Богданова Лина

Интим не предлагать, или Новая жизнь бабушки Клавы

Лина Богданова

Интим не предлагать, или Новая жизнь бабушки Клавы

Три «танкиста», или Мечты порой сбываются

Повесть

«Три танкиста, три веселых друга — экипаж машины боевой…» — разносилось по всей улице.

— Во блин! — сплюнул в сторону шикарной чугунной ограды новенького коттеджа Николай. — Столько лет прошло, а репертуар у нас не меняется. А пора бы — времена конкретно изменились. Раз десять, не меньше.

Впрочем, ворчал он просто так. Для настроения. Песня, звучащая с противоположного края родной улицы, нравилась ему всегда. В детстве они с пацанами усаживались на забор в старом парке и могли в тридцать пятый, а то и в сороковой раз следить за развитием событий любимой киноленты совершенно бесплатно. Летний кинотеатр позволял всем желающим лицезреть шедевры отечественного и зарубежного кинематографа с апреля по октябрь.

От Николкиной улицы до амфитеатра рукой подать. Ребятня занимала вакантные места часа за два до сеанса. Дежурили по очереди. Отбивались от конкурентов вместе. Прятались от милицейского патруля — как кому придется. Милиция особенно ребятишек не донимала — тут бы со взрослыми нарушителями справиться. А эти… пускай приобщаются к культуре. Все лучше, чем драться или «чернила» в закоулках распивать.

И они приобщались. Мальчишки знали толк в фильмах. Мюзиклы и слащавые зарубежные истории игнорировали. Предпочитали военную тематику. Или приключения.

Николай обожал Крючкова. Знал практически наизусть все его коронные фразы и песни. Мечтал поступить в военное училище и стать летчиком. Или танкистом. Его на родной улице и стар и мал танкистом звали. Он и рад был. Старался соответствовать. Шлемофон на барахолке купил настоящий. Документы в училище отправил. К экзаменам готовился.

Не повезло: на математике срезался. Два раза. А потом в армию пошел. В пехоту определили. Ну, пехота, так пехота. Какая-никакая, а армия. Получил права. Стал механиком. Остался на сверхсрочную. Потом школу прапорщиков окончил. Двадцать лет прослужил. В Афгане ранили. Списали в запас. Пенсию неплохую государство выделило. Живи да радуйся.

Он и радовался. Переехал с женой в родительский дом. Мать с отцом до смерти досмотрел. Сына вырастил. А потом поперли косяком неприятности. СССР распался. Контору, в которой Николай подрабатывал, закрыли. Жена вдруг к другому ушла. Сын женился неудачно.

Николай крепился-крепился, а потом запил. С кем не бывает? Думал, переживет в винном дурмане свои и чужие неприятности и вернется к нормальной жизни. Не получилось. Дурман алкогольный крепче воли оказался. Бывает.

Пока пил да на грубости нарывался, дом их снести решили. Собирались автозаправку строить у перекрестка, а пара домов мешала. Ну, жалеть нечего: дом дед еще строил. Крыша в двух местах латанная-перелатанная. Порог прогнил. Окна в горнице покосились. Супруга сына внука носила. Первенца. В ноги свекру кинулась: выручайте, мол, Николай Павлович, хочется ребеночка в тепле-сухости вырастить. Николай особенно не сопротивлялся — хочется, значит, будет. А чего гнилье жалеть? Квартиру им обещали трехкомнатную. При случае на две однушки поменять можно. В общем, подписал требуемую бумагу. Без проблем.

На радостях отметил это дело. Недели две отмечал. По друзьям и приятелям. Пока пенсия не кончилась. Вернулся, а сына с невесткой и след пропал. Насилу разыскал.

Следовало прописаться. Николай — туда-сюда — а паспорта нету. Потерял на разгуляе. Невестка пристыдила. Он вскипел: по какому праву?! В моем дому…

Притормозил: был дом да сплыл. Теперь вот квартира. Общая. Какое там! Сын с невесткой прописаны, а он… Разобиделся. Психанул. Швырнул едва ли не в лицо сыну ключи. Рявкнул, неловко сбегая по ступенькам:

— Да подавитесь вы этой квартирой, живоглоты несчастные! Живите, радуйтесь! Без меня.

И был таков. Снова пил. Подвизался на временных работах. Ночевал где попало. Приятели советовали вернуться, потребовать своего.

— Да пошли они! И так проживу! — ерепенился Николай.

Да и как тут не ерепениться: обратился как-то в паспортный стол — так, мол, и так, потерял документ, выпишите новый.

В ответ: принесите справку о составе семьи.

Откуда?

С места прописки.

Круг замкнулся.

— И так проживу! — в пьяном раже орал Николай в холодное равнодушное небо. — Кланяться не привык! Не заставите!

И прожил. Вернее, проживал. Как мог. Местами сытно и пьяно. Местами холодно и голодно. Местами серединка на половинку.

С временной подработкой становилось все труднее. Собирал картон и лом металлический, сдавал. На вырученные деньги ел и пил. Все больше пил — засасывал алкогольный омут несостоявшегося танкиста. Медленно, но очень верно. Да и выбора особого не было. На трезвую голову жизнь казалась невыносимо несправедливой. И потраченной почем зря. Хоть в петлю лезь!

В петлю пока не хотелось. Хотелось кому-то чего-то доказать. Быть полезным. Нужным. Да просто быть! Дышать упоительно свежим воздухом. Наслаждаться заливистым птичьим пеньем, запахами трав и цветов, пестротой весеннего сада, золотыми всполохами осеннего парка. Серебряными отблесками снега, теплыми переливами закатов и восходов. На трезвую голову очень хотелось.

— Да мало ли в жизни радостей! — убеждал себя Николай, отмаявшись очередным похмельем. — Я ж не старый еще — всего ничего, шестьдесят два. Отцом бы мог стать, если б женщина подходящая подвернулась. Нет! Не хочу отцом, был уж раз. Не хочу больше… Да и какой нормальной женщине нужен алкоголик и тунеядец? Так что нечего в эту сторону дышать. Ищи, танкист, что другим негоже. Конкуренции тебе не выдержать. На первом стыке обломают.

Время от времени забредал Николай на родную улицу. Да и как не забредать! Малым пацаненком он ее от края и до края за день оббегал. Там новость какую поймает, там яблоком сосед угостит, там приятели велик дадут на пару кругов. Весело жилось на старой Переселке. Вкусно. Забавно. И интересно.

— Не та теперь улица, — ворчал Николай, отмечая одну за другой перемены. — Совсем не та. Ни тебе друзей-приятелей, ни соседей с яблоками. Всяк за своим забором прячется. Только посмей заглянуть! Тут тебе и собаку спустят. И милицию вызовут. Вот и приходится осторожничать.

«Мечта сбывается и не сбывается…» — нес ветер с другой стороны улицы.

В принципе, Николай против мечты ничего не имел. Хотя мечтать не любил. А чего тут любить? И так все ясно: плохо человеку в одиночку. Вот если бы нашлась на планете родственная душа…

— Да еще на родной улице! Вот бы жизнь у меня пошла, только успевай поворачиваться. Я бы ее на руках носил! Желания, что та золотая рыбка, с разбегу выполнял бы. И мечты заодно. Хотя… какие там разбеги у золотой рыбки. Ни ног, ни дорог…

Николай махнул рукой в сторону уплывавшего за горизонт облака, приподнял воротник и вышел наконец на знакомую тропинку. С одной стороны — дом старика Прокопьева, с другой — водонапорная колонка, за ней заброшенное здание детского садика. Сколько себя помнил Николай, садик был заброшен. Мальчишками они лазили сюда за грушами и просиживали штаны в покосившихся беседках с проломленными беспощадными предшественниками крышами.

— И ведь до сих пор стоит! — сетовал на судьбу Николай. — И простоит невесть сколько. А мой дом кому-то в срочном порядке понадобился. Разрушили жизнь человеку ради трех бочек с бензином — вот тебе, батюшка, высший суд!

«Мчались танки, ветер поднимая, наступала грозная броня…» — неслось с выходящей на проспект переселковской окраины.

— У… у-у-у… — в такт музыке подвывал Мухтар, сидя на крыше своей «бронемашины». — У-у…

— Чтоб тебя, танкист фигов! — кипятилась за высоким забором бабка Тарасовна. — Опять завел свою канитель! Гляди у меня, кобель шелудивый: будешь выть — не получишь обеда!

Мухтар добыл до конца куплета и притих: лишенная обеда и без того нелегкая его жизнь теряла всякий смысл. Придется потерпеть до следующей трансляции: авось вредная Тарасовна отлучится на часок по делам. Пес немного побалансировал на дышащей на ладан будке и нехотя спрыгнул в хлипкую, подернутую изморозью грязь. В тесном закутке, где ему довелось исполнять свой собачий долг, помимо грязи и не менее хлипкой старой будки имелась лишь гнутая алюминиевая миска да пара обгрызенных Мухтаром от нечего делать вишневых стволов.

За последующие со смерти хозяина три месяца пес окончательно разочаровался в жизни, озверел и теперь кидался к забору при малейшем шорохе, провожая нарушителя ненавистного спокойствия истошным лаем.

Соседские мальчишки, некогда дразнившие Мухтара танкистом, теперь остерегались тревожить пса: забор вокруг дома обветшал, вдруг злыдень вырвется. Ребята переключились на другие, менее опасные эксперименты. А позабытая всеми собака почти одичала в своем мокром и холодном углу. На долю верного сторожа и защитника досталась одинокая и мучительная старость.

Мухтар тяжело вздыхал, устраиваясь на охапке гнилой соломы и с тоской посматривая в узкий люк на крыше будки. Вспоминал хозяина. Тому взбрела в голову блажь проделать в крыше собачьего дома дыру с крышкой.

— Все собаки как собаки, а мой — танкист! — пояснял любитель модного когда-то сериала «Четыре танкиста и собака». — Пускай привыкает: ежели, что вместе поедем Родину защищать! И Петровича с собой прихватим до комплекту.

— А где еще двоих возьмете? — хитро таращила свои подслеповатые глазенки Тарасовна.

— В чем проблема, соседушка? — подмигивал ей хозяин, поглаживая своего лохматого любимца. — Было бы предложено, за моим Мухтаром пол-улицы побежит!

Не дождался старик войны. Умер под Новый год. С тех пор и начались Мухтаровы страдания. Сперва по хозяину тосковал. От еды отказывался. Выл беспрестанно. Старуху-хозяйку близко к себе не подпускал. Довыпендривался: старуху дети к себе забрали. В квартиру со всеми удобствами.

Дом заперли. Тарасовну попросили пса кормить. Сами наведывались редко. Печки протопить да огород вскопать. К Мухтару в закуток заходить никто не собирался. Жив и жив. А помрет — закопаем. Подумаешь, ценность великая — не на хуторе живем, ежели что — соседи позвонят. И потом: кому понадобится в старую развалину без спросу лезть?

Уезжая, старуха наклонилась к забору, шепнула псу:

— Извиняй, Мухтарушка. Мочи нет одной маяться. Молиться за тебя буду, просить у Господа постояльца на дом. Глядишь, и за тобой присмотрит. Негоже собаке без человека век вековать. А пока что оставила Тарасовне пенсию, она баба порядочная, без куска хлеба тебя не оставит.

Порядочная баба Тарасовна прибегала поутру. Выплескивала из закопченной кастрюльки смесь недоеденного вчерашнего ужина с собачьей колбасой и пшенкой. К полудню заглядывала через забор, справлялась — съел ли Мухтар свой суточный порцион. Насмехалась будто — как тут не съесть? Хозяин выделял порции раза в два больше.

— Схомячил, спиногрыз? Водицы налью, что ли?

Наливала, перевесив через забор ковшик. Расплескивала половину. Ближе подходить остерегалась, больно свирепый вид имел ошалевший от тоски и одиночества пес. И как тут не ошалеть — ни доброго слова, ни короткой прогулки по окрестностям (хозяин ежедневно давал Мухтару прогуляться), ни свежей травинки, ни сухой кочки. Правда, свобода была близка — стоило лишь выломать пару штакетин из забора. Но пес помнил о долге и исполнял его в меру своих сил и понятий. Людям бы так…

«… а все хорошее и есть мечта…» — доказывал равнодушному миру магнитофон на другом конце улицы.

Мухтар не слишком любил эту песню, но мечты уважал. И чужие, и свои. Своих-то почти не осталось. Вот раньше… Мухтар осторожно взобрался на относительно сухую поверхность будки, прилег фигурной скобкой, огибая злополучный люк. Кое-как устроился.

Да, были времена…

Из окна кухни доносился аромат варившегося борща, вызывавший у пса обильное слюноотделение. Мухтар носился из конца двора к колодцу и обратно, предвкушая сахарную косточку на ужин. Эх, скорее бы они со своим борщом покончили! И чего медлят?

За сахарную косточку он готов был отдать душу. Ну не совсем душу, но пожертвовать миской перловки мог. А чего жалеть? С косточкой он дружил дня три, вылизывал, выгрызал нечто самому неведомое, но оттого не менее аппетитное. Ворочал носом, двигал лапой туда-сюда. Ложился рядом, то и дело обнюхивая добычу. Вскакивал ночью, проверяя, не унес ли кто долгоиграющее сокровище. В приливе щедрости соображал, кого бы осчастливить. Снова грыз, вылизывал, обнюхивал…

Были в прежней жизни собаки и другие ценности. Прогулки с хозяином и без него. Забегавшие иногда друзья-приятели. Отношения с окрестными красотками. Любовь-морковь, как говорится. Лютики-цветочки, бабочки-стрекозки. Как же приятно бывало греться на жарком летнем солнышке, лениво напоминая о себе — да на посту я, недалеко ушел — редким вялым лаем. Или купаться в ручье после затяжного пляжного бдения…

Но если бы была у Мухтара возможность выбирать, он бы выбрал главное — позицию «намбер ванн», как любил повторять внук хозяина. Всеми возможными благами жизни он бы пожертвовал ради пары минут, проведенных в ногах у хозяина. Просто так, без поглаживания и почесывания (Мухтар теперь и в мечтах наглеть остерегался). Только бы чувствовать, что ты кому-то дорог. Или просто нужен…

— Или хотя бы кочку сухую под боком иметь, чтобы на этот курятник не чепериться, — вздыхал он, пытаясь удержаться на крыше хозяйского архитектурного экзерсиса.

«Но разведка доложила точно…» — в меру своих сил и способностей подпевал старик Митрич старой заезженной пластинке. В такт не попадал — еще до рождения наступил ему на ухо всем известный медведь. А петь Митрич любил с детства, изводя непереносимыми руладами родных и близких. Мать как-то терпела. А вот жена не стала. Собрала пластинки и кассеты и вынесла на помойку. Любимую, к счастью, не заметила. Думала, тихо в доме станет. Ну конечно! Так Митрич и позволил! В своем-то дому!

Нравом он крутым отличался. Еще с детства. Оттого лишь мать и терпела все его выверты и капризы. Оттого и отца выгнала. После первой же порки.

Терпела в одиночку. Ушла недавно совсем. Года не прошло. Уснула и не проснулась.

— И обо мне не подумала! — не уставал возмущаться Митрич. — Что теперь делать-то? Как жить? С моим-то здоровьем…

Великовозрастный — недавно семьдесят стукнуло — лоботряс привык к комфорту и заботе. Мать до девяноста лет нянчилась с ним как с дитем малым. Обстирывала, баловала домашними вкусностями, оплачивала коммунальные расходы, бегала по аптекам и магазинам. Порой пеняла на судьбу, а куда деваться — с единственным сыночком ни одна нормальная женщина ужиться не могла. Поразбежались одна за другой. И первая. И вторая. С детьми. До третьей дело не дошло.

К семидесяти Митрич оброс хворями. Ходил с тросточкой. Беспрерывно кашлял. Страдал от артроза и гипертонии.

— Надо же, — ворчал он, — мамаша едва до ста лет не дожила, а крепенькой была — огурец-огурцом, а тут…

— Не скажите, Константин Дмитриевич, — не соглашался участковый терапевт, выписывая пациенту рецепт, — у матушки вашей букет побогаче вашего имелся: и ревматизм, и стеноз, и астма.

— Но ведь она как-то справлялась. А я не могу…

Врач прекрасно понимал разницу. Но пререкаться с капризным пациентом не собирался: худой мир в его положении куда предпочтительней доброй ссоры. Константин Дмитриевич не раз озадачивал его начальницу жалобами на невнимательность доктора: то лекарство не то (на его взгляд) выписал, то в аптеку инвалида направил. Нет бы сам забежал по пути. Ни стыда ни совести!

Тяжело теперь приходилось Митричу — ни прикрикнуть, ни мнение свое высказать. Неблагодарные наследники носу не казали. Изгнанные из рая супруги и думать забыли. Социальные работники заглядывали нечасто. Разве что после очередного напоминания в вышестоящие органы.

Пионеры ограничивались перекопкой никому не нужных грядок и стишками с открыткой на праздники.

— Так и со скуки помереть недолго! — возмущался Митрич, беседуя с диктором теленовостей. — Да, очерствел наш народишко. Ни души, ни сердца. Одни мозги, да и те никудышные. И ведь помру: делать-то все одно нечего.

Впрочем, умирать он не собирался. Много приятностей имелось и в этой, лишенной привычных радостей, жизни. Теплое солнышко на подушке, свежее куриное яичко на завтрак, интересные передачи по телевизору. Да мало ли… Было бы желание. Да человечек удобный под боком. С последним пока не везло, оттого некогда уютный дом постепенно обрастал паутиной и пылью. В раковине собиралась немытая посуда, а в туалете — не вынесенный мусор.

— Нанять бы кого, да где денег взять, — вздыхал в сторону благополучного соседского подворья Митрич. — Ох, не заработал на домработницу за всю жизнь, хотя тридцать лет трудился в поте лица своего.

Лукавил — работник из Митрича был никакой. Начальство еле терпело сопутствующие его трудовому пути скандалы и дрязги. Вырабатывал свое строго по часам. Брака не допускал, но и шедевров тоже. Лишний шаг влево или вправо расценивал как подвиг, за что и требовал сполна: премии или отгулы. По карьерной лестнице с такой стратегией особенно не разгуляешься. Да он и не стремился особо:

— Пусть карьеристы вверх ползут! А нам, простым, скромным труженикам, и на месте неплохо, доживем как-нибудь до пенсии.

И дожил. Вот только радости это не принесло. Скука и однообразие, стоило ли стремиться?

— Да уж, прогадал так прогадал, — признавался тому же диктору Митрич. — Кто ж знал, что так будет? А ведь предлагали остаться.

И тут же пер поперек сказанного, несясь в потоке характерных течений:

— Не дождутся они у меня, дармоеды фиговы! За такие копейки пускай сами вкалывают! Мы уж как-нибудь без их подачек проживем! Хотя бы вишню с яблоками летом на рынок завезем. Или чеснок. Хрен опять же… Участок-то огромедный, руки приложи — тут и на поездку к морю можно за пару сезонов накопить.

Лукавил старик — за всю жизнь ни единой чесночины не вырастил. Матушка огородом занималась. И копейку с него имела. А сам Митрич разве воды в чаны накачать, да и то под настроение… Тот еще садовод-любитель…

«Мечта сбывается и не сбывается. Любовь приходит к нам порой совсем не та…» — мощные динамики магнитофона перекрывали скрипучий Митричев шлягер.

— Во паразиты! — грозил тот в сторону конкурирующей стороны скрюченным пальцем. — Дурять людям голову своими мечтами! Рази ж это песни! То ли дело моя… «Три танкиста, три веселых друга — экипаж машины боевой…»

Мечты, мечты… Даже отчаянному скептику Митричу они были не чужды. Когда-то он мечтал стать таким же бравым танкистом, как Николай Крючков, воспринимаемый им в образе военного на полном серьезе. Мечта серьезностью не отличалась, при первой же возможности Митрич от армии откосил. Спрятался за крепкое маманино плечо. Отсиделся.

Потом мечтал о поездке к морю. Или какому-нибудь подходящему озеру. О ночлеге у костра, о палатке на берегу. Об ушице на обед. Шуме леса, запахах хвои и полыни.

Чуточку, пока не надоело, мечтал о карьере. О почетных званиях и правительственных наградах.

Теперь же мечты сузились до тарелки наваристого борща и чистых окон в тесной его спаленке. О рукастой и не вредной домработнице. О пахнущих свежестью накрахмаленных простынях…

— Хорошо там тебе, — обращался он в небеса к покинувшей его так не вовремя матери, — лежишь себе, отдыхаешь. А я как проклятый — грязью оброс, одними кашами питаюсь…

«Три танкиста, три веселых друга…» — доносилось с одной стороны.

«А все хорошее и есть мечта…» — перекрывало с другой.

Ромка вертел головой то туда, то сюда, пытался ухватить смысл и мелодии. Кое-что удавалось, кое-что — нет. Парнишка не особенно унывал — и та и другая песни включались на улице ежедневно. В свое время он обязательно запомнит и одну, и другую. И даже споет. Маме с папой на радость. А пока получалось так себе. По объективным причинам. По малолетству — Ромке на днях исполнилось пять. И по задержке психического развития, как говорили умные люди на приемах, куда малыша нередко водили его родители.

Порой среди категорических заявлений встречались робкие замечания оппонентов по поводу особенностей восприятия и замкнутости ребенка.

— Нормальный у вас мальчик, — несмело утверждали те, с опаской косясь на светил, вынесших безапелляционный диагноз. — Вы только не торопите его. Дайте время. Пускай сам до всего дойдет. Из таких порой гении проклевываются.

Мама Рита не могла ждать. Ей требовалось в срочном порядке записать ребенка в изостудию и на английский. Начать осваивать новомодный способ чтения и секреты шахматных партий.

— Не надо нам гениев! — заявляла она в ответ, подобострастно кланяясь недовольным вмешательством дилетанта светилам. — Пусть все как у людей будет. Вы лучше подскажите, куда обратиться? Парню шестой год, а он три буквы в одно слово сложить не может.

— И не надо складывать! — не сдавался «дилетант». — Через год-полтора он развернутыми предложениями заговорит. Поэмы вам на сон грядущий рассказывать станет.

— Не надо нам поэм, — отмахивалась мама. — Нам бы три буквы в слово сложить…

— Накладывались уже, — не соглашался отец, в который раз вызволяя сына из цепких лап медконсилиума, — все заборы твоими буквами порасписаны!

— Молчи, неудачник несчастный! — кипела мама Рита. — Тоже мне, гений! Месяцами под машиной лежит, никак починить не может! А еще кандидат наук! Нет уж, хватит с меня гениев! Будем бороться за стандарт!

Сам Ромка стандартов не признавал. Ему нравился лежащий под машиной папа. И сама машина нравилась. Мощный внедорожник напоминал танк: в крыше имелся настоящий люк, до которого Ромка пока еще не дорос. Но ведь дорастет! Обязательно дорастет. И вот тогда…

«Три танкиста, — бурчал мальчик себе под нос на самолично придуманном языке, — три веселых друга», «а все хорошее и есть мечта…».

И представлял несущийся на всех парах джип и свою головенку в люке. Развевающиеся во все стороны волосы, слезящиеся от ветра глаза. Завистливые взгляды соседских мальчишек… «А еще лучше настоящую овчарку рядом! Как в кино… А папа за рулем, счастливый… А мама, мама пусть дома остается. Стоит себе у калитки и платочком машет. И улыбается, хотя бы раз в жизни…»

Мечты папы мало чем отличались от Ромкиных фантазий. Как же хотелось ему прокатиться с ветерком на полученном по наследству внедорожнике! Доказать жене, что кандидаты филологических наук кое-чего в технике смыслят. И кое-чего в жизни стоят. Кроме скромной зарплаты и еще более скромных гонораров от публикаций и репетиторства.

— Врешь, зараза, — шептал он, завинчивая и вывинчивая бесконечные гайки и винты, — я тебя сделаю! А в СТО пусть толстосумы обращаются! За такие деньги я готов днями и ночами под тобой лежать. Лучше велосипед ребенку куплю. Или путевку в санаторий… сыну в школу скоро, а он кроме родного города ничего в жизни не видел…

Николай прошел до перекрестка, заглянув в мусорные баки на обеих сторонах улицы. Не зря заглянул — вещмешок за плечами полнился двумя мятыми алюминиевыми кастрюлями, старой мужской курткой и рулоном обоев. Если так и дальше пойдет, можно будет к вечеру во вторцветмет заскочить, на пару бутыльков с закуской как раз выйдет.

К почерневшему забору на другой стороне улицы он подходил с волнением. Жив ли курилка?

— Жив… Ну и молоток! Булку будешь? Сдобная, между прочим. С изюмом. Лови кусок! И сам не прочь полакомиться, но другу нужнее…

Мухтар хотел залаять, но передумал. Человек за забором был ему знаком. Относительно. С начала осени заглядывать стал. Слова ласковые говорит. Сопереживает. Эх, такого бы хозяина заиметь. Понимающего. Щедрого.

Поначалу отношения у них не складывались. От человека неприятно пахло. И потом, на каких основаниях посторонние вмешиваются в личную собачью жизнь? И вообще: приближение к охраняемой территории чревато неприятными последствиями. На то Мухтар тут и посажен, между прочим. И не зря посажен!

Ох, как же он старался отвадить подозрительного незнакомца. Подумаешь, слова ласковые говорит, смотрит по-доброму, хлеба куском норовит поделиться. Не иначе — злоумышленник. К хозяйскому добру подбирается. Так мы его и пустили!

Пес кидался на забор. Остервенело лаял. Злобно рычал. Скалил страшные зубы. Яростно метался по загону с самыми серьезными намерениями.

Человек отступал. Успокаивающе покачивал руками. Сожалеюще — головой. Чего жалел? Или кого? Псу некогда было вдаваться в ненужные подробности. Он воинственно протестовал против вынужденной близости. Лаял, вскакивал на свою будку, призывал весь мир в свидетели своей грядущей победы.

— Ну ты и дурень, — покачивал головой незнакомец. — Тебя бросили, а ты перед предателями икру мечешь. Я-то пойду, а тебе в этой жиже навозной век вековать.

А кто говорил, что служба бывает исключительно приятной? Вот именно что никто! Мухтар прекращал лаять, переходя на монотонное рычание. Показывал незваному гостю свое презрение и готовность в любой момент вцепиться обидчику в глотку.

— Ну и лежи себе! — сдавался, наконец, человек. Перекидывал через забор жалкую свою подачку и уходил. До следующего раза.

Наведывался нечасто — в неделю раза три. И начинал все заново.

— Я ж к тебе со всей душой, сам посуди! Хожу прям по расписанию. Угощенье приношу, заметь, а мне это нелегко достается. Чего хочу? А чтоб я сам знал!

Постепенно активные военные действия перешли в состояние затяжной вялотекущей обороны. Мухтар потявкивал, пару раз в течение визита уже без особого энтузиазма кидался на забор. Время от времени рычал, предупреждая о своем присутствии. К категории идиотов он не относился, а посему на мелкие провокации не поддавался. Ждал крупных. Не так чтобы очень, но ждал. Временами отсиживался в своем «танке», беззлобно скалясь на нахала через люк. Чувствовал себя если не танкистом, то как минимум пограничником в дозоре. Только попробуй сунься! Мы свой хлеб по полной программе отрабатываем. А чужого нам не надо.

Николай дивился собачьей верности. Ведь кинули беднягу. Элементарно кинули! Ладно бы хоть по-честному — выпустили из вонючего загона на все четыре стороны. Так нет же! За преданность вручили псу бессрочную путевку в ад. А как еще можно назвать загон три на три метра, с трех сторон огороженный ветхим забором, а с четвертой примыкающий к западной стороне дома? Ни травинки кругом, ни былинки. Ни солнечного лучика.

Красавец овчар едва помещался на голом пятачке вместе с нелепой, явно не соответствующей его размерам будкой. Ел, пил, спал тут же. Как и естественные потребности справлял. Прямо себе под ноги — все равно больше некуда. Дожди размывали собачьи экскременты по всей территории. Солнце практически не проникало в зону стихийного бедствия, освещая лишь облезлый фронтон дома да форточки на давно не мытых окнах.

Бедолага страдал от собственных испражнений: язвы на лапах не поддавались самолечению. А на более-менее сухой крыше долго не высидишь: и места мало, и люк, чтоб ему пусто было, вытянуться не позволяет.

Николай имел полное представление о режиме дня товарища по несчастью: часов в девять утра из соседнего дома приплеталась старуха. Ворчала, недовольная всем на свете. Воротила нос от вынужденной антисанитарии на вверенном ей участке. Ругала пса последними словами. Или просто отмалчивалась. Прямо через забор, не заботясь о меткости попадания, выплескивала из старой кастрюльки в собачью миску какое-то варево.

После полудня появлялась еще раз. Не всегда, правда. Но появлялась. Снова воротила нос и посылала собаку куда подальше. Плескала в миску воду. На этом патронат заканчивался. И пес оставался при своих интересах.

Николай подмечал, что воды собаке хватало на пять минут — несчастное животное лакало жизненно необходимую влагу с обреченной жадностью, а потом слизывало дождевые капли с забора и вишневых стволов.

Сердце наблюдателя заходилось от боли и стыда. За себя и за все беспристрастное к отдельным моментам жизни человечество. Ну почему так? Кому-то булки с творожным кремом и корицей, яхты и роскошные виллы, а кому-то — лужи мочи и глоток воды в грязной посудине?

Он старался помочь. Приносил хлеб, воду. Забрасывал через забор куски своей добычи — сплющенные картонные коробки, доски, ветошь. Спасительных островков искусственно созданной суши хватало ненадолго. Грязь засасывала картон в считанные минуты. Доски служили дольше. Их хватало до вечера. Если ночь случалась без дождя, то и на весь следующий день.

Поначалу пес не принимал подарков. Осторожно обходил стороной. Подозрительно принюхивался. Порыкивал на благодетеля. Николай на грубость не нарывался — сторонился или вообще уходил заниматься своими делами. Возвращался через час-другой:

— Ну что, друг ситный, сидишь в грязи своей? А выгоды от моего подношения не понимаешь? Это ж элементарно, чесслово. Бери с меня пример!

Он усаживался на вынутый из пакета кусок картона и изображал безграничное счастье. Пес с недоверием и любопытством наблюдал за манипуляциями человека. Ворчал недовольно, выражая какие-то понятные лишь ему эмоции. Доверять чужаку не спешил. Но после ухода незнакомца осторожно осваивал новую территорию. Постигал приятности кратковременной передышки. Думал о своем, пытался соединить простые и понятные с детства истины с неожиданно открывшимися новыми.

Выходило не очень. Но выходило.

К середине ноября Мухтар стал помахивать в сторону назойливого посетителя хвостом. Рычание сменилось ленивым ворчанием, а касание человеком охраняемого забора воспринималось как приглашение к игре. Играть Мухтар не собирался — не маленький, да и компаньон попался так себе, вот если бы Булька из дома напротив. Или Волчок из многоэтажки… Эх, мечты, мечты…

Вообще-то жизнь у Мухтара начинала налаживаться. Мужчина заглядывал ежедневно, а то и по нескольку раз за день. Приносил лакомые кусочки — то косточку, то колечко ливерной колбасы. Подарил миску, в которую не забывал наливать воды. На ласковые слова не скупился. Правда, рукой коснуться побаивался. И правильно делал: дружба дружбой, а собачьего долга никто не отменял. Мухтар и мысли не допускал, чтобы кто-то из посторонних мог отвлечь его от исполнения служебных обязанностей. Впрочем, незнакомца он все меньше причислял к посторонним. Даже неудобно как-то: ходит человек, ходит…

Ситуация…

Николай зачастил на улицу детства. Как на работу ходил. Даже без «как». Предлагал свои услуги новым и старым соседям. Кому забор починить, кому участок в порядок привести. Уборные чистил, мусор сжигал. Днюющему и ночующему под машиной ботанику обещал за пару недель джип на колеса поставить. Денег много не просил. За тарелку борща и пару пирожков был благодарен. В перерывах между трудами праведными навещал собаку. Не забывал захватить очередную доску или кусок картона.

В декабре они уже понимали друг друга без слов. Человек звал собаку Шариком, тот не звал человека никак, но совершенно точно знал имя новоиспеченного товарища — Николай. И начинал повиливать хвостом в ответ на приветствие и угощение. Скучал и выглядывал между штакетинами — не идет ли благодетель. Позволял гостю разные вольности — от почти интимного приближения к охраняемой территории до руки на заборе. Водил ушами, наклонял голову, внимательно прислушиваясь к интонациям. Принюхивался, осваиваясь с приносимыми человеком Николаем запахами.

С достоинством съедал угощение (прежде позволял себе отведать гостинцы лишь после ухода незваного гостя). Аккуратно вылизывал миску. Неумело улыбался в знак благодарности.

Вот если бы морозец ударил, тогда бы наступил для пса рай земной. Лапы мало что саднили от незаживающих ран, так и мерзли в вечной сырости.

— Эх, друг Шарик, — жалел пса Николай, — и за какие такие заслуги обрекли тебя люди на муки? Ну, давай я тебя отпущу. Две штакетины долой — и вот она, свобода.

Мухтар вертел головой, не спуская глаз с лежавших на заборе ладоней. Ворчал, предупреждая о недопустимости косвенно высказываемых намерений. Дружба дружбой, а все остальное от него не зависит.

«Если бы хотел, я бы и без тебя справился», — думал он, страдая от будоражащих душу противоречий.

— Если бы хотел, ты бы и без меня справился, — разводил руками не решающийся на смелый шаг Николай. — А так, гляди, разорвешь еще. Ну что косишься? На волю-то хочется?

Мухтар-Шарик вздыхал в ответ. Отворачивался. Прятался в будке. На волю хотелось. Но не бросать же дом без охраны!

Дни проходили за днями, а зима не баловала морозами. Ледяная вонючая жижа доставляла собаке невыносимые страдания. Раны гноились. Пес не мог теперь заползти в будку и вынужден был сидеть на крыше.

Старуха Тарасовна сжалилась и перекинула через забор старый ватный матрац. Мухтар оттащил его в угол, пристроил на сваленных в кучу досках и с наслаждением вытянулся в полный рост на мягкой сухой постилке. Теперь можно и отдохнуть. Насладиться моментом, пока вата не пропиталась грязью. Пара часов спокойного, почти комфортного отдыха обеспечена. Только бы не помешал никто. Мухтар повозился, устраиваясь поудобнее, вздохнул. И замер.

Николай охнул, увидев вытянутое тело. Опоздал-таки! Боялся чего-то. Добоялся. Друга, похоже, потерял.

— Ну как же ты…

Навалился на забор, пытаясь дотянуться до неподвижного тела. Может, есть надежда…

Забор не выдержал. Среднее звено со скрипом наклонилось и стало медленно падать на спящую собаку. Мухтар очнулся. Спросонья отпрыгнул в сторону — как раз на будку и приземлился. Строение не выдержало внезапной атаки. Крыша вместе с люком провалилась внутрь. Истошный собачий лай захлебнулся в жалобном визге.

— Шарик! Я сейчас… — кряхтел Николай, выбираясь из грязе-дощатого плена.

— Что деется, прости Господи! — перекрестилась на почтовый ящик старуха Тарасовна. — Совсем тронулись алкаши! Среди белого дня прямо через собаку в пустой дом лезут. Милицию звать, что ли? Хотя чего там брать? Лешка-то до последней меблины все повывез. И потом, мне за собаку плотют, а не за дом. Да и в церковь пора. Не стоять же у задней стенки всю службу.

Взвесив все возможные для невмешательства причины, Тарасовна не стала дожидаться конца переполоха, а, прихватив сумку, поковыляла в сторону проспекта. До церкви приходилось добираться на троллейбусе. А потом два квартала пешком. Тут не до соседских катаклизмов, с собственными проблемами бы управиться.

— Ежели что, — оправдывалась старуха перед зудящей в подреберье совестью, — в свидетели пойду. Нужно будет, опознаю грабителя, женщина я смелая. Да и собака не для развлечений там оставлена, если вусмерть идиота не загрызет, так понадкусывает, чтобы впредь на рожон не пер. Ну и вор пошел — ни ума, ни фантазии, прости Господи! А ты страдай!

— Ну вот и все, а ты боялся! — Николай поднатужился и вытянул пса на свет Божий.

Тот подскочил. Истерично залаял. Тут же смолк. Смутился. Оглянулся вокруг. Оторопел. Средние звенья порушенного забора накрыли старый матрац. От будки осталась куча ломаных досок, покрытая сверху злополучным люком. Что делать? Кто виноват? Покосился на человека. Злоумышленник или спаситель? Карать или миловать? Уйти или остаться? И как жить дальше?

Вспомнил свою жизнь — до и после. Вильнул хвостом. Сделал шаг вперед. Замер. Взглянул в глаза Николаю. Снова вильнул…

— Не было бы счастья, да удачно все повернулось, — выдохнул тот. — Идем, что ли?

Пес вздохнул. Человек тоже.

— Ну райских кущ не обещаю. Манны небесной тоже. Но как-то будет. Есть у меня на примете подвал теплый. Один я там оставаться побаивался. Конкуренты и все такое. А на пару выдержим. Зато сухо и просторно. С едой теперь ноль проблем. Благодаря тебе, между прочим. Чего смотришь? Дело говорю: я прежде и не догадывался о подработках. А теперь — пол-улицы пройдешь — на обед наскребешь. Бабули за три охапки дров миску пирожков презентуют — вкуснятина. А косточку тебе забесплатно выдадут — куда им девать-то кости? Сами уж с десяток лет без зубов существуют. На борще и манной каше. Так что?

Николай отступил назад. Пес не двигался.

— Ну как знаешь. Неволить не буду. Ты теперь свободный художник. Хочешь — дом сторожишь. Хочешь — гуляешь. Физкульт-привет!

Он вышел на улицу. Оглянулся через плечо.

Пес внимательно следил за человеком. Прикидывал — как быть? За развал во дворе хозяйский сын три шкуры спустит. А тут — свобода. И сухой подвал. Новая жизнь соблазнительно поворачивалась в сознании то одним, то другим боком. Манила радужными перспективами.

За соседним забором завозился Булька. Мухтар вздохнул, оглянулся на хозяйский дом. Осторожно выбрался на дорогу. Неплохо. Сухо, по крайней мере. Подошел к Булькиному забору. Ткнулся в торчащий между штакетинами нос приятеля. Лизнул в знак приветствия. Хорошо!

— Ну что, Шарик, идем? — напомнил о себе освободитель.

— Будет плохо, — пообещал Мухтар-Шарик Бульке, — всегда вернуться смогу.

Приятель одобрительно хмыкнул.

— Будет плохо, всегда сможешь вернуться, — заверил пса человек. — Я лапы твои вылечу, а там уж как хочешь. Пошли уж. У меня два заказа до обеда. И вот еще…

Человек протянул псу колечко ливерной колбасы.

Шарик-Мухтар повел носом. Облизнулся: колбаса пахла упоительно. Взглянул на Бульку — от добра добра не ищут. Тот снова хмыкнул в знак одобрения.

Через минуты человек и собака двигались в сторону тупика, откуда уже доносилась знакомая песня: «Там живут — и песня в том порука, нерушимой дружною семьей…»

У Митрича день не заладился с самого утра. Бывает. Отзвонилась медсестра, извинилась, предупредила, что заболела и не сможет прийти.

— А мне что? — возмутился Митрич в трубку. — С голоду теперь пухнуть? Ты ж хлеба принести обещалась. И кефиру. Замену ищи! Чтоб как штык до обеда…

В ответ медсестра тоже позволила себе возмутиться. Больничный есть больничный. Сменщицу свою она пригласит, а насчет кефира с хлебом не уверена. В функционале дежурной сестры из поликлиники такой вид услуг не значился:

— Это я по собственной инициативе вам помогала, могли бы спасибо сказать, а не командовать.

— А еще сестрой милосердия значишься! — укорил строптивицу пациент. — Сама договаривайся, а не то жалобу настрочу, премии лишишься.

Он швырнул трубку мимо телефона. Выматерился. Завел патефон. Любимая песня не спасала от голодной смерти. А девица эта попалась на удивление ненадежная.

— Придется самому в свет выбираться, — пыхтел Митрич, надевая парадновыходные брюки поверх изгвазданных в каше и кефире байковых штанов. — Ох, боюсь, не доползу. Да и обмануть старика этим магазинеркам — только в радость. И что за народ пошел, сплошь лодыри и проходимцы.

С трудом передвигая ноги, он вышел на улицу и повернул к магазину. Сил хватило на два участка. Присел на лавочку отдохнуть. Холодно! Встал. Собрался продолжить поход. Куда там! Трость отъехала в сторону, ноги неловко заскользили по подмороженному асфальту. Разъехались безнадежно широко, и Митрич хряпнулся спиной о дорогу.

— Е-мое! — в глазах потемнело, в позвоночнике закололо, в сердце застучало.

И ведь не встать никак.

— Так до смерти долежишь, никто не поможет! — бесился от бессилья и ненависти Митрич. — Ну и народ пошел! Нету на вас, паразиты, мировой войны! Тогда бы посмотрел…

Он не закончил, неудобно зависнув между прошлым и будущим. Испуганно взвизгнул:

— Мама…

И был поднят неведомой силой на ноги.

— Ты чего? — рявкнул он на стоящего рядом человека. И замер: рядом с тем стоял огромный лохматый пес. Не ровен час, сожрет. Только этого не хватало! — Пса попридержи! Развели тут собак! Никакой управы на вас нету!

— На здоровье! — ухмыльнулся незнакомец, поглаживая собаку. — Домой, может, довести?

— Сам дойду! — не поддался на провокацию Митрич.

Повернулся, намереваясь удалиться на безопасное расстояние. И охнул от боли: правая нога, лишенная привычной опоры, отказывалась от выполнения непосредственных обязанностей.

— Да не бойтесь вы! — расхохотался хозяин собаки. — Мы не кусаемся! Правда, Шарик?

Пес вильнул хвостом и не сдвинулся с места.

— Палку подай, — проворчал Митрич, прикидывая — принять помощь или отказать. По всему выходило, что сам он до дома не доберется. И дернул нечистый выбраться в такую непогоду! Эх, была ни была! — А чего мне вас бояться? Чай не в лесу. У меня сын дома, он встретит. Ты меня до калитки доведи, а там уж сам справлюсь. Ой…

До калитки его тащили. Вернее, тащил мужик. А пес неторопливо семенил сзади.

— Еще в чем-то помочь? — спросил Николай, усаживая Митрича на лавочку у дверей.

— На магарыч надеешься? — проявил проницательность старик.

— Не заработал пока, — пожал плечами невозмутимый собеседник. — Я добрые дела за так совершаю. Время от времени. Чтобы окончательно не озвереть.

Старик боязливо покосился на сильные натруженные руки, испитое лицо, выглядывающего из-за спины пса. Поежился. Уж и не рад был, что от помощи не отказался. Такие и пришить могут за бутылку. Николай усмехнулся, будто мысли прочитал:

— Да не боись, мы людей не трогаем. Правда, Шарик? Мы им помогаем. Типа скорой помощи. Тому дров наколоть, тому дорожки песком посыпать, тому в магазин сгонять.

— Так я вам и поверил, — вздернул куцую бороденку Митрич. — В магазин, как же! Ищи вас потом…

— Вроде с виду нормальный дед, а как глубже копнешь — дурак дураком. С какого перепугу я из-за несчастной твоей двадцатки сволочью стану? Мне выгодней на долгосрочный найм подвизаться. Сам посуди — ты пятерку, сосед твой пятерку — глядишь, мы с Шариком и отобедали. На Переселке домов много. Сегодня ты нас накормил, завтра — другой. Не жизнь, а малина.

— Так уж и малина, — не поверил Митрич, прикидывая плюсы и минусы кочевой жизни. Минусов даже по скромным прикидкам выходило больше. — А с жильем что?

— А ты не такой дурак, каким кажешься, — оценил вопрос Николай. — С жильем имеются определенные трудности. На данный момент мы с Шариком лица без определенного места жительства.

— Бомжуете, значит? — обрадовался старик.

— Можно и так сказать. Так что насчет магазина?

— А гарантии?

Николай усмехнулся: вредность старика казалась ему забавной. Прикинул что-то в уме:

— А давай пятьдесят на пятьдесят!

— Это как же?

— А очень просто: есть у меня заначка в двадцать тысяч. Ты мне даешь столько, я же приношу тебе продуктов на сорок. Рассчитываемся и расходимся довольными друг другом.

— Так я тебе и поверил! — Митрич затрясся в противном хихиканье. — Уплывут мои денежки, як мае быць! Ищи дурака! Ишь ты, умный какой выискался — пятьдесят на пятьдесят. Кому скажи…

— Кстати, спросите у соседей. Я им белье в химчистку носил и комбикорм для курей покупал.

— Сравнил уборную с помойкой! — не унимался Митрич. — Что мне соседи твои. Нашел авторитет! Лучше меня послушай: ты мне покупаешь хлеба да кефиру на свои. С таким заказом двадцатки за глаза хватит. Приносишь. Я рассчитываюсь. И все довольны!

— А гарантии? — хитро прищурился Николай.

— Какие еще гарантии?

— Ну как же… я куплю. Принесу. А ты откажешься. Типа перехочешь. И что мне потом? Ночь с Шариком на кефире проводить? Холодновато в обнимку с кефиром спать. Ладно, не сговоримся мы. Прощевай, мил человек. Нас ноги кормят.

Человек с собакой направились к калитке. Митрич встрепенулся: того и гляди без кефира останешься. На медсестру надежда слабая.

— Эй, погодь! Как там тебя?

— Николай.

— Так и быть! Пятьдесят на пятьдесят. Согласен! Только ты мне еще муки пачку купи и геркулесу, — Митрич покопался в карманах и вытянул засаленную двадцатку. — За услугу заплачу трешку, на большее не надейтесь, не миллионер чай. Сам еле концы с концами вяжу.

— Что ж так, не заработал пенсии?

— Заработал. На пенсию-то теперь не особо пошикуешь. Сам узнаешь, когда доживешь. Хотя не уверен, что бомжам пенсии выплачивают.

— Выплачивают иногда, — грустно улыбнулся мужчина. — Я уж лет десять как на пенсии. Вот только паспорт потерял. А заодно и прописку.

— Это как же? Ты ж молодой совсем!

— В армии служил.

— Во как! Так там же пенсии нашим не чета. Давай восстанавливайся!

— Да недосуг как-то. Ладно, мы пошли. Шарик!

Пес потрусил за хозяином.

— А еще меня дураком величал, — покачал головой Митрич. — А сам-то, сам! Тольки идиоты от пенсии отказываются. Да от прописки. Нет, со мной такого в жизни бы не случилось.

Он оперся на трость и тяжело поднялся. Долго тыркал ключ в замок. Наконец сумел открыть дверь. Перевел дух, выпустил пар, сплюнул через плечо. Нелегко обходиться без помощника. Но не платить же за воздух!

— Раз трешка, другой трешка — так и обанкротиться недолго. Уж лучше социального работника вызвать. Хотя того пока дождешься. И все равно денег жалко. Разве что на квартиру пустить. А что? Мысль! Поселил бы бомжа в чуланчике, пущай по дому жилье отрабатывает!

Дошел до кухни. Поставил чайник на плиту. Остыл малость:

— Не, сразу на рожон не полезу. Присмотрюсь сперва, стоит ли эта канитель моих страданий.

— Роман Романыч, значит? Звучит! — Николай уважительно пожал малышу ладошку. — А это Шарик Николаевич.

Шарик-Мухтар вильнул хвостом, ничего не имея против нового имени. Раз уж жизнь ему досталась новая, так почему бы и имя не сменить? Он хмыкнул, улегся неподалеку, выбрав место посуше, и принялся вылизывать затягивающуюся рану.

— А вы в машинах хорошо разбираетесь? — строго спросил мальчик, переживая за судьбу своей любимицы. — Не испортите?

— Не должен, — подал голос из-за капота Николай. — В армии механиком служил. Имею представление. По крайней мере, не хуже батьки твоего.

— Почините?

— Если повезет. Деталька нам нужна одна. А стоит дорого.

— Старую отремонтируем, — заверил помощника Рома-старший.

— Это вряд ли. Ты сколько ею занимаешься?

— С лета, — смутился владелец джипа. — Думал, справлюсь.

— До следующего лета прокопаешься. На мелочи больше потратишь. Думай, водила. Думай.

— А чего тут думать? Денег все равно нет. Вам и так должен. Неделю вместе колдуем.

— Я и подождать могу. С голоду не пухнем — супруга ваша супом кормит по два раза на дню — благодать! Так что собирайте на детальку, а установить помогу. Не сомневайтесь, мы еще на вашем танке покатаемся!

— И я хочу на танке! — радостно завизжал Ромка-маленький. — Чур, я в люке буду сидеть! Чур, в люке!

— О, еще один танкист выискался! — рассмеялся Николай. — А мы все никак команду собрать не могли. Кино про четырех танкистов смотрел? И про собаку.

— Угу, — кивнул Ромка-маленький и с уважением взглянул на лежащего неподалеку пса. — А это тот самый Шарик?

— А то! Прошу любить и жаловать.

— Па, — обратился малыш к отцу после кратковременного раздумья, — а можно я Шарику свой кекс отдам? Ему понравится.

— Тебе тоже понравится, — ответил отец из-под машины, — а Шарику лучше косточек вынеси. Мама вчера курицу тушила, должны остаться.

Шарик следил за развитием событий краем взгляда. Дремал, разомлевший от покоя и сытости. Все складывалось как нельзя лучше: с утра он забегал в свой старый двор — тот никуда не делся, стоял себе и стоял, огороженный новеньким свежевыкрашенным штакетником. Будку убрали, а грязь оставили. Должно быть, для Мухтарова преемника. Вот уж кому не повезет! Ни тепла, ни покоя, ни приятных воспоминаний.

Между делом пес заглянул к Бульке, поделился новыми впечатлениями. Познакомился с симпатичной пуделихой нечистых кровей, недавно поселившейся в доме под черепичной крышей. Пообещал захаживать. Девушка была хороша, грех такую упускать. Пробежался до тупика и обратно. Облаял велосипедистов. Обогнал такси. Трижды отметился в облюбованных местах. Вернулся к Николаю. Эх, хорошо! Свобода! Еще бы крышу над головой заиметь постоянную, а то и охранять нечего.

Нет, против подвала он ничего не имел. Нормальное жилье, особенно когда под боком друг сопит. Вот только дворник грозится милицию вызвать. И блохи заедают. Шарику, практически переставшему быть Мухтаром, хотелось погреть свои старые косточки у печки.

Или получить в собственность новенькую просторную будку. Мягкий кожаный ошейник, как в детстве. Закрепленную на стальном тросе цепь — для особых случаев. Уверенность в завтрашнем дне и стабильность. Для себя и для приятеля, которого он почти признал своим новым хозяином. Вот только какой хозяин без хозяйства? Того и гляди пропадет — загребут за бродяжничество (слыхал он такую пугалку от Николая) или заболеет. Мечты, мечты, быстро же они меняются. Вместе с жизнью. Прежние-то актуальность свою подрастеряли. И о чем ему раньше мечталось? О глупостях каких-то, должно быть. Не то что сейчас…

— Ну как, решился? — Митрич сурово хмурил брови, недовольный долгим отсутствием потенциального домработника. — Свято место пусто не бывает, гляди, упустишь свое счастье!

— Не думаю, что ваша кладовка счастьем зовется, — Николай выпустил изо рта колечко табачного дыма, — да и сопровождающих обязательств многовато.

— Так и быть, — сдался Митрич, — стирку на себя беру. Только, чур, машинку починить!

— И это называется уступки? Мне за машинку пятьдесят тысяч без торга дают. А ты готовку с уборкой да участок вешаешь.

Митрич пытался отыскать более заманчивые для помощника условия. Приходилось выкручиваться: явившиеся по объявлению женщины просили втридорога. И собирались работать не больше трех дней в неделю. И кто их балует? Скрутить бы говнюка в бараний рог, честное слово! Нового знакомого упускать ох как не хотелось. Во-первых, руки золотые. Во-вторых, жилье ищет, а у Митрича три комнаты свободны и кладовушка. Кстати… Эх, была ни была!

— Уговорил! Я тебе спаленку с отдельным входом отдам. Живи на здоровье!

Спаленку? Шарик насторожился: как бы не лопухнулся Николай — дело-то выгодное. Глядишь, и будка новенькая выгорит! Вместе с цепью.

— И пса на довольствие беру! Только без изысков.

— Предложение интересное, — оценил маневр Николай. — Мы подумаем.

— Да чего тут думать?! — топнул ногой от накатившей ярости хозяин.

— Да хоть о характере твоем. И о режиме работы. На круглосуточную вахту я не согласен. Мне деньги зарабатывать надо. Ну и вечера свободные иметь…

— Знаю я твои вечера — бухать без просыпу…

— А я о чем? Ну и характер: одной рукой манишь, другой в лобешник норовишь вмазать. Я к свободе привык. И Шарик тоже.

Митрич задохнулся от возмущения: ну и бомжи пошли! Чисто барышни кисейные!

— Да я тебе… я…

Пока искал, что бы такое добавить, Николая с собакой уж и след простыл.

