжался, ведь у нас с моим новым знакомым так много общего!

— Ненав’жу панцирей! — заявила я, и он предложил за это выпить. — Они пр’шли забрать меня прямо в гимназию, п’савляeшь? — Мы чокнулись. Я немного промахнулась, и часть коктейля выплеснулась на белоснежную рубашку Спирита, но он не огорчился. — Хотели п’садить меня на самолет и отправить на родину, к мамочке. Какая, на фиг, родина? Мы из Рашки уехали, когда я закончила первый класс. Я ж не помню почти ничё. Потом в Италии три года. И шесть лет здесь — шесть гребаных лет сознательной жизни. Я же училась всегда лучше всех этих аборигенов, потому что доказать хотела, что не хуже, я лучше их! Доказала, блин. Хорошо, секретарша в гимназии была добрая тетка. Чиркнула мне эсэмэску, что, мол, за мной идут из полиции. Поднимаются по главной лестнице. Я, чё успела, сбросила в рюкзак, выбежала из класса и по другой лестнице упилила. А то бы мы так никогда и не п’знакомились!

Мы подняли бокалы за знакомство.

— Выходит, я был прав? Ты умеешь прятаться? — Глаза Спирита внезапно очутились очень близко от моих. Они оказались такими темно-карими, что выглядели черными, как зеркало, в котором можно утонуть или разбиться. Сейчас оно отражало мой испуг. — Не бойся. Я все понимаю. Каждому нужно хоть изредка почувствовать себя нормальным, даже если это просто иллюзия. Ты ведь за этим сюда пришла? Устала чувствовать себя загнанной лошадью?

Я выдохнула и криво улыбнулась.

— Ты ведь меня не пристрелишь, да?

— Я предпочитаю нож. И не трогаю людей, с которыми пью.

Кажется, до меня дошло, почему он всегда сидел в баре один. За это требовалось выпить.

2

Как-то на биологии нам задали делать доклад о насекомых. Меня распределили в одну группу с тремя девчонками, и, конечно же, они выбрали бабочек, то есть чешуекрылых. В общем-то я против бабочек ничего не имею — если они порхают себе где-то там вдалеке. Это может быть даже красиво. Главное, чтобы они меня не трогали — тогда и я их трогать не буду.

Я, конечно, знал, что бабочки — насекомые с полным превращением и проходят в своем развитии разные стадии: из яйца вылупляется гусеница, которая потом окукливается, а из куколки выходит имаго. О чем я понятия не имел, так это о переменах, которые, вырастая, переживает гусеница.

Оказалось, в энтомологии существует понятие «возраст гусеницы». Этот самый возраст считается не днями, а линьками. Старая тесная оболочка сбрасывается, появляется новая. Стадии развития между линьками называются возрастами гусеницы, причем окраска и внешний вид личинки в разные возрасты могут сильно различаться.

В последнее время я ощущал себя как раз такой гусеницей: сбрасывающей старую привычную кожу, чтобы превратиться в нечто иное, новое. Процесс был болезненным, неприятным, но необходимым и необратимым. Я не знал, каким стану после этой внутренней «линьки», но прежним уже точно никогда не буду.

Увиденное на фото в телефоне отца повергло меня в шок. Остаток того дня я бродил по лесу, и на душе у меня было так же туманно, как вокруг. Когда немного пришел в себя, постарался отбросить эмоции и уложить в голове все, что услышал от Эрика перед тем, как сбежать, — попытался связать разрозненные факты в единую картину. Казалось бы, я наконец получил ответы, которые так долго искал, вот только они вызвали еще больше вопросов.

Как так получилось, что единственная фотография из прошлого нашей семьи, которая у него сохранилась, — это гнусный порнографический снимок с участием мамы и каких-то непонятных мужиков? Да, понимаю, пожар на ферме уничтожил все, в том числе альбомы, диски, или на чем там еще мог храниться семейный фотоархив. А снимок, который я видел у отца в телефоне, ему скинул Вигго. И все-таки: зачем папа столько лет хранил эту мерзость?

Отец рассказал, что его брат, как многие одинокие мужчины, был завсегдатаем на порносайтах и ресурсах для быстрых «эротических» знакомств. Там-то он и наткнулся на фотографию со знакомым лицом. Женщина с ником Пандора искала пары или молодых мужчин для горячих свиданий. Вигго, конечно, сразу рассказал отцу о находке и в подтверждение своих слов отослал ему скриншот. Фото на страничке Пандоры, кстати, было не единственным. Просто отец показал мне только одно.

Естественно, он потребовал от мамы объяснений: не для того, чтобы выслушивать ее оправдания, скорее, чтобы понять, чего ей не хватало в браке, чего он не смог ей дать и как она могла обманывать его, ставя под удар семью. Но разговора не получилось. Мама все отрицала и кричала, что если самый близкий человек не верит ей, то лучше подать на развод. Отец ответил, что бумаги подпишет, но при условии, что дети останутся с ним. Он не мог допустить, чтобы их воспитывала шлюха.

Скандал закончился тем, что мать ушла, хлопнув дверью, и поехала на работу. Мы, дети, в это время находились в доме и, хоть нас и отправили по комнатам, вероятно, слышали всё — родители громкость уже не контролировали и в выражениях не стеснялись. Я, конечно, тогда был малышом, но брат с сестрой понимали, что происходит. Вот почему они поссорились: Лаура защищала отца, а Мартин встал на сторону мамы. Потом их ссора перешла в драку. Обо мне, ясное дело, все позабыли, вот я и стал развлекать себя сам, стащив коллекцию брата. Дальше все было так, как отец рассказывал в мастерской.

Он, конечно, мог только предположить, как рассуждала мама и что заставило ее пойти на крайние меры — сбежать вместе со мной. Какие обстоятельства на самом деле подтолкнули ее к этому, знала только она сама — и унесла тайну с собой в могилу.

По мнению папы, мама могла испугаться, что ее обвинят в покушении на убийство — ведь мотив у нее был. Так муж с лихвой мог бы отомстить ей, а заодно лишить родительских прав. Мама могла переживать и из-за возможной причастности Мартина к случившемуся — она ведь знала, что камни, рассыпанные у лестницы, были его. Может, мама даже верила в то, что Мартин с сестрой «помогли» папе упасть, чтобы остаться с ней. Слова Руфи о том, что мать винила старших детей в чем-то ужасном, подтверждали это.

Как только стало ясно, что Эрик Планицер выживет, и врачи сообщили об этом ближайшим родственникам, мама просто вышла из больницы, забрала меня из садика, загрузила в машину самые необходимые вещи и укатила в неизвестном направлении.

Если эта история — правда, то она возвращала меня все к тому же проклятому вопросу: почему я? Почему мама выбрала меня? Потому что по малолетству я не мог быть причастен к… ну, что бы там, по ее мнению, ни натворили брат с сестрой? Потому что со мной, маленьким, было проще — я не задавал вопросов и не ставил под сомнение решения мамы? Или дело заключалось в чем-то другом? Хотелось бы верить, что мама просто любила меня больше. Но время, когда я был настолько наивен, давно прошло.

Сомнения и роившиеся в голове вопросы выгнали меня из леса и подтолкнули обратно к дому отца. Не терпелось спросить его еще кое о чем, очень важном. Как назло, я заблудился: погруженный в свои мысли, брел, не разбирая дороги, и теперь поплатился за это. Пришлось выйти к какой-то деревне и спросить там дорогу. В итоге добрался до отцовского дома, когда уже начало темнеть, злой на самого себя и голодный как волк. Последние сотни метров шел, ориентируясь на звук топора: отец колол дрова во дворе.

Подойдя ближе, я увидел его, ловко управлявшегося с топором, несмотря на инвалидную коляску. Эрик закатал рукава рубашки, и игра мускулов оживила хамелеона на предплечье: казалось, ящерица обвивается плотнее вокруг алого цветка, сжимает и душит его.

Заметив меня, отец прервался, выпрямился в кресле и отер пот со лба рукой с хамелеоном.

— Ноа, где ты был? Я уж думал тебе звонить. — Он прищурился, всматриваясь в мое лицо, смазанное сумерками. — С тобой все в порядке?

— Нет, — честно ответил я. — Просто не могу понять. То, что ты мне рассказал, совсем не вяжется с мамой. За все время, что мы жили на Фанё, она ни разу не приводила в дом мужчину. Хотя желающих было вагон. На маму обращали внимание. Я видел, как на нее смотрели. Но казалось, ее это не интересовало. Словно ей хватало меня. Нас двоих.

— Может, оно так и было, — пожал плечами отец. — Люди меняются. А может, — он коротко размахнулся и легко вогнал топор в колоду, — Матильда на стороне свои делишки обделывала. Не обязательно же тащить в дом всякую дрянь. Она на работе часто задерживалась?

Я почувствовал, как краска бросилась в лицо, заливая жаром щеки и лоб до корней волос. Так хотелось выкрикнуть, что он не смеет так говорить о маме, что все это неправда, что она не такая! Вот только то фото из телефона словно прикипело к роговице изнутри, и теперь, вспоминая маму, я будто был вынужден смотреть на нее через уродливый фильтр, превращавший ее в монстра из ночных кошмаров.

— Я хотел спросить кое о чем, — резко сменил я тему, решив озвучить главное: то, о чем мучительно размышлял в последние часы блужданий по лесу. — Скажи, ты уверен… — судорожно вдохнул, ловя ртом ускользающий воздух, — что я твой сын?

Я смотрел на Эрика, подмечая одну за другой общие черты: светлые волосы, широко расставленные брови, форму рта. Но я ведь даже с ирландским актером у себя сходство нашел просто потому, что мне очень хотелось быть похожим на внезапно объявившегося дядю. Пухлая верхняя губа — это тебе не ДНК-тест.

— Думаешь, Матильда поэтому взяла тебя с собой? — ответил отец вопросом на вопрос, задумчиво глядя на меня. На его лице невозможно было что-либо прочитать.

Я медленно кивнул. Ну вот. Возможно, я, идиот, сам сейчас все испортил. Может, Эрик и не сомневался никогда — до этого самого момента. Только мне не нужна полуправда. Не хочу называть отцом того, кого удобнее. Раз уж начал копаться во всем этом, то пойду до конца.

Эта мысль цеплялась за меня весь день, как туман за ветки деревьев: если мама меня нагуляла, то это все объясняло. Желание мамы скрыть свое прошлое, выдумать погибшего в аварии отца, лишить меня сестры и брата, а заодно и доступа к соцсетям — чтобы меня там не нашли и не рассказали правду. И чтобы я сам меньше лазил в инете, а то, не дай бог, наткнулся бы на такую вот фоточку с мамой в главной роли.

— Ты мой сын, Ноа, — твердо сказал отец. — Что бы твоей матери в голову ни ударило, началось это после твоего рождения. Если сомневаешься, можем сделать тест на отцовство, но…

— Не надо. — Я мотнул головой и глубоко втянул прохладный вечерний воздух. Слова отдались в груди тяжелой гулкой болью, будто кто-то там, в пустоте за ребрами, раскачивал чугунный колокол. — Я просто подумал… Неважно.

Неважно. Выстроенная мной шаткая конструкция из предположений и гипотез рухнула, а оставленная мамой в наследство загадка даже не пошатнулась, непроницаемая и прочная, словно египетская пирамида. Уверенность Эрика должна была принести мне облегчение, но не принесла. Я уже и сам не понимал, что чувствую. Чего хочу. Прошлое казалось какой-то бездонной, покрытой ряской трясиной, в которой я увязал все глубже.

— Отнести их в дом? — кивнул я на наколотые отцом дрова.

— Давай, — с видимым облегчением согласился тот и наклонился, подбирая поленья, что лежали ближе всего. — К ночи обещали похолодание. Надо бы печку затопить.

После позднего ужина я долго лежал в постели без сна, несмотря на ноющее от целого дня на ногах тело. Как так получилось, что я совершенно не знал человека, с которым прожил всю свою сознательную жизнь? Кем на самом деле была мама? Можно ли вообще верить чему-то из того, что она говорила? Я уверен, что она любила меня. Иначе бы не взяла с собой, не окружила бы теплом и заботой. Но любовь, оказывается, не какая-то абсолютная, безусловная величина. Она бывает разная. И она может причинять боль, даже если это материнская любовь.

Когда я наконец заснул, мою ночь наполнили кошмары. Сначала снилось, будто я в больнице. Мама лежит на соседней койке, и между кроватями свисает связывающая нас толстая пуповина. Она похожа на шланг из прозрачного пластика, внутри которого пульсирует и светится что-то оранжево-красное. Я зову маму, но она не слышит: глаза закрыты, лицо белое. Я не могу двинуться с места и вдруг понимаю, что пуповина выкачивает из меня жизненные соки: кровь, лимфу и что-то еще, что, наверное, и зовется душой, — выкачивает, чтобы передать это ей. Я кричу из последних сил. Мама открывает глаза и поворачивает голову ко мне. Она улыбается. Ее черты начинают плавиться, а когда обретают четкость, я вижу перед собой лицо Эрика, моего отца. Он все еще улыбается, когда обрывает усохшую пуповину.

На миг погружаюсь в черноту, а когда просыпаюсь — оказываюсь в знакомом сне про монстров и желтый автобус. Только теперь я знаю, что комната, где лежим в кроватях мы с братом, находится в лесном домике, который родители сняли на время отпуска. На этот раз я помню, что произойдет и в какой последовательности. И у меня появляется надежда. Надежда что-то изменить.

Вылезаю из постели и подхожу к брату. Пытаюсь его разбудить. Теперь мне не страшно, я все понимаю и трясу его изо всех сил. Голова Мартина безвольно мотается по подушке, он что-то вяло бормочет. В какой-то момент его веки трепещут, но он не в силах открыть глаза.

Мне снова придется встретиться с монстрами самому. Иду босиком по темному коридору, стараясь не шуметь. Деревянные половицы холодят ступни. Вот и та самая дверь. Ее обозначает тонкая полоска света в зазоре между нижней кромкой и полом. Изнутри доносятся приглушенные звуки: стоны, хрип, ритмичные шлепки. Я должен это увидеть, увидеть своими глазами.

Осторожно приоткрываю дверь. Многорукие монстры сплелись на кровати. Это они напугали меня, пятилетнего. Заставили бежать через лес и искать спасения в автобусе. Трудно различить в одном движущемся клубке, кто есть кто. Но в какой-то момент руки и ноги меняются местами, и я вижу мамино лицо — там, в самом центре. Я ожидал этого, и все равно отшатываюсь назад — к такому невозможно подготовиться. И тогда вижу еще одного монстра — одноглазого. Единственный глаз ярко горит. У этого чудища тело Эрика, моего отца. Я узнаю его по татуировке: хамелеону, обвивающему алый цветок.

Наверное, я издаю какой-то звук, потому что циклоп оборачивается, и объектив камеры направляется на меня, индикатор съемки мигает. Понимаю, что должен прекратить это прямо сейчас. Бросаюсь в комнату, но натыкаюсь на невидимую преграду. Меня отталкивает назад. Коридор удлиняется, меня относит от двери, как на скоростном эскалаторе. Вскоре она — крошечный светящийся прямоугольник на конце длинного черного туннеля. И вот дверь бесшумно захлопывается, отсекая свет, и все поглощает темнота.

Я проснулся на мокрых простынях, судорожно хватая ртом воздух. Образы из снов все еще стояли перед глазами — яркие и четкие, пока не затертые событиями нового дня. Привычный кошмар с автобусом изменился. Что это, влияние рассказанного отцом? Поэтому чудовища со щупальцами превратились в людей, сплетенных в порнографической сцене? Или у всего этого есть другое, более страшное объяснение? Что, если я действительно забрел по ошибке в родительскую спальню и увидел там то, чего не должен был видеть? Не просто маму и папу, занимающихся любовью. Маму с чужими мужчинами. И папу…

Я резко сел на постели, откинув одеяло. В висках тяжело стучало, в груди растекалась болезненная тяжесть. Нет. Это был сон. Всего лишь сон, навеянный тем фото в телефоне. И ничего больше.

Мне нужен был свежий воздух. Я подошел к окну, поднял штору и открыл створку. За ночь действительно похолодало, температура упала ниже нуля. В лесной морозной тишине далеко разносились малейшие звуки. Я услышал голос отца. Он разговаривал с кем-то во дворе, но мое окно выходило на лесную опушку, за которой начинались голые поля. Слов я различить не мог, только мягкую, терпеливую интонацию: так разговаривают с животным или ребенком. Но ведь у Эрика не было ни того, ни другого.

Заинтригованный, я влез в штаны и пошлепал в гостиную, откуда открывался вид во двор. И хорошо, что не выполз из комнаты в труселях: наткнулся на Пак, волокущую за собой пылесос.

— Добра утра, — широкая улыбка озарила смуглое скуластое лицо.

— Доброе, — смущенно пробормотал я, чувствуя взгляд ее темных глаз на своей безволосой груди и впалом животе. — Вам помочь?

— Спасибо, не надо. — Она слегка поклонилась и указала на накрытый стол. — Завтрак готов. Я не мешать? — Пак приподняла шланг пылесоса.

— Я не голоден, — покачал я головой.

Все еще улыбаясь, она потащила пылесос по коридору.

Я подошел к окну. Во дворе рядом с отцом стоял мальчик — черноволосый и смуглый, но не настолько темнокожий, как Пак. Его черты — разрез глаз, форма носа, овал лица — говорили о смешанной крови. Наверное, Пак не с кем было сегодня оставить сына, вот она и взяла его с собой на работу. А я и не догадывался, что у нее есть ребенок. Она казалась слишком молодой для этого.

Мальчик выглядел лет на восемь. Хотя, вполне возможно, он был старше, просто маленький рост и тонкие, как спички, руки и ноги делали его похожим на малыша. Когда он стоял рядом с коляской, его голова находилась вровень с головой отца. Эрик объяснял мальчишке что-то, держа в руках один из своих ножей и слегка поворачивая его так, что лезвие бликовало на утреннем солнце. Казалось, ребенок внимательно слушает, слегка опустив голову. Волосы у него слишком отросли и забавно топорщились на макушке.

Внезапно меня озарила догадка. А что, если у меня есть еще один брат — вот этот пацан? Я же не знаю, сколько Пак работает у отца. Может, они уже давно… к-хм, перешли за рамки рабочих отношений? Ну а не съехались, потому что… Да мало ли может быть причин! Возможно, отец не захотел признавать ребенка или еще что.

Я тряхнул головой: да нет, скорее всего, у меня просто фантазия разыгралась. Крыша уже едет от последних открытий, да еще и сны эти. Наверняка у Пак муж-датчанин и еще куча детишек мал мала меньше. Отец просто развлекает мальчишку, чтобы не скучал, пока мать занимается уборкой, вот и все.

Пацан за окном несколько раз кивнул головой, словно соглашаясь с чем-то, что сказал Эрик, а потом поднял глаза — и встретился взглядом со мной. По его по-азиатски бесстрастному лицу скользнуло выражение испуга. Я широко улыбнулся и помахал рукой, кляня себя за то, что напугал ребенка — вероятно, на роже у меня отразились толкущиеся в голове мысли. Мальчишка не улыбнулся в ответ — только быстро опустил глаза и снова сосредоточился на том, что говорил ему отец. Напрягшиеся плечи выдавали нервное напряжение. Я подумал, что он все-таки старше, чем кажется.

Я отправился в ванную, а когда вышел оттуда, ни отца, ни мальчика во дворе уже не было. Пак намывала полы в коридоре, и я решил расспросить ее. Разговор у нас, как всегда, вышел короткий: половину моих вопросов она просто не понимала. Я выяснил, однако, что мальчик действительно ее сын, звать его Нок, и ему десять. Пак приехала из Таиланда в Данию, потому что вышла замуж за датчанина. Вот и все. Я спросил, не должен ли Нок сейчас быть в школе, на что Пак удивленно посмотрела на меня и сказала, что сегодня суббота.

Эта новость меня ошарашила. Оказалось, со всеми семейными проблемами я совершенно потерял счет времени. Стоило бы давно проверить почту. Вдруг мне уже пришел ответ на запрос из Центрального регистра с адресом брата или сестры, а то и обоих? Несмотря на слова отца, я не собирался бросать задуманное и хотел встретиться с ними обоими — если, конечно, они согласятся.

Я включил ноут и тут сообразил, что не знаю пароля от вай-фая. Снова бросаться грудью на языковой барьер не хотелось, так что я оставил в покое Пак с ее шваброй и пошел искать отца. Ни в доме, ни во дворе его не было. Я решил зайти в мастерскую.

Изнутри не доносилось шума инструментов. Я заглянул в окошко, но мало что разглядел и постучал в дверь. Она распахнулась после небольшой задержки.

— А, Ноа! Заходи. — Отец откатился назад в коляске, давая мне дорогу.

Нок сидел на верстаке, тихий, как мышка, и исподлобья разглядывал меня большими темными глазами.

— Вот познакомься, это сынишка Пак. Я ему тут показывал, как рукоять обтачивать. Давай-ка, Нок, — обратился он к мальчику, — беги к маме. Она уже, наверное, закончила.

Пацан будто только и ждал этих слов: бесшумно соскользнул на пол, гибкий, как ящерица, и юркнул в дверь. Белые подошвы его кроссовок замелькали на дорожке к дому.

— Да я не собирался вам мешать. Просто пароль от вайфая хотел узнать: надо почту проверить.

— Ты не помешал. — Отец обтер руки тряпкой. — Паренек робкий просто. К незнакомцам настороженно относится. Попривыкнет к тебе и оттает.

— Он часто сюда приходит? — спросил я, хотя хотел задать другой вопрос.

— Иногда. — Отец вытащил из кармана смартфон и быстро что-то набрал. — Муж Пак работает по выходным, а она не хочет оставлять сына одного дома. Я послал тебе пароль. — Он поднял на меня глаза. — Нок — хороший мальчик. Я бы хотел, чтобы вы подружились.

«А я бы не хотел», — чуть не вырвалось у меня.

Нет, паренек мне ничего плохого не сделал. Всего этого просто вдруг стало слишком много. Не хватало еще разбираться, кем приходится отцу Нок: временной заменой потерянных детей или внебрачным сыном. Пробормотав что-то невразумительное, я выскочил из мастерской и торопливо зашагал к дому, больше всего желая найти хоть какой-то предлог, чтобы уехать отсюда. Отец без меня справится: справлялся же как-то все эти годы, причем совсем неплохо. А я чувствовал себя здесь чужим и особенно остро это понял с появлением Нока.

И вообще, Маша ждала меня в Орхусе — я очень надеялся, что ждала. И когда я увидел в почте письмо из Центрального регистра, то понял, что это судьба. Лаура, сменившая после замужества фамилию на Линдаль, проживала в Орхусе, а Мартин был зарегистрирован по адресу в Рандерсе. Отец не считал, что мне стоит встречаться с ними, особенно с братом, но мне уже восемнадцать. Могу делать что хочу. А сейчас я больше всего хотел снова услышать Машин голос. Выбраться из вязкого болота прошлого и встать на твердую почву рядом с ней.

Я взял со стола мобильник и нашел в вызовах ее номер.

Pain is temporary, pride is forever[47]

Невероятно, но факт: жил грозный Спирит в студенческой общаге.

Осознала я это, правда, только утром, когда продрала глаза и обнаружила себя на складном икеевском матрасе, разложенном рядом с диваном-кроватью, на котором мирно дрых «неуловимый и неумолимый». Впрочем, из-под одеяла торчали только ноги в черных носках, так что, в принципе, это мог быть кто угодно. Плевать. Главное, добраться до толчка и источника воды, а еще домашней аптечки или где там правоверные датчане прячут панацею от всех бед, в том числе и от похмелья, — панадол.

Придя в вертикальное положение, я увидела в единственном окне комнаты многоэтажку, явно идентичную той, где находились мы с обладателем носков: по фасаду тянулись узкие балконы-галереи, куда выходили двери квартир. Развернулась на сто восемьдесят и обнаружила проход в крошечную кухоньку. Кухня четко ассоциировалась с краном и водой, так что я пошаркала туда.

Таблеток от головы в шкафчиках не обнаружилось, зато нашлась заначка — два штакета с планом. Я решила, что Спириту хватит и одного, и вообще, Бог велел делиться с ближним в нужде, а мне нужно было срочно привести мозг и тело из состояния трупа в рабочее. Из кухни вели две двери: на балкон-галерею и в совмещенный санузел, стерильно чистый, если не считать въевшегося в стены запаха курева. С детектором дыма под потолком явно кто-то похимичил, так что я спокойно уселась на унитаз и стала совмещать приятное с необходимым.

Задним умом человек всегда крепок. Я понимала, что чуть не заплатила вчера слишком дорого за шанс принять душ и поспать в тепле. Вроде подстраховалась и специально выбрала бар, куда рокеры по определению не заходят, и все равно нарвалась на хэнгеров, хорошо хоть уже изрядно принявших на грудь. Может, они не узнали сбежавшую курьершу без дредов — благо у меня хватило ума отчекрыжить их монтажным ножом в вокзальном туалете. Может, в Орхусе меня и не искали. Но рисковать я больше не хотела.

Достала из лифчика телефон — опыт научил, что по сумочкам его лучше не раскладывать, да и сумочки-то у меня теперь не было. Открыла сообщения и нашла переписку с Ноа. «Маша, прости. Не жди. Садись на поезд. Объясню позже. Все в силе. Медведь». Короткий текст я уже выучила наизусть. И когда же, интересно, настанет это «позже»? По-моему, время для объяснений давно уже пришло. Вечно в напичканном рокерами и панцирями Орхусе я маячить не стану. И так уже сделала Ноа о-очень большое одолжение. Разыскала его сестру. Тупо обзвонила всех, кого нашла в телефонном справочнике с фамилией Планицер, представляясь адвокатом, который типа разыскивает наследников покойной Матильды, матери Ноа. Решила, что лавэ — оно и в Африке лавэ и хороший мотиватор. И была права. Элис Планицер оказалась бабкой Ноа по отцу — мерзкая стервозная старушенция. С памятью у нее, однако, несмотря на сказанное Медведем, все обстояло совсем не так плохо. По крайней мере, адресок Лауры из нее удалось вытянуть.

Вот только звонить Ноа я первой не собиралась. Слишком много чести. Пусть он сначала сам позвонит. Извинится за свое свинское поведение. Объяснит, куда его черт понес. И почему решил поехать туда один.

У меня, конечно, имелись кое-какие предположения. Ведь навострил лыжи мой Медведь после очередного визита к милому дядюшке, который, очевидно, полил его супом — в смысле, слил ему тайком от меня какую-то инфу, которую нежный медвежий желудок переварить не смог. Так как Ноа был повернут на поиске блудных родственничков, а Вигго — родной и вроде единственный братан Эрика, то, скорее всего, добрый дядюшка рассказал Медведю, где найти его батю. Вот Ноа и полетел на зов предков как подстреленный, оставив за бортом здравый смысл по имени Маша. Оставалось только надеяться, что мозг Медведя скоро выйдет из спячки, и Топтыгин снова возникнет на моем горизонте — желательно целым и невредимым.

Причем лучше до понедельника — такой я себе поставила срок. Нужно же, в конце концов, и гордость иметь. Вон даже рокеры говорят, что боль временна, а слава вечна. Деньги и возможность залечь на дно на год, до моего совершеннолетия, — это, конечно, круто, но пока еще вилами на воде писано. Все, что у меня осталось, это чувство собственного достоинства. И оно не продается. Даже за красивые глаза, которые к деньгам прилагаются.

А глаза у Ноа такие… Ну вроде заманчиво сияющей, но недоступной галактики. В центре — черная дыра зрачка, а вокруг темно-карее гало, от которого расходятся зеленью спиральные рукава, все светлее и светлее, пока их не поглощает тьма космоса — лимбальное кольцо. И все это — в пятнадцати миллионах световых лет от меня, потому что хрен разберешь, какими тараканами заселены эти звезды.

Я тряхнула головой, уронила пепел на голую коленку и зашипела от боли. Галактика, блин! Самые обычные глаза — карие с зеленым. Да еще и взгляд потерявшегося щенка. Это не парень, а ходячее недоразумение. Его воспитывать и воспитывать, дитё неразумное. Хотя, может, я его потому и выбрала, что безобидный. А он оказался упертый, хуже барана. Вот теперь и мучайся.

Я запретила себе дальше мусолить мысли о Ноа и пошла в душ. Хотя пошла — это громко сказано. Встала с толчка и открыла кран. Ванная в общаге была полтора на полтора метра.

Приятно посвежевшая, завернулась в спиритовское махровое полотенце и вернулась в комнату — проверить, как там хозяин.

Он все еще лежал на спине и носом посвистывал, только одеяло с себя скинул. Ночью у него хватило сил раздеться до трусов, а вот про носки он то ли забыл, то ли не смог до них дотянуться. Хотя некоторые всегда в носках спят. Ноги у них типа мерзнут.

Теперь татуировки Спирита ничто не скрывало. Узор из перьев действительно складывался в крылья, видимо, начинающиеся от лопаток. Он покрывал все плечи и спускался по рукам до самых запястий. На груди под обеими ключицами тоже чернели надписи вязью. Чисто из любопытства я обошла диван, чтобы не читать вверх ногами.

Pain is temporary, pride is forever — было набито справа, ACAB [48]— слева. Мгновение я смотрела на текст, хлопая глазами и пытаясь подавить нервный смешок, а потом на цыпочках кинулась в ванную, где бросила свои шмотки. Никогда и ни из одной хаты я еще не убиралась так быстро. Разве что когда мы с Ноа удирали с тусы Рене. Только сейчас за мной никто не гнался. Пока.

Руки у меня так тряслись, что я порвала колготки, которые никак не хотели натягиваться на распаренную после душа жопу. Плюнув, втиснулась в платье, накинула куртку и выскользнула на балкон, держа в руках туфли, чтобы каблуки не стучали. Дунула по галерее до ближайшей лестницы и надела обувь уже внизу, в подъезде, чтобы внимание не привлекать.

Ну вот и он, обязательный «харлей» на парковке. Хосспади, я-то на Ноа гнала, что он дебилоид, а сама как вляпалась, тупая курица! Последние мозги вчера в стакане утопила. Надо же было не допереть, с чего бы те ваннаби перед Спиритом пресмыкались! Да тут только одна причина могла быть: если перед ними старший по рангу. Действительный член клуба. Только у них есть право набивать такие татухи. С левого чувака за подобное просто кожу снимут — вместе с рисунком. Счастье просто, что Спирит меня в эту общагу приволок, а не прямо в дом «Бандидос». Интересно, а где тот бедный студент — настоящий хозяин комнаты? Пустили на котлеты за долги — и в холодильник? Я, наверное, была следующей на очереди. Если бы раньше Спирита не проснулась.

Меня аж передернуло. Спина между лопатками внезапно зачесалась, и я обернулась через плечо. Никто за мной, конечно, не шел. На улице вообще никого — еще слишком рано, тем более был выходной. Однотипные дворы тянулись один за другим вдоль подъездной дороги, выходящей на оживленный проспект с супермаркетом на углу. Только на одном балконе я заметила вышедшую покурить девчонку в халате.

Нет, вряд ли за мной следили. Скорее всего, Спирит на меня случайно наткнулся — вернее, я на него. Бармен ведь меня предупреждал! А я, идиотка, нашла, где спасения от шакалов искать — в логове волка!

Я пронеслась мимо ближайшей автобусной остановки, чтобы, стоя в прозрачном павильоне, не стать легкой мишенью. Придется топать до следующей или найти другую возможность выбраться из захолустья, в которое затащил меня Спирит. Тут в грудь забился оживший мобильник: «Пом-дом-тирли-бирли-бим-пом!» От неожиданности я зацепилась каблуком за асфальт и чуть не нырнула в яму, вырытую дорожниками. Это же мелодия из мульта! Та, что я на Медведя поставила. Вот что называется «легок на помине».

Я слазила за пазуху — проезжавший мимо араб на велике вильнул колесом — и рявкнула в трубку:

— Долго жить будешь, сволочь мохнатая, если я тебя раньше не убью!

— Э-э… Маша? — Знакомый голос прозвучал виновато и в то же время радостно. — Привет! Прости меня, если сможешь. Я был таким придурком!

Дальше последовал привычный уже для Ноа поток самобичевания, так что немедленно отрывать ему голову мне немного расхотелось — какой в этом смысл, если человек прекрасно сам справляется. Иногда кажется, ему доставляет удовольствие самого себя по стенке размазывать.

— Да заткнись уже, — проворчала я, переходя дорогу, — и так башка трещит. Скажи лучше, чего трезвонишь.

— Ты еще в Орхусе? — с надеждой спросил он. — Я сейчас выезжаю туда. Буду к вечеру.

— А что так? — Я плотнее прижала мобильник к уху, прикрывая динамик от уличного шума. Что это у него там за звуки? Птички поют? Ну ни хрена се! — Папаша из дома попер? — выстрелила я наугад.

— Нет, я сам. Что?! — В его голосе сквозило такое удивление, что я торжествующе улыбнулась — благо, никто, кроме выгуливающего болонку старичка, этого не видел. — Откуда ты знаешь? Ну что я у отца.

— Маша знает все, — авторитетно объявила я. — Никуда от нее не скрыться. Только ты так и не ответил, чего подорвался-то с батиных хлебов? Или они с ядиком оказались?

— Это долгая история, — замялся Ноа и быстро сменил тему: — Мне адрес сестры из регистра прислали. Она действительно в Орхусе живет. Хочу с ней встретиться.

Я сбилась с шага и поняла, что стою у витрины какого-то магазина со шмотками. Тут уже попадались редкие прохожие, и я отвернулась к стеклу — типа разглядываю разодетый во что-то кричаще-желтое манекен. Девчонка с торчащими во все стороны светлыми патлами и костлявыми коленками болезненно скривилась на меня в отражении.

— А что если я не в Орхусе? — тихо спросила я.

— А где? — удивился Ноа.

— Какая разница. — Я попыталась скрыть горечь в голосе. — Тебе же в Орхус надо.

— Я выбрал Орхус, потому что ты туда поехала. — Ноа казался совершенно сбитым с толку. Походу, он реально рассчитывал, что я буду сидеть тут и ждать его, как верная женушка. Ненавижу мужиков! Думают, вся вселенная вокруг них вертится! — Мне еще адрес брата прислали. Он в Рандерсе.

Чудно! Рандерс — столица всех датских рокеров. Да я туда теперь ни ногой!

— Ну а я не в Рандерсе, — отрезала я и уже потянулась пальцем к кнопке отбоя, когда из мобильника донеслось торопливо:

— Неважно. Маша, я приеду туда, где ты. Если можно, конечно, после всего, что я натворил. Я очень хочу тебя увидеть. Пожалуйста! Просто скажи, где ты, и я приеду.

— Ну-у, а как же сестра с братом? — протянула я, мастерски разыгрывая безразличие.

— Они столько лет ждали, еще немного подождут, — заявил Ноа. — И вообще. Я теперь совсем по-другому представляю себе эту встречу. Пожалуйста, Маша! Давай увидимся. Где ты?

Я помолчала немного, наслаждаясь вернувшейся ко мне властью. А что? У всех есть свои маленькие радости, а у меня их в жизни не так уж и много.

— Напиши, во сколько твой поезд будет в Орхусе. Я тебя найду.

С этими словами я эффектно дала отбой. Маша все делает красиво. Не изменять же теперь своей репутации.

3

Чем ближе поезд подходил к Орхусу, тем больше меня потряхивало — не потому, что вагон подпрыгивал на рельсах, и не оттого, что я опасался появления контролера — штраф-то мне уже выписали. Я боялся встречи с Машей, хотя больше всего ее хотел. Встречи в смысле. Хотя и Машу…

Да, мысли все время съезжали в эту сторону, хотя стоило бы прежде всего подумать о том, как я ей объясню свое бегство. «Меня зажал в темном углу злобный дядюшка и велел выбирать: или ты, или семья. И я выбрал». Маша, конечно, презрительно сморщит нос, развернется и уйдет в закат — навсегда. И правильно, кстати, сделает. Ни одна нормальная девушка с таким слизняком бесхребетным связываться не станет. А Маша — не просто нормальная. Она вообще супер-, мега-, сверх-… офигенная. Я мизинца ее недостоин, причем даже на ноге. Может, упасть перед ней на колени, как в кино? И пусть она меня по башке треснет — хоть в мыслях прояснится.

Я машинально оттянул шарф и потер горло там, где следы от пальцев Вигго начали бледнеть, принимая зеленоватый оттенок. Дома у Эрика я пытался их прятать, затягивая шнурок на капюшоне толстовки. Если отец что и заметил, то никак не прокомментировал. Может, знал, как его чокнутый братец со мной обошелся. Пак вообще свой нос в хозяйские дела не совала — только улыбалась и делала свою работу. Думаю, даже если бы в папиной гостиной лежал, скажем, свежий труп, она бы аккуратно вокруг него пропылесосила, не задавая вопросов, с привычной безмятежной улыбкой на смуглом лице. Она и про меня, наверное, спрашивать не будет. Пришел сын, ушел сын — дело-то житейское.

А я смылся, ни слова отцу не сказав. Знал, что он наверняка будет против. Ну и струхнул. В общем, снова уполз втихаря, как гусеница, оставляя за собой слизкий след разочарования и обиды. Оставил только записку на столе в «своей» комнате, чтобы Эрик не волновался. Написал, что мне нужно уехать по личным делам. Поблагодарил за гостеприимство. Обещал быть на связи. И слинял через главный вход — отец пользовался задним, с пандусом.

Мою записку он нашел не сразу — наверное, работал в мастерской или с Ноком возился. А когда нашел, позвонил. Я был уже в Нестведе, добрался туда автостопом.

— Это из-за мальчика, да? — сразу спросил отец. — Ну прости, я не подумал. Нужно было тебя подготовить. Или запретить Пак приводить его. Ты, наверное, все не так понял…

— Нет, он ни при чем, — перебил я, пытаясь разобраться, как дойти до вокзала. — Не надо никого винить. Мне просто нужно кое-что сделать. Кое-что важное.

Отец стал уговаривать вернуться. Разговор получился тяжелым, как я и думал. Пришлось пообещать, что обязательно приеду, когда разберусь со своими делами. Я смог расслабиться, только когда оказался в поезде. Стоило ему отойти от станции, я вышел в тамбур и открыл окно, подставив лицо под поток холодного воздуха. Казалось, будто голову оплела липкая паутина, баюкавшая меня в своем коконе уже несколько дней. И вот наконец я сдернул ее с себя и дышу полной грудью.

А теперь, спустя четыре с половиной часа и три пересадки, поезд замедлил ход. За окнами замелькали стоящие на дальних путях вагоны, исписанные граффити. Показались склады, депо, старая водонапорная башня и привокзальные здания. Вот и перрон с пестрой людской массой — то ли встречающими, то ли ожидающими посадки. Я пытался высмотреть в окне белые дреды, но в мельтешении разноцветных шапок, пальто, сумок, рюкзаков и чемоданов было легко затеряться, особенно если ты почти всем по плечо.

Выйдя из вагона, я завертел головой по сторонам. Маша ведь пришлет эсэмэску, чтобы я смог ее найти, так? На миг меня охватила паника. Что, если все это — злой розыгрыш? Вдруг Мария решила отплатить мне той же монетой и пропасть, раствориться в огромном мире, стать одним из неразличимых лиц в толпе, которым ничего от меня не нужно, которым не нужен я? Непослушными пальцами выцепил из кармана мобильник.

— Папочке собрался звонить? — раздался за спиной насмешливый звонкий голос.

Я крутанулся на месте и уставился на мелкое чудо с короткими вихрами торчком и прищуренными кошачьими глазами.

— Маша?!

