Мэри Роуч

Шерсть дыбом: Медведи-взломщики, макаки-мародеры и другие преступники дикой природы

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436-ФЗ от 29.12.2010 г.)

Переводчик: Галина Бородина

Научный редактор: Михаил Никитин

Редактор: Олег Бочарников

Издатель: Павел Подкосов

Руководитель проекта: Анна Тарасова

Арт-директор: Юрий Буга

Дизайн обложки и леттеринг: Алина Лоскутова

Корректоры: Ольга Бубликова, Ольга Петрова

Верстка: Андрей Ларионов

Иллюстрации на обложке: Getty Images, Shutterstock.com

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Mary Roach, 2021

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина нон-фикшн», 2025

* * *

Гасу, Бин и Винни.

Всем сердцем

Пара слов для начала

26 июня 1659 года представитель пяти городов одной из провинций Северной Италии инициировал судебное разбирательство в отношении гусениц. Гусеницы, сообщалось в исковом заявлении, вторгаются в чужие владения и подворовывают в садах и огородах местных жителей. Насекомым выписали судебную повестку, размножили ее в пяти экземплярах и приколотили к деревьям в лесах по соседству с каждым из городов. Гусеницам приказали в указанный час 28 июня явиться в суд, где им назначат законного представителя.

Естественно, в назначенное время гусеницы в суд не пришли, но делу тем не менее дали ход. В сохранившемся документе суд признает право гусениц жить свободно и счастливо – при условии, что это не «мешает счастью людей…». Судья постановил, чтобы гусеницам выделили другой участок земли, на котором они смогут добывать пропитание и наслаждаться жизнью. К тому времени, как были проработаны все детали, ответчики уже окуклились и прекратили разорять сады, так что все стороны судебного процесса без сомнения остались довольны его исходом.

Дело это описано в необычной книге, изданной в 1906 году: «Уголовное преследование и смертная казнь животных». Когда я впервые ее пролистала, то подумала, что это, должно быть, какая-то грандиозная мистификация. Там рассказывалось о медведях, официально отлученных от церкви, о слизняках, которым трижды выносилось предупреждение, что они должны прекратить досаждать фермерам под страхом наказания. Но автор, уважаемый историк и лингвист, быстро развеял мои сомнения обилием деталей, взятых из подлинных документов, девятнадцать из которых помещены в разделе приложений на языке оригинала. Там имеется подробный отчет о расходах, составленный французским бейлифом[1] в 1403 году после суда над свиньей, обвиненной в убийстве («Затраты на содержание ее под стражей – шесть парижских солей»). Там есть постановление о выселении, выписанное крысам и просунутое им в нору. Иск от 1545 года, поданный виноделами против зеленых долгоносиков, сохранил для нас не только имена адвокатов, но и ранний образец испытанной адвокатской тактики – затягивания времени. Насколько я могу судить, слушания длились то ли восемь, то ли девять месяцев, что в любом случае превышает продолжительность жизни долгоносика.

Я рассказываю обо всем этом не для того, чтобы обличить глупость системы правосудия прошлых времен, но чтобы показать, что конфликт человека и диких животных трудноразрешим по самой своей природе, как хорошо известно тем, кто сегодня сталкивается с этой проблемой по роду своей деятельности. Люди веками безуспешно искали ответ на вопрос: «Как следует поступать, когда животные нарушают законы, предназначенные для людей?»

Действия магистратов и прелатов, естественно, не имели никакой рациональной основы, поскольку крысы и долгоносики не способны понять принципы имущественного права, и было бы странно рассчитывать, что они станут подчиняться моральным нормам человеческой цивилизации. Целью было застращать и впечатлить население: смотрите, даже природа должна склониться перед нашей властью! Надо сказать, что в каком-то смысле это действительно производило впечатление. Судья XVI века, проявивший снисхождение к кротам с малыми детками, демонстрировал не только свою власть, но и свое участие и сострадательность.

Пробежавшись по Средневековью и последующим столетиям, я начала задумываться, что нового в эти вопросы принесла современная эпоха. Изучив примеры запутанных решений, предложенных религией и правом, я решила выяснить, как на это смотрит наука и какие ответы она может предложить в будущем. Так начались странствия, в которых меня сопровождали люди ранее неизвестных мне профессий: специалист по конфликтам людей и слонов, менеджер по работе с медведями, рубщик-взрыватель опасных деревьев. Я общалась со специалистами по нападениям хищников, с криминалистами, расследующими такие нападения, с создателями лазерных пугал и с испытателями щадящих ядов. Я побывала в нескольких «горячих точках» – в глухих переулках Аспена (штат Колорадо), в терроризуемых леопардами деревушках индийских Гималаев, на площади Святого Петра в ночь перед пасхальной мессой, которую служил папа римский. Я изучала вклад как профессионалов прошлого – экономических орнитологов и крысоловов, так и тех, кто заботится о нашем будущем – генетиков, работающих в сфере сохранения биоразнообразия. Я пробовала на вкус приманку для крыс. Меня ограбила макака.

Все в книгу, конечно, не вошло. Две тысячи видов животных в двух сотнях стран регулярно делают что-то такое, что сталкивает их с людьми. И в каждом конфликте требуется уникальное решение – с учетом обстоятельств, биологических видов, ставок на кону и заинтересованных сторон. Здесь вы узнаете лишь о самых ярких моментах двухлетнего исследования – путешествия по миру, о существовании которого я даже не подозревала.

Первая половина книги посвящена тяжким уголовным преступлениям. Умышленное убийство и убийство по неосторожности, серийные убийства и тяжкие телесные повреждения. Грабеж и незаконное проникновение в жилище. Похищение тел. Кража подсолнечных семян в особо крупном размере. В ряду преступников как обычные подозреваемые – крупные кошки и медведи, так и несколько не совсем обычных – мартышки, черные трупиалы, Дугласовы пихты. На последних страницах исследуются преступления менее тяжкие, зато более распространенные. Мы поговорим о копытных, переходящих дорогу в неположенных местах. О грифах и чайках, которые портят имущество без всякой видимой причины. О гусях, пачкающих газоны, и грызунах, нарушающих границы частных владений.

Конечно, это не назовешь преступными деяниями в буквальном смысле слова. Животные не следуют законам, они следуют инстинктам. Как правило, дикие звери на этих страницах – обычные животные, которые ведут себя так, как и положено животным: кормятся, испражняются, устраивают логова, защищают себя или свой молодняк. Просто все это не всегда идет на пользу человеку, дому этого человека или его урожаю. Как бы там ни было, существует конфликт, который ставит людей и административные органы перед непростыми дилеммами, создает трудности живой природе – и снабжает материалом автора еще одной необычной книги.

Глава 1

Убойный отдел

Криминалистическая экспертиза, когда убийца – не человек

На протяжении большей части прошлого века шанс человека погибнуть в результате нападения пумы не превышал шанса погибнуть в результате падения каталожного шкафа. Снегоуборочные машины убивают в два раза больше канадцев, чем медведи гризли. В тех редчайших случаях, когда житель Северной Америки гибнет в лапах млекопитающего Северной Америки, расследовать это происшествие приходится офицерам и служащим департаментов рыбного и охотничьего хозяйства штата или провинции (в штатах наподобие моего, где охота не так распространена, их переименовали в департаменты рыбных ресурсов и дикой природы). Из-за того, что случается такое крайне редко, мало у кого из этих мужчин и женщин есть соответствующий опыт. С браконьерством они сталкиваются куда чаще. Но когда роли меняются и в качестве подозреваемого выступает животное, возникает потребность в других методах криминалистической экспертизы.

Иначе ошибок не избежать. В 1995 году, когда на лесной тропе нашли мертвым молодого мужчину с колотыми ранами в области шеи, предположили, что в его гибели повинна пума, в то время как настоящий убийца, человек, разгуливал на свободе. В 2015 году волка ошибочно обвинили в том, что он якобы вытащил мужчину из спального мешка и убил его. Из-за того, что происходят такие случаи, и существует WHART[2] (Обучение методам реагирования на нападения диких животных) – «ужаснейший акроним», по признанию его основателя. WHART – это пятидневный курс, состоящий из лекций и практических занятий на местности; проводят его сотрудники Службы охраны природы канадского штата Британская Колумбия[3].

Потому что у них-то опыт есть. В Британской Колумбии пумы нападают на людей чаще, чем в любом другом североамериканском штате или провинции. В Британской Колумбии насчитывается 150 000 черных медведей (даже на Аляске их меньше – 100 000), 17 000 гризли и 60 специалистов по нападениям хищников, 14 из которых (специалистов, не медведей) на этой неделе приехали из Канады, чтобы поработать инструкторами WHART. WHART-2018 проводится Департаментом дикой природы штата Невада, у которого есть отделение в Рино. Этот факт помогает объяснить, почему профессионалов в области дикой фауны обучают в здании казино, дикая фауна которого сводится к мохнатым человекообразным на игровом автомате «Йети Бетти» и к неназванной «биологической угрозе», из-за которой на день закрыли бассейн. Кроме WHART, похоже, конференц-центр казино «Бумтаун» на этой неделе никто больше не забронировал. В соседнем помещении администрация комплекса режется в бинго.

Нас, слушателей, – общим числом около восьмидесяти человек – разбили на группы и каждую препоручили заботам одного из экспертов. Их, как и вообще канадцев, от белых американцев можно отличить в основном по манере речи. Я говорю о характерной привычке северян заканчивать предложение вопросительным междометием. Очаровательный обычай, который несколько сбивает с толку в контексте темы разговора. «Он стал отличным источником пищи и все такое, а?», «Держится на двух-трех сухожилиях, так, да?».

Наш конференц-зал «Пандероза» – это стандартное помещение с подиумом и экраном для демонстрации слайдов и видео. Из антуража выбиваются только пять больших черепов животных, которые, словно участники панельной дискуссии, разместились на длинном столе в передней части комнаты. На экране медведь гризли атакует Уилфа Ллойда, жителя Кранбрука в Британской Колумбии. Видео – часть презентации, озаглавленной «Тактика отстрела хищника, нападающего на человека». Инструктор рассказывает, с какими трудностями столкнулся зять Уилфа, пытаясь застрелить медведя и не задеть человека: «Не было видно ничего, кроме медвежьей туши, да еще время от времени выглядывала рука или нога Уилфа». Зять спас Уилфу жизнь, но ранил его в ногу.

Еще одна проблема: меткость стрельбы ухудшается под воздействием адреналина. На мелкую моторику надежды нет. Что надо делать, говорят нам, так это «бежать прямо на зверя, воткнуть в него пушку и стрелять вверх», чтобы не задеть пострадавшего. Правда, в этом случае вас подстерегает опасность «перенаправления атаки». Это успокаивающее техническое выражение означает, что зверь бросил свою жертву и теперь идет за вами.

Второе видео иллюстрирует важность порядка и дисциплины в суматохе, которая поднимается при нападении хищника. Перед нами сафари: лев преследует охотника. Другие члены охотничьего отряда разбегаются в разные стороны. Видео неоднократно ставят на паузу, когда ружье оказывается направлено сразу и на льва, и на человека непосредственно за ним. «Держитесь вместе и переговаривайтесь», – советуют нам. Позже мы попрактикуемся в таких вещах в приближенной к жизни полевой обстановке в безлюдном месте на берегу реки Траки, чуть ниже казино.

Курсор переводят на стрелку «пуск», и лев возобновляет атаку. Я раньше работала в зоопарке: рычание в львином вольере во время кормления не описать словами. У меня кишки сворачивались. И это была всего лишь застольная беседа! Лев на видео хочет запугать и уничтожить. Игроки в бинго наверняка недоумевают, что же, черт возьми, происходит в зале «Пандероза».

После еще одной презентации мы делаем перерыв на ланч. Заказанные заранее сэндвичи уже ждут нас у стойки кафе при казино. Мы стоим в очереди, притягивая любопытные взгляды. Думаю, столько сотрудников правоохранительных органов, да еще в форме, в игровом заведении нечасто увидишь. Я беру пакет с едой и следую за небольшой группой офицеров Службы охраны природы, которые направляются на лужайку. Их кожаные треккинговые ботинки скрипят на ходу. «И тут она смотрит в зеркало заднего вида, – говорит один, – а на заднем сиденье медведь ест попкорн». Разговоры в кулуарах конференций, где собираются офицеры природоохранных служб, – это нечто. Накануне вечером я зашла в лифт в тот момент, когда какой-то мужчина спрашивал: «Пробовали когда-нибудь лосятину?»

Пока мы обедали, инструкторы сдвинули стулья к стенам и разложили на столах мужские и женские учебные манекены из мягкого на ощупь материала – по одному для каждой группы. Сверяясь с фотографиями, инструкторы с художественными задатками при помощи краски – и, видимо, ножовки – убедительно воспроизвели на манекенах раны, полученные реальными пострадавшими. Раны – слишком мягкое слово для описания увечий, на которые способны когти и клыки.

Нашей группе достался женский манекен, хотя по тому, что осталось от лица, разобрать пол практически невозможно; не помогает и табличка, прикрепленная к столу; на ней написано "BUD". Позже, по дороге в уборную, меня приветствует жестоко искалеченный "LABATT" и обезглавленный "MOLSON". Вместо того чтобы пронумеровать манекенов, им дали имена пивных брендов. Я решаю, что это попытка – очень по-канадски – разрядить обстановку.

Наше первое задание – применить свежеобретенные криминалистические знания и определить, какой зверь растерзал несчастную. Мы рассматриваем то, что криминалисты называют «свидетельствами жертвы»: раны и одежду. Самое тяжелое из видимых повреждений расположено выше плеча манекена (уцелело лишь одно из них). С шеи частично содрана кожа, с черепа свисает лоскут, похожий на облупившуюся штукатурку. Глаза, нос и губы отсутствуют. Мы согласны друг с другом: это не похоже на работу Homo sapiens. Люди редко едят своих жертв. Если убийца отделяет часть тела, это чаще всего руки или голова, чтобы с трупа нельзя было снять отпечатки или идентифицировать его по зубам. Убийцы время от времени берут какой-нибудь трофей, но плечо или губа – маловероятный выбор.

Наш вывод: женщину убил медведь. Главное оружие медведя – зубы, а морда с короткой шерстью – его слабое место. Когда медведи нападают на человека, они прибегают к тактике, которую используют в драках с другими медведями. «Они вцепляются друг другу в морду, так? Поэтому медведь инстинктивно кидается вам прямо на лицо». Джоэл Кляйн, наш юный и прямолинейный инструктор, расследовал десять случаев нападения медведей на человека. «И когда он на вас бросается, вы и получаете все эти тяжелые травмы лица». Лицо самого Джоэла – на которое мы сосредоточенно смотрим, слушая его слова, – голубоглазое, чистое и свежее, как персик. Я изо всех сил стараюсь не представлять его самого в том состоянии, которое он описывает.