— Эй, куда ж вы…

Нет, надо помягче с ними быть. Поласковее. Ушли вот, а могли бы наледь с дорожек сбить. И коммунальные оплатить — через пару дней пеня пойдет, а самому до банка не добраться.

— Ладно, прям завтра и начну, — пробормотал Митрич, затаскивая авоську с картошкой в кухню. — Благо хоть на рынок сходили. С паршивой овцы хоть шерсти клок, да мой будет.

Николай никак не мог решиться на предложение старика. Терпеть не мог зависеть от кого-то. Свободу свою превыше всего ценил. И спокойствие. Понимал, что вечерние улеты в винные дали никому не могут нравиться. Но и остановиться не мог. Ради чего? У каждого своя жизнь. Какая кому досталась. Чего мучиться угрызениями совести и терзаниями всякими — переделал дела, улегся под теплый собачий бочок, выкушал бутылек — и отдыхай.

С Шариком ему жилось веселей. Теплей. И уютней. Кто бы мог подумать, что добро добром обернется. Обычно наоборот случается. Просто пожалел животину. Просто прикормил, чтобы в доверие войти, без этого пес и близко бы к себе не допустил. Так и маялся бы в грязи, пока не сгнил заживо. Поначалу все было предельно просто. А потом…

Николай и не заметил, как привязался к собаке. Почувствовал родственную, если хотите, душу. А если хотите, и полюбил. Как любил когда-то жену. А потом сына. И куда все ушло? В какие чувства трансформировалось? Или затаилось до поры до времени, пока не найдется на земле подходящее существо. Чтобы снова запульсировать, запылать, забить фонтаном. Засосать под ложечкой. Запечь под сердцем. Загудеть шмелем в мозгу.

Он не раз ловил себя на мысли, что снова торопится жить. Спешит отработать, заработать, получить, накормить, приласкать, сгонять за бутыльком, «причаститься». И, наконец, улечься под крепко пахнущий псиной теплый бок Шарика. Затаить на несколько секунд дыхание. Почувствовать растекающееся по душе тепло. Улыбнуться в темноту обалдевшей от счастья улыбкой. И дождаться какого-нибудь теплого и приятного сна.

Чтобы утром все начать заново. Обхватить рукой собачий бок, снова почувствовать почти родной запах. Снова бежать, искать, волноваться — как бы на обед хватило. А лучше и на ужин.

Дни летели за днями. Казалось, новому счастью не будет конца. Николай даже пить меньше стал, чтобы лучше чувствовать навалившиеся радости. До вечера — ни глотка. А заветного бутылька теперь хватало на два дня. И здоровью полезнее, и с материальной стороны выгода. О душевных перипетиях он предпочитал не думать: не дай Бог сглазить!

И все-таки не уберег. Проспал счастье. Почти проспал. Как-то поутру в подвал явилась целая делегация. Николай только-только глаза продрал. С подачи Шарика. Тот давно волновался под боком у приятеля. Предчувствовал опасность. Но уверен не был. А потому до последнего сон Николая берег. Опоздал с предупреждением.

Хозяин рванулся к выходу.

— Туточки он, туточки, — гнусавил дворник, — давеча сам видел, как пришел. И собаченцию страшенную с собой приволок. Повадились, нет на них управы!

— Найдем, не волнуйтесь, гражданин! Засадим вашего приживалу на пятнадцать суток на казенные харчи. Еще спасибо скажет! — в голосе за стеной звучали убежденность и оптимизм. — Эй, есть тут кто? Вас приветствует участковый Карапузов.

— Нужны нам ваши приветствия, — прошептал Николай, пятясь в сторону выходящего в соседний двор окна, — как и пятнадцать суток. Это раньше меня подобными привилегиями можно было соблазнить. А теперь баста — отсоблазнялся. Теперь я не один. Ну что, друг, — обратился он к Шарику, — возьмем окошко штурмом?

— Попытаемся, — «ответил» Шарик, примеряясь к узкому проему под потолком — так высоко он еще никогда не прыгал.

— А я тебе помогу. Ну-ка! — хозяин рванул на себя застекленную раму с решеткой.

С превеликим трудом Шарик протиснулся в открывшийся лаз. Николай подталкивал сзади. Торопил, боясь опоздать. Не зря боялся. Участковый Карапузов предотвратил эвакуацию правонарушителя легким захватом за правую брючину.

— Пройдемте, гражданин, — строго прохрипел он, запыхавшись от непривычной потасовки. — И ведите себя потише, а то сопротивление властям в протокол запишу. Так и до уголовного дела дойдет. А оно вам нужно? И чего петушитесь? Пятнадцать суток в тепле и заботе еще никому не помешало. Бесплатный санаторий практически. Мылись-то давно?

— Позавчера. Я, уважаемый, два раза в неделю в баню хожу. Привык, знаете ли. С детства парок люблю.

— И ладненько! — обрадовался адекватности задержанного участковый. — У нас как раз сауна открылась. На месте прежней парилки. Лепота! Даже сотрудники захаживают. Отсидите две недельки в вип-условиях. Другие обзавидуются.

— Послушай, майор, — обратился к милиционеру задержанный, — я, конечно, со всем уважением к вашему заведению. Но нельзя мне туда. Никак нельзя! Обещаю: в подвал этот больше ни ногой. Отпусти, будь другом!

— Еще чего! — возмутился Карапузов. — Нарушать, значит, можно. А отвечать нельзя? Интересный получается рассказ. А с сигналом что делать прикажешь? Сигнал вчера поступил. И оформлен как полагается. Сегодня мне по сигналу рапорт писать. И что я, по-твоему, там напишу? Отпущен по уважительным причинам? — Он приосанился, прокашлялся и продолжил строго: — Пройдемте, гражданин!

Николай поплелся следом, лихорадочно соображая, как выпутаться из затруднительного положения. Раньше подобного рода задержания воспринимались досадными приложениями к его ненадежному статусу. Ежели положено, так и отсидим. Вымоемся, отогреемся. По врачам пройдемся. Да и кратковременное воздержание для здоровья полезно.

Теперь же другое дело — Шарик один останется. Куда ему деваться? Не привык бродяжничать. Разве что на старое место вернется. А там уж и не ждут. Пропадет бедолага! Из-за него и пропадет. Перед глазами серой киношной лентой поплыла картинка: за милицейским УАЗом несется Шарик. Машина набирает ход, пес отстает. Спотыкается. Больно ударяется грудью о бордюр. Вскакивает. Падает снова. Тяжело поднимается…

Сердце Николая вдруг набухло, налилось болью. Отяжелело, медленно опустилось куда-то вниз. Ноги сделались ватными, коленки подгибались. Он будто постарел лет на двадцать. Осунулся. Втянул голову в плечи.

— Эй, что за дела? — забеспокоился Карапузов. — Плохо, что ли?

— Плохо… — прохрипел задержанный, бледнея на глазах. — Нельзя мне ехать, майор.

— Лейтенант я, — не поддался на лесть участковый, — старший. Давай подмогну чуток. Машину сейчас вызову. Или сразу скорую? Чегой-то колбасит тебя, мужик. Сердце?

— Будь оно неладно! Прихватило, сил нет.

— Тогда скорую…

— Ты лучше отпусти меня, капитан. Нельзя мне в участок. Не один я.

— Подельника имеешь?

— Собаку. Пойми, нельзя ей без хозяина оставаться. Погибнет. Будь человеком…

Карапузов вздохнул. Отпускать нарушителя не хотелось. Но и собаку оставлять без хозяина грех. У него самого с детства жили в доме собаки. Таксы, пекинесы, той. А он о крупной породе мечтал. Овчарке или бульдоге. Но в их с мамой распашной двушке особенно не разбежишься. Приходилось довольствоваться мелкими любимцами. И Карапузов со всей возможной нежностью тетешкался с пушистой мелюзгой, мечтая дослужиться до генерала. Чтобы построить особнячок в пригороде и уж тогда…

Старлей вздохнул, отгоняя непрошеную мягкость. Оглянулся — сзади послышался ответный вздох. И обомлел: рядом — даже руку протягивать не надо — сидел абсолютно несчастный красавец овчар. Похоже, чистокровный немец. В собачьих глазах плескался явный избыток влаги.

— Ваш, что ли? — шепнул он в сторону задержанного.

— Мой.

— Вот я и говорю, — послышалось со стороны, — вконец обнаглели бомжи! Уже с животными подвалы занимают. Не ровен час, коров да поросят разводить станут, а нам отвечай.

— А вы, гражданин, идите уже. Вы свое дело сделали. Будете нужны — вызовем.

— Но я…

— Рабочий день в разгаре. Не смею задерживать. Сами разберемся.

Расстроенный невниманием дворник махнул рукой в сторону Шарика и поплелся к соседнему подъезду. Три пары глаз молча проводили его глазами.

— Ну как же вы так, гражданин, — укоризненно покачал головой Карапузов, когда они остались без свидетелей. — Никакой ответственности не имеете. Ладно бы сами страдали, а так неповинное животное на страдания обрекаете! Холодно, голодно. Насекомые опять же. Непорядок. Устроились бы на работу, получили бы общежитие.

— Собак в общагу не пускают.

— Ну… жилье бы сняли. Хотя бы в частном секторе. Нечестно вот так только о себе думать. Эгоистично.

— Есть! — Николай громко хлопнул себя по бедрам. — Есть у меня на примете местечко! Слушай, капитан, отпусти. Слово даю — исправлюсь! А не поверишь — адресок дам. Тут недалеко, на Переселке. Пенсионер одинокий предлагает подселение. Ей-богу, не вру!

Капитана Карапузов оспаривать не стал — не так уж долго ждать четвертой звездочки осталось.

— А как же сигнал?

— Да напишешь что-нибудь. Беседу профилактическую провел? Провел. Рекомендации дал? Дал! Можешь нас сопроводить. И с домовладельцем поговорить. Ну не пропадать же псу!

Карапузов снова взглянул на Шарика. Тот просительно вильнул хвостом.

— Была не была! Пойдемте!

Через минуту тройка уже шагала по Переселке. Издалека доносились бархатные переливы антоновского голоса: «Новая встреча — лучшее средство от одиночества, но и о том, что было, помни, не забывай. Мечта сбывается…»

— Правильная песня, — вздохнул о своем участковый.

Его спутники вздохнули в унисон. Во вздохах прочитывалось согласие.

После перекрестка Антонова заглушили танкисты: «Но разведка доложила точно, и пошел, командою взметен, по родной земле дальневосточной…»

— Ну вот, — огорчился Карапузов, — и кончилась мечта. И кто это у вас такое старье слушает?

«Молодой еще, — оправдывал старшего лейтенанта Николай, с наслаждением улавливая каждое слово знакомой с детства песни, — а так очень даже ничего участковый. С таким жить можно».

Шарик семенил рядом, выражая свое согласие вилянием хвоста.

«…три танкиста, три веселых друга — экипаж машины боевой!» — песня закончилась на подходе к дому Митрича. Николай с удивлением определил источник звучания: на кухонном подоконнике стоял раритетный патефон.

— Ну и дед, — хмыкнул он, распахивая перед участковым калитку, — с таким не соскучишься! Эй, хозяин, принимай гостей!

Митрич появился на крыльце в старой байковой пижаме. Долго щурился, узнавая и не узнавая непрошеных гостей. Кашлял, зябко кутался в рваный пуховый платок:

— Долгонько вы добирались, братья-товарищи. Я уж и не чаял… А это…

— Участковый инспектор, старший лейтенант Карапузов. Сопровождаю вот гражданина…

— Так и знал! — обрадовался Митрич. — Вляпались-таки, субчики! Просто так бы точно не появились. Тоже мне благодетели!

— Не понял, — озадачился старший лейтенант. — Так вы их берете или не берете?

— Беру! За просто так, лейтенант, учти!

— Старший лейтенант, — уточнил Карапузов.

— За просто так! — стоял на своем домовладелец. — Мне терки с налоговой вашей ни к чему. У нас джентльменское соглашение: я им жилье, они мне помощь по хозяйству. Бартер, в общем. Так и запиши, лейтенант.

— Старший…

— Не бери в голову, капитан, — усмехнулся Николай. — Митрича хлебом не корми, дай человека унизить. Ну, кажется, разобрались. Без обид?

— А как насчет прописки?

— С этим сложнее. Паспорта у меня на данный момент нет.

— Непорядок.

— Не то слово! Этот непорядок мне всю жизнь изувечил. Через него я дома лишился, пенсии. Да что там пенсии — семьи.

— Разберемся…

Февраль в этом году не уставал удивлять снежными бурями и лютыми ночными морозами. Впрочем, в тесной гостиной Митричева особняка о том мало печалились. Хозяин на улицу практически не выходил. Разве что ради спортивного интереса. Перетащил патефон с кухни, устроил любимую игрушку у печки. Крутил своих танкистов с утра до ночи, прерываясь на просмотр новостей. В доме появился старенький телевизор, презентованный Николаю благодарными клиентами.

Да и вообще жильцом своим Митрич был доволен, насколько он мог быть чем-то доволен в этой жизни. Ворчал, конечно, хотя больше для порядка. На то и хозяин. А так — грех жаловаться. Николай с утречка за продуктами сгоняет. Приготовит завтрак. Простирнет, подметет. Потом на подработку свою ускачет. Вместе с Шариком. Весь день где-то шастают. А Митрич не в обиде — тихо дома, никто нервную систему на прочность не испытывает.

Вечером почаевничают и разойдутся по своим углам. Николай за рюмочкой-другой, глядишь, утюг или бритву электрическую починит. Шарик от печки ни на шаг. Но чует все за стеной. Побрехивает на прохожих.

Все спокойнее.

Ему тоже новая жизнь по вкусу пришлась. А кому не придется? Целый день рядом близкий человек. И приласкает, и в обиду не даст, и накормит. Будку за домом выстроил — всем окрестным псам на зависть. Шарик и рад бы новые хоромы обжить, да жалеет его хозяин, дома держит, пока зима. Но с весны выпускать обещал. А слово он держать умеет. Об этом и беспокоиться не стоит.

Мечты, как пелось в доносившейся с противоположного конца улицы песне, сбывались. Оставалось только справляться с поступающими радостями.

Шарик справлялся неплохо. В свободное от забот, связанных с сопровождением хозяина, время он предпочитал соседство с печкой. Или с кокеткой Мэри из трехэтажного коттеджа. И с Митричем отношения приближались к уровню приятельских. Старик почти прекратил свое нытье и вечное бухтение. Снисходил порой до сахарной косточки или вчерашнего пончика. Выделил Шарику половик для лежки. И время от времени вел с собакой долгие беседы о видах на урожай и смысле жизни. Планы Митрича по поводу освоения пришедшего в запустение участка не могли не впечатлять. Даже далекий от садово-огородных премудростей Шарик отчетливо представлял масштабы работ, главные роли в которых, само собой, предоставлялись Николаю. Весна, а за ней и лето обещали быть насыщенными и продуктивными.

Единственное, что беспокоило новоиспеченного Шарика, это забота о сохранении выпавшей на его долю широкой и ослепительно приятной белой полосы. Вот если бы удалось умереть прямо на ее белоснежной середине! В один день с хозяином. А лучше — в один час. Нет, Шарик не стремился к смерти. Просто всеми силами старался, чтобы полоса получилась бесконечной. Для себя и для Николая. Ну и для Митрича, конечно, тоже ведь человек. Дом-то его. И печка тоже.

«В сердце необитаемом снова любовь поселится…» — с воодушевлением подпевал далекому Антонову Николай, ремонтируя скошенную-перекошенную Митричеву калитку.

Поток неторопливой и вполне комфортной жизни захватил и его. Он даже пить меньше стал — неловко как-то напиваться до потери пульса на безвозмездно отведенной жилплощади. Да и перед работодателями неудобно: многие от его перегара нос воротят. Отказывают опять же. Не доверяют. И правильно делают — на пьяницу надеяться опасно.

Один Шарик принимал его как есть. Похоже, любил даже. Доверял. Верил. Оттого еще хуже становилось Николаю под вечер. Пить или не пить? Вон ведь как псина смотрит. Эх, псина-псинушка, ну как тебе объяснить? Самое главное, что в объяснениях ты не нуждаешься. А понимаешь более любого человека. И принимаешь. И никуда от этого понимания с принятием не деться. Но и вино не отпускает. Эх, была бы у Николая воля!

А ведь была когда-то. Только давно это было. Потом эмоции взяли верх. За ними — алкоголь. Или сначала алкоголь. Или сначала потеря жены. Наверное, все-таки потеря.

— Нашел оправдание, — ворчал он, понимая всю бесперспективность своего ворчания, — недаром считают нас, алкашей, изворотливыми и хитрыми существами. На все пойдем ради собственного благополучия. То бишь рюмки-другой.

Странно… прежде он на философию сил не тратил. Ему и без философии прекрасно жилось. Прекрасно ли? «Вечно молодой, вечно пьяный» — как в песне поется? Нет уж, до прекрасной прежней Николаевой жизни как до луны. И захочешь не полетишь. Да и не хотелось.

Теперь он был нужен. Несчастному скандалисту и склочнику Митричу, настроившему против себя родных и знакомых. Кинутому на произвол судьбы и сварливой соседки Шарику. Неумелому автолюбителю Ромке-старшему. Требующему внимания и заботы старому дому. И еще двум дюжинам образовавшихся на фоне удивительных перемен клиентов.

Мечты сбывались, как и пророчил известный автор и исполнитель с белорусскими, как поговаривали, корнями. Сбывались и плавно переходили в новые. Карапузов — дай ему Бог здоровья — всерьез занялся Николаевыми документами. Выяснил, что бывшему прапорщику и воину-интернационалисту выделена благодарным государством неплохая пенсия, дожидающаяся адресата на банковском счете. Нашел его семью, выяснил причины и последствия крутого жизненного поворота. Взялся восстанавливать справедливость.

Николай воспрянул духом. Пенсия ему уж точно не помешает. Можно обновить летнюю кухню в саду благодетеля. Просторное помещение вполне подходило для жилья одинокого и не претендующего на пентхаус отставника с собакой. Печка там добротная. Закуток для спальни вполне подходящий. Окна в сад выходят. И чердак яблоками пахнет. Почти как в родительском доме. С такой благодатью ни одна квартира не сравнится, пускай сын с невесткой не переживают. Появится у Николая паспорт, он у Митрича пропишется, тот обещал. А в благодарность свозит старика на Нарочь.

Пускай хоть раз в жизни море посмотрит. Море не море, но впечатлений должно хватить. А заодно и Ромкиного сивку-бурку обкатают.

— Вот потеплеет, и до ума доведем внедорожник, — рассуждал проклюнувшийся в душе оптимист. — Там работы дня на три осталось. Максимум — на недельку. Как раз к моей пенсии поспеет. Бензин поставлю, сам Ромка вряд ли сподобится, всю жизнь на мели сидит наш кандидат. И малыш с нами поедет. В люке своем — глядите-ка, еще один танкист нарисовался. Развелось нас… И Шарик. Хотя нет, весной не поедем. Ромку в люке том до ангины доведем, не простит мамаша. А летом палатку с собой прихватим. Удочки. И маму Риту возьмем, чтоб не скучала. Так и быть! И Карапузова, если с работы отпустят. Эх, хорошая поездка получится! Со всех сторон полезная.

«Три танкиста, бр-хр-хр, три веселых х-х-х… друга…» — подпрыгивал на ухабах страдалец-патефон.

— Экипаж машины боевой! — верещал, отчаянно перевирая мелодию, Ромка-маленький из люка.

— Дурдом «Ромашка», — закатывала глаза мама Рита.

— Нормально идет, — со знанием дела кивал Ромке-старшему Николай.

— Хр-хр, — вносил свою лепту в оживленную атмосферу поездки спящий за задним сиденьем Шарик.

— Не довезу, — хмурил брови Митрич, заботливо удерживая патефон.

— А мы тебе взамен этой рухляди бумбокс с динамиком купим, — успокаивал его сосед, Ромка-старший.

— С твоей-то зарплатой только бумбоксы налево и направо раздаривать, — вернулась к любимой теме его жена. — Не верьте вы ему, Константин Дмитриевич.

— Кто это Константин? — удивился Николай. — Это Митрич, что ли?

— Плохо, как я погляжу, — кривила губки мама Рита, — вы своего домовладельца знаете. Митрич да Митрич, а все остальное будто бы и значения не имеет! Ох и черствые вы, мужики! Что сухари прошлогодние. Он вообще в курсе, — обратилась она к старику, — что вы женитесь первого числа?

— Ну дык… — смутился Митрич.

— То есть как женится? То есть кто женится? — Николай растерянно оглядел присутствующих. С Шариком все было предельно ясно: их отношениям с Мэри упорно препятствовал хозяин красотки. Ромка-старший вряд ли на второй брак сподобится, ему бы первый пережить. Ромке-младшему рано еще. Сам Николай до этой темы еще не дошел. Стало быть…

— Ну старик…

— Ой, да не факт еще! — отмахнулся Митрич, едва не уронив своего отчаянно хрипящего любимца. — Познакомились только. Преувеличиваете, Маргарита.

— Если самую малость, — дернула плечиком та. — А вы в курсе, что Алевтина Павловна платье белое купила? И тридцать бутылок водки? Думаете, зря?

— Торопится твоя Алевтина Павловна! Ну и баба! Два раза в кино сходили. Три — в поликлинику на процедуры. Ну у калитки пару разков постояли. Хоть ты в монастырь уходи!

— Дела… — почесал затылок квартирант. — Выходит, скоро мне от ворот поворот укажешь? Мог бы предупредить.

— Ну че прицепился? — возмутился Митрич. — Да я скорее Алевтину эту за поворот пошлю, чем вас с Шариком. Мы ж экипажами просто так не разбрасываемся.

— Женщинами тоже, между прочим… — поджала губки мама Рита.

— И зажили, «песня в том порука, нерушимой, дружною семьей…» — невпопад горланил из люка Ромка-маленький.

— А ведь у нас практически четыре танкиста получились, — удивился своему неожиданному наблюдению Митрич. — И собака. Хоть кино снимай!

— Жаль, Карапузов не смог присоединиться.

— Да ну его, этого зануду. В танк столько сажать и не положено.

— Здорово получается! А мама у нас за киношную Марусю сойдет. Хорошо, что взяли ее.

Взрослые замолчали враз, думая о чем-то своем. Ромка-старший, улыбаясь своим мыслям, следил за дорогой. Мама Рита поправляла макияж. Митрич думал о свидании с Нарочью и о предстоящем походе в парикмахерскую, запланированном на выходные после поездки. Надо бы по-модному постричься, не старый еще. Может, сложится у них с Алевтиной. Хозяйка в доме не помешает. А можно к ней перебраться. Вариант. Или сначала яблоки поснимать? Перезреть могут…

Николай прикидывал, куда податься ему с Шариком, если Алевтина Павловна все-таки добьется своего. Разве что с сыном мириться.

— И то дело, — вздыхал во сне Шарик, привычно считывая хозяйские мысли. Лично он против перемирия ничего не имел. Танкисты и в мирное время неплохо живут. Особенно если целым экипажем…

«…а все хорошее и есть мечта…» — вдруг ожил приемник, до последнего считавшийся членами экипажа всего лишь элегантным дополнительным антуражем к шикарному внедорожнику.

— Хр-р-р, — оценил торжество зарубежной электроники и отечественного оптимизма спящий Шарик… Белая полоса его жизни простиралась за горизонт четкими свеженанесенными на шоссе штрихами, щедро одаривая любимых и дорогих ему людей и животных новыми мечтами и надеждой на их исполнение.

Обо всем понемногу

Рассказы

Мамин день

— «Сегодня мамин праздник, сегодня мамин день», — напевала Маша давнюю детскую песенку, вытягивая из гипермаркета тележку с провизией. — Да будет так! Давно пора, между прочим. А единственная горячо любящая доченька не сподобится никак!

Теперь сподобится. К празднику она начала готовиться неделю назад. Вымыла квартиру чуть ли не до блеска. Сменила тюль на окнах. Пересадила цветы в новенькие кашпо.

— И зачем столько хлопот? — удивлялась мама. — Подумаешь, праздник. Сядем рядком, поговорим ладком. Телевизор посмотрим. Подружкам позвоним.

Маша загадочно улыбалась, продолжая свою маленькую революцию. Все дело в том, что восьмого марта у мамы был день рождения. В этом году юбилей — шестьдесят. Значимая дата. Ее роднулечка лишь сейчас отважилась выйти на заслуженный, как принято говорить, отдых. А до того почти сорок лет отдала пятой детской поликлинике.

Мамины пациенты до сих пор забегали на огонек со своими проблемами. Кому консультация нужна, кому — рецепт от затяжной простуды. На улице раскланивались. В общественном транспорте место уступали. Уважаемый в городе человек. Врач высшей категории. Кандидат медицинских наук. Почетный донор.

Вот только в личной жизни не сложилось. Давным-давно. Встретился на мамином пути красивый, сильный и умный. И затерялся на бескрайних просторах Вселенной. Оставив недоумение в душе и Машу под сердцем. Бывает. И винить по большому счету некого. То ли характерами не сошлись, то ли не поняли друг друга. Поди теперь разберись.

Маша составляла всю личную жизнь мамы. И собиралась ее составлять еще долго. Потому как и у нее не сложилось. Муж ушел через три года после свадьбы. Даже ребеночка не оставил. Все оттягивал куда-то. То диссертация. То выгодный зарубежный контракт. Хотя «на обратной стороне Луны» ребеночка завести сумел-таки. В кратчайшие сроки. Возможно, и не одного. Только Маша переключилась на более достойные объекты наблюдения.

Защитилась. Перевелась из своей поликлиники на университетскую кафедру. Занялась наукой. Теперь вот до докторской доросла. Какая уж тут личная жизнь! Ей и так хорошо. С мамой. И с кафедрой.

Профессор Калинкин смешал ее карты за один день. Просто вошел. Просто познакомился. Моложавый. Подтянутый. Обаятельный. Энергичный. С хорошим чувством юмора.

— Скажи прямо — сексапильный! — закатила глазки ее соратница и приятельница Любаша. — Шона Коннери так напоминает…

Маше профессор Калинкин Шона Коннери не напоминал. Да и не сложилось бы у нее с этим самым Шоном. Но девичье сердечко, несмотря на отсутствие тревожных сигналов, забилось сильнее. Да и как не забиться: помимо того, что новый проректор оказался ее референтом на защите, он вполне подпадал под категорию перспективных женихов. Та же Любаша после ухода профессора выложила тщательно скрываемую (не иначе как для себя припасала) сенсацию — Калинкин не женат.

— Может, давай свои эксперименты свернем на время, — делилась далеко идущими планами заведующая лабораторией, — и предложим новенькому свои услуги. С нашим-то опытом! Да мы его за пару недель до ЗАГСа очаруем.

— А делить как будем? Двоеженство пока у нас не вводили, — съязвила Маша.

— А на кого Бог пошлет! — махнула рукой хроническая оптимистка. — И, чур, без обид! Один настоящий мужик все лучше, чем полное их отсутствие! Чуть что — будешь у меня свидетельницей!

— А чуть что — ты у меня!

Заговор удался: через три недели профессор увлекся анализом ДНК и почти не выходил из лаборатории. Машина докторская почти лежала у нее в кармане. Ко всему прочему, Сергей Сергеевич оказался приятным собеседником, ненавязчивым джентльменом и любителем длительных прогулок на свежем воздухе.

— Еще одно достоинство — и я тебя задушу, — процедила сквозь зубы поверженная соперница. — Надо же — себе на беду пригрела змею на груди. Ну, Машка, погоди! Я тебе устрою свадебку. Да с сюрпризом…

— Сама предложила: без обид, — напоминала ей Маша день ото дня, всерьез опасаясь за собственную безопасность. — Никто никому не навязывался. Само собой все сложилось. Да и до свадьбы еще не близко. Может, он к тебе переметнется. А может, на секретаршу свою западет. Между нами кроме милых задушевных бесед и не было ничего. Пока…

— Давай уж без намеков, — картинно всхлипывала безутешная Любаша и возвращалась к выполнению должностных обязанностей. — Подумаешь, профессор! Да тут недавно академик забегал…

Познакомить маму с Калинкиным Маша решила именно восьмого марта. Она искренне верила, что мамино счастье заключается в ее благополучии. Видный жених для мамы станет приятным сюрпризом. Так уж повелось: Машино счастье — мамино счастье. И наоборот.

Она подобрала момент и пригласила Сергея Сергеевича в гости:

— Я лимонник фирменный испеку. Мама курицу с грибами приготовит. Знаете, у меня чудесная мама! Наша коллега, к тому же…

— Не хотелось бы навязываться, — смутился седовласый Машин избранник, — может, в ресторан нагрянем? И маму пригласим!

— Ну уж нет! Вы просто обязаны оценить ее кулинарные способности. Мама недавно на пенсии, готовит в охотку. За сорок лет успела соскучиться.

— Почему за сорок?

— А потому что в один прекрасный момент у нее отбили любовь к кулинарии. С тех пор приходилось все праздники в общепите справлять. Теперь вот наверстываем упущенное…

— И все-таки…

О, она не собиралась выпускать из рук птицу своего долгожданного счастья! Потом сама себе не простит. Не говоря уж о маме. Она просто обязана порадовать ту. Хотя бы в день рождения! Преподнести самый важный и самый дорогой подарок — счастье любимой дочери. На блюдечке с золотой каемочкой.

Да будет брак! Пусть не по любви — по элементарному расчету. Будущий доктор наук не может ошибиться в расчетах! Все одно к одному — умный, красивый, интеллигентный. Референт к тому же. Разве что не академик. Но не факт — академиками, между прочим, не рождаются.

Что еще? Да многое! Маше было хорошо с Сергеем. Просто гулять. Просто корпеть над пробирками. Просто говорить. Просто слушать. Похоже, все давнишние представления о любви с возрастом принимают иные очертания и симптомы. Когда-то она определяла серьезность чувств по мурашкам, ни с того ни с сего вдруг появляющимся где-то под коленками. Насекомые неслись вверх, стремительно размножаясь по пути. В течение долей минуты эта холодящая окрестности стихия достигала солнечного сплетения и так же стремительно превращалась в тугой горячий комок. Затем следовала молниеносная потеря сознания. Переход в невесомое состояние. Взрыв эмоций. И возвращение к реальности. Сильной. Яркой. Уверенной в себе. И в нем…

— Подумаешь, симптомы, — уверяла себя Маша, заканчивая последние приготовления к визиту дорогого гостя, — случилось-то раза три. И все три — без толку. До замужества лишь однажды дошло. И то на короткий период. Не надо нам коротких. Нам бы раз — и навсегда. Для себя. И для мамы. Вот любушка моя обрадуется! А вдруг до ребеночка у нас дойдет… голова кругом. А вы — симптомы…

Маша прислушалась к шуму за стеной — мамины подруги пришли за час до назначенного. Как, впрочем, всегда. Никак не наговорятся, кумушки.

— Оно и к лучшему, пускай созревают до главного подарка, — шептала Маша, украшая салаты и заливное перед подачей на стол. — Там уж им не до бабских сплетен будет! Небось опять свою любимую «Иронию судьбы» вспомнят. И запоют в три голоса: «Горько!» В принципе, я не против.

Звонок в дверь застал ее между гостиной и кухней. Не бросать же блюдо с заливным в прихожей. Пусть уж мама сама примет ее подарок. А там уж…

— Мамуля, открой, пожалуйста, — жалобно затянула она, внося кулинарный шедевр в комнату. — Наверное, это ко мне.

И подчеркнуто старательно взялась за установку блюда на праздничном столе.

Сердце подпрыгивало в груди целлулоидным мячиком на резинке. Вверх-вниз. Вверх-вниз. Как же приятно, оказывается, устраивать такие вот сюрпризы своим близким…

Она поставила заливное в центре. Немного подумала и сдвинула чуть влево. Подумала еще… И чего они там возятся так долго? Ну же… Ну…

— Девочки мои дорогие… — что-то в голосе мамы заставило Машу обернуться.

И забыть о заливном. Раз и навсегда.

В дверях стояла… Маша. Нет, не Маша, но очень похожая на нее девушка. Раскрасневшаяся, взволнованная. Потрясенная обрушившимся на нее счастьем. Но как же…

Маша растерянно оглянулась. Мамины подруги застыли группкой снежных баб прямо на диване. А мама… Изумленный взгляд вернулся к двери. Девушка светилась глубоким внутренним светом. Серебристые кудряшки чуть подрагивали на порозовевших ушках. Синие глаза лучились ярким северным сиянием. Мама… такая молодая, такая красивая… Такая счастливая…

— Я вам потом все объясню, хорошо? — прошептала мама, прижимая руку к груди стоящего рядом мужчины. — Да вы многое и сами знаете. Девочки, знакомьтесь, это мой Сережа. Тот самый… Да… Машенька, поди сюда…

Мой? Что значит «мой»?! И почему сразу «Сережа»? И почему «поди», когда не хочется…

— Машенька, ну же… Маша… Ну что же ты? Растерялась… Ну ничего. Ничего, я тебе все потом объясню. А пока вот познакомься — это твой папа…

Тысячи хлопушек в один момент разорвались совсем рядом. Оглушили. Засыпали легкомысленными разноцветными кружочками. Увлекли вверх. В тонущее в сумерках небо. Дальше. Еще дальше. К спящим в ожидании ночи звездам. В вечную мерзлоту Вселенной.

Самое время! Давно пора заморозить чувства, а заодно и мысли. Чтобы ничего не видеть, ничего не слышать, ничего не помнить…

Отец… папа… Сергей Сергеевич. А как же свадьба? Как же ребеночек? Как же мамин день? Как же их общее счастье? Такое понятное и такое близкое… А еще такое удобное…

— Простите, можно и мне подключиться? Даже неловко как-то, что ж ты, дядюшка, не предупредил, что мы в гости идем?

— Да я и сам толком не знал, что к чему, — раздалось в необъятных просторах Вселенной.

Тихий, до горечи знакомый голос. Сергей… Сергей Сергеевич… папа…

— Вы уж простите нас, Машенька как-то неопределенно выразилась. Я думал, женский день. Поздравлю, посидим часок, и Толик меня на дачу увезет. К друзьям. Мальчишник у нас, такое дело. А тут… Тут Марина… Мариночка… радость моя…

— Мариночка? Ну ты даешь, дядюшка! Не ожидал… Простите, девушка, шампанское куда поставить? И фрукты…

Маша с трудом опустилась на грешную землю. Ослепленный взрывом взгляд сфокусировался на серебристых висках. Прополз по четко очерченной скуле. Зацепил яркие, чуть прищуренные серые глаза, пухлые губы…

Под коленками заворочались муравьи. Один, второй, третий… Муравьиная армия готовилась к новой атаке. Опять промашка? Не может быть! В мамин день никаких неприятностей быть не может. В любом случае Маша этого просто не допустит. Толик? Что ж, пусть будет Толик. Им, муравьям, виднее. И почему это мамино счастье не может быть счастьем Машиным, раз уж наоборот срабатывает безотказно?

— Горько! — опомнились, наконец, подруги.

Полет человеческих возможностей, намерений и чувств

В небе летел небольшой полиэтиленовый пакет. Взлетал до облаков в порывах холодного осеннего ветра. Кружась усталой птицей, спускался почти до земли. И снова вспархивал вверх. Сплющивался до состояния листка бумаги. Складывался причудливыми конструкциями — от пирамиды до гармошки. Раздувался, становясь похожим на воздушный шарик. Переворачивался. Зависал. Покачивался маятником…

Еще недавно он преспокойно дожидался своей участи в просторах большой хозяйственной сумки. Надеялся на нечто уважительно-приятное. Имел все основания послужить людям. И не раз. Если повезет, конечно.

Но судьба распорядилась по-иному. Хозяйка, улыбчивая и не в меру словоохотливая Анна Тимофеевна, остановилась у перехода. Хотела было запихнуть выглядывающий из сумки угол пакета, но отвлеклась. А потом и забыла вовсе: встретила давнюю приятельницу. Заболтались.

Увлекшись живописанием недавних событий, Анна Тимофеевна неловко взмахнула сумкой. Вездесущий октябрьский сквознячок ухватился за край позабытого пакета и потащил за собой. Сначала по колючим, недавно постриженным кустам вдоль дороги. Потом по запыленным подоконникам магазинов. Вывернул наизнанку. Зацепил за светофор. Надул до предела.

— Чуть не лопнул! Бог миловал, — выдохнул несчастный и полетел дальше.

Сквозняк увлекся очередной жертвой и уступил пакет своему собрату. Тот вынес страдальца на проспект и подарил свободу. Относительную, конечно. Но все лучше, чем ничего.

Да и жалеть было нечего. Пакет чувствовал себя то птицей, то бабочкой, то наполненными ветром парусами. Он кувыркался, парил, порхал, возносился и несся вниз на первой космической.

— Мам, воздушный змей! — завопил от восторга мальчуган лет пяти, вынуждая маму спешить вслед за летящим по небу чудом. — Купи мне такой же! Хочу! Хочу! Хочу-у-у-у-у…

— Какой же это змей, глупыш? Это так, глупость какая-то.

— Хочу глупость! — не отступал ребенок. — Догони!

— Непорядок, — покачал головой только что закончивший уборку дворник. — Эта пакость мне всю картину портит. Я его сейчас!

Он замахнулся метлой. Высоко и неловко. Но с воодушевлением. Не попал. Взмахнул еще раз.

Но пакет расправил внезапно появившиеся крылья и был таков. Очень надо ему чужие картины портить. Тут бы ничейными насладиться.

— Я облако! Я плыву над землей в голубые дали! Захочу — свернусь клубочком. Захочу — растаю без следа. А захочу — прольюсь на землю дождем.

— Леночка, смотри, сердечко! — жених виновато улыбнулся фотографу и потянул невесту к перилам моста. — Вон оно! Вон, слева!

Хорошенькая до невозможности невеста хлопала огромными, старательно подведенными глазами, тщетно пытаясь разглядеть в пронзительной сини то самое сердечко. Наконец обнаружила предмет своего будущего восхищения. Робко хихикнула. Позволила себе не согласиться с будущим мужем:

— Какое же это сердечко, Лешенька? Это настоящая подушечка. На нее бы колечко с брильянтиком. Или сережки…

— Будет тебе колечко, лапушка! И сережки будут! — жених не сводил глаз с сердечка-подушечки, торопился подхватить его в точке приземления.

Невеста бежала за ним. Неуклюже приподнимая — не дай Бог испачкается — кринолин свадебного платья. Тонкие высокие каблучки то и дело попадали в выбоины.

— Лешенька, оставь подушечку в покое! — капризно поджимала она пухлые губки, отставая все больше и больше. — Она в шарик воздушный превращается. А зачем нам шарик? Их у нас полная машина. Лешенька…

Жених не собирался признавать поражение.

— Я достану тебе это сердечко, чего бы мне это ни стоило!

Он остановился на секунду. Подхватил невесту на руки и продолжил гонку с препятствиями.

— Ребята, вы куда? — заголосил растерянно свидетель и повернулся к свату. — Вот глупые! За пустым пакетом несутся. А гости ждут…

— Не глупые — счастливые, — поправил молодого неопытного товарища тот. — Пускай побегают. От нас не убудет. Им сейчас любая ерундовина манной небесной кажется.

— А вы что стоите? — обратился он к фотографу. — Такие карды упускать — грех!

— Простите, загляделся, — фотограф настроил объектив.

Главный виновник переполоха замер на вираже — ни дать ни взять профессиональная фотомодель в зените славы. Попал в кадр. Позволил сделать дубль. И взмыл в небо сверкающим целлулоидным голубем.

— Птичка! — ахнула в восхищении невеста.

— Горько! — оценил ситуацию сват.

Фотограф поймал поцелуй на лету. Кадр удался.

— Безобразие! — скучающая на автобусной остановке дама в кокетливой шляпке и с ядовито-синими тенями на веках обратилась к стоявшей рядом простушке. — Мало того, что убирают нынче лишь бы как, так еще и природу загрязняют! Вы в курсе, что полиэтилен в природе практически не разлагается? Давно пора вернуться к экологически чистым упаковкам. Нет, вы только посмотрите, что творится! Эта гадость чуть ли не на голову садится!

Простушка кивнула головой и протянула руку в желании спасти даму от стихийного бедствия. Пакет ловко увернулся от посягательств на личную жизнь и совершил изящный поворот в сторону проезжей части. Рука, намеревавшаяся совершить подвиг, промахнулась и угодила прямо в глаз объекту спасения, смазав верхний слой сверкающего искусственной голубизной перламутра.

Дама взвизгнула и замахнулась в ответ.

— Извините! — отскочила в сторону простушка. — Я хотела помочь…

— Блин-н-н… — осеклась дама — не доводить же конфуз до базарной разборки.

И переключилась на ликвидацию последствий досадного выпада. Достала из сумочки тени, зеркальце и занялась макияжем.

— Извините… — канючила рядом незадачливая собеседница. — Я как лучше хотела…

— Как же хорошо быть свободной… — грустная улыбка украсила бледные губы пациентки хирургического отделения центральной больницы. — Летела бы себе и летела, как этот пакет. Куда? А хотя бы к маме в деревню. А еще лучше — в теплые страны. К морям и пальмам. Эй, приятель, слетай туда за меня! Привет передай. Коснись рукой волны. Хотя… какие у тебя руки. И все-таки коснись! Хоть чем-нибудь! Расскажи там: вот поправлюсь — обязательно поеду. Слово!

Адресат зацепился за ветку у окна, выразительно кивнул в ответ: мол, сделаем! И, поймав нужный поток воздуха, рванул к югу.

— Вот незадача, — Анна Тимофеевна нервно перебирала вещи в сумке, — знала же, что у вас с упаковкой вечная проблема. И ведь захватила с собой. Точно помню, что захватила… да где же он?

— Мамаша, поворачивайтесь быстрее! — заволновалась очередь. — Все торопятся, а вы нам спектакли устраиваете!

— Ну не в сумку же мне рыбину-то класть! — огрызнулась Анна Тимофеевна. — Может, поделитесь пакетиком? Я бы приплатила. Два дня за карпом собиралась. И вот на тебе. Выходит, зря шла?

— Думайте быстрей! — сердито буркнула продавщица. — А хотите, я вам продукт в фирменную «маечку» положу?

— За такие деньги? Да я ваш продукт лучше в руках понесу! — фыркнула Анна Тимофеевна и вновь обратилась к очереди: — Неужто так и нету ни у кого лишнего пакета?

Народ безмолвствовал, на расстоянии выбирая в куче копошащихся рыбин своих. Пауза затягивалась.

— И что? — первой не выдержала продавщица. — Прямо в руки и отдавать?

Анна Тимофеевна чуть не плакала — одно дело хвост распушить, а другое — повести этим хвостом в обозначенном направлении.

— Ну… — она почти признала собственное поражение.

Не повезло.

— Ну…

Старушка подняла глаза в небо.

Что-то холодное и чрезвычайно легкое коснулось ее щеки. Анна Тимофеевна дернулась и прижала руку к лицу. Пальцы нащупали нечто постороннее — мягкое, упругое и определенно очень нужное. Ухватили неожиданного раздражителя и поднесли к глазам. Те хватким хозяйственным взглядом рассмотрели все до мельчайших подробностей. И залепленную скотчем дырочку на дне, и полуоторванную этикетку с размытой надписью, и размер, и форму.

— Да вот же он! — воскликнула она, протягивая пакет продавщице. — И куда запропастился, проказник? Ищешь тебя, ищешь. А знаете что, девушка, дайте мне к этому красавчику еще парочку. Нет, не этих, чуть помельче. Ухи сварю и запеку в фольге. Не бегать же на край света ради одного карпа. Так и быть, беру сразу трешку.

Пакет выдохнул чуточку поднадоевший воздух свободы и приключений и с готовностью принял в себя речных обитателей. Распрямился, горделиво выгнул спину — чем-чем, а аквариумом он еще ни разу не был.

Анна Тимофеевна пересчитала сдачу, поблагодарила продавщицу и отошла.

— Ну слава Богу! — пробормотал стоявший позади нее покупатель. — Я уж думал, что до меня очередь не дойдет. Ох уж эти бабки…

— Дай Бог в их годы нам своим ходом до карпа доходить, — позволила себе не согласиться женщина с авоськой.

— Подумаешь, пакет… — задумчиво продолжила диалог продавщица, — Мелочь, а без него целая трагедия разыгралась.

— Драма… — поправил ее старичок с бородкой.

— Кому беда, а кому счастье… — глубокомысленно прохрипел кто-то из толпы…

Новогодний перебор

Моя хроническая зимняя хандра на фоне всеобщего новогоднего энтузиазма углубилась до состояния глубокой депрессии. И имела на то все основания: недавно еще стабильная (по крайней мере, на католическое Рождество был полный порядок) жизнь летела под откос со скоростью подбитого партизанами фашистского поезда.

Судите сами: сын все-таки принял предложение поработать за границей, дочь с зятем в одночасье переехали в купленную по случаю квартиру, у меня сломался передний зуб, а на работе мою ставку сократили до 0,5. Последним кинул камень на гроб моего благополучия муж, уйдя к другой. После тридцати пяти лет совместной жизни! Все эти тихие семейные «радости» плотненько уместились в предновогодней неделе.

В общем, к вечеру тридцатого декабря я осталась в полном и непоправимом одиночестве! С забитым вкусностями под завязку холодильником и вылизанной до стерильного состояния квартирой. Четырехкомнатной. Последнее уточнение для полноты картины. Вы представляете, что значит бродить в безнадеге по безлюдным ста метрам квадратным?

Я лично представляю. Теперь.

А до этого летала резвой пятидесятивосьмилетней бабочкой из конца в конец своих обласканных вниманием ста метров квадратных, что-то подтирая, поправляя, собирая и раскладывая по полкам, полочкам, ящичкам и модным нынче сундучкам. Наслаждалась. И не представляла себе, что в один прекрасный момент все кардинально изменится.

А ведь момент был действительно прекрасным: в эти декабрьские дни природа преподнесла южанам щедрый подарок. Снегопад длился ночь напролет. И теперь все улицы, дворы, скверы напоминали декорации со съемок «Снежной королевы». Сама я в своей симпатичной еще, хотя и далеко не новой шубке вполне подходила на главную роль, что позволяло мне гордо вышагивать по протоптанным дорожкам, махать сумочкой и улыбаться падающим прямо в глаза снежинкам. Классика жанра: приходилось строить хорошую мину при плохой игре, ведь все мои неприятности начались с сокращения.

Я грозилась перевестись в другой банк, сменить профессию или уйти в домашние хозяйки. Рисовала в воображении картины стихийного бедствия, постигшего мой отдел по причине моего же ухода. Злорадствовала, представляя растерянность на лице заведующей, заплаканные мордашки коллег, зависшие компьютеры и остывший кофе.

Заскочила по случаю в кондитерскую — стресс необходимо было как-то снять — купила любимый слоеный тортик и коробочку эклеров. Надумала угостить своих. Достану заветную коробочку с ассамским чаем, варенье из грецких орехов. Пусть порадуются, а уж потом будем строить планы моего профессионального успеха на новом месте. Вместе и решим, на каком именно. Доча сто пудов посоветует, она у меня умница. Менеджер по подбору персонала — эта уж точно не промахнется.

А на досуге займусь собой. И мужем. Как-то совсем мы друг друга забросили. Живем бок о бок и не замечаем. Спим в одной постели, а до близости дело практически не доходит. А если и доходит, то без особой радости. Пробежимся туда-сюда по проторенной дорожке, вздохнем облегченно, повернемся на бочок — и до свидания, реальность! А там что Бог даст — то ли ерунда на постном масле, то ли очередной кошмар на семейно-профессиональной почве, то ли — если очень повезет — отрывок (на большее я уже не способна) эротического сериала. Словом, ни радости, ни фантазии. Так и до развода недалеко. Тьфу-тьфу-тьфу!

Наполненная решимостью и желанием поменять все к лучшему, я добралась до родной двери и сунула ключ в замочную скважину.

На этом все возможные радости моей жизни прекратились. На туалетном столике в прихожей меня ждали две писульки.

«Мамуля, мы переехали! Прости, что не поставили вас в известность сразу — хотели сделать сюрприз. Квартиру получили в сентябре. По выходным (ты думала, что мы гостим у друзей, и даже чуточку на нас сердилась) делали ремонт. Вчера завезли мебель. Ждем на новоселье двадцать девятого. С вас — микроволновка. Любим и очень бережем (оттого и не привлекали к лишним хлопотам), ваши Светик и Артемон».

Шубка проехала мимо крючка и неловко упала в образовавшуюся под сапогами лужицу. Сердце ухнуло в пятки, потом подпрыгнуло, пребольно ударившись о черепную коробку (а у вас такое бывает?), и громко застучало в ушах: «А следующий кто? Сын? Муж? Мама?»

Дрожащие пальцы никак не желали развернуть чуть смятый листок в клеточку. Мозг судорожно переваривал предыдущее послание. Итак, дочь с зятем более чем неожиданно отбыли в собственные апартаменты. Естественно, забрали мою любимицу таксу Земфиру. И кто же ее там выгуливать по три раза на дню будет? А меня?

Я всхлипнула, оторвала от листка уголок и заглянула в записку. Почерк мужа. Слава Богу! Сын остается дома. Еще одной эвакуации я бы точно не выдержала. Хотя какая квартира у вчерашнего студента? Бедолага второй сезон на машину собирает.

А что же вынудило благоверного на автограф? Командировка? Авария на даче у Костика (последнее время они определенно туда зачастили)? Болезнь свекрови? Корпоратив?

— Одно другого стоит… — пробормотала я, пристраивая шубу на место и надевая тапочки. — Ладно, погоди чуток, дорогой. С тобой мы разберемся чуть позже.

Я прошлепала в кухню. Поставила на плиту джезву, выложила из пакета эклеры. Хотела было наполнить Земкину плошку свежей водой, но вспомнила Светкино послание. Всхлипнула для порядка. Отправилась в ванну.

Выполнив привычные процедуры по превращению из бизнесвумен в домашнюю хозяйку, я уселась в любимое кресло с чашкой чаю. Придвинула блюдце с пирожными. Теперь можно и с супругом разобраться. Что тут у нас?

«Дорогая, давно должен был тебе сказать, но как-то не случилось. Прости. Похоже, я от тебя ухожу. Ничего личного. Вернее, наоборот. Я встретил женщину. Кажется, мы любим друг друга. О разводе поговорим позже. Пока не будем ломать дров. Прости. Твой Ромка».

И в этом он весь, мой дорогой муженек: ни единого однозначного вывода. Сплошные «вернее», «похоже», «кажется». Сплошные полумеры. Даже уйти нормально не может. Уйти? То есть как это уйти? Насовсем?

Остатки пирожного плюхнулись в чашку, обдав меня горячими брызгами. Я вздрогнула и машинально потянулась за салфеткой.

— Не может быть. Только не Ромка! Он не может, просто физически не способен уговорить постороннюю бабу на адюльтер. Хоть режь — не поверю!

Прошлепала в прихожую, выудила из сумочки мобильный. Ткнула пальцем в счастливую Ромкину физиономию. Кстати, невероятно идиотская получилась рожа, неудивительно: снимала я супруга как раз на прошлый Новый год. Тогда мы оба добрались до убойной смеси мартини с шампусиком. Перебрали, что называется. С нашим-то опытом.

В такие моменты из скромной тихой серой мыши вдруг вылупливается яркая и сексапильная бабочка. Плюс энергичная пчелка-хлопотунья. За несколько минут сама собой куча грязного белья загружается в стиралку, смахивается из труднодоступных мест пыль, безо всяких скандалов выносится мусор. Обласкивается и соблазняется озадаченный столь смелым напором муж. Обзваниваются и приглашаются в гости все близкие и дальние знакомые и друзья. На полную катушку включается ветеран магнитофонной промышленности, и соседи имеют удовольствие прокатиться «По волне моей памяти» или подпеть душещипательному «Старому клену». А то и заскочить на огонек. Пирогов и хорошего настроения всем хватит.

Правда, потом вместе с отрезвлением приходит расплата. Головная боль, раздражение, слежавшееся в стиральной машине белье и гора немытой после ухода гостей посуды. Плюс отвратительное на фоне недавнего веселья одиночество — Ромка, зная особенности моего «постпереборного» синдрома, с утречка отбывает на безопасное расстояние и время от времени названивает, зондируя почву.

Последствия перебора имеют и положительные стороны: весь нерастраченный негатив уходит на борьбу с квартирным беспорядком. Выколачиваются ковры, вытряхиваются покрывала, моются окна и двери. И вот уже я, абсолютно обессиленная и почти успокоенная, укладываюсь вздремнуть после сытного (злость и раздражение вынуждают меня на крайние меры) обеда.

А там и родные подтягиваются. Обеспокоенно (пришла она в норму, или придется немного подождать?) заглядывают в спальню. Наконец решаются на контакт. И все идет своим чередом до следующего перебора. Благо, что спиртное я употребляю по великим праздникам или наоборот. Не любитель, что называется.

Интересно, к чему это я вдруг вспомнила? Ах да, фотография. Ромка. Муж. Или не муж уже?

— Господи! Ну как я могла забыть?!

Нажимаю на фото. Гудки. Жду. Между делом любуюсь собой в зеркале. Та еще красотка. Волосы всклокочены (ох уж эти шапки!). Под левым глазом черный подтек — стрелка не выдержала напряжения. Губы в сеточку. Зуб опять же… Если бы только зуб! Под вторым явно намечается третий подбородок. Животик все уютнее укладывается на ремень джинсов. И захотел бы сделать ответный ход — никто не позарится.