— Маша, Маша, — закивала она, с такой стрижкой и в джинсах с кедами похожая на смазливого пацана. — Семнадцать лет уже Маша.

— А?.. — Я обвел рукой вокруг головы, пытаясь изобразить подобие нимба. С дредами довольная Мария была похожа на ангела, а злая — на горгону Медузу. К ее новому образу мне еще предстояло привыкнуть.

— Тебе что, моя стрижка не нравится? — На переносице сошлись светлые брови. Нет, вот от Медузы в ней точно что-то осталось. А, понял. От взгляда по-прежнему окаменеть можно.

— Нравится, очень! — поспешил заверить я.

— Да не ссы ты так! — фыркнула Маша и хлопнула меня по плечу. — Срезала я дреды, чтобы узнать было труднее. Бабло привез?

Я помотал головой.

— На следующей неделе будет только.

— Ну у бати-то хоть занял?

Я снова мотнул башкой.

— Да неудобно было как-то.

— Неудобно срать в почтовый ящик. — Мария и так не светилась от радости, а теперь мрачнела прямо на глазах. — А хавчик хоть с собой взял?

Я сник.

— Понимаешь, мне не то чтобы в дорогу бутерброды упаковывали. Я по-тихому ушел.

Мария закатила глаза.

— А ты вообще, блин, Колобок по жизни — сливаешься по-тихому и катишься себе, а на всех наплевать. От бабушки ушел, от дедушки ушел, от Маши ушел, а теперь вот от бати.

— Колобок? — Я покатал на языке незнакомое слово.

— Ага. — Мария ухватила меня за рукав и потянула к эскалатору. — Есть такая русская народная сказка. Знаешь, чем она закончилась? Конечно, нет. А я тебе скажу. Съели Колобка-то. И я тебя скоро слопаю, если пожрать не раздобудем.

Я переваривал информацию, цепляясь за поручень, чтобы меня не сбили несущиеся вниз туристы с огромными рюкзаками.

— Но у меня нет бабушки с дедушкой, — изрек я наконец.

— Уверен? — Маша легко спрыгнула с последней ступеньки на бетонный пол.

У меня возникло ощущение, что Маша знает что-то, чего не знаю я. Но вопросы пришлось отложить. Мы вышли из здания вокзала на шумную площадь, и, пока я озирался по сторонам, моя спутница уткнулась носом в смартфон.

— Придется спасать нас от голодной смерти с помощью чудес техники, — пояснила она, не отрывая глаз от экрана. — Как тебе вегетарианское меню из «Фламмена»?

Я понятия не имел, что такое «фламмен», но при слове «меню» мой живот одобрительно заурчал.

— Ясно, — подытожила Маша. — Бронирую. У них как раз осталось два.

Оказалось, через приложение в телефоне можно за смешные деньги заказать близкие к просрочке продукты из супермаркетов, черствеющую выпечку из булочных или блюда, оставшиеся в кафе и ресторанах незадолго до закрытия. Все это в рамках кампании по охране окружающей среды и предотвращению перепроизводства продуктов питания.

Я решил внести свой вклад в защиту природы и уничтожить содержимое картонной коробочки с салатом, фалафелями и лепешками.

Мы уселись на скамейку на набережной недалеко от ресторана, откуда Маша вынесла наш заказ. Утолив первый голод, я стал рассказывать о своей поездке к отцу. Начал с того, как Вигго надавил на меня, когда мы пошли «искать фотоальбом», и закончил на поездке в Орхус, несмотря на предостережения Эрика. Опустил только некоторые детали вроде дядиных ладоней, сомкнувшихся на моем горле; маминого снимка в отцовском телефоне и Нока. Решил, что Маше об этом знать не обязательно. Главное все равно сводилось к одному: у родителей произошел кризис в отношениях накануне несчастного случая. Они собрались разводиться. Мартин и Лаура стали свидетелями скандала, между ними тоже вспыхнула ссора. Отец вмешался и в итоге упал с лестницы. Энд оф стори.

— Погоди-ка, — нахмурилась Маша, наставив на меня пластиковую вилку. — Выходит, от бати ты ничего нового не узнал? Ну, если не считать того, что между ним и твоей мамой не все было идеально и что он не винит тебя в несчастном случае. Мы возвращаемся к тем же яйцам, только сбоку?

— Выходит так. — Я потряс свою коробку в поисках последних фалафелей. — Поэтому и хочу поговорить с сестрой. Она не хочет общаться с семьей, но может, хоть на одну встречу согласится.

Мария почесала за ухом кончиком вилки и задумчиво уставилась на меня, сузив синие глазищи.

— Одного не понимаю, Медведь: то ли ты действительно тупой и не видишь, что все твои родственнички поголовно тебе врут, то ли все видишь и прикидываешься.

Я закусил губу, в который раз поразившись Машиной проницательности. Я и сам-то не сказать чтобы был примером кристальной честности. Может, стремление врать и изворачиваться передалось мне по наследству вместе с гипермобильностью?

— Ну, не думаю, что они врут, — осторожно поправил я. — Скорее недоговаривают.

— Что, в общем-то, одно и то же. — Машины пальцы выбили короткую дробь по крышке опустевшей коробочки. — Чует мое сердце, что и сестренка выдаст тебе нечто в том же роде. Поскользнулся, упал, очнулся — гипс. Классика.

Я не очень понял про классику, но чутье обычно Марию не подводило.

— Что же тогда делать? — Я задумчиво насадил на вилку последний кусочек чего-то, похожего на красную капусту.

— Ну лично я это так вижу: либо возвращаться к бате под крылышко и наслаждаться ништяками с ножевого бизнеса, либо, — Маша смяла картонку и бросила в стоящую у скамейки урну, — воткнуть палку в муравейник и посмотреть, что оттуда выползет.

— В смысле? — В голове у меня вспыхнула непрошеная картинка: я тыкаю палкой кудрявую девочку в пышном розовом платье, видимо, Лауру. Она громко визжит.

— Ты не думал обратиться туда, где люди обычно не гонят пургу?

— А? — Я сморгнул и удивленно воззрился на Машу. — Куда?

— Хосспади, да в коммуну же! — Она раздраженно сунула мне салфетку. — Соус с бороды вытри. Теперь мы знаем, где ты жил в детстве. Значит, можно связаться с местной коммуной и запросить у них доступ к твоему личному делу.

— А на меня заведено дело? — удивился я.

— Уверена, — твердо кивнула Маша. — Помнишь, Вигго сказал, что тебя с матерью полиция и опека разыскивали? Значит, в архивах коммуны точно какие-то документы остались. Да и вообще, раз твои брат с сестрой сиротами стали при живых родителях, там точно где-то на вашу семью лежит толстенькая папка.

Я задумчиво уставился на бетонную громаду многоярусной парковки на другой стороне канала, подсвеченную загоревшимися фонарями.

— Значит, придется снова ехать в Брёнеслев?

— Необязательно, — отозвалась Маша. — Можно просто позвонить в коммуну или написать им на почту и попросить прислать копии документов. Тебе только личность подтвердить надо будет. Но сперва узнай у сестры адрес вашей фермы. На севере коммуны тесно друг к другу лепятся. Нужно точно знать, куда обращаться — в Брёнеслев, Яммербугт или вообще Йорринг.

Я повернулся к Маше.

— А почему ты раньше об этом не сказала? Еще в Ольборге?

Она пожала плечами.

— Да потому, что нанималась разыскивать твою семью, а не правду о ней. А еще потому, что правда часто беспощадна. Так что подумай хорошенько, что тебе нужно на самом деле. Может, твоя мама просто хотела тебя защитить. Ложь во спасение люди не зря придумали.

Я помолчал, прикидывая варианты, а потом сказал:

— Нет уж, я устал от вранья, которым все меня кормят. К счастью, мне уже восемнадцать, и я могу выбирать, иметь семью или нет. Хочу точно знать, кого впускаю в свою жизнь.

— Так ты рискнешь?

По дороге за нашими спинами промчалась, завывая сиреной, полицейская машина. По напрягшемуся лицу Маши скользнули синие блики.

— Зависит от того, что расскажет Лаура, — ответил я, дождавшись, когда шум отдалится.

— Кстати о ней. — Мария вскочила со скамейки, притоптывая и растирая замерзшие руки. С наступлением темноты заметно похолодало. — Пошли. Нам еще на автобусе добираться.

— Куда? — Я машинально поднялся вслед за ней и выбросил мусор в урну.

— Так к сеструхе ж твоей. — Мария уже чуть не вприпрыжку бежала по тротуару вдоль набережной. Вихры у нее на макушке забавно подпрыгивали.

— Как, прямо сейчас? — Я замер посреди дорожки. — А откуда ты знаешь, что к Лауре на автобусе надо ехать?

— Нет, через час! — Маша раздраженно остановилась и повернулась ко мне. — Ну что застыл столбом? Я писать хочу, и вообще пора уже подумать, где ночевать будем, вон дубак какой.

— Погоди. — Меня озарило смутное и очень неприятное подозрение. — Ты что, рассчитываешь переночевать у моей сестры?

— А что тут такого? — Мария пожала плечами и вздернула острый подбородок. — Я, между прочим, только что на ужин для нас потратилась. А подмаслить сестру, чтобы выделила диван или хоть матрас на кухне кинула, ничего не стоит.

— Нет, я так не могу, — помотал я головой. — Неудобно же вот так сваливаться как снег на голову! Я думал позвонить ей сначала, договориться о встрече.

— Неудобно на потолке спать — одеяло падает. У тебя, кстати, телефон сеструхи есть?

Черт, об этом я как-то не подумал.

Маша прочитала ответ на моем лице и демонстративно вздохнула.

— Ясно. Поехали уже. Автобусная остановка вон там. За билеты я, так и быть, заплачу. — Она развернулась и решительно зашагала в сторону маячившей впереди желтой таблички.

4

Я пожалел, что мы ехали через Орхус после наступления темноты. Впервые я был в таком большом городе, и хотелось рассмотреть все как следует. Копенгаген не считается — его я видел только из окна поезда, пока тот тащился через бесконечные, застроенные однотипными многоэтажками и огромными торговыми центрами пригороды. Ближе к центру пути огородили шумозащитными стенами и барьерами, так что разглядел я толком только вокзал.

Здесь же автобус шел как раз через историческую часть города, судя по архитектуре освещенных фонарями домов и собору с двумя высокими островерхими башнями, купающемуся в подсветке. Чем-то улицы напоминали Ольборг, но были просторнее, многолюднее, шумнее и, как ни странно, зеленее. Стоило немного отъехать от центра, и дома стали утопать в деревьях, часто подходящих вплотную к дороге. А потом автобус пошел вдоль набережной с полоской смутно белеющих в темноте песчаных пляжей и въехал в лес. Я уж подумал, что сестра по семейной традиции поселилась в хижине в самой чаще и опять придется вооружиться фонарем, как впереди по курсу посветлело. Мы оказались в тихом спальном районе с уютными виллами в окружении просторных садов.

— Нам выходить на следующей, — пихнула меня в бок Маша, сверившись с картой на смартфоне.

Вот это да! Получается, сестра неплохо устроилась, раз живет в таком районе. И это несмотря на сиротское детство! Я за нее невообразимо рад.

— Как все-таки ты узнала адрес Лауры? — спросил я Марию, когда мы вылезли из автобуса.

— Цыганка одна карты раскинула, — буркнула она и махнула в сторону пиццерии на ближайшем углу. — «Гугл» говорит, нам туда.

Выяснилось, сестра жила не в одной из вилл, а в светлом кирпичном здании на четыре квартиры. У каждой был отдельный вход и собственный садик с живой изгородью.

Жилищный комплекс живописно раскинулся на холмах у лесной опушки: однотипные дома были отделены друг от друга зелеными террасами. Жаль, ведущую к ним дорогу перерыли — то ли трубы меняли, то ли кабели. Интересно, почему в больших городах все время роют? После недавнего дождя глинистая земля раскисла, и мы с Машей, балансируя, прошли по бордюру, чтобы не испачкать обувь и не утонуть в лужах.

— Вон номер восемнадцать, — указала она на застекленную дверь, видневшуюся за голыми кустами изгороди.

Падавший из окна свет поблескивал на металле двух теснившихся у крыльца велосипедов.

«Пол и Лаура Линдаль» — значилось на почтовом ящике у калитки прямо под уличным фонарем.

— Я с тобой или сам пойдешь? — спросила Маша, поеживаясь в своей видавшей виды куртке и с надеждой глядя на уютно сияющие оранжевым окна.

— Сам, — решил я.

Хватит с сестры на сегодня и меня одного. Еще и Марией огорошивать ее не хотелось.

Едва зашел в калитку, до меня долетели дивные мясные запахи. Наверное, семья как раз собиралась ужинать или уже ужинала — из-за задвинутых занавесок было не понять. Я подумал, что вегетарианское меню, конечно, хорошо, но с копченой грудинкой — или чем там так заманчиво пахло — оно не сравнится.

Стоило подойти ближе к входной двери, и над ней вспыхнула лампа — видимо, среагировала на движение. Я застыл, как заяц, пойманный светом фар. За стеклом теперь стал виден коридор со шкафом для обуви и стоящей в углу детской коляской. Черт, я и забыл, что у Лауры ребенок. А это ведь значит, что я ему прихожусь дядей, хотя даже не знаю, племянник у меня или племянница.

Почему-то дико захотелось развернуться и дать стрекача по перерытой бульдозером улице. Вот только за облетевшими кустами поджидала Мария, и уж она-то такому повороту событий точно не обрадуется. А я и так ей кругом должен.

Хрустнув пару раз пальцами, я все же сделал последний шаг к двери. Провел рукой по волосам, вглядываясь в свое отражение в стекле — бледное, испуганное и немного взъерошенное. Поправил шарф на горле. И нажал кнопку звонка.

Только теперь мне пришло в голову, что дверь может открыть муж Лауры. Этот самый Пол с красивой фамилией Линдаль. Ему-то я как объяснять буду, кто такой и что мне от его жены нужно? Но мне повезло. За дверью послышалось какое-то хныканье, возня, и в коридоре показалась полноватая молодая женщина с собранными в узел на макушке вьющимися светлыми волосами. Она была в длинной кофте в мелкую полоску, лосинах, или как оно там у девчонок называется, и пушистых носках. Женщина мало чем напоминала девочку-куколку с фотографии, но я сразу понял, что это Лаура.

— Привет. — Она вежливо улыбнулась, открыв дверь. — Если ты из «Спасите детей» [49], то сегодня к нам уже приходили. Я пожертвовала пятьдесят крон.

Я сообразил, что меня приняли за волонтера, и ужасно смутился.

— Нет, я не из… Я сам по… Я…

В глубине дома послышался плач ребенка. Лаура поморщилась, бросив быстрый взгляд за плечо.

— Что ты сказал? Извини, не расслышала.

Я набрал в грудь воздуха, зажмурился и выпалил одной очередью:

— Привет, я твой брат Ноа. Я тебя давно искал. Не знал, что у меня есть сестра, пока мама не умерла. А она умерла недавно. Рак.

Меня пихнули в грудь, и я распахнул глаза.

— Да тише ты, господи! — Лаура вытолкала меня за дверь, прикрыла ее и встала на крыльце, заслоняя собой стекло и нервно поглядывая назад. — Зачем пришел?

Я выпучился на сестру, не в силах связать двух слов. Мало того что появление пропавшего тринадцать лет назад брата ее не слишком удивило, так еще и новость о смерти мамы, кажется, не произвела на нее особого впечатления.

— Я просто хотел тебя увидеть, — выдавил я.

— Ну что, увидел? — Лаура взялась за ручку двери, старательно избегая моего взгляда.

Маша была кругом права, вдруг понял я. Происходит что-то реально странное. Единственные родные мне люди обращаются со мной, как с приблудным щенком: хочу приласкаю, хочу ударю, хочу за дверь выставлю. А я безропотно терплю все это и только повизгиваю, когда никто не слышит. Да какого хрена?! Что бы я ни натворил в детстве, я ведь тоже человек. И у меня, в конце концов, тоже есть чувства!

— Я еще и поговорить хотел. — Я быстро шагнул в сторону и придержал дверь рукой. — У меня очень много вопросов о нашем совместном прошлом. А меня пока все сказками кормят — и отец, и Вигго.

— Ты встречался с Вигго? С дядей Вигго? — Лаура аж побледнела вся, привалилась к двери спиной, выпустив наконец ручку.

— С ним. А что? — Ее реакция меня не на шутку перепугала — сестра будто привидение увидела.

Из-за стекла снова донесся детский плач и невнятно — мужской голос. Наверное, Пол пытался успокоить ребенка.

— Я не могу сейчас. — Лаура с силой потерла лицо руками и выпрямилась. — Муж не знает ничего о тебе. Вообще ничего не знает. И не должен узнать. Я тебе позвоню. А сейчас уходи. — Она ухватила меня за плечо и легко оттолкнула от двери.

— Подожди! Мой номер!

Сестра вытащила из кармана кофты мобильник.

— Давай быстрей!

Я продиктовал свой телефон.

— Позвоню завтра, — пообещала она и повторила умоляюще: — А сейчас уходи. Пожалуйста!

Я отступил назад, и Лаура мгновенно скользнула за дверь, закрыв ее на замок. Поспешила прочь по коридору, поправляя волосы, и скрылась в комнате. Я не был уверен, что еще когда-нибудь ее увижу.

— Ну, чё там? — спросила Маша, притоптывая на месте от холода, когда мы снова воссоединились за кустами изгороди. — Судя по всему, ночевать нам сегодня на скамейке в парке?

— Ты еще и подслушивала? — огрызнулся я.

— Вот только на меня орать не надо! — Ее палец чуть не уперся мне в нос, я едва успел голову отдернуть. — Я и врезать могу, если что.

— Прости. — Во мне мгновенно проснулось чувство вины. — Я не хотел. Просто…

— Послала тебя систер? — Маша тут же успокоилась, в кошачьих глазах даже мелькнуло сочувствие.

— Вроде не совсем, — не очень уверенно ответил я. — Сказала, завтра позвонит.

Я кратко пересказал Марии наш разговор с Лаурой.

— Пошли отсюда. — Она развернулась и зашагала обратно в сторону автобусной остановки.

Я не сразу двинулся за ней, на меня словно накатила волна какой-то опустошенности. Будто я, как путник в пустыне, брел, брел к оазису с колодцем на горизонте, а когда наконец добрался до него, то понял, что оазис — мираж, а колодец давно пересох.

— Ты чё там, корни пустил? — бросила через плечо Маша вместе с дымом сигареты, которую успела закурить.

Только тут я опомнился и поспешил следом.

— Думаешь, она позвонит? — спросил я, перепрыгнув через лужу.

— Ты меня спрашиваешь? — выдохнула Маша дым уголком рта.

Некоторое время мы шли молча. Я надеялся, она знает куда.

— Хочу послать запрос, — вырвалось у меня неожиданно для самого себя. — Чтобы коммуна дала доступ к моему делу. Если Лаура не позвонит — снова к ней приду. И буду ходить, пока она со мной не поговорит или хотя бы не скажет адрес фермы.

— Или пока ее муж панцирей не вызовет, — мрачно отозвалась Маша. — Вообще во всей этой истории все больше и больше начинает ими пованивать. У меня нюх на черные униформы, уж ты поверь. — Она постучала пальцем по кончику покрасневшего носа.

— Не думаю, что они в полицию позвонят, — покачал я головой. — Сестра явно боится огласки. А в полиции начнут разбираться, как и что.

— Может, и так. — Мария пожала плечами. — Только меня сейчас больше волнует совсем другой вопрос. Догоняешь какой?

— Какой? — пробормотал я растерянно.

Маша резко остановилась, так что я, идущий чуть позади по узкому тротуару, чуть в нее не врезался. Развернулась ко мне, оказавшись вдруг очень близко, и выпалила, зло блестя глазами:

— Где мы с тобой, мохнатый мой, спать будем!

Мне стало жарко, несмотря на промозглую вечернюю сырость. Я потянул узел сдавившего горло шарфа. Короткое слово «мой» звенело в ушах волшебным серебристым колокольчиком.

— Ну, э-э… А бассейна рядом никакого нет?

— Даже если б и был, — Маша сузила глаза и резко затянулась, — к нему должен Габи прилагаться. А ты его здесь видишь? — Горящий кончик сигареты описал круг во мраке, разбавленном холодным светом фонарей.

Я огляделся по сторонам. За нагими кустами изгородей, обрамлявших дорожку, горели окна добротных вилл, прячущихся в глубинах ухоженных садов с качелями и детскими батутами. Все вокруг словно вымерло. Шорох шин, доносящийся с улицы, по которой ходили автобусы, и свет в окнах были единственными признаками того, что в городе кто-то жил. В этих домах незваных гостей вроде нас точно не ждут. Границы частной собственности и личной жизни здесь свято чтут, а за их нарушение жестоко карают. Нет, тут нам точно рассчитывать не на что.

— Ну, может, тогда ночлежку какую поищем? — предложил я неуверенно.

Должны же, в конце концов, местные бездомные где-то спать в холодные ночи? Наверняка мэрия придумала что-то, чтобы бомжи не раскладывали свое хозяйство на лавочках в парке, в подъездах и прочих общественных местах.

— Флаг те в руки. — Мария растерла окурок подошвой кеда и пошла дальше по дорожке в сторону шума магистрали.

— А что? — Я немного обиделся. По-моему, предложение вполне разумное. — Там вроде даже бесплатный суп дают. Давай погуглим. Наверняка где-то есть…

— Есть и в море дно, — хмыкнула Маша. — Только все места там уже забиты. Ты вообще в курсе, что Орхус на первом месте в стране по количеству бомжаков? Хрен знает, чего их сюда несет. Мигрантов одних до хренища. Они в основном все койки и занимают. Поляки, румыны, хэзэ кто еще. Чужаков в тепло вот так просто не пустят. Но даже если бы где и нашлось местечко, — она тряхнула головой, — я туда не ходок.

— Почему? — удивился я.

Некоторое время Маша шла молча, засунув в карманы мерзнущие руки, но в итоге ответила:

— Вопросов там задают слишком много. А потом властям стучат. Да и небезопасно в таких местах. Всякие личности попадаются: торчки, психи. На улице спокойней.

«Но холодней», — подумал я. Конечно, у меня есть спальник. Но он только в сухости тепло хранит. А на мокрой после дождя земле… Нам обязательно нужно найти сухое место, желательно — под крышей. Ведь в любой момент снова может полить. И тут я подумал кое о чем.

— Маша, а где ты ночевала все это время?

— Пока ты у бати под пуховым одеялком нежился? — покосилась она на меня. — А я-то все думала, когда ж ты спросишь.

Мне снова стало жарко. Выходило, что я вроде только своими проблемами грузился и Марию грузил, а тем, как она почти неделю одна провела, даже не поинтересовался. Но я ведь за нее переживал, правда! И думал часто о ней. Просто спросить стеснялся — потому что это я ее бросил. И потому, что у меня все это время был какой-никакой отец, а у нее — вообще никого.

— Спасибо тебе, Медведь, за заботу, — язвительно продолжила Маша, пока я пытался собраться с мыслями и духом. — Но там, где я была, меня уже нет.

Она решительно зашагала вперед, печатая шаг. Мне осталось только плестись следом, иногда переступая через ее голенастую тень, брошенную мне под ноги очередным фонарем. Вскоре мы вышли на улицу с автобусной остановкой, и Маша повернула направо, в сторону центра города и вокзала.

— Мы возвращаемся? — робко поинтересовался я.

Мария молчала. Явно все еще на меня злилась. Хотя в том, что Лаура меня послала и Машин план не сработал, моей вины точно не было. Знать бы, о чем таком Лаура не хотела рассказывать мужу? Лично я не видел ничего криминального в том, что у тебя есть младший брат, с которым тебя разлучили на много лет. Это же не ребенок по залету в шестнадцать, тайно отданный на усыновление. О чем же сестре так важно было умолчать, что она даже родного брата выставила за порог? И при чем тут Вигго? Стоило мне заикнуться о нем, и Лаура побледнела так, словно я на нее пистолет наставил. Она испугалась. Реально со страху чуть в обморок не грохнулась. Может, наш дядюшка ее тоже душить пытался? Но за что?

За шиворот мне опрокинулась пригоршня ледяной воды, и я снова включился в окружающую действительность. Оказалось, мы топали по велосипедной дорожке, ведущей через лес вдоль дороги, по которой проносились редкие машины, и какая-то низко висящая ветка только что обеспечила мне освежающий душ.

— А мы идем куда-то конкретно или вообще? — решился я спросить Машин затылок.

— Мы идем к светлому будущему.

Я задумался.

— И долго туда идти?

— Ясен пень, долго. Оно ж будущее! — фыркнула Маша и вытащила из куртки смартфон. Поводила пальцем по экрану и решительно свернула в лес.

— Ты уверена, что нам туда?

Ответом меня не удостоили, так что я пошел за светлячком фонаря, который Маша включила в телефоне. Какое-то время мы лезли вверх по покрытому травой и мелким кустарником склону. Один раз Мария поскользнулась на мокрой кочке и чуть не скатилась вниз — хорошо, я ее поймал. Она с чувством выругалась по-русски и стала карабкаться дальше. Остановилась только у самой вершины. Отсюда между деревьями прекрасно просматривалась освещенная дорога.

Луч телефонного фонаря зашарил по траве, усыпанной опавшими листьями.

— А что мы ищем? — поинтересовался я. Любопытство победило уязвленную гордость.

— Вход, — удостоила наконец меня ответом Маша.

— Вход куда? — Я вытащил из рюкзака фонарь и тоже посветил на землю.

— Сюда. — Она сделала несколько шагов влево и остановилась.

Я подошел ближе. В мертвенно-белом свете телефона трава казалась серой, как и замшелая бетонная плита, которую она окружала. В нижней части плиты виднелось узкое черное отверстие, похожее на лаз.

— Что это? — Я посветил в дыру своим фонарем. Его луч выхватил из темноты уходящие в глубину ступеньки.

— Бомбоубежище.

— Шутишь?

— А похоже, что мне смешно? — Маша подняла голову, свет упал на ее усталое лицо. — Тут в округе кучу таких понастроили после Второй мировой, когда боялись, что Советский Союз их ядерными бомбами закидает. Да и во всех больших городах они есть. Посвети-ка мне. — Она сунула телефон в карман и собралась лезть в дыру.

— Подожди! — Я придержал ее за плечо. — А это законно? Убежища же наверняка в ведении этой, как ее… Гражданской обороны!

— Ну так позвони туда и спроси, — огрызнулась Маша. — А я пока осмотрюсь.

— Да стой ты! — Я крепче стиснул ее руку. — Я первый пойду. Вдруг там опасно. Все такое старое.

— Ну давай, — неожиданно легко уступила она и выпрямилась. — Только башкой не впились там ни во что. Потолки низкие.

Я сел на край лаза и спустил ноги вниз. Постарался нащупать ступеньки. Наверное, когда-то тут был люк, но то ли он сгнил, то ли его специально сорвали. Начало лестницы густо покрывала раскисшая палая листва, но чем дальше вниз, тем становилось чище и суше.

— Чего ты там высиживаешь? — нетерпеливо поторопила Мария. — Из твоих яиц цыплята не вылупятся.

Я закусил губу и скользнул в дыру, дохнувшую на меня погребом.

5

— Спальник давай.

Маша стояла в проходе между двумя длинными деревянными скамьями, одну из которых, очевидно, присмотрела себе в качестве кровати. Я бы, если честно, предпочел спать на полу: оттуда никуда не упадешь, а нас в мешке все-таки будет двое. К тому же внизу такие же доски, из каких скамейки сделаны, относительно чистые и сухие.

Я стянул с плеча рюкзак и вытащил спальник из нижнего отделения. Маша положила на скамью фонарь, достала спальный мешок из чехла и встряхнула.

— А коврика у тебя нет?

Я с сожалением покачал головой.

— Я ж в машине собирался спать. Можно куртки вниз подложить, если что.

Так мы и сделали. Мария расстелила спальник поверх курток, расстегнула молнию и сморщилась:

— Фу, Медведь! Ты вообще стираешь его хоть иногда?

— Вообще-то я его у отца проветривал, — пробормотал я смущенно. — Стирать спальники нельзя, они от этого портятся.

— Может, тебе самому проветриться, а? Воняет, блин, так, будто внутри кто-то испортился, — Маша помахала перед носом ладошкой, — и даже протух.

— Ну прости. — Я обиженно развел руками. — Кровати с матрасом у меня с собой нет.

— А жаль, — вздохнула Мария. — Значит, будем дышать ртом. — С этими словами она сковырнула с ног кеды, ящеркой юркнула в мешок и застегнулась под самое горло.

После ее подколок лезть к ней как-то расхотелось. Я поднял фонарь и поводил им вокруг, рассматривая бомбоубежище. Оно представляло собой длинную и просторную трубу, с одной стороны заканчивающуюся тупиком, а с другой — стеной с дверью, ведущей к лестнице наверх. Вдоль стен тянулись скамейки, на которых, по моим прикидкам, могли разместиться человек пятьдесят, если бы они сидели, плотно прижавшись друг к другу. Ламп внутри не было, зато вентиляция где-то работала, потому что воздух не казался затхлым или спертым. Здесь, под землей, я не мерз так, как снаружи: сюда не проникали сырость и ветер, хотя температура вряд ли была выше десяти градусов.

— Тут уже побывал кто-то до нас, — заметил я, водя лучом фонаря по граффити на выгнутых стенах, образующих купол над нашими головами. Я мог выпрямиться в полный рост только в самой высокой его точке.

Slow kill [50]— высветил фонарик надпись рядом с моей головой. Lost [51]— истекали ниже синей краской огромные буквы. Остальное пространство заполняли совсем уж непонятные теги, морды каких-то чудовищ и изображение довольно кислотного на вид гриба.

— Ясен пень, не мы одни такие умные, — отозвалась Маша и протяжно зевнула.

Я опустил фонарь себе под подбородок так, чтобы лицо освещалось снизу вверх, и начал замогильным голосом:

— Настал апокалипсис. Мир поразила ядерная катастрофа. Выжили только двое — в этом бункере. Теперь они одни во всем огромном мире. — Я направил фонарик на Машу и спросил уже нормальным тоном: — Как тебе такой сюжетец?

— Кончай уже в глаза светить, — отмахнулась она и прикрыла лицо локтем.

— Нет, ну правда. — Я сдвинул луч чуть ниже, чтобы не слепить ее. — Что бы мы делали, если бы на самом деле остались единственными выжившими?

— После атомной бомбежки? — Маша снова широко зевнула. — Да тапки бы откинули от радиации. Причем подыхали бы долго и мучительно.

— А если это убежище защищает от радиации? — не сдавался я.

— Тогда сдохли бы от голода и жажды.

— Мы бы могли добыть и то и другое на поверхности, — возразил я.

— Вот тогда бы мы точно от радиации скопытились.

— Ты просто неисправимая пессимистка. — Я покачал головой. — Может, мы бы превратились в мутантов и стали родоначальниками новой расы супергероев?

— Целиком за, если героев будешь рожать ты. — Маша завозилась, глубже утрамбовываясь в мешок. — Ну, идешь уже или нет? Дубак же.

Я отложил фонарь и потянулся к молнии.

— Только учти. — Глазищи с огромными зрачками блеснули на меня из полумрака. — Спать будешь спиной ко мне. Развернешься — яйца разобью на омлет!

— Принято, — вздохнул я и стянул кроссовки.

Вдвоем упаковаться в одноместный спальник оказалось совсем непросто. После пары неудачных попыток я стал убеждать Машу, что единственная возможность застегнуть молнию — снять с себя самую объемную одежду.

— Я же не прошу до трусов раздеваться, хотя так в мешке спать теплее, — пытался я донести доводы разума до шипящей из глубин спальника дикой кошки. — Сними хоть толстовку, а я сниму свою. И вообще, мы же уже спали вместе, забыла? Чего теперь выделываешься?

— У пастора в спальне сиськами прижиматься не требовалось! Ты еще скажи, голыми теплее, любовь согреет, — возмущалась Мария, стаскивая-таки кофту через голову. — Откуда, кстати, такие познания? У вас на диком острове в школе, что ли, учили выживанию на природе?

— Я скаутом был в младших классах, — оскорбился я. — Мы в походы ходили. И остров, кстати, очень даже культурный.

— Скаутом? — Маша наконец выпуталась из толстовки, и ее куцые лохмы встали дыбом, будто она сунула палец в розетку. — Реально, Медведь, ты был бойскаутом?! — Она начала ржать так, что по убежищу заметалось эхо.

Не понимаю, что в этом смешного?

Я в сердцах скинул кофту и снова полез в теплые мешочные объятия.

— Ай!

Нас обоих шибануло статическим разрядом, но после долгой возни и Машиного ворчания нам наконец удалось застегнуться. Лежать, правда, мы могли только в одном положении — на боку. У Маши оказались ледяные руки и ноги — наверное, она действительно сильно мерзла.

— Засунь ладони мне под мышки, — предложил я. — Так быстрее согреются.

— А кактус тебе в жопу не засунуть? — отозвалась Маша, но уже сонно и вяло.

Через пару минут я почувствовал, как ее ладошки скользнули-таки в теплые впадинки под моими руками, а потом и ступни устроились у меня между голенями. Вскоре ее тело расслабилось, и она мерно засопела мне в шею.

Я подумал, что, наверное, вот это и есть счастье. На мгновение захотелось, чтобы наверху, на поверхности, действительно что-то произошло — глобальный катаклизм, нашествие зомби, неважно. Только бы мы могли задержаться тут, в бункере, вдвоем и забыть об окружающем мире, будто бы его и не существовало.

А потом я тоже заснул.

Когда проснулся, Маши рядом не оказалось. Не знаю, как надо спать, чтобы не почувствовать, как тебя расстегивают, потом через тебя же лезут и снова застегивают, — наверное, как бревно. Вот что значит насыщенная событиями жизнь и свежий воздух, которого в бомбоубежище было даже слишком много — меня охватила зябкая дрожь, стоило выпростаться из мешка.

— Маша! — позвал я в полумраке.

Через неплотно закрытую дверь просачивалась слабая полоска света. Выходит, уже рассвело. Я накинул куртку, нашарил в кармане мобильник. На экране высветилось: 10:23. Ни фига себе я продрых!

— Маша! — крикнул чуть громче и тут заметил неприятный значок в верхнем углу мобильника. Похоже, здесь не ловила сеть.

Черт! А что, если сестра мне уже звонила? А номер был недоступен.

Я спрыгнул с лавки и рванул в дверь, чуть не шибанувшись лбом о притолоку. Вскарабкался по лестнице, поскальзываясь на листьях, и протиснулся в отверстие входа.

Снаружи меня встретил лесной покой, нарушаемый только шелестом шин с дороги у подножия холма. Проверил телефон. Фух, сеть появилась. Видимо, стены бункера ее глушили.

За спиной что-то хрустнуло, я резко обернулся.

— Маша! Ты где была?

— Пописать уже спокойно не дадут. — Она запустила пальцы в торчащие во все стороны волосы, пытаясь придать им подобие прически. — Блин, как бабки твои получим, я первым делом запишусь на стрижку. И, — она внимательно осмотрела свои ногти, — на маник. Кстати, — Маша подняла на меня чуть заспанные глаза, — ты во сне зубами скрипишь. Жуткий звук. — Она передернула плечами. — Завязывай с этим.

А я-то хотел ей доброго утра пожелать! Наивный.

Мой мобильник зазвонил так громко и внезапно, что мы оба вздрогнули. Я выхватил его из кармана, чуть не выронив на траву.

— Привет, это Лаура. — Голос сестры в трубке был чуть запыхавшимся. — Я уже третий раз звоню. Что у тебя с телефоном?

— Сети не было, — объяснил я, беззвучно проартикулировав для Маши: «Сестра».

Она тихо подошла ближе.

— Я сейчас в парке с дочкой гуляю. Одна. Можем пересечься.

Лаура предложила встретиться у оленьего парка со стороны кафе. Я громко повторил ориентиры для Маши. Она тут же сунула мне под нос смартфон с открытыми «Гугл картами» и энергично закивала.

— Отлично, — ответил я и добавил, расшифровав Машины знаки: — Буду там через двадцать минут.

Мы договорились отправиться к парку вместе. Я подойду к кафе один, а Мария будет держаться на расстоянии «для моральной поддержки», как она выразилась, пока я второпях упаковывал спальник.

— Зубы хотя бы почистить, — вздохнул я, когда мы выбрались из леса на велосипедную дорожку.

— Некогда. На вот жевку. — Маша сунула мне в руку скользкую подушечку V6.

Я на ходу закинул ее в рот.

— Ее зовут Оливия. — Лаура склонилась над коляской, из которой тянулись к подвешенным погремушкам пухлые ручонки, и поправила моей племяннице соску. — Ей почти семь.

Я не слишком разбираюсь в младенцах, вернее, совсем не разбираюсь, но эта малышка показалась мне миленькой. Ее розовощекое личико было аккуратным, точеным, как у старинных фарфоровых кукол, а огромные ясные глаза — ярко-голубыми.

— Скоро в школу, — попробовал пошутить я и по взгляду сестры сразу понял, что неудачно. — Оливия — красивое имя. Прямо как в песне, — попытался я исправить ошибку.

— Ноа, давай сразу договоримся. — Сестра поджала бледные губы, решительно толкая коляску вперед. — Ты хотел поговорить, задать какие-то вопросы. Я согласна на них ответить, но при одном условии.

— Каком? — спросил я, отчего-то заранее холодея сердцем.

— Ты больше не будешь приходить и звонить, — сухо ответила Лаура. — Ты уже взрослый. У тебя своя жизнь, а у меня своя.

«И места в ней для тебя нет», — добавил я горько про себя.

Несколько шагов мы прошли молча, только Оливия гулила в коляске, жизнерадостно пуская пузыри.

— Это из-за того, что я натворил? — наконец смог произнести я.

— Что? — Лаура отстраненно скользнула глазами по моему лицу. — Не знаю, о чем ты, но дело не конкретно в тебе. Просто… Я давно оставила прошлое позади и не хочу туда возвращаться. И тебе бы посоветовала того же.

— Но ты пыталась связаться с мамой, когда Оливия родилась, — возразил я. И почему все вокруг так любят давать мне непрошеные советы? — Это разве не возврат в прошлое? К тому же это у тебя оно есть. А у меня его отобрали. Стерли все, что было до шести лет.

— Откуда ты знаешь? — Лаура впервые за время нашего разговора посмотрела на меня прямо. Впервые увидела понастоящему.

— Что ты маму разыскивала? — Я наклонился и подобрал резиновое кольцо, которое Оливия выбросила из коляски. — Она сама рассказала. Не мне, а своей подруге. Я узнал уже после маминой смерти. Мама от меня все скрывала. Тебя, брата. Что отец жив.

— Она просто пыталась тебя защитить. — Сестра отобрала у меня кольцо, обтерла влажной салфеткой и отдала малышке. — А я, дура, хотела, чтобы у Оливии была бабушка. Но Матильда снова выбрала тебя.

Наверное, на моем лице что-то отразилось, когда Лаура назвала маму по имени, и сестра криво усмехнулась.

— Да, Матильда. Матерью для меня с двенадцати лет была совсем другая женщина. — Она снова пошла по дорожке, толкая перед собой коляску, на колеса которой налипали влажные листья.

— Ты сказала, мама меня хотела защитить. От чего?

Лаура молчала, глядя прямо перед собой, и я продолжил:

— Поэтому ты скрываешь прошлое от мужа? В нем есть что-то, чего ты стыдишься?

Сестра дрогнула лицом, бросила на меня косой взгляд и ускорила шаг.