Медведи наносят такие некрасивые раны отчасти потому, что они всеядные животные. Они, как правило, не убивают ради пропитания, и эволюция оснастила их соответствующим образом. Медведи питаются орехами, ягодами, фруктами, злаками. Они роются в отбросах и подбирают падаль. Вот пума, например, истинный хищник. Пума питается плотью убитых ею животных и поэтому убивает весьма эффективно. Она незаметно преследует жертву, затем внезапно наскакивает сзади и наносит «смертельный укус» в заднюю часть шеи. Зубы смыкаются, как лезвия ножниц, и рассекают плоть, оставляя ровный разрез. Медвежья пасть предназначена природой давить и перемалывать: поверхность зубов плоская, а челюсти движутся не только вверх и вниз, но и из стороны в сторону. Раны от медвежьих зубов выглядят хуже.

И их больше. «Медведи – они кусают, кусают, кусают». Наш манекен, говорит Джоэл, выглядит как типичная жертва медведя. «Просто в кашу».

Обернувшись, чтобы взглянуть на манекен, я вижу не только укусы и царапины, но и обширные участки скальпирования и содранной кожи. Джоэл объясняет механику таких повреждений. Череп человека слишком большой и круглый, чтобы поместиться в пасти медведя или пумы целиком так, чтобы животное смогло размозжить его или откусить кусок. Поэтому, когда хищник смыкает челюсти, зубы соскальзывают и сдирают кожу. Представьте себе, как вы кусаете перезрелую сливу, – вот так кожа и снимается.

У оленей, любимого блюда пум, шея более длинная и мускулистая по сравнению с нашей. Когда пума пытается применить свой фирменный смертельный укус к человеку, ее зубы натыкаются на кость в том месте, где должны быть мышцы. «Они пытаются вонзить клыки и сжать челюсти и таким образом захватывают плоть и отрывают ее», – рассказал нам сооснователь WHART Кевин Ван Дамм в лекции под названием «Атакующее поведение пумы». Ван Дамм похож на астронавта, а голос его и без микрофона долетает до дальней стены зала «Пандероза». В какой-то момент я открыла в телефоне приложение для измерения громкости звука и с удивлением увидела, что оно показывает 79 децибел, что громче кухонного утилизатора отходов.

По следам когтей понятно, что нашего манекена прикончила не пума. Когти кошачьих, в отличие от когтей собачьих, погружаясь в плоть жертвы, оставляют треугольные проколы. Если же на человека напал медведь, вы, скорее всего, увидите картину, которую сейчас наблюдаем мы, – параллельные резаные раны.

Джоэл шагает к голове манекена:

– Окай, что у нас тут еще? Отсутствуют нос, губы, так? Так что нам стоит подумать о том, чтобы поискать их…

– В желудке у медведя, – выкрикивает кто-то из моих соучеников.

– В содержимом желудка[4], точняк.

Джоэл постоянно говорит «точняк». Позже, когда я писала эту главу, мне вспоминалось еще и слово «бинго», но, может быть, это воспоминание навеяно происходившим за стеной.

Ни у одного из наших манекенов не вскрыт живот. Ни один не подвергся, как называет это Ван Дамм, «поеданию внутренностей». Поначалу меня это удивляет. По работе над предыдущей книгой мне известно, что плотоядные хищники, как правило, первым делом вспарывают добыче живот, чтобы добраться до самых питательных органов. На людях такие повреждения увидишь нечасто – и одна из возможных причин заключается в том, говорят наши инструкторы, что люди носят одежду. И медведи, и пумы, поедая тела убитых или умерших, избегают мест, прикрытых одеждой. Может, она не нравится им на вкус или на ощупь, или же они не понимают, что под одеждой – мясо.

Джоэл указывает на раны на шее и плече. «Что думаем, предсмертные они или посмертные?» Другими словами, жива была наша жертва или мертва, когда ей нанесли эти увечья? Это важно знать, потому что иначе на медведя, полакомившегося мертвецом, может пасть несправедливое обвинение в убийстве. Заметив синяк около колотых ран, мы решаем, что их нанесли, когда жертва еще была жива. Мертвые люди не кровоточат, у них не образуется синяков, потому что синяк – это, собственно, подкожное кровотечение. Если сердце не качает кровь, кровь не течет.

Джоэл рассказывает нам историю обглоданного трупа, найденного в лесу недалеко от автомобиля. Труп был частично засыпан листьями. Обглодал его, судя по следам зубов, медведь – и какого-то медведя действительно поймали неподалеку, – однако на теле человека и рядом с ним крови было немного. Криминалисты обнаружили следы от иглы между пальцами ног жертвы и использованный шприц на полу в автомобиле. Вскрытие подтвердило, что этот человек умер от передозировки. Медведь, как говорит Джоэл, «просто воспользовался возможностью получить немного качественной пищи с высоким содержанием жиров и калорий», вытащил труп из машины, немного перекусил и припрятал, чтобы вернуться к нему позже. Медведя освободили.

Джоэл переворачивает наш манекен лицом вниз, демонстрируя парочку других предсмертных резаных ран на спине. Я указываю на две маленькие выемки вдоль позвоночника, рядом с которыми нет ни покраснений, ни крови. Вспомнив вчерашний слайд, иллюстрировавший посмертные повреждения, нанесенные грызунами, я осмеливаюсь предположить, что нашим трупом поужинало еще и какое-нибудь мелкое лесное создание. Джоэл обменивается взглядом с одним из моих соучеников, биологом дикой природы из Колорадо.

«Мэри, это следы от литья под давлением». Он имеет в виду технологический процесс изготовления манекена. Это было бы не так стыдно, если бы, делая записи на одном из предыдущих заданий, я не спутала сантиметры с миллиметрами, указывая длину отметин от зубов, и не внесла тем самым в список улик пасть размера, невиданного со времен юрского периода.

Теперь от «свидетельств жертвы» мы переходим к «свидетельствам животного»: уликам на или внутри «подозреваемого», застреленного или пойманного неподалеку от места нападения. Например, говорит Джоэл, можно поискать частицы плоти жертвы в десневых карманах (обездвиженного) животного. Странно думать, что у медведя в зубах может застрять человек, но вот тебе пожалуйста.

У пумы, добавляет Джоэл, иногда можно найти человеческую кровь или плоть в бороздке внутренней части когтя. «Вам нужно вытащить их наружу, эти втяжные когти, и поискать улики прямо под ними, так?»

Когти могут вводить в заблуждение относительно размеров лап напавшего. Когда животное наступает на лапу и переносит вес тела на стопу, пальцы распластываются, и стопа кажется больше. Кроме того, дознавателям стоит быть внимательнее при измерении дыр, оставленных когтями или зубами на одежде, потому что одежда могла замяться или образовать складку, когда зуб или коготь ее проткнул.

– Ока-а-ай, что еще мы ищем?

– Кровь жертвы на шкуре? – предполагает кто-то.

– Ага, точняк.

Джоэл предостерегает: если медведя застрелили на месте преступления (а не поймали после), его кровь может смешаться с кровью жертвы и загрязнить образцы ДНК.

– И как этому помешать?

– Заткнуть рану!

Вот почему мужчины из Службы охраны природы Британской Колумбии возят в своих пикапах коробки с гигиеническими тампонами.

Конечная цель наших поисков – улики с места преступления, которые связывают убийцу с жертвой. Джоэл отходит, чтобы взять со стола один из черепов. Он прикладывает верхнюю челюсть к ряду ран на плече манекена. Это похоже на примерку хрустальной туфельки. Подходят ли верхние клыки и резцы к следам укусов на плече манекена? И если да, совпадают ли нижние зубы с соответствующими отметинами с другой стороны тела?

Они совпадают. «Давление и… – Джоэл вкладывает зубы нижней челюсти в раны на спине манекена. – Противодавление. Вот он, ваш дымящийся пистолет».

В начале главы я упоминала человека, найденного на туристической тропе с колотыми ранами в области шеи. Дознаватели сочли это нападением пумы, хотя на жертве не было найдено следов, которые могли бы оставить верхние и нижние зубы одной и той же пасти. Раны, как оказалось, были нанесены вовсе не зубами, а ножом для колки льда. Убийца двенадцать лет оставался безнаказанным, пока не похвастался содеянным перед сокамерником, отбывая тюремный срок за другое преступление.

Иногда случается и наоборот. Человека признают виновным в убийстве, которое на самом деле совершил дикий зверь. Самый известный случай – дело Линди Чемберлен, австралийки, которая в 1980 году, отдыхая с семьей на природе недалеко от Айерс-Рок, подняла тревогу, увидев, как собака динго убегает с ее ребенком в зубах. Об этом случае нам рассказал один из наших инструкторов, специалист по нападениям хищников (и – не переключайтесь – человек, сам переживший такое нападение) Бен Битлстоун. У австралийских следователей не было под рукой ни тела, ни пойманного динго, поэтому они не могли сделать то, что сейчас делаем мы: связать свидетельства жертвы со свидетельствами животного. Поскольку эту взаимосвязь невозможно было установить, суд руководствовался предположениями (например, смог бы или стал бы динго уносить пятикилограммового ребенка), человеческим фактором и ажиотажем в СМИ, повлиявшим на общественное мнение. Примерно через три года после того, как Линди осудили, поисковая группа, искавшая останки разбившегося скалолаза, обнаружила логово динго с лоскутками детской одежды. Чемберлен выпустили и оправдали, приговор был отменен. Динго действительно съел ее малыша.

В наши дни такая взаимосвязь часто сводится к совпадению образцов ДНК. Совпадает ли ДНК пойманного (или убитого) подозреваемого с ДНК шерсти или кожи под ногтями жертвы? Совпадает ли ДНК животного с ДНК слюны, найденной на жертве? Когда дело касается нападения диких зверей, падальщики могут усложнить задачу. Например, если слюна возле отметок зубов на, скажем, куртке с высокой степенью вероятности принадлежит напавшему животному, то слюна, собранная с кожи жертвы, может принадлежать зверю, который питался трупом позже.

Там, в канадской глуши, медведей полно, поэтому установить надежную взаимосвязь крайне важно. Ван Дамм рассказал нам о женщине, убитой медведем во дворе ее собственного дома в Лиллуэте (Британская Колумбия). Его команда установила ловушки и взяла образцы ДНК у двух «подозреваемых медведей», прежде чем им удалось отыскать совпадение с третьим. Невиновных зверей отпустили на волю.

Наступает час пива (так в Канаде называют пять часов пополудни). Инструкторы наводят порядок на столах, относят манекены к задней стене конференц-зала и сгружают их на пол у стола с напитками. Чтобы в последний раз на сегодня долить себе кофе, приходится перешагивать через тела. Я перехватываю одного из моих соучеников, Аарона Косс-Янга, офицера Службы охраны природы с Юкона, чтобы наскоро расспросить его о том, о чем на тренинге WHART нам не рассказывали, а именно: что делать человеку в случае нападения или просто неожиданной встречи с диким животным. Аарон соглашается. Он ровесник Джоэла, похож на него приятными чертами лица и манерами.

Вам, возможно, знакомо правило «Черный – дерись, бурый – ложись». Идея в том, что бурые медведи, к которым относятся и гризли, могут потерять интерес к человеку, если тот прикинется мертвым. Одна проблема: мех бурых медведей может быть черным, а некоторые черные медведи кажутся бурыми. Различить их проще всего по длине и кривизне когтей, но, если вам отчетливо видны медвежьи когти, вам это знание уже едва ли пригодится. Самое важное – понять, как говорит Аарон, не с каким видом медведя вы столкнулись, но с каким видом атаки. Хищническая она или оборонительная? Медведи чаще всего нападают, обороняясь. На самом деле они скорее блефуют, чем атакуют. Вы спугнули зверя или подошли слишком близко, а он предпочел бы, чтобы его оставили в покое. «Он хочет казаться большим и страшным. Уши его не прижаты, а стоят торчком. – Аарон прерывается, чтобы высморкаться. Он ужасно простужен. – Медведь может бить лапами по земле. Пыхтеть». Показывать зубы или щелкать ими. (Но он не будет рычать или реветь, как это показывают в кино.)

Аарон запихивает салфетку в карман толстовки. «Он просто хочет напугать вас до полусмерти». Гризли же, в отличие от черных медведей, эволюционировали на открытой, менее лесистой местности. Часто у них нет возможности просто раствориться среди деревьев, как обычно поступают черные медведи. Вместо этого гризли заставляет убраться вас.

Рекомендованная реакция на блеф – выглядеть максимально безобидным. Медленно отступайте назад. Говорите спокойным тоном. Скорее всего, с вами все будет в порядке – даже если вы наткнулись на медведицу с медвежатами. При всем изобилии медведей в Британской Колумбии, при том, что встречи с ними нередки, при всей шумихе вокруг опасности, которой грозит встреча с мамой-медведицей, в провинции зарегистрировано только одно нападение подобного рода со смертельным исходом. (Это был гризли. Ни одна черная медведица с медвежатами еще никого не убила.)

В случае хищнической атаки стратегия выживания будет прямо противоположной. Хищнические атаки медведя редко начинаются исподтишка и с явным умыслом. Вопреки распространенному мнению, так чаще нападает не гризли, а как раз черный медведь. (Притом что хищнические нападения – редкость для обоих видов.) Медведь может следовать за жертвой на расстоянии, описывать круги, появляться и исчезать. Если медведь атакует с прижатыми ушами, это вам нужно выглядеть устрашающе. Расстегните куртку, чтобы казаться больше. Если с вами другие люди, встаньте бок о бок и кричите, чтобы выглядеть как одно большое и громкое чудище. «Попытайтесь дать медведю понять, что не сдадитесь без боя, – говорит Аарон. – Топайте ногами, кидайтесь камни».

То же самое верно, если на вас нападает пума. Берите пример с канзасского первопоселенца Н. К. Фэнчера, который весной 1871 года, осматривая скелет буйвола, заметил, что за ним следит пума. Как рассказывает книга «История первопроходцев Канзаса», Фэнчер засунул ноги в рога мертвого буйвола, схватил бедренные кости и принялся прыгать и стучать ими у себя над головой, «отчаянно вопя». Пума сбежала – и кто бы не сбежал на ее месте?

Но что, если животное не испугается и все-таки нападет? «Деритесь изо всех сил», – говорит Аарон. Если это медведь, вцепитесь ему в морду. Аарон показывает на свой нос, красный и опухший. «Не притворяйтесь мертвым». Если вы в этот момент притворитесь мертвым, высока вероятность, что долго это делать вам не придется.

Худшее, что можно сделать, когда хищник собрался на вас напасть, – это развернуться и побежать. Это касается прежде всего встреч с плотоядными охотниками вроде пум, потому что в их случае бег (а также катание на велосипеде) запускает реакцию «хищник – добыча». Это что-то вроде рубильника, и как только он переключился, он остается во взведенном состоянии на удивление долго – пока добыча не будет убита.