— Эля?

— Рома?

— Прости. Я ушел. Наверное, так будет лучше всем. Кажется, оставил записку на столике. Там все написано. Прости.

Сил на ответ не осталось. Так бы взяла и собственными руками удушила! Казанова нечастный! За что? Думаете, за измену? Очень надо — за фирменные Ромкины «наверное» и «кажется». «Уходя — уходи» — актуальная во все времена народная мудрость. Заслужила супружница, что и говорить. Вон как опустилась: старая, страшная, толстая коровища. Так ей и надо!

Заехала стянутым с увядшей (полный комплект!) шеи шарфом в зеркало. Пнула ногой ни в чем не повинный сапог. И ушла в ванную.

Под сильными струями душа дала волю слезам. Ревела в голос, оплакивая такой привычный и устоявшийся быт. Свою любовь, свою нежность, свои надежды. Заодно с не раз уже оплаканными молодостью и привлекательностью.

Отревелась. Закуталась в махровый халат. Бухнулась на кровать. С головой укрылась пледом. Ничего не видеть, ничего не слышать, ничего не чувствовать. И никого — особенно!

Какое там! Чувства пузырились и лопались с оглушительным треском на саднящей от боли поверхности души. Корчились от мук, царапали сердце острыми железными когтями. Копошились в мозгу отвратительными слизнями. Терзали.

Издевались. Рвали меня на части. Так мне и надо!

Опустилась донельзя. Забросила семью, дом. Отдалась на откуп предательнице работе. А та и предала. В самое неподходящее время. Под любимый Новый год. Теперь что? Три дня наедине с горем и болью. Ни Ромки, ни Светки, ни Земфирочки… Разве что сын.

Сын! Он же скоро с работы вернется, а ужина нет.

Скорее…

Я полетела в кухню. Достала из морозильника отбивные. Сунула в микроволновку. Принялась за картошку. Через полчаса кухня наполнилась соблазнительными ароматами.

— Сейчас, мой мальчик, сейчас, — приговаривала я, строгая любимый Женькин салат.

В половине одиннадцатого я забеспокоилась. Смена у сына заканчивалась в восемь. Плюс сорок минут на дорогу домой. Плюс вираж в ближайший киоск за чипсами и колой.

— Жень, — не выдержала я, дозвонившись до младшенького, — ты где?

Молчание. Сын терпеть не мог, когда родители проявляли повышенный интерес к его делам.

— Я ужин приготовила… — напомнила я о себе.

— Ну… — что и говорить, сын умел держать паузу в ущерб моей нервной системе.

В голове пронеслось десятка три вариантов на тему его неприятностей.

— В общем, сегодня меня не будет.

Девочка? Мальчишник? Милиция?!

— Мам… — видимо, на этот раз я передержала паузу: можем иногда, если захотим. — Мне подработку на выходные предложили. В недальнем, но зарубежье. С перспективой перевода на постоянную должность. От такого не отказываются.

— Как это… — сил на эмоции и знаки препинания не оставалось.

Мой малыш, мой нежно любимый и абсолютно не самостоятельный мальчик уезжает от меня в самые дальние дали?

— Я папе говорил, — в голосе сына звучало раздражение. — Просил тебе передать. Он что, забыл?

Если бы только это!

— Когда будешь? — всхлипнула я.

— Четвертого к вечеру. На праздники тут двойной тариф, глупо терять деньги.

Четвертого… Значит, пять дней. Или шесть… Числа на календаре заскакали у меня перед глазами маленькими злорадствующими человечками. И эти туда же!

— Да что же это делается?!

— Ma, с тобой все в порядке?

Не пугать же ребенка профессиональными и семейными неурядицами в такой неурочный час! Пришлось в срочном порядке брать себя в руки:

— Нормально все, просто простудилась где-то, — шмыгнула я носом. — Пройдет.

— Выпей там чего-нибудь. В смысле лекарства. И привет всем передай. А поздравление я вам по интернету пришлю. Даю отбой. Некогда мне…

Ну вот, и ему некогда! И всем остальным. Бросили одну — старую и почти немощную. Как жить теперь? Для кого? Для чего?

— Надо срочно работу новую искать. Иначе свихнусь тут на нервной почве.

На нужной страничке в интернете меня обрадовала заставка: «Обновление 02.01.202…».

И здесь облом! Хотя чему удивляться? Новый год на носу, все меняется. И ставки, и тарифное расписание. Как у меня. Руководство поторопилось обеспечить мне «хорошее» настроение на праздники. Умеют же до белого каления доводить в самое подходящее время.

— Ладно, — решила я, переходя на любимый женский сайт, — с голоду на свои полставки не умру, пенсию должны в феврале оформить. Со временем найду что-нибудь подходящее и перейду спокойно. Да и зуб починить не мешает, с утречка к Яденьке на визит напрошусь, она у нас настоящая зубная фея.

На фоне личного одиночества профессиональные проблемы постепенно отходили на задний план. С моим портфолио любая фирма за честь почтет приобрести такого работника. Не пропадем. А с личной жизнью что теперь делать? Не в монастырь же, честное слово, уходить…

«Грандиозные распродажи! — гласило яркое объявление на сайте. — Порадуйте себя любимых».

— А почему бы и не порадовать? Какой-никакой, а позитив. Не сиднем же сидеть в пустой квартире пять дней! Или даже шесть. Ладно, сгоняю к стоматологу. Порядок наведу. Ладно, вкусностей наготовлю. Максимум на сутки занятий. А дальше что? В «Одноклассниках» друзей беспокоить? По улицам неприкаянной тенью бродить? К родителям заявиться (старики с ума сойдут — как это одна и без предупреждения)? Наесться, напиться и спать завалиться? Провести ночь в клубе? Нет, здесь точно пролет — рестораны давно заказаны-перезаказаны. Подружкам давно отказано. Прям стихи! Я поэт, зовусь я Цветик… Да и не очень они настаивали, подружки. У них своя жизнь. Дети, мужья, домашние животные.

Может, котенка купить? Давно мечтала. А после Земфирочки мечта потеряла свою актуальность. Точно! Куплю котенка. Завтра сгоняю в газетный киоск. Найду объявления подходящие. И прокачусь по адресам.

Выберу самого-самого… пушистого, смешного, трогательного… А потом — шопинг. Нет, сначала по распродажам — не сидеть же малышу одному дома. А уж потом… Вот и полставки кстати пришлись: полдня на работе, полдня с любимцем под боком. И вечера свободные. Хочу — в театр, хочу — по магазинам. Интересно, а в санаторий с котенком пускают?

Планы складывались сами собой. Пестрые, радостные, искристые, легкие. Вопреки ситуации, зато под стать наступающим праздникам. К полуночи сложился и образ моего будущего избранника (и пенсионеркам романтики хочется!) — высокого импозантного мужчины лет шестидесяти без материальных проблем и вредных привычек. Я отважилась на объявление в разделе «Дела сердечные» одной из социальных сетей и выложила фото десятилетней давности, на котором очень себе нравилась.

О великий и могучий интернет! Всего ничего посидела, а мысли переключились на конструктивный канал. Да и настроение поднялось над нулем градусов на надцать. В растерзанной черствостью и неверностью близких душе проклюнулись почки вербы, зачирикали птицы и запахло весной. Того и гляди лето наступит. Пускай и виртуальное. К часу получила два предложения о скайп-диалоге. И со спокойной совестью отправилась спать. Торопиться в «делах сердечных» не имело смысла, следовало осмотреться и обрасти хотя бы десятком кандидатов. Меня интересовали не столько виртуальные ухажеры, сколько сам процесс самоутверждения в информационном пространстве.

Уснула в слезах и объятьях. Источником нежности послужил плюшевый поросенок, когда-то подаренный мужем на День святого Валентина.

Эх, Ромка, Ромка, ты пока и не догадываешься, что теряешь. Да и вряд ли скоро поймешь. Возможно, и потом будешь сомневаться. И все равно никак не могу представить, чтобы мой увалень и тямтя-лямтя мог на такой шаг решиться. Хоть стреляйте! Разве что бабенка ему попалась энергичная, смекнула, что к чему, и проявила инициативу.

К утру мои планы конкретизировались до ответной измены. А что? Кому-то можно, а кому-то в монастырь уходи? Ага, вот так прямо сейчас и собралась. Мечтать не вредно!

Но я теперь женщина свободная. Хочу — дома сижу, а хочу — по свиданиям прогуливаюсь. Не удержалась, заглянула на сайт: как там наш рейтинг? О, даже зашкаливает. Восемь претендентов в активе! А просмотров за сотню перевалило. Похоже, нынче в моде зрелость. Прекрасно! Определюсь с выбором, вступлю в контакт. Пускай некоторые локти кусают!

А пока… пока следовало основательно подготовиться к завоеванию избранника. Разобраться с зубом. Прогуляться по распродажам, отыскать нечто пикантненькое. Бутылочку мартини прикупить для перебора. В салон красоты забежать (для полноты эффекта). Но сначала прибраться. А вдруг сложится у нас, заглянет претендент в гости, а у меня бедлам.

Зуб оказался самой легко решаемой проблемой. К девяти я уже была дома и имела удовольствие во время уборки любоваться вполне себе белоснежной улыбкой.

— Бросили меня предатели некоторые — это ладно. Не тот, оказывается, у нас стандарт. Но чтобы вещи свои по креслам и подоконникам оставлять — это уже предел наглости! Думаете, складывать стану и по местам паковать? И зря думаете: сейчас соберу ваши манатки и — в мусоропровод, да здравствуют свобода и независимость!

Однако до конца свои обещания не сдержала. Жалко стало: Светке маечку сама же и покупала на Восьмое марта. И Ромке спортивный костюм, конечно, не на женский день, но по какому-то существенному случаю. Вот идиот, ушел, а любимый костюмчик постылой жене оставил. Позвонить, что ли? Отнести?

— Да за кого вы меня принимаете?

Словом, разложила «остатки роскоши» по шкафам. Отметила, что дети ушли налегке. Посетовала на их легкомысленность. Включила пылесос. Потом взялась за швабру. К полудню квартира сияла чистыми зеркалами и светильниками. Хоть сейчас кавалера приглашай!

Но я оттягивала соблазн как могла: не время еще. Представать перед будущим (а ведь интересно, до какого уровня я паду — до ухажера, любовника, мужа) партнером в неприглядном виде не хотелось. Уж изменять так изменять, чтобы все стороны позавидовали. Даже дети. Да, именно этого я хочу, чтобы дети удивились: а маменька наша еще о-го-го какая дама. Кого захочет в себя влюбит — хоть бизнесмена, хоть депутата.

Снова потянулась к компьютеру: и кого там нам судьба преподнесла на тарелочке с положенной случаю каемочкой? А вдруг и впрямь олигарх. Нет уж, на заплесневелые остатки моих прелестей разве что инженер рядовой клюнет.

— Подождите пока, родимые. Дойдите до кондиции. И я дойду. Мне бы денек-полтора. Надо же. Как время побежало: вчера еще горевала, куда его девать. А теперь боюсь, что за праздники не успею. Да, и мясо на холодец замочить. Не суши же мне мужчину кормить. А отбивные я запеку под ананасами…

Вернулась к вечеру. Посвежевшая. Похорошевшая. Оптимистически настроенная. Почти все успела. Вот только косметолог предложил парную процедуру. Придется завтра идти. Но стоит овчинка выделки — каков эффект! Кожа просто сияет. На пару с зеркалом. Не говоря уже об улыбке.

Покрутилась у «Командора», оценивая результаты променада. Корректирующее белье сгладило все складочки и визуально сбросило килограммов пять. Обозначилась талия и прочие важные рельефы. Теперь и на работу только так! Пускай новые сотрудницы завидуют. Носик сам собой потянулся кверху, минимизируя складки подбородка. Глаза лучились уверенностью. Задорная стрижка и новый цвет волос добавляли образу очарования. Жаль, фотосессию придется до завтра отложить. Посмотрим на обещанный косметологом результат. Тогда и порадую мающихся в ожидании кандидатов новым имиджем.

Вспомнила о детях. Позвонила Светику:

— Как вы там? Обустраиваетесь? Какие планы на тридцать первое? Ах, на дачу к друзьям? Хорошо погулять! Я? Да к тете Алле поеду. Да, приглашали. Папа? Конечно, в курсе. Переживем.

И ни одной слезинки! Зеркало услужливо отражало симпатичную, уверенную в себе женщину. Так держать!

Отправила внукам дюжину воздушных поцелуев, попрощалась. Прошла на кухню. Занялась холодцом и отбивными. Салатики завтра сделаю. И тортик свой фирменный. Да, не забыть мартини с шампанским в холодильник положить. И клубнику. Новогодний перебор будет сладок! Ни один претендент не устоит.

В кухонных хлопотах об интернете позабыла. Еле доплелась до ванной. Душ. Положенные вечерние процедуры. И спать.

Пока укладывалась, всплакнула. Не так-то просто из старой жизни в новую уходить. Все-таки столько лет вместе. Недаром говорят: седина в бороду, клон влево. Понять можно: дети выросли, мы им теперь что бесплатное приложение к жизни, хочешь — пользуешься, не хочешь — без него обойдешься. Внуки большую часть жизни в саду проводят.

Сами друг другу приелись, чувства остроту потеряли давно. Вот и потянуло мужика на свеженинку. А может, это свеженинку ту на моего Ромку потянуло. О вкусах не спорят.

Но и мы далеко не ушли. Пока на каблуках стоять можем да челюсти в стакан с водой не ставим, попробуем себя женщиной чувствовать. А вдруг? Ну ошиблась раз. Тридцать лет ошибку на себе тянула. Самое время исправлять. Самое время…

На том и успокоилась. Держу марку. Четыре дня осталось. Или пять… Хорошо, что в остро необходимой людям сфере работаю, не то бы не выдержала всей полноты новогодних каникул. Или наоборот?

Сон смешал последние мысли, приукрасил их сюрреалистическими подробностями и унес меня на санях золоторогого оленя в царство Снежной королевы. Вокруг высились ледяные изящные скульптуры, щедро подсвеченные разноцветными мигающими огоньками. На заиндевелых ветвях покачивались золоченные мандарины. Мимо проносились белоснежные кареты, запряженные чудесными длинногривыми лошадками. Мягко светили фонари. Переливался разноцветными искрами снег. Играла приятная музыка.

— Вы позволите? — кавалер галантно поклонился и протянул мне руку.

Я приняла приглашение и закружилась в танце. Партнер был тот самый — импозантный и уверенный в себе мужчина лет шестидесяти. Без материальных проблем и вредных привычек. Неподалеку томился шикарный серебристый автомобиль и два внушительных телохранителя. Полный комплект и свидетельство высшей пробы.

— А хотите, я увезу вас прямо сейчас?

— Куда?

— А куда скажете, туда и отвезу…

Я судорожно вспоминала, что не успела сделать дома. Правда, холодец еще не застыл. И торт не испечен. Но где-то в холодильнике затерялись вчерашние эклеры и наполеон. За компанию с клубникой отлично пойдут. А платье? И второй сеанс у косметолога?

Я заволновалась, а мужчина продолжил:

— Хотите — в Ниццу. Или на Сейшелы — вот где рай земной, независимо от сезона и настроения.

Мама дорогая, надо же, как повезло: первый попавшийся — и сразу олигарх! А я-то, дура, о каком-то холодце беспокоюсь…

— Нет, на экзотику я не настроена…

Господи, неужели это я так сказала? И с чего взяла? Сто лет не была на Сейшелах! И потом это странное отношение к экзотике… Между тем приступ идиотизма продолжался.

— Если честно, я бы провела этот вечер дома.

— Я не против…

Еще бы! Эта идиотка (увы, увы, увы, со мной случается) только что спасла тебя от разорения — коктейль из мартини и шампанского в условиях тропической жары имел бы совершенно непредсказуемые последствия.

— Значит, я вызываю такси?

Какое еще такси?! А серебристый «лексус»? Не оставлять же его посреди улицы. Разве что на телохранителей. Нет, их тоже с собой берем. А вдруг… не зря говорят, что жизнь олигарха полна опасностей. Не терять же принца в первый же счастливый час.

— Вообще-то, это «мазерати».

Да по мне хоть «икарус» — ни капельки в шикарных авто не разбираюсь, видимо, не пришло еще мое время. Или уже пришло?

Пока усаживались, я пыталась оценить качество надетого белья. А вдруг прямо с порога олигарх приставать начнет, а у меня лифчик эконом-класса? И похолодела: а вдруг прямо в «мазерати»? Ну уж нет, на глазах у водителя я позориться точно не стану.

А дома… дома что-нибудь придумаю… Десять минут пути — уж как-нибудь на поцелуях дотянем. Сто лет не целовалась. Хотя на Сейшелах, наверное, поцелуи слаще выходят. Впрочем, не стоит расстраиваться, Сейшелы от нас никуда не уйдут. Новогодние каникулы длинные, и там побывать успеем…

Мои мысли струились по стенам души сладчайшей вареной сгущенкой — любимым в детстве лакомством. А олигарх все никак не вписывался в узкую дверь своего автомобиля. Я начинала терять терпение….. Резкий сигнал «мазерати» окончательно вывел меня из себя. Я вцепилась в соболиный ворот олигархового пальто и рванула нечаянно обретенное сокровище на себя. Сокровище оказалось до обидного легким и мягким. Прямо пушистым. И этот противный звон. Что эти водилы себе позволяют?

Решительно повернулась, чтобы дать необходимые указания. И проснулась. Будильник настойчиво напоминал мне о половине седьмого, а плюшевый поросенок радостно обнимал меня за шею.

— Блин-н-н! И ведь на самом интересном месте прервалось, ну что за невезенье!

Ткнув пальцем в кнопку будильника, я откинулась на подушку. Пристроила поросенка рядом — все лучше, чем одной. И попыталась поймать ускользающие сновидения. Не тут-то было! В голову лезли мысли о холодце, коржах для торта и визите к косметологу. Благо, что последнее обещало пятидесятипроцентную скидку. Какой-никакой, а позитив.

Поднялась. Закружила по квартире. Отметила, что день одиночества прошел вполне терпимо, а ночь тем более. Сунулась-таки на страничку знакомств. Двенадцать новых сообщений легли бальзамом на душу. Ну, вы пока потомитесь, мальчики, и до вас дело дойдет. Сегодня вечером я найду для вас время. Некоторые еще пожалеют! На коленях приползут прощения просить. Прощу? Ох, не знаю, не знаю. Пока мне вполне хватает мыслей о мести — увлекательное, скажу вам, занятие.

Потом была елка и сеанс омоложения, а еще торт, удавшийся как никогда. И новое платье. И смелая, если не сказать экстравагантная (гулять так гулять, а вдруг олигарх заскочит?), прическа. И красиво накрытый стол. И сотня эсэмэсок в мобильнике.

И три конструктивных диалога в сети. И один удачный выбор. И назначенное за ним свидание (правда, аж на пятое число, но впереди маячило еще два десятка кандидатов и четыре выходных).

Часы в гостиной пробили восемь. За стол садиться рановато. Да и прогулять красоту, написанную на лице умелыми руками, ох как хотелось. А посему я вспомнила об отсутствии хлеба. И, набросив на плечи шубку, а на голову — невесомый пуховый шарфик, я выпорхнула в соседний супермаркет.

Хлеб был мне абсолютно не нужен, но не пройтись во всей красе я просто не имела права. Перед праздничным застольем необходимо было зарядиться реальным вниманием мужской половины человечества. И потом не факт, что олигархи встречаются несчастным женщинам лишь во сне и на Сейшелах (чтоб им пусто было!). А вдруг…

«Вдруга» не случилось. Все ограничилось несколькими заинтересованными взглядами (ура! ура! ура!) и предложением составить компанию, исходящим от нетрезвого дворника. Нет, вру. Была еще одна встреча. Вполне относящаяся к разряду судьбоносных. Но это совсем не то, о чем вы подумали.

Избавляясь от восторженного моими прелестями дворника, я подошла к дому со стороны мусорных контейнеров. Передвигалась осторожно: с одной стороны жаждущий приключений ловелас, с другой — плохо освещенный переулок. Как-то не хотелось в канун праздника обрастать неприятностями, их у меня и так хватало. Оставалось разве поскользнуться, сломать (тьфу-тьфу-тьфу) ногу или (еще больше тьфу) шею, встретиться с коллегами нашего дворника, стать жертвой затаившегося в темноте маньяка…

Потому и шла потихоньку, выбирая освещенные и не раскатанные вездесущими мальчишками места. Почти что добралась. И едва не испортила дальнейший сценарий, услышав жалобные звуки из одного мусоросборника.

— Неужели Петрович уперся да на жалость давит? — удивилась я, представив могучего дворника втиснутым в узкий жестяной короб и увлеченно подражающим коту. Или котенку. Такому маленькому и несчастному. Одинокому и испуганному. Почти как я. Правда, у меня имеется свой теплый и относительно уютный дом и накрытый к празднику стол. И мама. И дети. И даже муж. Ничего, что изменник, зато свой…

— Ну что за глупости лезут порой в голову! — ругнулась я и отошла на безопасное расстояние.

В подворотне мелькнул знакомый чуть покачивающийся силуэт. Петрович? Тогда это кто?

— Мяу… — ответило кто-то и повторило свой позыв еще раз.

— Маленький! — взорвались мои материнские инстинкты. — Ты где?

— Мяу! — отозвался жалобно контейнер.

— Погоди, я сейчас! — выбрав местечко почище, я поставила сумки и метнулась на звук.

Как назло, над контейнером нависла абсолютная мгла. Пришлось завернуть рукава своего мутона и заручиться поддержкой Бога. Не то пришлось бы лезть в чрево наполненной мусором емкости. Не факт, что моя шуба смогла бы это выдержать. Обо мне речи не шло: материнский инстинкт взял на себя управление моим сознанием.

Котенок был мал и испуган. К описанию можно было присовокупить и такие эпитеты, как изгваздан с головы до ног, определенно болен, ужасно истощен… Но все эти досадные мелочи вскрылись уже по пути домой. А до того сердце успело замироточить вселенской нежностью и любовью. Я сунула малыша в тепло широкого мехового рукава и прижала к груди.

— Сейчас, мой маленький! Сейчас…

Мяуканье сменилось утробным мурлыканьем, совмещенным с царапаньем — котенок энергично осваивал территорию. А я мучилась вопросом: достаточно ли молока осталось после торта? Судя по размерам, малыш еще не перешел на более существенную пищу.

— Сейчас, сейчас… — уговаривала я его и себя, открывая дверь в квартиру. — Сейчас мы тебя вымоем, высушим, а там уж и о молоке позаботимся…

В квартире горел свет и пахло гарью.

— Мамусик явился, ура! — чмокнула меня в щеку дочь, повела носом: — Ой, карамель горит! Я пончики хотела сделать!

Пончики с карамелью? Определенно, я что-то пропустила.

— Привет, теща! — высунулся из ванной зять.

— И вам здравствуйте, — кивнула я в ответ и протиснулась вслед за ним. — Подвинься немножко.

Втроем в двух с половиной метрах оказалось слишком тесно.

— Позвольте, я шубку приму, — сообразил зять.

И выскочил в коридор как был — в набедренной махровой повязке из моего любимого банного полотенца. В обнимку с моим любимым мутоном.

Я вздохнула:

— Ну что, Мурзик, похоже, сказки кончились. Все возвращается на привычные круги.

— Ma, — заглянул в ванную сын, — стол — супер! Когда садимся? О, котик…

— Брысь! — шлепнула я по приближающейся к Мурзику волосатой ручище моего младшенького. — Не пугай, он не привык еще. И Земфиру на первое время закройте где-нибудь.

— Такого испугаешь! — гоготнул сын, присматриваясь к найденышу. — Если хочешь знать мое мнение, это скорее Мурка. А лучше — Белка.

— Это почему еще Белка?

— Да потому что ты ее сейчас добела ототрешь. «Ваниш» подать?

— Я тебя самого сейчас «Ванишем» в блондина превращу! Закрой дверь, малыш простудится.

И как-то не слишком последовательно спросила:

— А как же твоя подработка?

— А примерно так же, как Светкина новая квартира.

— В смысле?

В половине двенадцатого мы все сидели за столом. У меня на коленях покоилась Белоснежка. Рядом, кося выпученным карим глазом, примостилась Земфира. Напротив копошился Ромка. А я витала в облаках обычного женского блаженства.

Обида и недоумение (понимаешь, мама, в один прекрасный момент ты просто перестала нас замечать, ну мы и решили дать тебе возможность почувствовать разницу… как это — перестала замечать? а сами-то, сами? хотя, кажется, все виноваты… но как-то некрасиво у них вышло… да и Бог с ним, хорошо, что все прошло, вернее, все осталось на своих местах… а как же олигарх?., да кому он теперь нужен? у нас теперь Белоснежка есть! хотя… так и быть, напишу ему пару строчек на досуге, не каждый день олигархи попадаются в наши далеко не шелковые сети) уступили место эйфории. Пару минут назад отзвонился шеф и огорошил меня предложением занять должность зама генерального по связям с общественностью:

— Такие кадры на дороге не валяются, дорогая, а ваша ставочка приказала долго жить. Так что после праздников ждем на собеседовании.

Второго бокала фирменного коктейля мне не досталось, но я без подогрева чувствовала себя в тонусе. Новогодний перебор случился и без лишних промилле. Столько счастья в одночасье не перепадало мне никогда в жизни. Да и перепадет ли? Будем надеяться. По крайней мере, на следующий Новый год мы обязательно что-нибудь придумаем. И не только на Новый год…

Мальвы цветут

Исповедь хронически влюбленной

— А у вас миленько, — пробормотала она, бережно раскладывая на подоконнике свои пышные формы. — И эти мальвы… Обожаю мальвы. Какое роскошество! Что цвет, что форма! Между прочим, мужчины ценят и всегда ценили мой утонченный вкус.

И угождали… Господи, как же они старались угодить!

Левушка эти мальвы где только не добывал. Приходилось попотеть. В большом городе этих цветов днем с огнем не сыщешь. Розы на каждом шагу, гвоздики, даже ландыши… А мне хотелось мальву. Нежно-розовую, с персиковым оттенком. И он с ног сбился, бедняга.

Да, умел ухаживать. Как вспомню, так пробирает до самых поджилок. Не говоря уже о специфических женских органах. Ну вы меня понимаете…

Аудитория дружно и очень глубоко вздохнула.

— Если уж говорить начистоту, — продолжила она, — то я пользовалась положением. Конечно, у нас не принято проявлять инициативу в интимных отношениях. Но не ждать же, пока избранник соизволит! Только не с моим темпераментом. Да-да! И не смотрите на меня с осуждением! Природу не обманешь. А вы мне не чужие. И потому только вам я могу открыть свою тайну. Как на духу…

Женщина вздохнула, смахнула со щеки непокорный завиток, протянула руку к ближайшему цветку. Не сорвала, лишь погладила. Томно, нежно, многозначительно…

— Чего греха таить, я и сама не прочь завязать с симпатичным мужчиной романчик. И не с одним. Лишь бы понравился. Проник в сердце. Встревожил душу. И тело. Верность? А причем тут верность? Да и никого я не предавала. Как любила, так и люблю. Всех, до единого. И готова по первому же зову на все. И ничуточки этого не стесняюсь! Понимаете?

Обожаю красивых и умных мужчин. Темпераментных и стеснительных. Экзотических и обыкновенных. С бесовщинкой и чисто ангелов. Жгучих кавказцев и медлительных прибалтов. Загадочных иностранцев и исконных славян. И даже коллекционирую все, что с ними связано.

Сколько их было у меня? Да всех пальцев в этой комнате не хватит, чтобы сосчитать.

Роберт, Вано, Шурик, Александр — только не путайте с Шуриком!

Господи, как же мне нравились наши отношения! Возможно, кто-то сочтет их излишне смелыми и даже вульгарными. Только не я! Почему?

Да потому что в них не было ни грамма фальши! Женское естество требовало и брало свое. Мужское порой шло на поводу, а порой брало инициативу в свои руки!

Если бы вы знали, девочки, как приятно быть любящей и любимой! Как волнительно, как потрясающе! Взгляды, намеки, движения… как смелы и порочны! Как упоительно сладостны! Как дерзки! Как обнажающе откровенны!

Между нами не было недомолвок. Не было стен и преград. Импрессионизм в чистейшем виде! Открытые, чистые чувства, мысли, деяния.

Олег был первопроходцем… Мы встретились на студенческой вечеринке. Он, умудренный опытом третьекурсник, и я, старающаяся казаться искушенной новоиспеченная студентка. Три танца, два бокала сухого. О, он знал, что делал! И я уступила. Да, именно Олег сделал меня женщиной. Научил получать удовольствие от интимных отношений. Мне было хорошо с ним. Я даже подумывала о браке…

Но тут появился Илия. И все началось сначала. О, эти терпкие крымские ночи… о, теплые волны морские… о, мягкий песок… Я танцевала босиком на кромке моря. Все в пене и магнолиях. В Ялте в ту пору найти мальву оказалось невозможно. И Илия осыпал меня магнолией. До сих пор рядом витает этот головокружительный аромат! Гремучая смесь запахов… магнолия… табак… перечная мята… Он постоянно жевал жвачку. Но не так, как все, доводя окружающих до кипения. Напротив, его челюсти двигались на редкость соблазнительно. Как-то нехотя, будто ожидая поддержки. Слегка провоцирующе.

Илия и двигался так же. Как ленивый, сытый, влюбленный в себя лев. И противостоять зову природы я не смогла…

Мы проводили на пляже все ночи, а утром старались казаться почти незнакомыми друг другу. Не доводить же мою маму до инфаркта!

Этот роман длился всего семь дней. А разве бывают длинными курортные романы? Потом мы переписывались. Планировали продолжить отношения следующим летом. Но на моем пути встретился Альберт. И я не стала противиться…

Три ночи в одной палатке. Под шум водопада и гитарные аккорды. Под дым костра и шелест прибрежных осин. После сумасшедших спусков по опасным порогам горной сибирской речушки. Как сладко мне засыпалось в теплых его объятьях! Как ласковы и смелы были его руки. Как трепетны и требовательны губы. Как возмутительны мои собственные желания!

Но мне не стыдно, нет. Что естественно, то естественно. Таким нас создал Творец, такими мы и должны быть, если хотим иметь свое продолжение. Человек жив, пока жива память о нем. А обо мне забыть невозможно. Хотя о памяти рано еще… пока есть возможность, мы должны жить настоящим…

Я так и живу…

Роберт… с ним нас свела судьба в Риге. В знаменитом Домском соборе. Звучал орган. Мысли и чувства стремились к заоблачным вершинам. А взгляд выхватил из толпы белокурого атлета с родинкой над верхней губой и ямочкой на подбородке. За эти интригующие подробности я готова была прямо с небес отправиться в преисподнюю. И не ошиблась в выборе маршрута. О, этот обаятельный соблазнитель! Укусы его жемчужных зубок до сих пор саднят на губах. А как он целовался! Хотелось раздеться прямо на площади и подставить для поцелуев самое сокровенное! Я едва могла дождаться вечера. Сама сходила с ума, доводила его до сумасшествия звонками. Бродила по пятам, мечтая сорвать хотя бы один-единственный поцелуй, не дожидаясь вечернего свидания.

Казалось, мы созданы друг для друга и будем вместе всегда. Но Роберта угораздило сводить меня на ралли. И я влюбилась с первого взгляда.

А кто бы, скажите на милость, не влюбился в «настоящего» Шумахера! Да, Юрий был хорош в своей невиданной кожаной куртке-косухе, в великолепном глянцевом шлеме. Высокий, худой, носатый, с тонким нервным ртом и седоватым ежиком на макушке. В общем, пройти мимо не представлялось возможным. И я не прошла. Задержалась месяцев на шесть. Скорее, даже не задержалась, а помчалась вместе с ним по крутым виражам трассы. Быстрее, еще быстрее!

Рестораны, дискотеки, вечеринки, интервью. Он — в эпицентре. Я скромненько на заднем плане. До вечера. Именно тогда начинался мой звездный час! И я не упустила ни единого его мига! Ни единого… как же приятно, как упоительно быть любимой! Отдавать себя без остатка. И брать. Отдавать снова. И снова брать. О, эти взгляды, эти нескромные мысли, эти возмутительные желания. О, первые слова. О, первые робкие поступки. О, возникающая между тобой и им связь. Тонкая, не различимая чужим взглядом. Но такая прочная! Такая всепоглощающая…

Дальше идет по нарастающей — вопросы-ответы, дуэль взглядов, открытость чувств и намерений. Как же я обожаю флиртовать! Столько сил, столько эмоций! А сколько остается за кадром — только для себя любимой! Домыслы, фантазии, планы…

А потом взрыв эмоций. Победа! Он твой! Он только твой! Бери его тепленьким. И делай с ним что хочешь! А хочется многого. От собственной храбрости дух захватывает. А от предвкушения желаний и того больше. И ты манишь и отталкиваешь. Отталкиваешь и манишь. А потом — как в омут с головой — соглашаешься на самое главное! Да! Я имею в виду секс!

Это нечто изумительное, не поддающееся осмыслению и описанию. Рефлексы, инстинкты… это сильнее нас. О таком лучше молчать. Чтобы не спугнуть госпожу Удачу. И госпожу Любовь. Ну вы понимаете, о чем я…

Кто-то из присутствующих громко сглотнул. Кто-то громко — оказывается, и так бывает — захлопал глазами. Она приняла потрясение как должное. Резким движением отломила цветок, поднесла к лицу.

— Обожаю мужчин. И не стыжусь нисколько. Такая уж я родилась. Такой умру. Вот, помню, был у меня один латыш… Крисом звали… вы и представить себе не можете, что мы с ним вытворяли в полупустом купейном вагоне скорого поезда Москва — Омск…

— Михеева! — в дверном проеме показалась медсестра. — На укольчик! Скоренько!

— Обожаю укольчики! — она оставила цветок на подоконнике и поспешила к двери. — И вообще у вас тут прекрасные условия! Палаты просторные, кормят хорошо. И этот милый мужчина в гамаке. Как его? Алексей, кажется…

— Алексей Петрович, — пискнула из угла бабуля в съехавшей на ухо шляпке.

— Лешенька, значит, — улыбнулась выходящая в дверь Михеева. — Вот им и займемся. Для начала.

Дверь хлопнула.

— Это правда, что ли, что у новенькой в жизни штук пятьдесят мужиков было? — покраснев в тон собственной шляпке, пискнула бабуля. Осторожно поднесла оставленный цветок к носу, шумно вдохнула. Раз, другой, третий. Пожала плечами.

— А то! — ухмыльнулась медсестра. — У вас по-другому не бывает. Заречная, гинеколог заждался. Летим в двадцать пятый. Иванова, а Вы чего ждете? Клизмы до семи ставят. А уже без пяти…

Она подхватила с тумбочки поднос с лекарствами и вышла.

— Во бабы с ума сходят! И угораздило меня в эту богадельню устроиться! Мало что все до одной старые девы, так еще и девственницы!

Баба снежная

К обеду намело сугробов по всем дворам. Дворничиха Надя оставила стирку и взялась за лопату. У Нади три проходных двора. Территория — о-го-го. Дома старые, жильцы тоже. Значит, вокруг домов целые парки выросли, а жильцы вредными давно стали.

— Крутишься с зимы до зимы, а вместо премий — жалобы, — пожаловалась дворничиха, но дорожки чистить взялась. И почистила. Умаялась. Хлебнула из термоса разок-другой. Чайку с бальзамником. Для сугреву исключительно.

Присела на лавочку. Повторила. Обвела хозяйским глазом двор. И так ей тепло, так хорошо сделалось. От работы. От чистоты окружающей. Оттого что завтра встать попозже можно. Ну и от бальзама, естественно…

* * *

— А морковку, морковку-то куда?

— Сюда вот, в центр, то есть в середину головы. То есть лица. Втыкай уже! Да поглубже!

Надя встрепенулась. Повернулась на голос. И не увидела ничего.

— Ну же!

— Не нукай! Я втыкаю, а оно сопротивляется!

— Ой! — испугалась Надя. Мало того что ослепла, так еще и замерзла. Щека правая огнем горит.

По всему выходила какая-то ерунда. С одной стороны, холодно, с другой — вроде как наоборот. Зато по некоторым позициям все ясно: она ослепла, и лицу больно очень. Хоть ори! И она заорала.

Точнее, попыталась. Потому что не удалось ничего кроме как «ом-м-м-м…» выговорить.

— Ой! — послышалось совсем рядом. — Ой, мамочки, она разговаривает!

— Вот недотепа! Опять ужастиков насмотрелся, все маме расскажу. Разве может она разговаривать?! Она ж БАБА! Баба снежная.

Надя соображала туго. Может, бальзам подействовал. А может, свалившееся на ее бедную голову несчастье. Надо ж так вляпаться: и ослепнуть, и голоса лишиться. Да и ноги-руки налились ледяной тяжестью и двигаться не желали.

«Может, с позвоночником что? — обрушилось снежной глыбой сознание. — Тогда конец…»

— О чем беседуете, молодые люди? — раздалось из ускользающей жизни.

— Ой, здравствуйте! Ой… да мы так… просто…

— За жизнь, значит, изволите речь вести? — приятный баритон гудел совсем рядом. — О, и изваяние какое сотворили! Шедевр славянского примитивизма! Рядом присесть не позволите?

— Ну… она же… да, конечно… — заскрипели удаляющиеся в космические дали шаги.

«Вот и сказке конец… — в Надином сознании прокатилась очередная лавина. — Вот так. Ни за что погибнуть суждено. И главное, причина неясна…»

— Ну что, мадемуазель, поскучаем за компанию? — в космическом вакууме запахло табачным дымом.

В замерзшем носу защекотало. Видимо, и на том свете аллергия не собиралась изменять своей хозяйке.

— И как же звать-величать тебя, девица снежная? — вещал невидимый собеседник.

— М-м-м-м… апчхи! — вырвались наружу чувства и эмоции. Надя дернулась.

И завалилась на бок. Вызвав истерику у случайного космического спутника:

— О-о-о-о… а-а-а-а-а…

Что-то метнулось в сторону, завозилось, заерзало, желая оборвать едва обозначившуюся нить. Наде не хотелось оставаться одной. Даже в новой ипостаси. Она потянулась на звук.

— А-а-а-а-а-а-а-а-а…

На нее вдруг обрушилось нечто невероятно тяжелое и до обидного материальное.

— Ох-х-х… — всхлипнула несчастная.

И ухватилась руками за лацкан драпового пальто. Неужели и по ту сторону жизни такие бывают? И, кстати, с какого такого перепугу руки обрели прежнюю способность двигаться? Да и ноги тоже.

Надя оттолкнула пальто. Вскочила на ноги. Свет фонаря высветил чью-то блестящую лысину, обрамленную легкомысленными седыми кудряшками.

— Нет бы молодой спутник попался, а то и тут одни старперы валандаются! — возмутилась она.

— На себя бы посмотрела! Была баба как баба. Только что снежная, а теперь — фурия!

— Это что же? — забормотала Надя. — Я что, спала, что ли?

— Спала не спала, откуда я знаю? — лысина на пару с пальто с трудом приняла вертикальное положение, трансформировавшись в жильца элитной соседней высотки профессора философии Моховича. — Я мимо проходил. Оценил вылепленную детворой снежную бабу. А она вдруг пинаться взялась. Плюс морковка под ногами валяется. Плюс гололед на дорожке. Плюс растерянность. Стоп! Обо мне потом. Почему Вы меры не предпринимаете?

— Какие еще меры?

— Профессиональные! Тут любой прохожий может голову свернуть, пока некоторые… гм… медитируют на рабочем месте.

— Это на что Вы намекаете?

— На очевидное, любезная. На очевидное…

Прежде Надя стушевалась бы и кинулась извиняться. Но после недавнего «полета» чувствовать себя виноватой не хотелось. Она молча сунула собеседнику термос с бальзамом:

— Не кипишись, профессор. Глотни вот. Хорошее успокоительное. А я мигом за песком сгоняю. Рассыплю по дорожкам, потом договорим.

Пока Мохович вникал в суть предложения и дегустировал «успокоительное», Надя пронеслась по дворам мерцающей остатками снега молнией. Израсходовала месячный лимит песка. И приземлилась рядом с собеседником:

— Ну что? К Вам или ко мне? Тут со мной такое произошло… умру, если не поделюсь. Чего щуритесь? Я от души. И потом ничего личного. Просто консультация нужна. Профессиональная.

Надя лукавила. Но упускать добычу из рук не собиралась. Бабы одиноких профессоров на улице не бросают. Даже снежные.

Дилемма

Немного грустная история

Норковая шуба никак ей не давалась! Хоть и была страстной мечтой последние лет десять, не меньше. Снилась, мнилась. Дразнилась из освещенных витрин. Попадалась на глаза в самое неподходящее время. И подходящее тоже. Должно быть, сказывался-таки пенсионный возраст.

А результат… Нулевой, если не сказать отрицательный.

Нет, Ира, конечно, откладывала понемногу — благо зарплата, с недавнего времени дополненная пенсией, позволяла капризничать и в эту сторону.

Муж упорно не желал понимать:

— И чего ты сдвинулась на этой норке? Подумаешь, хорек с претензией. Мутона тебе мало? Тепло, солидно — носи себе на радость хоть сто лет.

— Леш, разве сравнишь… — грустно вздыхала Ира, оглядываясь на очередную счастливую обладательницу ее мечты. — Она же такая легкая, летящая. И стройнит, не то что мутон.

— И стоит как все пять твоих мутонов! Да лучше на моря с Аленкой слетай. Мир посмотри. Махни в свою любимую Испанию. Хотя бы раз в жизни. Ты же о ней на своих уроках дифирамбы поешь, а ни разу живьем не видала. И потом не хочешь Испанию — не хоти на здоровье, за эти деньги три раза в Грецию съездить можно. Или в Турцию. Еще и дубленку там себе на распродаже купишь. Будешь форсить.

— Только что форсить. А мне блаженствовать хочется…

В общем, муж не понимал категорически. Дети не вникали. Внукам бабушкин каприз был пока для понимания недоступен. С коллегами по работе она старалась не затрагивать больных тем. Там и пятилетний мутон вызывал откровенную устойчивую зависть. Девчата маялись в кроликах и козликах, щеголяя разве что норковыми шляпками и шалями.

Иногда Ира злилась на себя — уперлась на дурацком пунктике. И снимала тогда накопления, отдавая дочке на кредит или со страстью растрачивая их на планшет для внука, ламинат в прихожую или путевку в Сочи. Не Турция, конечно, но она так любила море.

И горделиво отворачивалась от витрин с норковыми манто. До следующей осени.

Последний свой апрельский вояж на ярмарку одежды она не могла себе простить. А все Лариска! Непоседливая приятельница сумела ее уговорить пробежаться по центру:

— Три выходных на носу — не хоронить же себя заживо на кухне. В кафешке посидим. В театр сходим. Бутики прошерстим — а вдруг распродажа, а мы мимо актуального курса.

Против распродажи Ира не устояла. А вдруг что-нибудь хорошенькое для Аленки найдется? Боди симпатичненькое. Или браслетик. Или лифчичек необыкновенный какой-нибудь. В самый раз на день рождения удивить. Давненько она дочь не радовала. Разве что банальщиной. А тут…

И потом внукам давно подарков не делала.

В общем, сдалась. Себе на беду.

«Минус 30 %» — значилось на ценнике. Жемчужное роскошество с высоким воротником-шалькой и умопомрачительными манжетами. Ира проглотила комок в горле. Выдохнула — как перед нырком в бездну. И направилась к продавщице:

— Сколько?

— Двенадцать, — молоденькая финтифлюшка смерила ее презрительным взглядом.

— Это без скидки? — Ира проигнорировала вызов, фланируя в розовых облаках в обнимку с калькулятором. Шесть у нее почти-почти было. Два можно наскрести. Неужели…

— Смеетесь? — продавщица издевательски пожала плечом и отвернулась. — Ну народ… норку за кролика держит, честное слово!

Ира оперлась о прилавок. Перед глазами поплыли стеллажи, манекены, удивленные лица…

* * *

— Сожалею… — врач поднялся и подошел к умывальнику. — Теперь только клиника. Возможно, химиотерапия. Но настраивайтесь и на операцию. Такие дела…

«Вот и все… — Ира промокнула платочком глаза. — Тут бы элементарно выжить. С работой придется распрощаться. И с отпуском заодно. Жаль, лето так ждала — плакала моя дача и поездка в Сочи. И шуба…»

Шуба… Господи! Эта перламутровая прелесть так и стояла перед глазами. До нее и оставалось же всего-ничего — майская зарплата и апрельская пенсия. Ира успела трижды примерить шубку. И даже купила шелковый палантин в тон. Чтоб уж сразу и наповал!

Молоденькая продавщица нервно постукивала пальчиками, но дерзить не смела — какой еще идиот купит дорогущую обновку за полгода до начала сезона? Заискивающе выспрашивала о намерениях клиентки, намекала на рассрочку и на возможность отправки зимнего ассортимента на склад:

— А там уж как Бог даст. Иногда назад и не возвращаются, вы бы решались поскорее…

И Ира нервничала, суетилась, звонила подругам:

— Лапуля, умоляю, только до зарплаты… будь другом!

А теперь… Теперь ей и шуба ни к чему. Сколько там осталось? Доктор о перспективах не распространялся, ограничился диагнозом. За что, Господи?! Ей же всего-то шестьдесят два. На пенсию выходить не стала. Думала поработать лет десять. Аленке с квартирой и детьми помочь. Лешку от приработков освободить.

Да что там! Казалось, полжизни впереди! Хотелось и к морю хоть пару разочков еще прокатиться. И на новоселье дочкином погулять. И внуков вырастить. И Испанию когда-нибудь увидеть. И норку купить. Да Бог с ней, с норкой! Дачу в порядок привести…

* * *

Два дня — а визит к доктору выпал на пятницу — она проревела ревом. Пряталась в ванной. Уходила в дальний угол старого сквера с закадычной подругой Ладой — старой верной пуделицей. Выглаживала, вычесывала преданное создание. Выкладывала все, что накопилось за эту сумасшедшую неделю на душе. Отбивалась от любопытной Лариски короткими:

— Лар, я пока не в курсе, буду знать — позвоню.

И кляла себя последними словами за то, что согласилась на ту роковую прогулку. И Лариску заодно. Хоть и понимала, что подруга ни при чем. Но стихия, затмившая разум, несла ее дальше. Не оставляя времени и сил на умозаключения постороннего характера.

Жизнь, такая желанная, соблазнительная, наполненная ожидаемыми и неожиданными событиями и планами, заканчивалась на пике. Оставляя так много не постигнутым, не доступным, не пережитым…

Тысячи, миллионы, миллиарды «не» толпились в очереди за горьким осознанием.

И лето, прекрасное в своей непредсказуемости и неповторимости, лето уже не относилось к Ириным возможностям. В лучшем случае она переживет его в стенах больницы. Онкологический центр, конечно, располагается в чудесном месте — сосновый бор, высокий обрывистый берег реки, луга, пихтовые посадки. Практически санаторий.

Вот только радоваться местным красотам мало кому приходит на ум.

— А ты со своей шубой! Глаза бы на нее не смотрели!

И далась ей эта норка! Тут бы в основополагающем определиться — соглашаться на операцию или оставить все как есть и, стиснув зубы, дожидаться конца. Разнюниться, поплакаться близким или доживать век наедине с горькой тайной. Бросить все и насладиться последними моментами. Или затеять ремонт (кто ж, как не ты?), или одолжить-таки денег на шубу…

— Нет, ну вы на нее посмотрите — нашлась дилемма! Тут жизнь кончается, а эта нахалка в свою сторону одеяло тянет! Какая может быть шуба?! Я, может, до зимы и не дотяну, и что ж тогда? В гроб в этой красоте ложиться? Уж лучше ремонт!

Не лучше. И не потому, что существовали более неотложные проблемы, а потому что лето Ира провела на больничной койке. В потоке слез, горя, мучительных процедур и полной безнадеги вожделенное тепло проплыло мимо. Осталось в памяти медикаментозным туманом, липкими от пота простынями, искусанными в кровь губами. Бесконечной нестерпимой ломкой. И короткими бессонными ночами с десятками разрядов потусторонних молний — выживу или уйду? А если уйду, то когда и как тяжело дастся мне этот уход? И с чем останутся близкие?

* * *

В начале сентября лечащий врач пригласил Иру к себе в кабинет.

— И чего мы такие хмурые?

Ира ответила нервным пожатием плеч — что тут скажешь — вопрос относился к категории риторических.

— Ну-ну, не стоит хоронить себя раньше времени. Тем более что прогнозы у нас оптимистичные. Более-менее. Но все лучше, чем ничего.

— Вы о чем, Станислав Ильич?

— О главном. Анализы у вас приличные. Можно сделать небольшой перерыв. В общем, домой я вас отпускаю. На месяц. Только курс до конца доведем и…

— Как домой? — растерялась Ира.

В голове проявлялись и пропадали десятки вопросительных знаков. При ближайшем рассмотрении они делились на две группы. Клоны и копии. Копии и клоны. Простые и понятные каждому. Умирать? Набраться сил перед операцией? Выбор оказался невелик.

* * *

Домой она вернулась двадцать третьего. За окнами моросил бесконечный сентябрьский дождь. Кусты сирени за окном потемнели и с грустью расставались с мокрыми тугими листьями. Ире так и не удалось в этом году насладиться сиреневым цветом.

Муж и дочь уводили разговоры в безопасном направлении. Избегали смотреть ей в глаза. Сдерживали вздохи. И предупреждали всякое поползновение больной к домашним подвигам.

— И что вы с меня пылинки сдуваете? — слабо возмущалась Ира. — Я ж с ума от ничегонеделанья сойду! Дайте хоть окна вымою.

Дали. И она мыла. С наслаждением. С неожиданным упорством. С непонятным упрямством. Словно бегущий к финишу марафонец, надеющийся на медаль. По одному в день — на большее сил не хватало.

Процесс доставлял ей странное удовольствие. При этом Ира не обращала внимания на стекло. Ее взгляд легко проникал сквозь прозрачную поверхность, уносясь вдаль. Познавая заново мир за окном. Созерцая, отмечая давно забытые мелочи, вникая в суть и философию прежде не замечаемых связей. Душа медленно растекалась по волнам горизонта, стремилась в никуда. Требовала чего-то.

Может быть, солнца?

— Какое там… все вокруг на неделю затянуто. А там октябрь, ноябрь. И дню конец. Нет, милочка, не раскатывай губы. Бери, что есть. Смотри, вон рябина краснеет. Тысячи миниатюрных закатов — чем не праздник? А на березке лист желтеть начал — эффект сродни цветению одуванчиков. Так что не канючь — наслаждайся тем, что имеешь… — уговаривала вышедшую из-под контроля душу Ира, с сожалением отмечая, что ноябрь для нее — увы — благо, похоже, недоступное. Если повторную химию назначат — то раньше нового года ее из больницы не выпустят. А если операция… — То тем более. И вообще: пора бы ответить доктору. Там же очередь, а я все тяну.

Невеселые мысли прервал телефонный звонок. Лариска. Неймется же…

— Страдаешь?

— Не особенно. Окна мою.

— И правильно делаешь! Нечего нюни распускать! Твоя хворь теперь благополучно лечится.

Легко рассуждать со стороны! Ира подавила вздох и стерла со стекла едва заметное пятнышко.

— Спасибо за сочувствие.

— На здоровье! Но я не с сочувствием. Я с конструктивным предложением. Путевку горящую хочешь? Испания. Десять дней. Все включено.

— Смеешься? Я еле хожу. И потом это стоит…

Лариска назвала сумму.

— Не может быть! А перелет?

— Я ж сказала: ВСЕ ВКЛЮЧЕНО. До аэропорта тебя Лешка довезет. Буквально передаст в руки бортпроводнице. А там уж и сама на ноги встанешь. Ты ж о лете плакалась, а тут… В Испании сейчас погодка — двадцать пять. И водичка в море-океане такая же. Типа наш июнь, но с подогревом. Ирка, кончай дурить: ИСПАНИЯ! Да еще за такие деньги!

— Мне на солнце нельзя, — хваталась за соломинку Ира. — И в больницу скоро.

Но стихия уже несла ее на залитое ласковым октябрьским солнцем Пиренейское побережье. В теплые волны Атлантики. На тихие извилистые улочки Севильи и роскошные проспекты Барселоны.

* * *

Десять дней. Целая жизнь, наполненная солнцем, сияющим в пронзительной высоте небом, постоянно меняющимся морем. Волнующими событиями. Яркими впечатлениями. Ощущением полного бесконечного счастья. И надежды…

Шопинг — ну как без этого — Ира отложила на последний день.

— Глупо, — убеждали компаньонки. — Пока надумаете, выбора не будет. Наши уже по полной затарились.

Она улыбалась в ответ. И убегала в музей Пикассо или знаменитый Барселонский аквариум. Торопилась осмотреть Готический квартал и крепость Монжуик. Смеясь над собой, на ломаном английском уговаривала таксиста довезти ее до парка Гуэль. Наслаждалась каждой минутой прогулки по бульвару Рамбла. Каждой клеточкой — или из чего там состоит наша душа — впитывала невероятные красоты древних городов.