— Как насчет матери, которая бросила меня, когда мне было всего двенадцать? Или брата-уголовника, выросшего в психушке? Ах да! — Она испустила визгливый смешок, сжимая ручку коляски так, что костяшки побелели. — Есть еще младший братик. Его мамочка в детстве похитила, и полиция их разыскивала по всей стране! А еще папаша с дядей, которые… — Лаура запнулась, хватая воздух пересохшими губами.

К нам приближались прохожие — две семьи с детьми. Женщины раздавали детям помладше морковки — вероятно, для оленихи, которая застыла между деревьями у дорожки, глядя на людей в тревожном ожидании.

— Так что отец с дядей? — напомнил я, когда мы миновали гуляющих.

— Не лучше остальных, — коротко ответила сестра, успевшая вернуть себе самообладание. Только розовые пятна на щеках напоминали о недавней вспышке. — Ты хотел расспросить меня о прошлом, так спрашивай. Через полчаса мы с Оливией возвращаемся домой.

Я закусил губу, пытаясь выцепить из толкущихся в голове вопросов самые важные.

— Расскажи, что случилось в тот день, когда отец упал с лестницы, — решился я.

— А ты ничего не помнишь? — покосилась на меня Лаура.

Я покачал головой.

— Только то, что стащил у Мартина его камни и играл с ними в коридоре у лестницы. Испугался шума, голосов, решил, что меня застукают, и спрятался внизу. И потом увидел отца на полу… кровь… — Голос прервался. Видения из моего сна на миг заполнили аллею, скользя серыми призраками между стволами голых деревьев.

Я тряхнул головой. Косули. Это косули грациозно вышагивали по парку, направляясь к кормушке с сеном.

— В общем, все верно, — сухо отозвалась сестра. — Только ты ничего не стащил. Мартин сам дал тебе камушки.

Я пораженно вскинул глаза на Лауру.

— Мартин дал? Но он же терпеть не мог, когда я трогал его коллекцию!

— Тебя нужно было как-то отвлечь. — Она пожала плечами и подала Оливии выплюнутую соску. — Обстановка дома накалилась, все были на нервах. Ты путался под ногами, капризничал — на тебя тоже все это повлияло. Мартин знал, что с камнями ты мог играть часами.

Я автоматически шагал вперед, не чувствуя облегчения от того, что часть моей вины легла на плечи брата.

— Это из-за того, что родители собирались разводиться? — уточнил я.

Лаура кивнула.

— Напряжение между ними нарастало несколько месяцев, может, дольше. А в тот день все просто взорвалось. — Она помолчала, словно припоминая случившееся. Утрамбованный песок дорожки хрустел под нашими подошвами. Оливия в коляске начала задремывать. — Был жуткий скандал, — продолжила сестра каким-то мертвым, невыразительным голосом. — Мама ушла, хлопнув дверью. Мы с Мартином тоже сильно поссорились. Вмешался отец. Но Мартин уже тогда был вспыльчивым, неуправляемым. Кричал на отца, даже пытался его ударить.

— Мартин? — По моим расчетам, брату было тогда всего девять, и вот его в очередной раз описывают, как какого-нибудь сына дьявола из ужастика.

Лаура снова кивнула.

— Да. Они сцепились у лестницы. Я видела все из дверей своей комнаты. — Она поежилась, будто шерстяное пальто совсем не грело. Глаза смотрели вдаль, туда, где парковая аллея разделялась на две дорожки. — Мартин… — Сестра коротко перевела дыхание, со свистом втянув воздух. — Он замахнулся на папу, тот перехватил его руки… — Она снова замолчала, быстро и часто моргая покрасневшими веками. — Мартин толкнул отца. Тот сделал шаг назад, поскользнулся и…

Я громко хрустнул пальцами. Сестра вздрогнула и остановилась. По ее лицу пробежала тень. Потемневшие глаза уставились на меня, словно она увидела призрак.

— Мартин тоже делал так, — тихо произнесла она и передернула плечами. — Щелкал суставами. Отвратительный звук.

— Это гипермобильность, — смущенно пояснил я, пряча руки за спину. — Наследственное.

Лаура кивнула, будто ее удовлетворило мое объяснение. Провела рукой по лбу и медленно пошла дальше, чуть покачивая коляску. Оливия спала, раскинув ручки по подушке.

— Выходит, — я пытался осторожно подбирать слова, осмысливая услышанное, — Мартин фактически столкнул отца с лестницы?

— Папа оступился, — холодно поправила Лаура. — Это был несчастный случай. Понятно, что ты почти ничего не помнишь — у тебя был шок. У меня тоже. Мартин единственный сообразил позвонить маме. Та вызвала скорую. И сама приехала почти одновременно с медиками. Потом все закрутилось: полиция, психологи, опека.

— Полиция? Опека? — переспросил я, чувствуя, что подбираюсь к чему-то важному.

До сих пор рассказ Лауры повторял историю отца, вот только Эрик не говорил, что его толкнули. И про полицию с опекой упоминал лишь вскользь.

— После операции отец был в коме, — пояснила сестра. — Так что рассказать, что произошло, он не мог. Допрашивали нас с Мартином и Матильду. Тобой занимался детский психолог. Из мелкого сорванца и непоседы ты превратился в какого-то маленького робота: все время молчал и тупо делал то, что тебе говорили. В общем, то ли психологи, то ли в полиции решили, что у нас в семье что-то не так, и к нам стали таскаться тетки из опеки.

Лаура искоса глянула на меня и вытащила из подвешенной к коляске сумки телефон. Судя по всему, выделенное мне время подходило к концу.

— Потом папа очнулся, подтвердил, что упал сам. — Она убрала мобильник на место и застегнула сумку. — Но тут мама исчезла вместе с тобой, и тогда уж опека взялась за нас по полной.

— А почему, как ты думаешь, мама так поступила? — снова вернулся я к самому больному.

— Бросила нас, когда она была больше всего нужна? — Сестра криво усмехнулась. — Знаешь, сколько бессонных ночей я провела, пытаясь найти ответ? Сколько раз вставала в школу с опухшим от слез лицом? Сколько часов провела у окна чужого дома, ожидая, что она вот-вот покажется на дороге?

Лаура закусила губу и зло тряхнула головой.

— Ты вообще представляешь, каково это: прийти из школы в пустой дом, ждать мать с братиком к ужину, поесть что-то самой, потом еще ждать, звонить и попадать на автоответчик?.. — Она перевела дыхание и замедлила шаг, пытаясь взять себя в руки. — Мы с Мартином позвонили отцу только на следующий день, когда сходили в садик и выяснили, что Матильда тебя забрала еще вчера. Может, поэтому вас и не нашли, — горько заключила сестра. — Мы дали ей хорошую фору. Думали ведь, она объявится, маленькие идиоты.

Некоторое время я молча шагал рядом, не зная, что сказать. Попробовал представить, что мама бросила бы меня вот так, когда мне было двенадцать, и меня замутило.

— А она не оставила письма или записки? — без особой надежды спросил я.

— Ни строчки. — Лаура поджала губы, решительно сворачивая налево по дорожке, ведущей к выходу из парка.

— Значит, вас с Мартином отправили в приемную семью? — подытожил я.

Сестра кивнула.

— А где вы жили? Далеко от фермы?

— Не очень. — Ее лицо немного посветлело. Рассказывать о том, что случилось дальше, было для Лауры, видимо, проще. — Мы ведь должны были остаться в той же коммуне.

— Брёнеслев? — спросил я.

— Яммербугт, — уточнила она и добавила: — Нам повезло: мы всего пару недель провели во временной семье, а потом нас поместили в постоянную. Я у них прожила до восемнадцати. Замечательные люди. Добрые, заботливые. У них было двое своих детей и еще один приемный — мальчик, примерно твоего возраста. В какой-то мере он заменил мне тебя, — печально улыбнулась она.

— А Мартин? — спросил я, припомнив ее слова о брате, «выросшем в психушке».

— Он так и не смог там ужиться, — покачала головой Лаура. — Постоянно конфликтовал с другими детьми, да и с родителями приемными тоже. Прогуливал школу, дрался. Характер после всего случившегося у него только ухудшился. Меня он совсем перестал слушать.

— Отец сказал, он поджег вашу ферму, — вставил я. — Это правда?

Лаура бросила на меня косой взгляд.

— Возможно. Наверняка знает только Мартин. Но ферму он ненавидел, это точно.

— Почему? — удивился я.

Сестра невесело рассмеялась.

— Представь себе, нос приемному отцу сломать или избить одноклассника — это пожалуйста, в порядке вещей, а вот животных Мартин любил. Особенно птиц. Промышленные цеха он просто не переносил — считал весь отцовский бизнес живодерством. Папа думал, сын вырастет, продолжит его дело, но нет. Не вышло. Если Мартин и помогал отцу, то только из-под палки. А один раз даже вытащил курицу, переставшую нестись, из убойной машины, прямо из жерла, и домой принес. Сказал, она будет его питомцем.

— Цыпа! — выдохнул я.

— Точно. Так Мартин ее назвал. Выходит, ты помнишь?

Я оживленно кивнул:

— Да, смутно. Она в саду жила. У нее еще был свой домик.

— Ага, — покосилась на меня сестра. — Мартин наш старый игровой домик для нее приспособил. Покрасил его даже.

— В красный.

— Да. Курица отъелась, обросла перьями и даже снова нестись начала. — Лаура хмыкнула, покачав головой. — Отца, конечно, все это не радовало. Он считал, раз уж Мартину понадобилось домашнее животное, надо завести что-то нормальное, подходящее для пацана. И принес домой щенка.

— Спот, — подсказал я.

— Точно. Эту черную бестию, кроме отца и тебя, никто терпеть не мог. Да и твоя любовь быстро кончилась.

— Почему? — Я нахмурился. Как ни силился, собаку я никак не мог вспомнить, несмотря на все отцовские истории.

— Наверное, потому что она задушила Цыпу, когда подросла.

— Вот черт! — вырвалось у меня. Такого поворота я не ожидал.

— Просто в Спот силен был охотничий инстинкт, — пожала плечами Лаура. — Но разве ребенку это объяснишь? Тогда Мартин здорово психанул. Отцу даже пришлось… — Она замолчала. Лицо замкнулось и потемнело. Слишком сильно качнула коляску, и Оливия недовольно захныкала во сне. Сестра наклонилась к ней, заботливо что-то поправляя, и малышка затихла.

— Пришлось что? — спросил я, когда Лаура выпрямилась.

— Наказать его, — пробормотала сестра, толкнув вперед коляску. — Только это не помогло. Ничего не помогало. И приемные родители с Мартином справиться не могли. Он начал сбегать из дома. Шатался где-то, пока его полиция не ловила. Связался с дурной компанией. В общем, — она вздохнула, — опека в конце концов решила, что ему лучше будет в другом месте. И Мартина забрали.

— В психушку? — с ужасом спросил я.

— Не совсем, — уклончиво ответила сестра. — В специнтернат для подростков с поведенческими и другими расстройствами.

Я вспомнил, что об этом месте упоминал Вигго.

— Но брат действительно был болен? — Если так, то Мартин не виноват во всех тех проступках, что ему приписывают. Он просто не понимал, что делает.

Лаура пожала плечами, хмурясь.

— Психиатр нарисовал ему всяких диагнозов, но, по-моему, Мартин просто не мог держать себя в руках. Не умел приспосабливаться, идти на компромиссы. К своим четырнадцати он так и не понял, что иначе не выжить. Вот и нарубил дров, а к последствиям был не готов. — Она обогнула лужу в середине дорожки, с трудом толкая коляску через влажный песок. Я попытался помочь, но она отвела мою руку. Когда мы вышли на сухое, Лаура продолжила. — Мартин потом звонил и писал из интерната. Просил забрать его обратно. Извинялся, обещал исправиться. Только поезд уже ушел.

— Семья отказалась принимать его обратно?

— Он сам виноват. — Сестра стиснула зубы. — Нервы у людей не железные, даже у таких опытных педагогов, как Нильс и Эдит. Это мои мама с папой, — пояснила она. — Им пришлось признать перед опекой, что не справляются с братом. Попросить о помощи. Пути назад уже не было.

— И как Мартин это принял? — спросил я, чувствуя, как тоскливо сосет под ложечкой в предчувствии ответа.

— А он и не принял, — отрезала Лаура. — В принципе, я его понимаю. Когда тебя раз за разом выбраковывают, выкидывают за борт, как лишний груз, кто угодно в конце концов дойдет до края. И либо сломается, либо…

Я терпеливо ждал, пока сестра подберет нужные слова, а воображение рисовало самые мрачные картины — от брата, лезущего в петлю, до брата, поджигающего детдом.

— Либо оборвет все связи с прошлым и попытается выжить самостоятельно, — наконец закончила Лаура. — А мы с Мартином выживали очень по-разному.

— Значит, — пытался соображать я, — он не захотел больше тебя видеть?

— Ни меня, ни приемную семью, — тряхнула головой Лаура. — Никаких посещений или поездок на каникулы. С четырнадцати лет Мартин практически остался один.

— А папа? — вспомнил я. — С ним он тоже не общался?

— Нет. — Лаура немного помолчала, глядя на нависшие низко над макушками деревьев облака. — Он Матильду и тебя все пытался разыскать. Может, и в специнтернате продолжал попытки. Мне говорили, он сбегал несколько раз. Выпустился оттуда в восемнадцать. Я все боялась, что Мартин у меня на пороге объявится. По слухам, он связался с какой-то бандой и то ли торгует наркотиками, то ли сам подсел. А вместо него вот пришел ты.

Сестра остановилась, достала из сумки дождевик и стала натягивать его на коляску. На лицо мне упали первые капли.

— Если увижу Мартина, — медленно сказал я, уже не пытаясь ей помогать, — передать ему что-нибудь от тебя?

Она выпрямилась и посмотрела мне прямо в глаза:

— Ты знаешь, где он?

— У меня есть адрес, — кивнул я. — В Рандерсе.

— На твоем месте я бы не слишком рассчитывала застать его там. — Лаура одернула дождевик и застегнула сумку. — Слышала, он скрывается от полиции.

— Я все же попробую, — упрямо заявил я. — Так передать ему что-нибудь?

Она постояла немного, подставив запрокинутое лицо под прохладную морось и глубоко дыша. Потом взялась за ручку коляски, глядя вперед и мимо меня. Только уголок ее рта дергался мелко, словно в тике.

— Скажи, что люблю его, — уронила Лаура тяжело и толкнула коляску. — Я домой. Не ходи за нами.

Я стоял на дорожке, глядя на ее удаляющуюся спину в бежевом пальто, пока рядом со мной не возникла Маша. Она взглянула на мое мокрое лицо и крепко-крепко обняла. Наверное, подумала, что я плакал. А это был просто дождь. Наверное.

6

— Ну ни хрена се у тебя сестрица! — с чувством всплеснула руками Маша, когда я пересказал разговор с Лаурой. — Она хоть раз спросила, как ты вообще, чем занимаешься, где живешь?

Я покачал головой. Больно было признавать, что, похоже, моя судьба сестру совершенно не волновала.

Мы с Марией шли по дорожке через лес под мелким моросящим дождем — я надеялся, что она знает куда. В голове царил полный хаос. Эмоции и мысли сплелись в пестрый клубок, перепутанный так, будто с ним поиграл целый выводок котят. К тому же я предчувствовал, что этой ночью мне снова будут сниться кошмары. Слова сестры словно приоткрыли дверь в чулан, забитый воспоминаниями. В щелочку видны очертания каких-то предметов, но нужен толчок, чтобы распахнуть дверь до конца.

— Походу, она тебя к матери ревнует. — Маша пнула попавшуюся под ноги шишку. — До сих пор, прикинь? Не переросла детскую травму. А что за отношение к твоему старшему брату? Сначала вылила на него ушат помоев — типа уголовник, неадекват с диагнозами и вообще ужас ее детства, летящий на крыльях ночи. А потом: «Я его люблю!» — Последнюю фразу Мария пропищала, выпятив губы уточкой и явно подражая Лауре, а потом смачно сплюнула. — Короче, если у кого тут с головой нелады, так это у нее. Мне аж за твою племяшку страшно…

— Слушай, давай не надо вот этого, — оборвал я ее, помахав у виска растопыренной пятерней, — Фрейда твоего. Если понадобится психолог, я к профессионалу пойду.

— На какие шиши? — скептически отозвалась Маша. — И Фрейд, к твоему сведению, давно устарел. А Маша тебя вылечит дешево и сердито. Но если без шуток… Тебе в рассказе сестры ничего странным не показалось?

— Кроме того, что Лаура не удивилась моему приходу и как будто уже знала откуда-то о смерти мамы? Нет, больше ничего. — Я скинул с головы капюшон. Мы свернули на дорожку, где ветви хвойных деревьев смыкались над головой, не пропуская дождевые капли.

— А мне кажется, она почти слово в слово повторяет сказанное твоим батей, — многозначительно заявила Маша. — С небольшими отклонениями, конечно, но Эрик мог и не знать, что коллекцию камней тебе дал Мартин. И вот что я думаю: прошло столько лет, разве взрослый мужчина и двенадцатилетняя девочка, тем более пережившая шок, не запомнили бы тот день по-разному?

— О чем ты? — нахмурился я. — Лаура же сказала, что Мартин толкнул отца, а тот об этом не упоминал.

— Ну, на беднягу Мартина вообще валят все шишки, — пожала плечами Маша. — Как, впрочем, и на твою маму. Вполне возможно, потому, что уверены: ты никогда не услышишь его версию.

— На что ты намекаешь? — насторожился я.

— Да на то, что в твоей чокнутой семейке брат, возможно, единственный, кто не будет тебе врать. И по совместительству тот, кого, предчувствую, будет сложнее всего отыскать.

— С чего ты так решила? И почему считаешь, что Лаура лжет?

Маша сверилась с экраном смартфона, выбирая нужное ответвление дорожки, прежде чем ответить.

— Просто все так стараются выставить его каким-то чудовищем. Из кожи вон лезут, лишь бы убедить тебя, что ему нельзя верить, а лучше всего вообще забыть о нем. Уж Мартин и психопат, и наркоман, и уголовник, словом, пробу на нем негде ставить. А ведь брат — единственный, кто продолжал искать вас еще долго после исчезновения. Тут, думаю, Лаура не соврала. К тому же, по логике вещей, после матери в вашей семье тебе, скорее всего, был наиболее близок именно Мартин — и по возрасту, и потому, что вы оба — мальчишки. Скажи, — Маша заглянула мне в глаза, отбросив со лба влажную челку, — ты его хоть немножко помнишь?

Я задумался, а потом неуверенно кивнул.

— Вообще-то, кое-что стало возвращаться. Пока немного. Его голос, какие-то фразы, события, связанные с братом. Ощущение… — я помедлил, подбирая слова, — надежности и доверия, что ли, при мысли о нем. Наверное, я бы вспомнил больше, если бы увидел его.

«Как вспомнил запах отца и его трубку», — добавил я мысленно.

— Значит, ты не боялся Мартина? — продолжила Маша. — Так я и думала. Был бы он в самом деле отморозком, каким его родственнички описывают, вряд ли бы спасал несушек от жестокой судьбы в виде корма для норок и уж наверняка вовсю бы оттягивался на беззащитном мелком братишке. Это раз. — Она демонстративно загнула палец с обломанным ногтем. — А вот тебе два. Вопрос: почему Мартин оборвал все связи с отцом? Ведь тот-то его не бросал. И родительских прав его не лишали — с чего бы? Допустим, опека решила, что воспитывать двоих детей, особенно проблемного подростка, инвалид не в состоянии. Но остаются же выходные, каникулы. Даже дети, которые растут в приемных семьях и детдомах, имеют право видеться с биологическими родителями. Я это точно знаю: у нас в классе была девчонка, которая жила в приемной семье. — Маша загнула второй палец. — И три. Твоя сестрица как-то подозрительно упорно избегала говорить о дяде и отце, как, впрочем, и о том, от чего тебя пыталась защитить мама. Хотя стоило тебе упомянуть, что виделся с дядей, вся прям напряглась. — Третий палец присоединился к остальным.

Я потер лоб, под которым начала пульсировать зарождающаяся головная боль. И неудивительно: я с детства ненавидел пазлы, а в этом точно было не меньше тысячи кусочков!

— Хочешь сказать, все они сговорились? Типа как подельники перед допросом?

— Аллилуйя, Медведь! — Маша сделала вид, что падает на колени, и вскинула руки к небу. — Наконец-то до тебя дошло! Милая семейка заручилась круговой порукой и скормила тебе тонну вранья, а ты хаваешь да еще добавки просишь. Я пока только одного не понимаю: кому это надо и зачем?

— И самое главное, — с обидой пробормотал я. — Что они все от меня скрывают?

Мы вышли к дороге, идущей вдоль пляжа — за стволами деревьев и их голыми кронами просматривалась серебристобелая полоса песка и гладь по-осеннему свинцового, даже на вид холодного моря. На его волнах неподалеку от берега величаво покачивалось несколько лебедей.

— Есть еще и четыре, — добавила как-то напряженно Маша.

Я взглянул на нее, отогнув край капюшона, который тут, на открытой местности, снова пришлось натянуть. Мария прикусила ноготь на пальце, глядя на ведущий в никуда деревянный мост в форме кольца, далеко выдающийся в море.

— Следы у тебя на горле. Такие же остались у моей мамки после того, как Ларс ее в коридоре душил. А у тебя они откуда? — Кошачьи глаза, потемневшие, как море, уставились на меня в ожидании ответа.

Я понял, что соврать не смогу.

— Кто такой Ларс? — попробовал я выиграть время.

— Неважно. — Маша тряхнула головой. С мокрой челки веером разлетелись капли. — Я-то все думала: чего это Медведь стал шарфом заматываться по самые уши, будто девственница в гареме? Простуды, что ли, боится? А утром сегодня синяки разглядела.

— Ты не думала, что это потому, что шарф моя мама связала? — буркнул я мрачно, глядя себе под ноги. — Может, это просто память…

— Вот только гнать не надо, — оборвала меня Маша. — Кто это с тобой сделал? Отец? Или милый дядюшка?

— Вигго, — ответил я, не поднимая глаз. Отчего-то стало ужасно стыдно. Ведь я взрослый парень и вот оправдываюсь тут, как какая-то жертва домашнего насилия. Хотя так в общем-то и есть, наверное. Вот же черт! — Отец бы никогда…

— А этого ты не знаешь, — сурово припечатала Мария. — Может, просто повода не было. Ты вообще почти ничего не знаешь. В жмурки с тобой играют, Медведь, и ты топчешься по кругу в темноте. — Она тяжело вздохнула. — Ладно, прости. Не собиралась на тебя наезжать… Так с чего Вигго на тебя накинулся?

Черт, надо было Маше сразу все рассказать. А теперь… Трудно признаться, каким был тупицей.

— Уже неважно, проехали, — мотнул я головой. — Просто он отморозок полный. Даже отец так сказал.

Некоторое время мы шагали молча. Только чайки тоскливо вопили, повисая в воздухе над пляжем, да с мокрым шелестом проносились за завесой дождя машины.

— Не хочешь, не говори, — пожала плечами Маша. — Твое дело. Тут недалеко автобусная остановка. — Она махнула куда-то вдоль дороги, сверившись с картой в телефоне. — Нужно вернуться в центр. Ты ведь собираешься к брату в Рандерс, верно?

— Без вариантов, — твердо ответил я. — На ближайшем поезде и поедем.

— Поедешь, — поправила неожиданно Маша.

— В смысле? — Я остановился и приподнял с глаз капюшон. — А ты?

— А мне и тут неплохо. — Маша развела руки в разные стороны и усмехнулась. — Природа, птички поют. Ты ведь у нас большой мальчик уже, Медведь. И без мамочки справишься.

Я вытаращился на Марию и только губами беззвучно шлепал. В голове крутилось: «Она мне точно мстит. За то, что на вокзале ее бросил. И про Вигго не рассказал».

— Запрос в коммуну Яммербугт я тебе послать помогу, — продолжала тем временем Маша. — И на связи буду. Но вот в Рандерс ты сам давай двигай.

— Я считаю, нам нужно держаться вместе, — сказал я, немного придя в себя. — Уже ведь совсем немного осталось!

Что бы Мария ни ответила, ее слова потонули в реве мотоциклетного мотора. Я бросил раздраженный взгляд на дорогу. Обтекаемый, как болид, угольно-черный байк несся в нашу сторону, лавируя среди редких машин.

— Что ты сказала? — проорал я, шагнув ближе к Маше.

Но она не смотрела на меня. Ее взгляд был устремлен на дорогу, а на лице застыло выражение ужаса, смешанного с отчаянием.

— Блин, Медведь, бежим! — Она схватила меня за плечо и сдернула с места.

Ничего не понимая, я потрусил за ней.

— Быстрее! — тащила она меня вперед по тротуару.

Рев мотора сзади нарастал. Я оглянулся через плечо. Черный байк был уже совсем близко. В другое время я бы заценил его чистые обтекаемые линии, низкую посадку, мощь и скорость. Но сейчас у меня возникло подозрение, что удираем мы именно от мотоцикла. Вернее, от человека в черном шлеме, сидящего на нем.

— Да что за на фиг происходит?! — выкрикнул я на бегу в Машину спину.

— Потом!

Мы вылетели к перекрестку, на другой стороне которого я заметил знак автобусной остановки. Но вместо того, чтобы пересечь дорогу, Мария резко свернула влево, к парковке на берегу пруда.

Я снова обернулся. Байк по плавной дуге повернул за нами.

— Фак, фак, фак! — Маша поддала ходу.

Я понял, что мы в ловушке. В лесу мы могли бы легко скрыться между деревьями. Здесь же, на голом месте, нам оставалось только в пруд сигануть — если, конечно, загадочный байкер действительно…

Мотор оглушительно рыкнул так близко, что я подпрыгнул, как заяц, и метнулся в сторону. Вписался прямо Маше в спину и сбил ее с ног. Мы оба покатились по асфальту. Я грохнулся на спину поперек Марии, больно ударившись копчиком, и на какое-то жуткое мгновение весь мир заслонило вращающееся в воздухе надо мной широкое черное колесо. Я заорал, беспомощно прикрываясь руками, но сам себя не услышал — уши рвало рычание двигателя. На меня повеяло идущим от него теплом и острой вонью выхлопа. А потом вдруг рев стал тише, начал отдаляться. В поле зрения мелькнула спина, обтянутая черной кожанкой с оранжево-красной нашивкой, которая кому-то могла бы показаться смешной: бородатый мужичок в сомбреро с револьвером в одной руке и мачете в другой [52].

— Эй, ребята, вы в порядке? — склонился над нами старичок в спортивном костюме и светоотражающем жилете. На дороге притормаживали машины — видимо, чтобы посмотреть, не нужна ли помощь. — Вызвать скорую? Или полицию?

— Не надо никого вызывать. — Маша завозилась подо мной. — Мы в порядке. Просто испугались.

— Вот рокеры проклятые! — послышались возбужденные голоса. — Совсем обнаглели. Среди бела дня людей своими мотоциклами давят! А полиция управу на них найти не может. — К нам подоспели еще несколько свидетелей происшествия.

— Полиция? У меня месяц назад квартиру обчистили, и что? Они даже не чешутся!

— Валим отсюда, — прошипела Маша, поднимаясь на ноги. — Быстро!

Я заметил, что она ободрала ладони об асфальт и придерживала локоть. Я, кажется, отделался синяками и ушибленным копчиком.

Прихрамывая, потрусил за Марией через парковку к пешеходному переходу. Через пару минут мы уже стояли на автобусной остановке. Я достал из рюкзака аптечку, которую мудро прихватил с собой из «фольксвагена», и стал обрабатывать Машины ссадины.

— Что это вообще такое было? — спросил я, убедившись, что ей не грозит ни истечь кровью, ни подцепить инфекцию.

— Я почем знаю? — Она тряхнула головой. — Мало ли вокруг психов.

— Этот псих был на «харлее» и в кожанке с нашивкой, — заметил я. — А ты, кажется, уверяла, что рокеры не будут заморачиваться из-за какого-то мелкого курьера.

— Может, мы просто случайно попали под горячую руку, — предположила Маша, но прозвучало это как-то неубедительно.

— А может, нас выследили. Так что, — я наклеил на поцарапанную ладошку последний пластырь, — все еще не хочешь ехать со мной в Рандерс?

Маша для пробы несколько раз сжала и разжала кулак.

— Думаю, мне пойдет на пользу смена обстановки. А то местные птички какие-то… агрессивные.

— Энгри бёрдз, — хмыкнул я и мысленно поблагодарил байкера за своевременное появление.

7

Квартира Мартина находилась в двухэтажном кирпичном доме, на первом этаже которого размещалась парикмахерская, носившая кокетливое название «Салон Шериʹ». Небольшой сквер с притулившейся на углу автобусной остановкой отделял здание от шумной улицы. Через дорогу напротив желто-зеленая вывеска зазывала посетителей в кафешку с фастфудом, делившую полупустую парковку с небольшим супермаркетом «Спар». По крайней мере, помереть голодной смертью тут брату не грозило.

Мы с Машей зашли в довольно чистый подъезд без домофона и тут же наткнулись на короткий ряд почтовых ящиков. Судя по их количеству, в доме было всего четыре квартиры: две на втором этаже, две — на первом плюс салон. На всех ящиках приклеены стикеры с фамилиями жильцов, только на том, что относился к квартире брата, он был содран — остался только клочок с нижними половинками букв.

— Блин, походу, он переехал, — заметила Маша.

— Почему тогда из регистра не прислали новый адрес? — засомневался я.

— Ну, туда информация не всегда сразу приходит. Особенно если человек никому не сообщил о переезде, а новый жилец еще не въехал, — пояснила она.

— Так что, мы зря в Рандерс перлись? — Я устало подпер плечом стенку, внезапно остро почувствовав вес рюкзака и отбитый при падении копчик.

— Да погоди ты панику наводить, — отмахнулась Маша. — Давай хоть в квартиру сначала позвоним. Если там никого, спросим соседей. Вдруг они знают, где он. Если что, зайдем и в парикмахерскую. Может, Мартин там стригся.

Эта мысль меня слегка приободрила. Мы поднялись на несколько ступенек и оказались перед крашенной в белый цвет дверью без таблички с именем жильца. На соседней была косо налеплена бумажка с надписью ручкой: Дэвид Сёренсен. Чуть выше желтела огромная наклейка с крупными черными буквами: I HATE FCK! [53]

— Фанаты, — хмыкнула Маша. — Ну, звонить будешь или как?

Я отодвинул ее в сторону, сглотнул и нажал пластмассовую кнопку.

Внутри звонко зачирикало птичкой. Я опустил руку и прислушался. Показалось или из квартиры донесся какой-то шорох? Я снова надавил на звонок. И снова. Наконец за дверью послышались осторожные шаги.

— Who is it? [54]— спросил робко женский голос с сильным и явно не датским акцентом.

Я так волновался, что в горле встал комок, пришлось сначала откашляться.

— I’m Noah Planizer. I’m looking for Martin Planizer, my brother. Does he live here? [55]

Тишина. «Наверное, это девушка брата, — размышлял я. — Значит, он точно тут. И снова иностранка! Это что, тоже семейное?»

— Hallo? — позвал я, решив, что молчание затянулось.

Внутри поскреблось, щелкнул замок, и дверь открылась. На пороге стояла худенькая бледная девушка, которую вряд ли кто-то назвал бы красивой. Мышиного цвета волосы были стянуты в тугой хвостик, настороженные серые глаза изучали нас с Машей из-за очков в дешевой металлической оправе, сидящей на вздернутом остром носу. Слишком длинные и тонкие губы нервно поджались. М-да, брат явно выбирал себе подружку по незаурядным душевным качествам.

— Hi, my name is Natasha [56], — сообщила она, отступая на шаг назад.

Поздоровавшись, я вошел в крошечную прихожую, а вот Маше места уже не хватило. Хозяйка попятилась на кухню, тоже размером со спичечный коробок, давая гостье зайти в квартиру. Марии пришлось снять рюкзак, чтобы закрыть за собой дверь.

— А Мартин дома? — спросил я по-английски, оглядываясь по сторонам.

Мой взгляд упал на вешалку с верхней одеждой, и я нашел ответ прежде, чем Наташа озвучила его. Там висели только женские и детские вещи — судя по расцветке и размеру, на маленькую девочку.

— Не знаете, когда он придет? — продолжал расспрашивать я.

Наташа помотала головой.

— Но он ведь живет здесь?

— Да, да. Это его дом.

— Может, мы тогда его подождем? — предложил я.

— Не понимаю.

Я тяжело вздохнул и принялся объяснять знаками, медленно и отчетливо произнося английские слова:

— Мы. Подождем. Мартина. Здесь?

— Нет, нет! — Наташа прижала руки к груди, явно нервничая. — Не приходить сейчас. Мой малыш должен есть!

Она еще что-то лепетала, теребя подол безразмерной футболки, в которой почти тонула. Из мешанины ломаных английских фраз я понял только, что Мартин вернется не скоро и что ей надо кормить ребенка. В кухне на плите действительно что-то варилось в большой кастрюле. Я беспомощно взглянул на Машу, с любопытством рассматривавшую комнату, видимую в проеме полуоткрытой двери.

Внезапно та приоткрылась чуть шире, и на пороге показалась девочка лет двух-трех с густыми темными волосами, собранными в два забавных хвостика. Под мышкой она держала большую ярко-фиолетовую мягкую игрушку: то ли пингвина, то ли сову. Малышка посмотрела на нас большими серыми, как у матери, глазами и сказала что-то, из чего я разобрал только слово «мама». Наташа быстро протиснулась мимо нас, подхватила ребенка на руки и ласково залепетала что-то на том же непонятном языке.

Маша бросила на меня косой взгляд, повернулась к хозяйке и впервые за время нашего визита открыла рот. Наташа вздрогнула, чуть не выронив ребенка, и уставилась на мою спутницу так, будто с ней заговорила дочкина плюшевая сова. Я сообразил, что Маша, определенно, применила свою суперспособность полиглота, и она снова сработала — да еще как. Не знаю, что там она наговорила, но Наташа внезапно слабо улыбнулась и пригласила нас в комнату с большим телевизором, по которому шли мультики без звука, двумя диванами и журнальным столиком между ними. На деревянном полу лежала слегка облезлая коровья шкура.

— Она что, русская? — тихо спросил я Машу, когда мы уселись рядом друг с другом на диване.

— Украинка, — быстро шепнула она. — Я ее сейчас расспрошу, только ты не лезь, ради бога. И так напугал бедняжку до усрачки.

Я?! Напугал? Да что я сделал-то?

Но Мария уже принялась лопотать по-своему. У них с Наташей завязался оживленный диалог, из которого, как ни вострил уши, я выхватил только имя Мартина и редкие «интернациональные» слова вроде «коммуна», «ферма», «иммиграция», «виза», «полиция».

Полиция? В груди что-то шевельнулось — наверное, дурное предчувствие. Опять мы с Марией, похоже, вляпались во что-то незаконное. Теперь по моей вине. Я уже собрался спросить Машу, о чем, собственно, речь, когда она протянула ко мне ладонь:

— Дай-ка фотку… Ну, ту, где ты с братом, — пояснила она в ответ на мой недоуменный взгляд.

Я торопливо вытащил из рюкзака фотографию и показал, кто там есть кто. Наташа робко закивала, и во мне вспыхнула надежда. Я уже хотел снова накинуться на девушку с вопросами, как вдруг мне на колени плюхнулась та самая кислотнофиолетовая сова. Малышка с хвостиками сказала что-то, демонстрируя в улыбке редкие молочные зубы и ямочки на щеках. Я помотал головой и развел руками — типа не понимаю. Тогда она хихикнула и перешла на довольно бойкий, но по-детски шепелявый датский:

— Хосесь, показу тебе мои игруски?

Я вздохнул и покосился на Машу, снова вернувшуюся к разговору с хозяйкой, из которого я не понимал ни слова.

Если пойду, хоть ребенка порадую, а заодно и квартиру осмотрю. Вдруг тут есть какие-то вещи брата? Что-то, что может подсказать, где он или как с ним связаться.

— Конечно, — улыбнулся я малышке в ответ. — А как тебя зовут?

— Ева. — Она ухватила меня за руку, быстро сказала что-то матери и потянула меня с дивана.

Наташа одобрительно кивнула, и я пошел за девчушкой к лестнице, очевидно, ведущей к комнатам на цокольном этаже. Внизу и правда обнаружились две спальни и крошечная ванная. Ева подвела меня к большому сундуку, полному кукол и плюшевых игрушек, усадила на застеленный паласом пол и начала вытаскивать на свет свои сокровища. Я громогласно восхищался, потом завладел светло-коричневым медведем в спортивных трусах и одном кроссовке и начал рычать, изображая активную тренировку. Ева покатывалась со смеху, а я незаметно поглядывал по сторонам.

Пока что я не заметил в квартире следов пребывания мужчины. На виду были только женские и детские вещи, хотя во встроенный шкаф я, конечно, не заглядывал. А стоило бы!

Я предложил Еве сыграть в прятки. Угадал верно: у мелкой глаза так и загорелись. Прятаться первой, конечно, должна была она. Я медленно считал до десяти, закрыв глаза ладонями, пока девчушка с хихиканьем носилась по комнатам. Наконец, тихо скрипнула дверца шкафа. Бинго!

— Я иду искать! — объявил я и стал не спеша осматриваться вокруг.

Спустя несколько минут, когда Ева от нетерпения уже начала возиться в шкафу, я нашел первый признак того, что в квартире все-таки мог жить мужчина, — бритву в ванной и лосьон с явно не женским ароматом.

— Где же Ева? — громко и сокрушенно объявил я, на цыпочках подбираясь к шкафу. — Неужели она пропала? Растворилась в воздухе, как маленькая волшебница?

С этими словами я распахнул дверцы, игнорируя сдавленное хихиканье, доносившееся из-под подолов платьев и пальто. Похоже, Наташа все-таки сказала правду. В дальнем углу шкафа висела пара белых мужских рубашек, а на одной из полок лежала тонкая стопка джинсов, футболок и белья, тоже определенно не женских.

— Нашел! — весело объявил я, раздвигая вещи на вешалке.

С хохотом взлохмаченная Ева выкатилась наружу и завопила:

— Теперь ты прясеся!

К такому обороту событий я не был готов.

Спасла меня Маша. Правда, к этому моменту на мне уже успели поездить верхом, заплести косички, накрасить ногти на одной руке и защекотать почти до смерти. По неутомимости и богатству креативных идей Ева определенно могла бы составить конкуренцию самой Марии, а ведь мелкой еще расти и расти!

— Чё, Медведь, гляжу, тебя напоили, накормили и вот-вот спать уложат? — хихикнул мой белокурый ангел, спустившись с небес, в смысле с первого этажа.

Я вскочил с пола, растирая затекшие ноги, и вернул моей мучительнице игрушечную чашечку с блюдцем:

— Спасибо, Ева, было очень вкусно, но мне пора.

— А ты придес есё? — На меня снизу вверх уставились полные надежды огромные глаза.

— Я… — черт, просто язык не поворачивался лгать ребенку, — постараюсь.

— Приходи! — тут же расцвела Ева улыбкой с ямочками на щеках. — Мы с тобой есё поиграем!

Я рванул к лестнице под злорадное Машино хихиканье.

— Ну? Что выяснила? — спросил я, как только мы свернули за угол дома, чтобы Наташа не могла разглядеть нас из окон.

— Может, сперва к парикмахеру зайдем? — Мария кивнула на витрину салона, у которого мы как раз остановились. — Тебе бы не мешало… кхм, освежить причесон. — Она прыснула в кулак, а я озадаченно уставился на свое отражение в стекле.