Инструктор WHART Бен Битлстоун на себе испытал упорство и настойчивость пумы в режиме атаки. Бен, офицер Службы охраны природы местечка Вест-Кутеней в Британской Колумбии, не раз выезжал на вызовы по поводу нападений хищников – обычно дело ограничивалось медведями и легкими травмами. Несколько лет назад он отправился на необычный вызов. Отощавшая пума околачивалась у дома пожилой пары. Битлстоун рассказывал об этом случае на вчерашней презентации. Он вышел из машины без оружия, подошел к двери и постучал. Ему и в голову не пришло, что пума следит за хозяевами в этот самый момент – через окна. «Если человек выходил из одной комнаты и шел в другую, – вспоминал Бен, – пума переходила от окна к окну». На окнах были отпечатки лап.

Внезапно хозяин захлопнул дверь. Битлстоун обернулся и увидел пуму в полутора метрах от себя: зверь сжался перед прыжком, уши прижаты к голове, хвост мотается из стороны в сторону. «Я орал, кричал и пинался – делал все, что мы советуем делать в таких случаях. Ничего не сработало». Пума прыгнула. Бен попытался придушить ее, но она отскочила, развернулась и вонзила клыки ему в ботинок. Он схватил метлу, прислоненную к стене дома, и принялся колотить пуму, но та не собиралась разжимать пасть. Бену удалось просунуть древко метлы зверю в глотку. Тем временем хозяева просто наблюдали за происходящим через окно. Битлстоун сдерживал пуму дешевой алюминиевой метлой и вопил: «Эй! Эй!»

«Наконец старик открыл дверь и такой: "Чего?" И я такой: "Мне нужен нож!"» Тип пошел на кухню и принялся искать самый подходящий, по его мнению, нож, который, как оказалось, был в посудомоечной машине. Наконец он раздобыл нож, принес его Битлстоуну, и тот прикончил зверя. (При вскрытии во входном отверстии желудка пумы нашли застрявший кусок кроссовки: он-то и морил животное голодом.)

Игра в бинго заканчивается в тот момент, когда мы с Аароном собираем вещи и выходим из конференц-зала. Один из игроков, шустрый, хоть и немного сутулый, идет в сторону мужского туалета; Кевин Ван Дамм топает по коридору с окровавленным полуобнаженным манекеном под мышкой. Ван Дамм – внушительный тип, такие дорогу не уступают. Игрок в бинго замирает на месте. «Прошу прощения», – говорит Ван Дамм, воздерживаясь от дальнейших объяснений.

На дороге длиной в 400 метров, что ведет от парковки казино «Бумтаун» к реке Траки, автомобили встречаются редко. Но сегодня прокатиться здесь было бы интересно: тут и там желтая полицейская лента ограждает многочисленные места преступлений. Мужчины в форме и женщины в неоново-зеленых жилетах группы реагирования на нападения хищников ходят туда-сюда с винтовками и мешками для трупов. Сегодня день полевых занятий WHART.

Место преступления, выделенное моей группе, расположено между дорожным отбойником и дном крутой каменистой насыпи. Накануне вечером мы получили сообщение о мнимом нападении. Поссорившись со своей девушкой, молодой человек не стал ночевать в их домике на колесах, а устроился снаружи в спальном мешке. Ровно в четыре часа утра шерифу поступил звонок: девушка заявила, что ее молодой человек пропал; шериф сразу выехал на место. Там он обнаружил пустой спальный мешок и заметил волка, которого и пристрелил. Затем он передал дело группе реагирования на нападения хищников. Это мы.

Наша первая задача – зачистить сектор, чтобы удостовериться, что ни одно крупное животное тут не притаилось. Пумы и медведи иногда прячут тела жертв, слегка прикапывая их листвой и ветками, а позже возвращаются, чтобы продолжить пир. Из-за этого «место преступления» может быть опасным для группы реагирования.

Молодая женщина подходит к человеку из нашей группы, который по сценарию возглавляет операцию. «Где мой брат? – говорит она. – Что здесь происходит?» Я не сразу соображаю, что она тоже играет роль. Свои реплики она выдает без всякого намека на волнение, с интонацией «Привет, как дела». Тем временем чуть выше по дороге разыгрывается сценарий поинтереснее: оттуда доносятся отчаянные вопли в стиле Н. К. Фэнчера: «Вы должны его найти! Ему же всего двенадцать лет!» Так всегда бывает на подобного рода практических занятиях: подставные в основном как будто зачитывают новости по радио, но хоть один Аль-Пачино обязательно найдется.

Наш шеф кладет руку на плечо «сестры»: «Мы получили сообщение, что здесь дикий зверь».

«Какой зверь? – Звучит так, будто она собирается сходить за биноклем. Женщина поднимает ногу, чтобы перешагнуть через полицейскую ленту. – Я должна спуститься и поискать брата».

Наш старший мягко берет ее за руку: «Послушайте, вам нельзя туда спускаться, это может быть опасно. Там работает оперативная группа, они прочесывают местность».

Мы уже использовали такой метод изучения местности. Четыре человека движутся спина к спине с ружьями на изготовку – это очень похоже на осьминога с пушками. Каждый просматривает сектор прямо перед собой (пронумерованный, как на циферблате часов: 12, 3, 6 и 9) и, если никакой опасности не видит, кричит «чисто». После этого кричать «чисто» должен человек справа от него. И далее по кругу до бесконечности. Так окружающее пространство просматривается во всех направлениях, а кроме того, это еще и безопасно в том смысле, что никто из группы случайно не направит оружие на другого. Если же кто-то заметит опасность, он об этом сообщает, а члены команды справа и слева от него заходят ему за спину. Теперь три ружья взяты на изготовку, а четвертое по-прежнему прикрывает тылы. Когда мы учились прочесывать местность, опасного зверя играл Джоэл. Я надеялась на какую-нибудь пантомиму, может, даже на костюм, но он просто шагнул нам навстречу и сказал: «Я медведь».

Четверо из моей команды пробираются через кустарник. Аарон карабкается на валун, чтобы занять снайперскую позицию, – правда, выглядеть угрожающе ему мешает салфетка, зажатая в руке, которой он поддерживает ружье. Я снова фиксирую детали в блокноте (потому что «ты ж писатель»).

«Медведь, на три часа!» В этот раз это не Джоэл. Это реалистичная модель, одна из тех учебных мишеней из твердого пенополиуретана, которые используют при обучении стрельбе из лука. «Шесть часов» и «двенадцать часов» скользят за спину «трем часам», перебирая ногами по неровной земле и не глядя вниз. Они синхронно поднимают ружья – это похоже на балет. Как будто синхронное плавание со стрельбой. Вот бы включить этот вид спорта в программу Олимпийских игр!

Быстро сосчитав до трех, команда «стреляет» в пластикового медведя. Кто-то просит принести тампоны. Веселье позади.

Был ли волк, которого шериф подстрелил прошлой ночью, ложным следом, случайным прохожим? Выяснить это – наша работа. Настоящая детективная история из жизни дикой природы.

Жертва – которую изображает один из вчерашних манекенов – вскоре находится под кустом у подножия насыпи, ниже пустого спального мешка. Один из членов команды делает вид, будто фотографирует тело; он торопится, потому что приветливый коронер, которого играет Джоэл, хочет унести труп до того, как наступит дневная жара. У нас будет возможность осмотреть его позже, в морге, то есть в зале «Пандероза».

Когда местность зачищена, приходит время искать улики. Уликами, как известно каждому любителю теледетективов, называют вещественные доказательства. Тела, спальный мешок, отпечатки пальцев и лап, следы волочения – все это улики. Тем из них, которые позже отправятся в лабораторию, присваивают номера; их фотографируют на месте обнаружения, а затем кладут в специальные пакеты. Там, где были найдены вещдоки, в землю втыкают специальные флажки. Моя задача – фиксировать все в отчете: краткое описание вещдока, его номер и где он был обнаружен. Что я и делаю – неразборчиво и, скорее всего, перепутав графы.

Следы в грязи оставил медведь. Это хорошо, потому что волков мы не проходили. (Потому что они на людей почти никогда не нападают.)

Теперь вся команда, стоя на четвереньках, ищет шерсть животного и кровь. Это нудная, утомительная, неудобная, но важная работа. Кровь на месте преступления может о многом рассказать. Круглые капли на земле предполагают «гравитационный след»: кровь капает из раны под собственным весом. Удлиненные капли тянутся за бегущей жертвой. «Насильственный след» – кровь брызжет под воздействием силы – скажем, удара лапой или давления на крупную артерию; капли в этом случае вытянутые, с хвостом, как у кометы. Это не капли, а брызги.

Кто-то находит цепочку капель. Джоэл советует нам присмотреться к их размеру. Если капли крови в цепочке становятся меньше, скорее всего, они вытекли не из раны. Они могли капать с меха зверя или с ножа убийцы. Если размер капель не меняется, скорее всего, они капали из кровоточащей раны. Мазок крови – «след контакта»: здесь жертва, вероятно, падала или опиралась обо что-нибудь окровавленной ладонью.

Когда нам кажется, что мы отыскали уже все, что должны были, Джоэл наклоняется и переворачивает листок, демонстрируя нам крошечную каплю крови с обратной стороны. Мы его пропустили. Мы многое пропустили – кровь на камнях, растениях, на земле. «След сбрызг», – говорит кто-то со знанием дела.

Джоэл кивает и примирительно добавляет: «Брызг, а не сбрызг».

Кровь и следы в грязи рассказывают историю нападения. Пятна и мазки крови на спальном мешке – это первые укусы. Следы волочения и равные по размеру капли крови – это медведь вытащил парня из спального мешка и поволок его в чащу. Следы схватки и кровь в грязи – это человек пытался вырваться, а брызги на камнях и растениях появились, скорее всего, когда медведь тряс человека, пытаясь сломить его сопротивление. Если бы тело какое-то время пролежало в лесу, химические следы тления оставили бы последнюю улику: пятно или зону черной вегетации, которую называют «островком разложения». На этом островке не бывает красивых пляжей.

Раны нашей жертвы, говорит нам Джоэл, воспроизведены на одном из манекенов. Здесь, на месте, его нет, но мы осмотрим его в классе завтра утром, когда попытаемся установить связь между жертвой и хищником.

Тут снова наступает время пива. Джоэл собирает реквизит, флажки с места обнаружения улик, берет пластикового медведя, и мы топаем вдоль дороги в отель переодеться. Когда я наконец выхожу из номера и спускаюсь вниз, моя группа сидит в тесном спортивном баре за столами для игры в блек-джек. Они смотрят хоккей. «Ойлерс» играет против «Торонто Мэпл Лифс».

«Эй, – пытаюсь я вклиниться, – а разве должно быть не "Торонто Мэпл Ливз"[5]»? С хоккеем я конкурировать не могу, поэтому выхожу прогуляться и забредаю в магазин Cabela: товары для охоты и рыбалки. Я не охочусь, но чучела мне нравятся. В этом магазине есть потрясающая горная диорама, а над входом в примерочную висит голова овцебыка. А еще тут есть «Оружейная библиотека», которая, как оказалось, состоит не из книг, а из бывшего в употреблении оружия.

Человек за кассой смотрит на меня в ожидании. Я спрашиваю, как завести библиотечный формуляр.

– Вы не можете взять эти ружья напрокат, – говорит он. – Они выставлены на продажу.

– Тогда это не очень-то похоже на библиотеку, как считаете?

Похоже, мне пора закругляться.

Манекен с нашего места преступления ждет нас не в одиночестве. Джоэл только что высыпал на стол мешок реалистичных муляжей содержимого желудка медведя: ухо, глаз и кожный лоскут с частью ирокеза. Члены группы передают муляжи по кругу. Как по мне, для такого еще рановато. К пончикам никто не притронулся.

Содержимое желудка совпадает с тем, чего не хватает на голове нашего манекена, а значит, за нападением и в самом деле стоял медведь, а не волк. И только я подумала, что ирокез кажется приятным на ощупь, как Джоэл говорит, что наша вчерашняя ролевая игра основана на сценарии настоящего нападения – настоящий медведь, настоящий человек, настоящий ирокез. Джоэл расследовал это дело в 2015 году. На самом деле все манекены WHART изображают не только настоящие раны, но и настоящих людей – жертв нападений.

Джоэл приносит фотографии с реального места происшествия. На одной – спина жертвы. Самая большая рана, грубый, зияющий, неровный укус, – на ягодицах. Парень спал в пижаме-комбинезоне, и клапан сзади, говорит Джоэл, видимо, расстегнулся, когда медведь его тащил. «Вот почему он откусил кусок оттуда. – Помолчав, Джоэл добавил: – Знаете, есть такие пижамы с рисунком медвежьей лапы? На клапане сзади?» Видимо, в Канаде это популярная модель, поскольку многие в моей группе закивали. «Вот такая на нем и была».

На плече манекена – четкие следы зубов. Судя по расположению верхних и нижних отметин от клыков, мужчина спал на спине. Медведь, предполагает Джоэл, набрел на спящего человека и, может быть, слизнул соль с его кожи. Мужчина проснулся и, вероятно, поднял шум. «Медведь, наверное, подумал: "Ну, мне теперь либо бежать, либо прикончить его" – и выбрал последнее».

А что же было в желудке другого нашего подозреваемого – волка, которого застрелил шериф, приехав на место происшествия? Обертка от жвачки и фольга. Ни человеческой плоти, ни лоскутов одежды. Можно обойтись без анализа ДНК.

Но что происходит потом, когда криминалистическая экспертиза окончена и преступник установлен? Если медведя не пристрелили неподалеку от места нападения, какая судьба его ждет? Кевин Ван Дамм говорил об этом после лекции. Тюрьма – не вариант. Канадские зоопарки не берут медведей старше трех месяцев, потому что они склонны к побегам и потому что в зоопарках медведей и без того хватает. Поэтому их ожидает смертная казнь. «Если медведь считает человека едой, он не остановится, – говорит Ван Дамм. – Я уже двадцать шесть лет расследую нападения хищников. Я знаю, не все из вас со мной согласятся, но, если зверь напал на человека, зверь должен умереть».

Как скажет вам любой криминалист, предотвращение преступления предпочтительнее наказания. Для двух наших видов безопаснее всего будет держаться подальше друг от друга. Не позволяйте медведям считать человека легким источником пищи. Требуйте, чтобы люди, живущие в местах, где обитает много медведей, запирали мусорные баки. Скажите им не кормить птиц и не оставлять на крыльце собачьи миски. Парень в пижаме жил в лесу, там, куда не приезжают мусоровозы. Мусор, скорее всего, сваливали прямо за трейлером. Фольга и обертки от жевательной резинки, найденные в желудке волка, позволяют предположить, что дикие животные регулярно приходили к трейлеру покопаться в мусоре в поисках объедков. Мусор убивает.

Глава 2

Взлом с проникновением и пожиранием

Что делать с голодным медведем?