Странно, но ноги не знали усталости. Глаза позабыли об очках, наслаждаясь яркими красками внезапно обретенного лета. А сердце наполнялось любовью к неописуемо прекрасной и гостеприимной стране…

* * *

Вечером, накануне отъезда, Ира сидела в открытом кафе неподалеку от отеля. Сидела просто так. Неспешно отпивала из бокала легкое молодое вино. Раскладывала по полочкам накопившиеся за десять дней удивления и восхищения. Невольно складывала новые знания в будущие уроки. То-то удивятся ее ученики!

Надо же! Простая училка — и на тебе — в Испании побывала.

Улыбалась. Щелкала кнопкой телефона, просматривала отснятые кадры. И откровенно блаженствовала. Просто так.

Случается такое иногда. Вроде бы ничего особенного — просто вечер, просто хорошее настроение. А в душе расцветают поля тюльпанов, взлетают ввысь десятки белых голубиных стай, порхают мириады бабочек, звенит весенней капелью духовой оркестр, а то и церковные колокола увлекают малиновым звоном в непостижимые уголки мироздания.

Ира чувствовала, что именно этот вечер будет помнить бесконечно долго, перебирать и смаковать в памяти нежнейшим вкуснейшим блюдом. Именно эти минуты будут наполнять ее силой и покоем. Вдохновлять на важные решения, большие и малые подвиги.

Она обвела взглядом застеленные клетчатыми салфетками столики. Удобные плетеные кресла. Ярко освещенные пирожные в витрине. Цветы в литых чугунных стойках. Кстати, это что за прелесть? К ней отовсюду тянулись темно-зеленые глянцевые листья-ладони. Их обратная сторона была бархатистой, глубокого цвета бордо. Почти как вино в бокале.

Ира не удержалась. Погладила холодный пятнистый глянец. Потом бордовый бархат. Почувствовала исходящее от него тепло. Маленький символ уходящего в прошлое чуда.

— Calathea, Senora Dona! — поклонился пожилой официант. — Felicidad, Fornuna!

Она поняла. Символ счастья. Тут и слов не надо. Так хорошо она себя давно не чувствовала. Так покойно. Так беззаботно. Так счастливо.

Ира поблагодарила мужчину и попросила еще один бокал. Ей хотелось чего-то большего. Безудержной смелости. Интриги. Сумасбродства. Легкого флирта. Головокружения.

Хотя нет, последнего точно не хотелось. Особенно после трех месяцев боли и страха. И ожидания конца. Нет! Об этом лучше не вспоминать! Да, не вспоминать. Постараться отложить до возвращения домой. Ведь удавалось все эти дни, удавалось. И теперь удастся!

Официант принес вино и завернутый в салфетку отросток калатеи. Снова поклонился, что-то сказал. Впрочем, она все поняла: на память. Хотя она и так ничего не сможет забыть.

И все-таки… Она благодарно улыбнулась, заговорщицки приподняла бровь, сделала едва заметное движение рукой. Черные глаза под смешной белой шапочкой загорелись, губы растянулись в счастливой улыбке. Как мало нужно порой для счастья!

Вино так и осталось нетронутым. А неожиданная спутница сопроводила Иру на долгой прогулке по набережной. Затем была поставлена в высокой стеклянной вазе у изголовья. И уснула вместе с ней, до рассвета свернувшись в бархатный бордовый рулон.

* * *

Наутро Ира отправилась по магазинам. Следовало подыскать мужу, дочери, подругам что-то приятное на память о поездке. Можно было не скупиться. На карточке лежала когда-то отложенная на шубу приличная сумма. До шубы, конечно, не дотянуть, но на туфельки Аленке, галстук Ванечке и свитер мужу хватит за глаза. Себе Ира решила купить какой-нибудь оптимистически раскрашенный шарфик… тоже за глаза…

Ее мечта предстала перед глазами неожиданно. На третьем часу бутикового променада. Такая же мягкая. Такая же пушистая. С тем же жемчужно-молочным отливом. И даже с тем же шикарным воротником-шалькой.

Она оторопела. Мираж?

— Ликвидация коллекции, — толкнула Иру в бок соседка по номеру. — Ловим момент! Задаром зимние шмотки отдают! И какие! Mi madre! А я-то уже практически на мели!

Она еще что-то говорила, куда-то тянула. И пыталась выудить у знакомых лишние триста евро. Но Ира уже ничего не видела и не слышала. Подплыла к манекену. Прикоснулась к переливающимся складкам шубки. Неужели…

Триста пятьдесят? И правда даром. Жаль, что шубка сорок четвертого. И супермини. Не судьба. Или? Ира встрепенулась, зацепившись сознанием за новорожденную мысль. Потянулась за карточкой. Нашла взглядом продавщицу.

— Плиз, сеньорита. Я беру. Да, эту…

А в глубинах только что разочарованной души все тот же оркестрик выписывал торжествующие фуги. Она сделала это! Смогла. Успела. Попала в самое яблочко!

— Кому берете? — сунула нос в кассовую зону вездесущая соседка. — Молодежка ведь. Но какая!

— Дочку хочу порадовать. Аспирантуру в этом году оканчивает. И квартиру строит — экономит на всем. Сделаю подарок.

— Такую мамочку на руках носить надо! Норка в двадцать с хвостиком! Уважаю. Я-то себе лично на рыську наскребла. По сусекам. Не Бог весть что, но у нас трижды столько заплатишь и купишь ширпотреб. А тут с лейбочкой. Фирма! И сидит как…

А Ира уже летела сквозь время и расстояние. Домой! Скорее бы! И как же Аленка обрадуется! Можно было бы, конечно, и себе что-нибудь присмотреть. Кажется, каракуль был неплохой. И что-то еще. Вот только к чему? Пенсионерка, да еще и с диагнозом. Тут бы мутон доносить…

— Обойдусь. Сто лет она мне нужна, эта шуба. Скоро вообще на пуховики перейду — легко и тепло — то, что надо. А вот дочка выносит эту красотку по полной программе.

* * *

Она еще осилила генеральную уборку и перестановку в гостиной. Потом перевезла все комнатные цветы в ставшее за три месяца родным отделение.

— Балуете вы нас! — охала и ахала, разглядывая шикарные папоротники и орхидеи, заведующая.

— Не вас, а пациентов, — усмехалась Ира, выставляя цветы на подоконниках в холле больницы. — Пока здесь лежала, на стену от тоски кидалась. Взглядом зацепиться не за что. Так пусть другим хорошо будет. И мне заодно. Станислав Ильич намекал, что пора.

— Отдохните с недельку. Он в отпуск ушел. А там позвоним. Придете, сделаем анализы. И будем решать, что дальше делать. Сами-то определились?

— Почти. Выбор, как я понимаю, у меня весьма ограничен.

— Только не хандрить! К нытикам болячки как банный лист к мокрой заднице липнут. Простите за грубость. И давайте уж на позитиве держаться. Придете, устроитесь. Будете вон цветочки свои поливать. Глядишь, и обойдется. А пока гуляйте! Еще раз спасибо за подарок.

— Все-таки решилась на революцию, — качал головой супруг, осматривая кардинально изменившееся помещение. — В принципе, мне нравится. Особенно это…

Он указал на стоящую у окна калатею. За три недели со времени приезда росток успел укорениться и разродиться тремя роскошными листьями. Теперь цветок достигал полуметра в высоту и радовал глаз зеленым глянцем и бордовым бархатом, напоминая хозяйке о теплом испанском вечере, ставшим переломным в ее жизни.

Ира улыбалась своему испанскому другу. То и дело касалась листьев. Тихо разговаривала с ними. Беспокоилась, как бы не пропал красавец за время ее отсутствия. В сотый раз проговаривала мужу правила ухода.

Заранее сдала анализы. Потом долго собиралась. Складывала вещи. Выбирала книги. Скачивала с интернета любимые фильмы. Просила дочь присмотреть в магазине парик. Так, на всякий случай. Мало ли…

— Рад видеть, — кивнул ей при встрече Станислав Ильич. — А почему с вещами?

— Это чтобы по сорок раз родных не дергать.

— А чего их дергать? Вам, милочка, я только дневной стационар прописал. На две недели. Курс реабилитации. Пара капельниц, десяток укольчиков, кое-что из ноу-хау.

— Но как же…

— А вы практически здоровы. Анализы — хоть в космос отправляй. На досуге секретом поделитесь, как вам удалось выбраться из наших диагнозов. Сколько живу — не устаю удивляться подобным случаям. Чем лечились?

— Наверное, счастьем.

— Ну это точно срабатывает! Вещи пока в дежурке оставьте. А сами — в процедурный. Вот направление. Увидимся!

В конце второй четверти она вышла на работу. Зима выдалась ранняя. Снежная и морозная. Мутон пришелся как раз кстати. Аленка вовсю щеголяла в новой шубке, не уставая зацеловывать маму при встречах и разглядывать себя во всех попадающихся на пути зеркалах и витринах.

Калатея выпустила десяток новых листьев и радовалась жизни в центре обновленной гостиной.

А сама Ира не уставала удивлять своих учеников рассказами об Испании. И частенько заглядывала на сайты туристических фирм, выбирая тур на двоих — уж очень хотелось мужа выгулять, а то и детей, если сложится, — на следующий год. Склонялась к Байкалу — уж очень хотелось вживую осознать его величие. Или Азербайджану. А может быть, Грузии. Теперь ее выбор состоял из сплошных позитивных вариантов.

Новая жизнь старой тети Муси

Соседки проводили взглядом пролетевшую мимо подругу и вернулись к разговору:

— Недавно еще о смерти думала, вместе памятники ездили выбирать, приценивались, торговались. А теперь летает что молоденькая, хоть замуж выдавай!

— Да кому мы нужны старые промокашки! Просто крыша у Муськи поехала, — осуждающе покачала головой завсегдатайша единственной во дворе скамейки баба Клава. — В этот раз, думаю, что она ее потеряет. Насовсем.

— Если уже не потеряла, — пожевала губы ее незаменимая напарница баба Стелла. — Сама посуди: то она на Сейшелах пещеры какие-то разглядывает, то в Бухте голубых цыплят на самом Крите закат провожает! Сегодня в Африке кукует, а завтра в Париже. Прям олигархиня районного масштаба на пенсии!

— Ну во-первых, упомянутые вами пещеры находятся на Крите, а знаменитая бухта — на Сейшелах, а во-вторых, наши районные олигархи с трудом до Испании дотягивают, — возразила правдолюбка и интеллектуалка местного масштаба Ангелина Юрьевна. — Думаю, у нашей приятельницы на почве безделья фантазия разыгралась. Наверняка записалась Муся в библиотеку, берет там иллюстрированные журналы и наслаждается красивой жизнью.

— А вы поменьше думайте, — уязвленная высокомерием приятельницы баба Стелла изобразила губами нечто среднее между мертвой петлей и спиралью ДНК.

Недавно ей удалили последний зуб, и лишившиеся тыла губы ежеминутно экспериментировали с пространством и формами. Причем экспериментировали, что называется, в свободном полете, ориентируясь лишь на настроение хозяйки.

Не успевшие привыкнуть к подобным физиологическим трансформациям соседки в очередной раз хихикнули в сторону, опасаясь гнева импульсивной Стеллы. И продолжили перебирать косточки отщепенки Муси:

— А ведь была человек человеком. И посидеть рядком, и разговор поддержать, и рюмочку выпить могла, — развела руками баба Клава, едва не выронив клубок со спицами. — Интересно, какая муха и за что ее укусила? Чтобы за месяц так измениться! Вон, пролетела мимо, только и удосужилась кивнуть. Ни тебе «как поживаете», ни новостями поделиться. Прям сглазили подругу!

— Знать бы кто, так я б его… — на этот раз губы бабы Стеллы выписали пару скромненьких крендельков и угомонились, уступив главную роль в глубоком мыслительном процессе более компетентным органам.

Правда, и те не справились. Найти достойную кару коварному соблазнителю приятельницы Муси так и не удалось. Баба Стелла лишь выдохнула разочарованное:

— Эх!

И переключилась на обсуждение вчерашней потасовки на детской площадке. Помимо всеобщего осуждения и ревности старушек связывали многие другие интересы, события и желания.

Это только кажется, что людям преклонного возраста живется скучно. На самом деле жизнь пенсионеров наполнена всяческими каверзами и неожиданностями, капризами и фантазиями. Только успевай поворачиваться. И обсуждать со сверстниками. Для остальных-то их волнения и терзания — увы — уже не актуальны. Или еще не актуальны.

Ну и Бог с ними, дорастут когда-нибудь.

А пока… Пока дал бы Господь сил, здоровья да пару-тройку тех самых сверстников. А лучше сверстниц (особенно таких вот неравнодушных к изменениям в окружающем мире, как Стелла с Клавой да Муся с Ангелиной Юрьевной). Плюс погоду поласковее. Плюс соседей поактивнее.

А больше и не надо ничего. Для полноты мироощущения. Сиди себе на скамейке, впитывай. Давай оценку. А не поленишься — и до прогнозов дело дойдет.

Примерно так же рассуждала до недавнего времени и подвергшаяся остракизму Муся, Мария Львовна Климович, одинокая пенсионерка семидесяти лет. Задумывалась о смерти, тосковала по прежней активной жизни, по любви и навсегда утраченных возможностях. Пока не заглянула на огонек к приятельнице Стелле. Той дома не оказалось. А ее двенадцатилетний внук пребывал в расстроенных чувствах.

— Ты чего загрустил, Венька? Двоек понахватал, боишься бабуле признаться?

— Обижаете, Мария Львовна, я почти отличник.

— Девушка бросила? — удивилась гостья. — Так вроде бы рано еще.

— Очень надо! — презрительно хмыкнул Вениамин. — Девушек много, а я один. А насчет рано, тут ваши взгляды несколько устарели.

— Ничего удивительного — на днях юбилей справила. На восьмой десяток повернула. Так что, милок, я уже по всем статьям устарела. Но, как видишь, особенно не кручинюсь. Если артроз не злобствует, то позволяю себе радоваться жизни. Хотя выбор опять же невелик…

Подросток взглянул на соседку оценивающе, что-то прикинул в уме и спросил:

— А хотите, я сделаю вас счастливой?

— Ты бы с собой для начала разобрался. Ходишь хмурый, а другим счастье обещаешь. Нелогично как-то выходит, дружок. Лучше давай я тебе помогу с бедами разобраться. Трех внуков как-никак, а вырастила. Да в школе тридцать с лишним годков оттрубила. Кое-что в ваших детских проблемах понимаю.

Старой и одинокой Мария Львовна считалась условно: и возраст еще не страшен, и сын жил в сорока минутах езды от ее дома, наведывался раза два в неделю. Возил мать в поликлинику. Приносил продукты. Совершал подвиги по хозяйству. Грех жаловаться. Да она и не жаловалась совсем. Порой сама наезжала. Удивляла внуков и невестку домашней выпечкой. Или собственноручно связанными носками-варежками.

Дочь жила в столице. Приезжала на выходные. Раза два в месяц. К себе звала. Мария Львовна соглашалась разве что на кратковременные визиты: в театр сходить да на внуков полюбоваться. Столичная суета быстро надоедала. Да и обузой быть не хотелось:

— Пока на своих ногах хожу, поживу одна. Успеете еще понянчиться, будем надеяться — умирать-то я не собираюсь. А сейчас нам и с Бубликом хорошо живется.

Она любила свой дом. И своего кота Бублика. И скамейку на кладбище, где одиннадцать лет покоился ее супруг. Любила тихий тенистый дворик в старом центре Гродно. Короткие прогулки по парку. Неторопливые беседы с бывшими коллегами. И теперешними приятельницами.

— Вот если бы не болячки да не вынужденное при них заточение, — делилась она с соседками, — можно и в семьдесят чувствовать себя счастливой, какие наши годы! Скучновато, правда, но уж как есть.

Деятельная ее натура вынужденное заточение переживала с трудом. Приходилось приспосабливаться, чтобы от скуки не страдать. Вывязывать фантастические узоры на салфетках и безрукавках, подсаживаться на бесконечные сериалы, придумывать новые рецепты пирогов и пирожных, приглашать соседок на чай.

Какая-никакая альтернатива. Хотя Марии Львовне хотелось большего: ярких впечатлений, острых ощущений, удивлений, новых знакомств.

— Эх, не вовремя я родилась, — сетовала она на судьбу в минуты отчаяния, когда все известные способы развлечений и отвлечений были испробованы, а коварный артроз не позволял покинуть квартиру, — скинуть бы лет двадцать, ох я бы по Европе прокатилась. А то и Азию осилила бы. Вон сколько туров открыто, только и слышишь от знакомых — то в Грецию дети махнули, то в Испанию. И никакого тебе железного занавеса…

Предложение Стеллиного внука пришлось как нельзя кстати: дистанционная компьютерная школа, в которой внуки обучали своих бабушек премудростям интернета.

— Главное, никуда ходить не надо! — рекламировал потенциальные услуги Вениамин. — Я к вам прихожу с ноутбуком, а лучше с планшетом. Час времени работаем в спарринге, еще час — на расстоянии. За две недели все научитесь путешествовать по инету, играть в сетевые игры, принимать и отправлять почту. И это только начало!

— А чего ж своей бабке всю эту красоту не присоветуешь? — не поверила своему счастью Мария Львовна. — И потом какой там нет, если я это чудо еще и в руках ни разу не держала.

— Тогда записываю вас в компьютерные ясли, а уж потом интернет освоим, — настаивал мальчик. — Мне позарез нужно хоть кого-нибудь обучить, а то меня в интернет-клуб не возьмут. И десятку по информатике не поставят. А бабушка… да ну ее! Со своей скамейкой с ума сошла — день и ночь готова на ней сидеть. Раньше хоть блинчики пекла да за Светкой присматривала. А теперь я ее дома и не вижу почти. Светку в садик определили, а блинчики мама из супермаркета приносит. Не сравнишь…

— Ладно, блинчики за мной. А бабку ты все-таки попытайся привлечь. Глядишь, две десятки поставят.

— Глухой номер — она компьютера как нечистого боится. Даже пыль вытирать не подходит. Говорит: «Дьявольские козни». А какие там козни, если весь мир сейчас там тусуется! Даже священники проповеди свои читают. Марь Львовна, помогите, будьте моим сетевым партнером!

И она помогла.

Для начала выпросила у сына видавший виды ноутбук. Пригласила специалиста для установки интернета.

Венька приходил вечером. Садился на диване, пристраивал свой планшет на коленях. Вполне толково объяснял и показывал. Не стеснялся критиковать и подшучивать над страхами ученицы.

— Не тряситесь вы над ним, теть Мусь (после третьего урока они перешли на неформальное общение, что нравилось обоим партнерам). Не рассыплется. Малышня эти заморочки методом тыка осваивает. И ничего. Разве что мышку разобьют да кнопки из клавиатуры повыковыривают.

— Я и не трясусь, просто волнуюсь…

Еще бы не волноваться!

Такие возможности! Столько нового, только успевай ахать и охать! Хочешь — новости читай, хочешь — смотри или слушай. Хочешь — вчерашние, позавчерашние. Вениамин говорит, что можно и прошлогодние найти, было бы желание.

Желание было. А времени не хватало. Тут бы с сегодняшним разобраться. Пока изучишь все заставки на «Майле» — погоду, спорт, женские новости, пока картинки пересмотришь и фотографии, двух часов как не бывало.

Самым страшным приговором из уст Веньки теперь звучало: «Завтра я не приду, занятия переносятся на послезавтра». Самым приятным комплиментом теперь оказывалось короткое: «Мы продвинулись дальше всех».

На выходные Мария Львовна звала на помощь внуков: хотелось и новыми компетенциями блеснуть, и побыстрее в компьютерных премудростях разобраться.

— Венечке обещали десятку за скорость, — объясняла свои просьбы бабушка Муся, — не хотелось бы мальчишку подводить, он так со мной возится.

Давно окончившие школу внуки относились к бабушкиным увлечениям снисходительно. Но с пониманием. Приезжали. Втолковывали. Исправляли ошибки. Помогали освоиться в сетях. Открыли бабушке странички в «Одноклассниках» и «Фейсбуке». От «ВКонтакте» отговорили:

— Там одни тинейджеры кучкуются, не твой формат.

А ей хотелось. Чтобы сразу и везде: и в «Твиттере», и в «Инстаграме», и во «ВКонтакте»:

— Подумаешь, формат, а если мне интересно? Может, я сама хочу до сути дойти. И осознанно выбрать, где мое, а где не мое. Сравнить и определиться — ну что в том плохого?

Венька встал на сторону внуков:

— Правильно они вам говорят. А хотите хорошо освоить все, то делайте это постепенно. Что вы в «Одноклассниках» научились делать? Новости перепостить? Аватарки менять и фотки выкладывать? Тоже мне успех! Попробуйте найти знакомых. Запишитесь в друзья к детям или внукам. Станьте участницей интересных групп… А потом я вам игры покажу.

Ох уж эти игры! Мария Львовна уже освоила и полюбила всей душой «сапера» и «косынку». По вечерам раскладывала компьютерный пасьянс и наслаждалась собственными победами. Никогда прежде никто не вручал ей звания, кубки и медали за удачный расклад карт. А тут и фейерверк запускают, и туш играют, и пишут большими красивыми буквами приятные слова!

Казалось бы, чего лучше?

Но когда она познакомилась с простенькими сетевыми играми, поняла разницу. И зависла. С утра присаживалась за монитор, получала и отправляла подарки огромному количеству новых друзей. Потом выполняла ответственные поручения, набирая очки. Затем приводила в порядок освоенные виртуальные территории. Чуточку огорчалась, получив уведомление об отсутствии энергии.

Засекала время, шла завтракать, кормила Бублика. Потом делала что-то по дому. Присаживалась у телевизора. Звонила детям. Снова смотрела на часы, выжидая положенное для восстановления ресурсов время.

Включала компьютер, и перед ее глазами возникал целый мир. Яркий, красивый, бесконечно разнообразный. И самое главное — ее мир. Если в реальном — увы — ей теперь отводилась роль наблюдателя, то здесь Мария Львовна ощущала себя НАСТОЯЩИМ ЧЕЛОВЕКОМ. Могла высказывать свое мнение и комментировать мнение других, давать советы и делиться интересной информацией. Могла провоцировать обитателей сети на любые авантюры. Или поучаствовать в массовке. Независимо от состояния здоровья и погоды, времени дня и года, настроения и политической обстановки.

— Да я здесь уже трилогию «Хождение по мукам» за неделю прочла! — сообщала она своему «наставнику». — Скачала себе за пару минут, увеличила. Супер! Сто лет уж ничего кроме газеты не читала, шрифт больно маленький, глаза устают. А тут…

— Да что там книги! — делал бровки домиком, изображая пренебрежение к достижениям подопечной, Вениамин. — Хотите, я вам любой фильм скачаю? Будете смотреть, когда захотите и как захотите — кусками, задом наперед, ускоренно. Или концерт. Или передачу любимую…

И ведь качал! Теперь Мария Львовна могла наслаждаться полузабытыми мелодиями и исполнителями своей юности. И хоккеем. Тем, непобедимым советским.

А потом она не на шутку увлеклась «Одноклассниками». Это было что-то!

— Даже представить себе не могла… — шептала Мария Львовна, осваиваясь в виртуальном сервисе. — Господи! Дай здоровья создателю этого чуда! На многие лета. И близким его… такое сотворить… да как же это вообще додуматься можно было…

На фоне открывающихся друг за другом фантастических возможностей словесное сопровождение бурлящих эмоций звучало тихим неясным шелестом.

Вениамин усмехался, представляя реакцию ученицы на виртуальные встречи и сетевые игры. Да она вообще речи лишится. Причем надолго. Если не навсегда — зачем кому-то что-то доказывать по эту сторону монитора, когда по ту — ты и царь, и герой, и супермен вселенского масштаба. Разве что не Бог. А может…

Порой его терзали сомнения — выдержит ли бабуля обрушившийся на нее информационный шквал. Отвечай потом. Да и жалко, хороший она человек, не то что собственная бабка.

Но вожделенная десятка по информатике ориентировала его совесть на перспективный позитив:

— А чего бояться? Ну освоится баба Муся. Ну почувствует вкус к контенту. И все дела. С какой стати ей с ума сходить или на давление жаловаться? Я что плохого делаю? Сидела бабуля со своим артрозом одна-одинехонька. Скучала, стуча спицами. А теперь? Ее-то и бабулей грех назвать — глаза горят, походка бодрая, речь внятная и эмоциональная (если постарается, конечно).

Он понимал, почему соседки-сверстницы обижаются на Марию Львовну: она изменилась, поднялась на голову выше их привычных интересов. Да и времени на подружек не осталось, только успевай осваиваться в новых жизненных ситуациях.

— А если не справится, попадет в зависимость? — эпизодично постукивала в виски бдительная совесть.

— Здоровье не позволит, — парировал эпизодичные выпады внутреннего борца за справедливость Вениамин. — В их возрасте не более двух часов в день за компьютером работать можно. Только следует почаще об этом напоминать Марии Львовне. И контролировать. Внучке ее позвоню, пусть помогает.

Кризис миновал к Новому году. Он был ожидаемым: встреча с одноклассниками, пускай и виртуальная, не оставляет равнодушным никого. А после пятидесяти лет разлуки тем более.

— Это хорошо еще, что искали мы ваших Маняш и Николок почти месяц. И что через детей и внуков только и нашли, — рассуждал Вениамин, следя за показаниями манометра, — а то бы не миновать гипертонического криза.

— Это хорошо, — вторила ему лежащая в постели Мария Львовна, — что у меня по жизни давление пониженное. Кто ж знал, что эти перекошенные рожицы меня насквозь прострелят. Николка-то наш первым красавцем в школе значился, а сейчас и поглядеть не на что. Да и Раюшка недалеко ушла. Про Сонюшку я вообще молчу. Один Димка гоголем ходит, а раньше…

Она откинулась на подушку и предалась воспоминаниям: ее любимый двенадцатый кабинет… синие, крашенные маслом стены, деревянные парты с откидными крышками и скользкими, вытертыми сотнями детских поп скамейками… перьевые ручки… чернильницы-невыливайки… белые банты… черные крылья фартуков… звон колокольчика за стеной…

Как далеко и как надолго разбросала их судьба! Маняша дослужилась до должности главврача родильного дома (она и в детстве ни дня не могла прожить без затяжной ролевой игры в дочки-матери), ботаник Николка — полковник в отставке, хулиган Роберт — батюшкой до сих пор в Подмосковье служит, Раюшка за него замуж вышла, поет в церковном хоре, на фестивалях призы берет, двенадцать внуков имеет.

Марии Львовне и за себя не было стыдно — тридцать пять лет в одной школе отработала. Учитель-методист высшей категории. До сих пор от желающих видеть ее в роли репетитора отбоя нет (было бы здоровье, а тут хоть бы будущих правнуков до школы довести). Ребята во дворе до сих пор чуть ли не хором здороваются, с родителей, ее учеников, пример берут.

А как приятно посмотреть на старые фотографии! Николка отсканировал свой архив и теперь радовал одноклассников, выкладывая по одной в день. Да и сегодняшние фото они рассматривали с удовольствием, оценивали, комментировали, соперничая в остроумии, — дети, внуки, домашние традиции и праздники.

— Эх, было бы здоровье, махнуть бы в родной Н*ск! Да повидаться живьем! — пробормотала Мария Львовна, выплывая из мира приятных грез. — Да куда уж, старовата я для подобных приключений. Придется довольствоваться виртуальными встречами. Ну это я скромничаю, такой вариант мне более чем подходит. Спасибо тебе, Веничка! Ты мне новую жизнь подарил!

— А вы мне десятку за четверть! Ну я пошел? Теперь вы и без меня справитесь. Да еще с таким планшетом!

— Сравнил… — прошептала Мария Львовна, любовно поглаживая свой новенький гаджет. — Он мне жизнь, я ему десятку… И четверти не прошло, а я уже вместо пряжи заказываю себе к празднику такие вот игрушки. Мало того, сама выбираю, какие функции должен выполнять мой интернет-проводник.

Она усмехнулась, припомнив выражения лиц наведавшихся к ней накануне дня пожилых людей внуков. И плавно нажала на дисплей. Пора было выходить на связь с девочками.

— Сегодня я Олюшку в «Дамы и гусары приглашу», а то она у нас нецелованная в тираж вышла, а там… — она слегка покраснела, представив, что бы подумали ее лавочные приятельницы, узнав подробности ее участия в этой пустой, но позитивной игре. — Там я ее с Котэ познакомлю, пускай себе целуются на здоровье и подарками обмениваются. Не будет больше Ольгуня жаловаться на скучные одинокие вечера. Да, и не забыть на новой локации ресурсы выложить — время подходит, пора воздушный замок строить. А потом…

О, планы ее теперь мало чем уступали наполеоновским. Вениамин обещал после каникул научить ее пользоваться скайпом. Тамара из двадцать третьей квартиры собиралась прийти в понедельник. Постричь по-модному — не появляться же перед глазами своих скайп-собеседников в затрапезном виде.

— А на десерт… — загадочно улыбнулась своей аватарке Мария Львовна, — приглашу девчат на чай. Пора Стеллу с Клавой погружать в виртуальную жизнь. Зима на носу, долго на лавочке не просидишь, а тут им и фазенды с тропическими островами, и принцы с конями, и фотошоп на любой вкус и цвет. Хватит удивлений до самой весны… Ой…

Рядом с колокольчиком оповещения высветилась единица. Мария Львовна вздрогнула: до сих пор все эти знаки внимания воспринимались ею с волнением — а как еще можно воспринимать эти мини-чудеса?

— Ну-ка, что тут у нас?

Слегка подрагивающий палец повел мышку в нужном направлении. Легкий щелчок. Панель объявлений. Вот оно! «Рауль Мигель Ортега приглашает Вас стать его другом».

— Так уж и Рауль, — закивала головой искушенная «одноклассница», — разве что в кафе вечерок скоротать. Или в театр на премьеру сходить. Если здоровье позволит. Вот так мы ему и напишем…

Она дала согласие на дружбу и взялась писать новоявленному другу сообщение. Следовало поторопиться: до вечерней программы региональных новостей, которую она смотрела исключительно по телевизору с чашкой чая и маковым коржиком в руках, ей предстояло еще немало дел.

Новая жизнь требовала нового ритма. И ритм этот очень нравился Марии Львовне.

Тысяча поводов для восхищения

— Весна! Как же я по тебе скучала! Как ждала долгими зимними вечерами. Как придумывала, чем бы особенным тебя встретить. Неужели дождалась?

— Следующий! — выглянул из женского зала мастер.

Я оставила на потом все свои откровения и восхищения и впорхнула в салон будущей райской птичкой. Зеркала, глянцевые постеры, оценивающий взгляд маникюрши, бьющее через край удивление, давно ожидаемая радость — потом, все потом. Сначала сам процесс, длительный и сладостно-томительный.

— Решились все-таки?

— Представьте себе! — я оптимистично тряхнула обросшей за зиму челкой. — Идем на первый вариант. Цвет красно-рыжий. Длина по минимуму.

— Круто! — оценил мою смелость мастер.

Еще бы! Три месяца вынашивала в себе эту смелость. И столько же сомневалась, склоняясь к менее кардинальному каре в русо-ореховой цветовой гамме. Какое там каре! Его не заметит никто! Да и цвет останется досадным недоразумением: то ли красила, то ли бальзамником по своим седеющим прошлась. Ноль целых, ноль десятых эффекта. Какое уж тут восхищение?

Но и жить еще сезон неприметной серой мышкой неопределенного возраста и такой же неопределенной комплекции было выше моих сил.

Только представьте себе: всего пара годиков за пятьдесят, а тебе уже место в автобусах уступают. Начальство не устает предупреждать о нежелательности больничных (будто я туда часто хожу!). Муж вместо обещанного моря склоняется к санаторию. Причем совсем не против отправить меня туда в гордом одиночестве. А ведь раньше скромное опоздание на час с работы вызывало целый ураган ревности! Да ладно муж, и что возьмешь с начальника, наполненного женщинами всех размеров, возрастов и мастей предприятия?

Но подруги… на них глядеть тошно: бледные, сутулые, озабоченные непонятно чем (секс, кстати, совсем ни при чем в их озабоченности, а причина была бы ох какой уважительной, особенно в нашем возрасте). Носят серое и просторное. Складочки, видите ли, мешают. Талия пропала. А у кого не пропала? Впрочем, похоже, и я недалеко ушла.

— Ma, ты в этих балахонах напоминаешь рыночную торговку семечками, — как-то одарила комплиментом дочь.

Я замерла с куском кекса в одной руке и чашкой латте в другой. Началось! — кольнуло в сердце. Теперь уже самые дорогие снизошли до критики. Что же думают все остальные?

— Доча, — попробовала оправдаться я, — мне в них удобно, не тянет ничего и не выпирает.

— Зато видок — мрак! — упорствовало любимое чадо. — Необъятное диво дивное затяжного постбальзаковского синдрома. Ты тетю Свету из двадцать седьмой часто видишь?

Соседка из двадцать седьмой имела куда более внушительные объемы при тех же годах и росте.

— Ну встречаемся по утрам у подъезда, — пожала плечами я, откладывая кекс на блюдце. И запела с чувством: — «Дан приказ: ему — на запад, ей — в другую сторону…» А что, я на нее так сильно похожа?

И потянулась за яблоком: обойтись за ужином без десерта я не могла.

— В том-то и дело, что нет, — озадачила дочь. — А хотелось бы.

— Чего?

Яблоко осталось нетронутым. И умеют же некоторые опускать ниже ставшего почти классическим уровня плинтуса! Да что там плинтус! Моя самооценка опустилась до уровня подвала — на три этажа. Значит, Светка — красавица, а я — диво дивное. Да еще необъятное. О возрасте лучше промолчу.

— А того, — дочь потянула меня в прихожую. Кофе остался недопитым.

— Смотри! — она ткнула пальцем в зеркало. — Видишь?

А что тут смотреть? Ну я. Ну далеко не в самом лучшем из возможных видов. Хотя разлетаечка у меня симпатичная — птицы по небесной сини, веселенький шелк, натуральный, между прочим. Уютный такой. Милый. Мягонький.

— Ты мне же сама его на Новый год подарила, — напомнила я Асе. — Дальше что?

Дочь подошла сзади и ткнула меня в бок:

— Вот тут должна быть талия. А тут, — палец пополз выше, — высокая грудь. А тут… — я вздохнула и закатила глаза в потолок, изображая полнейшее равнодушие.

А чего нервничать по пустякам, похоже, сегодня не мой день — любимка такой разнос устроила. Но упрямством Ася пошла как раз в родную матушку, а посему продолжила экзекуцию как ни в чем не бывало:

— …тут у нас волнующая линия бедра, так?

Я проигнорировала дурацкий вопрос: бедра у меня во всех отношениях выдающиеся, ничем не скроешь. Впрочем, и грудь вполне заметна. Даже под разлетайкой.

— А у тебя в этой хламиде, — торжествовал дочуркин сарказм, — вместо соблазнительных песочных часов — хлопушка новогодняя получается. Дернуть, что ли, за веревочку и взорвать?

И потянула меня за хвост.

Дальше словесной перепалки — я тоже в карман за ответом не полезла — дело не пошло. Но горечь и обида глубоко застряли между душой и телом. Нет, Ася была ту ни при чем: злилась я на себя. А обижалась на судьбу, позволившую так опуститься. И ведь лет-то еще — кот наплакал, впереди так много интересного и волнительного: и дочкина свадьба (на которой я надеялась ох как блеснуть), и еще несколько отпусков, и очередные юбилеи.

Нет, не все обстояло так плохо. Стоило мне застегнуть на талии ремешок — и песочные часы обозначились ну если не в наилучшем, то во вполне приличном виде. Да и халатик поднялся. Выгодно подчеркивая стройные ножки.

И Ася потом уточнила, что претензии касались исключительно бесформенной одежды. А я поняла, чего мне так не хватало последнее время: обыкновенного человеческого (читай — мужского) восхищения. Ну не может женщина жить без восхищения, как ни крути, а не может. Чахнет, прибавляет морщинки и лишние килограммы. Прячет вышедшие в отставку достоинства под пестрыми балахонами. И сетует на приближающуюся старость. Ну год так проноет, два. А там, глядишь, и самой противно на себя в зеркало смотреть.

Я подскочила к зеркалу: нет, все в порядке, пока жить можно. Но долго ли мне осталось? Лето буквально на носу (ну и что, что январь, так ведь всего полгода впереди!), пляжный отдых, купальник. Ой, мамочки, не в парео же мне в воду лезть! А без парео я на людях и показаться не смогу.

— Надо что-то делать! В срочном порядке.

Я набросала список собственных недостатков и задумалась: с чего начать? Ну сменить халатик на стильный домашний костюмчик я смогу без труда — на это ни сил, ни времени… Хотя нет, шарпеевские складки будут ужасно выглядеть под обтягивающим трикотажем!!! Вот именно! Со складок и начнем.

Записалась на фитнес, на массаж, на душ Шарко. Через две недели поняла, что не потяну все сразу. А так хотелось!

— А ты в санаторий прокатись, — посоветовала подруга, которой я недавно о том санатории плакалась, — не то ноги со своей программой максимум протянешь. Восемь часов на работе, потом через весь город на фитнес, потом обратно на массаж. Килограммы сбросишь, но выглядеть лучше вряд ли станешь. Просто загонишь себя. Пойми, в таком деле размеренность нужна и масса свободного времени. А в санатории все твои процедуры будут под боком, времени — хоть отбавляй, и все на себя любимую тратить можно.

И я поехала. Думала, врет подруга. Оказалось, правда! Рай земной носил непритязательное название «Сосны» и находился в шестидесяти километрах от дома. Муж доставил меня в санаторий на личном авто со всеми удобствами. Лично осмотрел номер, территорию, осведомился о режиме лечения и отдыха, подмигнул напоследок:

— Смотри, не соблазни тут кого-нибудь.

И отбыл восвояси. А я, пребывая пока в привычном жизненном темпе, понеслась на прием к терапевту. Получила точные инструкции и график процедур. И через час пополнила нестройные ряды отдыхающих. Со всеми вытекающими…

— Ничего себе! — оценили три недели санаторной жизни коллеги. — Ну ты даешь, Кострицына! Хоть замуж отдавай! Свеженькая, стройненькая, глазки блестят. Девочки, кто следующий?

А я цвела и пахла (купленной по случаю на распродаже в тех же «Соснах» туалетной водой). И с удовольствием разглядывала себя в попадающихся по пути зеркалах и стеклах.

Что и говорить: отдых удался. Ни в чем себе не отказывая, я сбросила пару килограммов, как-то подобралась, посвежела. Кажется, помолодела. Получила свою толику мужского восхищения вкупе с многозначительными взглядами и робкими фривольными предложениями. А может, виновата в ощущениях была просыпающаяся весна?

Правда, супруг проявил свои чувства более чем сдержанно. Но меня уже несло на волнах веры и надежды. Подумаешь, муж! В санатории и не таких восхищали. Правда, то восхищение нужно было исключительно для настроения, а с этим равнодушием нам еще жить и жить. А не хотелось бы (в смысле равнодушия, партнер-то нас более чем устраивает). Но если налицо такой тяжелый случай, то почему бы не продолжить процесс самосовершенствования? Я не я буду, если не покорю эту неприступную крепость.

И я решилась на крайние меры. К естественному совершенству следовало добавить чуточку искусственного. Пара новых нарядов (кстати вспомнились мысли о стильном домашнем костюмчике), макияж поярче, прическа посмелее. Неужели не заметит?

С сомнением посмотрела на дремлющего с газетой в руках мужа. Проснувшийся в недрах души пессимизм преподнес на блюдечке с непонятного цвета каемочкой забытый анекдот о противогазе и выщипанных бровях. Я запустила в предателя гипотетической тапочкой. И направилась в салон красоты. До волшебного преображения оставались считанные часы. Ну некоторые у меня сегодня попляшут!

В предвкушении чуда закрыла глаза. И будь что будет!

Пока мастер колдовал над новой прической, я пыталась вспомнить желаемое выражение на любимом лице. Удавалось не слишком: то глаза округлялись сверх меры и супруг выглядел глуповато. То рот у него перекашивало не в ту сторону. То брови упирались в челку. Словом, нужный вариант не находился. Позабылся, перечеркнулся новыми и старыми выражениями. Давненько мы не восхищались! Причем друг другом. Ну я-то ладно. Женщине восхищаться мужем не положено. А вот обратной стороне…

— Ву-а-ля! — торжественно возвестил мастер и повернул мое кресло к зеркалу. — Крибле-крабле-бумс! Эксперимент удался. Я чувствую себя настоящим волшебником!

— Неужели было так плохо? — жалобно спросила я, боясь увидеть себя новую.

И отчаянно этого желая. Наконец решилась. Боже! Я была не я!!! Незнакомая. Новая. Иная. Лучшая? Или зря я все это затеяла? А что скажет Стас? Вдруг ему не понравится?

— Было неплохо, а стало потрясающе, — донеслись издалека восторженные слова незнакомого мужчины. — Можно я вас сфотографирую? Собираю свои шедевры…

Ах, это же мастер. Похоже, ему самому нравится. Вот еще один восторг в мою сторону. Нужен ли он мне? Зачем?

Я позволила себя сфотографировать. Поблагодарила «волшебника». Расплатилась. Заказала в соседнем кабинете подобающий случаю макияж. А заодно маникюр. И, привыкая к новому образу, прошлась по центру города. Нет, кажется, все в порядке. Мужчины замечают. Провожают взглядами. Некоторые оборачиваются вслед. Будто мне не пятьдесят с довеском, а каких-нибудь тридцать!

А может, виновата весна?

Очередное отражение в витрине напомнило о гармонии. Такую прическу следует выгуливать в соответствующем антураже. Мне необходимо срочно купить что-нибудь яркое. Лучше зеленое. Или желтое. Или оранжевое. Летящее. Соблазнительное…

Мы встретились в знакомом с юности кафе. Стас не сразу узнал в яркой огненноволосой женщине, сияющей победной улыбкой, собственную супругу. Опешил, смущенно взял за руку:

— Анна, да ты ли это?

— Ты сомневаешься?

Было ли его изумление восхищением, или до цели еще далеко? Шампанское показалось чересчур кислым. А мороженое…

— Знаешь, мы все-таки поедем на море, — напомнил о себе муж. — У меня отпуск через неделю. Ты свой не догуляла еще. Махнем, а?

— Стас, какое море? Апрель на улице, — я с досадой отодвинула от себя креманку.

— Ну в Египте весь год лето, — улыбнулся муж. — Или ты предпочитаешь Турцию?

Я взглянула на супруга с обожанием: таких подарков он мне еще никогда не делал! Ишь, скромник какой, сидит и ест свое мороженое, будто именно в нем сосредоточены все радости мира. На меня ноль внимания — «мавр сделал свое дело, мавр может» ехать в свои Турции-Египты. А как же восхищение? Я же упорно шла к нему несколько месяцев. Вон, и фигуру в порядок привела, и лицо. Самое время на курорте показаться. И без всяких парео! И пускай чужие мужчины восхищаются, раз свой не может.

— Если ты не против, я предпочту все-таки Египет, — с независимым видом я откинулась на спинку стула, принимая вызов. — Но для этого мне необходим шопинг.

— Не вопрос. Вот только к чему? Ты у меня и без всяких шопингов лучше всех. Да и, судя по новой блузке, ты уже успела пройтись по магазинам.

Чтобы не выглядеть полной дурой (от последнего комплимента я конкретно поплыла), я снова взялась за мороженое, переведя сияющий торжеством взгляд на улицу.

И все-таки апрель — потрясающее время года: каждый день что-то изменяется в природе. Вчера газоны скучали прошлогодней травой. А сегодня на них проклюнулись первые огоньки мать-и-мачехи. Солнечно-желтые глазки первоцветов победоносно утверждали себя среди городской суеты.

Еще день — и на клумбах расцветут мои любимые нарциссы. Чем не повод для восхищения? Собой, весной, жизнью. А там придет очередь экзотических красот. Две недели неожиданного тепла и комфорта! Вернемся — успеем насладиться цветением тюльпанов и сирени. А там и до лета рукой подать.

Я доела мороженое и приняла решение: буду восхищаться сама (раз другим недосуг). А поводов кругом — тысячи. Стоит лишь захотеть, поставить цель, потом ее достигнуть и смаковать маленькими глоточками. Долго и проникновенно.

— Ну что, идем?

— Куда? — удивился муж. Но поднялся первым.

— Готовиться к поездке. Что-что, а новый купальник я куплю именно сегодня. И никакого парео! Лучше шляпу в тон. Как думаешь, где это можно купить? До завтра я не доживу.

Тьфу-тьфу-тьфу, хоть и фигурально не доживать собираюсь, но на всякий случай надо постучать по дереву — жить теперь я собиралась долго и счастливо.

Новая жизнь бабушки Клавы

— Ой, подснежники! Настоящие! Сказка!

Когда эмоции немного улеглись (а на большее Клава рассчитывать не собиралась), на ум пришли строки, очень соответствующие моменту:

— Как с чистого листа… — прошептала Клава. И поняла, что все сделала правильно. И вовремя. Первый шаг. Первое решение.

Она сделала это! Оставалось настроиться:

— То ли дальше будет! Никаких разборок. Никаких уборок. Никаких стирок. Никаких пеленок. Никаких…

Мимо прошла женщина. Оглянулась.

— Вы меня осуждаете? Имеете право…

Старая жизнь не сдавала позиций. Следовало поднапрячься. И не поддаваться. Клава выпрямила спину. Выдавила улыбку. Женщина улыбнулась в ответ.

— Пускай осуждают! Что они знают обо мне?

Действительно. В новой жизни никто не догадывался о ее жертве. Вернее, жертвах. Ни к чему посторонним хлопотное скучное прошлое. Вечно недовольный муж. Измотанная двойным материнством дочь. Капризный зять. Неугомонные внуки.

Стоп! К чему перечислять нависшие непосильным грузом переживания и обязанности? Да еще в новой жизни! Нет, теперь она станет жить исключительно для себя. Утром пробежка. Потом массаж. И еще что-нибудь приятное. Быть может, жемчужные ванны. Потом СПА.

Обед по заказу. Никакой готовки! Тихий час — любимая музыка, ароматная маска, орто-матрас. Потом прогулка в старой березовой роще. Бассейн с джакузи. Легкий ужин. Вечером — концерт, спектакль или танцевальная программа. На выбор! Можно отважиться на экскурсию. Салон красоты. Или шопинг.

— Ничего не готовлю. Не стираю. Не убираю. Позволяю за собой ухаживать. Немного флиртую. Я ж молодая еще. Хочу почувствовать себя красивой и свободной женщиной.

Легкомысленную жену, мать и бабушку Клаву обогнала группа сверстников. Оглянулись. Ускорили шаг.

— Вы меня осуждаете? Имеете право.

Клава расправила плечи. Улыбнулась. Чувство вины постепенно отпускало. Новая жизнь требовала к себе уважения. И понимания.

Клава тряхнула выбившейся из-под берета прядкой:

— Все! Обратной дороги нет. Надо ловить момент, пока он не закончился. Я должна восстановиться. Набраться сил. Снять стресс. Переключиться на позитивное восприятие жизни. Кому нужна уставшая, нервная домохозяйка? Ни мужу, ни детям, ни внукам.

А они… они как-нибудь справятся. Не пропадут за две недели. Продукты закупила. За квартиру заплатила. Сочинение Сережке на месяц вперед написала.

Если все неплохо пройдет, в следующий раз путевку в санаторий на восемнадцать дней закажу. Одна новая жизнь — хорошо, а много, кажется, вообще великолепно!

Снегурочка на пенсии

— Да уж, — пробормотала я, рассматривая в зеркале свое отражение.

А что бы сказали вы, когда на лице отразились во всей красе и бессонная ночь, и позднее вчерашнее чаепитие, и все прожитые годы? Особенно если чаепитие случилось вынужденное, а прожитых лет насчитывалось за спиной ни больше, ни меньше, а круглых пятьдесят пять.

Красота та еще! Неудивительно, дама вся вышла. Вот так взяла и вышла. На пенсию.

Вчера.

Подруги посочувствовали. Начальство намекнуло на сокращение нагрузки (благо, что до полного сокращения дело не дойдет — стране нужны педагоги, не требующие особого вознаграждения). Муж отделался невнятным поздравлением и букетом. Дети в складчину купили новоиспеченной пенсионерке новый мобильник.

А мне-то что со всем этим делать теперь? Я жить хочу. Работать. Быть здоровой, любимой. Молодо выглядеть. Видеть радужные жизненные перспективы. Получать кофе в постель по утрам. И не испытывать никаких комплексов по поводу своего возраста. Скажете, многого хочу? Да как все! С годами хотений не убавляется, как ни крути.

Это я вам еще не все рассказала. В короткий эмоциональный спич не вместились отпуска, развлечения, хобби, внуки. И еще тысяча, как говорит сегодня молодежь, хотелок.

— Пока я хочу, я жива! — заявила я своему отражению и склонилась над раковиной.

Ничего, ничего, сейчас умоюсь, намажусь разрекламированной новинкой от известной косметологической фирмы. Наведу приличествующий положению макияж. Взобью волосы. Надену любимое платье. И докажу всему свету, что в моей жизни ничего не изменилось!

До конца года о сокращении можно не думать. Муж от меня никуда не денется. Дети тем более. А все остальное…

— Пробьемся! — подмигнула я отражению и выплыла из ванной. Оптимисткой и практически красавицей.

— Встрепенулась? — приветствовал меня супруг, доедающий завтрак в компании со вчерашней газетой. — Давно пора.

Я проигнорировала «полезный» совет, ограничившись кокетливым виражом бровей:

— Не забудь свой обед, любимый. И заскочи на обратном пути в химчистку за пледом. Я буду поздно…

— …пьяная и не одна… — хихикнул муж, процитировав затасканный анекдот.

— Возможно, — я стойко парировала удар, профланировав в прихожую.

Сняла с плечиков пожилую мутоновую шубку, обернула шею кашемировым шарфиком, натянула на брови шляпку. Оценила результаты в зеркале «Командора».

— Достаточно свежа! — вытянула из арсенала любимых киношных фраз наиболее подходящую.

И выпорхнула в синеву декабрьского утра.

— Девушка, вас куда подбросить? — просигналил за спиной сосед Коля.

На «девушку» в новом моем положении можно было бы и обидеться, но я давно не обращала внимания на Колины шутки. И вообще: кто на клоунов обижается? А Коля работал в цирке. Клоуном. Подрабатывал в театре кукол и в подростковом центре. Старался денег заработать побольше.

Потому что недавно женился. Вторично. Жена ему попалась молодая и требовательная. Кажется, гимнастка. Или акробатка. Сейчас в декрете. В общем, сами понимаете…

Подержанный «пассат» притормозил и настойчиво просигналил. Я закатила глаза к фонарям, вздохнула, выдохнула. Никуда не деться от хронического Колиного джентльменства!

— Ладно, подбросишь до метро. Если жены не боишься.

— Где до метро, там и до школы, — оживился сосед. — А Ляля у меня не ревнивая.

«Да и глупо ревновать к пенсионерке», — прочла я в искрящихся весельем Колиных глазах.

Оптимизма несколько поубавилось. Но и сдаваться я не собиралась.

— Ты сегодня такая хорошенькая, — Коля выдал на-гора один из дежурных комплиментов.

— Ты тоже.

— Нет, правда: шляпочка такая миленькая. И снежинки на ресничках. Прямо снегурочка!

— Снегурочки столько не живут.

— Это в век генетики и информационных технологий? — возмутился Коля моей реакции на свои слова. — Ты просто не в курсах, подруга! Они теперь до ста лет во внучках у Деда Мороза значатся.

— Ага. И плавно переходят в могилу без выхода на пенсию.

Коля хихикнул, представив воочию выдвинутую мной гипотезу. И притормозил у ворот школы:

— Хорошего дня, Снегурочка!

— Пока-пока, Дед Мороз!

Он, конечно, льстил, а я и не собиралась: в сезон Коля с супругой подвизались новогодней «сладкой парочкой» на детских утренниках и взрослых корпоративах.

— А че шанс упускать? — оправдывался возвращающийся под утро «Дед Мороз». — За неделю два месячных оклада с премиальными. Порадуем народ — и на Мальдивы. Не могу я свою девочку не баловать.

Соседи относились к вопросу с пониманием. Не осуждали — работа и работа. Не завидовали — та еще карьера, до седых висков перед пьяной толпой кренделя выписывать. Да и без Мальдив можно было прекрасно прожить.

У каждого в жизни свои ценности. Как и способы их обретения.

Я вошла в кабинет и удивилась: на доске аккуратно вычерчена синусоида, рядом слепит глаза мультимедийная установка, а на Камчатке пристроилась Алевтина Сергеевна, наша завучиха.

— У меня открытый урок? — пролепетала я под ее строгим, пронизывающим насквозь взглядом.

— Не у вас, Алина Анатольевна, у молодого специалиста.

— Практикантка?

— Я вам позже объясню.