Черт! Я и забыл, что Ева с моими волосами возилась!

Яростно содрав розовые бантики на резиночках, я сунул их в карман. Маша согнулась пополам от хохота и простонала:

— Медведь! Ой, не могу! Из тебя получится… прекрасный… папаша!

— Давай уже к делу! — буркнул я, чувствуя, как щеки заливает горячая волна. — Что сказала эта Наташа?

— Ща, отдышусь, — пропыхтела Мария, медленно выпрямляясь. — Ну короче. Мартин в этой хате только числится. Почта ему сюда приходит. И за квартиру он платит. Но появляется сам тут очень редко. Работает, походу, в другом городе. Или командировки там у него — Наташе Мартин не докладывает. Только звонит пару раз в месяц, узнать, не пришла ли ему почта. Причем со скрытого номера, блин. Я ей оставила твой телефон, чтобы она Мартину передала в следующий раз. Будем надеяться, он тебе позвонит.

— А как же Ева?! — возмущенно воскликнул я. — Как можно вот так просто бросить своего ребенка?! Особенно когда тебя самого в детстве бросили. Или, может, Мартин именно поэтому…

— Остынь, — махнула рукой Маша. — Ева не его дочка.

— Не его?! — Я вылупился на подругу. — А чья тогда? И почему Наташа с ребенком живет в квартире, за которую брат платит?

— Это длинная история. Если вкратце, то твой брат приютил нелегалку с ребенком. Вот почему она так тебя испугалась. Думала, соседи стукнули и к ней пришли из полиции или иммиграционной службы. Бедняга вообще зашуганная, как мышь под веником. Даже на улицу редко выходит.

— Я что, на полицейского похож? — возмутился я и развел руки в стороны, демонстрируя потертые джинсы и куртку со следами лазанья по подземным бункерам.

— Ты что, панцирей в гражданском никогда не видел? — усмехнулась Маша и добавила, меряя меня взглядом с ног до головы: — Хотя, конечно, у страха глаза велики.

— Представь себе, не видел! — тряхнул я головой. — Я вообще ничего не нарушал, пока тебя не встретил!

— Ага. Только тачку без прав водил, — фыркнула Мария и вытащила из кармана сигареты.

Я вспомнил штраф за сжигание мусора в саду. М-да, мне действительно лучше заткнуться.

— Значит, Наташа нелегалка? — Я поскреб затылок, обнаружил еще один бантик и машинально сунул его к остальным. — Мартин что, воспользовался ее беззащитностью и…

— В том-то и дело, что нет! — Маша, хмурясь, затянулась сигаретой. — Так сама Наташа говорит, и я ей верю. Она даже за квартиру ему ничего не должна. Это он ей деньги присылает каждый месяц, хоть и небольшую сумму — вроде как плату за то, что она за хатой присматривает. Тут что-то другое. Может, твой братан пожалел ее просто?

Я хмыкнул: вот уж не замечал за Марией такой наивности.

— Она же не курица с фермы. Вполне взрослая и самостоятельная. Еще и с ребенком. Зачем жить, как ты говоришь, под веником и за счет какого-то левого парня? Устроилась бы уже на работу или вернулась бы, в конце концов, к себе на Украину.

Маша послала мне такой взгляд, что я чуть не поперхнулся.

— Ты что, за ДФ [57]голосуешь?

— При чем тут это? — я вздернул подбородок. — Я аполитичен. Просто считаю…

— Ступеньки иди посчитай дотуда, где мозги раздавали, — перебила презрительно Мария и растерла ногой недокуренную сигарету. — А я пока схожу в салон. — Она подтянула повыше лямку рюкзака и прошла мимо, толкнув меня плечом.

— Это еще зачем? — обернулся я растерянно ей вслед.

— Да хоть голову помою, — бросила она. — Заодно парикмахершу про соседей расспрошу. Вдруг Наташа нам лажу впарила. Парикмахерша ведь копилка всех местных сплетен. Надо же клиентам как-то убить время, пока их стригут.

— А я с тобой? — спохватившись, спросил я Машину спину.

— А ты, — обернулась она на пороге, — погуляй пока. Я тебе эсэмэску скину, как закончим.

Мария скрылась за тренькнувшей колокольчиком стеклянной дверью, и я остался на улице один.

Да чтоб я еще раз завел разговор о политике!

Смотреть в Рандерсе, или по крайней мере в этом районе, было абсолютно не на что. Он напоминал любой другой провинциальный город, каких я немало повидал, гоняясь за призраками семьи по дорогам Ютландии. Дома из красного кирпича, редкие магазины, часть из которых давно позакрывались, промзона. That’s it. Так что я бродил по округе на автопилоте, пока мысли кружили вокруг брата и его загадочных отношений с украинкой Наташей.

Что этих двоих могло связывать, если не секс и не общий ребенок? Как они, черт возьми, вообще познакомились? Что за письма приходят брату? Вряд ли Наташа смогла бы рассказать — она ведь по-датски ни бум-бум. Неужели Мартин действительно не такой отморозок, как все хотят его представить, и ему свойственно великодушие? Или тут совсем другое? Но тогда что? Кем он работает, раз постоянно в отъезде? Почему скрывает от Наташи свой номер? И позвонит ли, когда узнает, что я его ищу?

В общем, башка у меня уже трещала от всех этих «как» и «почему», когда Маша вдруг прорезалась. «Ты где? Я почти все», — пришла коротенькая эсэмэска.

Я огляделся по сторонам. Видимо, я блуждал кругами, потому что оказался совсем рядом со «Спаром» — прямо напротив салона. Внезапно ощутил, насколько проголодался: три часа дня, а мы еще даже не завтракали. «Зайду в Спар. Посмотрю, нет ли дешевой еды», — отправил я Маше ответ. «Встретимся там через 5 мин.», — написала она.

Побродив между стеллажами и холодильными витринами, я наткнулся на корзину с уцененными товарами и полку с выпечкой по скидке. Сосиски в тесте уставились на меня через стекло, дразняще вывалив красные языки из кетчупа. Я закрутил головой по сторонам. Ну и где Машу черти носят? Пять минут уже давно истекли.

Пошел по рядам, но ни в мясном, ни в овощном отделах ее не нашел. Проверил часы в телефоне. Ощущение времени меня не подвело: с ее последней эсэмэски миновало уже больше десяти минут. Странно. Может, тут где-то есть еще один «Спар»? Или Маша заболталась с парикмахершей, хоть это на нее и не похоже? Сходить, что ли, к салону и посмотреть, не там ли застряла моя спутница и по совместительству, как бы неприятно не было бы это сознавать, «кошелек»?

Я вышел из супермаркета и набрал Машу, продолжая ее высматривать. После нескольких гудков включился автоответчик. Я позвонил еще раз, шагая через парковку к дороге. И тут до меня слабо донесся знакомый рингтон — мелодия из мультика. Да чем она там занимается, что телефон не берет?! Я решительно зашагал на звук, который, кажется, раздавался из-за угла магазина. Может, предприимчивая Мария заодно решила опросить и грузчиков? Там вроде вход для персонала и разгрузка товаров.

Я завернул за угол как раз, когда автоответчик снова попросил меня оставить сообщение и песенка из «Маши и Медведя» затихла. На площадке, окруженной контейнерами со спрессованным картоном и какими-то синими пластиковыми канистрами, стоял белый, заляпанный грязью фургон. Перед ним на асфальте валялся Машин смартфон, а ее саму заталкивал в задние двери здоровенный амбал с бритым черепом и рыжей бородой. Второй, примерно тех же габаритов, но пониже и с тату на затылке, зажимал брыкающейся Марии рот.

— Вы что творите, уроды?! — завопил я со всей силы легких и бросился на помощь, выискивая глазами подходящее оружие.

Рыжий передал Машу товарищу и развернулся ко мне мордой, разукрашенной татуировками, с желанием причинить боль: об этом говорили буквы на его скуле. Вот тут-то я чуть не обделался: бицепсы у этой гориллы были в два раза шире моего бедра. Дико захотелось изменить траекторию и с визгом помчаться туда, откуда только что прибежал. Но за спиной бородатого второму качку уже почти удалось запихнуть Машу в машину.

Я сцепил зубы так, что челюсти щелкнули, и вытащил из ножен за поясом подаренный отцом нож. Думал, рыжий струхнет, но он только ухмыльнулся и поманил меня пальцем.

— Отпустите ее! — крикнул я и взмахнул перед собой ножом.

Бородач отклонился назад, в воздухе мелькнуло что-то темное, и моя голова взорвалась в ослепительной вспышке.

8

Мне показалось, я попал в кинотеатр. Холодная темнота вокруг колыхалась и множилась, не имея ни границ, ни формы. Только светлое четырехугольное пятно впереди и где-то надо мной постепенно обретало четкость. В ушах гудел движок древнего кинопроектора — мерный монотонный звук. По светлому пятну бежали тени, принимая узнаваемые очертания. Где-то залаяла собака.

— Фас, Спот! Фас! — слышу я голос отца. — Возьми ее, девочка!

Черная молния несется по изумрудной траве. Раздается заполошное кудахтанье. Летят перья. И вот снова в кадре черная собака, из пасти которой свисает, подергиваясь, белоснежная тушка. Отец смеется:

— Молодчина, Спот! Так держать.

— Нет, Спот! Фу! Отпусти ее! Брось! — Мартин мчится через лужайку.

Его лицо так искажено, что я едва узнаю его, и мне становится страшно. Собака думает, что с ней играют. Она бегает от брата по саду, встряхивая добычу. Белые перья начинают окрашиваться кровью. Отец смеется.

Брат хватает стоящие у стенки садового сарайчика грабли. Пытается ударить ими Спот, но та уворачивается. Его лицо покраснело и все мокрое от слез. Отец больше не смеется. Он кричит.

— Прекрати! Оставь собаку в покое, кому говорят!

Мартин не слушается. Спот взвизгивает — кажется, он все-таки достал ее. Отец встает с садового кресла. Я закрываю глаза.

Следующее, что я вижу: отец тащит брата в дом. Футболка Мартина задралась, открывая пожелтевшие синяки на ребрах. Вся сцена происходит в молчании, будто кино внезапно стало немым. Вслед им смотрит Спот, вывалив алый язык. На тра-

ве перед ней лежит измазанный красным белый комок. В окне я вижу такое же белое лицо. Это Лаура. Ее губы сжаты так плотно, что лицо кажется перечеркнутым поперек. Я закрываю глаза.

— Смотри!

Мы с братом стоим у калитки в нашем саду. Мартин держит Спот за ошейник. Она постоянно убегает, поэтому калитка должна быть всегда плотно закрыта, а в живой изгороди спрятана проволока под током. Собака поскуливает от нетерпения и виляет хвостом: думает, мы поведем ее гулять.

— Едет, — сообщает брат.

По дороге быстро приближается белая машина. Еще немного, и она промчится мимо нашего дома. На подъезде к ферме стоит знак «Осторожно, дети». Но машина не снижает скорость.

— Открывай! — командует брат.

Я тянусь к щеколде.

— Быстрей!

Щеколда с лязгом откидывается. Брат распахивает калитку и отпускает ошейник.

Черная молния несется к асфальтовой полосе. Визжат тормоза. В нос бьет вонь горелой резины. Я закрываю глаза.

На террасе полно гостей. Мама выносит из кухни поднос со сладостями и кофе.

— Видимо, дети забыли закрыть калитку, — рассказывает отец. — Спот попала прямо под колесо. Представляете, голову так и не нашли!

Гости качают головами. Я тоже качаю. Мартин смотрит прямо на меня. Его лицо застыло, как камень, но глаза предупреждают: «Молчи!» И я не говорю, что теперь знаю, как вываривать череп.

Едва я успел перевалиться на бок, как меня вырвало разъедающей рот желчью.

— Ноа! — Этот голос не принадлежал ни Мартину, ни отцу. — Господи, Медведь, ты жив? Как ты? Слышишь меня?

Каждое слово болезненно отдавалось в голове чугунным колоколом.

Я закашлялся, скрючившись на чем-то жестком. Хотел утереть рот, но руки не слушались. Я почти не чувствовал их. Зато прекрасно ощущал боль, разрывающую череп изнутри. В лоб мне словно раскаленный прут вогнали, и, стоило шевельнуться, он ворочался в мозгу так, что перед глазами плыли оранжево-алые пятна.

— Ма… ша? — прохрипел я, пытаясь подавить новый рвотный позыв. — Ты… где?

— Тут я, тут! Прямо перед тобой! — зачастила взволнованно она. — Ты что, меня не видишь? Здесь, правда, темновато, но…

Ее голос пропал за гулом в ушах. Меня снова вырвало.

— …наверное, сотряс, — прорезалось сквозь белый шум. — Тебе в больницу надо. Я ведь просила, умоляла их! А они только ржали, подонки. Блин, Медведь, попробуй посмотреть на меня, ну! Что видишь?

Я моргнул пару раз, превозмогая боль. Муть перед глазами немного рассеялась — вернее, перед одним глазом. Второй не открывался. Его будто склеило. Так у меня было однажды в детстве от сильного конъюнктивита.

Что-то зашуршало, завозилось совсем рядом. Из вращающейся воронки мрака проступили бледные очертания знакомого лица, окруженного всклокоченными светлыми волосами. Губы у Маши распухли, в углу запеклась корочка. Во взгляде плескалась тревога — за меня, непутевого.

— Видишь меня? — снова спросила она, явно пытаясь подавить панику в голосе.

— Вижу. Только одним глазом, — пропыхтел я. Одновременно сообразил, что, кажется, облевал пол и еще свои плечо и грудь, и мне стало ужасно стыдно.

— Ф-фух, — Маша облегченно выдохнула. — Ну слава богу. Не волнуйся: левый глаз просто кровью залило, и она засохла. Тебе по башке монтировкой двинули. Ты это помнишь?

Я напряг память, борясь с головокружением. Грязный белый фургон и бородатый мужик у его открытых дверей странным образом превратились в легковушку, летящую по асфальту, и Мартина, распахивающего калитку, а потом стали обратно мужиком и фургоном. Я тряхнул головой в надежде привести мысли в порядок и тут же замычал от боли.

— Тише, тише! — запричитала Маша. — Не двигайся. Блин, у тебя сто пудов сотряс. Я сначала испугалась, тебе череп раскроили. Ты так долго в себя не приходил! Думала, все, кома… — Она судорожно выдохнула, голос прервался.

— А с руками что? — просипел я, пытаясь пошевелить пальцами.

— Связаны, — объяснила она чуть спокойнее. — У меня тоже.

— Фак, — коротко озвучил я свои соображения.

— И не поспоришь. — Маша шмыгнула носом. — Попадос.

— Что это вообще за чуваки? — Я слегка повернул голову, чтобы видеть единственным глазом еще что-то, кроме цементного пола, блевотины и Машиного избитого лица. Тут же раскаялся в этом движении, но все же смог просипеть: — Чего им от нас надо?

— Они не представились, но, судя по татухам, это местные «Бандидос», — неохотно призналась Мария. — Меня на счетчик поставили. За то, что должна Тому. Плюс проценты.

— Это сколько? — Мне удалось немного приподнять голову, опершись затылком о стену.

Слабый свет из единственного окошка под потолком едва разгонял мрак в небольшом квадратном помещении. Именно этот белесый прямоугольник на противоположной стене я и принял за киноэкран, когда завис между сном и реальностью. Углы тонули в темноте, но на ее границе угадывались очертания каких-то стеллажей, загроможденных канистрами, ящиками и бог еще знает чем. Похоже, нас засунули на какой-то склад или в кладовую. Холод от цементного пола пробирал до костей.

— Какая разница? — Маша раздраженно ворохнулась. — Бабок-то у нас все равно нет. Этого уродам, конечно, знать не обязательно. Я сказала, сегодня, мол, выходной. Вот завтра банк откроется, и бабло снимем.

— Значит, у нас пока есть время? — В душе забрезжил слабый лучик надежды.

— Не так уж много, — мрачно отозвалась Мария. — Уже стемнело, а банки открываются в десять. Боюсь, мы тут от холода до утра окочуримся. К тому же… — Она замолчала.

— Что? — Я вывернул шею, пытаясь рассмотреть, как высоко над нами находится окно.

— Если эти ублюдки захотят поразвлечься, могут вспомнить про нас и раньше — чисто от скуки. Думаю, нас не тронули пока только потому, что тебя добить побоялись.

Меня снова замутило. Я посмотрел на Машу единственным видящим глазом.

— И что тогда… — я кашлянул, прочищая горло, — с нами сделают?

Она отвела взгляд.

— Ну, один угрожал собак на нас спустить, а второй — соски отрезать. Так что, если они придут, лучше тебе снова мертвым прикинуться.

У меня вырвался истерический смешок.

— А что, рокеры теперь «Игрой престолов» вдохновляются?

— Не знаю про престолы, — мрачно блеснула глазами Мария, — но собаки где-то тут, близко. Лай слышал? Судя по голосам, здоровенные твари.

Черт! А я-то думал, собака была только у меня в голове.

Словно в подтверждение Машиных слов со стороны окна донеслись басистый надрывный лай и рычание. М-да, действительно. Эти псины явно не Спотовых габаритов.

— А где мы вообще? — задал я беспокоящий меня вопрос.

— Да хэзэ! — Маша завозилась на полу и кое-как приняла сидячее положение. — Нас в фургоне везли где-то полчаса. Потом тебя вынесли в отключке, а мне куртку накинули на голову и вот сюда затолкали. Но судя по неповторимому аромату природы и гравию, который под ногами хрустел, скорее всего, мы где-то за городом. На ферме или типа того.

— А это склад? — высказал я свое предположение.

— Точно не подвал, — отозвалась Маша. — Вниз ступенек не было.

— На помощь звать пробовала?

— А то. — Она скривила рот и поморщилась. — Потому в табло и схлопотала. Сказали, будем орать, они придут и еще добавят. Еще сказали, все равно, кроме них, нас никто не услышит. Что подтверждает версию о ферме или загородном доме.

— А телефоны? — Мозг постепенно приходил в себя после поцелуя монтировки и начинал искать пути спасения.

— Мой разбили еще у «Спара», — покачала головой Маша. — Твой у тебя из кармана вытащили. Он такой древний, что его все равно хрен отследишь, если выключен.

— Фак, — повторил я и замолчал.

Сводить знакомство с местными песиками мне точно не хотелось. Как, впрочем, и лишиться сосков, хотя парню они, конечно, ни к чему. Атавизм. А вдруг братки на яйца решат переключиться? Во время войны между «Ангелами ада» и «Бандидос» в Эсбьерге одному чуваку отчекрыжили их садовыми ножницами. Узнал я об этом случайно, когда готовился к семинару по теме «Преступность» в курсе обществознания, и даже тогда от этой информации яйца у меня поджались и даже как-то похолодели. Сейчас же они, похоже, пытались наперегонки заползти внутрь тела. И я их понимал.

Тут я вспомнил еще кое о чем, и меня бросило в холодный пот.

— А мой рюкзак? — спросил я на всякий случай, уже зная очевидное.

— У них, — хмуро отозвалась Маша. — Вместе с моими шмотками.

— Syka blyat! — выругался я, бессознательно копируя Машин акцент.

— Опа! — Она неловко повернулась ко мне, удивленно качая головой. — Я-то думала, Медведь и мат — вещи несовместные. А ты у меня так, глядишь, и трехэтажным скоро крыть будешь. Чё стряслось-то?

— Там все документы, — выдохнул я обреченно. — Карта банковская. И ключи доступа «Нем-И-Дэ» [58].

— Чего-о? — Маша молча шевелила губами, очевидно, пытаясь представить последствия случившегося — те самые, что только что огрели меня по башке еще одной монтировкой, с крупной надписью: «Идиот». — Хочешь сказать, для доступа к твоему счету им теперь не хватает только пароля?

— Нет, — тяжело вздохнул я и закрыл глаз — просто не в силах был выдержать Машин взгляд, когда она узнает, насколько я облажался. — Пароль записан на вкладыше с ключами.

Секунду я слышал только мерный гул в ушах, а потом Мария разразилась таким потоком ругательств, что я осознал преимущество незнания русского языка.

— Ну, блин, я бы тя сама монтировкой по башке отхерачила, если б ты не был уже контуженный! — выдохнувшись, закончила она по-датски. — Теперь у нас один варик — рвать отсюда и спасать твой рюкзак. Если уже не поздно, конечно.

Я осторожно приоткрыл глаз и заметил, как вокруг потемнело. Светлый прямоугольник на стене погас, шум в ушах усилился и немного изменился. Я немного струхнул: не был уверен, происходит все это в действительности или только в моей голове, и я вот-вот снова бахнусь в обморок.

— А что там, за окном? — спросил я, пытаясь не показывать, как меня колбасит. — Откуда свет?

— Я пыталась выглянуть, — буркнула все еще зло Маша, — но не дотягиваюсь. Высоко. А свет — луна, наверное. Еще там лампа где-то вспыхивает, реагирует на движение.

— Но сейчас света нет? — уточнил я, не рискуя полагаться на свое зрение.

— Так тучи, наверное, нашли. Шторм натягивает. Не слышишь, что ли? — фыркнула Маша.

Я немного успокоился. Значит, свист и завывание в ушах — это просто ветер. А тучи — это, возможно, дождь. Если начнется шторм, вряд ли рокеры с такой же охотой высунут нос из тепла, как при ясной погоде. Может, у нас есть шанс.

— Не можешь описать поточнее, где эта лампа с датчиком движения? — Я снова принялся шевелить пальцами и кистями, пытаясь вернуть им гибкость и чувствительность.

— Да хрен ее знает. Я через дверь заметила, когда эти ушлепки выходили отсюда. — Маша в сердцах пнула ногой пол. — Какая разница, когда у нас руки связаны?! Я на полках искала что-то острое, инструмент какой — ни хрена!

— Повернись ко мне спиной, — попросил я.

— Зачем это? — насторожилась Мария.

— Хочу посмотреть, чем и как нас связали.

— Много ты тут увидишь, — проворчала она, поблескивая во мраке белками глаз, но все же завозилась, разворачиваясь, и даже подползла ближе, чтобы мне было удобнее.

Зрение приспособилось к темноте, и все же теперь, когда лунный свет исчез, я едва различал очертания Машиных рук. Пришлось податься вперед, игнорируя тут же пронзивший лоб раскаленный гвоздь, и коснуться запястий щекой. Так я и думал. Синтетический шнур. Такими крепят грузы в багажнике.

— Ты чего там об меня трешься? — пробормотала Маша, но рук не отняла.

— Попробую зубами развязать узел, — предупредил я. — Не двигайся.

— Только посмей меня укусить! — попробовала пошутить она.

Я был рад, что даже в такой хреновой ситуации ее не оставила эта способность.

С узлом я возился несколько минут, показавшихся вечностью: долбящая лоб боль, вспышки в глазах и тошнота меня чуть не доконали. Наверное, иногда я все же прихватывал кожу — Маша вздрагивала и сдавленно шипела. К несчастью, узел только намок от слюны и, похоже, затянулся еще сильнее.

— Не получается, — хрипло выдохнул я и повалился на пол, чуть снова не отключившись. — Прости.

— Все нормально, Медведь, — попыталась подбодрить меня Маша. — Может, я у тебя попробую?

— Не надо, — остановил ее я, чуть отдышавшись. — Только хуже сделаешь. Есть другой способ.

— Какой? — спросила она, немного воспрянув духом.

— Подожди немного.

Я снова, как мог, пошевелил кистями. Связали нас со знанием дела, значит, узел у меня, скорее всего, такой же, как и у Марии, над большими пальцами. Тогда теоретически тут мог сработать трюк, который я проделывал в детстве, когда надо было откосить от физры или контрольной в школе. Ну как можно заставить ребенка заниматься, когда палец на руке у него вывернут и торчит под неестественным углом, а сам ребенок корчится от боли, как уж на сковородке?

На самом деле раньше я мог выщелкнуть большой палец из сустава так же легко, как ошпаренный миндальный орех из шелухи, и при этом никакой боли не чувствовал. Разве что было чуть неприятно, когда вставлял его обратно. Но врачи запугали меня ранним артритом и суставными грыжами, так что я экспериментировал все меньше и меньше и теперь не был уверен, получится ли у меня. Ведь, если что-то пойдет не так, вправить палец со связанными руками я уже не смогу.

Еще раз на пробу пошевелил кистями и сделал знакомое усилие. Раздался характерный щелчок. Ура! Кажется, получилось. Я завозился на полу, пытаясь высунуть хотя бы одну руку из веревочной петли.

— Ты что там делаешь? — с подозрением спросила из темноты Маша.

От напряжения шум в ушах стал громче — или это дождь по крыше застучал?

Черт, а вот это уже больно! Второй большой палец хрустнул, выходя из сустава сам собой, и я наконец почувствовал, что веревка заскользила по кисти. Еще мгновение — и я уперся в пол перед собой локтем освободившейся руки, борясь с головокружением.

— Медведь, ты чего? — забеспокоилась Маша, скорее почувствовав, чем увидев движение. — С тобой все в порядке?

— Абсолютно. — Я перекатился на спину и привычно вправил сначала один палец, а потом другой. — Давай сюда руки.

— Но ты же… Ай! — она взвизгнула от неожиданности, когда я задел рукой ее плечо. — Как… как тебе удалось?!

— Маленькая суперспособность, — объявил я скромно, возясь с влажным, туго затянувшимся узлом.

— Очень крутая способность! — в голосе Маши прозвучало редкое в мой адрес одобрение. — Может, у тебя еще и план есть, как нам отсюда выбраться?

— Ну… — протянул я, чувствуя, как ломается ноготь.

Зато веревка наконец подалась.

Вскоре Маша была уже на ногах, растирая запястья. Потом помогла подняться и мне. Перед глазами все плыло, к горлу подкатывала тошнота, но я не позволял себе раскиснуть. Для этого будет время потом.

Выпрямившись, я смог выглянуть в окно, в которое уже вовсю барабанил дождь. Ничего, кроме черноты, за ним не увидел, но это было как раз то, чего я и ожидал. Фермы, на которые я насмотрелся на Фанё, обычно строились подковой. Жилой дом в центре, по бокам — стойла и подсобные помещения. Вход во все здания — со двора посередине. Значит, окно выходило на зады — иначе мы бы увидели свет в каком-нибудь окне. Ведь где-то же наши охранники убивали время?

Это было хорошей новостью. А плохой — рама с частым переплетом, какие нередко встречаются в стойлах, амбарах и прочих старинных фермерских постройках. В темноте я не мог разобрать, был переплет деревянным или свинцовым. И на ощупь не определить — горбыльки находились снаружи, по ту сторону стекла.

— Ну что там? — нетерпеливо спросила Маша, едва достававшая макушкой до подоконника.

Что ж, пришло время озвучить мой план.

— Разобьем стекло и попробуем выломать раму. Надеюсь, из-за ливня нас не услышат.

— Давай! Он по крышам так и лупит, да и ветер еще, — поддержала Мария. — А как в окно вылезем?

— Стеллажи, — вспомнил я увиденное в лунном свете. — Там были какие-то ящики. Можно поставить их друг на друга. Ну, типа, как в «Халфе» [59].

— Лестницу построить? — сообразила Маша. — Может, там на полках еще есть что-то, чем можно стекло вышибить?

Она принялась шуровать во мраке, пока я тихонько прислонился к стеночке. В лоб долбился отбойный молоток, пытаясь донести до сознания одну простую истину: в таком состоянии я не беглец. Скорее, кандидат на койку в морге. Сплюнул несколько раз в ладонь пересохшим ртом и попробовал слюной оттереть склеившую глаз кровь. Получалось не очень, только башка сильнее разболелась — до позывов на рвоту.

— Смотри, чё нашла! — В порыве энтузиазма Маша чуть не заехала мне в лоб с другой стороны, уравновесив проблему. — Черенок от лопаты или типа того. Сойдет?

Я взвесил в руке отполированную до гладкости толстую палку.

— Норм. А ящики?

— До хренища их, только тяжеленные, заразы. Кирпичи в них, что ли? Еще канистры какие-то. С маслом машинным вроде и еще чем-то вонючим.

Я призадумался.

— А зажигалка все еще у тебя?

— У меня, но я почти весь газ повыщелкала, — призналась Маша. — Пыталась веревку пережечь, ну, как в кино показывают. Только руки зря обожгла.

Так вот почему бедняга так дергалась, пока я веревку грыз!

— Почти — это не совсем, — пробормотал я себе под нос.

Последняя деталь плана встала на место в моей больной голове.

9

— Ты только не отключайся, Медведь, я тя умоляю! — Меня бесцеремонно тряхнули за плечо, и я вынырнул во влажную, душную реальность фургона, мотыляющего по темной дороге без разметки. Я — за рулем, по лобовому мотаются дворники, в конусе света от фар — сплошная сверкающая стена дождя. — Я ж водить не умею! Ты держись, а?

Я выровнял машину и взглянул искоса на Машу, скорчившуюся на пассажирском сиденье: мокрые волосы облепили лицо, распухшая губа дрожит, руки в ссадинах и пятнах от ожогов тискают грязные коленки. Как выгляжу я сам, стараюсь даже не думать.

— Отопление убавь, — коротко бросил я. Надо беречь силы. — Рубит меня в тепле.

Дальше объяснять не пришлось. Маша быстро разобралась в панели управления, и мне в лицо дунул прохладный воздух. Мысли немного прояснились, хотя долбящая боль в башке никуда не делась, как и накатывающая волнами тошнота. Хорошо хоть, видел я теперь обоими глазами, пусть в них иногда и двоилось. Ливень смыл засохшую кровь.

В ушах все еще звучали злой, с надрывом, лай и грубые мужские голоса: «Выпускай собак, Муди! Выпускай, мать твою!» Отвратительный скрежет когтей по автомобильному лаку. Выстрелы, рвущие ночь на куски вместе с зеркалом заднего вида с моей стороны. Крик Маши, сложившейся пополам на сиденье, прикрывая голову руками. Я слышал все это одновременно и по отдельности, как мелодию, наложенную на монотонный фон дождя, бьющего в стекла и крышу фургона.

Маша вылезла в окно первой. Я набросил на подоконник свою куртку, чтобы мы не поранились мелкими осколками, которые могли остаться в раме. Нам крупно повезло, что она оказалась деревянной и довольно трухлявой. Прежде чем карабкаться на ящики вслед за Машей, я расплескал по полу содержимое одной из канистр, воняющее керосином. Смочил мамин шарф и спустил его с импровизированной лестницы так, чтобы он касался лужи на полу. Проверил, пролезают ли в окно плечи. Потом свесился наружу ногами вперед и щелкнул Машиной зажигалкой. Пламя высеклось не с первой попытки, зато вот шарф занялся сразу. Я позволил силе тяжести увлечь себя вниз: вытянул руки перед собой и выскользнул наружу.

— Медведь, блин! С мягкой тебя посадкой! — прошипела Маша, на которую я приземлился. — Ты чего там копался-то?

Тут на ее лицо упали оранжевые отблески из окошка, и кошачьи глаза вспыхнули, округляясь:

— Бли-ин…

— Бежим!

Но по факту бежала одна Маша, буквально волоча меня за собой. Земля под ногами танцевала и вставала на дыбы. Ливень лупил со всех сторон, заливая единственный видящий глаз. Я переставлял ноги чисто на адреналине. Сознание мерцало, будто пламя догорающей свечи.

Темнота.

Желтый свет из окна. Мы стоим, прижавшись к беленой стене дома. За окном — комната. Стены увешаны охотничьими трофеями: черепами и рогами. Напротив телевизора — трое. Смотрят хоккейный матч. Двоих я уже видел раньше. Третий — седой и широкоплечий в кожаной жилетке, волосы собраны в хвост на затылке. На столе перед ними банки с пивом, подаренный отцом нож и телефоны, в том числе мой.

Картинка расплывается и стекает по стеклу дождевыми струями.

Темнота… взрывается с оглушительным грохотом. Собаки беснуются в вольере. Лают, визжат, воют. Люди в комнате вскакивают на ноги. Мгновение — и они выбегают в дверь. Ночь над нами озаряется, будто в Новый год, когда повсюду запускают фейерверки. И бабахает там, за домом, почти так же.

— Пошли! Ну, давай, Ноа, миленький! Еще немного! Надо забрать вещи и ключи.

И я даю — не ради себя, ради Маши — мне кажется, последнее, что во мне еще осталось.

Темнота.

Качается над столом низко висящая лампа. Наверное, я ее задел. Круг света маятником скользит по ножу и черным экранам мобильников. Я сгребаю все и рассовываю по карманам. Вываливаюсь обратно в ночь по своим же мокрым следам. Они петляют от стены к стене, будто тут шел пьяный.

Темнота.

Лезвие ножа вспыхивает отраженным пламенем. Вонзается в шину «харлея». Потом в другую. Шипение воздуха сливается с воем ветра, хлещущим по гравию дождем, криками людей и собачьим лаем. Следующий на очереди — джип. Маша должна взять ключ от фургона.

Темнота.

— Ноа! Ноа, ты где?!

Пытаюсь ответить и не могу. Дождь пляшет на моем лице, затекает в раскрытый рот. Маша находит меня сама. Тащит к фургону вместе с рюкзаками. Я вижу черные силуэты на оранжевом фоне: за крышу пристройки, где мы были заперты, борются огонь и вода. Все тонет в черном, едком дыму.

— Выпускай собак, Муди! Выпускай, мать твою!

Из дыма вырываются черные, гладкие твари. Стелются над землей, серебряные от дождя.

Не люблю черных собак.

Ненависть — второй адреналин. Валюсь на водительское сиденье. Хлопает пассажирская дверца. Сдаю назад и давлю псов. Один бросается сбоку. Когти скребут по лаку, пена из пасти стекает по стеклу вместе с дождем. Ночь разрывают выстрелы. Один, два. Где охотничьи трофеи, там и ружье.

Педаль газа уходит в пол. Зеркало слева взрывается брызгами. Маша кричит. Я кричу.

А потом только дождь. И горящие фары. И темнота.

Меня ослепил дальний свет, возвращая в настоящее. Пришлось мигнуть встречке — первой на этой богом забытой дороге, такой узкой, что мне едва удалось разминуться, не съехав на обочину. Сколько времени уже прошло? Что, если «Бандидос» вызвали подмогу? Если следующая встречная машина перегородит путь или из нее начнут палить? Место-то самое подходящее — вокруг ни души, только поля да лесополоса, едва различимые во мраке.

— В полицию позвонила? — спросил я Машу, не в силах сообразить, на сколько секунд или минут выпал из реальности.

Она мотнула головой.

— Звони. Скажи, на ферме пожар, ты слышала выстрелы. Адрес наверняка есть на «Гугл картах».

— Я не могу. — Она обхватила себя руками, отвернулась к окну. Только жилка часто и сильно билась на горле в зеленоватом свете приборной панели.

— Почему? — Я постарался сконцентрироваться на петляющей дороге. — Сеть вроде ловит.

По крайней мере, навигатор в разблокированном Машей смартфоне исправно показывал путь до Орхуса. Ближайшая больница находилась в Рандерсе, но туда, понятное дело, нам соваться не следовало. А до университетского госпиталя в Скайбю[60]оставалось чуть больше двадцати минут. Это Маша настояла, что мне нужно в больницу. А мне просто очень хотелось спать.

— Рокеры с фермы про меня знают, — пробормотала Мария в оконное стекло.

— И что? — Злость придала мне сил. Время-то идет! А полиции до этой фермы гребаной еще добраться надо. — Боишься, твои делишки с Трактором Томом выплывут? Лучше пусть в нас снова палят или вообще в асфальт закатают?!

— Да не в наркоте Томовой дело! — Она повернулась ко мне с искаженным внутренней болью лицом. — Вернее, не только в ней.

— Тогда в чем?

Мы выехали на более широкую дорогу, и я напряг зрение, вглядываясь в темноту за решеткой дождя: скоро будет съезд на скоростное шоссе.

— В том… — Маша замолчала, словно собиралась с силами или искала подходящие слова. — В общем, я в розыске. Если засвечусь, меня панцири тут же в Россию отправят. Я тут нелегально.

Я включил поворотник и хмыкнул.

— Ага, ты уже говорила. Ничего другого не придумала?

— Ты мне не веришь?

Ее голос звучал так горько и обреченно, что я перевел взгляд с дороги на Машу. Фары машины, идущей на обгон, выхватили из полумрака осунувшееся бледное лицо с темными кругами под глазами, и внезапно я понял: эта девочка безмерно, бесконечно устала. Просто раньше я не замечал этого за ее шуточками, безбашенными идеями и дерзкими выходками. Маша казалась мне сильной, уверенной в себе и неуязвимой, эдакой супергерл, способной разрулить все проблемы — не только свои, но и мои. А сейчас впервые я увидел ее ранимость за жестким пуленепробиваемым щитом, который она осмелилась наконец опустить.

— Верю, — пробормотал я и с усилием оторвал взгляд, снова концентрируясь на дороге. — Но не понимаю. Я же видел твой студенческий! И говоришь ты без акцента — ну, если не считать западно-ютландский диалект. Я думал, ты просто из дома сбежала из-за ссоры с матерью.

— Если бы! — Маша откинула с глаз мокрые волосы, размазав сажу по лбу. — Она лишилась вида на жительство в Дании после развода и уехала в Россию. Ты, наверное, не в курсе, но так как мне нет восемнадцати, мой вид на жительство был привязан к материнскому. В общем, теперь у меня его тоже нет. Я об этом знала — и все равно решила остаться. А это незаконно. Если попадусь панцирям, меня посадят на самолет в течение двадцати четырех часов. Вот такие вот пироги.

Я крепче стиснул руки на руле. Двадцать четыре часа! И я могу потерять Машу — быть может, навсегда. Россия — не Дания. Попробуй разыскать кого-то в такой огромной стране!

— Разве нельзя это как-то… — Я потерялся в дебрях когда-то слышанных бюрократических терминов. — Ну, обжаловать, что ли?

— Думаешь, я не пыталась? — усмехнулась она печально. — Мне отказали. Дело сестры еще на рассмотрении. У нее ситуация другая, ей восемнадцать и с датчанином живет в гражданском браке. А у меня два варика: либо скрываться, либо с вещами на выход.

— Поэтому ты хотела пожить в моем доме на Фанё? — внезапно озарило меня. — Искала тихое местечко, чтобы отсидеться?

— Прости, Ноа, — сказала Маша подавленно.

— Да ты меня просто использовала! — Стрелка на спидометре дошла до ста сорока, старенький фургон трясло, но я не собирался тормозить.

— Прости, — повторила она. — Я никому об этом не говорила. Только Тому доверилась по глупости, и вот…

— Уверена? А как нас тогда нашли в Рандерсе? Или скажешь, эти отморозки на тебя случайно наткнулись, когда бутылки шли сдавать?

— Да не знаю я! — Маша развернулась ко мне на сиденье, глаза сверкали, когда их касались лучи фар от едущих по встречке машин. — Может, следили за нами. Может, парикмахершу из «Шери» «Бандидос» крышуют, и она им меня слила.

— А тот хрен на «харлее» в Орхусе? Ты, как его увидела, сразу занервничала.

— А ничё, что рокеры почти все на «харлеях»? — огрызнулась Мария. — И чего вообще тебя переклинило? Даже если я и сболтнула что по пьяни, теперь-то какая разница? Или это потому, что… Эй! Медведь, эй!

Я с усилием выровнял фургон, вылетевший на полосу для обгона. Стрелки и цифры на смартфоне, воткнутом в подстаканник, расплывались так сильно, что я просипел:

— Сколько еще до Орхуса?

— Десять минут. — Маша напряженно выпрямилась, всматриваясь в мое лицо. — Блин, ты белый как смерть. Давай лучше съедем на обочину?