Стюарт Брэк – высокий и худой, как палка. Когда он шагает, то почти не размахивает руками; при нем нет ни рюкзака, ни сумки, чтобы зрительно разбить ту длинную вертикальную плоскость, которую он занимает в пространстве. Такие вещи невольно замечаешь, когда идешь позади, а я немало за ним нашагалась, потому что его маршрут охватывает несколько городских кварталов. Хоть он и приятный и харизматичный мужчина, поведение его отличается той же сдержанностью. За весь день, что я провела с ним, Брэк ни разу не повысил голоса, почти не жестикулировал и не позволил себе ни одного резкого словца. Он невозмутим, уравновешен и рассудителен. Я вам это все рассказываю, чтобы вы поняли, как я была потрясена, когда секунду назад Стюарт Брэк заорал: «Да вы надо мной издеваетесь, что ли» – и воздел руки в универсальном жесте раздражения.

Я опять отстала и сперва не увидела того, что заметил Брэк. Теперь я тоже вижу: по всему тротуару рассыпаны объедки, вывалившиеся из двух разорванных мусорных мешков. Сейчас 3:30 утра – на задворках компактного, напичканного ресторанами центра города Аспен в штате Колорадо наступило медвежье время. Должно быть, мотор нашего внедорожника спугнул зверя, рывшегося в мусоре. На языке конфликта медведей и людей компост и мусор называют «аттрактантами» – по сути, приманкой. Муниципальный кодекс Аспена предписывает держать и то и другое в контейнерах, которые медведи не могут вскрыть.

«Да сколько ж можно, – говорит Брэк тише и опускает руки. – Мы потратили на это сотни тысяч долларов». Под «этим» он имеет в виду многолетнее исследование, которое проводилось в нескольких городах с целью ответить на вопросы: как заставить людей, живущих в местах обитания медведей, надежно запирать аттрактанты и что меняется, когда они так поступают? Исследование финансировали Департамент парков и дикой фауны Колорадо – именно туда поступают звонки граждан, чье имущество медведи портят в поисках человеческой пищи; Университет Колорадо, где Брэк читает курс, посвященный конфликтам человека и диких животных; а также работодатель Брэка – Национальный научно-исследовательский центр дикой природы (NWRC), головной офис которого расположен в Форт-Коллинсе (штат Колорадо).

NWRC – это исследовательское подразделение Службы контроля дикой природы, которая в свою очередь входит в структуру Министерства сельского хозяйства США (USDA). Служба оказывает услуги в первую очередь фермерам и владельцам ранчо, которым дикие животные доставляют проблемы, лишая их средств к существованию; зачастую ее услуги сводятся к убийству этих самых диких животных. NWRC нанял Брэка, чтобы тот изыскал какие-нибудь менее радикальные альтернативы. Работа предоставляет Брэку массу возможностей найти применение своему замечательному самообладанию. Некоторые ветераны Службы контроля дикой природы не любят его за то, что он раскачивает лодку, а некоторые активисты-зоозащитники – за то, что он раскачивает ее недостаточно сильно. А вот мне он нравится, потому что, как это ни было бы трудно, пытается нащупать золотую середину.

Изучение мусорного вопроса показало, что усиленные, запирающиеся противомедвежьи контейнеры способны изменить ситуацию к лучшему – при условии, что люди не забывают как следует их запирать. В местности, где 80 % имеющихся контейнеров использовались так, как было задумано, число конфликтов между людьми и медведями за время исследования снизилось до 45; в похожей местности, где запирались только 10 % контейнеров, было зарегистрировано 272 таких случая. Вывод: одних контейнеров недостаточно. Нужны еще законы, обязывающие население пользоваться ими, и штрафы для тех, кто игнорирует правила. В Аспене есть и то и другое, однако до штрафов дело часто не доходит. Особенно здесь, в центре города. Однако Брэка уверяли, что в последние годы ситуация улучшилась.

Прямо сейчас этого не скажешь. По переулку неторопливо, в своей очаровательной косолапой манере топает взрослый черный медведь. Мы с Брэком стоим возле нашего автомобиля, который припаркован в нескольких метрах от помойки. Медведь подходит к мешкам, которые до этого момента полностью захватывали его внимание, и тут видит нас. Зверь щелкает зубами – похоже, он нервничает. На него уставились два человеческих существа, одно из которых не уступает ему ростом, а в это время ночи люди здесь нечасто встречаются. Но, с другой стороны, это же кухонные объедки итальянского ресторана «Кампо де Фиори»! Немного подумав, медведь опускает голову и принимается за еду.

Съесть медведю нужно много. Стоит ранняя осень, а в это время года черные медведи едят целенаправленно и самозабвенно, запасая жир, который будет поддерживать их всю долгую зиму в берлоге[6]. Черный медведь в состоянии гиперфагии удваивает или даже утраивает суточную дозу калорий, съедая до 20 000 калорий в день. Медведи всеядны и с удовольствием поглощают самую разнообразную пищу; в период жора их сильнее всего привлекает максимально калорийная еда. Они хотят получить как можно больше калорий и при этом потратить как можно меньше энергии на их поиск. Горы вокруг Аспена всегда в изобилии снабжали их пищей: дубы, устилающие землю желудями, ирга и черемуха, дикие яблони, которые плодоносят как сумасшедшие. Но пришли 1950-е и 1960-е годы, и в горы стали приезжать лыжники. Медведи оторвались от своих ягод и орехов и подумали: «Что? Кормушка для птиц на дереве? Мешок собачьего корма на крыльце? Не откажусь!» Вскоре медведи стали забредать в города – они шли за людьми, потому что люди снабжали их пищей. Переулки позади многочисленных ресторанов Аспена – это концентрированно-калорийный рай.

Брэк слегка толкает меня локтем. По переулку идет еще один медведь; этот немного поменьше и потемнее. Светлый, доминантный медведь переключает на него свое внимание и издает низкий раскатистый рык. Можешь взять кочерыжку от салата и ньокки со шпинатом, но к моему лососю на гриле с экофермы в Скуна-бей даже не приближайся.

Брэк поднимает телефон, чтобы сделать фото, и это меня удивляет. Этот человек использовал слово «рутина», рассказывая, как собственными руками вонзил в черного медведя в берлоге дротик со снотворным, чтобы поменять на нем радиоошейник. Но оказалось, что он фотографировал не медведя – он хотел запечатлеть иронию ситуации. «Посмотрите на крышку». Брэк направляет луч фонарика на открытый и перевернутый бак для компоста. На крышке из формованного пластика – медвежья морда, а в нескольких дюймах от декоративного медведя – морда медведя настоящего, с удовольствием пожирающего содержимое этого сертифицированного противомедвежьего контейнера, который не справился со своей миссией.

«Они на них прыгают, – говорит Брэк, – и крышки открываются».

Или же запорный механизм может быть сломан, как у другого компостного бака той же модели, который мы видели чуть дальше по переулку. Брэк подошел к нему, поднял крышку и увидел гору гнилых бананов. «Убедитесь, что крышка заперта, – взывала наклейка. – От этого зависит жизнь медведя». На соседней улочке Брэк показал мне открытую бочку отработанного фритюрного масла. Бочка была огромная и высоченная, словно питьевой фонтан; именно так медведи иногда ее и используют. Брэк видел жирные отпечатки лап, удаляющиеся вниз по переулку.

Пункт 12.08 кодекса Аспена по обращению с бытовыми отходами озаглавлен «Защита диких животных» и списан с кодекса горнолыжного курортного поселка Сноумасс, расположенного неподалеку. На этом сходство заканчивается. Департамент ветеринарного контроля (а заодно и дорожного движения) Сноумасса – это два человека: Тина Уайт и Лорен Мартенсон, и они от своего не отступятся. «Мы штрафуем всех», – сказала мне Уайт на вчерашней встрече. Она только что составила презентацию на испанском языке для работников кухни, многие из которых не задумываются, что происходит с медведями, которые начинают совершать налеты на мусорные баки, если люди их не запирают. Ее усилия оправдываются. Прошло уже несколько лет с тех пор, как последнего медведя, создававшего проблемы жителям Сноумасса, «вывели из игры», как сказала Уайт. К моменту моего приезда таких медведей в Аспене бывало до девяти в год. Но опять же, в Аспене народу больше в три раза, а ресторанов – в четыре.

В Аспене за соблюдением мусорного кодекса следят офицеры городской службы реагирования в количестве пяти человек. Мы с Брэком встречались с их представителем Чарли Мартином вчера утром в конференц-зале полицейского участка Аспена. На Чарли была черно-желтая униформа и носки, на которых единороги перемежались радугами. «Сейчас не пятница, и я не участвую в велопатруле», – сказал он загадочно, когда я отпустила замечание насчет его носков. Чарли перечислил проблемы, с которыми его команда и так еле справлялась, когда к списку добавилось несоблюдение связанных с медведями правил обращения с мусором: нарушения ПДД, лающие собаки, строительная техника с незаглушенным двигателем, звонки 911, зараженные бешенством летучие мыши, потерянные и найденные вещи, нечищеные тротуары, автомобили, которые нужно «прикурить» или отпереть, городские пикники и уборка сбитых оленей с проезжей части.

Когда мы заговорили о состоянии переулков, Чарли принялся оправдываться: «Мы в этом году штрафов выписали почти на десять тысяч долларов». Штраф за незакрытый мусорный или компостный бак составляет от 250 до 1000 долларов. Мы с Брэком могли бы выполнить их годовую норму за день. А кроме того, подчеркнул Чарли, люди отказываются платить штрафы. «Одним и тем же мусорным баком пользуются несколько собственников, – объяснял Чарли, имея в виду контейнеры в кондоминиумах и в переулках позади ресторанов. – Выписываешь кому-нибудь квитанцию, а он говорит: "Это не мы. Мы уходили в десять вечера, и контейнер мы заперли. Докажите, что он был не заперт, когда мы уходили"».

По закону мусорные компании Аспена должны присваивать каждому контейнеру для мусора и компоста уникальный номер и вести базу данных, где указывалось бы, какое лицо или предприятие несет ответственность за надлежащее использование этих контейнеров и кто будет платить штраф в противном случае. В Аспене работают пять предприятий по утилизации отходов, и ни одно из них такой базы данных не ведет. (Сноумасс вывозит мусор самостоятельно. Кроме того, Тина Уайт не побрезгует залезть в контейнер и перетряхнуть мусорные мешки на предмет конвертов с именами и адресами. Она слышала, как люди называют их с Лорен «медвежьими сучками».)

О таких вещах читаешь снова и снова, когда речь заходит о поселениях, пытающихся перейти на противомедвежьи контейнеры. Вообще говоря, мусорные компании крайне озабочены собственной прибылью, а вот благополучием медведей интересуются очень мало. Контейнеры должны подходить к подъемникам мусоровозов, а это значит, что кроме стоимости самого контейнера придется потратиться еще и на покупку новых мусоровозов или на переоборудование старых, и в любом случае это деньги, которые компании предпочли бы сэкономить. Кроме того, на вызовы встревоженных граждан отвечают одни люди, законы пишут другие, а мусорными компаниями руководят третьи. Это одна большая вонючая помойка.

Прочесывая переулки днем, Брэк заглянул под крышку мусорного бака, на котором красовалась надпись: Только картон. На дне валялись картошка фри, оливка и несколько выжатых половинок лимона. Согласно муниципальному кодексу, баки для перерабатываемого мусора необязательно должны быть противомедвежьими, запираться на замок или вообще закрываться, и люди часто выбрасывают туда пакеты с пищевыми отходами. Дополнительные проблемы возникают, когда собственники сдают жилье отдыхающим, которых либо не просветили насчет мусорного закона, либо они ничего не запомнили, либо им все равно.

Чарли соглашается с Брэком: Аспену нужно пересмотреть свою мусорную политику. Необходимо заменить сломанные противомедвежьи контейнеры для пищевых отходов и компоста в центре города. Необходимо решить проблему общих контейнеров. И самое главное: чтобы контролировать ситуацию, необходимо нанять больше людей.

Для Аспена это не станет тяжкой ношей, добавляет Брэк. В этом округе миллионеров не меньше, чем медведей. У братьев Кох здесь дом. У родителей Безоса. У братьев и сестер Лаудер. Сюда стекаются нефтяные деньги, деньги хедж-фондов, деньги, заработанные на косметике, нижнем белье, технологиях, фольге и жевательной резинке. Брэк уверен, что правоприменительные усилия в Аспене терпят неудачу не в последнюю очередь из-за того, что члены городского совета ходят на задних лапках перед живущими здесь знаменитостями.

Конечно, не миллионеры управляют ресторанами. Что касается ресторанов, это вина Чарли. «Я же тоже живу в этом городе, – в какой-то момент проговорился он. – И я тоже хотел бы ходить в рестораны. И что, я выписываю им тысячу долларов штрафа, а потом как ни в чем не бывало захожу поужинать?» Аспену остро требуются медвежьи сучки.

Медведь посветлее трудится над крабьей клешней; его товарищ обнюхивает капустные листья. «Чему сейчас научились эти медведи? – спрашивает Брэк. – Я могу подбирать объедки, пока люди стоят и смотрят на меня, – и ничего плохого со мной не случится». Когда Брэк только начинал работать на Национальный научно-исследовательский центр дикой природы, он расследовал конфликты людей и медведей в Йосемитском парке. Было время, рассказывает он, когда работники парка устанавливали трибуны и прожектора вокруг свалки и брали с посетителей деньги за представление: двадцать или больше черных медведей, дерущихся за еду.

Прямо сейчас на трибуне – мы с Брэком. Мы только что дали этим двоим причину чуть меньше беспокоиться в присутствии людей. Есть вероятность, что в результате они начнут являться в переулок пораньше или оставаться подольше. Велики шансы, что кончат они как тот медведь, что обедал из мусорного бака за рестораном Steakhouse No. 316. Как-то ночью управляющий ресторана Рой вышел на улицу, чтобы отпугнуть зверя. Но так как контейнер был установлен в нише, путь к отступлению оказался отрезан медведю с трех сторон. С четвертой стороны стоял Рой. У медведя оставался единственный выход: он бросился вперед и – цитируя Чарли – «цапнул Роя за задницу». По словам Стивена Эрреро, почетного профессора Университета Калгари и специалиста по нападениям медведей, 90 % черных медведей, которые калечат людей, – это медведи, которые привыкли к ним, то есть привыкли к присутствию людей, перестали их бояться – и распробовали их пищу.

Основываясь на составленном Роем описании, медведя отыскали, поймали и – из-за того, что он ранил человека, – ликвидировали. (Что там было за описание, кроме «темноволосый» и «плотного телосложения», не могу себе представить; тем не менее ДНК слюны со штанов Роя совпало с ДНК убитого медведя.)