Я присела рядом. Что-то не припомню, чтобы в конце четверти нам практикантов присылали. Контрольные, выставление отметок, составление отчетов — как же все некстати.

— Алина Анатольевна, а вы можете идти. На перемене подойдете ко мне, нужно кое-что согласовать в расписании.

Идти? А как же…

В голове складывались и тут же рассыпались бесконечные пазлы. Сознание цеплялось за возможные объяснения ситуации. Те ускользали, оставляя меня в абсолютных потемках. На негнущихся ногах вошла в учительскую и попыталась сесть в свободное кресло.

— Форточка? — спросила проверяющая тетради коллега.

— Даже не знаю… похоже…

— В общем так, Алина, — Алевтина Сергеевна уткнулась в монитор и деловито защелкала мышкой, — со вчерашнего дня ты на пенсии. И контракт как раз закончился. А тут нам молодого специалиста прислали. Оттуда, — взгляд завуча уперся в потолок. — Ну ты понимаешь…

— Не понимаю, — я решительно отказывалась понимать эти несуразные объяснения. — Меня что, уволили? За что?! На каких основаниях? И каких это молодых специалистов распределяют в школы в середине года? Особо одаренных?

— Ну это не нам с тобой решать. Да и увольнять тебя никто не собирается. Просто передаем половину ставки новому работнику. Остальное в конце года решим.

— Что — остальное? Значит, в конце года меня под зад коленкой отправят в свободный полет? Вышла в тираж? Оказалась вдруг никому не нужной?! А олимпиады? А конкурсы? А лучшие результаты на ЦТ? А тридцать лет на одном месте…

Я захлебывалась слезами, отчаянием, обидой и минералкой, любезно протянутой мне Алевтиной Сергеевной.

— Ну-ну, не стоит это воспринимать так категорично. Пойми, место человеку нужно обеспечить. А школа у нас маленькая. Три математика, из них два на полторы ставки. Ладно у тебя — тут хоть пенсия компенсирует, а у Натальи Николаевны тоже ведь полставки срезаем. А у нее ребенок-инвалид. Вот кому посочувствовать надо…

— А надомники, а платные услуги, а факультативы? — я цеплялась за жизнь, болтаясь между небом и землей. Внизу призывно маячила пропасть.

— Предлагали. Не согласилась девочка. Чуть не обиделась. Приказано обеспечить полной нагрузкой на общих основаниях.

Я молча давилась слезами, тупо оценивая положение. Конечно, для Наташи это катастрофа. Но и у меня проблем хватает: кредит, английская школа для внука, второе высшее для невестки. И отпуск, который я планировала провести на берегу далекого южного моря.

Теперь все планы летели под откос, а утренняя безнадега ширилась и высилась во всей красе на горизонте недавно еще таких безоблачных перспектив.

— Что-то не так, Алина Анатольевна? — на пути позорного отступления так некстати появился директор.

— А все не так с вашей подачи, Юрий Петрович! — рявкнула я, пытаясь справиться с подступающими рыданиями. — Умеете же вы ценить людей. Как только ветер переменится, переступите через неостывший труп — и вперед, за новыми специалистами.

— Ну не стоит преувеличивать, — поморщился шеф. — Вам же ставку сохранили. И потом стоило бы учесть обстоятельства, все под Богом ходим.

— Вот и ходите на здоровье! А меня увольте! — несло меня бурным потоком возмущения по порогам нервного срыва.

— В каком смысле? — опешил собеседник, отступая на несколько шагов назад.

Тут бы и притормозить, но эмоции сорвались с поводка:

— А в прямом! Контракт, как я понимаю, закончился? Вот и гоните меня в шею.

Пусть молодой специалист берет все! А Наташу в покое оставьте.

Очнулась я дома. Без мужа. Без работы. Без возможности все начать сначала. Нет, с первым все было не так страшно — супруг отбыл на службу в полном соответствии с графиком. В соответствии с ним же намеревался и вернуться. Зато все остальное…

— Эко меня угораздило, — шептали непослушные губы бледной копии Алины Анатольевны, слабо различимой в зеркальном полумраке прихожей. — И че делать теперь? Вешаться?

Я шмыгнула носом, нервно расшвыряла по сторонам ночевавшие не на месте сапоги. Тут бы всплакнуть, а лучше разрыдаться, расслабив затянувшую душу петлю. Но увы — этой благодати дождаться не удалось. Зато тишину квартиры распорола противная до невозможности трель звонка.

— И кого несет в час неурочный? — ласково встретила я нарушителя моего спасительного одиночества.

— Что-то ты сегодня рано, — обозначился в прихожей все тот же Коля.

— Имеются причины, — я снова шмыгнула носом: обыкновенное человеческое сочувствие пришлось бы ко двору.

Но Коля не обратил на мою слабость никакого внимания. Да и выглядел он не наилучшим образом. Похоже, не у одной меня сегодня проблемы.

— Что у вас?

— У меня Ляля.

— Я в курсе.

— Ты не поняла. Ляльку в больницу забрали. Едва до выкидыша не дошло.

— Блин-н-н… Ты заходи. Чай будешь?

— Чай? — Колю передернуло. — Мне бы… а-а-а, ладно, давай чай.

В принципе, мне бы тоже не помешало выпить. Не чаю. Кажется, в холодильнике есть бренди. И лимон…

— Она спр-р-р-равится, — шлепала я ладошкой по тугому Колиному плечу. — Мож-ж-жешь не сомневаться. Молод-д-дая, крепкая. Да и медицина у нас на выс-сот-т-те.

— Да я понимаю, — шмыгал носом мой не в меру расслабившийся компаньон. — Но у нас бизнес по швам трещ-щ-щит. Новый год на носу. Я заказов набрал на кор-pp… пор-р-р… ну этих…

Похоже, мой бренди слегка перестоял в холодильнике. И к лучшему — о своих болячках я не вспоминала минут десять.

— Ну и пойдешь на свои заказы, ты ж-ж-ж в больницу не попал, — деловито кивала я в такт Колиным жалобам. — С утречка забеж-ж-жишь к Ляльке. Потом дома пор-рядок наведешь. К обеду освободишься. Благородно получится — и о жене побес-с-с-покоился, и деньжат подзараб-б-ботал.

— Да на кой я им один сдался? — не согласился с разумными доводами сосед. — Они ж нас на пару ждут. И сценарий на двоих расписан. По рол-л-лям-м-м…

— Блин-н-н… — повторила я, наполняя рюмки остатками спиртного. В голове не задерживалась ни одна полезная мысль. Пора было переходить к чаю.

Я поднялась, налила воды в чайник. Включила газ. Яркая вспышка заставила меня отпрыгнуть. И поймать-таки ускользающую из сознания мыслишку.

— Коль, а давай я вместо Ляльки пойду.

На трезвую голову я бы ни за что не решилась выставить себя посмешищем в чужих глазах. Но бренди сделал свое дело. Правда, набекрень съехали сразу две крыши. И Коля не обнаружил в моем предложении ничего смешного.

— Могла бы, но у тебя работа.

— Ошибаешься, я абсолютно свободна. На все рождественские каникулы!

— Вреш-ш-шь!

— Книжку трудовую показать?

Через минуту мы тупо рассматривали записи в моей трудовой.

— Он ва-а-аще идиот, этот твой директор, — качал головой Коля. — Тридцать лет на одном месте. Одни благодар-р-р-ности! Вот козел-л-л-л…

— Вообще-то, коза я. Он не хотел отпускать. А на меня нашло, — тут я почувствовала, что пузырики поднимаются к носу. Плакать не хотелось, поэтому я прекратила прения по вопросу умственного состояния моего бывшего шефа: — Ладно, проехали. Когда начинать?

— Завтра, — Коля еще не верил своему счастью. — В шесть тридцать корпоратив у химиков. В девять второй, в строительном тресте. К полуночи управимся. Ты хоть не передумаешь?

— Рада бы, но у меня материальные проблемы.

— Алька! Мне тебя сам Бог послал!

— Но если подведу…

— Ты? Подведешь? — Коля полез ко мне с поцелуями. Сопротивляться я не стала: какой-никакой, а позитив. — На комплименты нарываешься, подруга? Будут тебе комплименты! Лет десять пионервожатой по лагерям каталась, такое и тонной бренди не пропьешь!

Именно последняя Колина фраза не дала мне выпасть в осадок на следующее утро.

— Старовата для Снегурочки? — беседовала я с перекошенным собственным отражением в чайнике. — Переживут. Мне тоже жить как-то надо. А у Коли карьера под откос, если сорвет корпоративы. Такое не прощают.

Полдня просидела в ванной. Извела полтюбика омолаживающей маски. Потом извела себя массажем лица. Наконец не выдержала, пригласила на дом визажистку:

— Мне легкий макияж для новогоднего корпоратива. Чтоб лет десять скинуть!

— Собираетесь подцепить выгодного кавалера? — подмигнула мастерица.

— И не одного, — не стала вдаваться в подробности я, не имея представления о количестве участников предстоящих шоу.

К половине седьмого новоявленная Снегурочка впорхнула в зал.

— С новогодним к вам приветом торопились еще с лета… — начала я и наткнулась взглядом на молоденькую красотку в супермини. Та язвительно рассматривала самозванку несколько секунд и затем вынесла вердикт:

— Снегурочки столько не живут.

Не на ту нарвалась! У меня самой с критикой все в полном порядке. Поэтому я поправила съехавший на ухо парик и выдохнула в микрофон полушепотом:

— Вообще-то, я Баба-Яга. Просто сделала пластику, а Снегурочку съела для порядку. У меня виды на его деда. Надеюсь, вы не будете против?

И понеслось…

Снегурочки, ведьмы, цыганки, «Верки-Сердючки»… Две недели слились в один праздничный вечер. Ярко. Весело. Вкусно. И денежно. Таких гонораров я в руках не держала. Жаль, что праздники закончились. Правда, на отпуск я собрала. И английский внуку могу оплатить до лета. А все остальное…

И самое главное, мне в кайф были все эти новогодние заморочки. Будто та визажистка и вправду скинула с меня не то что десять, а все двадцать лет. Вспомнилась мне пионерско-лагерная юность. Та удивительная легкость, искрометность. В общем, поплыла я по сверкающему праздничному течению. Сопротивлялась, правда:

— Ладно, после каникул подам свое резюме в соседние школы, а не прокатит — оформлю ИП на репетиторство. Не пропадем.

И ИП получила. Хотя и в школы приглашали, но не хотелось прерывать свободное плавание. Занималась с парой малышей для собственного удовольствия. Днем. С утра успевала все свои домашние дела раскрутить.

А вечером кайфовала на очередном празднике жизни.

Муж лишь руками разводил.

— Кто бы мог подумать, что на пожилых артисток нынче такой спрос, — ревностно поджимала губки Ляля. — Хоть ты из декрета не выходи.

— А ты и не выходи, — похохатывал довольный успехом Николай, — кто тебя торопит? Одного родишь — мы второго сообразим, дело-то молодое.

— У кого молодое, а у кого и не очень, — капризничала его половинка. И в который раз окатывала меня с головы до ног и в обратном порядке холодным оценивающим взглядом.

Меня эти женские подколки трогали мало. Тоже мне водные процедуры: одним ушатом больше, одним меньше — какая разница, коли каждую минуту в новый омут ныряешь. Все равно просохнуть не успеваешь.

За корпоративом следовала свадьба, за свадьбой — Хэллоуин, за ним — бесконечные детские праздники. То дни рождения, то окончание детсада или школы, то первая коммуния.

— Кто бы подумал, что на малышне так подняться можно! — не уставал удивляться Коля. — Вроде бы гонорары копеечные, а косяком прут, то на, то и выходит. И у тебя — слышь, партнерша, — недаром тридцать школьных годков за плечами, с ребятней все так гладко выходит.

— Там и напрягаться не надо, — милостиво принимала я комплименты от шефа, — я ж среди малявок как свечка в торте. Тепло, сладко и всегда на своем месте. Коль, ты меня не бросай. Лялька как из декрета выйдет, пристрой к кому-нибудь. Не то я после такой шоковой терапии со скуки в кратчайшие сроки скончаюсь.

— Я ж сказал, до конца Лялькиного декрета еще лет десять как минимум. Если не надоест, там и будем мосты разводить. Но роль сценариста за тобой до победного конца.

* * *

Десять не десять, но четыре года мы продержались. Много воды утекло за это время, много дней рождений и значимых производственных дат.

Николаю Павловичу предложили должность главного администратора в его цирке. Должность сценариста детских праздников осталась за мной. Но это было не самое главное изменение в моей жизни.

Я вышла замуж. Точнее — справила жемчужную свадьбу. И слегка влюбилась в своего мужа. Между прочим, взаимно. До Деда Мороза Валентин слегка не дотягивает — не та комплекция. Но Снегурочкой меня зовет. И кофе в постель подает каждое утро. С молоком, правда — возраст все-таки. Снегурочки иногда тоже стареют. Но постепенно!

Рождественский диалог с молчаливым собеседником

В канун праздника космос был расцвечен мерцанием разноцветных звезд и облечен в кружева серебристой зимней туманности. В эпицентре событий находилась и необычайно яркая планета апельсинового цвета. Время и пространство вертелись вокруг, создавая ощущение причастности к происходящим на ее поверхности событиям.

Ослепительные кометы проносились мимо, добавляя праздничности в и без того торжественную атмосферу. Привычные для этого времени осадки, напротив, смягчали ощущения, все больше и больше укутывали планету пушистым холодным покрывалом. Снежинки, мягко кружась, накрывали целые острова или города, если таковые имелись на оранжевой планете. Невооруженным взглядом наблюдатель не мог рассмотреть подобные в космическом масштабе мелочи.

Да он и не догадывался о космическом характере происходящего. Вернее, не догадывалась, поскольку наблюдатель был существом женского рода. Не очень молодым, к слову сказать. А точнее — очень и очень пожилым человеком. Женщиной. Еще точнее — Клавдией Романовной, иногда — просто бабой Клавой. Одинокой старушкой восьмидесяти трех лет, с трудом осваивавшей новое, неожиданно полученное пространство.

В сине-сиреневых сумерках января окружающий бабу Клаву мир был наполнен яркими огнями витрин и окон многоэтажек, загадочным мерцанием фонарей, ослепительными прочерками фар пролетавших мимо машин. В центре всей этой мелькающе-мерцающей яркости находилась присыпанная снегом скамейка, на которой сидела старушка. Рядом лежал подаренный соседским мальчишкой — и ведь живут еще на Земле добрые люди! — апельсин.

Старушка давно замерзла, но идти домой не спешила. Дома ее ждала темнота. И одиночество. Не самые лучшие компаньоны для рождественского вечера.

— Хотя в Рождество ваше я, по большому счету, и не верила никогда, — откровенничала баба Клава, время от времени стряхивая с апельсина снег. — Идейная я была. Активная. Недосуг мне в молодости по церквям было бегать и молитвы учить. У нас тогда другие боги имелись. И другие книги. Я с двадцати в коммунистах. Секретарем комсомольским в колхозе была, потом парторгом. Лет двадцать в народных заседателях. После пенсии — профком возглавляла. Депутатствовала. С дружиной по темным дворам бродила. Такие дела…

Между фраз громоздились неозвученные подробности воспоминаний.

Выделенный колхозом участок под застройку. Долгое и мучительное для одинокой женщины возведение дома. Суета на работе и в быту. Пролетающие мимо со скоростью света годы, желания и мечты. Лица. События. Переживания. Радости и печали. У каждого свой космос. И своя вера.

Не получилось у Клавдии Романовны с личной жизнью. Разве что урвала пару-тройку дней, а может, часов женского счастья. Но без желанных последствий. Так и прожила всю жизнь одна. Ни мужа. Ни детей. Для других жила. Сестре с братом помогала, племянников поднимала. Приятельницам и знакомым выбивала путевки, квартиры, машины. И незнакомым тоже. Волновалась, торопилась, доказывала…

— Теперь вот в город перебралась, — кряхтела старушка, поглаживая ноющую спину. — Поздновато, правда, но привыкаю помаленьку. В городе-то хорошо — все рядом: и больница, и почта, и библиотека. Туалет опять же теплый. И вода горячая. Хоть по три раза на дню мойся…

Легко сказать: привыкаю. А на деле… Трудно давался Клавдии Романовне город. Ни тебе любимой парилки в огороде, ни молочка парного от соседки Любы, ни баб на завалинке. А поговорить баба Клава ох как любила. Было ей что сказать. Что обсудить. Какую оценку дать. Что посоветовать. Чем пристыдить зарвавшихся сельчанок. Да и сельчан. С ее-то опытом!

Столько лет в деревне прожила. Всех знала. И про всех знала. С уважением люди к ее словам относились. Специально на завалинке напротив собирались. Одно время, правда, поубавилось слушателей — умирала деревня. Забеспокоилась тогда Романовна — привыкла в центре внимания быть. Побегала по инстанциям. Повозмущалась. Подсказывала. В струю попала. А может, совпало одно с одним. Но на месте деревни решили агрогородок строить. Птицефабрику открыли. Мясомолочный комплекс расширили. Новую улицу в сторону от центра провели.

Проявил интерес к новому комплексу внучатый племянник. Прикатил на блестящей машине прямо к дому. Долго по двору расхаживал. К сарайчикам приглядывался. Прикидывал что-то. И прикинул. В следующий раз появился вместе с отцом. Гостинцев навезли. Вкусностей всяких.

Баба Клава на стол собрала. И после третьей рюмки клюквенной наливочки поняла, что к чему. Внук предлагал обмен: его городская малосемейка на старый баб Клавин дом.

— Посудите сами, тетя, — убеждал Клавдию Романовну племянник, — вы не молодеете. Силы уже не те. А хозяйство крепкой руки требует. Крыша вон покосилась, чинить надо. Сад старый, почти не плодоносит. Да и уход за вами через пару лет потребуется. А мы далеко, каждый раз не наездимся. А в городе и мы рядом, и врач, и магазин. И воду носить не надо. И крышу чинить.

Внук только кивал в поддержку. Да она и сама понимала, что в городе легче будет. Раз магазин рядом, и врач, и вода. В общем, согласилась.

Подписалась на одиночество. Соседи в малосемейном общежитии все больше молодые. На чужую старуху внимания не обращают. «Здрасьте», «до свидания», «как поживаете» — и все разговоры. Попробовала было Клавдия Романовна совет дать, так и не дослушала молодайка из соседнего подъезда. Губами блестящими сверкнула, юбкой короткой вильнула — и была такова. А пацаненок с первого этажа на бабкино замечание язык показал. И что ты будешь делать?

— Конечно, найду я, с кем разговоры разговаривать, можешь не сомневаться, — убеждала собеседника и себя заодно старушка, — народу-то в городе поболе, чем в селе будет. На днях в поликлинику собираюсь. Там душу и отведу. Опять же, в магазине народ потоком идет. Там для нас лавочек понаставили. Заботу проявляют. Пока с утречка ходила, лавочки пустыми стояли. Надо будет вечерком заглянуть. Или после обеда. К племяннику два раза наведалась, невестка пирогами угощала. С уважением приняла.

А вот на праздник Клавдию Романовну не позвали. Конечно, не верит она ни в какое Рождество, но праздник для всех праздник. В деревне, бывало, они с соседками и колядовать ходили, и кутьей друг друга угощали. И постились, как положено. Традиции. В церковь, правда, редко заглядывали. Далеко церковь была, за двенадцать километров, в соседней деревне. Не разгуляешься особенно. Да и не привыкли. В другом мире жили. Без Бога неплохо обходились.

— Ты уж прости, так сложилось. С детства нас пугали: не дай Бог в церкви увидим, с учебы полетишь и с работы. А уж о хорошем месте и думать забудь, никакого продвижения по службе. Да интересов полно было: тут тебе и молодежные вечеринки, и свадьбы (по три раза на месяц деревня гудела), и комсомольские субботники, и выборы, и рейды, и спевки, и конкурсы. Только успевай поворачиваться! Я одно время клубом колхозным управляла, горячее, скажу тебе, место. Не свадьба, так календарный праздник, не кино, так конкурс. Здорово было! Весело. Ну и ответственно, конечно. Помню, приезжал председатель облисполкома. По-теперешнему губернатор. Ох мы и готовились. Костюмы пошили, столы накрыли, спектакль отрепетировали. Настоящий почти. «Павлинку» ставили.

Баба Клава заулыбалась, вспоминая волнительные подробности тех дней. Погладила варежкой подаренный апельсин, смахнула снежинку с носа.

— Уж так он нас хвалил. Такие слова говорил. И телевизор подарил потом, в полстены. Ни у кого в районе такого не было. Долгонько потом нас везде в пример ставили. А мне путевку выписали. В Сочи. В декабре, правда. Но все равно понравилось. И город красивый. И санаторий. И море…

Она слегка покраснела, вспомнив что-то очень личное. Смущенно хмыкнула себе под нос. Кокетливо поправила пуховый платок. Выпрямила спину. Проводила улыбкой спешащего куда-то одинокого прохожего.

Вечер опускался на город серебристо-черным пологом. Приглушал звуки и яркость красок. Зажигал новые огни и звезды. Торопил редких прохожих. Снегопад кончился. Зато усилился мороз.

Клавдия Романовна поежилась. Постучала ногой о ногу, похлопала варежкой о варежку. Убрала апельсин в карман. Вздохнула:

— Праздник сегодня у людей. Я тоже готовилась. Кутьи наварила. Пончиков с маком напекла. Карпа пожарила. Думала, придет кто. Теперь уж вряд ли. Можно, конечно, с телевизором за компанию рюмочку опрокинуть. Клюквенная у меня хороша. С прошлого года застоялась. Теперь уж вряд ли новую поставлю. Где ж в городе клюкву возьмешь. Разве что на рынке. А я сама привыкла собирать. По первому морозцу. Милое дело… Ты только не подумай, что жалуюсь. В мыслях не было. Делюсь просто. Как с хорошим человеком делюсь. Откровенно.

До откровенности было далеко. Но по пути. Ее собеседник знал толк в подобного рода разговорах. Не мешал изливать душу. Не требовал чрезмерной искренности. Не осуждал лукавства. Слушал внимательно. Терпеливо пережидал длинные паузы. Идеальный собеседник в сложившихся обстоятельствах. С таким говори и говори, хоть до самого утра.

А она бы и говорила. Если бы не мороз. Но мороз в январе — обычное явление. Пальцы на ногах начинали покалывать. На носу замерзла очередная капля. Так и заболеть недолго. А болеть в ее возрасте дело неблагодарное. Да еще на новом месте. Тут тебе ни соседки Любы с медком, ни тетки Комарихи с натираниями от всех хворей, ни словоохотливой фельдшерицы Настасьи. Разве что племянник с женой появятся. Да доктор на минуту заскочит. Никакого удовольствия.

— Пройдемся, что ли? — спросила она, тяжело поднимаясь с места. — До угла хотя бы. А там и домой можно. Карпа-то я уважаю. И концерт должны показать душевный. Рождество все-таки. А какие концерты мы в этот вечер в клубе своем давали! За пятьдесят километров народ съезжался, не поверишь. Закуску с собой везли. И выпивки немножко. Председатель наш строг был к выпивке. И правильно делал. Не спился у нас народ. До сих пор многие Трофимыча добрым словом поминают. Особенно бабы. Так вот, сперва концерт. А потом бал-маскарад. И конкурс на лучший костюм. И игры всякие. До утра скакали. Смех аж в лесу слышали. Теперь так веселиться не умеют. Могла бы я молодежь поучить…

Могла бы, никто не спорил. Только молодежь учиться не спешила. Пробовала Клавдия Романовна с новым сельсоветом договориться. На смех подняли. Обидно так, по-новому. Прежде бы отпор дала баба Клава. А тут растерялась. Голову опустила, чтобы слезы спрятать. Так с опущенной и пошла прочь. И зареклась в тот сельсовет ходить. Надо будет — сами придут. Не пришли. Видно, кончилось ее время. А она и не заметила когда.

За углом открывалась широкая улица. Справа тротуар опускался под мост. Слева — поднимался лестничкой к дверям храма. Двери то и дело распахивались, пропуская прихожан.

— Зайти, что ли? — справилась у собеседника баба Клава. — Если не прогонят, то среди людей потолкаюсь. Свечку поставлю за родителей. Давно пора. Почитай с год не поминала. Видно, есть что-то во всем этом таинстве. Не зря люди веруют. Не может быть, чтобы зря.

Она потопталась у ведущих к двери ступеней. Поприхлопывала. Попритопывала. Решилась. Робко взялась за медную ручку. Толкнула. Дверь легко поддалась.

— Порядок тут у вас, — кивнула баба Клава сидящей у входа женщине.

Та протянула ей свечу и указала на распятие. Старушка прошла туда. Поставила на канун свечу, запалив ее от горящих поблизости. Положила на столик для пожертвований свой апельсин. Вспомнила родителей. Бабушку с дедушкой. Пожелала им покоя и радости. Растерялась: а что же дальше делать?

В храме пахло как-то особенно. Клавдия Романовна точно не знала чем, но важность ароматов поняла. И приняла. Тусклый свет свечей, тихое и удивительно деликатное пение невидимых со стороны певчих, величие икон действовало на людей умиротворяюще. Клавдия Романовна исключением не стала. На душе спокойная мелодия разливалась сладкой теплою рекой, в которой тонули все обиды и тревоги. Хотелось прикрыть глаза и плыть по течению медленно и бесконечно дол го.

— Господи, хорошо-то как… — шепнула она. — Не зря пришли. Спасибо за подсказку.

Снова улыбнулась, прикрыла глаза и замерла. Время остановилось, так и не решившись переступить порог храма. Новый мир поглотил все прежние ощущения и чувства. Запахи, звуки здесь имели какое-то неземное происхождение.

Клавдия Романовна вдруг почувствовала себя маленькой девочкой, которую когда-то привела в церковь бабушка. Втайне от родителей и знакомых. И спрятала в уголке, велев тихонько стоять и слушать. Пригрозила, если ослушается, отправить домой одну.

Могла бы и не грозить. Маленькая Клавдя и так бы никуда не ушла. От всей открывшейся красоты и величия. Она впитывала в себя все: и расшитые золотом ризы, и сверкающие в свете свечей оклады на образах, и странные слаженные движения рук верующих. И это удивительное пение…

Светло и радостно была написана та картина. Бабушки в белых платочках. Степенные старики без привычных шляп и картузов, напевные речи священника. И она, маленькая, тоненькая, что тянущаяся к солнцу тростинка, в неуклюжих стремлениях повторить за всеми непривычные слова молитвы…

Господи, хорошо-то как… — повторила она, выныривая из омута воспоминаний. — Спасибо, что привел. Спасибо, что выслушал.

Она оглянулась. Мимо прошаркали войлочными сапожками две старушки. У иконы с изображением Божьей Матери молились еще две.

Вселенная крутилась вокруг высоких белых стен, вокруг убегающих ввысь колонн и резных куполов, вокруг венчающих их макушки крестов. Вокруг храма. Это было еще одно неожиданно обретенное Клавдией Романовной жизненное пространство. Она прикрыла дверь, поправила платок на голове и шагнула в снежно-синюю взвесь рождественской ночи.

— Домой пора. Поздно уже.

Она осторожно спустилась по лестничке и направилась к дому. Сделала несколько шагов и обернулась. К церкви.

— Спасибо, что привел сюда. Надоумил как вовремя. Теперь я знаю, где мне товарок искать. И где душой отдохнуть. Надоумил, Господи. И за неверие прости. Так сложилось. Уверовать не обещаю — слишком много воды утекло. Но приходить буду.

Клавдия Романовна подняла голову и смело взглянула в глаза собеседнику. Грустный взгляд. Скорбно сжатые губы. Столько строгости и боли. И столько тепла и участия. На всех хватит. Во веки веков.

На душе было светло и спокойно. И немножко радостно. Сегодня ей повезло. Сегодня у нее был хороший собеседник. Сегодня она разговаривала с Богом.

Осенний мотив

«Осень жизни, как и осень года, надо, не скорбя, благословить…» — звучала у меня над головой пронзительно-грустная мелодия. И звучала, надо сказать, не один раз. Соседка сверху, молодящаяся пенсионерка Алиция Валерьяновна, обожала устраивать для приятельниц дискотеки в ретростиле. С акцентом на календарь. И на возраст.

С сентября по декабрь в моих ушах постоянно звучали тонкие намеки на печально неотступные обстоятельства: «Мои года — мое богатство», «Снегопад, снегопад, если женщина просит, бабье лето ее торопить не спеши» и еще дюжина давно забытых шедевров моего советского детства.

— Ну прямо и дня не прожить без намеков на возраст! — злилась я, непроизвольно грустя и пританцовывая под печальные осенние мотивы.

Хотя злилась все больше не на мотивы и даже не на Алицию Валерьяновну. Злилась на себя, на скоротечность женской жизни. Нет, естественно, в свои сорок шесть умирать я точно не собиралась. Но и жить старой теткой ох как не хотелось!

Муж посмеивался над недавно проявившимся комплексом. Дарил нарочито неподходящие комплименты. Предлагал отправиться в какой-нибудь санаторий на весь отпуск:

— И время приятно проведем. И себя в порядок приведем. Танцы до полуночи, массаж, бассейн, всякие там косметические ноу-хау. Поехали, а?

Я уходила к себе, плакала потихоньку. Замыкалась. Сторонилась шумных компаний. Нервничала, отвечала резкостями на неудачные мужнины шутки. Неудивительно — раньше мы проводили отпуск на курорте, а теперь до санаториев дожили.

Что же впереди? Инвалидная коляска и морщины-пятнышки от макушки до пят?

А тут еще на работе проблемы… Нет, с моими профессиональными компетентностями все было в полном порядке. И с коллегами я поддерживала ровные, практически дружеские отношения. Просто сменился начальник. И молодой хлыщ, прибывший на место галантного Сан Саныча, сразу расставил все точки над «i», отделив зерна от плевел изящным движением холеной руки:

— Милые дамы! Я все понимаю, но попрошу не злоупотреблять прекрасным постбальзаковским возрастом и снизить количество дней, проведенных на больничных, до минимума. У нас оптимизация, в которую соцзатраты абсолютно не вписываются.

— Можно подумать, молодые на больничных не сидят, — прошептала мне на ухо напарница Роза Михайловна. — Еще как сидят — то на сохранении, то дети болеют. А про них в этом чудесном спиче ни слова. Им, значит, можно.

А я обиделась не столько на «постбальзаковский», сколько на равнодушный взгляд вполне привлекательных, и главное — мужских глаз. И это после двух выходных, визита к парикмахеру и новой блузки! Что-то будет дальше!

Я вышла на балкон. Осень буйствовала во дворе ослепительно яркими красками, совершенно не свойственными увяданию. Солнечное сияние усугубляло цветовые эффекты. Природа, казалось, пустилась во все тяжкие, чтобы поразить свое строгое небесное начальство неземной красотой и соблазнительностью. Впрочем, осени никто не намекал ни на возраст, ни на оптимизацию. Шикуй, упорствуй, не уставай удивлять!

А мне… Мне становилось страшно. Что там впереди? Болезни, бессилие, вызывающая жалость и отвращение внешность, перекошенная возрастом фигура?

— Не хочу. Не хочу! Не хочу!!!

— Ты чего там бубнишь, милочка? — послышалось откуда-то сверху вместе с очередным музыкальным напоминанием о возрасте. — Давай-ка ко мне!

Ну конечно! Вездесущая Алиция! Только ее мне не хватало!

— Спасибо, Алиция Валерьяновна, — повернулась я к соседке, — но у меня дела.

— На пенсии свои дела переделаешь, а пока — лови момент! У меня сегодня кавалеры суперские. На любой вкус и цвет. А дам — раз-два и начинай считать сначала, — не унималась любительница активного коллективного досуга. — Томка заболела, у Ритули внук на руках, Мариночку где-то носит. Выручай, милочка, я в долгу не останусь.

Я прикинула — до ужина почти час, муж задерживается в гараже, стирку можно отложить на завтра. И потом интересно, как они умудряются по три дня на неделю дискотеки устраивать? И зачем? И старые — Алиции уже за семьдесят, остальным не меньше, — и больные, и жизнью битые. Казалось бы, сиди себе тихонько у телевизора да наблюдай за красивой киношной жизнью. Ан нет, ходят друг к другу в гости как на работу. Трепыхаются вопреки поставленному жизнью хроническому диагнозу.

— Ладно, не буду портить отношений с соседкой, — решила я. — Пойду понаблюдаю за жизнью пенсионеров. Опыта наберусь. Гипотетически окунусь в собственное будущее.

Захватила из стратегических запасов вафельный тортик, бутылочку мартини. И поднялась к Алиции Валерьяновне. На часок.

А засиделась допоздна.

Компания подобралась теплая. Задушевные разговоры. Шелест альбомных страниц. Всплески воспоминаний. Обсуждение насущных проблем и удач. Красивые долгие тосты. Рассеянный тусклый свет тканевого абажура. Сдержанное мерцание старого хрусталя. Печальная напевность все тех же осенних мелодий…

Я не уставала удивляться — какие же они смешные, эти старушки. И милые. А некоторых и старушками назвать язык не поворачивается — кудряшки тонированы оттеночным бальзамом, губки подкрашены, тени на веки положены. Тут кружевная блузочка, там тонко вырезанная камея, здесь элегантная нитка жемчуга. Шали, кокетливые обручи, давно вышедшие из моды ювелирные украшения смотрелись на собравшихся дамах вполне органично. Да и кавалеры мало в чем уступали — тщательно выглаженные сорочки и костюмы, пестрые галстуки, аромат парфюма…

Мне удалось станцевать несколько танцев с прекрасным партнером. Удалось — самое правильное слово для описания моих ощущений. Давно я не получала такого удовольствия!

Как же он старался! Как уверенно и бережно вел партнершу. Как чувствовал музыку. Как ловко лавировал среди танцующих пар. Казалось, мы слились в одно целое. Исключительно в мелодии, безо всяких поползновений в прочие сопутствующие слиянию стороны.

Растворились в музыке и голосах незнакомых мне певцов и певиц. Рассыпались по ступенькам, ведущим в вечность. Только музыка, простая и завораживающая. Только проснувшаяся от многолетней спячки пластика. Только настроение… и осень…

Последняя звучала и расточала ароматы в волшебном мире, куда я попала совершенно случайно. Щедрая и роскошная, в ломтях спелого арбуза, сизом налете виноградных гроздьев, пряно пахнущем молодом вине. В томных оттенках пушистых астр. В улыбках на морщинистых, но все равно обаятельных и привлекательных лицах. В сиянии глаз и доверительности разговоров…

Я ушла по-английски. Не хотелось мешать. Да и не нуждались в прощании эти веселые и энергичные старики. Да и старики ли? Таких танцоров поискать. А певуний. А увлекающих рассказами собеседников. А своеобразных, но таких притягательных модниц. А…

Я проплыла мимо своей двери на неведомо откуда взявшихся крыльях. Спустилась во двор. Здесь вовсю царил вечер. Он приглушил цвета и звуки. Наполнил воздух особым вкусом и смыслом. А я даже не догадывалась, что запахи могут иметь смысл и вкус! Да что там! Сейчас я могла попробовать их на ощупь!

«И ощутить сиротство, как блаженство…» — напомнил о себе магнитофон наверху.

Господи, как же хороша бывает порой осень! Терпкие запахи, мягкие оттенки, головокружительная свежесть.

Я прошла по аллее, собирая в букет загадочно поблескивающие в свете фонарей листья. Кленовые, каштановые, тополиные. У поворота на проспект наткнулась на куст боярышника. Не удержалась, сломала ветку. Полный комплект!

Повернула к дому. По пути дурашливо кружилась в полувальсе-полутанго, напевала себе под нос запечатленные в памяти мелодии сегодняшней вечеринки. Наслаждалась ее послевкусием. И зарядом оптимизма, полученного от гостей Алиции Валерьяновны. Ей за семьдесят. Моему партнеру по танцам почти восемьдесят. Бабуля с вуалькой на шляпке разменяла девятый десяток.

Я понимала, что не все так чудесно и радужно в их жизни. Но не от этого ли так ценят эти люди каждый миг, каждое проявление этой самой жизни? Как умеют поймать и продлить мгновения капризного стариковского счастья.

— Похоже, нам сегодня не до ужина, — муж нечасто проявлял проницательность. — С чего вдруг цветы и улыбки? О, и вино? Дорогая…

— А в чем дело? Я уже большая девочка, имею право на маленькие глупости и капризы, — ответила я и гордо (чуть пошатываясь, хотя вино здесь было совершенно ни при чем) прошла мимо. — Вазу принеси. И воды налить не забудь. И еще, знаешь что? Завтра закажи путевки в свой санаторий. Хочу насладиться роскошеством золотой осени без помех.

Думаю, не стоит добавлять, что ежедневные дискотеки, массаж и что там еще — придутся весьма кстати в налаживании контактов с новым витком моей жизни. Сколько там еще осталось? Лет двадцать, тридцать, а хотелось бы все сорок! В переводе на дни, а лучше на часы получается приличная толика счастья. Главное, не ныть, не сетовать на лучшие годы. Главное — научиться наслаждаться тем, что дает нам Бог, судьба или природа.

— А как же твои любимые курорты? — в дверях появился супруг.

Единственный и такой милый в своей наивности!

— А на любимые курорты поедем в мае, вторую часть отпуска еще никто не отменял.

«На ковре из желтых листьев в платьишке простом…» — вновь ожил соседский магнитофон. Вечеринка у Алиции продолжалась. Хорошо бы подольше, наверняка под такие мелодии сладко спится. Отчего-то мне очень хотелось поскорее лечь в постель.

А с ужином муж и сам справится…

Дома

Петровна улыбалась практически всю обратную дорогу. Предвкушала свой триумф у приятельниц. Еще бы! На юбилей дети сделали ей королевский подарок: всей семьей отправились в Египет. «Аll Inclusive» плюс шикарный экскурсионный пакет!!!

Да что там! Первый раз в Египте. Вообще первый раз в Африке.

«Дай Бог не последний!» — мысленно крестилась Петровна на тамошние соборы, не слишком разбираясь в нюансах вероисповедания египтян. Потому что о чем-то несущественном (с ее точки зрения) в таком благословенном богами месте думать не хотелось. Наоборот. Хотелось быть легкой, бодрой, веселой, молодой, с долгим и светлым будущим.

И пусть в прошлом теплые моря у нее не случились, зато в настоящем — сразу два. Да какие!

«Средиземное! Красное! Пальмы. Рыбки. Пирамиды, — в которой раз смаковала она предстоящий разговор с подругами. — Да у Раечки с Ольгуней челюсти повыпадут. А Нюточка от зависти если и не лопнет, то воздушным шариком на весь вечер надуется».

— Петровна, вам соку или винишка сухого? — осведомился сидящий напротив зять.

— Винишка. Белого. Немного, — позволила недавняя юбилярша. — Мне еще до дому добираться. Надо в форме быть. Хотя… добавьте еще, отосплюсь за три оставшихся часа.

Предупредительная бортпроводница мило улыбнулась пассажирке, поставила на откидной столик бокал и блюдце с сыром и фруктами.

Вот это сервис! Сначала прекрасный обед. Теперь легкий перекус с напитками. Ни тебе готовки, ни горы посуды в мойке.

«Вот так бы всегда, — лениво вились мысли вчерашней курортницы. — За десять дней я так расслабилась, теперь с трудом представляю, как в привычный ритм войду. Дома-то весь сервис на мне…»

Вообще-то она планировала отоспаться денек, в себя прийти. По магазинам пройтись, затариться на перспективу. Холодильник-то перед отъездом отключила да вымыла.

После маршрутки, доставившей ее из столицы в родной Гродно, все-таки прилегла. И даже задремала. Однако вскоре подхватилась. Потянулась за телефоном, мимолетом удивляясь ставшему привычным за время юбилейных каникул сну. Волнующему и непонятному.

Параллельно отыскивая номер Раечки, набирая его, прислушиваясь к долгим ответным гудкам, думала о своем: «И все-таки странно. Гуляю себе по Египту, в море плескаюсь, на солнышке — это ж надо такое чудо в середине марта иметь! — нежусь, наслаждаюсь красотами экзотическими, а как лягу, так в Гродно оказываюсь. Брожу по узким улочкам в центре, будто ищу чего-то. И найти не могу. Так все десять ночей круги и наворачивала. Плюс в самолете. Плюс в маршрутке. Да и теперь — поспала-то минут сорок от силы, а вдоль Советской да Ожешко успела пройтись. К чему бы это?»

Раечка откликнулась на третий звонок:

— Люсенька. Ты? Вернулась уже? И как оно? Ой, погоди, чайник выключу… Ну все. Чаю себе налила. Кексика нарезала. Теперь я вся внимание. Давай рассказывай.

— Кексика она нарезала… — хмыкнула Петровна, представляя пышку-подругу в центре внушительной чайной церемонии. — Внимание она… А вот не дождешься…

— Люсь? Случилось что?

— И этого не дождешься. Я вернулась в целости и сохранности. Между прочим, с подарками. И массой впечатлений. Но делиться ими с каждой из вас в отдельности не собираюсь. Тем более дистанционно. Так что трублю большой сбор! Ровно в семь. В «Раскоше».

— Люсь! Там же дорого!

— Зато вкусно. И атмосферно. На то она и роскошь, чтобы не быть дешевой. И потом на маленький юбилейный вечер меня хватит.

— Атмосферно… ну-ну… Это ты в Египте своем таких слов нахваталась?

— Милая моя, я сорок лет в театре служу. Там, знаешь ли, люди покруче, чем в Египте, выражаются. Да и ты у нас девушка непростая. Простых до семидесяти на универских кафедрах не держат. Короче, ты идешь?

— От таких предложений не отказываются! — заявила подруга. — Что с дресс-кодом?

— Бальных платьев я от вас не ожидаю, но…

— Намек понят. Без понтов и фанатизма. С подарком.

Примерно в том же ключе прошли разговоры с остальными подружками. Март за окном радовал солнцем. Настроение пульсировало энергичным мажорным рядом, под который Петровна приводила себя в надлежащий грядущему мероприятию порядок и, предвкушая восторг гостей от гвоздя программы, выводила стройную линию повествования о египетских впечатлениях.

— Обзавидуются девочки! — сообщила она вполне себе приятному отражению в старом зеркале. — Ну и пусть. А то засиделись мы на своих сотках. Давно пора мир посмотреть. Именно! На том и завершим юбилярский спич. Авось на коллективную зарубежную вылазку сподобимся. Вот это будет бомба!

Резюме, заимствованное из лексикона младшего внука, добавило перчику в ровные мажорные лады. Так что в центр Петровна отправилась под аккомпанемент знаменитого «Турецкого марша». Однако в фарный все же зашла. Как всегда, когда вечерами бывала на Советской. Хоть и не была католичкой. Атмосфера (вот где гармонии действий, чувств, мыслей и убранства можно по праву присвоить упомянутый ранее — всуе, прости Господи! — комплимент) красивейшего гродненского костела ложилась на душу женщины даже не бальзамом — манной небесной.

Марш Моцарта еще на пороге сменился дивной мелодией шубертовской «Аве Марии». Пальцы коснулись святой воды в мраморной чаше, затем лба, грудины, плеч. Губы зашептали «Отче наш». Взгляд, скользнув по фигурам святых, вознесся к вершине алтаря.

Петровна замерла, ощутив привычное парение. Затем прошла вперед и присела на крайнюю скамейку. Желание получить свою долю покоя и умиротворения вяло соперничало с желанием получить ответ на связанное с отпускными снами смятение.

«Не этого ли так не хватало мне в путешествии?» — текли мысли по волнам благодушия и доносившейся от алтаря проповеди священника. Ответа Петровна не дождалась. Поднялась. Подошла к выходу. Перекрестилась. И вышла навстречу погожему весеннему вечеру.

По пути в любимую кофейню пробежалась по палаткам народных мастеров, присмотрела хорошенькую разделочную доску и салфетку на туалетный столик. Покупать не стала, решив отложить маленькие приятности до следующей пенсии. Радость от созерцания милых вещичек чуточку освежила задремавший в костеле мажор.

За столиком у «Раскошы» ее дожидались подруги. Отметив новую шляпку Раечки, симпатичный шарфик Нюточки и старое, но очень стильное платье Ольгуни, Людмила Петровна приосанилась, поправила купленный в Каире модный жакетик и широко улыбнулась:

— Ну здравствуйте, мои дорогие! Между прочим, я соскучилась…

Вошли. Выбрали место. Сделали заказ. Обменялись комплиментами, затем — подарками. Поохали, рассматривая шикарные перчатки, так подходившие к сумочке и сапожкам юбилярши, диковинные заморские сувениры и лакомства. Пошутили. Обменялись новостями.

После пары глотков сдобренного ликером кофе в голове Люсеньки обозначился очередной ряд вопросов. Быть может, именно подруг так не доставало ей в идеальном варианте неожиданного египетского счастья? Или милого уюта старой кофейни? Или пестроты ремесленных рядов? Или…

— Ты нам лучше о Египте расскажи, — хрипловатый Ольгунин голос вспугнул стайку роящихся в сознании подруги знаков препинания.

— Чуть позже, когда гулять пойдем. А пока давайте пирожными насладимся.

— Гулять? А куда? — осведомились подруги.

— А куда ноги понесут, — отмахнулась юбилярша и принялась за маковый десерт.

Отметила про себя абсолютную искренность озвученного намерения. Ей действительно хотелось прогуляться. И действительно не хотелось морочиться по поводу маршрута. Такое вот нелогичное сочетание. А вдруг именно в нем откроется не дающая покоя истина?

После макового десерта им принесли чудесный чизкейк, потом мороженое с фруктовым салатом. От дальнейших кондитерских предложений гостьи отказались категорически:

— С таким наполнением нас на прогулку точно не хватит.

И через минуту уже стояли на брусчатке Советской:

— Куда теперь?

Люся посмотрела направо, потом налево. Задумалась на миг:

— Туда!

Дамы одобрительно закивали и последовали за ней.

— Так что там Египет? Стоит?

— Лежит, скорее…

— И стоит, и лежит…

— Ты обещала рассказать…

— И расскажу… позже… На чай вас приглашу. Фоточки покажу. Вместе посмеемся и порадуемся. А пока давайте просто погуляем. Хорошо-то как! Не хуже, чем в том Египте. А посему не будем омрачать вечер пустой болтовней. Ой, смотрите, тюльпаны продают!

Виновница торжества наградила каждую из подруг бутоном яркого солнечного цвета, один пристроила у себя на груди. И пошла в сторону Большой Троицкой, упорно отыскивая в хитросплетении узеньких гродненских улочек секрет ночных курортных волнений.

Мягкое свечение сумерек, открывающиеся на каждом шагу симпатичные ландшафтные уголки, оригинально оформленные витрины отвлекли подруг от общения. Молчаливое любование их прерывалось лишь желанием запечатлеться на фоне самых привлекательных образчиков городского пейзажа.

Прелестная цветочная композиция у лавки сувениров, клумба у недавно открывшегося магазинчика, стайка девушек в пестрых курточках за столиками уличного кафе, представительный фасад синагоги, милый дворик… Каждая картинка отзывалась в душе именинницы тихим умилением, занимала свое место в душевном альбоме, сопровождаемая все тем же «оно? не оно?». Впрочем, поиском ответа Людмила Петровна томилась теперь не так остро.

— Даешь круиз! — дала отмашку Раечка, сворачивая на Давыда Городенского. — По музеям ближе к лету пройдемся. Давно уж по домам пора. У меня ноги уже не в ту сторону поворачивают.

— Но, чур, у каланчи селфи обязательно сделаем. Я внуку обещала прислать.

— А меня у монастыря снимите…

— А давайте вместе…

— И еще вот тут…

Следующая остановка пришлась на панорамную площадку у драмтеатра. Пока девочки фотографировались с видом на бернардинский костел, Петровна ушла в сторону Немана. Подставила лицо ветру, глубоко вздохнула.

Река несла на темных волнах последние закатные блики. Старый мост нависал над водой мрачноватой громадиной асфальтово-черной тени. Свет фар вычерчивал яркие линии на мостовой. Медленно плыли мимо силуэты прохожих. Отблески фонарей вмешивались в оттенки спускающегося на город вечера. Причудливыми розовато-серыми шапками цеплялись за кресты костелов облака.

Так свежо. Так знакомо. Так мило.

«Вот оно! — восторжествовало сознание. — И как же я раньше не догадалась!»

Так долго отыскиваемая, неуловимая, неохватная Важная Истина всплыла наконец на поверхность сознания и тут же нырнула обратно — расположившись на давно отвоеванных орбитах внутренней душевной Вселенной хозяйки. Такая простая. Такая прекрасная. И очень короткая.

— Я дома! Дома! Дома!!!

Пробуждение эгоистки

Нет, не бывает в жизни полного счастья! Хоть какая-то малость, а помешает насладиться.

Вот и сейчас… стоило Соне окунуться в теплые воды Средиземноморья, как что-то знакомо-назойливое и нетерпеливое потянуло ее обратно.

Обратно не хотелось. Она имела на это право. Определенно имела.

Соня отмахнулась от посягательств на собственное удовольствие и погрузилась еще глубже. Теперь уж точно не достанут! Да здравствует свобода!

Течение забурлило настоящим водоворотом, и Соня решительно бросилась навстречу стихии. Где-то рядом должен быть ее любимый водопад. Да где же он? Кажется, справа.

Наконец-то!

Плечи ощутили упругость прохладных струй. Блаженство! И она никому не позволит вмешаться в посланное свыше новое свое существование.

Да, она эгоистка! И с этим ничего нельзя поделать.

Если объективно, то давно пора.

А посему за морскими удовольствиями последует тренажерный зал, потом косметический кабинет, далее массаж и прогулка в сосновом парке. Что потом? Ну она обязательно выберет из десяти оставшихся зол наибольшее.

Возможно, грязевые ванны или СПА-капсула, педикюр или парикмахерский шедевр, сеанс ароматерапии или порция любимого мороженого. А возможно, просто питательная маска и нечто среднее между хвостом и классической «гулей». Или легкомысленные кудряшки вкупе с вызывающим макияжем. Берегитесь, леди вышла на охоту!

— А что жертвы? А ниче: захочу — будут, не захочу — обойдемся без жертв. На месте разберемся.

Потом можно будет поваляться в постели на пару с нетбуком или телевизором. Попытаться уснуть на час-другой. Или…

— Господи! Хорошо-то как! И почему я так поздно поняла, что быть эгоисткой не просто полезно — это просто замечательно! — шептала Соня, нежась в ароматной пене целительной ванны. — Двадцать четыре часа в сутки только для себя! Любые капризы по мановению руки. Любые фантазии — всегда к вашим услугам. Покой и забота о тебе любимой ежедневно и ежечасно. Практически — кофе в постель. И лучшие мужи мира к твоим ногам! Стоит только захотеть…

— А вечером — на дискотеку! В обязательном порядке. Ни одного танца не пропущу. И все «белые» будут мои! И кавалера могу выбрать, если захочу. Со всеми вытекающими…

Пробуждение эгоистки получилось ярким и многообещающим.

Неожиданное вмешательство снова прервало приятное течение ее мыслей.

— Отставьте меня в покое! — Соня отвела в сторону невидимую руку. — Я тоже человек и имею право на отдых.

Ну, положим, здесь она поскромничала: сказать, что одно только нахождение в этом Богом данном месте — это отдых, — значит ничего не сказать. Это кайф, полеты в облаках, неописуемое словами блаженство. СВОБОДА! В мыслях и поступках.

— И почему я раньше сюда не ездила? То на Азов, то на дачу. И начинается: очереди в кафешке, волнение по поводу места под тентом, сопли, аллергия, перегрев, понос; бесконечные просьбы и капризы. Понятное дело: дети погодки и муж, привыкший к неизвестно откуда взявшемуся (а узнавать ни к чему, и так живется неплохо) повышенному комфорту. Плюс старенькие папа с мамой и свекровь со свекром. Только успевай поворачиваться.

И она поворачивалась. Со скоростью звука. Или света. Только так получалось везде успевать: с работы в магазин, из школы в поликлинику, из студии английского (или бальных танцев) в банк…

За уборкой следовала стирка, за стиркой — готовка, за кулинарными экзерсисами — школьные задачки.

Не заметила, как пронеслись мимо несколько юбилеев, едва зацепила сознанием детские выпускные и дипломы (да, было и было волнительно и хлопотно, оттого и выветрилось из памяти быстрее, чем хотелось). Чуть притормозила на дочкиной свадьбе. Охнула: до бабушки теперь рукой подать. Стало быть, здравствуй, старость. А ей так хотелось еще немножко побыть молодой. Желанной. Привлекательной, не только для мужа, ему-то в последнее время это стало неинтересно. Для себя.

Пройтись по загадочно расцвеченной фонарями набережной какого-нибудь фешенебельного курорта. Каблучки по асфальту: цок-цок. Волосы так романтично развеваются на теплом вечернем ветерке. Им в такт развеваются пестрые шелка-шифоны-органза дивных курортных нарядов.

Спина прямая. В глубоком вырезе соблазнительно посверкивает крохотный брильянтик на тонкой золотой цепочке, уютно устроившийся в ложбинке между загорелыми полушариями груди (вполне, между прочим, еще приличной). И талия еще очень даже ничего. И все, что ниже талии.