— Не лучше. — Я с усилием моргнул, разгоняя пелену перед глазами. — Если остановлюсь, то все. С концами. Десять минут, думаю, протяну. Ты только это… не молчи. Говори что-нибудь. И погромче.

Она обеспокоенно нахмурилась.

— Ну, Медведь, ты даешь. Может, тебе спеть еще?

Я покосился на Машу:

— А что? Давай. — Я еще не слышал, чтобы она пела.

— Ну, ёшкин-картошкин, ты сам напросился! — И Маша заорала нечеловеческим голосом:

Караван идет, пусть собаки лают — мне плевать на них! Плевать на них!

Сканеры читают мой код-штрих и пишут — псих… Плевать на них!

Нет выхода и пути обратно, битва, где я все поставил на кон,

Это не исповедь и не молитва, это моя immigrant song! [61]

Вот так и состоялось мое первое знакомство с русской музыкой.

Когда мы ввалились в приемную травматологии, тетка на ресепшене сначала не хотела нас пускать: типа, сначала надо было позвонить. Но Маша ухватила меня за шиворот и ткнула физиономией прямо в окошко. Тетка сморщила губы гузкой, но отсканировала-таки мою страховую карту.

— Проходите к синим креслам и ждите.

И мы стали ждать.

Вечер воскресенья оказался урожайным на бытовые травмы и прочие острые состояния, но вокруг нас с Машей синие кресла оставались стабильно пустыми. Думаю, выглядели мы оба примерно как жертвы цунами, откопанные из-под завалов собакой-спасателем. Мне, впрочем, было абсолютно пофиг. Все силы уходили на то, чтобы усидеть в кресле и удержать ускользающее сознание.

К тому времени Машин музыкальный репертуар иссяк, да, боюсь, нас бы тут же вышвырнула охрана, попытайся она что-то исполнить. Так что Мария развлекала меня разговорами о том, как с детства моталась с мамой — сначала по разным мужикам, а потом еще и по разным странам; о том, как мечтает доучиться и иметь свой угол, хотя бы в общаге — где никто не орет, не дерется и не вышвыривает среди ночи за порог; о том, как боится возвращения в Россию, где ее никто не ждет, даже родная мать.

А потом из кабинета вышел врач и назвал мое имя: «Ноа Крау». Маша сначала и не поняла, что это я, — она ведь слышала от меня только фамилию Планицер. И мне самому вдруг стало ясно, как мало между Крау и Планицером общего. Два совершенно разных человека. Вопрос только в том, кем же на самом деле хочу быть я.

10

В ту ночь я увидел во сне маму — впервые после ее смерти.

Быть может, дело было в том, что спал я на больничной койке, вдыхая запах стерильной чистоты и дезинфекции, которые окружали ее в последние месяцы жизни. А может, она навестила меня просто потому, что я часто думал о ней. Но она пришла — согретая летом, в любимом цветастом сарафане до пола и широкополой шляпе от солнца. В загорелых руках — букет, завернутый в зеленую бумагу. Не знаю, как называются эти цветы — с длинными тонкими стеблями почти без листьев и мелкими, ярко-синими лепестками.

Мама, улыбаясь, протянула мне их и сказала:

— Это для Ашам. На рождение ребенка. Передай ей, пожалуйста, от меня. А пока поставь в воду, чтобы не завяли.

Я удивился, потому что не знал никакой Ашам. Подумал, это какая-то мамина знакомая с ближневосточными корнями, и пошел искать вазу. А когда вернулся в сад, то увидел, что перед домом — нашим домом на Фанё — сидят на черных стульях рядком все мои вновь обретенные родственники. Отец. Вигго. Лаура. Бабка дементная. Еще какие-то незнакомые люди — наверное, тоже родня. Будто они собрались на торжество или юбилей и готовятся к общей фотосессии. Только один стул оставался пустым.

И вот я смотрю на него и думаю: это для меня? Для мамы? Или для этой самой Ашам? А может, для Мартина, который так и не объявился? И вдруг чувствую: за спиной у меня кто-то стоит. На плечо опускается твердая рука, и голос брата спрашивает:

— Ну что, мелкий, кого первым убивать будем?

Хочу обернуться, но не могу. Вообще не могу шевельнуться. Только слышу за спиной мамин смех, звонкий, легкий и радостный. А потом — грохот выстрела.

Я проснулся, чувствуя, как из-под век стекают на виски слезы. Ощутил под собой хрустящую от чистоты простыню, увидел сияющее белизной больничное одеяло, голую белую стену напротив с черным прямоугольником выключенного телеэкрана и перепугался: подумал сперва, что стреляли в меня — и попали. Таким реальным казался сон. Потом вспомнил, конечно, что на самом деле случилось. Дежурный врач оставил меня в больнице на ночь. Компьютерная томография ничего страшного не показала, но он решил, что меня лучше понаблюдать из-за длительной потери сознания.

— Крепкая у тебя черепушка, Медведь, — прокомментировала Маша, сопровождавшая меня на КТ и обратно. — Другой бы брык — и кома, а то и вовсе бы кони двинул. А тебе четыре шва наложили — и как огурчик!

Я поднял руку и осторожно пощупал марлевую нашлепку на лбу под пластырем. Голова больше не болела, только ныла немного, но оно и понятно — на таблетках-то. Интересно, останется шрам?

Врач в травме, глянув на нас с Машей, конечно, поинтересовался, откуда мы такие красивые. Мария наплела довольно правдоподобную историю о том, как мы ехали на великах под дождем и навернулись на скользкой дороге, причем долго и с садистским удовольствием пилила меня за то, что я был без шлема. Дежурный, осмотрев рану, хмыкнул, что вообще-то это больше похоже на удар тупым предметом. Но Маша, не растерявшись, придумала столб, в который я вписался своей непутевой тыквой.

— А с руками у тебя что? — кивнул врач на ее ладони.

— Так об асфальт ободрала.

— Асфальт горячий был? — усмехнулся дотошный мужик.

Маша сжала кулаки, пряча волдыри от ожогов.

— Типа того.

Но настоящая проблема возникла, когда он заявил, что надо и Машины раны обработать, и потребовал карточку ее медицинской страховки или хотя бы номер. Хорошо, что Мария успела посвятить меня в свои траблы. У меня хватило мозгов сообщить, что она моя сестра (старшая, просто ростом не вышла), и попросить оформить ее лечение на мой СПР [62]. То ли врач попался понимающий, то ли просто хотел побыстрей от нас отделаться и пойти домой, но через несколько минут Машиными руками занялась медсестра. А вот остаться со мной в больнице на ночь «родственнице», к сожалению, не разрешили.

— Завтра приходите, — отмахнулся от нее дежурный. — Если за ночь состояние не ухудшится, мы его утром выпишем. Тогда и заберете.

Теперь я переживал, как и где Маша провела эту ночь. Может, снова залезла в бункер? Вроде мой спальник она забрала с собой. Я огляделся по сторонам в поисках мобильника. Перекатился на бок и пошарил в тумбочке. Голова тут же закружилась, зарябило в глазах.

— Доброе утро!

Дверь палаты открылась, и внутрь, сияя улыбкой, зашел чернокожий медбрат, толкая перед собой столик, загруженный подносами с завтраком.

Я откинулся на подушки, только теперь почувствовав, насколько проголодался. Мало того, что вчера целый день ничего не ел, так меня еще и выворачивало. Хотя, конечно, из-за тошноты и аппетита раньше толком не было.

— Апельсиновый сок или яблочный? — осведомился черный ангел, показывая, на какую кнопку нажать, чтобы поднять спинку кровати.

— А можно оба? — спросил я, наглея.

— Вижу, кто-то идет на поправку, — рассмеялся парень, который мог бы быть ровесником Мартина, и сгрузил на тумбочку уставленный едой поднос. — Через полчаса будет обход. Если быстро все съешь, успеешь попросить добавки. — Он подмигнул и протянул мне пластиковый стаканчик с таблетками. — Выпей после еды.

— А вы не знаете, где мой мобильник? — вспомнил я, замерев с булочкой у рта. — Он в кармане куртки вчера был.

— Сейчас посмотрим. — Медбрат открыл дверцу шкафа в углу, пошарил там и вытащил наружу мой телефон. — Этот?

Он протянул мне сотовый, и я прочел имя на пластиковой карте, прицепленной к карману белого халата: «Серафим Затара». Что ж, это многое объясняет.

Я накинулся на омлет с сосисками и беконом и обнаружил, что мобильник разрядился, только когда Серафим со своим столиком уже упорхнул. Передо мной встала дилемма: спокойно доесть завтрак или встать и искать зарядку, рискуя распроститься с тем, что уже съел? Решили за меня мочевой пузырь и два выдутых в один присест сока. В темпе хромой улитки я слез с кровати и пошаркал к туалету.

Очередная встреча с зеркалом меня не порадовала. Ладно хоть самый ужас скрывала повязка. Чтобы наложить шов, врачи выстригли мне клок волос, и теперь оставшиеся черные патлы антеннами торчали над марлей, дико контрастируя с вылезшей на щеках редкой светлой щетиной. В безжалостно ярком свете лампы под потолком кожа выглядела мертвенно-бледной, губы запеклись корочками, а под глазами набрякли темные мешки. Короче, как сказала бы Маша, дохлую панночку краше в гроб кладут.

Я дополз до шкафа, обнаружил там свой рюкзак и кое-как допер его до кровати, чтобы там поискать зарядку. Поразительно, как я вчера умудрялся бегать, лазить в окна и даже машину вести, никуда не впилившись. Все-таки оскаленные клыки, разъяренные рокеры и выстрелы из охотничьей винтовки — отличный заряд бодрости.

На осмотре врач был уже другой: маленький, пухлощекий и веселый. Называл меня юношей, трепался с блондинистой медсестрой про щенка, который сгрыз ему ботинки, и через три минуты выписал меня домой на постельный режим, оставив рецепт на обезбол.

— Тебя есть кому забрать? — обратилась ко мне блондинка. — Или вызвать такси?

— Есть. — Я сунул ей под нос телефон на зарядке. — Сейчас сестре позвоню.

Маша сказала, что будет примерно через час. Я решил скоротать время, воспользовавшись доступными пока благами цивилизации: сбрить уродские пучки щетины, почистить зубы и заползти в душ. Там обнаружилась скамейка с пластмассовым сиденьем, на которую я благодарно повалился. Сердце колотилось так, будто на Эверест взобрался, а завтрак просился наружу. Но я стиснул зубы, велел желудку знать свое место и стал поливать себя офигительно приятной горячей водой, стараясь не намочить повязку. Только я переоделся в чистое из рюкзака, чтобы не светить перед «сестренкой» белыми парашютами с логотипом больницы, как дверь палаты без стука распахнулась.

— О, братуха! Посвежел, похорошел. Мозг на повязку не давит? — Судя по вернувшейся язвительности, Мария пребывала в прекрасном настроении.

— Спасибо, ты тоже цветешь и пахнешь, — сухо парировал я, отметив, что она тоже где-то переоделась, причесалась, смыла с лица сажу и теперь напоминала обычную себя, а не выплюнутого ленивым ротвейлером котенка. — А это зачем? — Я указал на кресло-каталку, которое она толкала перед собой и которое тут же напомнило мне об отце.

— Это ваш личный транспорт, сэр, — объявила она с шутовским поклоном. — Велено доставить вас с ветерком.

— Не инвалид. Сам дойду, — гордо заявил я и сполз с кровати.

Палата немедленно поплыла влево, я стал заваливаться вправо, но Маша ловко подхватила меня под руку и направила пятой точкой прямо на сиденье.

— Дойдет он. У тебя постельный режим минимум на неделю! — ворчливо сказала она, сгружая мне на колени рюкзак и телефон. — Хочешь обратно в койку?

В принципе, я бы не возражал. Тут, по крайней мере, тепло, сухо, чисто и отлично кормят. Но сказать такое Маше совесть не позволила.

— Тебе не больно? — спросил я, покосившись на ее залепленные пластырем руки на рукоятках коляски.

— Да фигня! — Она беззаботно закатила меня в лифт и нажала кнопку первого этажа.

— Что-то случилось? — озвучил я покалывающее кожу смутное беспокойство. — Ты какая-то подозрительно радостная.

— Подозрительно? — Маша хихикнула. — Не, я ничё не курила, если ты про это. Просто сегодня понедельник.

Я задумался. Наверное, все-таки от сотрясения какие-то нервные связи у меня в мозгу нарушились, потому что, кроме выражения «Понедельник — день тяжелый», никаких ассоциаций у меня не возникло. Двери лифта дзынькнули и едва успели раскрыться, как Мария вытолкнула меня в шумный холл и лихо покатила вперед, лавируя между не успевающими увернуться с нашей дороги пациентами.

— Поберегись! Инвалид! Пропустите инвалида! — без всякого стеснения выкрикивала она.

В таком темпе мы быстро оказались на улице. Я уже приготовился встать с кресла, но Маша и не думала притормаживать.

— Эй! — Я вывернул шею, обернувшись через плечо, и обнаружил, что неходячим очень сложно установить зрительный контакт с теми, кто задает направление их жизни. — Это же больничная коляска. Разве не надо ее вернуть?

— А мы и вернем, — весело заявила Маша, целенаправленно толкая меня по дорожке между газонами. — Только позже.

Я добавил к списку наших преступлений еще и угон инвалидного кресла. Мысль об угоне, однако, пробудила во мне какое-то смутное воспоминание.

— Фургон… — пробормотал я себе под нос и закрутил головой по сторонам. — Черт, фургон! — Я не узнавал ни парковку, ни декоративно подстриженные кустики, ни скамейки, мимо которых мы проходили. Вернее, Маша шла, а я ехал. Это потому, что вчера тут было темно, или потому, что мы бросили машину у другого входа? Их тут, похоже, было как дырок в сыре.

— Сиди смирно, а то вывалишься, — одернула меня Маша.

— Мы забыли про фургон! — Я никак не мог успокоиться, у меня даже ладони на подлокотниках вспотели. — Вдруг эти отморозки нас ищут повсюду? Если найдут машину, то…

— Это ты забыл, — ухмыльнулась Маша. — Фургон сейчас там, куда «Бандидос» точно не сунутся.

— Это где же? — наморщил я лоб и тут же скривился от боли.

— Я бы тебе предложила угадать с трех раз, — хихикнула она, — но пожалею твой раненый мозг. На парковке автосервиса в Люструпе.

Наверное, после удара по башке я сильно отупел, потому что Люструп тоже никаких ассоциаций не вызывал. Хотя, может, и не должен был? Может, это просто какой-то местный Зажопинск, а потому рокерам и в голову не придет искать там фургон?

— А это где вообще? — признался я в своей умственной несостоятельности.

— Это, Медведь, прямо рядом с клубом «Ангелов ада», — оповестила Маша, явно довольная собой. — Так что «Бандидос» туда на пушечный выстрел не подойдут.

— А как машина туда попала? Ты же не водишь.

— Есть такая русская поговорка: «Язык до Киева доведет», — довольно пояснила Мария. — Я наплела одному чуваку, что, мол, тачка батина, а сам батя в больничку загремел. Мне домой надо фургон отогнать, а прав нет. Поплакалась немного, глазками похлопала, ну мы сели с перцем этим вместе и поехали. Тут и езды-то минут десять всего.

— Ну ты сильна! — выразил я свое восхищение. — А сейчас, кстати, мы куда?

— В банк, братишка, в банк, — бодро ответила она и начала насвистывать мелодию «Money, Money, Money» [63].

Только тут я допер.

— Думаешь, пришли наконец-то мои деньги?

— Тебе же сказали, через неделю будут. Ну вот, неделя прошла, поздравляю.

Мы остановились на светофоре, а перед моим внутренним взором мелькнула картинка: Маша загружает пачки купюр из банкомата в свой рюкзак, радостно машет мне ручкой и вприпрыжку уходит в закат, пока я сижу, приуныв, в коляске и смотрю ей вслед.

— А что мы будем делать, если деньги еще не перевели? — обеспокоенно спросил я.

— А чё там тебе выписали от головы?

Маша стала толкать коляску по переходу через железнодорожные пути, и меня затрясло:

— Д-д-да тр-р-рамадол вр-р-роде.

— Ну дык колеса твои загоним!

М-да. Оптимизму Маши сегодня нет предела.

До ближайшего банка мы катились минут пятнадцать. Там я засунул карту в автомат, и при виде баланса на счете глаза у меня чуть на лоб не повылазили.

— Живем, Медведь! — взвизгнула Маша, прыгая вокруг моего кресла, как хоптимист [64], которому как следует заехали по головешке. Она немного поумерила эмоции, только когда клиенты банка стали странно на нас коситься. — Так, сейчас в гостиницу. Нажремся до отвала, потом я в душ и спать. Нет, сначала в аптеку за твоими колесами, потом спать.

— В гостиницу? — Что ж, Маша, по крайней мере, не собиралась немедленно требовать свою долю. Впрочем, чего это я так разволновался? Мартина-то мы пока так и не нашли. Квартира в Рандерсе не считается. — А это не опасно? Ну, если нас ищут.

— Глупый ты, Медведь! — Она закружила коляску в каком-то диком вальсе по парковке перед банком. — Я нашла местечко, где вписка и выписка по коду. Мы с персоналом вообще встречаться не будем. А имена при регистрации укажем чужие. Я вот на кого больше похожа, — Маша перевесилась через мое плечо, заглядывая в лицо (ее сияющие кошачьи глаза оказались внезапно близко-близко — так, что я рассмотрел лучистые янтарные вкрапления в синих радужках), — на Хлою Грейс Морец или Аню Тейлор-Джой?

— Не знаю, кто это, но ты красивее их обеих, вместе взятых, — промямлил я, молясь, чтобы взболтанный желудок не метнул харч прямо в эту самую красоту.

— Пасиб, брателло, — улыбнулась Мария и чмокнула меня куда-то в пластырь. — Значит, буду Аней Морец. А ты кем хочешь быть?

— А? — Если честно, сейчас я бы согласился называться даже Вилли или Дилли, лишь бы Маша продолжала улыбаться вот так и поцеловала меня еще раз — желательно туда, где я бы почувствовал тепло и мягкость ее губ.

— Ясно, — вздохнула Маша и сдула с бровей пушистую челку. — Ладно, как насчет Йонатана Риса [65]? Не будем множить сущности.

На том и порешили.

Гостиница «Гэст-апарт» находилась совсем недалеко от банка и железной дороги. Возможно, поэтому номера в ней были не очень дорогими. В комнаты вел отдельный вход — с галереи второго этажа, куда мы с инвалидным креслом поднялись на лифте. Требовалось только ввести код из эсэмэски, чтобы попасть в современные трехкомнатные апартаменты с кухней и просторной ванной.

— Инвалидам — кровать. — Маша зашвырнула мой рюкзак в спальню с двухспальной кроватью, где белели два мягчайших даже на вид одеяла. — Я, так уж и быть, устроюсь на диване. — Она плюхнулась на светло-серую софу у панорамного окна.

В дверь номера постучали.

Я замер в каталке, машинально выискивая глазами предмет, который мог бы послужить оружием и находился в пределах досягаемости. Вроде вон того керамического горшка с какой-то зеленой хренью.

— Расслабься, герой, — прошептала Маша. — Это наш заказ.

— Оставьте под дверью, — произнесла она громко не своим, низким голосом.

— Пожалуйста, — донеслось глухо из коридора.

Там что-то брякнуло, послышались удаляющиеся шаги. Немного выждав, Маша приоткрыла дверь и втащила внутрь поднос, уставленный всякой снедью, включая несколько запотевших бутылок.

— Во, Медведь, налетай! — Она торжественно водрузила поднос на круглый обеденный стол.

— Спасибо, но меня в больнице покормили. — На прогулке меня, видимо, растрясло, так что теперь больше всего хотелось заползти под одеяло и отключиться.

— А я пофем, — прочавкала Маша, запихнувшая в рот сразу огромный кусок хлеба и рулетик с чем-то розовым, наверное лососем.

Чисто из вежливости я составил ей компанию и уполз в спальню, когда она, умяв все до последней крошки, отправилась в ванную. Я вырубился на идеально прохладной подушке под Машино жизнерадостное, но жутко фальшивое пение:

Money, money, money

Must be funny

In the rich man’s world.

Money, money, money

Always sunny

In the rich man’s world [66].

11

— Корабль нагружен «п», — говорит папа, и Лаура с Мартином, сидящие рядом со мной на заднем сиденье нашей машины, тут же начинают крутить головами.

Я знаю, что они ищут предметы, которые начинаются с буквы «п». Я помню, эта буква идет в алфавите после «о». Я уже большой, хожу в детский сад, а там мы учим алфавит. «О» — это остров. «П» — это папа. «Р» — это рыба.

— Папой! — радостно кричу я.

Мама, смеясь, оборачивается ко мне. Она сидит впереди, рядом с отцом.

— Молодец! Папа действительно начинается с «п».

Я гордо улыбаюсь в ответ.

— Но я загадал другое слово, — говорит папа.

По стеклу перед ним, тихо шурша, ходят взад-вперед дворники. Убирают воду. Хотя, конечно, эти дворники не могут ходить. У них же нет ног.

— Корабль загружен пончиками, — предлагает Мартин.

— Но у нас нет пончиков, — возражает мама.

— Не тупи, Мартин. Разуй глаза и посмотри вокруг! — ворчит отец.

— Корабль загружен попой! — прыскает Лаура.

Мы все смеемся.

— Неправильно, — отвечает папа.

— Я знаю, я знаю! — кричу я. — Фарами!

— Фары начинаются с «ф», а не с «п», — поправляет меня Лаура.

Игра продолжается, но мне становится скучно. Мы едем уже давно. Я устал, мне надоело сидеть пристегнутым в детском кресле. Я знаю, что ремень снимать нельзя: папа очень сердится, когда я это делаю. Мама тоже сердится, но папа больше. Но я совсем недавно научился отстегивать ремень сам, и мне очень нравится это делать. Нравится этот звонкий

металлический «клик!», когда все получается. Если отстегнусь, пока все громко спорят из-за игры, может, никто не заметит?

«Клик!»

— Педалями, — предлагает Мартин. — Корабль загружен педалями.

Вдруг нас всех бросает вперед. Меня больше ничего не держит, и я вылетаю из кресла. Ударяюсь об экран в меховом футляре в виде панды, висящий на спинке сиденья впереди. «Панда! — успеваю подумать, прежде чем из глаз брызгают слезы. — “П” — это панда!»

— Какого черта, Мартин! — кричит отец. Я вижу сквозь слезы его красное, искаженное гневом лицо между передними сиденьями. — Я же говорил тебе следить за братом! Смотри, что из-за тебя случилось, засранец! Ты же сидишь рядом. Неужели так трудно вытащить палец из жопы и проверить этот гребаный ремень?!

Мартин сажает меня обратно в кресло, но я реву и брыкаюсь.

— Ничего бы не случилось, если бы ты не затормозил, — доносится до меня его дрожащий голос. — На дороге никого не было, мы все видели. Зачем ты тормознул?

— Ах, вот как?! — Отец психует еще больше. — Теперь ты будешь меня учить машину водить, щенок?!

— Нет, я просто…

Визжат тормоза, но на этот раз меня только сильно тряхнуло — Мартин успел пристегнуть ремень. Машина останавливается. Папа выскакивает под дождь. Задняя дверца распахивается со стороны Лауры.

— Вылезай!

Сестра начинает молча спускать ноги из машины, но отец рявкает:

— Не ты. Этот умник! Я же предупреждал: будете указывать мне, как водить, — пойдете до дома пешком! Все, шутки кончились. Вылазь давай!

— Дорогой, но ведь до дома еще километров десять, — вмешивается мама. — Да еще дождь идет. Я уверена, Мартин не хотел. Он просто увлекся игрой и…

— Но ведь это же не в первый раз, Матильда! — орет папа. — Он постоянно делает все мне наперекор. И мелкий

туда же: все время снимает этот гребаный ремень. Еще бы — с таким-то братцем. Выходи из машины, кому говорят!

Мартин перелезает через Лауру. Дверца захлопывается. Отец садится на место, стряхивая с волос и лица воду. Машина трогается.

— Дорогой, может, остановимся? — снова пробует мама. — Уверена, Мартин уже все понял. Пусть отделается испугом.

— Этот баран?! — зло бросает отец. — Нет, он поймет, только если всю дорогу под дождем протопает. И кстати: правильный ответ — «панда».

Вечером я забираюсь к брату в постель. Я часто делаю так, если не могу уснуть или просыпаюсь из-за кошмара. Сегодня Мартин необычно горячий; простыня, пижама и даже одеяло с внутренней стороны противно влажные. Но я все равно остаюсь. Сворачиваюсь клубком у него под боком и говорю:

— Прости меня, пожалуйста. Я больше не буду снимать ремень. Ты не сердишься?

— Конечно, нет, — говорит он и привычно обнимает меня.

— А я выиграл! — улыбаюсь я в темноту. — Я знал, что это была панда.

Я проснулся, все еще чувствуя на своем плече тяжесть руки брата.

«“П” — это папа!» — звенело у меня в ушах.

Ну конечно! Правильный ответ всегда был у меня прямо под носом. Вот только мне, тормозу, потребовалось снова как следует приложиться головой, чтобы мозги встали на место, — и смазанные детские даже не воспоминания, а их обрывки стали складываться в единую картину.

Я сел в постели, подоткнул под спину подушку и, борясь с головокружением, взял с прикроватного столика телефон. Прислушался к тишине в номере. Очевидно, Маша ушла в аптеку, как обещала, и еще не вернулась. Я открыл список сообщений и нашел эсэмэску от Лауры. Нажал на дозвон. Да, я пообещал никогда больше не беспокоить сестру, но это было до того, как я вспомнил. До того, как понял, что она мне врала, и догадался почему.

Раздались длинные гудки. Только бы Лаура не скинула звонок, поняв, что это я.

— Алло, — наконец прозвучал ее немного усталый голос.

На заднем плане слышалось хныканье Оливии и мультяшные голоса из телевизора.

— Это был отец, да? — спросил я с места в карьер, чтобы она не успела скинуть звонок. — Ты до сих пор боишься его. Мы все боялись. Ты. Я. Мама. Даже Мартин. Но только он сумел дать папе отпор. Поэтому отец над ним издевался. И поэтому ты мне соврала, да?

— Н-ноа? — запинаясь, выдавила Лаура. — Я же просила тебя не звонить.

— Помнишь игру, которую папа так обожал? — продолжал я, чувствуя странную легкость в голове, будто она была шариком, наполненным гелием. — «Корабль нагружен…»? Мы часто играли в нее в машине. И отец всегда выигрывал. Знаешь почему?

Лаура молчала, тихо дыша в телефон, но не отключаясь.

— Когда я был маленьким, то думал: дело в том, что папа очень умный, — продолжил я. — Вот только выигрывал он ни хрена не поэтому. Просто каждый раз, когда кто-то называл загаданное им слово, он тут же придумывал другое. Он жульничал. Он врал всем нам, Лаура. Всегда врал! А о чем врешь ты? И как он заставил тебя…

Сестра дала отбой, но прямо перед тем, как короткие гудки задолбились в барабанную перепонку, я услышал короткий всхлип и понял, что попал в яблочко.

— Медведь, привет!

Открылась и закрылась дверь номера, кеды покатились по полу в прихожей.

— Уже проснулся? — Мария заглянула в спальню, покачивая на пальце пакетик с логотипом аптеки. — Маша пришла, ядику принесла.

Я перевел на нее взгляд, и улыбающееся лицо мгновенно посерьезнело.

— Что случилось? Снова плохо, да?

— Да, — бесцветно ответил я. — Только дело не в сотрясе. Я кое-что вспомнил. Из детства.

Маша нахмурилась. Вошла в комнату и села на край кровати, с беспокойством глядя на меня.

— Хочешь рассказать?

Я медленно кивнул.

— Только это займет какое-то время. Я, наверное, буду сбиваться и путаться. Я ведь тогда маленький был. Трудно…

— Все окей, Медведь. — Она накрыла мою нервно сжимающуюся и разжимающуюся ладонь своей, шершавой от пластыря. — Я не тороплюсь.

Я сделал глубокий вдох и выдохнул через рот, пытаясь расслабить стиснутые челюсти.

— Ты была права. Мы с Мартином в детстве были близки — ну, насколько вообще могут быть близки братья, между которыми четыре года разницы. Я его обожал. Старался подражать во всем. Сначала мы спали в одной комнате, а когда чуть подрос, меня отделили. Но я все равно часто залезал к нему в кровать. Не любил оставаться один. Иногда он притворялся, что гонит меня, и мы с ним устраивали возню: я пытался забраться под одеяло, а он меня выпихивал. Но чаще брат просто пускал меня и рассказывал всякие истории. Ну, про курицу, которая на самом деле была заколдованной принцессой, злого волшебника, рыцарей и всякое такое. Не знаю, откуда он их брал. Может, из фильмов или книжек. Но мне тогда казалось, прямо из головы.

— Кажется, Мартин тебя очень любил, — задумчиво сказала Маша.

Я стиснул кулаки.

— Да, а я любил его. Он защищал меня от отца. Часто говорил, что это он что-то натворил, а не я. Выгораживал, короче.

— Отец… — Маша осторожно сплела свои пальцы с моими, разжав кулак, и тихо спросила: — Он бил вас?

Я понял, что не знаю, как на это ответить. «Да» или «нет» не исчерпывали всего, что происходило у нас дома. Не покрывали всего, что я чувствовал — тогда и теперь.

— Это было не самое плохое, — вздохнув, сказал я. — Помню, в садике нам читали книжку. Большую такую, с кучей картинок. О маленьком мальчике и его папе. Так вот: этот папа временами превращался в дракона. Мальчик сначала не мог понять, как его веселый и добрый папа внезапно становился огромным, злым и страшным чудовищем, готовым испепелить всех на месте.

А потом снова превращался обратно, в любимого папу. Но в итоге мальчик выяснил, что все дело в бутылке. Чем больше папа из нее пил, тем больше и сильнее становился дракон внутри него, пока наконец не вырывался наружу.

— Это типа такая детская агитка о вреде пьянства? — Маша усмехнулась. — И чем там все закончилось?

Я сдержанно улыбнулся.

— Да, теперь-то я понимаю, что книжка-то была о том, каково это — жить с алкоголиком. В финале, кстати, папа превратился в дракона насовсем, и маме с мальчиком пришлось убежать из дома, чтобы он их не сожрал.

— Жесть какая. — Маша покачала головой и вдруг замерла. — Погоди, так твой отец тоже…

— Нет, — оборвал ее я. — Он не пил. Ему это было не нужно, чтобы стать драконом. Иногда это происходило вот так, — я щелкнул пальцами, — будто где-то у него внутри переключался тумблер. И тогда нам приходилось туго.

Маша смотрела на меня широко раскрытыми глазами, но ничего не говорила. Ждала, пока заговорю сам.

— Мы никогда не знали, когда он сорвется — и из-за чего. Любой мелочи было достаточно. Все вокруг него ходили на цыпочках. Говорили то, что он хотел слышать. Выполняли все его желания. Отказов он не принимал. Помню, я одно время плохо кушал. У всех детей, наверное, такое бывает. Отец заставлял меня часами сидеть над тарелкой, пока все не съем. Иногда я торчал за столом с завтрака и до обеда или с обеда до ужина — сидел, ревел и запихивал в себя остывшую, соленую от слез еду. Если мне везло, на кухню пробирался Мартин и быстро все за мной подчищал. Тогда я мог показать чистую тарелку и идти гулять. Только брат бунтовал против отца. Иногда втихаря, иногда прямо в лоб. Потому ему и доставалось больше всех. Меня с Лаурой папа только шлепал — хотя и это было обидно и больно: рука у него была тяжелая. А вот Мартина…

Я сжал кулаки и отвел взгляд на окно, за которым шел через сад отец, волоча за собой брата в задравшейся футболке.

— Помнишь, Лаура рассказывала о нашей собаке, Спот? О том, как она задушила ручную курицу Мартина?

— Ту, что он спас от куриного холокоста? — печально улыбнулась Маша. — Да. Лаура еще говорила, что твой брат тогда здорово психанул и его наказали.

— Так вот. — Я судорожно вздохнул. — На Цыпу Спот натравил отец. Специально. Чтобы Мартина разозлить. Сделать ему больно. Папа намеренно брата спровоцировал. Я даже тогда это понимал, только выразить, конечно, не мог. Так у отца появлялся повод. Если не было причин для жестокости, он их создавал.

В тот раз Мартин ударил Спот граблями. Он просто хотел, чтобы она отпустила Цыпу. Хотя та, конечно, уже была мертва. Ну а папа за это отдубасил Мартина собачьим поводком. Кожаным таким, со стальным карабином. Я в окно это видел. Знал, что не надо смотреть, но просто глаз не мог отвести. Это до сих пор вот тут сидит. — Я постучал себя по лбу, радуясь острым и чистым вспышкам боли. — Я-то думал, что забыл все. А когда начал вспоминать…

Я судорожно сглотнул, и Маша обняла меня, притянув к себе. Прижала крепко к груди. Сказала, дыша в волосы.

— Тише, тише. Это все в прошлом. Оно уже кончилось, понимаешь? Его больше нет. А мы есть. Ты есть. И ты уже не тот маленький испуганный мальчик. Ты меня от рокеров спас, помнишь? А это что-то да значит.

Какое-то время мы сидели молча. Усилием воли я заставил себя успокоиться. Маша права: того мальчика давно уже нет, как нет Спот и Цыпы. Прошлое существует только в моей голове. Я сам дал ему над собой слишком большую власть. Теперь пора эту власть отобрать. Хоть это может оказаться нелегко. Я должен наконец стать свободным ради себя самого.

Почувствовав, что я задышал ровнее, Маша немного отстранилась и заглянула мне в лицо.

— Ты как?

— Лучше. — Я слабо улыбнулся. — Все нормально, спасибо.

— Теперь, блин, ясно, чего твоя мама от бати рванула. — Она покачала головой. — Он, походу, реальный был урод, да еще больной на всю голову. Только она что, о разводе не слышала? Почему не попыталась защитить детей? Или настолько боялась мужа? Он ее тоже колотил?

— Нет. Маму отец не трогал. — Я покачал головой. — Они ссорились, скандалили, орали друг на друга — чаще всего как раз потому, что мама вступалась за нас. Отец мог в ярости швырнуть что-то на пол, разбить. Но руку на нее не поднимал.

— Тогда не понимаю. — Маша подтянула ноги на кровать и скрестила их. — На фига ваша мать за этого психопата держалась?! Ей что, детей своих было не жалко?

— Не знаю. Я многого не помню. А то, что помню, не всегда могу объяснить. — Я взъерошил волосы над повязкой, будто пытался добыть из-под них стершиеся воспоминания. — Может, это не она держалась. Может, ее что-то держало.

— Ты про что? — нахмурилась Мария, упершись локтями в колени.

— Да так… Ничего, — мотнул я головой.

— Ой, темнишь, Медведь! — прищурилась она на меня, словно прицел рентгеновского аппарата навела. — Как в тот раз с твоим дядюшкой. Помнишь, что тогда из этого вышло?

— Я не темню, просто… Я еще сам не до конца разобрался.

— Так давай вместе и разберемся. — Маша наклонилась ко мне, ловя мой ускользающий взгляд. — Эй! Я видела твои матросские труханы, а ты — как я писаю в кустах. Да-да, не мотай башкой. Знаю, ты подсматривал. Так что теперь между нами нет тайн. Ну?

— Когда гостил у отца… — Я громко хрустнул пальцами, но Мария даже не поморщилась, просто смотрела на меня, ожидая ответа. — Он показал мне одну фотографию на телефоне. Старую фотографию. Там была мама. И какие-то мужчины. Они… — Я шевелил губами, но звук не шел. У меня просто слов не находилось, чтобы описать увиденное. Я опустил глаза, мучая несчастные костяшки.

— Занимались сексом? — закончила за меня Маша.

— Откуда ты?.. — Я вскинул на нее пораженный взгляд.

— Я тоже видела подобные фотки. С твоей мамой. — У Маши пролегли горькие складки у рта, глаза потемнели. — Узнала ее по тому снимку в церкви, что ты с собой таскаешь. У Вигго на компе этого добра целая папка. Видео тоже есть. Помнишь, я в его ноут залезла?

Я выпрямился в кровати, наплевав на головокружение и возвращающуюся головную боль.

— Ты видела? А почему мне ничего не сказала?!

— А что я должна была сказать? — Она скривила разбитые губы. — Слышь, братан, твоя покойная мама лихо зажигала в молодости. Твой дядюшка до сих пор на нее дрочит.

— Лихо зажигала?! — Голос у меня сорвался, пальцы комкали постельное белье. — Ты так это называешь?! Но она там… Ее там…

— Именно. — Маша затвердела лицом. — Поэтому я решила, что тебе не надо этого знать. Мне и в голову не могло прийти, что отец тебе такое покажет. Хотя после твоего рассказа это обретает смысл. Он ведь был на многих из тех фоток. Его я тоже узнала.

— Отец? — Меня замутило. Перед глазами снова всплыла картинка из кошмара: волосатое тело, возбужденный член, унитаз. — Но я думал, он… Он снимал…

— Ты сам понял? Или он тебе сказал?

Иногда Маша бывает такой безжалостной.

— Сам, — прошептал я, борясь с тошнотой. — Однажды я застал его… Их…

— На некоторых фотках я видела и Вигго, — тихо сказала Маша. — Только моложе, без бороды. Но я уверена, что это твой дядя. Думаю, когда твой отец был в кадре, снимал он.

Я едва успел ворваться в ванную, как меня вывернуло. Сидел на заблеванном полу, обнимая унитаз, а перед глазами сменялись, как в слайд-шоу, картинки: Вигго с нами в саду, Вигго на барбекю, Вигго приносит нам щенка.

Они были просто не разлей вода — папа и его младший брат.

12

Мы провели в гостинице неделю — самую томительную неделю в моей жизни.

Маша не разрешала мне ни читать, ни смотреть телик, ни зависать в компе — спасибо, хоть в туалет выпускала. Даже поесть приносила в постель, очевидно, восприняв слова врача о постельном режиме слишком буквально.

— Ты бы еще к кровати меня привязала! — возмущался я, обнаружив, что после очередной попытки побега к холодильнику исчезли валявшиеся на полу у постели штаны и футболка. Моя надсмотрщица прекрасно знала, что я не стану разгуливать перед нею в одних трусах.

— Будешь дергаться, точно скотчем примотаю, — грозилась Мария. — Врач те сказал отдыхать — вот и отдыхай. Или хочешь, чтоб мозг совсем спекся?

— Он у меня от безделья скорее спечется! — стонал я. — И на жопе пролежни уже.

— У тебя там не пролежни, а шило! — фыркала Маша, закатывая глаза к потолку. — И вообще, кончай ныть. А то начну пересказывать последнюю серию «Ривердейла»!

На этом месте я демонстративно клал себе подушку на лицо. Думаю, реально из Марии бы получилась отличная надзирательница в тюрьме. Ну или, скажем, пограничница.

Справедливости ради скажу, что не валялся день-деньской на кровати в полном одиночестве. Маша частенько лежала вместе со мной. Нет, к сожалению, не в том смысле. Поверх одеяла и в одежде. Мы много и долго разговаривали. О том, что я вспомнил. И как все взаимосвязано. О том, как разыскать Мартина, с которым мне все больше не терпелось встретиться.