Рой и его персонал могли бы и внимательнее следить за тем, чтобы бак был заперт, и за эту свою оплошность он тоже получил по заднице. Недовольные убийством медведя горожане пикетировали его ресторан. Люди не хотят, чтобы медведей убивали из-за человеческой халатности. Они предпочли бы отпугнуть медведя или переселить его в другое место – два нелетальных метода борьбы с «проблемными медведями», которые упоминаются чаще всего. (Еще можно использовать электроизгороди, но собственники почему-то не желают, чтобы жилые кварталы походили на лагеря для военнопленных.)

Под отпугиванием подразумевается применение устрашающих или болезненных стимулов, чтобы животное связало неприятные ощущения с определенным местом или поведением и избегало бы их в будущем. Чтобы «отпугнуть» нашу медвежью парочку, кому-нибудь нужно было бы дежурить в переулке в предрассветные часы с нелетальным оружием[7] – например, с ружьем, которое стреляет резиновыми пулями или специальными мешочками. Если вы, как и я, ничего не смыслите в обеспечении правопорядка, то, наверное, представили себе сейчас такие разноцветные мешочки, которыми дети кидают в мишень или которыми жонглируют клоуны. Но эти мешочки меньше, размером примерно с грецкий орех, и набиты картечью. Они не ранят, но причиняют жгучую боль.

«Отпугиванием делу не поможешь, – говорит Брэк. Медведь покрупнее зарылся еще глубже в бак. – Для медведей игра стоит свеч». Эффективность отпугивания зависит от баланса угроз и преимуществ. Эти медведи поняли, что визит в переулок, скорее всего, вознаградит их изобилием калорий. Когда на одной чаше весов все это богатство, а на другой – шанс еще разок получить по ляжке, риск того стоит. «Да и поблизости есть чем поживиться, – говорит Брэк. – Прогоните медведей отсюда – они уйдут в соседний переулок».

Если отпугивание и срабатывает, то ненадолго. В 2004 году команда зоологов из Невады оценила эффективность отпугивания черных медведей в городской местности. Одну группу медведей отпугивали резиновыми пулями, перцовыми баллончиками и громкими звуками, а другую – всем вышеперечисленным и еще лаем карельской медвежьей лайки. Контрольную группу не отпугивали совсем. Первые две группы вернулись разве что немного позже медведей из последней группы, которых вообще оставили в покое. Из тех шестидесяти двух особей, за которыми ученые вели наблюдение, вернулись все, кроме пяти, причем 70 % медведей – менее чем через сорок дней.

Брэк провел немало ночей, пытаясь отпугивать медведей во время эпидемии взлома автомобилей, припаркованных на площадках для кемпинга в Йосемитском парке. Между 2001 и 2007 годами медведи вскрыли 1100 машин. (Чаще всего взлому подвергались микроавтобусы. Возможно, причина в недостаточной прочности их конструкции, но Брэк уверен, что все дело в том, кого возят в таких автомобилях: дети; много детей, которые проливают сок, роняют крошки, втаптывают чипсы в пол. Брэк считает, что медведи идут на запах этого «микромусора».) Попытки отпугнуть медведей не увенчались успехом. «Если они уже знают, что внутри… то все без толку». Медведи быстро научились узнавать тарахтение мотора грузовичка Брэка. Заслышав его приближение, они уходили – и возвращались, услышав, как он уезжает.

Оказалось, что за все эти взломы ответственны всего пятеро медведей – точнее, медведиц с медвежатами. Типичная история. Сейчас сентябрь, и с начала года медведи шестьдесят раз через незапертые двери или окна проникали в дома жителей Сноумасса. С помощью видеокамер удалось установить виновников – и это были всего четыре медведя. Специалист по медведям Дэйв Гаршелис, сотрудник Департамента природных ресурсов штата Миннесота, рассказал мне о звонке из лагеря национальной гвардии, где медведи разоряли склад с армейскими сухпайками, которые явно нравились им больше, чем солдатам. Звонивший сообщил, что склад грабят порядка сотни медведей. «Парень сказал: "Я приведу вас в такое место, откуда видно, что медвежьими берлогами весь горный кряж изрыт". Я такой: "Ничего себе"». «Берлоги» оказались естественного происхождения, а «сотня медведей» обернулась тремя.

Отлично! Давайте тогда поймаем парочку разбойников, отвезем их далеко в лес, и вуаля – проблема решена? Как бы не так: добро пожаловать в разочаровывающую реальность насильственного перемещения диких животных. Взрослые черные медведи редко остаются там, куда их отвезли. Они находили путь обратно с расстояния более 230 километров, причем в одном случае девять километров медведю пришлось преодолевать вплавь по морю. Поразительное достижение, учитывая, что медведи, в отличие от перелетных птиц, не способны ориентироваться по внутреннему геомагнитному компасу. Может, они опираются на сенсорные сигналы – скажем, запах океана или звук аэропорта – или просто тычутся во все стороны, пока что-то не покажется им знакомым. Как бы то ни было, медведи – животные упорные, и у них все получается.

В 2014 году Департамент парков и дикой фауны Колорадо проводил исследование, в рамках которого 66 проблемных медведей снабдили радиоошейниками и увезли из привычного ареала обитания. 33 % взрослых медведей вернулись туда, где их поймали; из молодых особей вернуться не удалось ни одному. Статистика кажется обнадеживающей; однако, если успехом считать не невозвращение, а выживаемость на новом месте в течение года, картина становится менее радужной. Перемещенные медведи часто забредают в другой город – поблизости от того места, где их выпустили, и сталкиваются с теми же неприятностями. Более 40 % перемещенных медведей из Йеллоустоунского национального парка и 66 % из Монтаны в следующие два года «причиняли неудобства». Йосемитские рейнджеры пытались перемещать медведей, которые вламывались в автомобили: нарушителей перевезли в другую часть парка. И что в результате? Автомобили начали взламывать и там.

При принятии решения приходится учитывать еще один фактор. Если медведь серьезно покалечит человека на новом месте, агентство, которое привезло его туда, может быть привлечено к ответственности. Урегулирование во внесудебном порядке инцидента с перемещенным медведем, который покалечил ребенка в палаточном лагере, обошлось Департаменту рыбного и охотничьего хозяйства Аризоны в 4,5 миллиона долларов.

Дэйв Гаршелис работает с людьми и медведями вот уже почти сорок лет. В телефонном разговоре я поинтересовалась его мнением насчет перемещения. «Люди считают, что это гуманно, но я совсем в этом не уверен», – сказал он. В неприятности часто попадают медведицы с медвежатами, потому что им нужно больше пищи. «Вот она живет в своем родном ареале, учит медвежат, где раздобыть еду. И тут внезапно вы выкидываете ее в новом месте, где она совершенно ничего не знает. Туда, где полно других медведей, с которыми ей придется конкурировать за пищу. Вы помещаете их в социальную систему, с которой они не знакомы». Когда зоологи, специалисты по медведям из штата Вашингтон, опросили 48 американских агентств по контролю диких животных, 75 % из них сообщили, что время от времени перемещают проблемных медведей, но только 15 % считали, что это эффективный способ решения проблемы. Чаще всего так делают в громких случаях, когда к животному и к агентству приковано внимание СМИ. По большому счету перемещение лучше помогает управляться с общественным мнением, чем с медведями.

Самые многообещающие кандидаты на перемещение – молодые медведи, пойманные в начале своей «криминальной» карьеры. Во-первых, потому, что годовалые медведи не так настойчиво – или не так успешно – ищут обратную дорогу, но прежде всего потому, что исследование содержимого мусорных контейнеров – обычно лишь первый шаг по кривой дорожке. За ним следуют кража со взломом, ограбление, незаконное проникновение в жилище. Пожиратели отбросов привыкают к людям, связывают их с пищевым изобилием, и баланс рисков и преимуществ смещается. Риск кажется ниже, а преимущества очевидны. Зачем останавливаться на металлических коробках у черного хода ресторанов? Почему бы не забраться в большие коробки на холмах, откуда так вкусно пахнет? С апреля, когда медведи вышли из спячки, в Департамент парков и дикой фауны Колорадо поступил 421 звонок с сообщениями о медведях округа Питкин, которые вламываются в жилые дома, пытаясь добраться до человеческой пищи. Бóльшую часть этих звонков принял глава окружного агентства по управлению ресурсами дикой фауны Кертис Теш, с которым мы с Брэком встречаемся завтра.

Медведь потемнее, вероятно устав от подначек со стороны своего доминантного товарища, стянул мешок и засеменил вверх по лестнице. Мы следуем за ним и, завернув за угол, оказываемся на верхнем уровне шикарного мини-молла. Раньше меня бы позабавило зрелище медведя на фоне бутика «Луи Виттон», но при виде этого бедолаги с бурратой на носу, невинного и не подозревающего о том, что за судьба ему грозит, у меня слезы на глаза наворачиваются.

У Кертиса Теша тоже есть в запасе медвежьи истории, причем довольно неожиданные. Ему сильнее всего запомнились не проявления силы или жестокости, но скорее интеллект, деликатность и ловкость. Медведь, аккуратно снимающий фольгу с шоколадки Hershey's Kiss. Медведь, который встает, хватает обеими лапами дверь, выдирает ее из рамы, а затем аккуратно прислоняет к стене дома.

«Они протягивают лапы, достают продукты из холодильника, например яйца, и откладывают в сторону, не разбив ни одного». Мы с Брэком и Кертисом трясемся к месту происшествия, поднимаясь по горному серпантину в захламленном рычащем пикапе Кертиса. У яиц бы здесь шансов не было.

В этом году черные медведи Кертису вздохнуть не дают. Он на это не рассчитывал, потому что весна была влажной; считается, что конфликты людей и медведей учащаются в засуху, а в дождливые годы их меньше. Зато очень сухим был прошлый год, а Кертис слышал, что в засуху некоторые растения производят избыток семенного материала – фруктов, семян, ягод, желудей – и тогда на следующий год плодов появляется меньше. «Они стараются рассеять свои семена, думая, что скоро умрут. А потом, когда наступает дождливый год, им важнее наверстать в росте». Не знаю, в этом ли дело, но мне нравится мир, в котором деревья способны волноваться, расставлять приоритеты и готовиться к своему уходу.

Брэк с заднего сиденья добавляет, что на ситуацию влияет еще и общий тренд на потепление, из-за которого сокращается время медвежьей спячки. В 2017 году Брэк и еще шесть зоологов Департамента парков и дикой фауны Колорадо нацепили по радиоошейнику на 51 взрослого черного медведя, а потом отслеживали время и длительность их спячки, сопоставляя с факторами внешней среды. С повышением температуры на каждый 1 ℃ спячка сокращалась примерно на неделю. Основываясь на нынешних прогнозах изменения климата, к 2050 году черные медведи будут проводить в спячке на 15–40 дней меньше, чем сейчас, а это означает от 15 до 40 дней больше на свободном выгуле в поисках пропитания. Добавьте пункт «больше взломщиков-медведей» в список вероятных последствий изменения климата.

Кормовая база тоже влияет на длительность спячки. В изобильные годы медведи проводят в спячке меньше времени. Но для медведя, который пристрастился к человеческой еде, каждый год – изобильный. Брэк обнаружил, что медведи, которые добывают пропитание в основном в городских районах, спят на целый месяц меньше медведей, добывающих пропитание в дикой природе. Пищевое изобилие грозит еще одним неприятным следствием – ростом коэффициента рождаемости. У самок черных медведей есть репродуктивная способность под названием «отложенная имплантация». Оплодотворенные яйцеклетки развиваются в бластоциты, которые остаются в матке все лето. Сколько из них имплантируется, когда наступит осень, зависит от здоровья матери и от того, насколько хорошо она питалась.

Мы приближаемся к месту назначения. Отсюда кажется, что перед нами дом обычного размера. Выясняется, однако, что мы смотрим в основном на гараж. Дом уступами – один, два, три – да сколько же в нем этажей?! – спускается по склону горы. Брэк сходит с асфальтовой дорожки. Наверное, любуется видами, думаю я, но, когда подхожу поближе, слышу, как он перечисляет названия кустов и деревьев, привольно растущих вокруг дома, – тех самых, которыми кормятся черные медведи: ирга, черемуха, дуб.

«Вот именно, – говорит Кертис. – Это одно из самых лучших мест для медведей в Колорадо. Мы приехали в их естественную среду обитания, знаете ли. На Кертисе солнечные очки с радужными стеклами, и он их вообще не снимает. Кертис светловолос и подтянут, у него великолепная линия челюсти, но это все, что я могу сказать насчет его внешности.

Владельцы дома в отъезде. Экономка Кармен обнаружила взлом и позвонила в полицию, а они уже вызвали Кертиса. Кармен впускает нас внутрь и ведет вниз, к месту проникновения, – французскому окну от пола до потолка в спальне с отдельной террасой. Кармен говорит, что окно было заперто, однако медведи способны просунуть коготь в мельчайшую щелку в оконной раме и подцепить ее. Москитная сетка валяется на ковре. Ковровое покрытие в комнате белое, но медведь не оставил на нем ни следа. И по словам Кармен, ничего не перевернул по пути наверх к холодильнику. Складывается ощущение, что если б он нашел швабру, то и полы на кухне помыл бы.

Этот медведь напоминает Брэку зверя, который вламывался в дома в Аспене, когда Брэк проводил там свое исследование. Его прозвали Толстым Альбертом. «Он был такой вальяжный тип: аккуратно открывал дверь коттеджа, заходил внутрь, съедал что-нибудь и уходил. Люди удивлялись: "Ого, он даже ничего не сломал!"» Вот почему он был толстым и вот почему он был жив. Таких медведей люди еще готовы терпеть. Агрессивного зверя, который разносит помещение или как-то иначе заставляет хозяев чувствовать себя в опасности, очень быстро, как сказал Брэк, «шлепнут». Светлая сторона, если она здесь есть, заключается в том, что такой естественный отбор благоволит Толстым Альбертам. Агрессивных медведей уничтожают до того, как у них будет возможность передать свои гены дальше.

Если доля Толстых Альбертов заметно вырастет, станет ли когда-нибудь мирное сосуществование вероятным сценарием? Или даже намеренной стратегией? Станем ли мы мириться с медведями на заднем дворе, как миримся с енотами и скунсами? Я задала этот вопрос Марио Клипу, специалисту по медведям Калифорнийского департамента рыбных ресурсов и дикой природы, работающему в районе озера Тахо. Там это уже происходит, сказал он. Скажем, домовладельцы обнаруживают медведя у себя под крыльцом. Вместо того чтобы звонить в департамент, они звонят в «Медвежью лигу», местную зоозащитную организацию. «Те пришлют кого-нибудь, кто заползет под крыльцо, потыкает в медведя палкой, выгонит его, а затем поможет вам заколотить досками лаз».