Неудивительно, что встречные мужчины при виде такого совершенства останавливались и долго смотрели вслед прекрасной незнакомке.

— Или останавливаются, — пробормотала Соня, окончательно запутавшись между реальностью и грезами, — кажется, я путаю желаемое с имеющимся. Еще немного, и моя многострадальная крыша отправится в автономный полет. А мне самое время отправиться на отдых! Точно! Причем в гордом одиночестве. Мальчики как-нибудь проживут. Папы-мамы пока на даче, там болеть некогда. Решено!

И она подарила себе кусочек рая.

Плечи ощутили упругость прохладных струй. Блаженство!

И пусть море в реальной жизни представляло собой обычный бассейн, водопады и водовороты — среднестатистические элементы аквапарка, а Средиземноморье находилось за тысячи километров от Сониного местонахождения, жизнь все равно удалась!

И санаторий «Калинка» вполне подходил под определение «рай земной». По крайней мере, в Сонином представлении.

Две недели забот и хлопот только для себя. Никакого прессинга со стороны, никакого дефицита времени, сплошной позитив и повышенное внимание со стороны окружающих — от персонала до товарищей по счастью.

— Господи! Неужели я смогла? — прошептала Соня и зашла на тридцать пятый круг приятного во всех отношениях заплыва. Она бы смогла проплыть все пока еще далекое Средиземное море. — Пока еще! Но недолго осталось. В сентябре возьму вторую половину отпуска и махну в Турцию! Вдоволь накупаюсь в море, каждый день в хаммам ходить стану. Каждый вечер буду себе шопинг устраивать. Теперь я не собираюсь хоронить себя в морковных грядках. Хватит! Пора для себя пожить.

— Ma, — что-то мягко, но требовательно толкнуло ее в бок, — ну ма…

Соня поморщилась, выныривая из вод бассейна «Калинки». Ну вот, опять эти несанкционированные внешние раздражители!

— Ну что там еще?

— Что у нас на завтрак?

— На завтрак? М-м-м-м…

Нет, она еще не готова к возвращению. Еще пара кругов. И массаж. И «ванна Клеопатры». И…

«Так, сейчас быстренько в душ, — затикали заведенные на десять лет вперед внутренние часики, — потом кофейник на горелку, бутерброды в микроволновку, Лешке геркулес, Сержику вчерашние котлетки с яичницей, Баксу косточку из супа подогреть. Потом себе тарелочку мюслей сообразить. И в гипермаркет — самое время на всю неделю затариться».

Соня вздохнула, прощаясь с приснившейся во всех приятных подробностях «Калинкой», и открыла глаза. В окно светило веселое апрельское солнце. Начинался насыщенный домашними хлопотами субботний день. Возможно, она и осмелится на две недели отдыха. Если у Наташки все будет в порядке, а Сержик с Лешкой не будут иметь ничего против. Опять же, родители. Дача.

— Нет, до осени ничего не получится. Разве что в сентябре.

Она сладко потянулась. И проснулась окончательно.

Счастливые мгновенья жизни длинной

— Странно. Да что там — страннее не бывает! Вчера с утра едва ли не ревом ревела, а сегодня на весь дом песни распеваю! Не иначе с крышей неполадки… — рассуждала Ирина Игнатьевна в перерывах между куплетами.

И не сильно этими рассуждениями грузилась. Похоже, вышла из того возраста, когда за процессы переживаешь больше, чем за результаты. Или почти вышла…

Или не в выходе оказалось дело. Потому как предстоящий процесс не мог не радовать. Волновало даже его предвкушение. Иначе откуда взялось желание петь?

— Сто лет голоса не повышала, — хмыкнула певунья, вполне себе осознавая лукавство последней мысли.

Память скоренько пролистала нужные странички и явила картинку: пела Ирина Игнатьевна на днях в душе.

— Ой, разве то блеяние можно назвать пением?!

Но плутовка память не собиралась отступать. Следующий эпизод оказался более чем веским. Впрочем, обвиняемая не поддалась:

— Так ведь день рождения внука отмечали. Ну как тут не споешь? Но, чтобы вот так, безо всякого повода, согласись, давненько не случалось.

Молчаливая собеседница не то чтобы согласилась, но активность свою приглушила. Мягко намекнув, что повод-таки имелся. Да и сама Ирина Игнатьевна о том вспомнила. И разразилась очередным шедевром из семидесятых.

А кто бы не разразился, когда радость разливалась по дому как мед по горячему блинчику! Сладко и волнительно.

Не было бы счастья… дальше можно было не продолжать всем известную истину. Но и тут упрямая спутница настояла на своем.

— Ну, хорошо, хорошо! Согласна я, — не стала противиться хозяйка. — Проблемы позволяют нам ярче воспринимать радости. Не было бы вчерашнего утра…

Но утро было. И началось оно очень даже приятно. Ирина Игнатьевна отправилась за пенсией. Далее ее путь должен был лежать на вокзал за билетом. Затем бы последовали короткие сборы. И к вечеру сидела бы она в купе, потягивала чаек и слушала перестук колес, предвкушая встречу с московскими внуками.

Вот только далее не сложилось. Не успела пенсионерка отойти от банкомата, как налетел на нее симпатичный паренек. Скороговоркой выпалил незатейливое приветствие. Спросил дорогу к автомойке. Дождался ответного жеста, поблагодарил, мягко тронув за руку. И понесся прочь вместе с миниатюрной сумочкой, только что принявшей в свои немолодые атласные недра выданные банкоматом купюры.

Ирина Игнатьевна охнула и, схватившись за сердце, стала оседать на асфальт. Прохожие подняли несчастную, подтащили к ближайшей скамейке, услужливо предложили вызвать скорую.

— Говоришь, певунья, — вздохнула потерпевшая. — А куда ж в тот момент голос подевался? Я не то, что в след проходимцу кричать — людям объяснить не могла, что со мной случилось. Благо валидол в кармане ношу. Да ключи. Пришла кое-как в себя. Домой своим ходом добралась.

Долго тянулась. И хорошо. Не понесла проблему домой. Пока шла, успела свою беду по полочкам разложить. Пенсию жалко, конечно. Зато руки-ноги целы. И голова на месте.

Но придется поездку к сыну на месяц отложить. И ремонт на кухне. С последним привыкла уже, третий раз переносит. А на остальное из сбережений возьмет. На том, прихватив вторую валидолину, и успокоилась.

Да на подходе к дому в кармане десятку нащупала. Не удержалась, завернула в кондитерскую. Тортик купила. Ну и Люсеньке позвонила, на чай пригласила. Сто лет не виделись.

Память поворочалась, выуживая из своих анналов очередное опровержение. Но пожалела хозяйку и выдала на-гора пару-тройку эпизодов вчерашнего вечера. Ирина Игнатьевна подачу приняла с благодарностью, уселась у кухонного окна. Взяла из вазочки грушу. И замерла с улыбкой на лице, дожидаясь повторного визита подруги. Старалась оживить приятные впечатления от вчерашнего вечера. Казалось бы, мелочь, зато долгоиграющая…

* * *

— И с какого перепугу у нас тортик? — уточнила после серии объятий прибывшая по звонку Люся. А через минуту, испуганно округлив глаза, прошептала: — Да ты что? В милицию хоть позвонила? Вдруг найдут!

— Это вряд ли. Но позвонила. Негоже всяким жуликам на честных людях наживаться. Завтра участковый обещал зайти. Сказал, заявление поможет оформить. А сегодня — сегодня мне жизненно необходимо переключиться на позитив. Сейчас чайку попьем и в лото поиграем.

Надолго лото не хватило. Подруги заскучали.

— Можно было бы прогуляться, да дождь зарядил, — запечалилась Ирина. — Может, телевизор включить?

— Телевизор я и дома посмотрю, — отказалась от предложения Люся. — Лучше давай вечер воспоминаний устроим. Помнишь, как на первом курсе мы с тобой на картошку поехали? У меня ж там первая любовь случилась. С этим, как его…

— С агрономом? Как же не помнить. Погоди-ка, где-то у меня фотографии сохранились, — оживилась Ирина и принялась доставать с антресолей старые альбомы.

— Фотографии? Откуда? Машка же тогда зажала нам пленку, — удивилась подруга. — Уж как я ни выпрашивала. Неужто тебе удалось? И почему мне не сказала?

— Ой, там долгая история с этими фото. Она тогда уперлась. Видно, было, что в тех пленках скрывать. А фотоаппарат-то один на весь отряд. Так и остались без карточек.

А через пару лет (ты в ту пору с мужем на Камчатке жила) встретились мы с Марией случайно. На каком-то семинаре в Минске. В одном проекте защищались. И победили. Ну и расщедрилась бывшая сокурсница. Принесла несколько фотографий. На память. Меня-то там — через раз на самом дальнем плане: не любила сниматься, стеснялась. Зато ты с Петровичем кругом в фокусе. Звезды! Смотри… — Ирина выбрала нужный альбом и положила на стол.

— Ох! Петрович — а я и забыла, как кавалера величали. Да и какой там кавалер — три медляка да два вечера под забором общежития. Обнимашки-целовашки. Чисто по-пионерски. Интим не предлагать!

— Интим… Да кто ж в ту пору слова такие знал!

— Да уж, — Люся рассматривала фотографии со слезами на глазах. — И, правда, звезды. А че ж письмом мне не переслала?

— Чтобы муж тебя в Тихом океане утопил? Горяч был твой Проша. Хотела показать, когда в отпуск приедешь. Да забыла…

— Склеротичка. Зато умная — с Прохора сталось бы. Да и твой Димыч мало отставал. Горели, горели, да и сгорели раньше срока. Царствие им небесное! — перекрестилась Люся. — Теперь нам с тобой каждой за двоих жить приходится. Лет до ста, как думаешь, дотянем?

— Разве что на позитиве…

— Кругом права: счастье человеку жизнь продлевает. Особенно когда его в меру. Ой, глянь, Валька с филфака! Моднявая… А тут что у нас?

— Кажется, матанализ сдали.

— То-то, смотрю, рожи, как прожекторы на маяке, сияют. Ох и круто Бойко принимал! Я шпору так и не смогла достать, благо Тихонович рядышком сидел. Помог кавалер…

— Ой, Люська, какая же ты ветреная в молодости была! Универ гудел, что рой осиный. Всем знать хотелось, спишь ты со своими обоже или по верхам скачешь.

— Спишь?! Да если бы спала, взял бы меня Проша замуж? — всплеснула руками та. — Вот именно… Небось, любопытствующие тебе тогда проходу не давали. Как-никак, лучшая подруга. В курсе быть должна.

— Не давали, да и Бог с ними. Очень надо было мне твои похождения с кем попало обсуждать.

— Я и не сомневалась. А тут, смотри, Иванов, красавчик! Полкурса в него с первого взгляда влюбились. А это, кажется…

За вечер они осилили два альбома — студенческий и выпускной. Насмеялись, под настроение вместе с чаем бутылку наливки ополовинили. Взялись было за следующий…

— Нет, похоже, не потянем свадебные радости, — покачала головой Люся, отвлекшись на звонок телефона. — Одиннадцатый час. Мне бы до дому засветло добраться. Давай отложим до завтра. До маршрутки проводишь?

— А то. И самой прогуляться полезно. Стряхну лишние эмоции. Сегодня их у меня через край.

— Ага. И наливочки облепиховой лишек, — хихикнула подруга, нетвердой походкой следуя в прихожую. — Слушай, классно посидели. Я уж большую часть наших позабыть успела. А тут все молодые, смешные, трогательные. Особенно Ромка Тишко. Даже не думала…

Обмен мнениями занял весь путь до остановки. Усаживаясь в такси, Люся обернулась и зависла на ступеньке.

— Мадам, не тормозим! — выразил озабоченность водитель.

— Момент, юноша! Я о главном забыла! Прикинь, Ирочка, какая жизнь нам досталась счастливая! Подумаешь, один часок повспоминали, а летаем что пташки райские!

— Часок не часок, но было что вспомнить, — согласилась Ирина, подталкивая оставшуюся за бортом часть подруги в салон маршрутки. — Всякого в нашей жизни хватало, милая. Поезжай уже.

— Нет! Ты не поняла! — упорствовала Люся. — Жизнь длинная нам досталась — семь десятков годков по земле-матушке пылим! И что? Коли хорошенько присмотреться, все эти десятки до одного счастливыми мгновеньями наполнены. Вроде мелочь мгновенье каждое, а пшик — и нету! А наложи одно на другое — уже часок получается. А часок на часок — вот тебе и денек счастливый. А денек на денек — лови недельку. А…

— Мадам, эдак вы до очередного миллениума дотянете! — не выдержал таксист.

— Запросто! — кивнула Люся. — Если вы не против.

— Я всеми руками за! Особенно если на телефонный диалог переключитесь.

Воспользовавшись моментом, Ирина таки втолкнула гостью в такси:

— Пока, девочка моя! Завтра созвонимся!

— Никаких созвонов! Тортик-то остался. И облепиховая. Буду в пять! — заявила подруга. — Погудим! И не вздумай…

Дверь захлопнулась, разорвав фразу. Бусик презрительно фыркнул и влился в череду спешащих куда-то машин.

Ирина улыбнулась ему вслед и направилась в сторону скверика. Ей хотелось немного пройтись. Накрапывал мелкий дождик, постепенно смывая яркость только что пережитых воспоминаний.

— Кап-кап-кап, — постукивали капли по листьям молодых лип. Собирались в струйки. И пропадали, быстро стекая в траву. Тут же сменяясь другими. Почти как счастливые мгновенья. Только что были — и нету. Хотя…

По тротуару резво неслись вдаль ручейки тех самых дождинок.

«Права Люсенька, не пропадает никуда наше счастье, накладывается одно на одно, — неслись вслед за ручейками Иринины мысли, — из капель в струйки. Из струй в ручьи, а там и до рек недалеко. А там и до морей с океанами…»

Дома она прибралась. Положила на место старые альбомы. Задумалась. Вернула всю стопку на стол. Отобрала просмотренные. И еще несколько.

— Двух завтра за глаза хватит. Свадебные фото точно дважды пересмотрим. Ну и детишек в младенчестве. А остальные… будет повод для новой встречи. И для нового счастья. А пока нужно в Москву позвонить, предупредить, что приезд мой откладывается до следующей пенсии. Вот и время для дачных хлопот появилось. Дочь обрадуется.

«И ни слова благодарности в сторону главной героини! — напомнила о себе память. — А ведь все ваши сегодняшние радости исключительно с моей подачи состоялись».

— Прости, дорогая, не догадалась! Спасибо! Ты уж подольше со мной оставайся. Вдвоем век вековать сподручнее.

«Так и быть, приму все сказанное за комплимент. Доброй ночи, хозяйка!»

— Сладких снов! Завтра день обещает быть приятно хлопотным.

Скоро дом Ирины Игнатьевны спал. И снились его обитателям исключительно добрые сны.

Слезы… слезы… слезы…

Дождь наконец окончился. Ушел куда-то за реку, за полдня промочив город до нитки. Солнце уже подумывало выбраться из полупрозрачного облачного убежища. Кокетничало, выставляя то один, то другой бок, и снова закутывалось в ажурную небесную шаль.

Природа вовсю радовалась жизни. По листьям поскакивали полусонные солнечные зайчики. Трава отмылась от городской пыли и торжествовала всеми оттенками зеленого. Птицы, завершив водные процедуры в ближайших лужах, чистили перышки и верещали на все голоса. Лишь тучи все еще не желали уступать завоеванных позиций. Сердито хмурились, вздыхали, тормозили изо всех сил, цепляясь набухшими телами за верхние ветки деревьев, антенны, крыши домов… Даже пытались плакать, выжимая из опустошенных тел последние капли.

Но на них уже никто не обращал никакого внимания. Прохожие в одночасье свернули свои зонты и, ловко огибая лужи, заторопились по своим делам.

В окне первого этажа старого пятиэтажного дома появилась удовлетворенная поворотом событий физиономия одинокой пенсионерки семидесяти восьми лет Марьи Львовны Трофимовой. Впрочем, одиночество ее можно было считать условным. Сын Марьи Львовны наведывался из столицы раз в месяц. Дочь давно приглашала в свою Америку. Писала часто. Звонила каждую неделю. И заглядывала к матери дважды в год — на Рождество и летом.

К мужу Марья Львовна заглядывала сама. Частенько. Иначе, к сожалению, было нельзя — покоился ее супруг на Северном кладбище уже три с половиной года. К себе пока не приглашал, но внимания требовал. То цветочки полить. То памятник протереть. А то и службу на могилку заказать — святое дело.

Подруги у Марьи Львовны были. Но возраст не давал возможности видеться так часто, как бы хотелось. А потому любимыми и наиболее доступными жизненными удовольствиями Марьи Львовны были телефонные разговоры. И наблюдение за событиями на улице. С собственного подоконника.

Соблюдая традиции (как-то не хотелось выглядеть в чужих глазах праздной любопытствующей), Марья Львовна принялась деловито переставлять на подоконнике цветы, завозила тряпочкой по рамам, форточке. А сама цеплялась за каждое мало-мальски заметное изменение по ту сторону мира.

— Красота-то какая! Хоть жизнь на подоконнике проведи. Жизнь… да сколько ее осталось!

Из подворотни выскочил старичок. Засеменил, засучил сухонькими ножками по мокрому тротуару, изредка поглядывая на небо.

— Ну чего косишься, сердешный? — воззвала к незнакомцу Марья Львовна. — Не ровен час, спотыкнешься. Или в глаз что-нибудь попадет! Вот уж мне эти мужчины…

Как в воду глядела. Старичок вдруг вздрогнул. Подскочил. Завертелся на месте, судорожно выискивая в глубине карманов нечто жизненно важное. Нашел-таки! Вытянул на свет Божий чистенький (казалось со стороны) носовой платок. И принялся вытирать правый глаз. А потом и оба — слезы уже текли по обеим щекам.

— Вот незадача, — пожалела старика Марья Львовна, — и плачет как ребенок. Ну ты подумай, соринка в глаз попала — стихийное бедствие. Ох уж эти мне мужчины!

Рядом стукнула дверь. Наблюдательница тут же переключилась на более интересный объект. Из подъезда выскочил симпатичный человек средних лет. Оглянулся. Махнул рукой. И побежал к стоящей неподалеку машине.

— Олег, ты не так все понял!

Истошный женский крик разорвал тишину комнаты. Марья Львовна прищурилась: и кого это так разобрало? А, так и есть! Раиса, неугомонная молодка с третьего этажа. Надо же! Опять все та же песня! Бабе под сорок. А все никак мужика не застолбит. И ведь как старается! Что ни день — то новый кандидат. А результат…

— Не тем берешь, Раиса, — затянула Марья Львовна, с интересом наблюдая за развитием событий. — Ох и не тем…

До рецепта дело не дошло. Ситуация за окном менялась с космической скоростью. Раиса выскочила на тротуар, метнулась к машине, наткнулась на проходящую мимо девушку в шикарном белом плаще. С удивительно красивым цветком в руках и сияющим от счастья лицом.

Везет же кому-то! А девице явно повезло. Просто так никто не сияет на всю улицу.

— А плащ-то белый ни к чему, — констатировала Марья Львовна между делом.

И снова как в воду. Счастливая обладательница сияющего лица, возмутительно прекрасного цветка и белого плаща отлетела в сторону, тоненьким каблучком угодив в лужу. На белом подоле щедрой россыпью растеклись пятна. Милое лицо перекосилось, и девушка запоздало отпрянула в сторону. Едва не сбив с ног мамашу с малышом, случайно оказавшихся на пути. Ребенок от неожиданности выпустил из рук воздушный шар. Ярким пятном тот взмыл в небо, зацепился за первую попавшуюся тучу и поплыл прочь.

— Мама! — заревел ребенок.

— Вот так незадача… — позволила себе повториться Марья Львовна, отмечая слезы в глазах всех главных участников сцены. — Надо же…

Странная получалась картина. И притягательная. Девушка плакала молча, прижав к груди смятый в суете цветок. Раиса — навзрыд, судорожно заламывая руки. Ребенок — с протестующим криком. Каждый сожалел о своем. О потерянной игрушке, об испорченном наряде, о несбывшейся любви.

А сама Марья Львовна плакала с наслаждением. Как же сладки были эти горькие слезы! Как опустошающе-приятны! Как желанны! И как спасительны…

Она не плакала уже три с половиной года. С похорон мужа. Как отрезало. И ведь сколько раз порывалась. То себя пожалеть, то покойника, то дочку в далекой Америке, то сына… Иногда и просто так поплакать хотелось. Очень. И вот теперь… теперь она плакала за все и сразу. Жалея непутевую Раису, девушку с цветком, затерявшийся в небесах шарик, ребенка, собственных детей, плачущего от боли старика в подворотне… весь белый свет. И себя заодно. Одинокую. Неуклонно стареющую. Никому, по большому счету, ненужную…

Солнце, определившись наконец по поводу времени собственного появления на небосклоне, выбралось из золотистого облачного пуха, заглянуло в окно на первом этаже, заскользило по мокрым щекам плачущей старушки. Солнечные зайчики засновали по стенам домов, по лицам прохожих, по листьям, травам, цветам… расцвечивая мир яркими красками. Щедро и жизнеутверждающе. Один из них заглянул в отъезжающую от дома машину. В зеркале заднего вида показалось смущенное мужское лицо. По небритой щеке покатилась скупая слеза…

Марья Львовна встрепенулась, на секунду перестав плакать. Неужели?

Нет, показалось… А жаль…

Памятник

Грусть тихонько скреблась в душе старой одинокой кошкой. Сколько таких вот кошек скребется в душах сюда приходящих! Да если бы только скреблись. И если бы только кошки…

Кладбище мирно улеглось на залитом солнцем пригорке в трех километрах от города. Удобно — можно и пешочком пройтись, если не хочешь в автобусе толкаться. И на машине за пару минут долететь. И таксисты за милую душу сюда стариков возили.

— Только бы успеть, — вздохнула Ольга Петровна, присаживаясь на скамеечку у могилки подруги. — Повезло тебе, Сонюшка! Такое местечко заняла — всем на зависть. А года через два закроют наше кладбище. Поговаривают, что расчищают уже поляну для тех, кто дольше на этом свете задержится. В Петушках. Почитай двадцать кэмэ. Боюсь, лежать нам далеконько друг от друга.

Она поправила цветочки на надгробной плите. Огляделась.

Захаживала она сюда нечасто, все больше в церкви за упокой родных молилась. Заметила, что могилок прибавилось. И дорожку плиткой Сонин сынок выложить сподобился. Молодец парень!

— Везет тебе, подруга! Такую красоту получила! Уж расстарался твой Максим, любо-дорого посмотреть. Эх-х-х… мне бы кто такой же заказал… — Ольга Петровна снова принялась рассматривать памятник.

И всем он был хорош: и материалом (такого гранита поискать), и цветом (серенький с черными и белыми вкраплениями), и размером. Подрядчик попался совестливый, надгробие аккуратное изготовил, две вазочки из того же гранита, скамейка опять же.

В общем, загорелась Ольга Петровна мечтой. Захотелось ей на такой же памятник насобирать. Потому как от детей не дождешься, а пора бы о вечном задуматься.

— Пришло мое время, подруженька, — прошептала она, смахивая со щеки — надо же, как расчувствовалась, — скупую слезинку. — Отгуляла. Отпраздновала все, что могла. Детей и внуков вырастила. Мужа не нажила, да что уж об этом теперь. С работы еще в прошлом году попросили. На курорт врачи ехать не рекомендуют. Что мне теперь остается?

Она помолчала. Промокнула еще одну слезинку платочком. И продолжила уже решительно:

— Ничего не остается. Буду на памятник собирать. Попробую подработку найти. Хотя бы на полставки. А что? Немного с пенсии, зарплата — за пару лет соберу. Спрошу у твоего Максима, где он памятник заказывал, — и все дела. Соберу и рядом лягу. Хорошо тут у вас — тихо, спокойно. Птички поют. Березы шумят. Почти что рай. Успеть бы только… На Петушки боязно ехать. От тебя далеко. От мамы с папой. Да и сыро там. А я с суставами маюсь…

Решилась Ольга Петровна и не стала решение в долгий ящик откладывать. Нашла себе подработку. Не Бог весть что — кассиршей в общественном туалете. Но и не самый плохой вариант: на голову не капает, в спину не дует. И график удобный. И конкуренции никакой.

После первой зарплаты упросила Максима на фирму съездить, к памятникам прицениться. Приценилась. Немножко испугалась: красота оказалась раза в два дороже предположительной цены.

— А вы захаживайте почаще, — улыбнулся пожилой мастер-каменотес. — У нас приличная некондиция случается. Можно выбрать камень по доступной цене. Один раз плиту для креста, другой — для самого памятника. А надгробие можно и сборное сделать.

Ольга Петровна взяла у мастера визитку. Обещала звонить.

И позвонила недели через две.

— Не было пока ничего интересного, — отрапортовал мастер. — Но будет. А хотите, я сам позвоню? Чтобы Вам лишний раз не беспокоиться. Мне-то виднее.

Клиентка согласилась. И правильно сделала. Потому что нужный материал попался лишь через два месяца.

— Думаю, для крестика вполне подойдет, — сообщил Павел Викентьевич, с которым они успели познакомиться. А как иначе? По телефону без имени особо не пообщаешься. — Не хотите взглянуть?

Взглянуть Ольга Петровна захотела. Давно никуда не выбиралась, сновала старым заезженным челноком туда-сюда: дом — работа — магазин — дом. Пальто новое (с первой получки не удержалась, купила себе обновку) следовало выгулять. И вообще…

Гранит для креста подошел. И сколы небольшие. И цвет подходящий.

— Супруг одобрит, — улыбнулся в усы мастер.

— Я не для супруга, — поджала губки клиентка, — я для себя стараюсь.

— Не рановато ли? — весело прищурился Павел Викентьевич. — Женщина Вы в самом соку. Какие тут кресты с памятниками?

— Пока денег соберу, пока сделаете, — пожала плечами Ольга Петровна. — Получится в самый раз. Помочь мне некому. Дочь двух детей растит и кредит выплачивает. Сын недавно работу потерял. А мужа у меня и не было никогда.

— Выходит, одна с ветряными мельницами сражаетесь?

Про мельницы Ольга Петровна не поняла, а на приглашение отметить удачу в кафе согласилась. Павел Викентьевич оказался не только добрым человеком, но и интересным собеседником. Был аккуратен и равнодушен к спиртному.

За первой приятной беседой последовала вторая, потом поездка за город. Две милые прогулки по городу. К концу зимы нашлась плита на памятник.

— Даже не знаю, что делать, — жаловалась Ольга Петровна подруге, — Павел в санаторий зовет. Путевки нынче дорогие. Опять же, весна на носу, шапку пора снимать. Значит, стрижку делать. А там лето. Он на Азовское море каждый июль ездит. К родне. В этот раз со мной собирается. Выходит, опять затраты. Хоть и на машине, но все остальное… Я, как ты знаешь, за чужой счет жить не привыкла. И выглядеть задрипанкой не хочу. Ну никак у меня не получается на памятник собрать, хоть плачь! Ты ведь меня не осуждаешь, Софочка? Ты мне всегда счастья желала…

Милое подружкино лицо глядело с серой гранитной плиты так ласково, что Ольга Петровна расчувствовалась. Всплакнула. Погладила Сонечкины щеки шершавой ладошкой. Протерла от пыли чистой, специально припасенной салфеткой. Полюбовалась на памятник:

— Но до чего же хорош! С какой стороны ни взгляни. Нет, все неправильно я делаю. Глупо так…

На кладбище было по-осеннему торжественно и тихо. По сторонам могилки аккуратными рядочками выстроились миниатюрные туи. Золотистые косы берез роняли листочки на глянцевую гранитную поверхность надгробия. Добавляли солнечного цвета стоящим в каменных вазах цветам.

На скамейке, взявшись за руки, сидели двое. Немолодая пара. Симпатичный мужчина в белой сорочке с модным галстуком в цвет элегантного костюма и искрящаяся счастьем женщина в нарядном платье, с легкомысленной хризантемой в прическе.

— И как он тебе? — она кивнула на памятник.

— Совсем неплох, — кивнул он. — Вот только не стоит торопиться.

— А если уведут мою некондицию твои сотрудники?

— И на здоровье! У нас столько еще впереди. Сначала медовый месяц у тетушки в деревне. Потом рождественский тур по Европе. Потом переезд ко мне. Да пока мы со своими планами разберемся, на складах куча некондиции накопится. Или ты прямо сейчас умирать собралась? Не хотелось бы, вон гости нервничают. Через полчаса нас в кафе ждут.

— Ой, не собралась, Павлик! Разве можно невесте умирать? Она только-только жить по-настоящему начинает. Правда, Сонюшка? Не осуждаешь?

Портрет на гранитной плите, казалось, заискрился нежностью. Ольга Петровна послала подруге воздушный поцелуй и поспешила вслед за мужем к стоящему у края дороги автобусу.

Святочные приключения бабы Мани

Святочными глупостями баба Маня от нечего делать занялась.

Немудрено: зима на дворе. Плюс святки. Не сугробы же на праздники расчищать. Да и пример имелся: приехавшая на коляды внучка два вечера на суженого гадала. Увлеклась сама. И бабу Маню заразить успела — дурное дело, оно ж не хитрое. А тут еще с дедом вчера ссора вышла.

И решила баба Маня супруга поменять. Она вообще любила перемены. Возможно, от скуки. Вполне вероятно, в силу характера. Или от возраста — не так давно она вступила, как утверждал участковый доктор, в «пятый критический»:

— Держитесь, Марианна Олеговна, семьдесят пять — опасный период. Года три будете бороться с наступающей старостью.

О, она бы и на пять согласилась! Кому ж охота старым становиться? Лично бабе Мане, давно отдавшей селянам на откуп свое редкое интеллигентное имя-отчество, абсолютно не хотелось. С именем все проще. Ну баба и баба. Ну Маня и Маня. Как и городские привычки. Все логично — негоже супруге главного колхозного экономиста в мини-юбках да сапогах-чулках по деревенской грязи вытанцовывать.

Вот только с характером конкретная промашка вышла.

— Откуда что взялось? — удивлялся бывший главный экономист бывшего колхоза. — Бабке под восемьдесят. Дети взрослые, внуки выросли давно, а у нее ветер чуть ли не по всему организму гуляет! Ни дня без приключений. Ни минуты покоя. Хоть ты бабу меняй, чесслово!

Да она бы сама с удовольствием поменяла! Можно подумать, что сплошное безоблачное счастье на ее долю выпало. Как же! Еще по молодости куда ни шло — и комплиментами сыпал, и на подарочки не скупился. И на всякие-разные мужские уловки — буськи там, поглаживания да ощупывания. И так далее.

А потом куда что делось? Как на пенсию вышел да сторожем в правление устроился, так и забыл ее Прошенька о супружеских обязанностях. Разве что по попе иной раз шлепнет. И то без всякого интереса. А все остальное…

Впрочем, баба Маня горевала не особенно. Сама себе радости доставлять научилась. То в город к детям да старым подружкам наведается. То путевку в санаторий выхлопочет. То в церкви полдня проведет. А то заведет диковинную живность на зависть соседкам.

Ну уж в святки, как говорится, сам Бог велел о подарочках побеспокоиться. С Богом баба Маня спорить не собиралась. И решилась на кардинальные меры:

— Раз Марусе с гаданием не повезло, мне повезет обязательно. Главное, в процессе не ошибиться. Ну и в предсказаниях.

С зеркалом экспериментировать не решилась. Как-то боязно одной в темноте судьбу на прочность испытывать. Да еще после вечерних мистических сериалов. С воском у нее не заладилось: два раза подряд какая-то ерунда выходила. А на третий — даже обидно — нарисовался в воде вместо желанного суженого корявый сапог. Хоть плачь!

— И что ты будешь делать!

Баба Маня чаю попила. В окошко поглядела. И поняла, что судьба ей подсказку дала:

— Проще простого гадание! А я, дура старая, воск почем зря извожу. Ну-ка…

Сапоги у нее были старые, на люди стыдно показаться. Давно пора бы новые купить, да Прохор уперся. На машину, видите ли, собирал, на новую. Где уж там до сапог! А на пенсию учительскую особенно не разбежишься. Тем более что внучке с собой дать пришлось. Да и на подарки новогодние потратиться.

— Зато не позарится никто, — утверждалась в своем рискованном решении баба Маня. — А ежели что — в валенках до весны пробегаю. Безошибочный вариант!

Сказано — сделано. Правый, более изношенный сапожок был выброшен за калитку. А искательница приключений принялась оценивать свои шансы на успех, готовясь встретить подарок судьбы во всеоружии. Накрутила седенькие прядки на три бигудины, надела новенькую безрукавку. Немного подумала, открыла доставшуюся от внучки косметичку. Подвела брови. Самую малость, а результат впечатлил. Взялась было за помаду, но отложила:

— Надо бы парочку козырей попридержать. Для развития событий. И так хороша, хоть сейчас под венец. И пускай потом себе локти некоторые грызут.

Цепочка рассуждений настраивала на оптимистический лад. Усадьба стояла на людной улице. Мимо частенько прохаживались завидные деревенские вдовцы. Бывший главный агроном Матюшенко, ветеринар Козлович, отставной майор, приехавший доживать свой век в отчем доме. Федор Грязный, банщик, опять же. Фермер Ботян. Пчеловод Жадко.

В бывшей деревне, носившей теперь почетное звание агрогородка, кавалеров хоть пруд старый три раза запруди. Но бабу Маню кто попало не привлекал, чего бы ей шило на второе шило менять? А потому в претенденты на замену супруга она выбрала лишь шестерых.

— Будем надеяться, что первым окажется Козлович. Уж больно он аккуратен да обходителен. И потом Муську мою надо бы до ума довести. Который год с маститом мучается животина. Он и прогуливается мимо нас частенько. И на работе допоздна задерживается. И по утрам раньше всех встает.

По всему выходило, что клюнет ветеринар на наживку первым. А дальше, как считала потенциальная соблазнительница, все будет проходить по ее сценарию:

— Пирожков сейчас напеку. Настоечки из погреба вынесу. Любит наш ветеринар полендвичку домашнюю. Нарежу тарелочку, чтоб уж наверняка обаять. И грибочков солененьких со сметанкой да лучком приготовлю. Прохор-то с работы раньше завтрашних девяти не придет, как раз успею Тимофеича на нужный лад настроить да выпроводить. Ну а если встретиться супротивникам доведется…

Звонкий смех серебряным колокольным звоном рассыпался по пустым комнатам ее большого уютного дома. Грядущее приключение все более увлекало, звало на подвиги, пробуждало фантазии. Если уж не судьба заполучить ветеринара, то хоть позабавиться, глядя на двух ссорящихся старых дурней.

Баба Маня все приготовила. Выставила на стол угощение. Полюбовалась. Осталась довольна. Потом присела в кресло у окна. Чтобы суженого не пропустить. И задумалась на предмет будущих семейных радостей. Сгущающиеся сумерки настраивали на приятные размышления.

Грезились ей новые сапожки. И ладный, недавно примеченный на рынке тулупчик. И милая ветеринарская улыбка. И переезд в симпатичный фамильный особнячок в старом панском парке. И что-то еще. По мелочи.

— Эй, есть кто живой? — вдруг раздалось с порога.

— А как же! — подхватилась хозяйка. Поправила опавшие кудряшки и заодно безрукавочку. И пошла навстречу судьбе. И замерла в недоумении.

На улице вместо сиреневых сумерек розовеет утро. В дверях вместо миловидного Козловича стоит сердитый Прохор. И самое обидное — в руках у постылого мужа ее сапожок!

— Ты, бабка, с какой-такой радости на наливку налегаешь? До чего допилась — сапоги по улице разбрасывать!

Ураган всевозможных эмоций не позволил затянуться неловкой паузе. Бабу Маню на арене сменила засидевшаяся в далеком прошлом Марианна Олеговна. И пошла в ата ку:

— Могла бы и выпить, конечно. От такой жизни разве что идиот не сопьется.

— Не понял… — опешил застывший с сапожком в руках Прохор Ильич.

— Судите сами: от мужа ноль внимания, не говоря о подарках и ласковых словах. Об остальном вообще лучше умолчать. Сапожки вторую зиму на ладан дышат. Стыдно надевать. А попробуй выброси — сразу под артобстрел попадешь. Супруга стол накрыла, себя в порядок привела. Мужа с работы встретить теплом да заботой. И что она получает взамен? Поток упреков и сотрясаний непонятно чем. Похоже, ее благоверный настроен на повторение вчерашнего скандала. А ведь раньше все было по-другому…

* * *

Яркий январский полдень слепил снегом и солнцем. Чудесная погода! В тон настроению. Она приободрилась, выпрямила спину и почти легкой походкой пошла по улице.

— Моя почтение, уважаемая Марианна Олеговна! Прекрасно выглядите. Давно собирался заглянуть на огонек. Как там Ваша Муся?

— Вашими молитвами. Дорогой Валериан Тимофеевич! Но осмотр не помешает. Нам телиться скоро. А там сами понимаете…

Ветеринар галантно поклонился и пообещал зайти в пятницу.

Марианна Олеговна вспомнила было о полендвичке с грибочками. Но не стала торопить события. По всему выходило, поезд ветеринара ушел. В тот самый вечер.

Перемены, произошедшие с мужем на фоне неудавшегося святочного приключения, не могли не радовать.

— А от добра добра не ищут, — напомнила себе женщина. Стряхнула снег с новеньких сапожек. Поправила воротник новенького тулупчика. Осталась довольна своим отражением в зеркальной витрине. И вошла в магазин. Сегодня она собиралась удивить мужа запеченной рыбкой.

Пропуск в ягодный сезон

Баба Зина кривила душой, когда, отмахиваясь от приставаний соседок, говорила:

— Все, милые мои. Отбегалась Зинка. Потеряла пропуск. По лесам свое отходила. Пускай молодые наверстывают. И радуются, что главная конкурентка в тираж вышла.

— Ой, лукавишь, подруга! Тебе ж только-только семьдесят стукнуло, резвая еще кобылка.

— Кто бы говорил! Чай одноклассницы, стало быть, возраст у нас примерно тот же, а вы уж лет пять как за околицу ни ногой. Подолами все завалинки в деревне отполировали. Вот я вам компанию и составлю. Чего на неприятности нарываться — и ноги уж не те, и глаза.

В словах Зинаиды правда затейливо переплеталась с вымыслом. Уж такой она была человек. Душу наизнанку людям выворачивать остерегалась. Где пошутит, где правду скажет — определяйтесь, кому охота.

Если честно, то остерегалась баба Зина походов в лес по причине родившейся в душе осторожности. Имеющей на то веские поводы. Деревня старела. Вымирала потихоньку. Любителей тихой охоты становилось меньше. Тропы зарастали бурьяном да высоким малинником. Зверье лесное осмелело, выходило теперь чуть ли не к домам. Походи в одиночку по тем кустам — не то, что инфаркт заработаешь, можешь к волкам на обед попасть. В качестве главного блюда.

А ягодницей баба Зина была в свое время знатной. Вторую зарплату из лесу приносила. Весной на травах да цветах Остринский базарчик в своей власти держала. Летом — на ягодах да грибах прилично зарабатывала. Осенью бруснику и клюкву в самый Щучин, а то и в Гродно возила. Детей одной поднимать пришлось. Те после школы в городе осели. Тут и квартиры справить следовало. И машины купить.

— Чтобы не хуже людей жили, — объясняла она товаркам свою нехитрую материнскую позицию.

И моталась, как костяшка на счетах, — из дому на ферму, потом обратно, потом в лес, потом снова на ферму. С утра в выходной — на рынке, в середине буднего дня у дороги торговала. Так и жила.

— Пока силы имела. А теперь что? И годы не те. И дети устроились неплохо. Потому что домой теперь редко заглядывают. А что тут возьмешь? Разве что сала прошлогоднего шматок. Да и внукам теперь не до деревни. Они по кружкам да студиям городским время проводят. Может, и правильно делают. Толку-то с этой деревни…

Когда племянник ей Байкала привез, и слушать не хотела:

— Куда я такую животину дену? Как прокормлю? Я ж от своей живности избавилась давно. Сил нет коров да свиней охаживать. Собака сдохла года три как. От старости. Так я новую и заводить не стала. Чего у меня красть? Разве кур. Так теперь народ и понятия не имеет, что с живой курицей делать надо. Они ж только в магазине кур тех видят. В разобранном виде.

Покричала, а псину приняла. Жалко стало. Не бросать ведь живое существо на произвол злодейки-судьбы. Хозяина, двоюродного брата ее, дети в город забрали — немощен стал Эдик. За домом приглядывать собирались. А собаку-то просто так не кинешь.

— Едой собаку обеспечим. Будет повод к Вам почаще заглядывать, — расписал племянник совместное светлое будущее. — Гостинцы привозить. Да новостями делиться. А Байкал — пес толковый. Хорошим сторожем будет. И другом верным. С собой бы взяли. Да у нас квартира маленькая. И собачка имеется. Не уживутся. В общем, выручай, теть Зина.

И она выручила.

Неделю они с Байкалом присматривались друг к другу. Баба Зина не торопила. Поесть принесет. Соломки сухой в будку подкинет. Воды в миску плеснет. Пару слов бросит. Все больше про погоду. А о чем еще с незнакомым псом разговаривать?

Байкал держался независимо. Ворчал на новую хозяйку. Порыкивал. Прохожих грозным лаем провожал. Иногда позволял себе повыть на луну. Баба Зина с его воем свыклась. Ночи теперь не казались такими долгими и одинокими.

А время шло, стирая границы. Две одиночки медленно, но верно превращались в пару. Странную, но ощутимую посторонним глазом. Пес уже не сторонился хозяйки и повиливал хвостом при ее появлении. А баба Зина отваживалась почесать того за ухом во время кормежки.

— Прогулять бы пса, — вздыхала она, вспоминая привычки сына, в детстве известного собачьего фаната, — а то целыми днями вокруг будки орбиты себе выписывает. Может, потихоньку до леса бы добрели. А там по заветной тропинке…

Сердце замирало от предвкушения встречи со знакомыми полянками. Руки сами собой тянулись к припечку, где пылились ягодные кузова и грибные корзинки. Ох и нелегко расставаться с давними привычками. Особенно любимыми.

— А мы и не собираемся, — подмигнула баба Зина Байкалу. — Нам бы до околицы сначала без приключений добраться. Потом до поворота на Ляцевичи. Потренируемся маленько, а там до ягодного сезона рукой подать. Ох и соскучилась я по чернике! Слушай, внучок, а давай прямо завтра и начнем? Чего доброе дело откладывать?

Байкал вильнул хвостом, одобрительно тявкнул и осмелился подняться на три ступеньки, ведущие в хату.

— Не балуй! Сказала: завтра. И за околицу, а не в сени. Разницу улавливаешь?

И не выдержала: натянула боты, повязала теплый платок и взялась за собачью цепь. Отпустить пса без контроля не решилась. Пока.

— Войдешь в доверие — будет тебе на прогулках свобода. А пока гуляем по Чехову: ну чем не дама с собачкой?

До околицы дошли быстро. Жаль, не встретили никого — для такого случая припасла баба Зина пару шуток, на какие смолоду была охотницей. Зато их диалогу никто не помешал: Байкалу довелось узнать о семи рецептах варки черничного варенья.

— Завтра до развилки дойдем, — пообещала ему хозяйка, поворачивая к дому. — Заодно секреты ягодных наливок вспомним, чтобы времени даром не терять.

Байкал обреченно вильнул, поглядывая на далекие верхушки елей. А баба Зина смотрела вперед. Дома ее ждала стирка. И уборка. И требующие мелкой починки кузовки. Наверное, с них и нужно начинать.

На щеках старой ягодницы зарозовел румянец, губы тронула мечтательная улыбка. Кажется, стирка подождет. Хотя бы до завтра…

Очень теплый листопад

— Осень… — выглянула в окно Зоя Васильевна, поежилась, вздохнула и отпила из кружки горячего какао.

Осень она не любила. В промозглой осенней сырости и темноте обострялись хронические болячки пенсионерки. Суставы начинало крутить, спину ломить, голова тяжелела и кружилась, давление скакало, а ноги мерзли.

Спасалась Зоя Васильевна травяными настоями, мазями да таблетками, записывалась на физиопроцедуры и массаж. Подстраивалась под сына — тот привозил ее из поликлиники после работы.

— Туда еще как-то доберусь, — оправдывалась она, в очередной раз обращаясь к сыну с все той же просьбой, — а назад тяжко. Темно. Автобусы редко ходят. Пока дождешься — вся польза от лечения выветрится успеет.

— Да ладно, ма, — отмахивался тот. — Что я, не понимаю? Нужно, значит нужно. Ты меня с сестрой в свое время по врачам возила. Теперь наша очередь. Лечись на здоровье! Подстрахуем. Сами не сможем забрать — такси вызовем.

Дети не подводили, хотя и считали, что не осень виной маминым сезонным хворям, а обыкновенная хандра. Деятельная по натуре, Зоя Васильевна скучала по скамейке во дворе, по уютным стариковским посиделкам. По ласковому солнышку и долгим сиреневым сумеркам. Тосковала по детскому гомону и собственноручно разбитым во дворе цветникам.

Почти три сезона на ее долю выпадали лишь домашние хлопоты, поездки в поликлинику да вид из окна. Поневоле затоскуешь.

— А ты придумай что-нибудь, — советовала дочь, — такое осеннее-объединительное. Чтобы старики и старушки развлеклись. Ты же у нас прирожденный организатор. Помнишь, в детстве походы семейные устраивала для всего подъезда? На работе крутые вечеринки затевала. Каждый отпуск нам дарила грандиозное приключение. Включи свой впавший в спячку креатив!

Зоя Васильевна пыталась. Приятельниц в гости звала на посиделки. В интернет с внуком выходила, чтобы новенькие интересные идеи подсмотреть. Подходящий повод для объединения соседей не давался в руки.

— Так и осень кончится, — ворчала она, наблюдая за кружащимися в небе кленовыми листьями, — а я все на какао да на электрофорез налегаю. Может, групповой курс массажа организовать? Нет, не получится: там только пять столов и семь массажистов, образуется очередь. Ильинична распсихуется, Петрович вообще не пойдет. Разве что на лечебную физкультуру всем домом записаться. Опять же…

Идеи выстраивались и подвергались разрушительной критике. Пальцы гладили теплую глянцевую поверхность кружки. Нос с наслаждением ловил запах какао и сдобы. А глаза следили за нервными телодвижениями дворничихи, тщетно пытающейся навести порядок на детской площадке.

По периметру двора высились пестрые горы палой листвы, а разноцветный кленовый листопад не унимался. Яркие желто-красно-оранжевые пятна шлепались на черные асфальтовые дорожки, как детские рисунки мелками на школьную доску. Мелкий сентябрьский дождичек без устали укреплял композицию.

— Домой бы шла, — ворчала на дворничиху Зоя Васильевна, — полдня без толку мокнешь. Одной все равно не справиться, надо бы девчат…

Зоя Васильевна замерла, не окончив фразы. В голове вырисовалась новая идея. Неожиданная. И вполне реальная. Чтобы не сбиться с мысли, старушка отставила в сторону свой какао и взялась за блокнот, где хранила всевозможные рецепты. Отыскала чистую страничку и принялась набрасывать План.

Улыбалась. Задумчиво разглядывала потолок. Что-то зачеркивала. С чем-то не соглашалась. Чему-то радовалась. Закончила, когда двор погрузился в глухую темноту. Глянула на часы:

— Ничего себе, ужин пропустила! И любимый сериал.

Засуетилась. Разогрела запеканку, остатки какао. Устроилась у телевизора смотреть новости. Потыкала вилкой в тарелку и вернулась к своим записям. Новости и какао остались невостребованными.

— Зато время с пользой провела, — подвела она итоги дня перед сном, — такую программу придумала! В свое удовольствие нафантазировалась. Думаю, не только в свое.

Утром на всех подъездах дома появились кленовые листочки, вырезанные из разноцветной бумаги. С приглашением:

«Всех скучающих и тоскующих по общению жителей приглашаю на чашку горячего какао и пирог с грушами по случаю листопада.

Начало встречи в 15.00 в большой беседке.

При себе иметь инвентарь для уборки листьев, чашку с блюдцем и хорошее настроение».

К двум часам Зоя Васильевна вынесла в беседку накрытый салфеткой пирог, пакет с яблоками и два термоса с какао. Разослала скатерку, поставила угощение. Полюбовалась на заранее украшенный осенними букетами стол. Одобрительно кивнула и взялась на метлу:

— Пока народ соберется, я дорожку обмету. А там уж хозяйничать у стола буду без помех.

Немножко переживала — а придут ли. Старики — народ капризный. Кому печень радоваться не дает, кому артрозы-ревматизмы, кому любимая передача.

— Ну уж как-нибудь управимся, — настраивалась затейница на оптимистический лад. — Анюта с Розочкой обещались. За ними обязательно Петрович подтянется. А там и любители в окна поглазеть на шум выйдут. К тому же объявления получились симпатичными. Да и пироги мои весь дом знает…

Она все рассчитала правильно. К трем во дворе собралось человек десять пенсионеров. Чуть погодя к ним присоединились внуки, мамочки с колясками. Люди улыбались, с любопытством косились в сторону беседки, шутили. И вместе сметали листву в огромные кучи.

— Дети! Собирайте самые красивые листочки! — предупредила Зоя Васильевна. — Кладите в эту коробку. Когда закончим, проведем конкурс на лучший букет.

— А еще венки можно плести! — предложила одна из мамочек.

— И розочки сворачивать, — поддержала другая.

— А если «Мисс Осень» провести?

— Караоке осеннее…

— Дискотеку…

До позднего вечера в беседке смеялись и пели. Успели провести и конкурсы, и караоке, и «Мисс Осень». На ходу в программу добавили дегустацию заготовок, обмен рецептами, вечер воспоминаний из истории двора. На смену какао и пирогу соседки принесли шарлотку и горячий глинтвейн. Старики устроили шахматный турнир. Пожилые дамы, обмахиваясь кленовыми веерами, не успевали следить за развитием событий. А молодежь организовала подсветку и музыку для танцев.

Соседи долго благодарили Зою Васильевну за чудесную инициативу. Удивлялись, как здорово все получилось и какими малыми средствами обошлось. Разошлись воодушевленные, оживленные, ставшие ближе и даже родней.

— Баб Зой! — счастливую организаторшу остановил на пороге подъезда детский окрик. — А когда в следующий раз соберемся? Завтра?

— Ну ты загнул, — послышался из темноты мужской хохоток. — Эдак мы в конкретный загул уйдем!

— Давайте послезавтра! — предложил кто-то. — Пятница. Да и листьев снова соберется.

— Точно! В пятницу! Зоя Васильевна! Вы в своих объявлениях дату проставьте.

— И пирог не забудьте. Вкусный!!!

Как Петровна от мужа уходила

— Надоел со своими капризами! Почитай сорок лет терплю! Хватит! Живи сам по себе, я тебе не служанка! То ему не это, это ему не то… — Петровна гневно расстреливала мужа короткими емкими фразами, означающими конец их совместной почти сорокалетней жизни.

Служивший мишенью Иннокентий Иосифович, полное имя которого оказалось почти забытым после выхода на пенсию, внешне невозмутимо покуривал на балконе. Игнорирование эмоций подстегивало Эмилию Петровну к дальнейшим действиям. Она прекратила словоизвержение и помчалась в спальню. Собирать вещи.

Вытянула с антресолей сумку. Сорвала с плечиков в шкафу любимые платьишки. Сунула в пакет стопку белья. Уложила в кармашек косметичку и кошелек. Подумала немного, добавила туда же банковскую карточку.

И хлопнула дверью. С наслаждением!

Через пару минут она была уже на остановке. Через час у мамы.

— Давно бы так! А то обхаживала этого козла все лучшие годы своей жизни, а тут все до запустения довела. Что сад, что огород, что дом — самой посмотреть страшно, а уж другим…

Спровоцированный приступом ярости созидательный ураган пронесся сначала по двору. Смел в огромную кучу за забором сорняки, ломаные ветки, полусгнившие ящики из-под яблок. К концу дня еще две кучи красовались в углу старого сада, а сама Петровна с удовлетворением взирала на результат праведных трудов своих из чисто вымытого оконца в маленькой маминой кухоньке. С удовольствием запивая поселившуюся на душе радость травяным чаем. Вприкуску с шарлоткой из только что собранных яблок.

— Давно бы так, — сладким, яблочно-коричным шепотом наплывали волны нисходящего покоя. — И чего, дура, столько лет маялась?

Петровна взбила перину и подушки, сменила белье и улеглась в привычно скрипучее теплое гнездышко пружинного матраца. На мысли сил не осталось.

— И слава Богу!

Она помолилась на едва заметные в темноте образа. Немного поворочалась. И уснула. В ее мире воцарился покой и тишина обычной сельской ночи.

— Неужто проспала? — хватилась Петровна, отмечая рассвет за окнами. — Немудрено: ссобойки да завтраки готовить теперь некому. Пусть сами управляются. Заодно и от капризов отвыкнут — с самим собой-то капризничать не получится.

Сладко потянулась. Еще чуточку понежилась в пуховой мягкости маминых перин. Хорошо!