Таблетки, которыми я был плотно обдолбан, слабо помогали справиться с гормонами, и мне все чаще снились жаркие сны с Машиным участием. Если днем, взбудораженный близостью ее тела, я еще мог себя контролировать, то ночью фантазия срывалась с цепи и пускалась во все тяжкие, словно монах-расстрига после десятка лет целибата. Ночной киномеханик обновил репертуар кинолент контентом для взрослых, и я уже не знал, что хуже: жуткие, но уже ставшие привычными кошмары или эротический беспредел, после которого я не мог смотреть на Машу, не краснея. Наверное, я бы поддался основному инстинкту и попытался воплотить хотя бы сотую часть своих желаний, если бы она дала хоть малейший намек на то, что я ей интересен не только как партнер по бизнесу и друг. Но я по-прежнему был для нее «своим парнем», больным, которого следовало окружить вниманием и заботой, и меня мучил страх, что если пересеку незримую черту, проходящую между нами поверх одеяла, то все бесповоротно испорчу и потеряю доверие этой фантастической девушки, возможно навсегда.

Тем временем Машина сыскная креативность, похоже, начала иссякать. Может, конечно, моя мисс Марпл тоже решила немного расслабиться — всем нужен отдых, но о поисках брата она теперь говорила уклончиво и неохотно, будто уже поставила на нем крест. «Слушай, Медведь, у парня наверняка после всего, о чем ты рассказал, стадо тараканов в голове, которых он травит внутривенно. К тому же Мартин стопудово не хочет, чтобы его нашли, раз так шифруется. Не можем же мы сидеть у хаты в Рандерсе и ждать, пока он объявится, когда нас самих рокеры пасут?»

В этом я с Машей был согласен, но не собирался сдаваться просто так. Если бы она хоть на минутку подпустила меня к компу, может, я и сам придумал что-нибудь. А пока мысли крутились вхолостую вокруг Наташи и маленькой Евы. Как эта украинка связана с братом? Почему он ей помогает? Что-то подсказывало, что ответы на эти вопросы смогут пролить свет на наше общее прошлое — хотя это было скорее смутное ощущение, чем связная мысль.

Маша пересказала мне вкратце Наташину историю.

Несколько лет назад полная надежд студентка из Украины приехала в Данию на сельскохозяйственную практику на молочной ферме. Почти сразу к ней стал подкатывать хозяин — одинокий сорокалетний мужчина. Отказать она побоялась, чтобы он ее не уволил. Да и мужик этот профессионально пудрил ей мозги: я, мол, разведен, хочу на тебе жениться, люблю не могу и прочая лабуда. Потом студентка забеременела. А когда поставила старого козла перед фактом, в смысле растущим животом, выяснилось, что парнокопытный с супругой не живет, но все еще состоит с ней в законном браке. Жена развод не дает. Вернее, хочет за это кругленькую сумму. И платить старый бабник оказался не готов. В итоге он просто не продлил Наташе контракт, и пролетела она, по выражению Маши, как фанера над Парижем.

На родине студентку не ждало ничего, кроме нищеты и колотушек от родителей, которые лишнему рту точно бы не обрадовались. На новую работу в ее положении рассчитывать не приходилось, и тут кто-то из подружек надоумил Наташу срочно найти себе мужа-датчанина. В конце концов, на фермере-то свет клином не сошелся. А свидетельство о браке обеспечило бы студентке и ее ребенку вид на жительство и все блага развитого социализма.

Купившись на старую песню о главном, Наташа стала бегать на свидания — пока позволял живот и приближающаяся дата выезда из страны. И добегалась. Новым принцем датским оказался неказистый, но определенно неженатый мужичок в летах из Рандерса. Не успела, однако, бывшая уже студентка порадоваться кольцу на пальце, как муж сменил корону принца на сехем [67]тирана и начал учить ее жизни. В средствах он при этом не стеснялся: уверен был, что никуда Наташа, особенно с ребенком, от него не денется.

Но у всего есть предел. Не выдержав свалившегося на нее семейного счастья с кулаками, Наташа с дочерью оказалась на улице — без средств к существованию и снова под угрозой депортации. Вот тут-то на безрадостном горизонте ее жизни и нарисовался Мартин. Наташа зашла в квартиру мужа на минутку — забрать детские вещи. А тот только того и ждал. Спасли ее звонок в дверь и объявившийся на пороге незнакомец, отправивший муженька в нокаут с одного удара.

Поступок, безусловно, благородный. Я бы, наверное, на месте брата сделал то же самое, если бы мог. И все-таки была разница между тем, чтобы остановить зарвавшегося негодяя и поселить женщину с ребенком у себя в квартире, да еще фактически содержать их обоих. Про укрывательство нелегалов вообще молчу: на закон брат давно уже наплевал с высокой колокольни, если правда то, что о нем говорят. Где-то во всем этом недоставало логического звена. То ли Наташа о чем-то умолчала, то ли я что-то упустил.

К счастью, фиаско с Мартином ненадолго выбило моего личного Шерлока из колеи. После нескольких дней довольно приятного заточения в «Гэст-апарт» Маша появилась у меня в спальне со стаканчиком макиато в руке, распространяя по комнате аромат карамели, и загадочно произнесла:

— Хамелеон.

— В смысле? — Я почесал шов под пластырем.

Мария отхлебнула кофе, наслаждаясь произведенным эффектом, и помахала в воздухе фотографией отца — той самой, что я получил от Вигго. Я отдал ее Маше для какого-то «следственного эксперимента», и теперь, очевидно, она собиралась сообщить мне результат.

— Татуха твоего бати, — снисходительно пояснила она. — Ящерица у него на предплечье, хамелеон. Знаешь, что такая значит?

— А она что-то значит? — Я устроился повыше на подушках, чтобы лучше видеть фотку и Машу, очень соблазнительную в моей футболке, которую она стащила и использовала в качестве халата и одновременно ночной рубашки.

— Медведь, ну ты ваще! — Ее брови взлетели к стоявшей дыбом белобрысой шевелюре. Маша с пользой проводила свободное время, экспериментируя не только с фотками, но и с прическами. — Да любая татуха что-то значит — хотя бы для того, кто ее себе сделал. Но большинство обладает определенной символикой. Есть, конечно, придурки, которые набивают себе всякое, просто потому что красиво. Их потом еще частенько на зоне пидорасят.

Пришлось прикусить щеку изнутри. Если бы не мамин запрет, я бы, похоже, как раз вписался в описанную Машей категорию — ведь мне давно хотелось тату, и выбирал я ее именно по эстетическому принципу.

— Кхм… Так что там с этим хамелеоном? — вернул я Марию к нашим баранам, в смысле ящерицам.

— А то, — она уселась на край кровати и шлепнула фотку на одеяло, — что я початилась с одним тату-мастером. Нельзя же верить всему, что говорит дедушка «Гугл».

В этом я определенно мог с ней согласиться.

— Короче. — Маша взмахнула макиато и постучала ноготком по зеленому зверю на отцовском плече. — Добрый человек по имени Кибер хоть и работает по принципу «любой каприз за ваши деньги», хамелеончика мне делать очень не советовал. Потому что это знак. Для посвященных.

Я с трудом оторвал взгляд от тонкой полоски сливок над Машиной верхней губой и постарался сосредоточиться на том, что из этих притягательно-сочных губ вылетало.

— Знак? Но знак чего?

— Свингерства, — отчетливо произнесла она, следя за моей реакцией.

Я только тупо глазами захлопал. Хорошо хоть не ляпнул: «А это чё такое?»

— Ясно, — тяжело вздохнула Мария, словно диагноз мне ставила, и залпом допила кофе, — почему ты до сих пор девственник.

— Я не… С чего ты взяла?! — Шов на лбу горячо запульсировал, под одеялом внезапно стало ужасно жарко. — И вообще! Я знаю, свингеры — это эти… — Я упорно искал нужные слова, пока Маша терпеливо и жалостливо следила за моими потугами. — Которые в клубах трахаются! — Выдал я, припомнив, как парни на перемене однажды обсуждали только что открывшийся неподалеку от Эсбьерга свингер-клуб.

— Браво, Медведь! — Мария поставила пустой стаканчик на прикроватный столик и наигранно поаплодировала. — Натянул на троечку. А теперь займемся твоим сексуальным образованием.

Я шумно сглотнул.

Урок, к сожалению, свелся к голой теории. Моя учительница вещала о сексуальной субкультуре и альтернативном образе жизни, который ведут внешне самые обычные супружеские и не только пары, втайне разбавляющие обычный «ванильный» секс экзотикой. Оказалось, чтобы быть свингером, совсем не обязательно посещать специальные клубы. Встречи с обменом партнерами могут происходить на дому, в гостинице, на природе — короче, в любом подходящем для этой цели месте. Приглашают, конечно, на такие свидания или вечеринки только своих — знакомых лично, по рекомендации или носящих особые опознавательные знаки. Вроде тату с хамелеоном.

— Погоди! — Кровь у меня наконец прилила к голове, которая выше пояса. — Хочешь сказать, что мой отец?..

— Очень вероятно, — кивнула Маша. — А если учесть фото с компа Вигго, то и мама твоя, скорее всего, тоже. Ну и дядюшка до кучи.

— Бред какой-то! — Я тряхнул головой и тут же скривился от боли. — У мамы же не было татуировки. Она вообще категорически против них выступала. А Вигго! Он же не женат и никогда не был!

— Не все свингеры татухи набивают, — пожала плечами Маша. — Тут как у обычных людей: на вкус и цвет… А то, что дядя твой одинокий — не показатель. Это тебе не математика, где дважды два — всегда четыре. Здесь может быть и два плюс один, ну или одна. И два плюс три…

— Да понял я, понял! — оборвал я ее, схватившись за набухающую болью голову. — Хочешь сказать, мама моя добровольно?.. — Я с ненавистью уставился на Машу. — Добровольно согласилась на эту вот… мерзость?

— Этого мы не знаем. — В ее глазах мелькнуло сочувствие, и я стиснул зубы. — Но все могло быть не так, как кажется. Вот я о чем.

— Да вы что, сговорились?! — выкрикнул я и вбил кулак в соседнюю подушку. — Почему хотите из мамы сделать то преступницу, то психичку, то шлюху?!

— Я не называла твою маму… — Маша подняла перед собой ладони, но меня уже понесло.

— Шлюхой? Нет. А свингершей назвала — это, конечно, а-агромная разница. Чего тут стесняться-то?! Мертвая ответить уже не может. Давай, плюй на ее могилу. Ты вообще знала ее? Знала? Мама всю жизнь положила, чтобы меня защитить. От отца с Вигго защитить — я в этом теперь уверен. Они же заставляли ее — это ясно. Не знаю как, но заставляли. А ты… А ты!..

Маша сидела, молча закусив губу, и просто смотрела на меня, пока я орал. Только когда я с кровати стал слезать, она встала и подняла руку:

— Ты лежи. Я уйду. — И закрыла за собой дверь.

Остаток дня мы не разговаривали. Я, конечно, уже сильно жалел о своей вспышке. Маша ведь просто хотела помочь, и маму она действительно в глаза никогда не видела. Говорила то, к чему пришла путем логических умозаключений. И все-таки извиниться мне мешала какая-то глупая гордость.

В итоге я уже на стены лез от тоски и безделья, когда мой мобильник вдруг зазвонил. Я так резво его схватил, что он чуть под кровать не улетел. Пока я им жонглировал, звонок оборвался, но, к счастью, тут же раздался снова.

— Привет, это Керстин! — зазвучал в телефоне голос, который, казалось, я не слышал уже тысячу лет, причем световых. — Алё, Ноа! Ты там?

— Да. — Я откашлялся, прогоняя внезапную хрипоту. — Привет, Дюлле.

— Иисусе, Ноа! Ты жив? Я думала, ты труп! На машине разбился! — затараторила она взволнованно. — «Фольксваген» твоей мамы нашли где-то на севере. Разбитый в хлам. Мне папа сказал, а он узнал от участкового. Я тебе звонила-звонила, а у тебя «абонент не абонент». Вот я и подумала: все, аста ла виста, бэби! Погиб наш лучший самолет.

— Да у меня просто телефон разрядился, — удалось вставить мне наконец. — Со мной все в порядке, правда.

— Точно? А то твоя тетка Руфь уже тут собралась объявлять тебя в национальный розыск! И в гимназии меня ребята спрашивали, не организовать ли нам уголок памяти.

— Я ей позвоню! — горячо заверил я. Для меня стало неожиданностью, что мир вообще-то помнит о моем существовании и кто-то в нем даже обо мне переживает. Хотя эти кто-то вовсе мне не родственники. — Обязательно.

— Вот и правильно, — одобрила Дюлле и тут же спросила с любопытством: — А что там у тебя стряслось-то вообще? Нашел брата и сестру?

— Сестру нашел. И отца. Но это долгая история, — заявил я, надеясь предотвратить шквал вопросов.

— Ноа, а… — Керстин немного помялась, помолчала в трубку, — ты к нам вернешься?

— Конечно, вернусь! — Сердце у меня защемило от внезапно нахлынувшей тоски по дому. — Вот только закончу тут кое-что и сразу приеду. Уже скоро.

— Здорово! — в голосе Дюлле отразилось облегчение напополам с искренней радостью. — А то я подумала, вдруг ты с отцом остаться захочешь.

— Ну, он мне предлагал, — честно сознался я, — но… — Черт, не вываливать же на Керстин, что за тип оказался мой папочка! — Но я там чувствую себя чужим. А на Фанё у меня дом, учеба, друзья. — Я снова кашлянул, чтобы дрожь в голосе меня не выдала.

— Ты напиши, когда приедешь. Тетя Руфь дом подготовит. А я тебя встретить могу, хочешь?

Я подумал о Маше, судя по звукам, доносящимся из соседней комнаты, снова поглощенной жизнью богатых подростков, и сказал:

— Да не надо встречать. Сам доберусь. Передавай там привет всем и… береги себя.

Я действительно позвонил Руфь, заставил себя выслушать все ее бесконечные ахи-охи и упреки в том, что из-за меня она уже одной ногой в могиле. Зато хоть в розыск она меня больше объявлять не собиралась и могла отвлечься приготовлением к моему приезду.

Звонок Дюлле помог мне принять решение. Выбрать жизнь здесь и сейчас вместо бесконечных блужданий в болоте прошлого и преследования призрачных огоньков. Об этом я и решил объявить Маше. Завернулся в одеяло и предстал на пороге комнаты, где лежала на диване, уставясь в телик, соседка по номеру — и самый дорогой мне после мамы человек.

— Кхм… Маша, я…

Она даже ухом не повела — только закинула в рот горсть чипсов, кстати, моих любимых, со сметаной и луком, и стала оглушительно громко ими хрустеть.

— В общем, извини, — собрался я с духом. — Глупо получилось. Не хотел на тебя орать. Ты тут вообще ни при чем. Это… — Я запнулся, не зная, что еще сказать.

«В большинстве случаев нам нравятся те, кому не нравимся мы. Ромео и Джульетта — исключение, а не правило», — заявила какая-то брюнетка с экрана.

— Как тофно подмефено, — прокомментировала Маша сквозь чипсы, сглотнула и наконец удостоила меня равнодушным взглядом. — Ты что-то сказал?

Я тяжело вздохнул. М-да, в искусстве игнора Марии не было равных.

— Прости меня, пожалуйста. Я осёл.

— Ась? — она приложила ладошку к уху. — Чего ты там мямлишь?

— Прости меня, Маша! — рявкнул я во всю силу легких. — Я осёл!

Она дернулась, просыпав на пол чипсы, и, морщась, объявила:

— Медведь ты толстокожий, вот кто. И кстати, чего это ты с постели встал? Сказано тебе лежать, вот и лежи, а то мозг из ушей вытечет.

— Ты меня прощаешь? — с надеждой спросил я.

Она запустила в меня подобранным с пола чипсом.

— Так и быть, прощаю. И ты меня тоже прости, если что. А теперь в кровать шагом марш!

— Сейчас пойду, — облегченно улыбнулся я. — Только хотел сказать, что решил: пора завязывать с этим квестом. У меня академ скоро кончится. Брату я свой телефон оставил. Захочет — свяжется. Так что будем считать эту часть договора выполненной.

— Погоди-погоди. — Маша выключила телик и спустила ноги с дивана. — Ты что, серьезно?

— Абсолютно, — кивнул я. — Не волнуйся, ты свою долю получишь, как условились. Я только отца в последний раз повидать хочу — и поедем на Фанё.

— Господи, а его-то зачем?! — Она встала с дивана, подошла ко мне и заглянула в глаза. — Ты не температуришь?

— Со мной все нормально, — заверил я. — Просто хочу посмотреть ему в глаза и сказать все, что о нем думаю. И уйти не тайком, как ребенок, который до сих пор его боится, а как мужчина, сделавший осознанный выбор.

— И что же это за выбор? — Маша серьезно смотрела на меня, между бровями залегла вертикальная складка. Внезапно мне захотелось разгладить ее — губами.

— Я выбираю тебя. И себя. Настоящее и будущее, а не прошлое. Хватит уже. Эта погоня за призраками и так уже слишком дорого нам обошлась.

— Да уж, — усмехнулась она уголком рта. — Еще немного, и самое дорогое у нас обоих действительно могли отчекрыжить. А ты растешь! — Она одобрительно хлопнула меня по плечу. — Мужик.

Я бы поцеловал ее прямо сейчас, и пусть бы она мне потом врезала. Только вот комната вдруг накренилась, перед глазами все поплыло, и я метнулся в ванную — обниматься с фаянсовым другом.

Швы мне снимали не в больнице, а в клинике у педиатра. Это событие, как и окончание постельного режима, Маша решила отпраздновать, протащив меня по магазинам и салонам с целью улучшения имиджа.

— Ты же теперь мужик? Мужи-ик! — пропела она, разглядывая меня через темные очки с болтающимся на дужке ценником. — Вот и надо соответствовать! — С этими словами она припарковала меня в парикмахерской в огромном торговом центре на пешеходной улице и отправилась штурмовать бутики.

Я решил вопрос с моими отросшими корнями быстро и кардинально: попросил срезать все черное. В итоге на голове остался светлый ершик сантиметра три длиной — как сказала бы Маша, дешево и сердито. И недолго — максимум минут двадцать, и я со спокойной совестью отправился кататься на эскалаторах в торговом центре, выглядывая Марию среди разноцветных шмоток, фотографий этих шмоток и отражений того и другого. Я понял, что совершенно потерялся в шмоточных джунглях, когда заметил, что пятый раз прохожу мимо одного и того же манекена — его я узнал, потому что он был в противогазе. Скаутская мудрость гласила, что человек обычно неосознанно поворачивает влево, так что на пересечении четырех галерей я решил повернуть направо. Повернул и тут же наткнулся на розовое чудо в тех самых темных очках, только уже без бирки, зато с гроздьями бумажных пакетов в руках.

— О! — Маша, а это была именно она, только сменившая цвет волос, приспустила очки на кончик носа и смерила меня критическим взглядом. — Поттер! Мальчик, который выжил! — Она легонько дотронулась до шрама у меня на лбу, теперь не скрытого челкой. — Хм, а тебе, пожалуй, идет. Красивая форма черепа.

— Ты уже все? — Я смутился и поспешил сменить тему. — Знаешь, где тут выход?

— Знаю, но не скажу, — злорадно ухмыльнулась Маша. — Для тебя, малыш Гарри, все только начинается!

И, адски хохоча, она потянула меня к витринам с мужской одеждой.

Чтобы добраться до гостиницы, нам пришлось заказать такси — в автобус со всеми пакетами, пакетиками, коробочками и картонками мы бы просто не влезли. Мне лично казалось, что не купили мы разве что волшебную палочку и форму Гриффин-дора, чтобы я соответствовал своему новому образу.

— Как мы все это добро к Эрику потащим, ты подумала? — ворчал я, отпихивая от лица назойливый пакет, которому места в багажнике не хватило.

— Есть такое умное изобретение. Чемодан называется, — просветила меня Маша.

— Ага. А через лес ты его как попрешь?

— Он сам поедет. На колесиках. — Она отмахнулась от меня. — Посмотри лучше, какая кофточка. — И она вытащила из розовой коробочки что-то воздушное, полупрозрачное и приложила его к груди. — Мне идет?

Я схватился за щекочущий ухо пакет, как за спасательный круг, и прикрыл им свой стояк.

— Ага. Очень.

В номере меня наконец пустили к ноуту, и, пока Мария примеряла обновки, я занялся почтой. Во входящих среди парочки рекламных рассылок ждало письмо из коммуны Яммербугт. Мой запрос о доступе к личному делу был рассмотрен и одобрен. Материалы дела прикреплены во вложении. Так быстро и просто. Может, то, что я все это время искал, лежало сейчас передо мной как на ладони. Стоило только руку протянуть — вернее, мышкой кликнуть. А стоило ли?

Я взял с колен ноутбук и вышел к Маше, вертевшейся перед зеркалом в умопомрачительно желтом комбинезоне, напоминавшем костюм Умы Турман в «Убить Билла».

— Вроде на заднице морщит, нет? — обернулась ко мне Мария, выпятив попу.

Ответить я не смог. Просто молча протянул ей ноут. Она по моему лицу все поняла еще до того, как на экран глянула.

— Картина Репина «Приплыли». Ошизеть, блин, как вовремя.

Я не мог с ней не согласиться.

Метаморфоз

Я полулежал на сиденье стандартного вагона ДСБ [68], прижавшись к стеклу виском, в который дятлом долбилась головная боль. Как назло, выписанные врачом таблетки закончились, а обычный панадол после них — как мертвому припарки. Знал бы, не пил с Машей вчера, хотя физические неудобства как раз отвлекали от того, что творилось у меня на душе. Да и не факт, что я был бы в состоянии вообще сесть на поезд, если бы не оглушающая доза спиртного, принятая на грудь с Машиной подачи и притупившая все эмоции до щекочущего онемения — как после укола под больной зуб.

Мария предложила бухнуть, еще когда я раздумывал, открывать документы по моему делу или нет. Я твердо заявил, что такое решение надо принимать на трезвую голову. Хорошо, что Маша меня не послушала и заказала из бара в номер чего покрепче. Джин с тоником и водка очень пригодились, когда я стал читать присланные из коммуны акты, рассудив, что на встречу с отцом должен отправиться во всеоружии — то есть владея фактами, а не c одними догадками.

Я нащупал через ткань лежащего на коленях рюкзака угол папки с документами — их мы распечатали в гостинице на тот случай, если отец снова начнет изворачиваться и врать. От протоколов, копий официальной переписки, справок от врачей и рефератов с совещаний не очень-то отвертишься. Я прикрыл глаза, и вместо вспаханных и зеленых полей, перекрещенных ветряными мельницами, перед ними замелькали сухие строчки.

«Уведомление из полиции Ольборга… Принят звонок от следователя… Ноа, Мартин и Лаура Планицер вызываются на допрос в связи с заявлением Мартина Планицера… Отец обвиняется в производстве, хранении и распространении детской порнографии… Среди найденного материала присутствуют фото и видео с участием родных детей… Отец и, возможно, мать общались в тематическом чате, утверждая, что их дети участвуют в сексуальных играх по собственному желанию, и предлагая…»

Я скрипнул зубами, сдерживая глухой стон, но Маша, сидящая рядом, все же что-то услышала — или почувствовала.

— Снова нехорошо? — узкая ладошка накрыла мои пальцы.

— Просто мутит немного, — отозвался я, поднимаясь. — Я в туалет.

Она проводила меня беспокойным взглядом.

Закрывшись на электронный замок, я плеснул в лицо холодной водой и долго рассматривал себя в зеркало, позволяя каплям стекать с бровей на щеки и шлепаться с подбородка в раковину. Передается ли скверна, разъевшая моего отца и дядю изнутри, по наследству? Что, если она уже изначально была встроена в мою ДНК? Что, если дурные семена струятся по моим венам вместе с красными и белыми кровяными тельцами и в какой-то момент, быть может, когда я меньше всего этого ожидаю, прорастут? Поэтому Лаура не позволила мне даже прикоснуться к дочери? Может, таким, как я, нельзя и близко к детям подходить, не то что заводить своих?

Или же это что-то приобретенное? Результат плохого воспитания, стечения обстоятельств, дурного влияния, перенесенного в детстве насилия, в конце концов? Может, от этого мама и хотела меня оградить? Полностью сменить обстановку и окружение? Спасти меня, пожертвовав старшими детьми? Почему? Потому что для них было уже поздно? Потому что они были на тех фото, а я нет? Еще нет.

Я почувствовал боль в ладонях. Опустил взгляд. Они стиснули стальной край раковины так, что он глубоко впился в плоть. Я разжал пальцы. Вернулся в купе.

— Все в порядке? — с сочувствием спросила Маша.

— Да, все норм.

Хорошо, что нам еще долго ехать. Хорошо, что организм пытается вывести из системы закачанный туда алкоголь, и я чувствую это каждой клеткой своего тела — чувствую себя неприятно, но живым. Хорошо, что у меня есть время подумать. И еще есть Маша, рядом с которой я могу плакать, швырять о стену ни в чем не повинный компьютер, орать, пускать сопли, блевать и наконец засыпать головой у нее на коленях, зная, что утром она все еще будет здесь.

Присланные из коммуны акты, конечно, не давали ответов на все вопросы, но проливали свет на очень многое. Возможно, я мог бы выяснить еще больше, если бы обратился в полицейское управление, но мне бы переварить то, что уже узнал.

Мартин заявил на отца вскоре после несчастного случая — в одном из отчетов упоминалось, что Эрик в тот момент находился в больнице. Я так и не понял, что именно брата к этому подтолкнуло, но Лаура слова брата подтвердила. Сам я тогда ничего путного сказать не мог, несмотря на все усилия психологов, и, поскольку на фото и видео были только Мартин с Лаурой, меня быстро оставили в покое, заключив, что я не пострадал и, скорее всего, даже не понимал, что вокруг происходит.

Заключения психологов по брату и сестре были приложены к моему делу. Лучше бы я никогда этого не читал. Мартин, как ни странно, перенес все тяжелее всего. Он взял на себя ответственность за то, что происходило с сестрой, и очень боялся, что я окажусь следующим и что он не сможет меня защитить. Оба, и Лаура, и Мартин, в один голос утверждали, что мама тут ни при чем, она ничего не знала. Их запугивали, чтобы они молчали. Может быть, поэтому брат позвонил в полицию, только когда убедился, что отец физически не в состоянии навредить нам? Хотя ведь оставался еще Вигго, который обвинялся в соучастии. Но, возможно, пока отец валялся без сознания, маме удавалось держать дядюшку на расстоянии?

Так или иначе, параллельно с полицейским расследованием органы опеки начали свое. Главной его целью было установить, можно ли оставить меня, Мартина и Лауру в семье, на попечение родных родителей. Отцу и Вигго грозила тюрьма, но следствие по их делу тянулось, как я выяснил, сверяя даты на документах, почти три года, прежде чем дошло до суда. Все это время они находились на свободе, а мы с мамой давно уже были в бегах. Копия решения суда по делу отца как раз и стала первым документом, который я прочел, так как все акты были подшиты в обратном порядке, от новых — к старым. Отцу дали три года, а дяде — полтора. Маша сказала, что сегодня срок за подобное был бы совсем другим — законы о преступлениях против детей ужесточили. Но десять лет назад…

Соцработники, конечно, предполагали тогда, как все обернется. А потому в центре их внимания оказалась мама. Полиция с нее обвинения в соучастии довольно быстро сняла — никаких прямых доказательств против нее не было, да и дети это отрицали. Вопрос стоял о том, способна ли она выполнять свои родительские обязанности и, если придется, защитить детей от собственного отца. В отличие от полиции, опеке не нужны были прямые улики и доказательства маминой вины. Ее осудили на основании косвенных обстоятельств и субъективных суждений. Против мамы говорили обнаруженные криминалистами фото-и видеоматериалы с ее участием — вроде тех, что Маша видела на компьютере Вигго, и того снимка, который отец хранил в своем телефоне. И хотя мама утверждала, что свингерством она уже не занимается и что в любом случае это не преступление, заочно приговор ей уже вынесли. Между строчек записей бесед с нею сквозило не сказанное вслух: возможно, ты все знала и закрывала глаза. Возможно, ты так зависима от мужа, что позволишь всему продолжаться. Мы должны спасти детей, даже если это значит лишить их матери.

Мама никогда не была недалекой или ограниченной. Конечно, она поняла, к чему идет дело. И знала, что в любой момент у нее могут нас забрать — всех троих. Сразу и безо всякого предупреждения. Вот почему ей пришлось действовать быстро. Лаура не соврала в одном: однажды они с Мартином вернулись в пустой дом, где сутки прождали меня и маму — напрасно.

К актам дела была подшита информация о наших поисках — довольно скупая. Как я понял, полиция особо не напрягалась, а маме удавалось хорошо заметать электронные следы вроде активности в соцсетях, имейлов, пользования кредиткой и мобильником. Через полгода после побега мама засветилась в первый и последний раз — в Нюборге на острове Фюн. Она устроилась там в частную клинику под своей девичьей фамилией и на тот момент уже проработала больше трех месяцев.

Десятки страниц заполняла переписка между полицейскими округами и коммунами Яммербугт и Нюборг. Сначала чиновники выясняли, кто именно должен заниматься задержанием мамы и меня. В день икс мама на работе не появилась, и бюрократы еще столько же разбирались, кто и каким образом будет разыскивать нас по месту жительства. Когда утрясли этот вопрос, оказалось, что по адресу в Нюборге нас с мамой уже нет. После этого наши следы окончательно затерялись.

Тем, что во всем этом потрясло меня больше всего, было короткое упоминание в одном из писем, полученных коммуной из полиции, о мужчине, за год до заявления Мартина обратившемся в участок. Человек, имя которого в документе отсутствовало, знал фамилию и телефон нашего отца и заявлял, что Эрик предлагал ему секс с дочерью. Однако мужчину сочли психически ненормальным и на заявление никак не отреагировали, даже опеку не оповестили, ожидая, «пока информация подтвердится из других источников». Вот она и подтвердилась — благодаря смелости одного девятилетнего мальчика, моего брата.

Перед глазами мелькали буквально вплавившиеся в мозг строчки из бесед соцработников с Мартином и Лаурой, и я думал, сколько из всего этого удалось бы избежать, если бы полиция отреагировала на первый сигнал. «Папа сказал, что ему нужно проверить, как я созреваю. Он сказал, что это нормально, что так делают все отцы, и велел мне раздеться… Папа сказал, что фотографии нужны для моего детского альбома. Он говорил, что не нужно стесняться своего тела и наготы — это естественно… Папа сказал, что на уроках полового воспитания в школе нас учат неправильно и что никто не может научить детей лучше, чем родной отец… Папа велел мне трогать себя там и смотреть в камеру… Папа отвел меня в подсобное помещение за цехом. Туда пришла одна девушка, работница. Дядя сказал, что сейчас он будет заниматься с ней сексом, а я должен смотреть… Хуже всего было, когда папа объединялся с дядей. Вигго всегда придумывал что-нибудь новое, и папе нравилось тут же это на нас опробовать…»

К счастью, видео- и фотоматериалы, обнаруженные при обыске, не были приложены к делу. Мне хватило и одних описаний — достаточно подробных и сделанных суконным канцелярским языком. «Фотография снята с акцентом на половых органах девочки». «В фокусе — грудь Лауры». «На фото Мартин сидит на корточках, объектив направлен на пах». «Девочка снимает розовые трусики, фокус на ягодицах». Эти примеры — самые мягкие.

Я с трудом представлял себе, через что прошли сестра и брат, вынужденные рассказывать о мерзостях, которые с ними творили, снова и снова: в полиции, в опеке, у психологов и, наконец, на суде. И все это — без поддержки и заботы самого близкого им человека — мамы. Глазами соцработников я видел, как реагировали Лаура и Мартин на наше внезапное исчезновение. Несмотря на шок и горе от утраты и предательства, они надеялись, до конца надеялись, что мама вернется за ними.

Последние акты, касающиеся брата и сестры, были подшиты к делу спустя два месяца после его открытия — с завершением расследования. Маму и отца лишили родительских прав на всех нас, когда Мартин с Лаурой уже жили в приемной семье. Интересно, знала ли мама об этом? Хотя какая теперь разница. Я тоже мог бы утешать себя иллюзией о том, что мама сначала планировала устроиться со мной, а позже забрать брата и сестру, если бы не подтвержденные Лаурой слова Руфи: мать всячески избегала контакта со старшими детьми и обвиняла их в чем-то ужасном.

Но что это могло быть? Несчастный случай с отцом? Донос в полицию? То, что не говорили ей о «фотосессиях» с отцом и Вигго? Или все это вместе? Но ведь они были всего лишь детьми! Как можно вообще их в чем-то винить? А может, мама просто не могла выдержать, что живые доказательства ее родительской несостоятельности постоянно маячили бы у нее перед глазами? Постоянно причиняли бы боль одним своим присутствием, потому что она косвенно, своими слепотой и бездействием, причинила боль им? Узнаю ли я когда-нибудь ответы на эти вопросы?

Я глотнул теплой воды из бутылки и постарался сосредоточиться на предстоящем разговоре с отцом. Маша потратила несколько часов, чтобы отговорить меня от поездки в Нествед, но я стоял на своем. Я должен посмотреть этому человеку в глаза и сказать, что теперь все знаю. Что его ложь, уловки и запугивания, пусть и чужими руками, не помогли. Я докопался до правды, и теперь он может забыть, что у него есть младший сын. Тринадцать лет назад он потерял право называться моим отцом и никогда не получит его обратно.

Утром, перед посадкой на поезд, опухший и бледный от бессонной ночи, я отправил длинное сообщение Лауре. Написал, что получил доступ к актам и теперь она может мне не врать. Написал, что не виню ее — ей было кого стыдиться и что скрывать. Заверил, что ей не нужно меня бояться — я никогда ничего и никому не расскажу. И признался, что буду рад, если она захочет снова встретиться или поговорить. Я искренне надеялся, что сестра прочитает сообщение и ответит — или когда-нибудь позвонит.

— Поспать бы тебе немного. — Маша зашевелилась, потягиваясь, на соседнем сиденье. — Выглядишь совсем больным.

— Все норм, — пробормотал я, не отлепляя виска от стекла, а взгляда — от бесконечных, плоских, как блин, равнин за окном. Было в их предсказуемой монотонности что-то успокаивающее, помогающее упорядочить мысли. А вот спать я точно не собирался. Боялся того, что мне может присниться. Прямо как в детстве.

— Норм, норм, — передразнила меня Маша. — Живодер ты!

— Почему живодер? — Кажется, я тормозил сегодня гораздо больше, чем к тому располагало похмелье.

— Ну, как в анекдоте. Мужик звонит другу: «Привет! Как дела?» — «Норм. Кот спит без задних ног, я жарю окорочка». — «Живодер!»

Маша, как никто другой, умела вызвать у меня улыбку, как бы хреново мне ни было.

— А у нас на Фанё, кстати, есть кот. Ну, то есть он не наш, а соседский, но к нам питаться приходит. Он вообще все соседние фермы обходит, ищет вкусняшки, хотя и мышей тоже ловит.

Я стал рассказывать про наш дом на острове, про соседей, про Руфь, и внутри у меня потеплело. А вскоре мы уже выходили из поезда в Нестведе. Оставили Машин чемодан в камере хранения — ведь собирались тем же вечером сесть здесь на поезд до Эсбьерга — и пошли уже знакомым мне путем на автобусную станцию.

В автобусе снова возникшая между нами легкость исчезла. Чем дольше мы ехали в сумерках раннего осеннего вечера, тем чернее становилось на душе — у нас обоих. Маша совсем притихла, что для нее совсем нехарактерно. Как будто стремительно приближающийся отцовский дом уже начал отбрасывать на нас свою мрачную тень.

— Как думаешь, что он сделает? — спросила она, оторвавшись от каких-то шариков в телефоне, которые она гоняла — похоже, чтобы успокоить нервы.

Я сразу понял, что она спрашивает про отца.

— Когда все ему выскажу? Не знаю. — Я и правда слабо представлял себе реакцию человека, которого знал в основном по рассказам других и воспоминаниям тринадцатилетней давности. — Мне он показался вполне адекватным. Не таким, как Вигго, — постарался я успокоить Машу.

— Главное слово — «показался». — Она закусила губу.

— Слушай, он же в инвалидной коляске, — напомнил я. — Что он может сделать, тем более когда мы вдвоем? Ну поорет, может. И что?

— А то, что у него целый склад холодного оружия на заднем дворе, — это ничего? — прищурилась она.

— Не на заднем дворе, а в мастерской, — поправил я. — А в доме ничего такого нету. И это ведь просто бизнес.

— Может, ты и прав. — Маша немного расслабилась. — Может, это я привыкла быть на изменах. Просто мне кое-что покоя не дает.

— Ты о чем? — Я внимательно посмотрел на нее.

— Да о запароленных папках в компе Вигго. Что в них? Стопудово не обычная порнушка, раз уж папка с твоей мамой была в открытом доступе.

— Думаешь, — у меня по спине пробежали ледяные коготки дурного предчувствия, — дядюшка взялся за старое? Но ведь он один живет. И отец тоже.

— Не совсем один, судя по твоим словам.

Казалось, в глазах Маши я прочел охватившие меня опасения.

Нок.

Что, если отец добр к этому пареньку и его матери не случайно?

Что, если история повторяется?

Или я параноик и принимаю за чудовищ тени на стене.

— Я ничего такого не заметил, когда был там, — покачал я головой.

— Ну, люди, конечно, меняются, — согласилась Маша. — Тринадцать лет — достаточно долгий срок.

За окном посветлело. Мы миновали табличку «Свенструп» и въехали в городок, на улицах которого уже зажглись фонари.

— Выходим на следующей. — Я поднялся и стал доставать с полки рюкзаки.

За время, проведенное у отца, я составил себе представление о ритме его жизни. Он привык рано вставать и, пока светло, возиться в мастерской. Говорил, для работы лучше всего дневной свет. К вечеру Эрик обычно возвращался в дом. Кроме среды. По средам он ездил за покупками в Нествед. Сегодня был вторник, стремительно темнело, так что я почти не сомневался — отец будет дома.

Погода стояла сухая, но ветреная. Лес встретил нас миллионами звуков, особенно странных и пугающих во мраке: шуршали под ногами опавшие листья, шелестели и потрескивали голые ветки, скрипели древние стволы, что-то возилось в кустах вдоль дороги — то ли лиса, то ли еще какой ночной зверек. Я освещал нам путь верным фонарем, и каждый раз, когда в конус света беззвучно, словно летучие мыши, врывались сорванные ветром скрюченные бурые листья, мы вздрагивали.

— Ну и стремно же тут! — выразила свои эмоции Маша, в очередной раз схватившая меня за руку от испуга. — В такой чаще только «Хижину в лесу — два» снимать.

— А это про что? — спросил я, ни разу не слышавший об этом фильме.

— Про семейку кровожадных зомби, — поежилась Маша. — И таких вот дебилов, как мы, которые забрели к ним в гости.

— Да мы пришли почти, — подбодрил я ее. — Вон уже дом.

Я указал вперед, где в просветах между деревьями действительно начал мелькать слабый свет: как я и думал, отец был дома.

— Ну слава те господи! — Маша поправила сползшую лямку рюкзака. — Учти, назад через этот гребаный лес я по темени не попрусь. Такси вызовем. Мое психическое здоровье дороже.

Такси так такси.

Освещенные окна кухни и гостиной бросали на гравий двора яркие полосы света, но внутри никого видно не было. Я предположил, что Эрик в одной из задних комнат или в ванной, и предупредил Машу, что откроет он, возможно, не мигом — ему еще надо до входной двери на коляске докатиться. Вот почему мы оба чуть на месте не подскочили, когда замок щелкнул почти сразу после первого звонка.

— Ноа, сынок! — Улыбаясь, отец немного отъехал назад, освобождая нам место в прихожей. — Как хорошо, что ты так быстро вернулся. Да еще и не один.