В отношении «Медвежьей лиги» Клип тоже придерживается принципа мирного сосуществования. «Они, – подчеркивает Клип, – заполняют вакуум». Сегодня все больше людей против того, чтобы медведей, которые вторгаются на их участки и вламываются в дома, убивали. И не только в Калифорнии. Дэйв Гаршелис работает в миннесотской глуши, где практически у каждого есть ружье и жителям позволяют решать свои медвежьи проблемы самостоятельно – и даже поощряют к этому. «Я тут уже тридцать шесть лет, – сказал мне Гаршелис. – И я чувствую, как радикально поменялось отношение людей к медведям».

Но что бы изменилось, если бы службы контроля диких животных умыли руки – если бы они прекратили убивать медведей-рецидивистов? Есть опасения, что сначала потомство этих медведей научится вламываться в дома, а потом и потомство их потомства. С увеличением числа взломов с проникновением терпимость тает. Как говорит Гаршелис, «трудно проявлять терпимость, когда у тебя на кухне медведь».

Выше этажом Кармен рассказывает, что она увидела на месте происшествия. Судя по всему, медведь пошел прямиком к холодильнику. Он открыл дверцу, вытащил и сожрал пачку творога, разбил бутылку кленового сиропа и банку меда и слизал содержимое, а затем достал из морозилки ведерко с мороженым Haagen-Dazs. (Медведи округа Питкин предпочитают премиальные бренды. «К мороженому Western Family они даже не притронутся», – говорит Тина Уайт.)

Позади нас еще одно французское окно, выходящее на еще одну террасу. Увидев, что эти двери тоже открыты, Кармен решила, что здесь взломщик покинул дом. С ручками на французских окнах, что открытыми, что запертыми, медведи справляются с такой легкостью, что их даже называют «медвежьими ручками»; местными строительными нормами они запрещены. Но людям они нравятся, а домашние умельцы либо не знают, либо не заботятся о соблюдении прописанных мелким шрифтом строительных предписаний, и Кертис натыкается на такие ручки повсюду. Замки с круглыми ручками тоже запрещены; медведи без труда их разгрызают и проворачивают. (Некоторые производители дополнительно облегчают медведям задачу: автоматические двери гостеприимно распахиваются не только перед людьми, но и перед медведями.)

Кертис считает, что перед нами работа двух разных медведей. Первый вошел и вышел через окно спальни внизу, а второй подкрался к французскому окну на кухонной террасе и унюхал или увидел последствия первого грабежа. Думать так его заставляет положение, в котором были двери, когда пришла Кармен: они были открыты внутрь. Странно было бы, говорит он, если бы медведь тянул дверь на себя, чтобы выйти. А может, на место преступления вернулся тот же самый зверь. Кертис говорит, что они часто приходят на одно и то же место как минимум еще раз.

Как и взломщики-люди, медведи, как правило, вламываются в дома в отсутствие хозяев. Учитывая, что большая часть домов в Аспене сдается на сезон отпусков, пустое жилище медведям отыскать нетрудно. Особи посмелее могут вломиться в дом даже в присутствии жильцов. Часто медведи забираются в дома, когда люди спят, особенно, говорит Кертис, если из-за жары хозяева оставляют открытым окно или не запирают раздвижные двери. Бывает, что жильцы не спят. «У нас был случай, когда люди сидели за обеденным столом, и тут медведь вошел, сграбастал со стола еду и выбежал наружу. Бывало, медведи выносили двери и окна, когда в доме были люди, которым приходилось прятаться в спальне или в ванной».

Кертис дает Кармен свою визитку и просит передать ее хозяевам, чтобы перезвонили, если хотят установить ловушку. Кармен не стала спрашивать, что случится с медведем, угодившим в эту западню. Департамент парков и дикой фауны Колорадо, как и многие государственные агентства дикой фауны, придерживается политики «двух нарушений». Если Кертису звонят насчет медведя, роющегося в мусоре или околачивающегося на заднем дворе, сперва он попытается его поймать – и если преуспеет, то нацепит на зверя ушную метку и выпустит его в лес в надежде, что тот не вернется. (Ловушку устанавливают не более чем на три дня, чтобы снизить шансы поймать не того медведя.) Часто в ловушку никто не попадается. «Мы теперь не ловим их в таких количествах, как раньше, – признался потом Кертис. – То ли медведи умнее становятся, то ли я не знаю».

Медведю, который забрался в этот дом, второго шанса не дадут. Из-за того, что он вломился внутрь через запертые окна и, скорее всего, будет делать так и дальше – а если это медведица, она научит тому же своих медвежат, – агентство считает его угрозой общественной безопасности. Кертис говорит, что люди порой не сообщают о взломах, потому что знают, что этот звонок станет для медведя смертным приговором. Черные медведи – удивительно милые существа. Не зря же дети играют с плюшевыми мишками, а не с плюшевыми козлятами или угрями.

– И что будет, если вы поймаете этого медведя?

Мы собираемся возвращаться в город и опять забираемся в пикап. Я замечаю в дверце авто липкий ролик, и меня посещает шальная мысль, будто иногда на переднем сиденье здесь ездят медведи.

– Если вы поймали нужного медведя и устранили его, – говорит Кертис, – вы заметите, что количество взломов в округе несколько снизится. Ненадолго. В конце концов появляется новый медведь, который приходит на смену предыдущему. Вот так.

– Это временное решение, – говорит Брэк. – Полумеры.

Я спрашивала немного не об этом. Меня больше интересует вот это «устранить». Придется спросить напрямик. «Вряд ли приятно усыплять медведя». Ох уж эти эвфемизмы![8] Устранить. Усыпить. Мы убиваем животное или укладываем его в кроватку?

«Нет. Нет, – невыразительно говорит Кертис. – На прошлой неделе мне нужно было положить медведицу с медвежонком. Эти двое постоянно вламывались в дома. И это было совсем невесело. Абсолютно». Мы едем дальше в грустном молчании, которое периодически прерывается шипением рации.

«Я все думал, – говорит Кертис, – как именно это сделать. Я не хотел кончать медвежонка на глазах у матери. И не хотел кончать мать на глазах у маленького. Поэтому я воткнул в медвежонка дротик со снотворным, и пока тот спал, я положил его мать, а потом его, чтобы ни одному из них не пришлось этого видеть. Вот так-то».

За этим «вот так-то» слышатся горечь и разочарование, которыми в избытке снабжает его работа. Безалаберные собственники жилья, которые не дают себе труда соблюдать закон. Они же потом обвиняют и допекают Кертиса, если медведь переходит черту и приговаривается к смерти. Правительственные агентства, которые с большей охотой переведут стрелки, чем лишний доллар.

Я пытаюсь представить себе, что чувствовала бы, если бы жила в доме, где мы только что побывали и куда, как я сама видела, медведю не составляет труда попасть. Я спрашиваю Кертиса, как люди обычно на такое реагируют. «Одни приходят в ужас, – отвечает он, – другим наплевать». Пока что никто в округе не пострадал при проникновении медведя в дом. Черные медведи в общем и целом неагрессивные животные. Тем не менее я удивлена, что здесь не случается чего-то такого, что порой происходит, когда в дома вламываются люди: домовладелец или его собака пугает грабителя, домовладелец и/или собака пытается вступить с грабителем в схватку, грабитель паникует и убивает домовладельца.

«С этим мы еще столкнемся», – говорит Кертис. Может, черные медведи и не агрессивнее енотов, зато они гораздо крупнее.

Но что, если мы примем этот риск? Что, если мы решим смириться не только с периодическими визитами медведей на кухню, но и с вероятностью, что в какой-то момент один из этих медведей кого-нибудь убьет? Самолетам разрешают летать, даже несмотря на то, что они периодически падают и люди погибают. Разница в том, что в случае авиакомпаний выручка от продажи билетов покрывает стоимость судебных издержек и страховки. Если же человека калечит или убивает медведь, ответственность возлагается на государственные агентства дикой фауны, а медведи, в отличие от авиакомпаний, не приносят прибыли, которая могла бы покрыть издержки. Буквально недавно состоялось два таких процесса: один в Юте, другой в Аризоне, и семьям жертв присудили крупные компенсации. Агентства знали о присутствии в округе медведей, но устанавливать ловушки не стали, а предпочли ждать и наблюдать.

Брэк опускает окно. «С этим ограничением приходится считаться».

Если не заглядывать в глухие переулки, Аспен – живописное место на лоне девственной природы. Цветочные ящики висят почти под каждым окном, и хотя дело идет к октябрю, я пока не вижу там ничего увядшего или засохшего. Кажется, будто в этом городе сосредоточено столько денег и власти, что даже законы природы почитают за лучшее уступить. Цветы цветут осенью, а женщины с возрастом просто превращаются в пепельных блондинок.

Там, где я вижу красоту, Брэк видит аттрактанты. «Эти вот? – Брэк тычет в небольшое деревце в ряду других по бокам пешеходной аллеи, по которой мы слоняемся в поисках места, где можно недорого пообедать. – Дикая яблоня. Город высаживает дикие яблони». Люди наслаждаются их пышным весенним цветением. А потом все эти цветочки превращаются в мелкие яблочки, которые медведи объедают прямо с веток, словно мультяшные императоры – гроздья винограда. Черные медведи так часто являются в город средь бела дня, что городу пришлось принять закон, предписывающий штрафовать граждан, которые, не обращая внимания на стоящего на страже офицера Департамента парков и дикой фауны, подбираются к медведю поближе, чтобы сделать селфи. Предшественник Кертиса Теша пытался убедить (безуспешно) городской совет заменить дикие яблони другими деревьями. Уже дома я наткнулась в интернете на руководство по выбору и посадке деревьев для резидентов Аспена. В число рекомендованных видов вошли дикая яблоня, дуб, черемуха и ирга. Говорить Брэку я не стала. У него бы голова взорвалась.

Мы отыскали недорогой ресторанчик – не из числа тех восемнадцати, что на этой неделе оштрафовали за незапертый мусор и публично пристыдили в еженедельнике Aspen Times. Я достала список вопросов, которые в целом сводятся к следующему: что здесь происходит и что с этим делать? Я поднимаю тему, которой коснулся Кертис Теш, когда мы ехали обратно в город. Он тогда высказал мысль, что к росту численности медведей привел запрет весенней охоты на них в Колорадо (запрет ввели, чтобы не сиротить медвежат). Брэк говорит, что этот аргумент он слышит постоянно. «Есть мнение – и его активно продвигают охотничьи общества, работники парков и агентств по контролю дикой фауны, будто единственный наш выход – отстрел. Но нет никаких доказательств, что снижение поголовья медведей приведет к снижению числа конфликтов».

Во-первых, говорит он, места охоты и места конфликтов, как правило, не пересекаются. «Квоты на отстрел устанавливаются в соответствии с границами охотничьих угодий». Я упускаю детали, отвлекаясь на имена знаменитостей, то и дело долетающих с соседнего столика. Я слышу: «В здешнюю зону охоты входят Аспен, Сноумасс, Карбондейл…», «…Риз Уизерспун…», «Они скажут – окей, в этой зоне можно добыть столько-то…», «И когда Риз…».

Охота действительно в какой-то мере изменяет поведение зверя, допускает Брэк; она вселяет в животных страх и приучает избегать людей. Но осеннюю охоту на медведей в Колорадо никто не отменял, поэтому Брэка не переубедить: он не считает снижение квот на отстрел причиной учащения конфликтных ситуаций.

Стоит упомянуть, что жалованье Кертиса – как и бóльшая часть расходов государственных агентств рыбных ресурсов и дикой природы – частично финансируется за счет продажи охотничьих и рыболовных лицензий, а также налогов на товары для рыболовов и охотников. «Я не критикую эту модель, – говорит Брэк, – но вы должны понимать, что вот этот момент лежит в основе всего».

Я понимаю. И это понимание рождает какое-то неуютное ощущение. Собирая материал для книги, я повстречала массу прекрасных, умных людей, сотрудников вышеупомянутых агентств, профессионалов, которые считали своей задачей защиту интересов как людей, так и животных. Но, зная о сложившейся финансовой модели, непросто избавиться от навязчивого ощущения, что здесь в игру вступают институциональные интересы. Деньги приносят охотники, и деньги немалые, – и это мешает агентствам завоевать доверие остальных людей. (Чего только стоят удивительные лозунги вроде «Поддержите диких животных Невады… Купите охотничью и рыболовную лицензию».)

Брэк встряхивает салфетку. В конгрессе рассматривается законопроект о выделении миллиарда с лишним долларов из федеральных фондов на нужды агентств по контролю диких животных. Деньги предполагается потратить на природоохранные проекты. «Это изменит расклад».

Мы просматриваем меню. Компания за соседним столиком переключилась на Майли Сайрус. («Она потрясающая», «Да она просто чудо».) Брэк и ухом не ведет. По пути в город я расспрашивала его об аспенских знаменитостях. Все что я получила в ответ: «Джек… Николсон. Или Никлаус? Который из них в гольф играет?» Кевина Костнера он знает, потому что у того как-то раз были проблемы с медведями.

Брэк кладет меню на стол. «Есть кое-что, о чем нечасто упоминают. У нас сейчас восстанавливается популяция медведей, которая сильно сократилась в начале прошлого века». Отношение к диким животным Америки к началу XX века почти не изменилось со времен первых поселенцев. Запад заселяли скотоводы, фермеры, занятые натуральным хозяйством, пастухи, ловцы пушных зверей. В диких животных они видели либо добычу, либо вредителей. За истребление зверей выплачивались вознаграждения. Медведей вплоть до 1970-х годов на регулярной основе травили. «Мы всех истребили», – говорит Брэк.

И правительство этому с готовностью помогало. Работодатель Брэка, Национальный научно-исследовательский центр дикой природы, за последние 150 лет не раз менял имена и личины, но задача перед ним всегда стояла одна: эффективный, экономичный контроль ущерба со стороны диких животных. Неважно, что это были за животные – хищники, похищающие скот, или птицы и грызуны, уничтожающие посевы; неважно, что за табличка красовалась на дверях: «Отдел экономической орнитологии и маммалогии», «Лаборатория методов истребления» или «Служба контроля хищных животных и грызунов», основной задачей всегда была поддержка фермеров и скотоводов. То, что казалось чистой биологией дикой природы, – изучение поведения животных, их пищевых привычек и маршрутов миграции – на самом деле было биологией на службе экономического процветания.

В 1960-х и 1970-х годах, с возникновением движений по охране окружающей среды и защите животных, стало пробуждаться и национальное сознание. Активисты протестовали против таких практик, как отстрел в берлогах и разбрасывание с воздуха приманок со стрихнином. В 1971 году Общество защиты диких животных, Сьерра-клуб и Общество защиты животных США обратились в суд, чтобы запретить использование этого яда для борьбы с хищниками. На следующий год Агентство охраны окружающей среды (EPA) отозвало разрешение на использование стрихнина и двух других ядов. Зоозащитники спровоцировали изменения в общественном сознании, которые с течением времени стало невозможно – и нецелесообразно – игнорировать.