Выпила чаю с остатками шарлотки. Прикинула, чем заполнить новый день. Легко справилась с уборкой. Потом отправилась на кладбище, прибрала родительские могилки. Немного поплакала. Рассказала маме о детях, внуках и правнуках. Полюбовалась золото-багряными шапками кленов.

На обратном пути заглянула в сельмаг, узнала последние новости. Предупредила продавщицу Зоську, дочкину ровесницу, о следующем визите. Заказала продукты, чтоб не остаться без необходимого.

Угостила сосиской соседского кота. Выгребла из-под вишен листья. Затеяла кострище. Кинула под ветки-ящики полдюжины картофелин. Долго сидела рядом, любуясь огненными всполохами. Серые клубки дыма, устремляясь в небеса, вызывали воспоминания. О маме. О простом и уютном деревенском детстве. О студенчестве — Эмилии удалось поступить лишь на заочное, совмещая учебу с работой в сельсовете.

Вспомнились и веселые девичьи посиделки у извилистой Спушанки. Танцы и кино в клубе. Шумные сельские свадьбы. Запах прогретого солнцем сена на сеновале. Щекотные пузырьки парного молока на губах. Грустная мелодия блуждающей в сумерках гармони…

Лица. События. Радости. Разочарования. Где-то между ними вклинилась картинка первой их встречи с Иннокентием — он проходил практику в их колхозе. Любовь случилась со второго взгляда, когда молодой экономист заглянул на сельскую вечеринку. Через месяц после окончания практики.

Пригласил Эмилию на танец. Вызвался провожать. Долго и увлеченно рассказывал о новой работе.

До свадьбы она не добралась. Вспомнила о картошке. Спохватилась, неловко заорудовала корявой веткой, выгребая подгоревшие картофелины из проблескивающего сине-желто-оранжевым седого пепла.

Отобедала чем Бог послал. Навела порядок в кухне. Растопила печку…

* * *

На четвертый день дом и участок были приведены в порядок. Из окон на мир смотрели веселенькие белоснежные занавески в снежинках. Свежепобеленные калитка и забор от улицы празднично и немного вызывающе выделялись из золостисто-рыжего окружения. Огород и клумбы в палисаднике чернели свежевскопанной и старательно разровненной землей. На веревках в глубине похожего на причудливое темное кружево сада колыхались на ветру пестрые домотканые половики.

Пушистый серый кот мирно вылизывал лапки на завалинке. Рядом примостилась Петровна в цветастой шали с расписной чашкой в одной и огромным маковым бубликом в другой руке.

— Вот уж наворотила делов, ударница! — послышался с дороги знакомый голос. — Все ли в гордом одиночестве успела переделать?

— А как иначе, Иннокентий Иосифович? — манерно пожала плечами ударница, шумно отхлебывая чай из маминой чашки. — Нам теперь надеяться не на кого. Приходится самим управляться.

— А кто, с позволения спросить, принудил Вас к сей самостоятельности? — хмыкнул муж, присаживаясь рядом. — Уж не собственная ли инициатива?

Откусил добрую половину бублика:

— Хватит капризничать. Все равно в деревне делать больше нечего. От скуки загнешься. Домой поедешь? У меня только сегодня выходной. Потом три дня автобуса ждать придется. Что скажешь?

Петровна прикинула: а ведь и вправду загнуться можно. Вчера третий раз полы мыла. Скоро до дерева половицы протрет. Конечно, муж ей достался не подарок. Слишком в еде переборчивый. И ночами храпит. Но ведь не пьет, как Зоськин Петька. Зарабатывает прилично. По театрам-выставкам по выходным таскает. А что ворчит частенько, так то от возраста и проблем на службе. Сам от того и страдает. Поди, на магазинных пельменях и держится бедолага.

Опять же, с автобусами здесь целая проблема. Ездят лишь по вторникам и субботам…

— Кеш, я не могу. Я у Зоськи продуктов на послезавтра заказала.

— Тоже мне причина! Да Зоська эта давно привыкла к срокам твоих капризов. Больше пяти дней они не выдерживают. Едем?

Петровна хотела возмутиться: кто бы говорил о капризах! Но возмущаться не хотелось. И она принялась собирать вещи. Четвертый уход от мужа, проходя в плановом режиме, приближался к концу. Пора было возвращаться в город.

Выпускной Марины Ивановны

Когда-то она мечтала признаться в любви на выпускном. Своему единственному, которым полнились ее сны и планы на светлое будущее.

Картинки рисовались зефирные — бело-розовые, воздушно-кружевные, сладкие, с легкой кислинкой. Словом, очень и очень романтические.

Да и сама Мариночка была барышней кисейной, жизненной прозой не испорченной. Выбрала парня под стать свои представлениям о женском счастье. Высокого, красивого, умного. Из хорошей семьи. Надеялась, что Сергей сам все поймет и почувствует.

В снах так и случалось — он приходил, скромно переминался с ноги на ногу у лифта. Долго краснел и терялся при встрече. И, наконец, решался на самое главное в их жизни признание. Играла музыка. За окнами подъезда взрывались сотни фейерверков и взлетали в небо воздушные шары. Распускались цветы, и пели птицы.

Парень робко брал Маринку за руку и… на этом ее сны почему-то заканчивались. Обидно. Так ни разу и не услышала девушка желанных слов. А Сергея подхватили за белы рученьки другие, более смелые и настойчивые девицы. И вдохновили на романтические подвиги.

— Раз так, — решилась на крайние меры Маринка, — возьму инициативу в свои руки. Сама признаюсь. Прямо на выпускном. Пускай только посмеет отказаться!

Она знала, что не посмеет. Потому что платье сшила себе умопомрачительное. И прическу заказала у лучшей в районе парикмахерши. И потихоньку от мамы купила тушь для ресниц!

Вот только на выпускной она не попала: за час до судьбоносного события увезла девушку скорая. Банальный аппендицит разрушил жизнь на самом старте. Через несколько дней Сергей уехал поступать в военное училище, а Марина отправилась покорять столицу.

Подготовительное отделение и снятая квартира мало чем помогли. На экзаменах она срезалась. Устроилась работать. Но осенью вернулась домой. С дочкой под разбитым московским ловеласом сердцем.

Оттого и на Наташин выпускной не пошла. Всю жизнь за ту столичную ошибку совестно было перед родными и знакомыми.

— Но этот выпускной я не пропущу! — волновалась она, прихорашиваясь перед зеркалом.

И нравилась себе. Очень. Потому что купленное по случаю платье было самым красивым в ее жизни. И прическа удалась. И в свои пятьдесят семь она выглядела весьма привлекательно. И чувствовала себя отлично. Если не на восемнадцать, то хотя бы на сорок пять! Самый чудесный женский возраст. А потому намеревалась веселиться, танцевать до упаду. И сводить с ума.

— Надеюсь, хоть пара дедушек на ваш бал заявится, — подмигивала она внучке.

Та закатывала глаза под потолок, но спорить с бабушкой не собиралась. Своих забот и волнений хватало. Жаль, что мама в командировке, а то составила бы компанию не в меру разошедшейся бабуле.

— Ты только в рамках себя держи, — попросила она Марину Ивановну, — а то мне недосуг за тобой приглядывать будет. Планы у меня…

— Не беспокойся, солнышко! Я свою меру знаю: два бокала шампанского, три быстрых, один медленный, потом перерыв и еще два быстрых. Домой доберусь на такси.

— Заметано! — хлопнула в ладоши внучка и растворилась в бело-розовом облаке одноклассниц.

Марина Ивановна восхитилась нежностью и романтичностью выпускниц. Вздохнула о своем. И уселась на предложенное место, намереваясь получить от жизни все возможное и невозможное. Как же давно она не была на праздниках! И никогда на выпускном балу.

И был бал! С волнительным ожиданием, трогательной торжественной частью, веселым застольем и танцами. Кажется, шампанское оказалось слишком пьяным. А три быстрых плавно перешли в три медленных.

И четвертому кавалеру она тоже не собиралась отказывать. Слишком хорош был тот. Высок. Строен. Подтянут. Смел. И военная выправка так шла мужчине. И седина на висках. И пронзительный серый взгляд. Такой волнующий. И чем-то знакомый…

— Неужели это ты, Мариночка?

— Мы знакомы? Или… — шампанское кружило голову и наводило на безумные мысли.

Или не наводило? Но этот взгляд, этот голос… этот выпускной… выпускной… ее далеко идущие планы… прическа… платье… Все сложилось именно так, как она себе представляла! И пусть ее звездный час перенесся на сорок лет. Она сделает это. Прямо сейчас!

— Да, Сережа, это я. А это ты. Кажется, нам стоит проветриться.

Знакомый старый сад. Знакомые скамейки под луной выглядели так романтично.

А цветущий жасмин наполнял мир чарующим ароматом надежды.

— Прекрасно выглядишь, девочка.

— Ты тоже. К внуку на выпускной пришел? И я.

— Увы. К племяннице. Своей семьей обзавестись не удалось. По дальним гарнизонам всю жизнь мотался. Потом по горячим точкам. Потом не сложилось. Вышел в отставку и вернулся в родной город. Может, здесь мне улыбнется счастье.

— Вот как… — мерцающие в небесной выси звезды, доносящаяся из зала музыка, золотые пузырьки игристого напитка придали женщине смелости. — А ведь я мечтала стать твоей женой. Даже признаться хотела. Сама. На выпускном. А вместо этого в больницу попала. С аппендицитом. Такой вот романтический фортель получился!

— Это у меня фортель, — пробормотал Сергей, ошеломленно вглядываясь в темноту сада. — Если бы я знал… если бы хоть чуточку догадывался! Я ведь тоже собирался в тот вечер сделать важное признание. Настроился. А девчата сказали, что ты в Москву уехала.

— Удружили подруженьки… — грустно улыбнулась Марина Ивановна. — Дальше-то что делать будем?

— Как что? У нас сегодня выпускной. Гуляем!

Рассвет они встречали вдвоем. Прикрывшись одним пиджаком. Словно сбежавшие от любопытных глаз подростки. Робкие. Взволнованные. Вздрагивающие от каждого прикосновения.

Солнце сонно выглянуло из-за облака. Высветило дорожку вдоль набережной. Тонкий намек на неожиданные возможности.

— Ну что? Идем? — спросил он.

Она молча подала руку, не собираясь никуда торопиться. Впереди ждала целая жизнь. Грех было не насладиться каждым ее мгновением!

Что идет бабушкам?

Марина Ивановна решила подругу пристроить. Ладно бы без семьи, а то ведь и без работы Ядя осталась.

— Придумаем что-нибудь, — успокаивала она страдалицу. — Поедем к тебе на дачу, порядок наведем, а заодно и с будущим определимся.

— Легко тебе рассуждать, — ныла подруга, увязнувшая в трясине пессимизма, — у тебя и муж, и дети, и внуки, и работа. И пенсия в полтора раза больше мое-е-е-ей…

— Ну-ну, не кисни. Не в полтора, а на сорок рублей. Дети у тебя тоже имеются. Внуки на подходе. Осталось мужа нового найти — делов-то!

— Да кому нужна почти что семидесятилетняя невеста!

— Ну молодым-то однозначно не нужна, а вот тем же семидесятилетним…

— Да на кой мне эти старые козлы?!

— Ядь, не заводись! Ну не тинейджера же тебе сватать!

К лету на вполне определившемся горизонте появилось небольшое грозовое облачко: младшая дочь Марины Ивановны собралась лечь в больницу. Откладывать лечение было нельзя. Сына отправила в лагерь, а полуторагодовалую Марусю планировала оставить на мамино попечение.

— Алька, не знаю, как Яде сказать, — заволновалась та. — Мы договорились лето на даче провести. Надо помочь человеку.

— И поможешь! Дача у теть Яди отличная. Вода подведена, свет. Магазин недалеко. А Маруське свежий воздух врачи настоятельно рекомендуют. Вместе будете выводить хозяйку из очередного стресса.

Ядя приуныла, но не отменять же дачный сезон. А одной ковыряться в грядках так не хотелось. До кавалеров вряд ли дойдет, но задушевные беседы за самоваром — средство от депрессии проверенное:

— Ладно, бери свою Марусю. Но на меня не слишком рассчитывай. Буду участком заниматься. И пироги печь.

Марусе на даче понравилось: бабочки-цветочки, речка-песочек. Любимая бабушка рядом. И книжку почитать, и куличиков налепить, и картинку нарисовать.

Малышка с аппетитом кушала, резвилась в саду, купалась в согретой солнцем бадейке и засыпала под бабушкины сказки. У Марины Ивановны оставалось время и в огороде помочь, и почаевничать на закате.

— Ты бы на дискотеки дачные прогулялась вечерком, — советовала она подруге. — Пока освоишься-осмотришься, я подтянусь. Выберешь пару-тройку кандидатов, а потом определимся.

— Да боязно как-то одной, — не соглашалась Ядя. — Женщины группками приходят. И веселее. И домой идти впотьмах не так страшно.

— Присоединишься к кому-нибудь. Или кавалера подходящего попросишь провести.

— Вот еще! Прям так сразу и подвести! — артачилась Ядя. — Меня завоевать не так просто. Нет уж, я тебя не брошу с дитем наедине. Две недели без танцев обойдусь. Если улыбнется удача — мимо мой принц не проедет. Или в магазине встретится. Или на речке. Придется теперь с утра марафет наводить.

И она старалась. После завтрака, пока Марина Ивановна Марусю в песочнице забавляла, красилась, наряжалась, набивала начес на кудряшки. И неслась навстречу судьбе — то на речку белье полоскать, то к роднику за водой, то к магазину за булочками.

Мужчины по пути попадались всякие. Но что-то не запал никто на ее выгодно подчеркнутые прелести.

— Ума не приложу — что всем им надо? — рассуждала незадачливая «охотница». — Может, сарафан льняной мне не идет? Или прическу сменить?

— Надо в интернете посмотреть, что идет современным бабушкам, — предложила не особенно увлекавшаяся модой Марина Ивановна. — Ты бы соседского Никитку попросила по модным сайтам тебя прогулять. Завтра вместе прогуляемся, оценим ситуацию объективно.

Но назавтра она не то, что прогуляться — подняться не смогла. Так спину свело, что впору скорую вызывать.

— Сами вылечим! — заверила ее Ядя. — Тут неподалеку врач-пенсионер обитает. После завтрака возьму Маруську с собой — погуляем и у специалиста проконсультируемся.

Специалист не сплоховал. Рекомендации подняли Марину Ивановну на ноги уже на вторые сутки. А Ядя вдруг изменилась в лучшую сторону: стала больше успевать, улыбаться, старалась оградить подругу от лишних забот. И с малышкой гулять сама вызывалась:

— А ты лучше полежи. Или в качалке посиди на крылечке. Книжку почитай. Природой полюбуйся. Спине покой нужен. И положительные эмоции.

Секрет внезапных перемен раскрылся скоро. Ядя сама не выдержала — то ли приятной новостью не могла не поделиться, то ли о перспективах беспокоилась:

— Как уж благодарить тебя, Мариша, не знаю! Врач-то наш приятным мужчиной оказался. Вдовцом к тому же. Комплиментом одарил оригинальным: сказал, что бабушкам ужасно идут внучки. Представляешь? Он на нас с Маруськой, кажется, запал! И вообще удачно заметил. Пока мы до магазина прокатились, трое мужиков внимание обратили. ТРОЕ! А прежде и один за радость считался.

Переживаю теперь — вдруг с врачом не сладится. Осенью Маруську мне доверишь? Ну хоть пару разочков! Ох, скорей бы мои внуками разжились! Куплю себе полупальто спортивного стиля, модные ботинки на низком ходу. Коляску в руки — не бабушка, а мечта любого свободного дедушки.

Марина Ивановна кивала и улыбалась: с таким оптимизмом в девушках подруга долго не засидится. Да и работодатели активных пенсионеров любят.

Чудеса из секонд-хенда

— Бабушка! Ты такая красивая… — комплимент младшего внука с первого слова разливался по душе Ирины Михайловны сладчайшим малиновым сиропом, ее с самого детства любимым лакомством.

Ирина Михайловна чмокнула внучонка в темечко, чуточку поправила яркий спортивный костюмчик на выдающейся своей груди и осела в так кстати оказавшееся под боком кресло от продолжения.

— …прямо как клоун! — бесхитростно завершил фразу пятилетний Мишаня.

— Какой еще клоун, Мишанюшка? Бабушке так нельзя говорить, — укорила ребенка невестка, во взгляде которой читалось полное согласие с сыном.

«Чтобы вы понимали», — обиженно возразила Ирина Михайловна про себя.

Тяжело поднялась и направилась в спальню. Чтобы повнимательнее присмотреться к обновке. Может, она чего не доглядела. Может, с размером не угадала. А может, с цветом.

Зеркало явило вполне приличный облик семидесятилетней женщины. Моложавой и относительно стройной. Новый сине-голубой костюм удачно подчеркивал талию и скрывал слегка раздавшееся в последнее десятилетие основание нерукотворных «песочных часов».

— Да вроде нормально все, — недоумевала Ирина Михайловна. — И цвет мне идет. И фасон. Разве что лампасы… а без них никуда. Если вошью, брюки в обтяжку получатся. А без лампасов там ничего подходящего не было.

В последнее время с подачи одной приятельницы она одевалась в секонд-хенде, что открылся у Центрального рынка. И была вполне довольна новым видом шопинга. Успела приобрести не один десяток нарядов — от вечерних платьев и делового костюма до спортивной пары и дачного сарафана.

Приятельница не только открыла ей глаза на низкие цены и приличное качество продававшихся там вещей, но и поделилась секретами удачной охоты:

— Следишь за обновлениями в витрине, ловишь день нового поступления, являешься за час-полтора до открытия — и наслаждаешься свободой выбора. Хоть целый день! Но в первые минуты ты должна ухватить побольше и поярче, мотнуться в примерочную. А уж там сортировать добычу хоть до вечера.

Добрая душа даже взялась сопроводить подругу в первый визит. Все показала, продемонстрировала нужные сервисы. Провела рекламную кампанию, показав самые удачные свои приобретения.

И Ирина Михайловна поплыла. Уж очень хотелось ей выглядеть так же модно и ярко. И дешево. Словом, увлеклась. И капитально увлеклась: уже полгода расчетливая модница ходила в магазин как на работу. Поначалу раз в неделю, по утрам. Поинтересоваться графиком новых поступлений. Потом — через день: а вдруг привезут раньше. Ну а потом ежедневно. Хотелось быть в курсе, так сказать.

Она даже маршрут новый придумала: торопилась за свежей выпечкой в хлебный ларек с полукилометровой петлей мимо секонд-хенда.

Не то чтобы много обновок покупала — удовольствие доставлял сам процесс. К тому же в магазин завозили неплохой текстиль, из которого Ирина Михайловна приноровилась шить подарки родным и подругам: премиленькие и стильные (подсмотренные в модных журналах, что стопками лежали на витринах все того же магазинчика) подушечки, скатерочки, чехлы на табуреты и пуфики, прихватки и прочие бытовые мелочи.

— Ты бы больше по сторонам смотрела, чем в игольное ушко заглядывала, — укорила ее та самая приятельница. — Вон какая красотка стала в заграничных одежках — захочешь глаз оторвать, да не сможешь. Впору кавалера себе найти, а она подушки шьет! Гляди, Ирка, время упустишь!

Ничего упускать Ирина Михайловна не собиралась. И цену себе знала. Потому и составила подруге компанию в посещении литературно-танцевальных вечеров в местном Доме культуры.

Поняла, что до первых тамошних красоток не дотягивает по прическе и макияжу. И взялась за устранение недостатков. Сейчас она находилась на этапе изучения секретов клубного мейк-апа.

— Так вот в чем вопрос, — догадалась Ирина Михайловна. — Мишане подводка показалась слишком яркой! Я и сама никак не привыкну. А Петровичу нравится. Ох уж эти мужчины! Никогда не угадаешь, чем не угодишь. Ладно, придумаю что-нибудь. Индивидуально для каждого.

Она полюбовалась своим отражением в зеркале. Поправила костюмчик. И отправилась в ванную смывать несвоевременно нанесенный клубный мейк-ап.

Она обязательно повторит его вечером. Перед визитом в Дом культуры. Или не нанесет, если дети с внучком до ужина задержатся. Петрович переживет. А не переживет — его заменит Семенович. Или Яков Яковлевич. Выбор кавалеров, падких на выдающиеся женские формы, подчеркнутые элегантными нарядами, был широк. Что на данном этапе Ирину Михайловну вполне устраивало.

Так что за эту сторону жизни можно было не волноваться. Главное, что престиж так полюбившегося секонд-хенда в глазах активной клиентки не упал ни на пункт.

У Ирины Михайловны на него имелись весьма серьезные планы. Близилась Пасха — прекрасное время для демонстрации сотворенных с его помощью чудес.

Интим не предлагать

Вдоволь отдохнув от трудов праведных, вырастив внуков и отремонтировав свое и без того уютное гнездышко, Марина Ивановна заскучала. Не помогали даже некогда любимые встречи с подругами.

— А как они могут помочь? — рассуждала она, блуждая по ранее не изученному скверу в отдаленном пригороде. — Разговоры ни о чем — темам-то новым и взяться неоткуда. Лица… м-м-м… об этом лучше не стоит… Погода… а что погода? Летом слишком жарко, осенью слишком сухо, зимой холода, весной дожди. Прогулки достали уже. Нет, надо что-то делать.

M-да, нелегко активным на пенсии. Сил и желаний хватает, а возможностей…

— Будем искать, — успокоила Марина Ивановна бунтующую нервную систему фразой из любимого фильма. И стала действовать.

Купила в киоске газету объявлений. Предложения турфирм зацепили ненадолго. Пока на цены не наткнулась. Поняла, что светят ей все эти горячие Турции с Кипрами только в формате рекламных буклетов. Дабы хоть одним глазком взглянуть на уплывающие мечты, упросила внука показать все выписанные в склерозник отели и пляжи на планшете. Повздыхала. Всплакнула немножко — ох, такие возможности и мимо проносятся.

И снова взялась за газетку. На этот раз заглянула на предложения работодателей.

— А вдруг подкоплю на мечту, — пульсировал в сознании проснувшийся на фоне эмоционального всплеска оптимизм. — А что? Год-другой со старичком немощным я потяну, а там и до Кипра недалеко. Лишь бы здоровья хватило.

Немощные старички обнаружились лишь в третьей газете. От первого она отказалась после разговора с опекуном. Поняла, что не потянет. Второй тоже не подошел — проживал за тридевять земель, а Марине Ивановне хотелось дома ночевать. Остановилась на третьем:

«Требуется компаньонка для ухода за пожилым человеком после инсульта. Восьмичасовой рабочий день с двумя выходными. Доставка из города и в город транспортом заказчика. Оплата достойная».

Дозвониться удалось не сразу. Марина Ивановна занервничала: должно быть, конкуренция. Взялась было за газетку, чтобы найти подходящую альтернативу. Но отложила. Не привыкла на полпути останавливаться.

— Кхм, слушаю… — голос на том конце связи звучал выразительно и сочно.

— Я по объявлению, — смутилась вдруг претендентка.

— И вы тоже, — вздохнул обладатель приятного баритона, — прямо хоть кастинг устраивай. Удружил мне сынок.

— Можно и кастинг, — не испугалась Марина Ивановна. — Товар лучше своими глазами увидеть…

— А еще лучше пощупать, — хмыкнул заказчик.

— Эко Вы хватили, — возмутилась Марина Ивановна.

— А что? Боитесь, не пройдете? — баритон завибрировал обидными для почтенной дамы нотками.

— Ну вот еще! Я трех внуков вынянчила. И тридцать лет в санатории процедурной сестрой оттрубила!

— Тогда смущаетесь чего, как девочка малая?

Он еще и издевается! Но не сдаваться же вот так сразу. Цену себе Марина Ивановна знала:

— Потому что смущаете. Короче: работу свою я буду делать хорошо. Но с условием: интим не предлагать. Если не подхожу, так сразу и скажите.

— Да на кой мне Ваш интим? — захохотал заказчик. — Я свое давно отманьячил. А шутить люблю. Так что, если не подхожу, говорите сразу. А если сомневаетесь, приезжайте. Давненько мне на интим не намекали.

Марина Ивановна возмущенно фыркнула и в сердцах бросила трубку. Это кто кому намекает?! Очень надо! Постеснялись бы говорить с пожилой женщиной в таком тоне. Ужас какой-то!

— Подумаешь, очень надо, — ворчала она, дрожащими руками поправляя выбившиеся из прически кудряшки. — Да мы себе еще дюжину клиентов найдем. Нормальных. Все, проехали.

Но современные коммуникации проехать не позволили. Телефон тренькнул и потребовал внимания хозяйки.

— Слушаю, — она попыталась сдержать эмоции. Номер высветился незнакомый. Зато голос…

— Милая дама, похоже, Вы обиделись? Согласен, шутка не удалась. Приношу извинения.

— Откуда… ах… Послушайте, оставьте меня в покое. Я Вам не подхожу. Категорически.

— Не факт. Давайте встретимся для начала. Может, сговоримся. Мне сейчас как никогда не хватает позитива. А Вы — прямо источник сей благодати, чувствуется на расстоянии.

— За позитивом прогуляйтесь до цирка, — отрезала Марина Ивановна, — я сиделкой собралась наниматься, а не клоуном. Да и Вы, похоже, о своем больном позабыли.

— Такое не позабудешь. Две недели в коме отлежал. Самолично. Если честно, это сын объявление подал, а телефон — тот еще юморист — мой дал. Вот и отбиваюсь от сердобольных дамочек. До Вас семеро звонили. Тоска! Потому и зацепили — такой оригинальный диалог дорогого стоит.

* * *

Через полтора года они-таки съездили на Кипр. Правда, от горящей путевки пришлось отказаться: у сына Геннадия Ивановича там имелась собственная вилла.

И с интимом все как-то само собой уладилось: когда тебе и клиенту уже под семьдесят, легко переключаешься на иные форматы отношений.

На днях Геннадий Иванович сделал своей компаньонке серьезное предложение. Марина Ивановна обещала подумать. С одной стороны, поздновато вступать в брак. С другой — новая жизнь увлекала ее все больше и больше.

— И как тут быть? Сделать Геночке приятный подарок на юбилей? Или подольше помурыжить? — мурлыкала Марина Ивановна, нежась в ароматной пене невиданного ранее джакузи.

Положение невесты ей очень пришлось по вкусу. Как и Кипр. А с остальным можно было повременить.

Больница

Варвара Тимофеевна боялась больницы как огня, сказывались неприятные впечатления от давнего пребывания в роддоме, куда доставили перепуганную хуторянку на сносях сельчане. Местная повитуха не справилась с ситуацией, но до крайности дотянула.

Так что расхлебывать ее ошибки пришлось врачам. Роды случились сложные, двойняшки родились слабенькими и болезненными. Отсюда и оставшаяся в качестве послевкусия тревога.

Благо, что здоровье не подводило. С мелкими недомоганиями справлялась амбулатория, а после переезда к сыну в город — поликлиника. И осложнившийся артроз Варвара Тимофеевна лечила по старинке — переходя из физиокабинета на прием к участковой и массажисту. Но болезнь на этот раз не поддавалась.

— Вам бы в больницу, — вздыхали врачи и медсестры в ответ на очередной поток жалоб, — осень на дворе, пока до дому добежите, весь эффект от процедур ветром унесет.

— Только не туда! Бывали мы в ваших больницах, больше не хотим! — отмахивалась перепуганная пациентка, соглашаясь на все более сильные таблетки и уколы. Пока скорая не увезла страдалицу чуть ли не силой.

Случился приступ в ночь. Сил терпеть не осталось. Да и близких следовало пожалеть: кому стоны и слезы, а кому на работу в шесть утра. Так что пришлось Тимофеевне поступиться своими принципами.

И приготовилась она к серьезным испытаниям.

Не зря приготовилась — ждать доктора в приемном отделении пришлось больше часа. Дежурный врач как раз обходил тяжелых больных, а Тимофеевне с выматывающей болью час показался вечностью. Правда, обезболивающее начало действовать. Она почти задремала. Потому на вопросы отвечала невнятно и порой невпопад.

До палаты добралась под утро. В десяти метровке ютились четыре кровати. Ей досталась (а кто бы сомневался) та, что у окна. Только-только улеглась, позвали на укол, потом — на анализы. Пока нашла, пока разобралась — еще больше расстроилась. И понеслось: на обратном пути палаты перепутала, на завтрак опоздала. Пока нашла столовую, там уже никого не было. Хоть возвращайся не евши. Обидно.

— Эй, больная, вы куда? — донеслось из полузакрытого окошка. — Мало того, что опаздываете, так еще и голодовку объявить собираетесь. Непорядок!

— Так я ж думала…

— Дома думать будете. А тут — режим соблюдать. И докторов слушаться. Есть кому за вас думать, — строго объявила раздатчица и спросила уже мягче: — Вам каши или затирочки положить?

— Затирочки? А что… — начала было Варвара Тимофеевна и замолчала, сглотнув слюну. Сто лет затирки не ела. А как любила раньше!

Больничная затирка оказалась не хуже ее собственной. Хоть ты добавки проси. Просить не пришлось. Раздатчица выглянула из своего «теремка», оценила ситуацию:

— Добавить? У меня этого добра — хоть полк новобранцев накорми. Нонешние больные казенных харчей не жалуют. Домашними гостинцами питаются. А по мне, самое вкусное, что тобой не готовлено да свежим-теплым тебе подано.

— И посуду мыть не нужно, — оживилась пациентка, цепляясь за позитив. И зацепилась основательно. Кто бы мог подумать, что в больнице имеются-таки поводы для оптимизма!

— А посудите сами, — убеждала вернувшаяся домой в относительно добром здравии Варвара Тимофеевна приятельниц, — никаких тебе очередей, врачи внимательные, не торопятся никуда — выслушают, совет дадут, к специалисту нужному без лишних вопросов направят. Опять же, бежать никуда не надо, все на месте: и уколы, и капельницы, и физиопроцедуры — только успевай поворачиваться. Народ сердобольный лежит, есть с кем не то что словом — кучей мыслей переброситься. К тому же понимающий контингент. Опять же, телевизор в отдельной комнате. Часовенка во флигеле. Все под боком! Дети с внуками почитай каждый день навещают. Гостинцы приносят. Никаких тебе хлопот и переживаний. Словом, все одно — что зима, что лето, хоть на постоянное место жительство переезжай.

— А ты боялась, — хмыкнула одна из благодарных слушательниц восславляющих песнопений. — Давно бы так, глядишь, и победила бы свой артроз.

Насчет легкой победы Варвара Тимофеевна уверена не была, но повторный визит в больницу планировала на весну. А зиму она на автопилоте проведет. После такого лечения по-другому и не получится.

Суженый

— Суженый мой, ряженый… — шептали девчата за стеной.

Кузьминична не особенно прислушивалась. Пускай себе веселятся. Дело-то молодое.

— Когда-то и я гадала, — приговаривала она, раскатывая тесто для любимого внучкиного пирога. — И нагадала ведь. Петрик в зеркале привиделся. А скоро и сватов прислал. Вот и не верь тут бабушкиным сказкам-присказкам.

Кузьминична любила, когда дом оказывался полон гостей. Вот и сейчас. Приехала внучка. Младшая. Студентка столичного университета. С подружками. Только успевай поворачиваться!

— Городских бульбой со шкварками не обрадуешь. Им пирогов с капустой да творогом подавай. Полендвички. Да наливочки малиновой. Попробуй угоди, — ворчала хозяйка.

Но лукавила: на все окрестные деревни считалась лучшей поварихой. Половину свадеб у плиты выстояла. За тестом из самой Лиды молодицы наезжали. Хорошая добавка к пенсии.

А уж родню она потчевать прямо-таки обожала. Сало коптила по-особенному. И мясо мариновала в травах лесных. И грибочки по бочонкам насаливала. А уж наливок — на любой цвет и вкус. Целый угол в подполе дожидался дегустаторов. И травяные, и ореховые, и плодово-ягодные.

Сама-то не пила почти. Разве, что какая соседка на огонек заглянет. Петрик ее уж десять лет на небесах кагор попивал. Вдовствовала Кузьминична без радости. Но на других мужиков не глядела. К чему?

— Хорошие-то давно бабами разобраны. А на плохих у меня здоровья нема, — отмахивалась она от чужого любопытства. — Мне для счастья детей да внуков хватает.

Так и жила. Не тужила особенно.

Девчата между тем продолжали выпытывать у судьбы дорожки к счастью. Шептались. Пересмеивались. Подшучивали друг над дружкой. Кузьминична уже и пирог в печь поставила. И закусок нарезала. А толку…

— Похоже, без меня они до утра не управятся. Пойду подскажу.

Клюнула глоток малиновой. И пошла:

— Эй, девки, чего воду в ступе мелете? Рази так жениха угадывают? Вы бы валенок за калитку бросили. Самое верное дело. Кто поднимет — коли не сам жених, то тезка его.

— Вы бы, бабушка, показали, — давясь смехом, предложила внучка. — А вдруг сработает! Мне замуж давно пора.

— Ну, раз пора, учись!

Кузьминична выудила из сундука в сенях старый валенок, швырнула за забор.

— А пока суженый меж сугробов гуляет, давайте-ка, красавицы, за стол. Ударим по полендвичке, наливочкой запьем. Знатная получилась выпивка!

И снова отхлебнула ароматной настойки.

Потом они чаевничали. Наслаждались пирогами и неспешными разговорами. А потом и спать собрались. Только Кузьминична посуду вымыла — в калитку постучали.

Накинула бабка полушубок, спустилась во двор:

— Не поздно ли по гостям гулять?

— Да я не по гостям. Домой шел. На обувку наткнулся. Не ваш сапожок?

— Жених! — высыпали на крыльцо девчата.

— А ну, кыш! — погрозила им хозяйка. — Зараз простудитесь. А мне отвечать!

— А как же жених?

— Сама разберусь. Коли подходящий, приглашу на завтрак.

Вернулась на пару с валенком.

— Неподходящий?

— Какое там! Сто лет в обед. Хуторской. Дед Семка.

— Ба, так это он по твою душу, — хихикнула внучка.

— Я те пошучу! — погрозила Кузьминична валенком. — А ну, по кроватям!

А сама долго не спала. Вспомнила, как молодой в давнюю пору Семушка за ней ухаживать надумал. А Петрик ему наподдал хорошенько.

— Ревнивый мой муженек был. И на расправу скорый. А из Семки-то неплохой хозяин вышел. Может, не зря мимо проходил? Он-то тоже вдовый. Ой, да какие глупости в голову лезут! Или не глупости? Ведь шел зачем-то. И валенок поднял… Ладно, потом разберемся…

Усыпанное звездами ясное крещенское небо освещало маленькую уютную спаленку. Фотографии в старых рамках. Гора подушек на стуле. Свернувшаяся в клубок кошка. И улыбающаяся физиономия старушки. Кузьминичне снились приятные сны.

Самое время

Снег сменился ледяным дождем. Сапоги промокли, шапка отяжелела и съехала на лоб. Тяжелая сумка тянула руку к земле. А до дома еще идти и идти, если можно было так назвать способ Людиного перемещения в нужном направлении.

Как же не вовремя она задумалась и проехала свою остановку! Сама себя наказала. Ну и погода добавила эффектов. Хоть плачь!

— И главное, даже присесть некуда! — жаловалась самой себе страдалица. — Скамейки мокрые, на кафе денег нету. Наверное, умру, пока дойду.

Умирать не хотелось. А посему заметно приунывший оптимизм заставлял женщину с надеждой обозревать окрестности на предмет хоть какого-то приемлемого для отдыха местечка. Поликлиники, банка, магазинчика… Увы. Дома стояли стеной. Холодной, стылой, сырой. И абсолютно равнодушной к чужим проблемам.

— Ну что за улица! — Люда свернула за угол и заметила в стене домов углубление.

Ноги понесли хозяйку на исходящий откуда-то мягкий свет. За углом унылой в своей бетонной серости хрущевки оказался аккуратный пятачок зелени. Пара туй в компании низкого фонаря казалась уютным оазисом в сгущающейся мгле каменного ущелья. Вымощенная двухцветным камнем дорожка вела в небольшой костел, через приоткрытые двери которого доносились звуки органа.

— Сам Бог велел, — пошептала Людмила и вошла в храм.

На всякий случай перекрестилась. Не слишком умело. Отношения с религией не сложились: родители были категорическими атеистами, а у повзрослевшей Люды имелись более важные дела и интересы. К тому же крестили ее в православной церкви. Ну уж как есть.

В храме было пусто. Несколько верующих сидели на скамьях у самого алтаря. Маленький пожилой человечек в сутане хлопотал рядом, очевидно, готовясь к вечерней службе. Откуда-то сверху лилась негромкая органная музыка.

Людмила осторожно присела на ближайшую скамью. Перевела дух. Осмотрелась. Величественные колонны, статуи святых, лампады в высоких стойках, картины в необычных рамах. Очень красиво. Очень покойно. Тепло. Тихо.

«Так бы сидеть и сидеть, — подумалось Людмиле. — Вслушиваться. Вглядываться. Отдыхать душой. И телом, конечно. Я ж для того сюда и зашла, прости, Господи».

Мимо прошлепала старушка. Ткнулась лицом в ноги Иисуса на распятии. Истового закрестилась. Сморщенные губы зашевелились в молитве.

«Везет бабушке, — текла река Людмилиных мыслей, — сейчас все грехи и проблемы свои на плечи Бога возложит и домой почапает. Уснет спокойно. А тут — и отчет не готов, и проверка грядет, и сын с невесткой опять поссорились… А может, и мне до молитвы снизойти? Скоро Крещение, а я давно в церкви не была. Зайти, что ли, исповедаться, помощи у Бога попросить? А не поздно ли, матушка?»

— Самое время, — раздалось из-за спины.

Людмила вздрогнула и повернула голову. С колонны на нее грустно смотрела Богоматерь. Женщина осенила себя крестом. И каких только чудес не бывает на свете!

— Я это к тому говорю, что дорога к Богу нас всегда вовремя приводит. Так что не сомневайся, сестра. Иди. Открывай душу, — на Людино плечо легла сухенькая рука. Стоящий рядом старик понимающе кивнул и указал на молящуюся: — Моя вон на девятом десятке только и сподобилась. Теперь вот каждый вечер вывожу. Еле тащится, а требует!

— А вы утром, утром приходите, — посоветовала Людмила. — Когда сил больше.

— Она у меня сова, — покачал головой старичок. — Я тем пользуюсь: сам по утрам в синагогу хожу. У каждого свой Бог. И свое для него время.

«Ладушки»

— Опять «ладушки»? Ma, ты безнадежно устарела! Мне тридцать, какие могут быть «ладушки»?

— Обыкновенные. Песочно-маковые. Вы же их любили всегда.

Мать обижалась. Дочь нервничала. Внучка замкнулась в себе. А семейное счастье нашло себе новое место жительства. Вместе с достатком. Одна пенсионерка, вторая — безработная, третья — школьница. Какие могут быть перспективы?

Разве что «ладушек» с чаем навернуть. Потому как фирменные мамины печенюшки в виде забавных ладошек свое название получили от слова «лад» и заговорены были на семейное благополучие. Но время летит, а заговоры теряют силу.

Дочь от профессии кондитера отказалась наотрез. В пользу модного дизайна. Лада всегда любила рисовать, оформлять, шить. Пока мама пекла пироги и печеньки, дочь наводила красоту на девочек своего двора. Между делом успела закончить университет, сбегать замуж (умопомрачительные макияж и платье были, естественно, собственного авторства), родить дочку и потерять первую в своей жизни работу.

Оказывается, спрос на высокохудожественные услуги значительно уступал предложению.

Какое-то время Лада перебивалась случайными подработками. Потом захандрила. Хандра обострилась капризами и сарказмом. И больше других страдали самые близкие. Дочь как можно дольше задерживалась в школе или тихой мышкой сновала по дому. Бабушка старалась умаслить ее не в меру разбушевавшуюся матушку сладкой сдобой. Правда, результатов ни то ни другое не приносило.

Над домом надолго зависла грозовая туча. Его обитатели всерьез задумывались о размене жилплощади. И, наверное, решились бы.

Но в процесс вмешалась младшенькая. Девочка всерьез интересовалась экономикой. Мечтала о собственном деле. А пока штудировала основы полезной науки на факультативе:

— Ma, ба, а что, если нам свой бизнес организовать? Хотя бы маленький?

— Будем пироги печь или стены размалевывать? — хмыкнула мама.

— Деточка, мы же в бухгалтерии в момент запутаемся! — испугалась бабушка.

— Бухгалтерию беру на себя! Как и продвижение, — заявила внучка. — А ваши увлечения мы объединим в одно целое.

— Кухню с мастерской художника?!

— Легко! Бабушка будет «ладушки» печь, а ты их украшать и коробочки красивые клеить. И то и другое на ура пойдет, я уверена.

* * *

Через два года на первом этаже их дома появилась кондитерская «Ладушки». В витрине красовались удивительной красоты пирожные и пряники. Молоденькая управляющая угощала покупателей карамельными ладошками на палочке.

В небольшом уютном помещении пахло ванилью, корицей, свежей выпечкой. И любовью.

Ботинки на коврике

— Как не стыдно, — кипятилась Яня, — мама моет, выбивает, пылесосит по три раза на неделе, а вы…

Приверженка образцового порядка пыталась донести до своих детей обыкновенную бытовую истину. Ну и до мужа немножко, тот не лучше малышей себя вел. На ярком половичке ручной вязки днем и вечером красовалась беспорядочная обувная композиция — от крошечных сандаликов до пыльных туфель сорок четвертого размера.

— Не прихожая, а обувной магазин! Весь половик изгваздали, — бормотала она, вновь и вновь расставляя туфли-сапожки-тапочки по специально отведенным в шкафу полочкам.

А потом подметала песок, оттирала следы щеточкой. И понимала, что новый день принесет тот же «подарок». Не менее двух раз. Первое нашествие грязных ботинок приходилось на возвращение детей из школы (позже — из колледжа и университета), второе — вечером, когда дети приходили с прогулки, а супруг — с работы.

— Перед дверью подошвы вытерли, дома тряпочкой от пыли и грязи очистили — и на полочку отправили отдыхать, — внушала она сыну и дочке простое и нужное правило. — Тогда ваши ножки всегда будут обуты аккуратно и красиво. А дом порадует гостей и хозяев порядком. Разве трудно запомнить?

Запомнить было не трудно, а вот выполнить… нет, иногда Аля и Олег маму радовали. Но чаще неслись к себе, на ходу сбрасывая и раскидывая все, что мешало прочувствовать домашнее тепло и уют.

Вот и сегодня. Яня с трудом поднялась на свой этаж с двумя сумками — в одной тетрадки, в другой — яблоки с помидорами (мимо рынка проходила, ну как не затариться?). Мечтала о чашке чая и диване, о новой серии любимой картины и часе покоя. А вышло…

Две пары крошечных сандаликов затерялись в россыпи туфель и босоножек. Натюрморт завершали пестрые кроссовки, забравшиеся в огромный пластмассовый самосвал. И пушистый белый мишка-рюкзак, из которого выглядывали мишки-тапочки.

Губы хозяйки дрогнули и… расплылись в счастливой улыбке. Сумки небрежно опустились на свободный от обуви островок. Сериал с чаем были благополучно позабыты.

— Деточки мои… — прошептала Яня, еще не до конца осознав глубину своей нечаянной радости. — Вернулись… слава Богу!

— Бабушка! Бабушка пришла! — потонул ее шепот в ярком всплеске детских голосов. — А мы к тебе! Прямо из Египта! Представляешь?!

Она представляла и не представляла. Смеялась и плакала. С любовью посматривая на кучу обуви на вытертом половике — верный признак ее большого семейного счастья.

Волонтерка

Юль Натольна сидеть без дела не научилась. Изо всех сил держалась за работу. До семидесяти. Потом коллектив одарил ветераншу добрыми словами, приятными подарками и мягко, но настойчиво на дверь указал.

ЗА ЧТО?!

Ведь знали, что одинокая. Что смысл жизни в поликлинику вложила. Что дальше…

А что дальше? Пустота. Одиночество. Старость.

— Ну не дом же с утра до ночи обмывать! — плакалась новоиспеченная пенсионерка приятельницам. — Спеты мои песни, девоньки. Пора на тот свет собираться.

Девоньки поохали и принялись искать подружке подработку. Вот только никто не хотел видеть божьего одуванчика в роли няньки или домработницы.

— Слушай, а ты в церковь подайся! — предложила одна соседка. — Там народ с утра до вечера шебуршит. Кому свечу поставить в нужное место поможешь, кому молитву подскажешь.

— Не мое, — вздохнула Юль Натольна. — Я привыкла в церкви сама по себе и молиться, и свечки ставить. Все больше по праздникам. Да и хватает там служек.

— А если на курсы вязания?

— С моими-то плюс пятью?

— А танцы…

В общем, записалась Юль Натольна в социальном центре в какой-то старческий университет. Танцы не подошли, английский тоже. А вот клуб волонтеров привлек. Дела там творились полезные.

Поначалу она взялась старикам помогать. Кому продукты принести, кому постирать, прибраться. Кому сказку на сон грядущий рассказать. Да только горько сердцу от такой помощи случалось. Будто собственную старость рисовала жизнь волонтерке.

— Душа радости просит! — делилась она с товарками. — А отказать неудобно. Сама ж записалась. Никто не неволил.

— А ты на больничку переключись, — подсказала бабушка со стажем. — Я там со своими частенько полеживаю. И вот что скажу: нянечек не хватает. В смысле свободных рук.

Детки там лежат отказные. Махонькие совсем. Днем за ними присматривают, ничего не скажу. А после ужина — некому. Разве что на минутку заглянет дежурная сестричка. А так одни младенчики лежат, плачут бедолажки, мамок зовут.

— Попробую, — оживилась Юль Натольна. — Я ж медсестра. Со стажем. Авось не выкинут.

Прошлась по старым связям. И договорилась. Через вечер санитарочки ставили ей в уголке детской палаты раскладушку. Поили чаем. Желали доброй ночи. Уходили.

И начинались чудеса. Превращалась Юль Натольна в бабу Люлю. Рассказывала полузабытые, бабушкины еще сказки. Напевала колыбельные. Брала на руки то одного, то другую. Гладила спинки и ладошки. Щекотала пяточки. Укачивала.

К полуночи управлялась. Ложилась и сама. И засыпала. До первого плача.

Теперь на свое одиночество не жаловалась. К чему тревожить поселившееся в душе счастье многодетной бабушки?

Ноябрьский сюрприз

Отпуск в ноябре раньше не казался Рите насмешкой. Они с мужем любили путешествовать. Зарплата с пенсионной добавкой позволяла дарить себе заморские приятности. Теплое море, архитектурные чудеса, тайны истории и культуры были доступны в любое время года. Но в этот раз ни Иордания, ни Китай с Индией им не светили.

— Проклятая напасть соорудила на каждой границе по стене! — жаловалась отпускница. — Тут тебе и тесты, и изоляция, и тревоги. Я на такое не подписываюсь! Однозначно!

— Ну и не поедем, раз однозначно, — пожал плечами муж. — Найдем, чем дома заняться. Капусты наквасим. С внуками погуляем. Да и спальня давно о ремонте тоскует.

— И это ты называешь отдыхом?

— Если считать, что отдых есть перемена занятий…

— А если не считать? Если я устала, Тима? Если я по радостям соскучилась?

Тима почесал затылок. И пообещал подумать.

А Рита поняла, что муж прав. Нечего губы раскатывать на то, что оказалось труднодоступным. Лучше делом заняться. И взялась за капусту. Наквасила себе и детям. Вымыла окна. Свозила внучат в зоопарк. И дозрела до ремонта:

— Ладно, Тима, звони мастеру.

— Позвоню. В понедельник.

— Чего тянуть? Выходные на носу. Может, у него как раз окошко.

— У него окошко, а у нас балкон.

— Тим, не начинай! Мне сейчас не до шуток!

— А я не шучу. Вот, — муж протянул Рите два билета.

— «Лебединое озеро»?! Балкон?! Первый ряд?! Тима…

— Я шестьдесят пять лет Тима, — хмыкнул тот, — никак до Тимофея не дорасту.

— Тимоша! — пропела Рита, повисая на крепкой мужниной шее. — Я тебя обожаю!

— Приятно слышать. Готовься. Завтра в семь поезд. Справишься?

Она бы сто раз справилась! Потому что сто лет не была в столице. И двести — на балете. И вообще все это Рите снилось. Однозначно.

И было в том сне «Лебединое озеро». И комфортный гостиничный номер. И романтический ужин в милом ресторанчике. И две приятных прогулки по вечернему Минску. И миллион потрясающих ощущений…

В уютном купе Рита увозила в родной город чемодан с подарками и впечатлениями. За чашкой чая поблагодарила мужа теплым и очень нежным поцелуем. Напомнила о ремонте.

— Я уже договорился. На послезавтра, — кивнул муж.

— Невероятно: три дня, а будто отпуск в путешествии провела. Тимка, ты волшебник! Я теперь не то что спальню — квартиру готова отремонтировать!

— Не получится. Через неделю мы с тобой в Гомель едем. На потрясающую премьеру. Надеюсь, мастер уложится, как обещал.

— Слушай! А в Гомеле я до сих пор ни разу ни была!

— И не только в Гомеле… Нам Беларуси не на один отпуск хватит…

«Снежинка»

— Люба, смею предложить Вам романтическое свидание. Приятная музыка. Хорошая кухня. Цветы. Вам понравится.

— Почему я?

— Потому что Вы — лучшая… Рискните! Не пожалеете…

«А и рискну, — подумала Люба. — Толку, что я всю жизнь дома под Жоркиным надзором просидела? Верой и правдой сорок лет супружеские обязанности исполняла. И что взамен получила? Дуру старую в компании с истеричкой, которая достала!

А вот возьму и изменю! Поделом — нечего было скандалить!»

Разбушевавшийся в голове сквозняк напрочь выветрил что-то очень важное, проснувшееся с первыми строчками этого странного послания. Что-то давнее и волнительное.

— Рискну!

— Такси будет ждать Вас в восемь. У подъезда. Кафе «Снежинка». Второй этаж, столик в эркере.

Люба навела красоту. Покрутилась у зеркала. А ведь хороша! А если лучшее платье надеть…

— И надену! И туфельки на шпильках возьму… Интересно, где этот принц меня нашел? Зима на улице, под шапкой да пуховиком мало что рассмотреть можно. Наверное, в поликлинике на приеме был. Хотя и там — маска до ушей, шапочка, халат… Или в театре? — Перед глазами поплыла последняя премьера. Люба тайком любовалась собой в зеркалах. Модная прическа, стильное платье… Муж в элегантном смокинге… — А этот-то тут при чем? «Все ненужное на слом — соберем металлолом!» Именно! Если понравится мужчина, я роман закручу! Вплоть до развода, чтобы неповадно было некоторым!

* * *

В «Снежинке» было уютно. Пастельные тона. Мерцание свечей в приборах и бокалах. Приглушенная музыка. И сказка за окнами — в подсвеченном фонарями зимнем вечере кружатся снежинки.

— Прошу Вас, — официант провел ее к столику.

На столе — бутылка советского шампанского и букет дешевеньких хризантем. Неожиданный натюрморт вызвал смешанные чувства.

— Благодарю за свидание, — послышалось за спиной.

— Жорка? А ты тут ка… — Люба не договорила — слишком силен оказался обрушившийся ураган. Из оживших ощущений, эмоций, воспоминаний.

— Люб, я идиот! Не знаю, что на меня нашло. Сорвался. Нет мне прощения! Но я искуплю. Заглажу. Постараюсь исправить. Ты только сразу не уходи. Место-то знаковое. Помнишь? С него у нас все начиналось…

Люба была здесь и не здесь. В далекой юности. Когда в «Снежинку» они ходили обедать с однокурсниками. Не было тогда ни этих модных штор, ни свечей, ни музыки. Только букет увядших хризантем да вытянутая из-за пазухи бутылка шампанского. Их первая встреча. Робкое Жоркино признание. И снегопад за окнами.

— Жор…

— Да, Любаша?

— Я прощаю… Только давай сюда почаще возвращаться…

Когда приходит праздник

— Елки-палки, лес густой! — Тома с трудом выбралась из машины.

Потому что лес. Потому что с елками. Потому что праздник любимый пропустила…

В больничку она загремела двадцатого декабря. Основательно. С реанимацией и прочими заморочками. Пришла в себя уже после праздника. Муж передал миниатюрный тортик. Но какая радость есть и не чувствовать вкуса?

Так что тортик Тома на пост передала. А сама осталась без праздника. И восстанавливался организм медленно. Сбивался то тут, то там. Тамара нервничала: скоро на работу, а тут …

— Может, недельку за свой счет взять? Боюсь, опять слягу…

— Погоди в истерику впадать, — обнял ее супруг. — Давай на выходные на дачу прокатимся. По лесу прогуляешься, воздухом подышишь, в баньке пропаришься…

— Банька… прогулка… мне бы элементарно добраться туда…

Однако добралась. Улыбнулась знакомым окнам да стенам. Оценила заботу: в доме было тепло, значит, Толя соседа протопить попросил.

Пока в себя приходила, чай пила да у огня дремала, муж дачными делами занялся. Потом разбудил Тамару:

— Пока светло, давай в лес наведаемся. В качестве тренировки.