Маша бросила на меня неуверенный взгляд, и я ее понимал. После того как я посвятил ее в содержание документов, она наверняка представляла Эрика совсем иначе.

— Это, наверное, твоя подруга? Та самая, про которую ты столько рассказывал? — продолжал отец. — Заходите, заходите скорей. Не стойте на ветру.

— Мария, — представил я свою спутницу, расстегивая куртку.

— Эрик. — Отец протянул ей руку, но Маша и не думала ее пожимать.

В его глазах что-то мелькнуло, но он тут же замаскировал неловкость, продолжив свой жест в сторону кухни, совмещенной с гостиной.

— Прошу, проходите. Ноа знает, куда повесить одежду.

— Мы ненадолго. — Маша вошла в комнату, не снимая куртки и не разуваясь.

Отец вопросительно взглянул на меня.

Я знал, что он сделал. Знал, что в его вине не было сомнений, что его осудили и он отсидел срок. И все же от его взгляда мне стало больно. Я стащил с ног кроссовки, аккуратно поставил их на резиновый коврик у стенки, повесил куртку на крючок и пошел вслед за Машей, крепко прижимая к себе рюкзак.

Кокон

1

Мы сидели за обеденным столом, залитым ярким светом низко висящей лампы: Маша рядом со мной, отец — напротив. Я знал, что он предпочитает встречать гостей именно так, за чашкой кофе или чая. Столешница скрывала инвалидную коляску, и отец оказывался на одном уровне с собеседниками, так что о его неходячих ногах можно было легко забыть. Мы с Машей, правда, от кофе отказались. Вместо дымящихся чашек перед нами лежала увесистая папка с документами, неизбежно притягивавшая к себе взгляды.

Я ожидал, что отец начнет все отрицать, врать и изворачиваться, но он меня удивил. Когда я рассказал, что узнал, ознакомившись со своим делом, он выглядел глубоко и искренне тронутым. У него даже слезы на глазах выступили, когда он говорил, как сожалеет о случившемся, как любил и любит меня, брата и сестру, как сильно надеется искупить свою вину перед нами. Теперь он стал совсем другим человеком и понимает, что отдал свой долг обществу, но нам, своим детям, отдать его до конца никогда не сможет. Поэтому он переводит часть своего заработка в фонд защиты детей и сделает все возможное для моего благополучия.

Маша с каменным лицом смотрела, как отец прикрывает ладонью глаза, пряча слезы, как дрожат его губы в просьбе о прощении, а у меня внутри плавился и шел трещинами сковавший сердце лед. Может, Эрик и правда изменился? Осознал, что совершил? Искренне постарался исправиться, начал новую жизнь? Не зря же переехал так далеко.

— Но почему ты сразу не рассказал мне правду? — вырвалось у меня. — Зачем нужно было выдумывать истории, стараться все скрыть? Да еще маму выставлять в дурном свете.

— Разве ты не понимаешь, сынок? — Отец оторвал кусок от бумажного полотенца на столе и высморкался. — Я боялся травмировать тебя и одновременно оттолкнуть. Я ведь думал, это счастье, что ты все забыл. Твоя душа осталась чистой, нетронутой. Думал, смогу стать для тебя хорошим отцом, поддерживать, помогать во всем. Я бы не пережил, если бы, узнав правду, ты отвернулся от меня, и я бы тебя потерял — снова.

— А что насчет мамы? — напомнил я, уже начиная колебаться. Сегодняшний отец ничем не напоминал жестокого тирана, натравившего собаку на курицу Мартина и принуждавшего брата с сестрой к немыслимым вещам. — Зачем ты врал, что она тебе изменяла? Вы же были свингерами, так? — Я кивнул на хамелеона, хвост которого высовывался из-под чуть задравшегося рукава рубашки.

Отец тяжело вздохнул.

— Свингерство предполагает обмен партнерами со взаимного согласия супругов. Когда все происходит без него — это такая же измена, как в любой другой паре.

Я покачал головой и положил ладонь на папку с документами.

— Но мама заявляла, что ушла из свингерства. Ты поэтому переключился на Лауру с Мартином? Потому что мама отказалась участвовать в ваших с Вигго «вечеринках»?

Красивое лицо Эрика страдальчески исказилось.

— Сынок, все было совсем не так. Ты же видел своего дядю. Он с самого детства был… особенным. Я на два года старше, но всегда боялся его. Он профессионально манипулирует людьми, угрозами или лаской заставляя их делать то, что он хочет. И всегда получает это. Так было и с твоей мамой. А потом и с твоими сестрой и братом. Прости, сынок, я не смог ничего сделать. Не смог остановить его. — На глазах отца снова блеснули слезы, из горла вырвался глухой, сдавленный звук.

Я невольно потянулся вперед, чтобы коснуться его лежащей на столе руки, но Маша придержала меня за плечо.

— Может, хватит сказки рассказывать? — холодно процедила она. — Очень удобно сваливать вину на сообщника, которого сейчас здесь нет. Делать из него козла отпущения. Думаешь, мы твоим крокодильим слезам поверим?.. Давай, Ноа, — повернулась она ко мне. — Говори, зачем пришел, и валим отсюда.

Я опомнился, чувствуя, что совершенно сбит с толку. Разговор пошел не по плану. Ведь я собрался сказать… Но прежде чем я вспомнил заранее заготовленные слова, отец поймал мой растерянный взгляд.

— Ноа, мальчик мой, я ведь всегда любил тебя. И пальцем тебя не тронул. Если ты сам не помнишь, то там, — он кивнул на папку с документами, — это должно быть. Помнишь, я подарил тебе плюшевого мишку? Тебе было, наверное, года два, и ты мечтал о такой игрушке — на нее еще можно было записывать музыку или голос. Ты потом с этим медведем не расставался, даже спал с ним. Я записал на него несколько слов для тебя. Мишка пропал вместе с тобой и Матильдой. Его нигде не могли найти. Наверное, ты взял его с собой? — Отец смотрел мне прямо в глаза, а в ушах звучал хриплый, искаженный воздействием высокой температуры, а оттого кажущийся нечеловеческим низкий голос: «Нхо-о-а-а!» — Помнишь его, сынок? Помнишь, как его звали?

Я часто заморгал. Комната закружилась цветной каруселью, все быстрее и быстрее, смазываясь на углах. Только отец и я остались неподвижными в эпицентре закручивающейся воронкой реальности. Только его немигающие гипнотические глаза, имеющие надо мной абсолютную власть, и тихий голос, нашептывающий в ухо перед сном: «Ноа, будь хорошим мальчиком. Папочка любит тебя. Сладких снов».

— Его звали Ворчун, — пробормотал я.

— Верно, Ворчун, — улыбнулся довольно отец. — Из «Мишек Гамми». Вы тогда с братом все серии пересмотрели.

Но я думал не о мультике с веселыми медведями, а о расплавившихся глазах Ворчуна и слипшейся на морде шерсти. Когда я вытащил игрушку из устроенного мамой костра, то решил, что мишка пострадал там. Теперь я знал: это не так. Его изуродовали гораздо раньше. И я даже вспомнил кто. И почему.

Отец действительно не издевался надо мной физически, как над братом. Он делал это по-другому. Мог довести до истерики, не прикоснувшись и пальцем. Например, отбирая или мучая любимую игрушку, к которой я был очень привязан. Это было наказанием за непослушание. Ворчун получал шрамы вместо меня, а я страдал и корчился от боли вместе с ним — и вместо него. Несчастный обгорелый мишка был слепком моей души, обожженной любовью отца.

— Маша, идем! — Я решительно отодвинул стул и встал, оборвав Эрика посреди фразы.

— Давно пора, — облегченно согласилась Мария и потянулась к папке на столе.

— Не надо. Оставь ему, — бросил я.

Вытащил из рюкзака отцовский подарок и швырнул на стол перед ним. Кожаный чехол с ножом глухо стукнул о дерево.

— Мне от тебя ничего не надо.

— Ноа, подожди! — Отец бросил нож себе на колени, откатился назад и двинулся к нам вокруг стола. — Мы еще не договорили.

— Ты уже все сказал. — Я схватил Машу за руку и потащил в коридор. — И тогда, и сейчас. Больше нам разговаривать не о чем.

— Я не понимаю. — Удивление и обида в голосе отца звучали так искренне, что номинацию на «Оскар» он точно заслужил. За лучшую роль злодея. — Как ты так можешь? Я инвалидом из-за тебя стал, а ты ноги об меня вытираешь. Весь в мать.

Он еще что-то говорил, но я запретил себе слушать. Сорвал куртку с крючка, сунул ноги в кроссовки и распахнул дверь.

Ночь уставилась на меня круглым немигающим глазом. Черной дырой, которая запросто могла поглотить мою жизнь, а потом забрать и Машину. Замерев, я сначала не видел ничего, кроме дула наставленного на меня пистолета. Не слышал ничего, кроме громких толчков крови в ушах. Только потом различил полоску светлой кожи под глубоко надвинутым капюшоном и темные глаза, взявшие меня на мушку. Услышал шум ветра в древесных кронах и шорох опавших листьев, которые он перегонял через порог.

— Назад! — донесся из-под капюшона бесстрастный глухой голос. — Все. Обратно в дом. Живо!

Я почувствовал, как Машины горячие пальцы сплелись с ледяными моими, и попятился, закрывая ее собой.

Шаг, еще шаг.

В полном молчании незнакомец вошел в прихожую, не опуская пистолета, и свободной рукой запер за собой дверь.

— Вы кто такой? — раздался за спиной напряженный и непривычно неуверенный голос отца. — Что вам нужно?

Либо он был прирожденным актером, либо происходящее действительно стало для него полной неожиданностью.

Ствол качнулся чуть в сторону, по-прежнему указывая на меня, и я отступил к стене, подталкивая назад Машу. «Она маленькая, — мысленно утешал я себя, — пуля ее не заденет. Пусть только не высовывается».

Незнакомец повел пистолетом, и теперь на мушке оказался отец, беспомощный в своей каталке посреди коридора. Его вспотевший лоб блестел в ярком свете ламп. Нож с неподвижных колен куда-то исчез.

Человек с пистолетом поднял руку в черной перчатке и откинул с лица капюшон.

— Ну, здравствуй, папа, — сказал он, улыбаясь.

Такой же улыбкой Мартин улыбался перед тем, как выпустить из калитки Спот.

Я наконец-то нашел брата. Или это он нашел меня?

2

Я не смогла сдержать вскрик, когда хрен с пушкой сбросил с головы капюшон. В ярком свете лампы сходство с Ноа сразу бросилось в глаза. Я бы, возможно, заметила это еще при нашей первой встрече, если бы не приглушенное освещение в баре и не крашенные в черный лохмы Ноа, закрывавшие ему тогда пол-лица.

Мой возглас притянул ствол, как магнитом.

— Кого ты там прячешь? — Мартин, а это, конечно, был он, целился Ноа прямо в голову. Мне ничего не оставалось, как отпустить пальцы младшего брата и выйти на свет.

Дуло пушки последовало за мной.

— Здорово, Спирит! — Я почувствовала, как губы кривит привычная усмешка, маскирующая страх. — Я думала, ты больше по ножам.

— Ручеек? — он отзеркалил мою улыбочку. — Новая встреча — новая прическа. Не переживай, и до ножей дойдем. Представишь своего приятеля?

— Вы знаете друг друга? — прорезался Ноа, очнувшийся от ступора.

Странный фыркающий звук заставил нас троих повернуть головы. Эрик расхохотался во весь голос, трясясь в своем кресле под нашими недоуменными взглядами. На миг показалось, будто мы застряли в каком-то тупом ужастике: два перепуганных до смерти подростка в лесной хижине в компании спятившего инвалида и вынырнувшего из ночной тьмы маньяка. Вот только наш сюжет отличался тем, что непонятно было, кого бояться больше: психа в инвалидной коляске или отморозка со стволом.

— Увидел что-то смешное? — продолжая улыбаться, Спирит наставил пушку на отца.

— Д-да, — выдавил Эрик между утихающими взрывами смеха. — Тебя. Ты все такой же тупой маленький кусок говна, каким всегда был. В твоем курином мозгу извилин не хватит, даже чтобы курок спустить!

— У «Глока» нет курка, папа. — Спирит чуть согнул ноги в коленях.

Мелькнуло пламя, и пространство прихожей взорвалось грохотом. Все смешалось: испуганный крик Ноа, мой визг и рык Эрика доносились до меня как через вату. В прихожей запахло как в тамбуре старого поезда — разогретым металлом, сгоревшим маслом и порохом.

— Идиот рукожопый! — Планицер-старший уже не смеялся. Губы у него свело в кривой, жутковатой улыбке, похожей на оскал. — Даже с полутора метров пукалкой своей попасть не можешь.

— Уверен? — Спирит чуть склонил голову набок, не опуская пистолета.

Ноа первый сообразил, куда тот смотрит, выдрался из моей мертвой хватки и бросился к отцу.

— У тебя кровь!

— Стоять!

Ноа замер посреди коридора, глядя огромными глазами на потемневшую штанину отца, из-под которой лилась на белые кроссовки и дальше на пол тонкая струйка винного цвета.

Эрик, сообразив, что младший сын стоит на линии огня, схватился руками за колеса, толкая коляску назад.

Тычок, и Ноа отлетел в сторону, врезавшись в меня спиной.

— Куда, сука?! — В голосе Спирита послышались угрожающие нотки. — Хочешь, чтобы я выстрелил выше? — Дуло пистолета нацелилось инвалиду в район паха.

Планицер-старший издал смешок, похожий на всхлип.

— Ты мне ногу продырявил, ублюдок тупой. Ногу! — Он истерически захихикал. — Я же ничего не чувствую ниже пояса.

— Знаю, папа, — сказал Мартин почти ласково. — Но это не помешает тебе сдохнуть от потери крови.

Он бросил короткий взгляд в нашу с Ноа сторону.

— Вези его в комнату. Живей!

Ноа дернулся вперед, но брат тут же остановил его жестом.

— Не ты! Девчонка.

Я медленно подошла к коляске, оглядываясь на Спирита и его ствол, следовавший за моими передвижениями.

— Мог бы и повежливее с родным братом, — бросила я, следя за реакцией парня.

Клянусь, у него даже мускул на лице не дрогнул.

— Давай! — поторопил он меня и кивнул Ноа: — Ты — за ними. И чтобы я руки видел.

В гостиной Спирит велел мне поставить коляску Эрика примерно в метре от стола. Ноа и я должны были сесть на его противоположных концах, подвинуть стулья как можно ближе к краю столешницы и положить на нее вытянутые ладони. Сам Спирит стоял примерно между нами и напротив отца — так он легко мог взять на мушку любого.

Планицер-старший заметно побледнел: может, вид темной, маслянисто блестящей полосы, тянувшийся за каталкой из коридора, заставил его заволноваться, а может, уже подействовала потеря крови. Его руки неловко шарили по колену и голени в поисках повреждения.

— Правильно, папа, — подбодрил его старший сын. — Нужно пережать подколенную артерию. Иначе жить тебе осталось минут восемь, не больше. Знаешь, как это делается? — Голос Мартина был совершенно будничным и спокойным. Так мог бы читать лекцию по оказанию первой помощи какой-нибудь инструктор из Красного Креста. — Положи большие пальцы на коленную чашечку, нащупай остальными артерию под коленом — найдешь ее по пульсации — и жми. Сильнее. Обеими руками. Если все сделал правильно, кровь остановится.

Оставив Эрика с искаженным паникой лицом возиться с ногой, Спирит подошел ко мне, держа в поле зрения одновременно отца и брата.

— Не трогай ее! — подскочил с места Ноа, когда парень запустил руку мне под куртку.

Плотно придвинутый к столу массивный стул сильно замедлил движение — бедняга Медведь чуть не упал, зацепившись за ножку.

— Он просто меня обыскивает, — выпалила я. — Не зли брата, пожалуйста.

— А подружка у тебя с мозгами. — Угрожая стволом, Спирит заставил Ноа сесть. Забрал мой смартфон. Убедился, что ничего опасного у меня в карманах нет. Перешел за коляску отца. Приставил дуло к его затылку и сунул руку между спиной и спинкой кресла.

— Чего ты добиваешься, идиота кусок? — прошипел Эрик, которому, очевидно, удалось надавить, где надо: кровь теперь только капала с подножки коляски на пол — тяжелыми, редкими каплями. — Моя домработница вот-вот придет. К тому же здесь твой горячо любимый братишка и его подружка. Их ты тоже собираешься ухлопать? Или думаешь, они тебя полиции не сдадут?

Возможно, отец пытался отвлечь Мартина разговорами, но тот все равно обнаружил нож, спрятанный за спиной инвалида, — тот самый, что вернул Ноа. Парень вытащил оружие из ножен и взвесил в руке — хищное зеркальное лезвие, узорная рукоять из дерева теплого янтарного цвета, утяжеленная металлом. Одобрительно кивнул.

— Почти так же хорош, как тот, что ты сделал для меня.

— Для тебя?! — Эрик аж зубами скрипнул от ярости. — Совсем рехнулся? Да ты грамма стали для этого ножа не стоишь!

— Да ну? — Мартин рывком развернул на себя кресло, чтобы видеть лицо отца. — Сталь АУС-восемь, лезвие девяносто пять миллиметров, рукоять сто пятнадцать, карельская береза, оранжевые прожилки. Дизайн «Вудсман». Ничего не напоминает?

Эрик молчал, и сын склонился над коляской, поигрывая ножом в опасной близости от глаз Планицера-старшего.

— Достойная работа, в отличие от мастера, который ее выполнил. Пожалуй, сохраню его на память.

Спирит выпрямился и толкнул коляску обратно. Блеснула сталь, поймав свет, и нож со стуком вонзился в центр стола. Мы с Ноа запоздало дернулись.

— Никто сюда не придет, — тяжело уронил Спирит. — Девчонку саму панцири разыскивают.

Я снова вздрогнула. Значит, он все знал!

— А пацан… — продолжил он, направляясь к Ноа вокруг стола.

— Мартин, — пробормотал тот, вглядываясь в лицо брата с каким-то обреченным выражением в глазах.

— Мелкий меня никогда не выдавал. — Брат остановился у Ноа за спиной и свободной рукой потрепал его по голове. — И теперь не выдаст.

— Ошибаешься! — Эрик, походу, осмелел, после того как нож всадили в древесину, а не ему в глаз. — Ноа — хороший мальчик. Он никогда мне не навредит и тебе не позволит остаться безнаказанным. Он знает, что ты больной псих и садист! Что ты столкнул меня с лестницы. Поджег наш дом. Подговорил сестру давать показания против меня. Напал на…

— Хватит! — Мартин обеими руками взялся за пистолет, наставив на отца ствол. — Или я проделаю в тебе еще одну дыру — причем с преогромным удовольствием. Но тогда срок игры, к сожалению, сократится.

— Какой еще срок? — Эрик немного сдвинул пальцы — видимо, руки у него начали затекать — и под креслом тут же начала расти темная лужица. — И что, на хрен, за игра?

Мартин скользнул глазами по массивным электронным часам вроде спортивных, надетым поверх перчатки.

— Пятнадцать минут, я думаю. Даже сильный, натренированный человек не может пережимать подколенную артерию больше двадцати минут. Пять уже прошло.

— Полный бред! — фыркнул Эрик, крепче стискивая пальцы. — Ноа, сынок, у тебя остался телефон? Вызови скорую.

Взгляд Ноа забегал между отцом и братом. Ладони на столе задрожали. Я бы не хотела сейчас оказаться на его месте.

Черная перчатка легла Ноа на плечо — не стискивая, а скорее успокаивая, но он все равно вздрогнул и побелел. Мартин склонился к уху брата, не сводя глаз с отца. Его губы шевельнулись, но сказал он что-то так тихо, что я не расслышала ни слова. По лицу Ноа пробежала тень, взгляд метнулся от меня к Эрику и обратно.

— Что ты там шепчешь? — забеспокоился Планицерстарший. — Ноа, мальчик мой, не верь этому подонку. Он же соврет и глазом не моргнет. Мать родную продаст ради собственной выгоды!

— Заткнись! — Мартин выпрямился, подняв ствол в вытянутой руке. — Чувствуешь уже тошноту, головокружение, сухость во рту? Это признаки средней кровопотери. Продырявлю вторую ногу, и скорая тебя уже не спасет. Так что завали пасть и послушай правила игры. — Он обошел вокруг стола и встал на прежнее место — напротив отца и между мной и Ноа. — Итак. — Мартин наклонился, в полной тишине вытащил из столешницы нож и положил его плашмя. — Сыграем в правду, — он ухмыльнулся, обведя нас троих глазами, — или действие. — Парень дернул пушкой, будто делая выстрел, поднес ствол ко рту и дунул на него. — Правила максимально просты. Тот, на кого укажет острие, — он кивнул на лежащий на столе нож, — честно отвечает на мой вопрос. Ну а если соврет, — губы Спирита вздернулись в жутковатом оскале, — расплачиваться ему. — Он ткнул пистолетом в отца.

— Он спятил! — Эрик часто задышал, переводя помутневший взгляд с меня на Ноа и обратно. — Наверняка чем-то накачался и с катушек съехал. Нарик греба…

На этот раз выстрел показался не таким оглушительным — или я просто успела подготовиться, заметив, что Спирит перехватил пистолет второй рукой. Рев Планицера-старшего напугал меня больше. Эрик схватился за плечо с перекошенным лицом. Кровь сильнее заструилась на пол.

— Я же предупреждал, — спокойно сказал Мартин. — Не волнуйся, папа. Эта рана поверхностная. Просто небольшое предупреждение. И напоминание. Сосредоточься лучше на ноге.

— Мразь, — прохрипел Эрик, скрипнув зубами, но руку на колено передвинул.

— Хочешь еще? — Старший сын прищурил глаз, готовясь к выстрелу.

Отец смолчал. Губы у него тряслись, посеревшее лицо кривилось от боли.

— Отлично. Думаю, основное правило все усвоили. — Мартин отодвинул свободный стул и уселся на него, положив руку со стволом на стол. — Начнем?

— Подожди! — вырвалось у меня прежде, чем успела прикусить язык. — А на что мы играем?

Спирит перевел на меня холодный взгляд темных глаз. Из-за изуродованного века он казался немного усталым, даже сонным.

— Хм, действительно, на что? — Его губы медленно расползлись в стороны, обнажая белоснежные резцы. — Как насчет его жизни? — Он повел подбородком в сторону инвалидной коляски, даже не глядя на отца.

Эрик вскинул голову, прожигая Мартина полным ненависти взглядом, но с губ не сорвалось ни звука — он выучил урок.

— Что ж, не будем терять время. — Мартин наклонился вперед и крутанул нож, как бутылочку.

Гладкое лезвие засверкало, отражая свет лампы. Рукоять, побрякивая, скользила по древесине стола. И вот вращение замедлилось. Острие миновало Спирита и остановилось, немного не дойдя до меня. Сердце в груди пропустило удар, будто в него уже вонзился нож, а потом бешено заколотилось.

— Ну что, Ручеек, — усмехнулся Мартин, откидываясь на спинку стула. — Готова?

3

Все повторялось. Я будто сидел посреди гребаного дежавю. Не хватало только синих цветов на столе. И призрака мамы в сарафане и шляпе.

Мартин сказал мне кое-что. Три слова, давшие мне надежду. Но мог ли я верить им? Я не видел его тринадцать лет. За эти годы заботливый и чуткий старший брат стал совсем другим: циничным, жестоким, бесчувственным. И хотя все предупреждали меня, все твердили, что он уже совсем не тот парнишка, который снимал меня с дерева, когда я боялся оттуда слезать, и лепил подорожник на мои сбитые коленки, — я не верил. Думал, его оговаривают. Думал, что знаю брата лучше.

И вот он сидит передо мной — и держит на мушке истекающего кровью отца. Мартин пугающе похож на меня. Особенно это заметно теперь, когда я состриг крашеные волосы. Только его черты тверже, скулы резче выражены и глаза темнее — поперек одного века проходит тот же шрам, что рассек левую бровь. Кто бы его так ни разукрасил, это точно случилось уже после нашей разлуки — я бы такое запомнил.

— Готова? — спрашивает брат Машу, которой выпало начать безумную игру.

— Ага. Валяй. — Она откидывается на спинку стула, копируя позу Мартина.

Если бы я не знал ее так хорошо, то подумал бы, ей все пофиг. Или что она заодно с Мартином, который зовет ее странным прозвищем Ручеек. Но Маша так же растеряна и напугана, как и я. Только, в отличие от меня, очень хорошо это скрывает.

— Вопрос. — Брат медлит, и я вижу напряжение на лице отца, лоснящемся от выступившего пота. — Откуда ты его знаешь? — кивает он на меня.

Отец заметно расслабляется: наверное, считает вопрос ерундовым.

— Ноа меня своей тачкой сбил, — фыркает Маша. — Так и познакомились.

Она рассказывает о том вечере в Ольборге, когда заскочила ко мне в машину, отлупила украденными штанами и заставила отвезти к бассейну. О потерянном студенческом билете. О нашей сделке в кафе.

Я слушаю и едва узнаю себя в том наивном, застенчивом пареньке-островитянине, который впервые выбрался в большой мир. Кажется, за это время я, как гусеница, сменил уже несколько оболочек, и последняя наросла толстой и грубой, чтобы защитить нежный внутренний мир, который я когда-то показал Маше и который, как я теперь понимаю, ей понравился.

Отец издает какой-то звук, и мы все смотрим на него. Сцепив зубы, он поводит здоровым плечом: кажется, руку свела судорога.

— Я же предупреждал, — усмехается Мартин и бросает короткий взгляд на часы. — Осталось одиннадцать минут. История — нарочно не придумаешь, и потому я в нее верю. А следующему отвечать… — Он протягивает руку и снова запускает нож волчком.

Сверкающее лезвие притягивает взгляды, гипнотизирует. Но я смотрю на пистолет в руке брата, направленный на отца. Сколько в нем еще патронов? Слышал ли кто-то в городе выстрелы или их заглушил вой ветра? Что, если теперь моя очередь, а я не смогу ответить или Мартину покажется, что я вру? Удастся ли мне как-то отвлечь его и обезоружить? Или, попытавшись напасть, я только разозлю его, и он перестреляет нас всех? Может, стоит положиться на то, что он прошептал мне на ухо?

— Неожиданно. — Мартин улыбается, глядя на острие ножа, направленное прямо на него. Лицо отца кривится в подобии злорадной ухмылки. — Что ж, правила едины для всех. Ноа, можешь задать мне вопрос. Обещаю ответить честно.

— Почему он? — хрипит отец, облизывая языком пересохшие губы.

— Потому что я так хочу, — отвечает брат, и от мрачного безумия в его голосе у меня ползут мурашки.

Отец замолкает, а я обнаруживаю, что в голове у меня пусто, как в барабане. Как так?! Я столько всего хотел у брата спросить, пока мечтал о нашей встрече, а теперь сижу дурак дураком. Даже Маша, похоже, того же мнения. Она глядит на меня, шевеля губами, словно отличница, пытающаяся спасти плавающего у доски двоечника, и, кажется, до меня доходит. Нужно потянуть время. Если я правильно понял правила этой гребаной игры, то брат разрешит спасти отца, если в течение оставшихся одиннадцати минут никто не соврет.

— Мартин, — начинаю я, привычно возвращаясь во всю ту же колею, как заезженная пластинка, — что произошло в тот день, когда папа упал с лестницы?

Отец бросает на меня злобный взгляд, качает головой, но не осмеливается раскрыть рот. Глаза брата скользят по мне и встречаются с его — лихорадочно блестящими то ли от боли, то ли от ненависти.

— Конечно. Ты ведь был маленьким. Ты не помнишь. Но разве, — Мартин медлит, не глядя на меня, — Лаура тебе не рассказала?

Мои ладони начинают потеть, приклеиваясь к столешнице. Мартин знает, что я встречался с сестрой. Откуда? Я мог бы поклясться, что Лаура говорила правду, когда сказала, что потеряла с братом связь много лет назад и не желает иметь с ним ничего общего. Признаюсь, теперь я ее понимаю.

— Рассказала, — я осторожно подбираю слова, — но не все. Даже там, — я указал на папку, лежавшую незамеченной на краю стола, — думаю, только часть правды. В моем деле о несчастном случае говорится совсем немного, а я уверен, это ключ ко всему. К тому, что вы с Лаурой решились заявить в полицию. К тому, почему мама…

— Ты это читал? — напряженно перебивает Мартин, свободной рукой листая страницы документов в папке, и я только сейчас замечаю, как он побледнел. Брат вскидывает на меня взгляд, в котором плещется такая боль, будто это в него только что всадили две пули, и я осознаю, что это сделал я. Изувеченное веко Мартина мелко подергивается, на скулах вспухли желваки, и у меня вдруг мелькает, что я, может быть, убил нас всех, хотя мы еще дышим. — А она читала? — Он дергает стволом в сторону Маши, и я, словно включив оптический зум, вижу крупным планом палец брата на спусковом крючке — обтянутый черной кожей, напряженный, готовый вот-вот надавить чуть сильнее.

«Нет!» — хочу выкрикнуть я, но горло перехватывает, и из него вылетает лишь какое-то кваканье.

— Только я. Правда! Она не… — Кашляющие и хрипящие звуки заглушают мой лепет.

Отец хохочет, словно меха шипят у него в мастерской. Трясется всем телом, так что взмокшие волосы падают на лоб, а зубы стучат в оскаленном рту. Он не смеет говорить, но этот безголосый смех и торжествующий взгляд, устремленный на Мартина, хуже слов.

Внезапно меня пронзает острое желание, чтобы брат пристрелил Эрика. Заставил захлебнуться кровью и осколками зубов, которые вопьются в гортань и мозг. Ведь это все, все из-за него! Я чувствую металлический вкус на языке, как будто пуля уже разворотила рот — мне. Но брат не стреляет.

Его лицо внезапно расслабляется — становится невыразительным, как вырезанная из бумаги маска. Черные дыры глаз и прорезь рта, которую криво прорывает искусственная улыбка. Он неторопливо закрывает папку и обхватывает рукоять пистолета второй рукой. Глаза отца расширяются, смех застревает в горле — он часто и сипло дышит.

— Кажется, папа очень хочет ответить, — роняет Мартин, едва шевеля губами. — Он просто забыл, что надо поднять руку. Поднимешь руку, папа?

Отец трясет головой. Его пальцы на колене дрожат, с подножки коляски начинает капать чаще.

— Я так и думал. — Еще мгновение брат держит его на прицеле, а потом опускает пистолет, глядя на отца, как на отвратительное раздавленное насекомое. — В тот день мама работала в вечернюю смену, — начинает Мартин ровно и без всякой преамбулы. — Когда она ушла на работу, он отправил меня и Лауру мыться, а сам начал возиться с камерой и оборудованием. Мы оба знали, что это значит. Обычно он запирал тебя в твоей комнате под предлогом наказания, чтобы не путался под ногами. Ты был, конечно, шустрым пацаненком, но проказничать тебе и не требовалось — он всегда находил, за что тебя посадить под замок. Говорил слишком громко или слишком тихо, не так сел, не там встал. Из-за того, что тебя часто запирали, ты стал бояться оставаться один — даже спать тайком приходил ко мне. В тот день я уговорил его не наказывать тебя. Ты и так был расстроен: перед уходом мамы родители успели сильно поругаться, и ты все слышал. Я дал тебе поиграть свои камни — они тебя успокаивали и могли отвлечь надолго. Почему-то с ними ты не чувствовал себя одиноким.

Взгляд Мартина скользит с отца на меня, но я не уверен, что он видит кого-то из нас. Он будто ушел внутрь куриного бога, ускользнул в тот далекий вечер, снова став девятилетним ребенком, пытавшимся защитить меня от того, кто должен был любить и защищать нас обоих.

— Мы были в комнате Лауры. Ему нравилось, что там все розовое — подушки, покрывала, шторы и мягкие игрушки, — продолжает брат монотонно и бесцветно. Я думаю о том, сколько раз он уже это делал: рассказывал о случившемся полицейским, соцработникам, психологам, психиатрам и бог знает кому еще из тех многочисленных взрослых, которые пытались исправить его, починить, вылечить, сделать таким, каким, по их мнению, он должен быть. — Я делал все, что он говорил, механически, как робот. Я давно научился разделять себя и тело. Тело было в той розовой комнате, а я — нет. Я научился уходить через туннели в камнях. Это был мой секрет. Даже когда камней не было перед глазами, я строил туннели в своей голове. Я пытался научить этому и Лауру, но у нее не получалось. Она всегда оставалась там, с ним, в этой спальне. Он это чувствовал. Он говорил, я похож на куклу, а она — живая. Она была его принцессой, его звездой.

Мартин замолкает. Тишина в доме давит на уши. Все, что я слышу, — подвывающий в вытяжке на кухне ветер да частое, с присвистом дыхание отца. Его землистое лицо блестит от пота, язык елозит по сухим губам — темный и острый, как у хамелеона, обвившего его предплечье.

Внезапно я тоже ускользаю — через туннель в моей голове. Я вижу нас всех сверху и сбоку, будто заглядываю, сняв крышку, в кукольный домик.

Четверо сидят за столом в странной пародии на семейный ужин, где в меню пистолет, нож и документы тринадцатилетней давности. Когда ужин закончится, кто-то умрет. Только этот кто-то не должен быть Машей. Она тут вообще ни при чем. Она здесь случайно. Если понадобится, лучше я займу ее место. Если понадобится, я убью.

4

— В тот день он зашел дальше обычного. Наверное, потому что мама выбесила его и уехала, а мы так удачно остались. От меня никакой реакции он не добился и переключился на Лауру. По почте как раз пришли новые игрушки — силиконовые и стеклянные, как вы уже поняли, а не плюшевые, — и он решил их попробовать. Обычно сестра не сопротивлялась — замирала перед ним, как крольчонок перед удавом. Но тут не выдержала.

Он терпеть не мог слез. Они все портили. Он начал орать и угрожать. Знал, что больше него Лаура боится только Вигго и крыс. Брату он всегда мог позвонить, а крысы водились в промышленных цехах, даже в сортировочную порой забегали.

Я не мог больше смотреть, как он мучает сестру. Попробовал его остановить. Он начал орать, чтобы я убирался к себе, но я не уходил. Тогда он ударил меня и выволок в коридор. Я упирался. Сопротивлялся, как мог. Он потащил меня к моей комнате — наверное, хотел запереть там. Для этого нужно было пройти мимо лестницы. Никто из нас не заметил камней на полу. Я ведь оставил тебя с ними в твоей комнате, только двери не закрывал. Наверное, ты перебрался в коридор позже — поближе к знакомым голосам.

Я лягался и цеплялся за перила. Помню, меня трясло от ярости. Я не чувствовал боли от ударов, которыми он меня осыпал. На глаза словно упала пелена, в ушах шумело. В итоге я вцепился зубами в руку, которой он меня держал. Она разжалась. Я упал на пол, извернулся и изо всех сил пнул его ногами. Наверное, тогда он поскользнулся. Не знаю. Я просто услышал короткий вскрик и грохот. Посмотрел вниз — и увидел искореженный силуэт на полу, кровь и рядом — тебя. Потом у лестницы вдруг появилась Лаура. Она тоже глядела вниз — и кричала, кричала…

Наверху послышались шаги. Тяжелые шаги взрослого мужчины. Скрип двери. Снова шаги — быстрые и легкие, будто через площадку кто-то пробежал.

Я замер, задрав голову. Лестница ввинчивалась в полумрак штопором ступеней. Из него сочились звуки. Голоса. Шепот. Голоса стали громче. Они спорили.

Теперь я мог разобрать слова.

— Не надо. Она не хочет. Не трогай ее.

— Заткнись и убирайся к себе!

— Отстань от нее! Нет! Не надо!

Шум наверху усилился. Будто там боролся кто-то. Я слышал звуки удара и падения, снова топот — и крик. Пронзительный, тонкий крик рвал мне уши. Казалось, сам воздух вибрировал и звенел, как тонкостенный бокал, который вот-вот пойдет трещинами.

— Пока ждали маму и скорую, мы с Лаурой сговорились. Мы скажем, что он просто упал. Оступился. Что это был несчастный случай. Счастливый случай, который избавил нас от него. Мы ведь думали, он разбился насмерть. Но все подонки — живучие твари. И этот тоже выжил. Мы молчали, пока он лежал в коме. Мы считали часы до избавления. Но однажды маме позвонили и сказали, что он очнулся. Что ему стало лучше. Что «опасность миновала». Но не для нас. Мы поняли это, когда приехали в больницу, чтобы его навестить. Мы увидели это в его глазах.

Нельзя было допустить, чтобы он вернулся домой. Чтобы это началось снова. Я уговаривал Лауру все рассказать, но мы поспорили о том кому. Лаура хотела, чтобы мама узнала обо всем первой, а я считал, что надо звонить в полицию. Я говорил: мама знает, как он наказывает нас, но она и не пыталась его остановить. Вряд ли она теперь поможет нам. Было и еще кое-что, о чем я не говорил, но что мы оба чувствовали, не признаваясь в том самим себе. Глубоко в душе мы боялись, что мама догадывалась о том, что с нами происходит, когда ее нет рядом, и снова бездействовала, просто позволяя этому случиться.

В конце концов я убедил сестру, но у нее духу не хватило позвонить в полицию. Это пришлось сделать мне, хоть она и была старше. Я боялся, что мне, девятилетке, никто не поверит. Подумают, что это розыгрыш или что я умом тронулся с горя. Боялся, что мои слова не воспримут серьезно. Поэтому когда я позвонил, то сказал, что пытался убить отца и теперь хочу сознаться. А потом объяснил почему.

Мне поверили. И среагировали очень быстро.

Позже, конечно, полиция выяснила, как было дело.

Но мама об этом уже не узнала.

Лаура потом винила меня — и до сих пор винит — в том, что мама нас бросила. Я и сам себя долго винил. Пока не понял, что виноват во всем совсем другой человек — если его вообще можно называть человеком.

Но если я прав, через шесть минут он наконец-то сдохнет.

5

Пальцы отца на колене побелели. По рукам проходит судорога. Верхняя губа задирается, обнажая крупные желтоватые зубы, но он молчит. Говорит его полный ненависти взгляд, готовый исполосовать лицо Мартина кровавыми рубцами.

Но время на стороне брата. На нашей стороне. Время — наш щит и наш меч. Мы воины времени и пришли сюда, чтобы карать. И когда я понимаю это, страх уходит. И мне становится легко.

6

Я почувствовала, как что-то изменилось. Будто в спертом воздухе комнаты, сомкнувшейся вокруг нас четверых, внезапно произошло какое-то движение. Где-то приоткрылась дверь. Или кто-то глубоко вздохнул, что-то отпуская. Может, я уловила дуновение, когда Спирит расправил крылья, освободившись от бремени вины. Или ощутила облегчение Ноа, узнавшего наконец правду. Пора было заканчивать это шоу. Планицер-старший выглядел все хуже и хуже. Лужица крови под инвалидной коляской растеклась от одного колеса до другого. Скоро он не сможет больше пережимать артерию. Но ему и не нужно будет, если Мартин позволит наложить ему жгут и позвонить в 112.

Вот только Спирит явно хотел продолжить игру, следуя плану, рожденному в его больной голове.

— Шесть минут, — объявил он и снова крутанул нож.

Все замерли, затаив дыхание. Я даже представить себе не могла, какие еще вопросы были припасены в рукаве у нашего «крупье». Или что взбредет в голову Ноа, если Мартин снова даст слово ему. Неужели с упорством дождевого червя он снова начнет копаться в прошлом? Что тогда еще вскроется?