Все больше американцев ощущают сильную эмоциональную связь с дикими животными и выступают против того, чтобы их истребляли по экономическим соображениям. В 1978 году 3000 американцев отвечали на вопрос, какие чувства они испытывают по отношению к животным и насекомым двадцати шести разных видов. В 2016 году ученые Университета Огайо повторили опрос. Доля респондентов, сообщивших, что им нравятся волки и койоты, выросла на 42 и 47 % соответственно. (Тараканы тоже прибавили в популярности, и теперь уже не они вызывают самое сильное чувство отвращения: эта честь досталась комарам, а тараканы опустились на второе место.)

Если подытожить сказанное одной фразой: медведи вернулись. Вернулись так энергично, что вторгаются в мир людей. «Это неизведанная территория для биологов, изучающих дикую природу, – говорит Брэк, подцепляя вилкой лист салата. – И похвастаться нам нечем. Когда я учился в университете, перед нами стоял вопрос: как восстановить численность популяции? Как считать зверей, как их контролировать? Теперь же главная тема – взаимодействие человека и диких животных. И что нам делать теперь? Биологи, изучающие диких животных просто… – Брэк изображает, будто бьется головой о стол. – Правила игры поменялись».

Прямо сейчас кажется, будто в этой игре нам не выиграть. Вокруг все больше медведей, все больше волков и койотов и все больше людей, вторгающихся в среду обитания диких зверей. А вот общественного согласия по поводу того, что следует делать, если какой-то из этих зверей громит кухню, режет овец или кусает за зад ресторатора, не просматривается. Мы имеем дело не только с конфликтом человека и животных, но и с конфликтом между людьми. Скотоводы, фермеры, зоозащитники ненавидят друг друга, и это столкновение культур не уступает по глубине политическому расколу в нашей стране. Убить их всех! Не навредить ни единому!

Брэку и другим специалистам по конфликтам людей и диких животных приходится переключаться с изучения биологии и поведения животных на изучение поведения людей. В научных кругах это называется «человеческим измерением». Цель, если сформулировать ее ненаучно, состоит в том, чтобы отыскать пути к компромиссу и разрешению конфликта. Часто все начинается с того, что людей, которые добровольно в одной комнате бы ни за что не оказались, собирают вместе, заставляют выслушать друг друга и даже проникнуться чувствами оппонента. Не так давно Брэк стал сооснователем Центра сосуществования людей и хищников. В начале 2020 года центр организовал двухдневный съезд охотников, звероловов, скотоводов и представителей групп по охране природы и защите животных; на повестку дня был вынесен вопрос о возвращении волков в дикую природу Колорадо.

Вернулся Брэк полным надежд. Под конец второго дня собравшиеся разговаривали без враждебности, а сама беседа показалась ему продуктивной. «Вопрос теперь стоит так: что произойдет, когда участники дискуссии разойдутся по своим углам?» Брэк надеется, что, какое бы решение ни было принято на государственном уровне, оно будет выработано в таких вот группах, а не горсткой законодателей в кулуарах власти.

Недавно Брэк встречался с Заком Стронгом, главой направления охраны хищных животных Совета по сохранению природных ресурсов (NRDC). Обычный подход NRDC к службам контроля дикой фауны – подавать на них в суд. Брэк убедил Стронга поближе познакомиться с руководителем Службы контроля дикой фауны штата Монтана. Отчасти благодаря этому неожиданному партнерству появились три позиции для специалистов по нелетальному «предотвращению конфликтов человека и диких животных»: две в Монтане и одна в Орегоне. Продемонстрировав эффективность работы этих сотрудников, NRDC и Общество защиты диких животных смогли получить федеральные средства на создание подобных позиций еще в десяти штатах. Брэк надеется, что эти нововведения в службах контроля дикой фауны сигнализируют, что подход к проблеме изменился. В то же самое время Департамент рыбного и охотничьего хозяйства Айдахо по-прежнему финансирует действующую в интересах охотников и скотоводов некоммерческую организацию, которая выплачивает вознаграждение за отстрел волков.

Все правительственные агентства сходятся в одном: судьба дикого зверя, убившего человека, не обсуждается. Может, даже это со временем изменится? Есть ли на планете места, где общественное мнение выступает за то, чтобы зверю сохранили жизнь, особенно если нападение произошло в рамках самообороны? Зоолог и специалист по медведям Дэйв Гаршелис бывал на Тибетском нагорье, где бурые медведи постоянно вламываются в дома пастухов, уводящих свои стада на летние пастбища. «Они возвращаются, а дома все перевернуто и переломано. Но эти люди – истинные буддисты и не жаждут возмездия». Гаршелис рассказал мне о разговоре с местным инспектором, который должен реагировать на подобные происшествия. «Я спросил его: "Что, если, прибыв на место, вы увидите, что медведь подмял под себя человека и вот-вот его прикончит? Вы застрелите зверя?" И он сказал: "Я не вправе решать, чья жизнь важнее – жизнь человека или жизнь медведя"».

В Индии дикие слоны убивают в среднем по 500 человек в год. Правительство предпочитает выплачивать компенсации семьям погибших, но – за редким исключением – не убивает слонов. Штат с максимальным числом жертв – 403 за последние пять лет – Западная Бенгалия. Возможно, мне стоит поискать ответы там.

Глава 3

Слон в комнате

Смертоносные килограммы

В Индии есть такая вещь, как «информационные лагеря». Впервые я о них услыхала от одного исследователя из Индийского института дикой фауны, который как раз и проводит информационные лагеря, посвященные слонам и леопардам. Я вообразила себе лагерь в американском понимании, с двухъярусными кроватями и жаренным на костре зефиром, и мысленно попыталась совместить эту картинку с крупными, опасными животными. Естественно, я загорелась идеей туда попасть. Оказалось, что индийский информационный лагерь больше всего похож на американский национальный информационный день. Я видела расписание информационных лагерей, посвященных лихорадке денге, диабету и безопасности на дорогах, а также как минимум один лагерь «Храп и ночное апноэ» – название, которому самое место на двери нашей с мужем спальни. Цель подобных встреч – заставить людей осознать опасность, с которой они плохо знакомы или о которой предпочитают не задумываться, и предложить рекомендации о том, как лучше такой опасности избежать или как выжить при встрече с ней.

Каждый декабрь этот ученый, которого зовут Дипаньян Наха, запирает свой кабинет в городе Дехрадун, прикрепляет выданную ему индийскими властями табличку «Служебная» на арендованный полноприводный автомобиль и отправляется в своего рода информационный автотур. В этот раз в качестве ассистента с ним едет его кузен Аритра – ну и я тоже напросилась. Мы начинаем с Северной Бенгалии – так называется область Западной Бенгалии, где дикие слоны ежегодно убивают в среднем 47 человек и калечат еще 164. Сорок семь человек в год – и это в округе размером с Коннектикут! Подобные происшествия расследуют рейнджеры, служащие Лесного департамента Индии, но слонов они не убивают. Представители Лесного департамента должны присутствовать на первом информационном лагере, который Наха проводит в деревне Бамонпохари. Мне не терпится узнать, чем они занимаются.

За окном автомобиля разворачивается сельский пейзаж: чайные и цветочные плантации, аккуратные рядочки рисовых ростков, торчащих из земли наподобие щетинок зубной щетки. Время от времени рисовые чеки и делянки перемежаются маленькими деревеньками – домики из профлиста с соломенными крышами, храм, парочка бакалейных лавок под общим навесом. По дорогам слоняются коровы, на обочинах рядками пасутся мелкие черные козы, но других животных я не вижу – не похоже, чтобы здесь водились слоны.

Слоны! Наха заверяет меня, что слоны недалеко. Сейчас зима, а в это время года стада слонов постоянно перемещаются. Они пасутся по ночам, а днем отсыпаются в зарослях тика и красного сандала – остатках лесов, которые некогда тянулись от индийского штата Ассам через всю Северную Бенгалию до восточной границы Непала. Этот «слоновий коридор» с тех пор значительно сузился и распался на части: сначала из-за многочисленных чайных плантаций, высаженных британцами, а уже в наши дни – из-за военных баз и поселений беженцев и иммигрантов из Непала и Бангладеш. Все больше людей приходит в эти леса, чтобы рубить деревья и пасти скот, осваивая среду обитания слонов. Мигрирующие слоны сталкиваются с препятствиями, опасностями, забредают в тупики. Коридор теперь больше напоминает игру в пинбол. Стада могут оказаться запертыми на небольшом островке леса. Они становятся «островными слонами». Держать слонов в изоляции – неразумная стратегия. Генофонд деградирует, а плотность популяции резко возрастает. Вскоре еды на всех не хватает. Слоны начинают забредать в деревни и поедать что попадется, а попадаются им посевы и амбары. Вот вам и конфликт между человеком и слоном.

Когда мы проезжаем поворот, Аритра тычет пальцем в окно. «В двух километрах отсюда выше по дороге слон убил человека. Несколько дней назад. Там были трое дорожных рабочих. Увидев слона, они побежали – один отделился от остальных, и слон побежал за ним».

Мне трудно себе такое представить. Я выросла на книжках о слоне Бабаре и на передачах National Geographic. Слоны – они же добрые и неторопливые. Слоны моего детства носили гетры и яркие зеленые костюмчики. Их не нужно было бояться. Тут между мной и принимающей стороной возникло некоторое недопонимание. В первую же ночь в дороге мы остановились в государственном бунгало в тиковом лесу чуть ниже торчащего на дороге знака «Осторожно, слоны». Местный повар сказал, что он видел одного у ворот в ночь накануне нашего приезда. Тогда я не нашла ничего лучше, чем заявить, что собираюсь прогуляться. Было около семи вечера: слоны еще два часа назад должны были выйти на поиски пищи, а в это время Дипаньян Наха и его кузен к лесу предпочитают не приближаться.

«Не уходите далеко, Мэри», – сказал Аритра. Мы сидели на крыльце, пили чай в окружении гекконов и мотыльков. У Аритры круглая голова и дружелюбный смешливый характер. Он запросто переключается с роли ассистента Дипаньяна на более знакомую ему роль младшего брата.

Нахе тоже не понравился мой план. «Пожалуйста, будь очень осторожна».

Мужчины переглянулись, поставили кружки на стол и поднялись, чтобы составить мне компанию.

Мы дошли до железнодорожных рельсов на другом конце подъездной дороги. Наха сказал несколько слов об истории индийской узкоколейки. Несколько минут мы постояли, словно бы в ожидании поезда. Аритра попинал гравий между шпалами. «Давайте вернемся в дом».

Чтобы лучше понять опасность внезапной встречи со слоном, поговорите с кем-нибудь, кто расследовал смертельные инциденты. Сародж Радж – патрульный офицер лесничества Бамонпохари, где ни один год, начиная с 2016-го, не обходился без того, чтобы слон кого-нибудь не убил.

Офицер Радж прибыл в общественный центр Бамонпохари (единственная комнатка, стены которой выкрашены в голубой цвет), где проводится информационный лагерь, чтобы побеседовать с людьми и ответить на вопросы. Пока что вопросы задаю только я. Похоже, что сегодня сюда явились лишь те, кто не смог отвертеться. Присутствуют группа школьников в костюмчиках в клеточку и с полдюжины рейнджеров из местных отрядов по контролю диких животных. Наху это не расстраивает. Сейчас Дивали – праздничная неделя, да еще и послеобеденное время. «Так что они не торопятся».

Офицер Радж сообщает мне подробности последних несчастных случаев. Каждый раз он начинает с точной даты. Складывается впечатление, что бумажной работы у него по горло. «Тридцать первое октября 2018 года. Трое дорожных рабочих». Как раз то место, которое мы проезжали недавно. «Внезапно появился один слон».

Один слон может быть даже опаснее группы. Стадо состоит из слоних и молодняка – похожего на миролюбивых слоников моего детства. Одиночка – как правило, самец, а самцы могут представлять собой проблему. У них периодически случаются гормональные всплески под названием «муст», во время которых уровень тестостерона в крови вырастает раз в десять. Это дает им конкурентное преимущество перед другими самцами и перед доминантной самкой – матриархом стада, но самцы в таком состоянии становятся непредсказуемыми. Настроение слона в мусте скачет, по словам специалиста по азиатским слонам Джайанты Джайевардена, от «повышенной раздражительности» до «деструктивных стремлений» нападать на других слонов, людей «и даже неживые объекты». Деревенским жителям это известно. «Люди попытались убежать в лес, – говорит офицер Радж. – К сожалению, один из них упал».

Офицер Радж сообщает детали, которые Аритра обошел молчанием. Слон наступил человеку на голову. При весе 6000 фунтов (больше 2700 килограммов) просто наступить на человека или придавить его коленом – или, как в 1992 году сделала взбесившаяся цирковая слониха по имени Джанет, выполнить на нем стойку на голове – эффективный способ убить. Но в случае с тремя рабочими офицер Радж, основываясь на следах и повреждении окружающей растительности, решил, что убийство было непреднамеренным.

«Шестнадцатое октября 2016 года. Тоже несчастный случай». Человек взбирался на крутой берег реки, когда наткнулся на слона. «Было скользко, – вспоминает офицер Радж. – Оба скатились вниз. Просто слон проехался по человеку». Слоны порой убивают, как автомобили: из-за того, что они большие и могут врезаться в кого-нибудь или задавить что-нибудь, уступающее им по размеру. (Смотрители слонов стараются не оказываться между слоном и стеной[9].)

«Эти слоны не собирались никого убивать», – говорит офицер Радж. Почему он так решил? Потому что тела жертв были целыми. «Если слон зол, тело неповрежденным не останется. Он разорвет его на части». В книге Джайанты Джайевардена описывается девять способов, с помощью которых разозленный слон или слон в мусте когда-либо убивал человека. «Поставить переднюю ногу на одну конечность жертвы и оторвать другую при помощи хобота» – это номер три. (Слоны используют похожую технику, чтобы ободрать листья и ветки с вырванного с корнем растения.) Считается, что в XVII веке правители Цейлона (нынешней Шри-Ланки) использовали это естественное поведение слонов, заставляя животных выполнять работу палача. На гравюре из книги Роберта Нокса «Исторический рассказ об острове Цейлон» изображен такой слон. Его передняя нога стоит на туловище приговоренного, а хобот обхватывает поднятую левую ногу жертвы. Если бы не подпись («Казнь при помощи слона») и не оторванная рука на переднем плане, можно было бы подумать, что цейлонские монархи обучали слонов остеопатии.

Наха в своей презентации делает упор на том, как важно не дразнить слона. Эта мысль, зафиксированная в пункте 20 на плакате «Оптимальные методы разрешения конфликта человека и слона», который Аритра только что повесил на стену общественного центра, звучит так: «Не стройте из себя Рэмбо!» Стрелять в слона не только незаконно, но и – с поправкой на калибр оружия – довольно бессмысленно. Слониху Джанет не свалили ни 55 выстрелов из девятимиллиметровых служебных револьверов офицеров полиции Палм-Бэй, ни первая очередь огня, открытого оказавшимся поблизости офицером спецназа, который использовал боеприпасы, способные пробить бронетранспортер. (Вторая очередь ее все-таки остановила.)