Прошлись. Подышали. Баньку на завтра перенесли. Почаевничали в сумерках.

Телевизор посмотрели. В уютной дачной атмосфере задремали Томины тревоги.

Наутро она проснулась вполне себе бодрой. С хорошим настроением. И решилась на прогулку.

— А давай на лыжах, — подмигнул Толя.

— Ох-х-х… придется тебе обратно нас тащить…

Зимний лес встретил невероятной чистотой, свежестью, звонкой тишиной. Что-то волшебно-праздничное грезилось Тамаре под каждой заснеженной еловой лапой. Зовущее… Волнующее… Таинственное…

— Ух-х-х! — она выкатилась на поляну и зажмурилась. Кажется, на смену слабости пришли галлюцинации. В центре поляны яркими огоньками сверкала наряженная мандаринами елка. — Толя… — ухватилась она за мужа.

— Ну-ну, все в порядке. Просто праздник у нас. Новый год. Сейчас хороводы водить будем, стихи читать, получать подарки.

— Толь, где мы, а где Новый год?

— Томушка, праздник приходит тогда, когда его ждут.

Тома поверила. Проплясала два круга у елки. Стишок рассказала. И подарок получила в симпатичном конвертике. Разворачивать не стала, оставила кусочек удовольствия на потом. Расцеловала мужа. И самостоятельно до дачи добралась.

А после бани про подарок вспомнила:

— Толь! Ты самый лучший муж в мире!!! Путевка! В чудесный санаторий. На двоих!!!

— Ну да. До Египта ты сейчас, боюсь, не доедешь. А две недели отпуска никому не помешает. Да еще вместе — ну чем не продолжение праздника!

Любвеобильная Света

Что и говорить, встречаются на нашем жизненном пути любвеобильные дамы. Пусть и нечасто, но удивляют нас широтой и глубиной своих чувств. Женщинам — на зависть, мужчинам — на радость. Правда, и те и другие старательно скрывают свои эмоции.

Первые и сами себе в этой самой зависти не признаются. Да и чего завидовать, когда тут единственного бы на подвиги вдохновить. Заметьте, не пишу «удовлетворить». Потому что по уразумению большинства дам это вульгарно. И вообще: пусть удовлетворяются тем, что мы рядом. Та еще позиция. Но что есть.

Вторые… да что тут рассуждать, когда всем все понятно. Потому что любвеобильные одаривают ласками тех самых, кого первые вдохновляют. Мало им собственных счастливчиков! Однако, мало.

И вообще… порой эти пресловутые охотницы на сильный пол не имеют ни стыда ни совести, умудряясь всему свету сообщать о своих так называемых эмоциях. Возьмите, к примеру, нашу новую соседку Свету. Одно слово: профура. Да что там! Профурище! Это вам каждая приличная жительница нашего дома скажет.

Судите сами. Только и успела приехать, вещички распаковать, полы протереть. А у дверей уже мужичок околачивается. И тут же — дверь нараспашку. Хозяйка вся при параде — халатик нарядный, причесочка, губки в помаде. Бровками повела, плечиком дернула — и мужичок за той дверью исчез. Да если бы один! Одно слово — обол ьстител ьн и ца!

Думаете, стала скрывать свои шуры-муры? Ан нет! Следующим же вечерком на нашей скамеечке примостилась. Перезнакомилась в один момент. И затянула:

— Ой, девочки, как же я мужиков люблю!

Ну ни стыда, ни элементарной совести у бабы!!!

— Да и как их не любить? Николенька — свет в окошке, вежливый такой, обходительный. Норовит в любом деле помочь! Петруша ласковый до умопомрачения! Золотые руки имеет. По первому звонку, как тот Сивка-Бурка из сказки, является. Хочу — из обычной лоханки джакузи сделает. Хочу — звезду с неба, да что там — целое созвездие достанет! И на блюде серебряном поднесет. Вот это я понимаю, сервис. Шурик такой чистюля, а словом любую женщину до экстаза доведет. Стихи, между прочим, сочиняет. Любовную лирику…

— Кто бы сомневался, что любовную, — поджала губы баба Валя, старейшина нашего пенсионерского скамеечного клуба.

Тут бы Светлане остановиться, намек понять. Куда там! Летит дальше!

— Не Шекспир, конечно, но голову кружит. А Роберт Карлович…

Соседки переглянулись. Неужели и этот самый порядочный по общей оценке мужчина нашего подъезда попал в коварные сети новой соседки? Крушение идеалов!!!

Света новый взгляд проигнорировала и продолжила живописать о своих победах:

— …такой импозантный мужчина! Такие умные речи ведет — заслушаешься! А руки какие у профессора. А пальцы — длинные, трепетные. А речи… это что-то! Обожаю интеллигентов! Жаль, что у нас не матриархат. А то бы завела себе гарем. Или как бы это называлось в моем случае? Не суть важно. Главное, что они так удачно дополнили бы друг друга. Мне на счастье. Мечты… мечты…

А если серьезно, я всеми этими героями пожертвовала бы за час свидания с единственным и неповторимым…

Слушательницы насторожились: кто окажется следующей жертвой неуемного темперамента озабоченной спикерши?

— …с моим обожаемым Ромочкой! Если бы вы только знали…

— И не стыдно Вам, женщина, такие мысли прилюдно озвучивать?! — не выдержала Мария Францевна, одинокая старая дева, прожившая всю жизнь в нашем доме.

— Вот именно! — поддержала товарку Галина Матвеевна.

Я тоже поддержала. Молча. К чему такую наглость полоскать в словесных морях? Порой и тишина сильнее шторма. Правда, в нашем случае она напоминала затишье перед настоящей бурей. Но Свету погодные перспективы не пугали. Она выпрямила спину, улыбнулась, так и хочется сказать, что нагло. И выдала на-гора:

— А чего тут стыдиться, когда тебе шестьдесят пять…

— Вот именно…

— …когда ты давно и безнадежно одинока, когда в первый же день новой жизни (я о переезде, нелегко далось мне это вынужденное перемещение) тебе достается прекрасный специалист сантехник (я о вашем Петруше) и не менее замечательный электрик (Николенька из вашего ЖЭСа меня категорически потряс!). Когда клининговая компания «Чистый город» присылает тебе настоящего поэта! Когда любимый внук Ромочка радует бабушку визитами все реже и реже…

— А при чем тут тогда Роберт Карлович? — прошептала, с трудом переваривая комментарии, потрясенная неожиданным поворотом Мария Францевна.

— Как это при чем? Да мне такой сосед достался! Весь вечер варианты предлагал, пока картину к стене прилаживал. Как любимого тинейджера в бабкины сети затянуть! Остановились на интерактивной лекции по истории создания интернета. Завтра зову внука на маковый пирог с секретом. Надеюсь, не зря.

Ой, девочки, как же вам с окружением мужским повезло! Вернее, теперь уже нам. Кайфую — я, как вы понимаете, дама любвеобильная. Шагу без мужика ступить не могу. Ну такое это удобное «приспособление»!

Стимулятор боя

— На старт! Внимание! Марш! — грозно рявкнул отставной мичман Семеныч и дернул веревку, придавая корове Дусе ускорение.

Старая животина натужно простонала в ответ и выбралась из коровника.

— Уже лучше, — одобрил хозяин и затрусил по заснеженной стежке в сторону калитки.

Откровенно говоря, ускорял он больше себя. Но откровенничать было не с кем. Не с коровой же беседы разводить! А больше в округе не находилось ни одного заинтересованного собеседника. Три глухие старухи да державшаяся особняком молодая пара.

Разве что летом оживала деревня. Дети, внуки, правнуки, племянники, сочувствующие. Наезжали по выходным и в отпуска. Пололи грядки, косили траву вдоль участков, собирали вишню. Шумели за общей семейной трапезой и на речном берегу. Сновали туда-сюда. Красили, ремонтировали, облагораживали.

К Семенычу тоже наведывались. Чаще внуки. Те, что помладше. Сына с невесткой работа в городе держала. Дочку — заграница. Старших внучат — молодежные интересы. А Ромка с Владом частенько наезжали. Не столько помочь, сколько вольготно время провести. Дед — это тебе не мама с папой. Ему недосуг внуков выстраивать. Своих забот хватает.

А мог бы — тридцать лет на флоте оттарабанил. От простого матроса до мичмана дослужился, северные моря вдоль и поперек прошерстил. Хозяйство на судах своих держал аккуратно. Награды имел государственные. И благодарности всякие. Комиссовали по болезни. А то еще бы послужил. Море ему главным домом было.

С личной жизнью как-то не заладилось. Кому больной мужик нужен? Жена, подрастив ребятишек, указала бывшему моряку на дверь:

— Раньше хоть деньги в дом возил, а теперь с тебя толку ноль. Езжай к матери бока отлеживать.

Он и поехал. Прижился. Жена как-то назад звала — не вернулся.

— Не челнок я от швейной машинки, чтобы туда-сюда сновать. Мне и на родине хорошо. Живите уж сами.

Семенычу и вправду хорошо жилось в родительском доме. С утра матушкиных драничков с парным молоком навернет — и в лес. Весной сок заготавливает, летом ягоду, осенью грибы, зимой дрова. К обеду вернется. Борща похлебает, домашней колбаской закусит. Газетку на скамейке под жасмином полистает, с соседом о политике через забор переговорит. Двор в порядок приведет, воды в баньку натаскает. С отцом побалакает. Ну чем не жизнь!

Жаль, что быстро все кончилось. Ушли в лучший мир родители. За ними соседи. А там и к самому Семенычу старость в дом постучалась. Обострились хвори. А пуще всего давило отставного мичмана одиночество. Теперь, чтобы с пяток минут за жизнь поговорить, приходилось за три версты топать. А на негнущихся ногах особенно не растопаешься. Так что сократились визиты до минимума.

— Тебе больше двигаться надо, — волновалась в телефонную трубку далекая дочь. — И в поликлинике курс лечения пройти — физиопроцедуры, массаж, укольчики. На одних мазях долго не продержишься.

А чего Семенычу продерживаться? Да еще долго. Все интересное в его жизни давно кончилось. Осталась только старая Дуська да хата. Была еще псина, да и та померла все от той же старости.

Разве что внуки…

Но и им не до старика. Уткнутся в свои гаджеты, только и делают перерыв, что на обед. Порой и об ужине забывают. Пробовал Семеныч пацанят урезонивать, забавами да присмаками деревенскими соблазнять, а толку:

— Да че ты суетишься, дед? — отмахивался от заманчивых предложений Ромка. — У нас в планшетах целая жизнь. Чудеса на каждом шагу: хочешь — викингом будешь, а хочешь — маршалом бронетанковых войск.

— Да он завидует! — усмехался, не отрываясь от своей игрушки, Влад.

— Очень надо, — обиделся дед.

— А хочешь, мы и тебя научим? — загорелся Ромка. — Купим тебе бэушный какой нетбук, научим в «симулятор боя» играть.

— Симулятор боя? — удивился Семеныч. — Разве такие бывают? По опыту знаю, что симулировать в бою мало кому удавалось. Так что завязывайте вы, кхм, с этими симуляторами. Лично я только про стимуляторы слышал. И сам принимал на грудь, кхм, ну в общем…

Он смутился, вспоминая о боевых ста граммах, выдаваемых команде перед учебными маневрами. Пожалуй, рановато детям о подобных вещах знать. Или совсем не нужно. Вряд ли Ромка с Владиком свою жизнь с армией свяжут. А срочникам стимуляторы не выдают.

Семеныч вздохнул. Ему бы сейчас стимулятор не помешал. Дорожки два дня не метены, забор покосился, половики с выходных в сенях выбивалки дожидаются. Дуся опять же капризничает.

И ведь стимуляторы у него имеются. В свободном доступе. Только буфетную дверцу открыть. Но что-то не тянуло старика в последнее время на спиртное. Желудок побаливал. Давление галопом по Азиям-Европам поскакивало. Если только на праздник. Хотя и по праздникам одному не пилось.

Да и воевать теперь не с кем было. Чего уж тут стимулировать. Выведет Семенычсвою Дуську из коровника. Прогуляет ее до речки и обратно. Раз утром. Раз под вечер. Какая-никакая, а гимнастика. И ему хорошо, и Дуське приятно. Ей в темном сарае вообще невесело. Дважды в день наведается хозяин, сена принесет, воды ведро. Раньше хоть доилась, а теперь — скука скучная.

Бабки-соседки давно советовали Семенычу сдать Дуську на мясокомбинат. А он ни в какую:

— Да она мне вместо подруги боевой осталась, елки-березки-осиновы пеньки! Какой тут мясокомбинат? Это ж настоящее предательство получается! Нет уж, будем вместе до конца. А там как Бог даст.

Так и жили вдвоем. От утренней прогулки до вечерней. Кому интересно — старый старик вместе со старой коровой доживал свою старую жизнь. Обычная история.

Вот и в тот серый февральский день дошли они до развилки, где крест стоял. Постояли немного. На реку поглядели. Потом домой повернули.

Семеныч решил деревню кругом обойти, по бережку — все-таки разнообразие. Дуська перечить не стала. Миновали место, где когда-то стоял клуб. Семеныч вспомнил старые времена, киносеансы вечерние, танцы, свадьбы. Поделился. Дуська шумно вздыхала о чем-то своем, грея хозяина теплым округлым боком.

Заглянули в заброшенный двор старой школы. Прежде чисто выкошенный, он зарос бурьяном и кустарником, дверь сараюшки, где хранились дрова, поскрипывала, качаясь на одной петле.

— Непорядок, — покачал головой Семеныч, — прикрыть бы надо. Мой бы директор голову снес за такое безобразие. Эх, Михал Михалыч, некому больше здесь командовать. Разве что нам с Дуськой.

Плюнул в снег, переступил остатки забора, пошел дверь прикрывать. И прикрыл почти. Но услышал непонятный писк. Заглянул. Сперва не увидел ничего в темноте. Потом различил грязно-белое пятно в углу.

— Эй ты там, живой, что ли?

Дуська нетерпеливо замычала, поводив головой из стороны в сторону. Растерянно пожевала веревку. Недоумевала, куда подевался поводырь? Промычала еще раз. Мало того, что без толку зимой туда-сюда водит, так еще и в прятки играет, старый дурень!

Ткнулась носом в замшелый липовый ствол, пробуя на вкус яркий зеленый мох. Фыркнула недовольно — жуть как невкусно. Закусила торчащей из-под снега былинкой. Шумно вздохнула, намекая на свое нетерпение.

Из сараюшки показался растерянный хозяин. Шапка набок съехала, рукавицы из кармана торчат. Хромает больше обычного. И идет как-то несуразно. Вроде бы боком. Корова повела носом: псиной, никак, пахнет. Да откуда бы?

Бывали у Семеныча собаки, — как не бывать. Последнюю Муськой звали. Тогда они втроем прогуливались. И сам Семеныч поживее был, ходил по деревне вприпрыжку, шутил с бабками:

— Вы все холостякуете, девоньки, а я вот гаремом обзавелся — Дуськой да Муськой. По всему выходит — султан.

— Ты б и нас в свой гарем прописал, — хихикали соседки. — Али жилплощадь не позволяет?

— Совесть не позволяет. Не потяну больше двух, с этими-то еле управляюсь. Ну пошли, что ли, девоньки-припевоньки?

И они шли дальше. Пестрой смешной троицей: серый, выцветший от времени и непогоды флотский бушлат на тонких кривых ножках, рыже-белый пятнистый коровий зад и желтоватый пушистый Муськин хвост, за которым скрывалась сама Муська.

Не стало Муськи прошлым летом. То ли куриного варева объелась, то ли болезнь забрала. Семеныч погоревал малость, да и закопал подружку в старом панском парке. Рядом молодую грушку посадил. На память:

— Муська у нас добрая была. Ласковая. Значит, будут внукам груши сладкие. Доброе существо после себя только добро оставляет. А мы с тобой, Дуська, теперь вдвоем век доживать будем. Сладкая парочка!

Знакомые предлагали Муське замену — мало ли щенят на деревне. Но Семеныч щенка не принял:

— Не судьба мне еще одну животину в последний путь проводить, самому недолго осталось. А возьми — тут тебе лишние переживания: куда деваться сиротинке, когда хозяин Богу душу отдаст? Мы уж как-нибудь с Дусей на пару век провекуем. Недолго уж осталось.

Он будто чувствовал приближающийся конец. Деньжат подсобрал на поминки. Завещание оформил. С председателем агрокомбината о Дуськиной судьбе договорился.

А ведь не старый еще — семьдесят семь недавно стукнуло.

— Да кому сколько отписано по Земле ходить, — разводил он руками в ответ на молчаливые коровьи сомнения. — Моя война кончилась, а без боя жизнь потеряла смысл — такие вот дела.

Ну год прождал. Еще один. А толку? Живым в гроб не ляжешь. Приходилось идти дальше. Круги по околице нарезать, картошку то сажать, то собирать. Внучат в гости ждать. И новости смотреть по телевизору. Скукота-маета, «симулятор боя».

Корова вытянула из-под снега еще одну былинку. Медленно прожевала. Возвратилась к реальности. Семеныч почти добрел до конца забора. И псиной от него тянуло все сильнее. К тому же грязно-белый пушистый комок в хозяйских объятиях беспокоил Дуську не меньше: и она давно не ждала перемен. К чему? Им и вдвоем жилось неплохо.

— Такие дела… — прохрипел приближающийся Семеныч. — Собачку вот обнаружил. Еле живая. Под машину, похоже, угодила. Или лиса погрызла. В общем, Дусь, с пополнением нас. Жаль, молока не даешь. Как эту мелочь без молока-то выходить?

Дуська позволила себе возмущенный вздох: в ее-то годы молоко давать — совсем сдурел хозяин! Потом осторожно обнюхала собачку. Лизнуть хотела, да промазала, достался поцелуй колючей Семенычевой щеке. Тот ругнулся, ткнул Дуську в бок свободной рукой, указал на дорогу.

Побрели домой.

— Ладно, — на ходу строил Семеныч планы, — сегодня сгущенкой обойдемся. Нам бы лапы перевязать да колтуны срезать. Да и не факт, что жить бедолага будет — кровищи-то сколько потеряла. Да все раны в грязи. Эй, что скажешь?

Собачонка молча тряслась, прижимаясь к рукаву бушлата. Сил на разговоры у нее точно не осталось. Да и о чем говорить-то? Кто ж на пустые вопросы отвечает?

— Эх, глупота несчастная! — продолжал между тем Семеныч. — И чего тебя в наши края понесло? На сто гектаров пять бабок да еле живой дед. Ни молока, ни сосиски подходящей. Да еще и под машину угодила. Или все-таки лиса? Этой зимой их тут прорва.

Семеныч вздохнул, немного помолчал, вглядываясь в изрытую колдобинами дорогу. Потом неловко перепрыгнул грязную лужину и, потянув корову за собой, снова обратился к найденышу:

— А что молчишь, так правильно делаешь. Силы экономить надо. Глядишь, до утра и дотянешь. Придется мне тогда к нашему фермеру на поклон идти. Молоко выписывать. Каждый день не находишься — с ногами у меня проблемы. А сосед мимо нас каждый день в агрогородок продукты возит. Глядишь, и договоримся. Глядишь, и не пропадем.

Собачонку Семеныч пристроил в сенях. Подстелил половик, накрыл дерюжкой. Пошел Дуську до ума доводить. Воды из летней кухни вынес ведро. Теплой, с плиты. Пару горбушек скормил. Яблоко.

— Ну что, кума, чаю попила? Пора на боковую. Соломки я с утреца свеженькой подложил, ночевка у тебя сегодня царская! Занимай палаты! — и подтолкнул коровенку в хлев.

Запер аккуратно. Приотворил оконце:

— Спокойной ночи, подруга! Сладких снов.

Дуська в ответ выдохнула облачко пара. Как обычно. Семеныч заботливо прикрыл окошко — чтобы не надуло старушке. Заглянул в курятник, сыпнул зерна. Проверил поилки. Повозился у колодца. Наполнил ведро с водой и вернулся к дому.

— Ты тут как? — осторожно приподнял половик вместе с собачкой, внес в кухню. — Теперь окажем первую помощь пострадавшему. Где у нас аптечка?

Включил свет, рассмотрел собачьи раны. Почесал затылок:

— Для начала займемся прической. Все одно за этими лохманами тебя не видать. Дашься хоть?

Собачонка по-прежнему тряслась мелкой дрожью и молчала. Семеныч сунул ей под нос миску с разбавленной теплой водой сгущенкой.

— Угощайся. И терпи. Только кусаться не вздумай! — строго приказал он и принялся состригать клочья сбившейся шерсти.

В девятом часу оставил нудное непривычное занятие, успев остричь лишь спину да голову подопечной. Так увлекся, что новости забыл посмотреть. Или хотя бы послушать. Расстроился — важный элемент привычной жизни был безвозвратно упущен:

— Ну вот, связался с тобой — все на свете пропустил. И ужин. И новости. И программу передач. Считай, день проморгал за просто так. А толку?

Лукавил: повтор новостей он любил смотреть по утрам, программу передач еженедельно печатали в районной газете, а ужинать Семеныч мог в любое время дня и ночи. Да и насчет толку погорячился: новая прическа оказалась найденышу к лицу. Вернее, к морде. Симпатичной, к тому же. Собачонка успела дважды дочиста вылизать миску и вытерпеть болезненную процедуру обработки ран на обеих передних лапах.

Старику удалось даже перевязать их, задобрив страдалицу куском тушенки. В общем, ужин они съели вместе. Семеныч запил свою половину двумя кружками чаю и отправился на покой.

На прощание передвинул половик с собакой ближе к печке, пожелал спокойной ночи и предложил:

— Побудешь пока Муськой. Идет? Мне так привычнее.

Собачка не возражала. Сытная еда, тепло оказались сильнее тревог и боли. Она вяло боролась с обволакивающей сознание дремой. Бой оказался неравным. Через несколько минут в доме уже раздавалось парное сопение, перемежавшееся приступами бодрого Семенычева храпа. Новоиспеченная Муська принимала данное неудобство как должное. Понимала, что тишина и одиночество не самые лучшие спутники собачьей жизни.

Наутро, бойко насвистывая некогда популярную мелодию, Семеныч вылил в Муськину миску остатки сгущенки. Положил рядом колбасный хвостик. Почесал затылок:

— Маловато будет, пожалуй. Но с голоду не помрешь. А я мигом к фермеру сгоняю. За молоком. И сам-то давненько парного не пивал, не то что некоторые.

«Некоторые» энергично стучали хвостом по полу, поддерживая планы благодетеля. На большее пока не хватало сил — раны горели огнем и пульсировали болью во всем собачьем теле. Но признаваться в своей слабости Муська боялась — вдруг передумает старик и выбросит за ворота. Так однажды уже случилось в ее жизни, и повторение пугало собачонку пуще всех болей.

— Эге, — прозорливо оценил Семеныч жалкие Муськины поползновения, — болит, стало быть? Часок продержишься? А там поврачую тебя, сердешная.

Муська всхлипнула от восторга, соглашаясь на любые предложения и млея от теплых слов.

— Да и куда тебе деваться? — поддержал собачий порыв старик. — А у меня хозяйство. Не бросишь. Да и не виноваты куры да Дуська в твоих бедах. Ждут своего. Так что терпи, подруга, придется вписываться в режим.

Собачий хвост продолжал отбивать чечетку. А Семеныч, позабыв о собственных болячках, живенько пробежался по двору. Насыпал корму курам, напоил Дуську, подложил сенца в ясли. Погладил подругу по боку:

— Извиняй. Дела у меня. Утренний променад переносится.

И поспешил на главную дорогу — встретиться с фермером. Дуська шумно вздохнула, оценивая перспективы. Особенно огорчаться не стала: прогулки по скользкому снежному насту большого удовольствия не доставляли. Если бы не скука да уважение к хозяину, она бы и вовсе не высовывала носа со двора до самой весны.

— Ну что тут у нас? — Семеныч отставил пустую миску в сторону и присел поближе к Муське. — Да уж, лекарь, видно, из меня никакущий. Ты уж прости, врачую как умею.

Муська вздохнула и отвернулась к стене. Боль становилась невыносимой. А от мази, наложенной хозяином с вечера, на языке образовался противный горький налет. Так что парное молоко не вызвало ожидаемого удовольствия. В общем, не осталось в ее жизни счастья, как хвостом ни крути. Она и не крутила. На привычные кренделя уже не хватало сил. Только что постучать по полу раз-другой.

— Придется таблетку тебе дать, — бормотал Семеныч, накладывая на мазь повязку. — И чтоб до повязки ни одним зубом не прикоснулась! А то за уши к креслу привяжу. Не балуй! Ну-ка…

Он сунул в Муськину пасть раздробленную таблетку. Заставил проглотить. И только потом занялся своим завтраком. Наскоро перекусил, глянул на притихшую в углу собачонку. Покачал головой. Накинул бушлат и вышел за дверь.

— И что прикажешь мне с ней делать? — спрашивал Семеныч Дуську, завершая прогулку. В этот раз большая часть пути сопровождалась непривычным молчанием. — С молоком вроде бы разобрался, а вот с болячками ейными не смогу. Похоже, кости раздроблены. Сам я с этой бедой не справлюсь, придется в город ехать. К ветеринару. И за что мне такая обуза?

Дуська в чем-то соглашалась с хозяином. И с обузой, и с ветеринаром. И с тем, что им самим не справиться с напастью. Не знала, радоваться ли, огорчаться ли произошедшим в жизни переменам. Молча вздыхала, прижималась к Семенычу боком и шла дальше. Благо, что с молоком разобрались, а то в этом плане чувствовала себя старая корова виноватой. Атак…

Ну надо в город — значит, надо. Не век же лежать той Муське в углу. Если поправится приемыш, есть шанс, что поселит ее хозяин на зиму в коровнике — все теплее, чем в конуре. И выпадет ей, Дуське, счастье. Давненько рядом с ней никто ночами не сопел. Вдвоем ночевать как-то сподручней. Да и гулять втроем веселее.

Утром третьего дня Семеныч проснулся раньше обычного. Согрел воды, побрился. Внимательно рассмотрел себя в зеркало, волосы пригладил:

— Так-то лучше. Вроде и не старый еще, а запустил себя — стыдно людям показаться. Бородищу отрастил, как у батюшки местного, волосы не чесаны. Непорядок! Сам-то матросов за меньшие провинности гонял, мичман, называется! Эх…

Он придирчиво и долго перебирал давно не ношенные костюмы и джемперы. Остановился на сером шерстяном свитере и синих брюках. Надел. Снова подошел к зеркалу.

— Ну и неплохо. Прямо кавалер. Еще бы постричься у нормального мастера, тогда бы все окрестные бабы проходу не дали. Силком бы под венец поволокли. А че? Дело житейское. Для гулен самое время. До восьмидесяти еще свистеть и свистеть. Шучу. Будет время — в городскую парикмахерскую сгоняю. Как в лучшие времена. Че скажешь, недотепа?

Муська нервно стукнула хвостом по полу. Чувствовала, что суета касается ее. Боялась и подумать о последствиях. Да и не до дум было — голова и лапы гудели. В глазах двоилось, а то и темнело. В горле комом застряла боль, перемешанная с горечью лекарства. По всему выходило, что готовиться надо к худшему. А не хотелось — только-только коснулось ее крылом капризное собачье счастье — и на тебе. Болезнь заметно активизировалась. А тут еще спаситель непонятно чему радуется.

Жизнь вертелась кругом все быстрее. Вот хозяин, непривычно пахнущий новой одеждой и одеколоном, заворачивает ее в мягкое одеяло. Вот выносит на крыльцо, бережно поглаживая по спине. Шепчет в ухо что-то щекотно-приятное. Несет за ворота.

Беззвучно подъезжает к дому блестящая машина. Муську кладут на заднее сиденье. Рядом усаживается Семеныч. Машина мягко катится по заснеженной дороге. Водитель заводит с Семенычем разговор. Рука хозяина скользит по Муськиной спине. Тепло разливается по телу, обманывая боль. Плавно качает машина своих пассажиров. Муська засыпает…

— Успел? — заглянул Семеныч в кабинет врача.

— Еще немножко, — улыбается тот, оценивая произошедшие с мужчиной перемены, — нам вот тоже пришлось с прической повозиться. Шикарная у Вашего пса шуба. То бишь ее остатки. Грумера даже приглашали. Благо далеко бежать не пришлось.

— Почему пса? — удивляется Семеныч, пропуская подробности о грумере. — Она ж у меня Муська.

— Скорее, Мусь, причем даже очень Мусь, — смеется симпатичная молоденькая медсестричка, снимая с лежащей на столе собаки простыню. — Как это вы сами не разглядели. Впрочем, под шерстью даже лап толком было не видать. Зато теперь другое дело. Принимайте в лучшем виде.

Доктор протянул Семенычу рецепт:

— Ну до лучшего вида придется потерпеть. Надеюсь, что кости срастутся без проблем. Следите за тем, чтобы шины не срывал. Две недели щадящего режима. Хорошее питание, укольчики, микстурка — и станет ваш Мусь роскошным кобелем. Завидный кавалер получился. Ничем не хуже породистых. Мастеру спасибо скажите, он у нас в соседнем кабинете работает.

— Вот спасибо! Сколько с меня?

— Это в кассу. Вот список услуг. Будет время — привезите на контрольный прием. Недельки через три. Если осложнение — привозите сразу. Но это вряд ли, дворяне у нас — порода живучая. Будьте здоровы!

— Спасибо! Лечу в кассу!

Семеныч выскочил из кабинета и рванул к запримеченному при входе окошку. На его счастье, очереди не было. Расплачивалась единственная клиентка, опрятная женщина лет шестидесяти.

— Везет так везет! — потер ладони Семеныч.

— Вы это мне? — женщина развернулась и округлила глаза: — Сашка?

— Не Вам, — смутился Семеныч, пожимая плечами. Не хватало, чтобы его сочли вышедшим из ума собачником. Нашел чему радоваться — бесхозной псине шины наложили на переломы. Но радость оказалась сильнее смущения. Да и женщина у кассы попалась настырная. Чего-то пялилась на него. Тормошила за рукав. Те еще нравы у местных кумушек!

— Сашка? Ну Сашка же!

Семеныч дернулся в сторону: может, сумасшедшая какая. Обернулся — не иначе дружка своего кличет. С двумя придется повозиться, сразу не одолеть. Да и не драться же посреди поликлиники!

— Женщина, Вы чего? Вы того… Вы этого… — он вжался в угол, пытаясь урезонить тетку мирным путем. Вот только ничего путного на ум не шло, отвык он с дамами общаться. Сноровку потерял. Пыкал и мыкал, утопая в сиренево-синем взгляде.

В голове складывались и рассыпались давно забытые картинки из молодости. То ли танцульки в клубе, то ли концерт какой. Что-то пестро-расплывчатое. Но приятное. Волнующее. И, кажется, тоже васильково-синее…

— Только не говори, что ты не Сашка, — наступала между тем на отставного мичмана настырная обладательница васильково-синих глаз. — Я еще не выжила из ума. Ты ведь? Ты?

— Ну я, — согласился Семеныч, идя на перемирие. И ошалел, поймав, наконец, ускользающую суть картинок-перевертышей. — Ты?! Тонька, че ли?

И больше оглядываться не стал, вспомнив, что он самый и есть упоминаемый женщиной Сашка. То есть Александр. Даже уже Александр Семенович Петрушевич, записной танцор и гуляка всего Щучинского района. Правда, давнишнего пошива. Лет уж пятьдесят как оттанцевался. Да и она, эта самая Тонька… Стоп! Это что же выходит? Тонька его ровесница? Главная колхозная певунья и насмешница, за которой чуть ли не полколхоза кавалеров ухлестывало…

— Офонареть! — крякнул Семеныч, нащупывая рукой скамейку.

Тяжело осел. Вытер невесть откуда взявшийся пот. Потряс головой. Наваждение? Да нет, реальность! Вот она — Тонька. Моложавая еще. Аппетитненькая. И бабкой не назовешь, не то, что некоторых.

Он поправил съехавший на сторону шарф, пригладил волосы. Хорошо хоть постричься успел, а то бы стыдно было в глаза старой знакомой смотреть. Она-то вон какая ладная. А пела-то как!

— Не признал, что ли? — присела Тонька рядом. — А я сразу. Как только увидала. Эх, Сашка, Сашка! Где ж тебя жизнь мотала? Я ж когда-то надеялась, что заметишь. На танец пригласишь. Ну и все такое. Десятку сватов отказала, все ждала. А ты пропал куда-то. Да понятно куда — в армию. Ну подождала еще, а тебя нету и нету. Потом замуж по глупости выскочила. Потом еще раз. Так всю жизнь мимо жизни и проскакала.

Женщина подняла руку и погладила Семенычеву щеку. Нежно. Ласково. Сто лет его никто так не гладил! Да и вообще не гладил Семеныча никто лет сорок. И по имени не называл. И вообще…

Он растерянно посмотрел на непонятно откуда взявшееся в руках одеяло, на снующих туда-сюда людей. На собак и кошек, дожидающихся чего-то.

— Сашка… — пропела старая знакомая. — Сашка…

Кто бы мог подумать, что его имя способно звучать песней!

— Ты-то поешь когда? — спросил он.

И разозлился на себя: в кои-то веки встретил приятного человека, а начал разговор с глупости.

— Пою, — смутилась Тонька. — Когда наливочки глоток приму. На трезвую голову стесняюсь.

Эх-х-х! Семеныч бы все свои стратегические запасы отдал за одну ее песню. Чтобы вот так сидела рядом, сияла своими синими глазами-фонариками и пела: «Снова замерло все до рассвета…» Или: «У суботу Янка ехау ля рак!..» Или «Лявониху», или… — да не важно что! Лишь бы сидела и пела. И смотрела. И ладошкой шершавой по щеке гладила.

— Ты-то что здесь?

— Я-то? Да кошку привезла. Лапы отморозила. Жалко. Вожу на процедуры. Делать-то все одно нечего. Зима на дворе. Одна живу. Хозяйства не держу. Только что куры да кошка.

— Почему не держишь? Здоровья нету?

— А не для кого стараться. Дети в городе. Внуки тоже.

— А сама чего?

— Мне в городе тесно. Дома большие пугают. Душа на простор рвется. Ноги на землю. Дура, должно быть. Эх, Сашка, Сашка! Был бы посмелее, иначе бы все сложилось.

Семеныч вздохнул, вспоминая, был ли у Тоньки шанс. Больно много девчат вокруг него вилось в ту пору. Да и жизнь только начиналась, спешить некуда было. И потом — о море мечтал тогда Сашка. Не до девок, когда море каждую ночь снится. Такая вот любовь…

Вот только море кончилось давно. Отоснилось. Откачало Семеныча на своих волнах. Отбаюкало.

— Мужчина, Вы ко мне? — из окошка кассы показалась серебристая копна кудряшек. — Через десять минут на обед ухожу. Платить-то будете?

— Платить? А… Я сейчас…

— Ой, — спохватилась Тонька, — я ж тоже опаздываю! Автобус у меня скоро. Я бы до вечернего подождала, но кошку таскать по морозу боязно. Саш, ты бы заехал когда. Я в Малинниках живу. Третья хата от леса. Вспомнили бы молодость. Побалакали не торопясь. Не пропадай теперь, коль нашелся.

— Заеду, а как же, — кивнул Семеныч. И вдруг выдвинул встречное предложение: — А если ты ко мне? Хата просторная. Крепкая. Так, по мелочи подбить надо.

— Ну как-то неудобно бабе к мужику в гости ездить, — покраснела Тонька. — А то я бы с радостью.

— Зачем в гости? Ты жить приезжай. Ну… насовсем…

— Ой, — захихикала в варежку Тонька, — надо же, решительный какой. Прям как раньше.

— А то, — хмыкнул Семеныч. — Чего теряться? Ты одна — я один. Сколько той жизни осталось!

— Антонина Петровна, — выглянула из кабинета молоденькая докторша, — можете забирать свою красавицу. До вечера не кормить и не выгуливать.

— Иду, иду, милая, — засуетилась ставшая вдруг Антониной Петровной Тонька.

Торопливо поднялась, собрала сумки. Оглянулась у кабинета:

— Насчет насовсем — не скажу, а в гости ждать буду. Ты не пропадай только, Сашка.

— Не пропаду, — прохрипел Семеныч.

Сунул счет и деньги в кассу. У него тоже времени в обрез. Пока Муся заберет, пока до автобуса доковыляет. Да и подумать на досуге следовало бы, не поторопился ли он, предлагая давно забытой подруге совместное проживание.

Забрал бушлат из гардероба. Остановился у зеркала. Приосанился. Расправил плечи. Смахнул невидимую пылинку с видавшего виды воротника. Пожалел, что не надел приличную куртку:

— Куртку мы наденем еще. А так, — он покрутился перед зеркалом, — очень даже прилично. И не старый еще. Раз глаза синие замечаю, то точно не старый. Подумаешь, семьдесят семь! На нормальном мужике их в упор не разглядишь.

Четким шагом, почти не приволакивая больную ногу, прошел в кабинет за Мусем. Выдал медсестре коробку конфет, крепко пожал доктору руку. Завернул Муся в одеяло. Поспешил к выходу.

— Метаморфозы, — покачала головой гардеробщица, обращаясь к кассирше. — Вошел стариком, вышел чуть ли не офицером боевым. Орел мужик! Мне б такого…

— Весна на носу, — понимающе подмигнула кассирша.

* * *

— Ну разве что ради песен ее пригласил. Поет Антонина — закачаешься, — объяснял «боевой офицер» свое решение дремлющему на руках Мусю. — Да и сподручнее вдвоем-то. Веселее. Опять же, корову можно купить. Или козу. Не век же по фермерам побираться. Молочко-то парное уважаешь?

Пес кивал в такт ухабам. Он был на все согласен. Лишь бы вместе. Лишь бы в тепле. Лишь бы при хозяине. Сгущенка пришлась ему по вкусу не хуже парного молока. Теперь бы поправиться, чтобы гулять вместе с Дуськой и Семенычем по деревне. А песни? Пусть будут и песни, лишь бы на улицу не выгнали…

— Она, как наливочки пригубит, соловушкой заливалась, — продолжал нахваливать певунью Тоньку Семеныч. — Ты бы послушал! Да ни одна современная певица ей в подметки не годилась! Ну да будет время послушать. Наливочки у меня назапасено на три года вперед. Сам пригублю да Антонине накапаю. Хотя я не особенный теперь любитель. Да и раньше все больше для стимула принимал. Сто граммов — стимулятор боя. А теперь что? Отвоевался уж.

Семеныч бережно погладил Муся по стриженой голове:

— Теперь вон у меня какие стимуляторы, похлеще прежних! За одним глаз да глаз нужен. Другая опять же в перспективе замаячила. Да и Дуська внимания требует. Такие пироги с ватрушками, друг милый. Только успевай поворачиваться. Баню истопить нужно. Калитку покрасить. Дома порядок навести. С этими гостями…

Плавное покачивание автобуса убаюкало большинство пассажиров. Мусь заснул глубоко и спокойно. Под воздействием обезболивающих к нему наконец пришло долгожданное облегчение. Снилась Мусю мягкая постилка у печки да миска с кашей.

Семеныч посапывал, прислонившись к стеклу. Осторожно прижимал к себе завернутого в одеяло Муся и переживал неполадки на корабле. Отдавал приказы и указания по прежней своей флотской части. Деловито прохаживался по палубе, отыскивая матросские недоделки. Совал нос в кубрики и спасательные шлюпки. Жадно вдыхал полной грудью аппетитные запахи, доносящиеся из камбуза, и морозную свежесть морского воздуха. И радовался свалившимся на плечи заботам. «А ежели в бой? В бой! В бой!» — стучало в висках.

Сердце вторило приказу энергичным военным маршем. Как же оно соскучилось по полноценной жизни!

Маленькие радости долгого пасхального утра

— Христос воскресе! — донеслось из-за забора.

Воистину воскресе! — нараспев произнес Петрович, радуясь тому обстоятельству, что век девятнадцатый давно минул. Вместе с дурацкой традицией пасхальных поцелуев.

Ему совсем не улыбалось целовать соседку Матвеевну в обрюзглую веснушчатую щеку.

— Тем более в губы, с этой нахалки сталось бы, — он содрогнулся, представив всю прелесть не открывшейся перспективы.

Вообще-то, Петрович в Бога не верил. Сказывались строгости светского советского воспитания. Но праздники отмечал. Лишний праздник никому не помешает, да и приобщиться к чтимой окружающими светлой традиции хотелось. Для сегодняшней же солидарности с христианским миром имелся еще один веский повод: вчера они с женой поссорились. Из-за ерунды. Но серьезно.

Как любой нормальный мужчина, извиняться и признавать свои ошибки Петрович не любил. Но способ помириться с любимой супругой искал, стараясь до банальностей не скатываться и не повторяться. А еще совмещать полезное с приятным.

А посему до полуночи напрягал фантазию в нужном направлении. И нашел нечто свеженькое. Не избитое. И всем заинтересованным сторонам угодное.

Посты он не соблюдал, а разговляться любил. Было в сей традиции нечто духовно и телесно притягательное даже для записного атеиста.

— Грех случаем не воспользоваться! — подытожил он результаты ночного мыслефантазийного напряжения. — Прямо с утреца и начну.

И начал. Апрельское утро выдалось погожим и теплым. А посему Петрович накрыл стол на веранде. Вынес нарядные салфетки и праздничные чайные пары. На отдельной тарелке разложил освященные вчера яйца и яблоки. Соорудил салатик овощной. Взбил творожок с фруктами. Выложил на блюдо нарезанную тоненькими кружочками колбаску и бекон. Достал из подвала бутылочку сливовой наливочки. Не поленился — отыскал на клумбах несколько раскрывшихся галантусов, поставил вазочку в центре стола. Полюбовался на красоту рукотворную. Представил реакцию супруги — и на сердце полегчало.

— Что бы еще придумать? — расщедрился Петрович на добрые дела.

Принес из сараюшки кресло-качалку, поставил на самом солнце, заботливо укрыл пушистым пледом приготовленное для жены место. Замер в томительном ожидании встречи.

В тишине весеннего сада слышалось веселое птичье чириканье. И далекий торжественный благовест.

— Впору перекреститься бы! — прошептал Петрович, проникаясь глубиной момента. — Да не приучены мы. Эх… Да ладно! Хватит на наш век других радостей. Вот придет Татьяна. Сядем. Закусим. Потом до реки прогуляемся. Воздухом подышим. Родителей на кладбище навестим. Детям и внукам подарочки отнесем. Хорошо-то как, Господи!

Утро обещало быть долгим, погожим и светлым.

Необычная тусовка

На Николин день Адам Львович случайно заглянул в церковь. Так вышло: на улице погода оказалась препротивной, а дома замучила одинокого общительного пенсионера элементарная скука. В привычных местах он уже успел побывать. Без особого успеха: в такую погоду люди по домам отсиживаются.

Так что, выйдя из магазина, продрогнув на ветру и слегка промокнув, Адам Львович вошел в первую попавшуюся открытую дверь. Согреться и передохнуть.

Дверь оказалась церковной совершенно случайно. А может, наоборот.

Сам-то он в Бога не верил. Как-то не случилось. Хотя крещен в свое время был. И немножко помнил детские свои ощущения от визитов в Божий дом. С бабушкой. Более всего помнилась царившая там строгость. В ликах и взглядах. Старушки, спокойно наблюдавшие за «падением» нравов в обычной уличной обстановке, скорбно поджимали губы и небрежно крестились, осуждая слишком короткие юбки, облегающие джинсы и косметику на девичьих лицах.

О происходивших в церкви службах воспоминаний почему-то не осталось. Молодость брала свое. Веселые вечеринки, танцы в старом городском парке, комсомольские праздники, стройотряды заполонили память яркими отрывками ярких событий. А потом было волнительно-приятное передвижение по служебной лестнице, два более-менее удачных брака, семейные хлопоты. Дети, внуки, правнуки…

В общем, так получилось, что сей визит оказался первым за… м-м-м… лет сорок. А то и пятьдесят. Посему Адам Львович как вошел, так и заробел.

В церкви было тихо. В полумраке мягко колыхались на золоченых подставках огонечки свечей. Бликами дрожали на окладах икон. Покойным и таинственным светом обрисовывали силуэты колонн, арок, нефа.

У входа на скамейках расположилась группка старушек. Те тихонько переговаривались и время от времени крестились на ближайшие образа. Адам Львович неловко ткнул пятерней в лоб, обрисовал круг, отдаленно напоминающий то, чего от него ожидали наблюдательницы. Шагнул вперед.

Из-под свода выплыла роскошная, уходящая в купол люстра. Раскрылся ряд святых ликов у алтаря. Посетитель замер в растерянности. Плохо представляя, куда и как передвигаться далее.

— Ежели за упокой поставить желаете, то к распятию идите, — рядом нарисовалась мелкая подвижная старушка. — А коли за здравие, то икону выбирайте.

— Мерси, мадам, — кивнул Адам Львович.

И отступил в притвор.

— А свечечку в окошечке можно взять, — не отставала назойливая спутница. — Маленькую за рупь, большую за восемь…

— А ежели просто так зашли либо о душе подумать, то можете к нам присесть, — окликнул старика кто-то со скамейки. — И не робейте, тут все свои. И перед Богом равные.

За равенство Адам Львович и зацепился. Присел на свободный краешек длинной деревянной лавки. Перевел дыхание. Уже спокойнее осмотрелся. Тепло. Тихо. Благостно (вдруг всплыло забытое слово).

Прислушался к болтовне соседок. Те делились новостями. Обсуждали какие-то рецепты. Лечебные и кулинарные. Кто-то безуспешно встревал с политической линией.

«По крайней мере, не скучно и не напряжно, — оценил ситуацию Адам Львович. — И бабули ничего себе. Не занудные и не совсем еще дряхлые. Чем дома сидеть, буду иногда сюда наведываться. Нехилая, как говаривает мой внук, тусовка. Можно вливаться».

Он успел познакомиться с честной компанией и разузнать о режиме посиделок. Затем поднялся, осенил себя более уверенным крестом и направился к выходу. Напоследок уткнувшись взглядом в икону Спасителя. Немного подумал. Поклонился святому лику:

— Спасибо, что принял. А насчет веры — извини, пока не готов. Буду думать.

И вышел в холодную декабрьскую непогодь.

Клубничная история

Снам Михаил Семеныч не доверял. Но волновался, вспоминая какие-то обрывки своих невероятных приключений и встреч. От ночных фантазий так просто не отделаешься. Особенно если дарил Морфей приятности.

Как, например, сегодня. Ночью приснился Семенычу рынок. На прилавках клубника. Да какая! С приличное яблоко. И пахла. Остро и нестерпимо соблазнительно.

Он проснулся и соблазнительный аромат с собой принес.

— Какая клубника в начале мая? — возмутился для порядка, смахивая остатки сна и дразнящий запах свежих ягод. — Кому скажи — обсмеют. Особенно Марина. Проходу не даст до вечера.

Жена досталась Семенычу говорливая и на язык острая. Чуть что не по ней — уговорит до потери сознания. Хоть из дому беги.

Но не бежал Семеныч. Потому что жалел и любил. Всю жизнь. Даже больше жизни, как писалось в умных и добрых книгах.

Приходилось терпеть. И сдерживаться. Чтобы лишнюю глупость на-гора не выдать.

А порой хотелось. Как сегодня. Потому что клубнику супруга обожала. И сезона клубничного ждала с нетерпением. И заготовки всевозможные из любимой ягоды делала. И морозила килограммами. И ела не в себя. И лечила все хвори.

Чуть ли не как в Бога в клубнику свою верила.

— Вот увидишь, я раньше, чем в июле, не помру, — твердила она мужу в минуты болезней. — Ни дня клубничного не пропущу. Даже на смертном одре.

Семеныч не протестовал. И очень хотел верить. И верил почти. И гнал от себя сомнения. А как не гнать? Ведь жизнь без жены лишалась всякого смысла и удовольствия. А та слабела с годами. Чахла. По всему выходило, доживала свой век. Лишь чудом выкарабкивалась из бесконечных простуд и артритов, сбоев сердечных ритмов и прочих коварных спутников старости.

Вот и теперь. Только-только погода на лето повернула. Распустились на деревьях листочки да украсились клумбы у подъезда яркими тюльпанами — жить бы да радоваться. А Маринка подхватила инфекцию и слегла. С высокой температурой и слабостью. С признаками обострившегося пессимизма.

— Витаминчиков бы бабушке, — качал головой молоденький участковый доктор. — Да песен веселых. Отвлечь ее от вредных мыслей надо. Справитесь?

— Постараюсь, — пожал плечами супруг. — Не хотелось бы одному оставшийся век вековать.

— И постарайтесь, раз не хотелось бы. Прямо сейчас отправляйтесь на рынок. Ревеня купите, щавеля, укропчика какого. Что там еще по сезону у нас?

По сезону было не богато. Но Семеныч напоил супругу чаем с клубничным вареньем и поспешил на рынок. Кисель из ревеня он варить умел, а укроп можно в картошечку будет порезать.

— И тюльпанов Маринке куплю пяток. Пусть к весне причастится. Авось полегчает.

Он свернул за угол. Миновал ворота и замер в недоумении. Голова пошла кругом. Перед глазами заколыхались торговые ряды, машины, фигуры покупателей. Пришлось опереться о прилавок, перевести дух и прогнать остатки сна. Последнее не удалось: воздух был пронизан запахом клубники.

Мало того — проходящие мимо торжественно несли пакеты с горстями крупной спелой ягоды. Впору бы перекреститься, да не на что. Разве что водички попить. Семеныч остановился у киоска. Залпом осушил один стакан. Потом второй.

Наваждение никуда не делось. Более того, взгляду повернувшегося в сторону овощных рядов старика предстало еще не покинувшее память видение: лотки крупной спелой ягоды. Величиной не с яблоко, конечно, но с добрую сливу.

— Откуда? — он подошел к продавцам на ватных ногах.

— Из Молдовы. Урожай у них случился головокружительный. Девать некуда. Вот с нашими властями договорились. На пробу взять не желаете?

Всю дорогу он нес пакет с клубникой в вытянутой руке. Автобус проигнорировал — не дай Бог придавит кто! Осторожно внес в квартиру. На цыпочках прошел в кухню. Вымыл десяток клубничин. Аккуратно выложил на блюдце.

— Марин, я тут тебе сюрприз приготовил, — прошептал Семеныч, появляясь на пороге спальни. И замер, ощущая никчемность клубничного марафона. Жена лежала на кровати тихо и непривычно прямо. Вытянувшись худеньким тельцем от изголовья до края матраца. Глаза запали. Губы сложились в суровую бледную скобку.

«Опоздал… — пронеслось ледяным сквозняком в затуманившемся горьким предчувствием сознании. — Куда-то летел, несся как угорелый, в сказку ночную поверил. Зря все… зря…»

Слезы размыли очертания милого усталого лица, превратили блюдце с сюрпризом в небрежный красно-белый набросок абстрактного натюрморта.

— А ведь обещала… — хрипло всхлипнул старик, опускаясь на край кровати. — Говорила же не раз… никто за язык не тянул…

— Миш, чего лямку тянешь? В кои-то веки удивить сумел и разнюнился. Давай уж свой сюрприз. М-м-м… пахнет-то как! Не ягода — сказка! Вот съем горсточку и встану. Обедом тебя покормить надо бы. Да остальную клубнику до ума довести. Надеюсь, ты не пожадничал? На завтра хоть чуточку оставил? Чего смотришь? Устала объяснять: клубничную пору я ни за какие коврижки с кексами не упущу!

Галина Анатольевна Богдан (Лина Богданова) окончила Гродненский государственный университет им. Янки Купалы (Беларусь). Работает в школе.

Член Союза писателей Беларуси, Союза писателей Союзного государства, Интернационального Союза писателей (ИСП). Автор 43 книг, а также более 240 публикаций в газетах, журналах, сборниках.

Лауреат и дипломант республиканских и международных литературных конкурсов.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Богданова Лина Интим не предлагать, или Новая жизнь бабушки Клавы

Лина Богданова Интим не предлагать, или Новая жизнь бабушки Клавы

Три «танкиста», или Мечты порой сбываются Повесть

Обо всем понемногу Рассказы

Мамин день

Полет человеческих возможностей, намерений и чувств

Новогодний перебор

Мальвы цветут

Баба снежная

Дилемма

Новая жизнь старой тети Муси

Тысяча поводов для восхищения

Новая жизнь бабушки Клавы

Снегурочка на пенсии

Рождественский диалог с молчаливым собеседником

Осенний мотив

Дома

Пробуждение эгоистки

Счастливые мгновенья жизни длинной

Слезы… слезы… слезы…

Памятник

Святочные приключения бабы Мани

Пропуск в ягодный сезон

Очень теплый листопад

Как Петровна от мужа уходила

Выпускной Марины Ивановны

Что идет бабушкам?

Чудеса из секонд-хенда

Интим не предлагать

Больница

Суженый

Самое время

«Ладушки»

Ботинки на коврике

Волонтерка

Ноябрьский сюрприз

«Снежинка»

Когда приходит праздник

Любвеобильная Света

Стимулятор боя

Маленькие радости долгого пасхального утра

Необычная тусовка

Клубничная история