Бликуя, зеркальное лезвие замедлило бег. Острие завершило круг и остановилось напротив Эрика. Его лицо было страшным. Глаза запали и потускнели, нос заострился, землистая бледность распространилась на запекшиеся губы и подбородок. Планицерстарший оскалился, напоминая загнанного в угол бешеного пса, готового бросаться и рвать на куски все, что окажется в досягаемости его сведенных судорогой челюстей.

— Ну, давай, маленький ублюдок! Что ты хочешь узнать? Давай, спрашивай, сучонок! Вам же всем так нужна правда! Правда о вашей мамке, которая была та еще шлюха, готовая лечь под первого встречного. Правда о сестричке, которая кончала от того, что с ней выделывал любимый дядюшка. Правда о…

— Нет, — холодно оборвал его Мартин, бесстрастная маска которого была полной противоположностью искаженного болью лица Ноа. — Я хочу узнать, как ты использовал свой легальный бизнес, чтобы отмывать доходы от торговли детской порнографией. Как вы с Вигго заманивали детей в чатах и угрозами вынуждали присылать вам материал. Кому вы это продавали? И кого из детей вы с братом растлили лично? Давай кратко и по сути, а то, боюсь, шести минут тебе не хватит.

7

Часть меня ошеломленно слушает человека, который давно потерял право называться моим отцом, а часть сопоставляет факты, анализирует, делает выводы. Многого я еще не знаю и, возможно, не узнаю никогда, но теперь понимаю, почему Эрик и Вигго всеми силами пытались скрыть от меня правду. Они боялись, что, задавая неудобные вопросы, я нарушу спокойное течение жизни, которую им удалось выстроить, взбаламучу улегшийся на дно ил, привлеку к ним внимание — и их новые преступления выплывут наружу. Вероятно, эти уроды угрожали Лауре и заставили ее повторить ту же ложь, что скормил мне Эрик. Невозможно винить за это сестру. Она недавно стала матерью и все еще жила в тени страшного прошлого, зная, что люди, искалечившие ее детство, наслаждаются свободой и вседозволенностью.

Я думаю о том, что брат, наверное, уже давно следил за отцом — по крайней мере, за его деятельностью в Сети. И теперь пришел закончить то, что ему не удалось тринадцать лет назад. Пришел положить конец всему. Я думаю, что не важно, солжет ли кто-то из нас или будет полностью честен. Мартин все равно не отпустит Эрика живым. Вот о чем он предупредил меня перед началом игры, когда прошептал мне на ухо: «Это все понарошку».

Я вспомнил, что значат эти слова, только сейчас. То же самое Мартин сказал перед тем, как выпустить Спот из калитки прямо под машину. «Это все понарошку». Только вот Спот умерла по-настоящему, и мне было ее жалко, хоть она и загрызла Цыпу. Не думаю, что я смогу испытать жалость к отцу. В отличие от собаки, он прекрасно понимал, что делал, и сделал это снова. И сделает еще.

Я думаю о вечно улыбающейся Пак. О молчаливом Ноке с испуганными глазами. О Наташе, и маленькой Еве, и всех тех детях, на которых всем наплевать. Я думаю, что, если бы не брат, на месте Нока мог бы быть я. А еще я думаю о Маше, сидящей напротив меня с лицом, как на фотографии под разбитым стеклом: кожа цела, крови нет, но поверхность пошла трещинами, полосующими черты на плохо пригнанные друг к другу треугольники.

Что бы ни случилось, когда последние отведенные отцу минуты истекут, она не должна быть здесь. Не должна быть замешана в этом. Это наши боль, грязь и кровь и наше же очищение. Мы должны разделить его на двоих — брат и я. Третий здесь лишний.

8

— Вот видишь, можешь же быть честным, когда хочешь, папа, — сказал Мартин мягко и коротко глянул на часы. — Осталась одна минута. У нас есть время на последний вопрос.

Эрик, обессилев, скорчился в кресле — только руки на колене мелко дрожали от напряжения. Глаза лихорадочно блуждали по помещению в поисках выхода, то и дело цепляясь за лежащий на столе нож. Наверное, он чувствовал себя загнанной в угол крысой. Он и был крысой — отвратительной, разжиревшей на чужих страданиях, переносящей заразу тварью. Но теперь, когда я поняла, что задумал Спирит, я не могла позволить, чтобы все кончилось так.

— Хватит! — громко заявила я, стараясь пробиться к Ноа, сидевшему напротив с затуманенным взглядом. — Ваш отец во всем признался, и мы трое это слышали. Уверена, что на его компе, как и на ноуте Вигго, полно доказательств их вины и электронных следов. Я сама видела у Вигго запароленные папки, Ноа знает. Давайте просто сдадим этих говнюков панцирям — и все. Покончим с этим! Медведь, слышишь меня?

— Этот сценарий мы уже отыгрывали, — оборвал меня Мартин. — К сожалению, не слишком удачно. Я решил попробовать что-то новенькое.

— Новенькое?! — Я задохнулась. Меня потряхивало — то ли от ужаса перед собственной наглостью, то ли от накопившейся злости. — Или даже еще не забытое старенькое? Ты теперь и брата решил в убийство втянуть? Хочешь сделать его соучастником? Всю жизнь ему поломать — из-за кого? Из-за этого… — я с ненавистью взглянула на человека в инвалидной коляске, — пресмыкающегося?!

— Мартин, пожалуйста, — очнулся от своего ступора Ноа. — Дай ей уйти! Маша тут ни при чем. Она случайно со мной оказалась. Отпусти ее!

Внезапно получилось, что мы все орем друг на друга, повскакав с мест и едва слыша, кто что говорит. Даже Эрик из последних сил выкрикивал то ли проклятия, то ли оправдания, то ли мольбы о пощаде. Перед глазами у меня рябило, будто воздух над столом нагрелся и дрожал, заряженный нашими эмоциями. И гром грянул — Мартин выстрелил снова.

Я упала на стул — ноги так и подкосились. Думала, все, Эрику кранты. Но тот подвывал в своем кресле, вцепившись в раненую ногу. А в столешнице появилась круглая дырка с обугленными краями. Спирит выстрелил в стол, когда Планицер-старший потянулся за ножом.

— Очень неумно, папа, — прокомментировал он, уже полностью овладев собой. — И у нас осталось всего полминуты. Раз ты успел дотронуться до нашей «бутылочки», будем считать, что выбор сделан. Пора высказаться твоему младшему сыну.

С ужасом я увидела, что кончик ножа действительно указывал на Ноа.

Он медленно опустился на стул, переведя обреченный взгляд с гипнотически блестящего лезвия на брата. Внезапно я догадалась, о чем Мартин собирается его спросить. Я знала это совершенно точно. Не была только уверена, что ответит Ноа, когда брат спросит: «Как думаешь, отец заслуживает смерти?»

9

Мы с Мартином смотрим друг на друга. Как когда-то давно, в детстве, нам не нужны слова. Мы читаем все по глазам, по складкам у губ, по морщинкам на лбу. Все уже решено. Время на нашей стороне, но оно истекает.

— Мама когда-нибудь упоминала обо мне? — прервав молчание, спрашивает брат.

Что я выберу: смертельную правду или ложь во спасение?

Хамелеон в инвалидном кресле уже мертв, а Мартин — жив. Я только что обрел его снова и не хочу потерять. Поэтому говорю:

— Она скрывала, что у меня есть брат и сестра, а потому никогда не говорила о вас. Но она хранила фото с моих крестин, на котором есть ты и Лаура. И еще наши детские вещи. Наверное, были и другие фотографии, но она сожгла все перед смертью — пока меня не было дома. Я нашел на кострище обгоревшую розовую пинетку и плюшевого медведя. Его отец мне когда-то подарил. Пинетка наверняка принадлежала Лауре. Но в костре было кое-что еще.

Лицо Мартина — открытая рана. И надежда. И жажда любви. И я даю ему напиться, потому что наверняка так оно и было. Просто я слишком плохо искал.

— Круглый камушек с дыркой посередине. Куриный бог.

Мой брат улыбается. Улыбается так, как умеет только он, когда улыбка касается его глаз.

А потом поднимает руку с часами.

— Вам пора. Идите по дороге к городу и считайте до ста. Как досчитаете — звоните в службу спасения.

— Ну слава богу! — вырывается у хамелеона в инвалидном кресле.

— Надо наложить ему жгут! — вскакивает со стула Маша. — Иначе может быть слишком поздно!

Мартин кивает. Вытаскивает из джинсов ремень и швыряет Эрику. Маша делает шаг в сторону раненого, но мой брат ее останавливает:

— Он сам справится. Уходите. Быстрее!

Обхожу вокруг стола и хватаю Машу за руку. Тащу ее в коридор. Она оглядывается, но не сопротивляется. Последнее, что я вижу уже со двора, через освещенное окно гостиной, — отца, возящегося с ремнем, и брата, поднявшего пистолет.

Я дергаю Машу за руку, и мы, спотыкаясь, бежим в ночь.

10

Лес шумел вокруг нас — мрачный, встревоженный, оголенный и истерзанный морским ветром с побережья. На душе у нас было так же темно, бесприютно и жутко. Мы неслись вперед, как сорванные бурей листья — спотыкались, падали, поднимались, цепляясь друг за друга, нащупывали путь во мгле, не чувствуя холода в распахнутых куртках. Я забыл надеть кроссовки и сбил ноги в кровь о мелкие камни, но заметил это только потом. Даже о фонаре в рюкзаке, который машинально прихватил с собой, вспомнил, только когда свет в окнах отцовского дома окончательно скрылся за деревьями.

Я остановился на миг, чтобы достать фонарик, и в меня тут же вцепилась Маша.

— Телефон!

Я был так сосредоточен на поисках источника света, что не понял, чего она от меня хочет. Казалось, сознание сузилось до крохотной яркой точки в темноте, которая может вместить только одну мысль за раз.

— Блин, мобильник, Медведь! — Маша принялась обшаривать мою куртку. — Где он?!

Теперь до меня дошло, и я перехватил ее руку на пути к нужному карману.

— Еще рано! — крикнул я, глотнув солоноватого на вкус ветра. — Мартин сказал считать до ста!

— Да пошел он! — Мария попыталась вырваться, но я не пускал. — Ты вот считал, когда мы побежали? И я не считала. Значит, уже можно! — Она дергала руку, пытаясь нащупать мобильник второй, свободной.

— Нет! — Почему-то мне казалось, что с тех пор, как мы выскочили из дома, прошло всего секунд десять, не больше. — Надо подождать.

Маша рванула меня за рюкзак. Я потерял равновесие, выпустил ее руку, и она выцепила из кармана мой старенький мобильник.

Я сдался: не драться же теперь с ней? Нашарил фонарь в рюкзаке и посветил на дорогу. Голубоватый луч побежал по грунтовке, мазнул по машущим ветками кустам, по черному частоколу стволов. Поворот. Значит, скоро уже и дорога в Свенструп. Та, где ходит автобус.

До меня донеслись приглушенные ругательства Маши:

— Да чё за агрегат-то такой антикварный! Я их слышу, а они меня нет. Хелло?! Эй, хелло? — Слабо подсвеченный зеленым экран мобильника светлячком заплясал в темноте.

— Трясти его не поможет, — заметил я, но тут меня отвлек совсем другой свет.

Синий. Пронзительный. Мигающий. Просовывающий длинные мертвые пальцы между стволами, пытаясь дотянуться до нас.

За светом последовал звук. Наверное, этот истошный вой уже давно доносился сюда, в лес, но сливался со стонами ветра и скрипом ветвей.

«Полицейские колокола и церковные сирены…» — неуместно завертелась в голове строчка из песни «Нэфью» [69].

— Панцири! — заорала Маша. — Блин, откуда?! Это точно не я!

— Бежим! — Я схватил ее за руку и потащил прочь от дороги.

Выстрел заставил меня пригнуться и присесть. Маша, взвизгнув, наскочила сзади. Фонарь, выбитый из руки, полетел в кусты. Я рухнул на обочину, мордой в песок. Маша повалилась сверху, поливая меня матом.

Отплевываясь и протирая глаза, я сообразил, что стреляли не в нас — слишком глухо и далеко грохнуло. «Это все понарошку», — наполнил уши шепот Мартина. Его сменили крики. Громкие мужские голоса — низкие и полные угрозы:

— Полиция!

— Лежать! Лицом в землю!

— Руки за голову!

Происходящее казалось настолько нереальным, что я приподнялся на локтях и ослеп: кто-то светил фонарем мне прямо в глаза.

Рядом послышались возня и возмущенный голос Маши:

— Эй, дедуля, я ничё не сделала! Реально, наручники?! А ничё, что я несовершеннолетняя? Вы мои права нарушаете! Слышь, Борода, а это настоящая пушка или муляж? Блин, да щекотно же!

Мою голову немилосердно вмяли обратно в землю — я только успел повернуть ее, чтобы снова не нажраться песка. Руки грубо завели за спину, так что щелкнуло и болезненно заныло плечо, но всем было плевать. Я чувствовал чужие руки в перчатках поверх куртки и под ней. Я совершенно потерял ориентацию.

Что происходит? Разве полицейские не должны нам помогать? Почему они обращаются с нами, как те «Бандидос»?

От страха я задергался, начал сопротивляться, особенно когда почувствовал голой кожей металл наручников.

— Лежать, кому сказано!

На меня навалились уже двое, колено одного уперлось прямо в хребет. Я все время слышал рядом голос Маши, но мало что видел из-за цветных кругов в глазах. Она на чем свет стоит кляла копов:

— Ты, Халк! Мозг в тачке оставил вместе с рацией? Мы тут ваще ни при чем! Там в доме какой-то чувак стреляет. Вот его и вяжите! Чё, блин, легли на моего друга?! Да, вы двое — Кен и Барби! Вы с ним трахаться собрались или плохого парня ловить будете?

Ей посоветовали заткнуться — болтает слишком много.

— Конечно, болтаю! — возмутилась она. — Я ж нервничаю. А чё теперь с нами будет, а? А мы прокатимся на бэтмобиле? С дискотекой и всем таким? Я ж, блин, всю жизнь мечтала! Медведь, ау! Ты там жив?

— Жив, — просипел я, сплюнув песком.

Меня вздернули на ноги. В лесу, по крайней мере той его части, что примыкала к дороге, было светло как днем. Рядом стояли две полицейские машины с сине-желтыми полосками и режущими глаза мигалками. Я обнаружил, что один из полицейских, которые меня скрутили, был блондинкой со стянутыми в хвост волосами. Барби. А у копа, стоявшего рядом с Машей, лежала поверх бронежилета пышная темная борода. Он сломал мне шаблон. Я всегда думал, что все полицейские — бритые.

— Кто стрелял? Сколько их? Сколько человек в доме? — сыпались на меня вопросы.

Машу, наверное, спрашивали о том же, но в отличие от меня она была в состоянии внятно отвечать.

— Там двое: хозяин, вот его отец, и тот псих с пушкой. Да хэзэ, кто он. Он не представился, а на роже — маска. Ну типа такой спортивный шарф. Черный. Этот мудак в хозяина стрелял, а нас отпустил. Да, Медведь?

Я тупо промычал что-то утвердительное. Маска? Мартин действительно не представился, но…

Вокруг трещали полицейские рации. Взвыли сирены — подъехали еще машины. Нас отвели в сторону. Машу стали усаживать в ближайший «форд». Голубые блики в темноте двинулись дальше по дороге — к дому. Все-таки копы поверили Машиным словам. Или сами поняли, откуда донесся последний выстрел, просто дожидались подкрепления.

Я думал, меня посадят к Маше, но меня подтолкнули к другой машине. Внезапно порыв ветра донес со стороны дома крики. Я споткнулся. Меня охватил страх за брата. Вдруг его застрелят, если он откажется сдаваться? Как там это называется? При попытке к бегству?

Взревел мотор мотоцикла — мощный, словно взмывающий к небу звук. Откуда в лесу байк? Снова панцири или…

Я обернулся и увидел голубоватое в свете мигалок лицо Маши за стеклом полицейской машины. Наши взгляды встретились. Она подмигнула мне, улыбнулась через силу и произнесла одними губами — беззвучно, но так, что я понял: «Все будет хорошо».

«Не будет, — ударило меня осознание, — если я больше ее не увижу. Двадцать четыре часа. Она же сказала…»

— Маша!

Я снова споткнулся — уже нарочно. Рванул к «форду». Плечо опять хрустнуло — Барби с Кеном заломили мне руки, пригибая к земле.

— Пустите меня! — Голос вернулся ко мне. — Посадите меня с ней! Я должен быть с ней! Маша!

Но меня не слушали. Волокли, почти оторвав от земли. Я лягался, как бешеный. Даже не заметил, как плечо выскочило из сустава. Подскочил еще один панцирь — весь черный, в боевой униформе. Маша прижалась к стеклу лицом и тоже что-то кричала — я не мог разобрать. Ее глаза блестели от слез. Последнее, что я увидел прежде, чем мне пригнули голову, — ее скованные руки в окне, складывающие из ладоней сердечко.

Имаго

Восемнадцать месяцев спустя

Я открыл холодильник и критически осмотрел его содержимое.

Молоко есть. Маша пьет много молока, причем предпочитает нежирное. Масло не забыл. Овощи для салата. Говяжьи стейки на ужин. Надеюсь, она не захочет курицу — я теперь ее не ем. Если не пойдет дождь, можно будет устроить барбекю в саду. В этом году апрель на Фанё теплый, и на клумбах у террасы все цветет, в том числе любимые мамины тюльпаны.

Я провел пальцем по прозрачной пластмассовой полочке. Чисто, аж скрипит. Целый день вчера угробил на уборку. Отдраил весь дом сверху донизу, даже с кранов известковый налет удалил с помощью какого-то чудовищно вонючего спрея, от которого потом еще долго першило в горле. Хотелось произвести на Машу хорошее впечатление. Хотелось, чтобы ей тут понравилось.

Когда мыл душевую кабину, новое зеркало в ванной запотело. Старое я разбил в порыве отчаяния. Я вспомнил, как прежде написал на нем: «Меня зовут Ноа. Месяц назад мне исполнилось восемнадцать. Неделю назад умерла моя мать. Вчера я узнал, что меня не существует». Немного помедлил, прислушиваясь к болезненным толчкам сердца в груди, и вывел пальцем на стекле два коротких предложения. Теперь каждый раз, запотев, зеркало будет повторять: «Меня зовут Ноа. Я есть».

Я захлопнул дверцу холодильника. В кармане тренькнул новенький смартфон. Пришел снап от Дюлле с кошачьими ушками и усиками: «Привет, Ноа! Когда за машиной зайдешь?» Мы договорились с ее отцом, что я одолжу его «мазду», чтобы встретить Машу у парома. У нее ведь наверняка будут тяжеленный чемодан и сумки — куда с ними в автобус? А так я довезу ее до дома с комфортом — пригодятся полученные месяц назад права. И по пляжной дороге можно будет проехать, показать сразу, как тут красиво. Маша говорила, в России такого нет, чтоб дорога прямо вдоль моря шла, по песку. А у нас, если повезет, еще и тюленей можно на отмели увидеть.

Конечно, я предлагал Марии встретить ее прямо в аэропорту Каструп — Питер был бы не против, да и за бензин бы я заплатил. Но она заявила, что глупо тащиться на машине туда и обратно через всю страну, когда можно спокойно сесть на поезд прямо из аэропорта и доехать до Эсбьерга чуть ли не быстрее. «Так может, тогда на вокзале?» — не сдавался я. И в этом Маша не видела смысла, когда, судя по «Гугл картам», от станции до парома рукой подать. «Пойми ты, чудик, — выдала она, когда я сдался. — Может, я хочу тебя встретить в природной среде обитания!» Тогда я подумал, что вот мы вроде полтора года не виделись, а Маша ничуть не изменилась. Разве что отточила свою способность ставить меня в тупик.

Я отправил Дюлле коротенькое видео безо всяких фильтров: «Привет! Думаю, часа в четыре. Маша напишет, как доедет до Эсбьерга». Керстин посвятила меня в мир соцсетей, но я все еще чувствовал себя в нем неуверенно, как пловец, выброшенный из привычного тридцатиметрового бассейна с подогретой водой в открытое море. Зато так было гораздо удобнее общаться с Машей, пока она находилась в России. Я удалил с «Фейсбука» страничку Ноа Планицера и зарегался под фамилией Крау, чтобы переписываться и созваниваться с ней там.

Из благодарности и в ответ на бесконечный поток вопросов я частично посвятил Дюлле в подробности своего путешествия. Опустил, конечно, криминально-педофильскую линию, включая игру в гибрид русской рулетки с «бутылочкой» и стрельбу в лесной хижине. Все это еще было слишком свежо в памяти, еще не отболело, не зарубцевалось, превратившись в бугристый шрам на сердце. Совесть не позволила мне врать единственному другу, оставшемуся мне верным до конца, несмотря на организованную мной подставу с «продажей» «фольксвагена». Но ведь опустить кое-какие детали — это не то же самое, что врать? И вообще, в полиции меня настоятельно просили не разглашать подробности, пока идет следствие.

Дыры в своем повествовании я постарался заполнить красочными описаниями наших с Машей похождений в поисках моих родственников — их одних бы хватило на толстый роман. Керстин восприняла новость о появлении у меня лихой подружки с темным прошлым весьма прохладно. Но чем больше я рассказывал ей о Марии, тем больше Дюлле проникалась сложной судьбой вынужденной нелегалки — не раз глаза, опушенные рыжеватыми ресницами, подозрительно блестели. Так сложилось, что в итоге моя одноклассница стала единственным человеком, с которым я мог свободно говорить о Маше — ну или почти свободно.

С легкой подачи Керстин у меня завелись на «Фейсбуке» друзья — в основном одноклассники, но были и коллеги из магазина «Вкусняшки для взрослых», где я теперь работал, и даже несколько постоянных клиентов.

Устроился я туда совершенно случайно. Новый магазин открылся в Эсбьерге недалеко от паромного терминала, и от его названия повеяло такой ностальгией, что я забрел туда как-то после занятий, не обратив внимания на объявление, приклеенное к двери. Не знаю уж, что ожидал увидеть внутри — Трактора Тома, открывшего местный филиал «скорой помощи» торчкам, или полки с шоколадными вагинами и фаллосами. Оказалось, во «Вкусняшках» торговали вином и спиртным, причем дорогим. Увидев пузатую зеленую бутылку за пять тыщ крон, я на два метра отскочил от полки, чтобы не дай бог ничего не задеть и не разбить.

Очевидно, я настолько отличался от типичного покупателя, что хозяин, который в тот день сам стоял за прилавком, решил, что я пришел по объявлению — устраиваться на работу. Ему как раз нужен был молодой помощник, желательно студент. Я честно сказал, что в вине абсолютно не разбираюсь и вообще не пью. Хозяин почему-то обрадовался и попросил прийти на следующий день с документами. В итоге теперь Машу ждала в прохладном заднем коридоре подарочная корзинка с испанским «Флор де Пингус» урожая 2013 года и подходящим по вкусу шоколадом.

Я обнаружил, что бесцельно наматываю круги вокруг стола в гостиной, расправляя несуществующие складки на скатерти. Вытащил телефон из кармана и снова сверился с часами. Машин самолет приземлился в Копенгагене почти три часа назад. Все это время я места себе не находил, едва сдерживаясь, чтобы ежеминутно не бомбардировать сидящую в поезде Машу сообщениями. Воображение рисовало сценарии один безумнее другого: пути обесточивают и поезд застревает где-то в туннеле под проливом Сторбельт; полиция снимает Машу с поезда, потому что у нее что-то не в порядке с документами; в тамбуре на Машу накидывается маньяк с ножом; она влюбляется по уши в незнакомца, сидящего напротив. Последняя мысль причиняла особенно острую боль.

Теперь, когда Мария получила вид на жительство в Дании и могла остаться здесь навсегда, перед ней открылась полная свобода выбора, и я совсем не был уверен, что она выберет меня. Да, сейчас она ехала на Фанё, но как долго она тут пробудет? Пока не получит остаток денег, небольшую часть которых я переслал ей в Россию? Пока не заскучает на нашем маленьком острове среди чаек, тюленей и диких кроликов? Пока не решит, что достаточно уже меня отблагодарила?

С того дня, как Машу посадили на самолет в Москву, сняв все подозрения в причастности к убийству Эрика Планицера, я боролся за ее право вернуться в Данию и жить здесь. Деньги, полученные по маминой страховке, очень пригодились: я тратил их на адвокатов и правозащитников. Маше, конечно, реальные суммы не озвучивал — она бы мне тогда точно башку открутила и запретила соваться в ее дело. «Официально» я оплачивал услуги юристов из заработанных ею денег, которыми она временно доверила мне распоряжаться.

Быстро выяснилось, что Машина судьба напрямую связана с решением по делу ее старшей сестры, Марины. Так что мне пришлось познакомиться и с ней. Короче, четыре месяца назад суд признал право Марины оставаться в стране, после чего Маша получила вид на жительство практически автоматом. Остальное время ушло на оформление всяческих бумажек, покупку билетов — и вот до момента нашей встречи осталось…

Я снова взглянул на часы. В тот же момент на экран телефона выскочило сообщение из «Фейсбука»: «Хай, Медведь! Я в Эсбьерге. Двигаю на паром. Надеюсь, меня не укачает и чайки не обгадят». Мгновенно взмокшим пальцем я отстучал ответ: «Плыть всего двенадцать минут. Море спокойное. Увидимся!»

Я вылетел из дома, чуть не нырнув носом с крыльца. Выкатил из-под навеса велик. Вспомнил, что забыл шлем. Нахлобучил его и уже за калиткой сообразил, что не запер входную дверь. Более того, я даже не представлял себе, куда во время уборки засунул ключ. Старая, облезлая ключница-скворечник показалась мне недостойной встретить Машу у двери, и я запихал ее… Да, точно! В шкаф и запихал!

Прислонив велик к изгороди, ворвался обратно в дом. Начал хлопать дверцами шкафов в прихожей. Из одного из них вывалилась мне под ноги папка, рассыпав по полу пестрое содержимое. Многочисленные газетные вырезки и распечатки статей из инета закричали в лицо броскими заголовками: «Рокеры объявили крестовый поход против педофилов?», «Ангелы восстали из ада: педофил казнен в своем доме неподалеку от Нестведа», «Эксклюзивные услуги: от ножей ручной работы до детской порнографии на любой вкус — посмертное разоблачение мастера».

Я опустился на колени, зарывшись руками в бумагу со слабым запахом типографской краски. Вернувшись на Фанё полтора года назад, я начал собирать все, что публиковалось в газетах и соцсетях в связи с убийством отца. Даже по телику кое-что мелькало, повторяя, впрочем, содержание газетных статей. К счастью, имя жертвы не разглашалось: полиция еще вела расследование по делу о распространении детской порнографии, основываясь на материалах, которые нашли в доме Эрика и берлоге Вигго.

Из газет я узнал, что Мартин записал признание отца на мини-диктофон и оставил его на столе перед трупом. Там же было признание Вигго, которого нашли избитым до полусмерти. Содержимое компьютеров обоих дополнило картину.

Я интересовался новостями, потому что боялся за брата. В первое время чуть ли не каждую ночь просыпался в липком поту: снилось, что Мартина поймали и мне предстоит давать показания против него на суде. Но шли недели, потом месяцы, а у полиции не было ничего, кроме, как писали в газетах, «рокерской версии». Неизвестный в черной маске оставил лишь нечеткие отпечатки байкерских сапог «Вейстланд» да следы от шин «харлея» на опушке леса и в поле, по которому райдер свинтил от полиции.

Ушлые журналисты вскоре раскопали высказывания Вигго на «Фейсбуке», в которых он призывал «поставить к стенке сторонников Каддафи и перестрелять всех вместе с адскими рокерами [70]и “Бандидос”». Все равно их разве что в пидорском порно снимать». Когда один из пользователей написал в комментарии, что зря он открыто оскорбляет плохих парней в соцсети, Вигго со свойственным ему чувством такта обозвал всех рокеров «стадом заднепроходцев, которые могут пойти в то самое место и поиметь там друг друга в жопу». Тут-то журналисты и углядели возможный мотив нападения на зарвавшегося педофила и его брата и по совместительству партнера по порнобизнесу. Ведь всем известно, что рокеры растлителей детей считают последним отребьем и в тюрьмах частенько устраивают над ними самосуд. Эта статья подняла целую волну хайпа в СМИ и соцсетях, где все кому не лень высказывались на тему добра с кулаками, народного правосудия, сокращения штата полиции, слишком мягких наказаний за преступления против детей и тому подобного.

В итоге, как это всегда случается, хайп утих, о трупе в лесном домике и мести рокеров все постепенно позабыли — кроме, конечно, меня и Маши, которую я держал в курсе дела. К тому времени она давно рассказала мне о связи Мартина с «Бандидос»: кличке Спирит, татуировках и черном байке, который она узнала во время нападения на нас «бешеного мотоциклиста» в Орхусе. Тогда она, конечно, даже не подозревала о том, кто такой этот Спирит. Потому и умолчала сначала о происшествии в баре.

Вместе мы попытались сложить два и два, но, как ни крутили кусочки головоломки, не смогли прийти к единому мнению: действовал ли Мартин исключительно по собственной инициативе или его, как писали журналисты, подрядил на акцию мести клуб «Бандидос»? Были ли мы с Машей частью его плана или вставшей на пути случайностью? Если Мартин использовал нас, чтобы выйти на спрятавшегося в лесной глуши отца, то почему члены его банды напали на Машу в Рандерсе?

Я тряхнул головой, торопливо запихнул вырезки обратно в папку и сунул ее в шкаф, на полке которого нашел скворечник с ключами. Не время сейчас снова ломать голову над этими вопросами, тем более что ответить на них может, пожалуй, один только Мартин.

Я торопливо запер дверь, вскочил на велик и помчался к Дюльмерам за машиной. Погода радовала ярким солнцем, лазурно-голубым небом с легкими барашками облаков, весенним щебетом птиц и ароматом цветущей вдоль дороги вишни и алычи. Но я почему-то не мог перестать думать о брате. О его звонке на последнее Рождество.

Был он внезапным, быстрым и ошарашивающим, как и сам Мартин, и поднял во мне целую бурю эмоций, которые я с трудом мог описать.

— Здорoво, бро! — прозвучал в трубке голос, который я теперь в жизни не смогу забыть.

Брат позвонил, когда я был на работе, и мне пришлось срочно запереться в туалете для персонала. Он поблагодарил нас с Машей за то, что «не слили его панцирям», и просил передать моей «подружке», что ее долг полностью прощен. Еще спросил, где мамина могила. Запинаясь, я объяснил, поздравил его с Рождеством и передал слова Лауры, от которой ничего больше не слышал с нашей второй и последней встречи в Орхусе. Брат молчал так долго, что я решил, смартфон заглючило или связь пропала. А потом сказал «Спасибо» странным, полузадушенным голосом — таким, какой у меня бывает, когда очень хочется заплакать, но я сдерживаюсь из последних сил. Хотя Мартин, конечно, не я. Все свои слезы, наверное, он выплакал в девять.

Потом я вышел из туалета, и шеф отправил меня домой, потому что вид у меня, по его словам, был такой, будто вот-вот в обморок хлопнусь. А когда я 23 декабря навестил маму на кладбище, то обнаружил в металлической вазочке свежий букет — те самые цветы с длинными стеблями и мелкими ярко-синими цветами, название которых я никак не мог вспомнить. Сначала подумал, что их принесла Руфь, хотя обычно она всегда предупреждала о своих походах на кладбище заранее, а потом подробно отчитывалась о состоянии могилы. Но тут я заметил, что между стеблями будто что-то застряло. Вроде кусочка плотного полиэтилена.

Я сунул руку в вазочку и вытащил плотно застегнутый пакетик, в котором лежало что-то твердое. Открыл его, и на ладонь выпало простое украшение типа кулона на кожаном шнурке: два камушка с проточенным морем отверстием в центре, черный и светлый, почти белый. Камушки были подобраны по размеру и форме так, что образовывали одно целое. К амулету прилагалась коротенькая записка без подписи: «Счастливого Рождества, Ноа!» Подпись, впрочем, была не обязательна. Я и так знал, от кого получил подарок, который ношу теперь, не снимая.

Я поднял руку и машинально пощупал амулет, болтающийся на груди под футболкой. Теплый ветер бил в лицо, я на скорости катил с холма, с каждой сотней метров приближая свою встречу с Машей, и думал о том, что благодарен Мартину. За этот подарок, который так много для меня значит. За то, что брат навсегда и бесповоротно вычеркнул из моей жизни отца. За то, что не дал мне в этом участвовать и на это смотреть. За то, что он, как всегда, взвалил все на свои, совсем не железные плечи. За то, что он просто есть. А я… я есть у него.

Фанё, Дания, 2021–2023

Примечания

1

Анжеликау (англ. Angelicow) — название модели крылатой коровы из «Парада коров», образованное от слов angel («ангел») и cow («корова»). — Здесь и далее примечания автора.

2

Фанё — небольшой остров в Северном море у юго-западного побережья Дании, имеет паромное сообщение с городом Эсбьерг.

3

«Оливия» (дат. Olivia) — популярная песня датского музыканта и продюсера Расмуса Зеебаха.

4

КПА — контролируемая пациентом анальгезия.

5

Даннеброг — датский флаг, красное прямоугольное полотнище с изображением белого скандинавского креста.

6

Коммуна — орган местного самоуправления в Дании.

7

Номофобия — страх остаться без мобильного телефона.

8

В Дании младенцев обоего пола крестят в крестильных платьях, которые различаются цветом ленты: голубая у мальчиков и розовая у девочек.

9

Цитата из книги Карлоса Кастанеды «Колесо времени». Приводится в переводе И. Старых.

10

То же, что Иванов день.

11

E-boks — сервис защищенной электронной почты, используемый для переписки с официальными инстанциями.

12

Krager — ворон (дат.).

13

По традиции в датских гимназиях раз в месяц открывается пятничный бар, где студенты разных курсов могут познакомиться, пообщаться и хорошо провести время.

14

«Ты нужен ей. Это от Матильды» (англ.). Слова из песни «Матильда» (англ. Matilda) британской альтернативной инди-группы alt-J.

15

В Дании вместо номера квартиры указывается номер этажа и сокращенно местоположение квартиры на этаже: справа, слева или посередине.

16

В Дании хозяева часто дают своим домам названия, например «Приют», «Эмма», «Рай», «Гнездо» и т. п.

17

В Дании не используются уменьшительно-ласкательные формы имен собственных, поэтому Маша и Мария воспринимаются как два разных имени.

18

«Мимо дома» (дат. Hus forbi) — благотворительный датский журнал, который продают бездомные. Деньги от продажи журнала уличные продавцы оставляют себе.

19

«Это Трактор Том. Том, Том, Том, Том. Что бы мы без тебя делали? Мы его так любим. Том, Том, Том, Том. Ура! Он просто незаменим…» (дат.) Песня из мультфильма «Трактор Том».

20

Я тоже (англ.). Хештег в соцсетях, подчеркивающий осуждение сексуального насилия.

21

Жутко (англ.).

22

Слова из знаменитой песни «Отель “Калифорния”» (англ. Hotel California) американской рок-группы The Eagles.

23

«О, я люблю моего гадкого мальчика» (англ.). Слова из песни «Гадкий мальчик» (англ. Ugly Boy) южноафриканской хип-хоп-группы Die Antwoord.

24

Соучастница преступления (англ.).

25

Евангелие от Матфея, 18:21–22.

26

Солнечная повозка – миниатюрное скульптурное изображение повозки эпохи бронзового века, изображенное на купюрах достоинством в тысячу крон.

27

«Оно шлет нам прекрасный привет из утренней каши Эдема» (дат.). Маша переврала текст песни, заменив «зарю» на «кашу».

28

Вот и всё (англ.).

29

Отвали (англ.).

30

Слова из популярной детской песенки «Колеса у автобуса».

31

Лим-фьорд – система проливов на севере Дании, соединяющая Северное море и пролив Каттегат.

32

Нёрресунбю – район в пригороде Ольборга, находящийся на левой стороне Лим-фьорда.

33

Движение (англ.).

34

Все дело в человечности (англ.). Рефрен из композиции «Человечность» (англ. Humanity) саунд-продюсера Max Brhon.

35

Wickr – анонимный мессенджер.

36

JustEat – онлайн-сервис заказа и доставки еды. Действует как посредник между ресторанами и покупателями.

37

«Бразас» (дат. Brothas) – одна из крупных эмигрантских банд в Дании.

38

Панцири – сленговое обозначение полицейских в Дании.

39

Chaturbate – порнографический веб-сайт; Scor.dk – сайт для знакомств с целью секса.

40

Бушкрафтинг – поход в лес с целью пожить в диких условиях и гармонии с природой.

41

Lumberjack – лесоруб (англ.).

42

Wannabe – подражатели (англ. сленг).

43

Следующее поколение (англ.).

44

Флейринг (англ. flairing) – приготовление коктейлей с использованием элементов жонглирования.

45

Ручеек – персонаж из американского анимационного фильма «Спирит: душа прерий» (англ. Spirit: Stallion of the Cimarron), индеец из племени Лакота, освободивший мустанга Спирита.

46

Хэнгер – от англ. hangaround («болтающиеся около») – человек, являющийся претендентом в кандидаты членов мотоклуба; прóспект – от англ. prospect («потенциальный клиент») – кандидат в члены мотоклуба.

47

Боль временна, слава вечна (англ.).

48

Сокращение словосочетания All Cops Are Bastards – «все копы ублюдки» (англ.).

49

«Спасите детей» (англ. Save the Children) – международная организация, занимающаяся защитой прав детей по всему миру.

50

Медленное убийство (англ.).

51

Потерянный (англ.).

52

Эмблема группировки «Бандидос».

53

«Ненавижу FCK!» (англ.) FCK (дат. Football Club København) – футбольный клуб Копенгагена.

54

Кто там? (англ.).

55

Я Ноа Планицер. Я ищу Мартина Планицера, моего брата. Он тут живет? (англ.).

56

Привет, меня зовут Наташа (англ.).

57

DF (дат. Dansk Folkeparti) – «Датская народная партия». Националконсервативная партия, ведет жесткую политику в отношении иммигрантов.

58

NemID – национальная система электронного доступа к банкам, муниципальным службам и общественным инстанциям. Логин производится с помощью индивидуального пароля и набора цифровых ключей.

59

Имеется в виду компьютерная игра-стрелялка Half-Life.

60

Скайбю – район Орхуса.

61

Слова из песни «Москва» российской альтернативной рок-группы «Слот».

62

CPR – личный номер в Центральном регистре населения Дании, идентичный номеру социального и медицинского страхования.

63

«Деньги, деньги, деньги» (англ.) – «золотой хит» шведской группы ABBA.

64

Hoptimist – культовая датская игрушка с пружинкой вместо туловища.

65

Имеется в виду актер Джонатан Рис Майерс. В датском варианте – Йонатан. Его фотографией прикрывался Вигго.

66

«Деньги, деньги, деньги забавляют в мире богачей. Деньги, деньги, деньги… Все сияет в мире богачей» (англ.).

67

Сехем – оружие из онлайн-игры «Путь изгнанника».

68

DSB – Датские железные дороги.

69

Цитируются слова песни Police Bells & Church Sirens датской рок-группы Nephew.

70

Имеются в виду члены группировки Hells Angels – «Ангелы ада» (англ.).

Content

Татьяна Русуберг
Возраст гусеницы

Возраст первый

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Возраст второй

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Возраст третий

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Возраст четвертый

1

Клуб одиноких сердец доктора Пеппера

2

Pain is temporary, pride is forever

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Метаморфоз

Кокон

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Имаго

Примечания