В целях собственной безопасности крестьянин, заметивший слона или стадо слонов, должен позвонить на круглосуточную горячую линию, и тогда делом займется слоновья команда офицера Раджа. Его сотрудники знают, что слоны – социальные животные; они ведут себя спокойнее, если их прогоняют, не разбивая стада. Егеря заходят на слонов с боков, словно пастухи, и выпроваживают все стадо обратно в лес, из которого оно и явилось. Теперь животные уже узнают моторы автомобилей слоновьей команды. «Мы приезжаем, и они уходят». Офицер Радж скромно улыбается. Вообще-то он не слишком улыбчив. «Нам это только на руку».

Когда слушаешь офицера Раджа, кажется, что прогонять слонов не сложнее, чем работать охранником в торговом центре, но это, несомненно, рискованное занятие. На сидящего рядом патрульного слоны нападали четыре раза. «Вам говорят не убегать, – произносит он. – Но вот что я вам скажу: когда прямо на тебя идет слон, сделать это очень трудно!» Мою просьбу прокатиться с ними отклоняют. Вторую тоже. Выражение лица офицера Раджа намекает, что я «причиняю неудобства», так что я почитаю за лучшее отвязаться.

Если люди гибнут, это случается в те полчаса или больше, что команда тратит на дорогу. Обнаружив, что слоны разоряют поля, крестьяне выбегают из домов, кричат, бросают камни, зажигают факелы и взрывают петарды[10]. В деревнях порой имеются свои внештатные «выпроваживатели слонов», вооруженные пиками и прибегающие к другим «неоптимальным» методам. Защищаясь, самцы и доминантные матриархи пытаются дать отпор, а обычно спокойные слонихи и слонята могут в панике кого-нибудь затоптать. В темноте полей и рисовых чеков люди спотыкаются и падают, а слоны бегут куда глаза глядят, и, как говаривала моя мать, кое-кто может пострадать.

«Со слонами мы управляемся без труда, – говорит офицер Радж. – А вот с людьми это делать посложнее. Они не желают никого слушать». Люди обозлены, и их можно понять. Индийские крестьяне работают на износ, с трудом обеспечивая себе пропитание. Один азиатский слон может слопать до 130 килограммов растительности в день. Поедая и вытаптывая, небольшое стадо способно очень быстро уничтожить плоды трудов целого сезона и лишить крестьян средств к существованию.

Слон, который разоряет посевы, – мощный стимул к неразумным поступкам. Добавьте сюда замутненный алкоголем разум и слабый самоконтроль, и последствия могут быть ужасными, говорит Наха. Он приседает перед динамиком, распутывая клубок из проводов, похожий на спагетти. «Происходит следующее. Компания напивается. Кому-нибудь хочется покуражиться: он встает перед слоном, дразнит его, и животное ради самозащиты… – Наха прерывается на полуслове; он тоже избегает глагола «убивать». – Это несчастный случай». По имеющимся у него данным, 36 % людей, убитых слонами в Северной Бенгалии между 2006 и 2016 годами, были пьяны. Чуть позже мне на глаза попадется заголовок в газете Hindustan Times: «Пьяный мужчина, задиравший стадо слонов, затоптан насмерть в Джаркханде». (Джаркханд граничит с Западной Бенгалией.) «Он собирался с ними драться», – сказал журналисту егерь. «Они» – это 18 слонов.

Что еще опаснее, слоны тоже не прочь выпить. В Северной Бенгалии слоны пьют то же, что и крестьяне: хаарию, домашний самогон, который местные жители запасают и хранят в количествах, способных свалить слона. (Так как у слонов отсутствует основной энзим, расщепляющий этанол, алкоголя для этого нужно меньше, чем можно было бы подумать.) У пьяных слонов, говорит офицер Радж, есть два варианта поведения. Обычно слон просто ковыляет прочь от стада и валится спать. Но похоже, что в каждой слоновьей семье найдется буйный алкоголик – часто это матриарх или самец в мусте. Что бы вы ни делали, заклинаю: держитесь подальше от пьяного слона в мусте!

Наблюдения офицера Раджа подтверждаются научными данными. В 1984 году в рамках исследования, проведенного факультетом психиатрии и биоповеденческих наук Калифорнийского университета, трем азиатским слонам, прежде «не замеченным в употреблении алкоголя», и семи африканским слонам из сафари-парка Lion Country споили по «большой бочке» разбавленного этилового спирта. Как правило, животные старались удалиться от стада. Они прислонялись к чему-нибудь или стояли с закрытыми глазами, «оборачивая хобот вокруг себя». Они отказывались от еды. Они переставали мыться. Матриарх вела себя громче и агрессивнее – так же, как и самец по имени Конго.

Чтобы помешать слонам напиваться, крестьяне иногда заносят выпивку внутрь. Плохая идея. Теперь им приходится беспокоиться не о пьяных слонах, но о слонах, твердо намеренных напиться, а надо сказать, когда слон чует спиртное, никакие стены его не остановят. По данным Дипаньяна, 8 % убитых слонами жителей Северной Бенгалии спали у себя дома, когда произошел несчастный случай.

Большая часть стульев уже занята, и Наха берет микрофон и начинает говорить. Говорит он, естественно, на хинди, и Аритра переводит, время от времени наклоняясь ко мне. Приставляя руку к моему уху, он таинственным шепотом произносит отдельные фразы: «Если вы пьяны, не показывайтесь слонам на глаза», «Всегда объезжайте слона сзади».

Наха – эмоциональный оратор, сопровождающий свое выступление активной жестикуляцией. Для меня это несколько неожиданно. Вне сцены он как будто экономит слова и движения. Наха стоит, расправив плечи и расставив ноги для максимальной устойчивости. Он похож на героя рекламной кампании завода Ambuja Cement, которого я периодически вижу на билбордах: тот тоже стоит твердо и непоколебимо, удерживая в руках целую гидроэлектростанцию. Я слышала, как Наха произносит: «Как-то раз за мной гнался тигр» – тем же невыразительным тоном, которым вы или я могли бы сказать: «Как-то раз я был в Омахе».

Основные принципы проведения информационного лагеря просты и незамысловаты. Если вы хотите достучаться до людей, разговаривайте с ними, когда они спокойны и в трезвом уме. Усадите их и угостите чашкой чая с самосой. Чем больше люди знают о биологии слонов и о поведении стада, тем безопаснее будут их встречи с ними. По сути, все сводится к тому, чтобы не паниковать и предоставить животному пространство для маневра. Особенно это важно в случае самок с детенышами, еще важнее – при встрече с одиноким самцом, и прежде всего – с самцом в мусте. (Признаки муста, любезно описанные Джайантой Джайеварденом: обильное истечение из желез на висках, частые эрекции и «широко распахнутые рыскающие глаза».)

Есть еще кое-что, что нужно донести до населения. Чуть раньше в разговоре офицер Радж обмолвился: «Мы – люди, это мы им мешаем».

К сожалению, это касается и действий профессионалов вроде самого офицера Раджа. Вытесняя слонов на ближайший островок леса, мы на некоторое время облегчаем жизнь крестьянам, но в долгосрочной перспективе, сказал мне позже Наха, это только усугубляет проблему. Потому что бесит слонов. Слоны начинают ассоциировать людей с чувством страха и с лишениями: ведь их прогоняют, когда они пытаются утолить голод. Слоны начинают отстаивать свои интересы. Из конфликтных областей в соседнем штате Ассам приходят сообщения, что слонихи уже не уступают в агрессивности слонам.

Лучше всего было бы, считает Наха, установить датчики, способные засечь приближение стада. Сигнал поступал бы главе поселения, а обученная группа реагирования, состоящая из местных жителей, следила бы за развитием ситуации и вмешивалась бы до того, как посевы будут вытоптаны и воцарится хаос. Наха имеет в виду не датчики движения и не датчики тепла, которые неизбежно будут реагировать и на других млекопитающих. Он говорит о сейсмических датчиках, откликающихся на вибрацию такой силы, на которую способна лишь тяжелая поступь слона (или небольшое землетрясение). Пока же нужно делать все возможное, чтобы замедлить тяжелую поступь цивилизации: продолжать работу по восстановлению лесов и выделять землю под заповедники.

Заместитель управляющего чайной плантацией Гопалпур носит длинные шорты из костюмной ткани и массивные яркие кроссовки. Он закидывает голову назад, что придает ему высокомерный вид; но, возможно, ему просто нужны новые очки. Заместитель вышел нас поприветствовать, когда мы подъехали. Информационный лагерь для рабочих, наша вторая остановка на этой неделе, начнется через полчаса. Но прежде нас приглашают выпить по чашечке чая.

Заместитель управляющего помешан на цифрах. Плантация занимает 485 гектаров, сообщает он, ставя перед нами чашки. На сборе чайных листьев трудятся 2100 человек. Мы слушаем и прихлебываем, а затем он провожает нас до дверей и дальше – в открытый павильон, где будет выступать Наха.

Рабочие уже собрались. Они изучают раздаточный материал, разложенный на стульях, в прозрачных пластиковых папках. Женщины сидят вместе, отдельно от мужчин. Наха колдует над аудиоаппаратурой, оставшейся с тех времен, когда за неимением стриминговых сервисов на плантацию по выходным приглашали музыкальные коллективы.

Здесь жарко и ужасно влажно. Управляющие чайной плантацией опаздывают. Рабочие развлекают себя содержимым своих пластиковых папок. Время идет. Кто-то приносит из дома заместителя управляющего поднос. Еще чаю? Наш подают в фарфоровых чашках с блюдцами. Рабочие прихлебывают из крохотных картонных стаканчиков не больше рюмки. Что ж такое – хочется мне спросить – у вас же здесь чая на 500 гектаров!

Наконец являются управляющие. Их джипы, словно патрульные автомобили, подъезжают на большой скорости и резко тормозят. Открываются и хлопают дверцы, и вот перед нами администрация плантации – пятеро мужчин. Рабочие дружно встают. Вместо того чтобы присоединиться к нам с Аритрой в зале, управляющие занимают места за столами на сцене. Они отворачивают крышки бутылочек с водой, заранее поставленных рядом с блокнотами и ручками. Должна заметить, что в президиуме наблюдается потрясающее разнообразие усов.

Управляющие по очереди берут микрофон. Аритре приходится повышать голос, чтобы перекричать шум колонок. Первый просит рабочих слушать внимательно, ведь рядом река и лес и потому слоны могут представлять проблему. Он передает микрофон соседу, и тот описывает стратегию сдерживания слонов, которую на плантации используют сейчас: специальная команда патрулирует территорию на тракторе и при необходимости взрывает петарды. Микрофон продолжает свое путешествие. Следующий оратор – тоже любитель цифр. За двенадцать лет, что он здесь работает, слоны убили то ли семь, то ли восемь человек.

Наконец микрофон отдают Дипаньяну. Рабочие и в самом деле слушают внимательно – так внимательно, что я подозреваю, им грозит штраф, если они отведут глаза. Управляющие перешептываются и посматривают на спрятанные под столом смартфоны. Один принимает звонок, прикрывая телефон ладонью, как если бы собирался рыгнуть и не хотел показаться невоспитанным.

Закончив презентацию, Наха приглашает рабочих высказываться и задавать вопросы. Одна из сборщиц чая тут же встает со стула. Она старше многих из здесь собравшихся, ей, наверное, около пятидесяти лет; как и все остальные женщины, она одета в яркое разноцветное сари, в котором обычно трудится во время сбора чая. Аритра подскакивает, чтобы передать ей микрофон, но микрофон ей не нужен. Усилителем голоса служит гнев. Выставка усов ерзает на стульях.

Аритра снова начинает переводить. «Вы утверждаете, что нам лучше выращивать что-нибудь другое, – говорит женщина, имея в виду личные огородики работников. – Отказаться от риса и кукурузы и посадить что-то вроде имбиря или чили, который слоны не любят. Но мы выращиваем кукурузу и рис для себя, а не для продажи. К тому же стоит трактору уехать, как слон опять тут как тут. Слонам нужно много еды». Женщина садится. «А нам нужно другое решение».

Она права, но хороших решений нет. Меры, которые интуитивно выглядят очевидными, на практике оказываются ограничены – во-первых, их стоимостью, а во-вторых, потому, что создают новые проблемы. Например, электрические изгороди. Чтобы остановить слонов, изгородей нужно много, но не так много, чтобы они препятствовали миграции. Ремонт и поддержание длинных участков изгороди в рабочем состоянии требуют денежных и временных затрат и зачастую просто не выполняются. Или выполняются спустя рукава. Чтобы отпугнуть слона, напряжение в сети должно быть достаточно высоким, но не таким высоким, чтобы его прикончить. Каждый год в Индии от удара током гибнет в среднем около пятидесяти слонов.

Слоны – умные животные, и это тоже проблема. Индийский слон, наткнувшись на электрическую изгородь, довольно быстро понимает, как ее миновать без вреда для себя. Он соображает, что дерево не проводит электричество, и либо опрокидывает столбы, либо находит бревно, которым придавливает провода к земле так, чтобы другие слоны могли через них перешагнуть.

Интеллект слонов не всегда идет им на пользу. Слонов заставляют работать – раньше в вооруженных силах Индии, а с недавних пор – в лесной промышленности. К животным относятся как к штатным труженикам, а Лесной департамент даже ведет журнал учета их рабочего времени. Этим «рабочим слонам» жалованье, конечно, не платят, но, как сказал мне Наха, в возрасте пятидесяти лет они «выходят на пенсию» – и поселяются в пилханах, своего рода слоновьих домах престарелых, где их кормят, ежедневно моют и натирают маслом.

Когда люди встают со стульев, собираясь уходить, я прошу Аритру познакомить меня с женщиной, рискнувшей высказаться. Ее зовут Падма, и у нее есть причины злиться. Неделю назад она проснулась в полпятого утра и обнаружила, что слон проломил стену и съел зерно, которым она торгует в маленькой лавочке в рабочем поселке. Полагающуюся ей компенсацию от руководства она все еще не получила.

Часть управляющих топчется в пределах слышимости. Один подкрадывается поближе и пытается перевести разговор на другую тему. «Привет, вы из Америки, мой сын работает в Мемфисе, в лучшем отеле, знаете про уточек из отеля в Мемфисе?» Я и в самом деле наслышана об этом отеле и об уточках, которые каждый день в определенный час спускаются по ступенькам лобби без всякой видимой пользы для себя или для отеля. От разговора с Падмой это меня не отвлечет.

Аритра продолжает переводить. «С ней такое уже второй раз случается».

Управляющий талдычит свое: «В пять часов уточки выходят…»

К нам присоединяется Наха. Он предлагает прокатиться в рабочий поселок и посмотреть на пострадавший магазин Падмы. Управляющие обмениваются встревоженными взглядами, но уже слишком поздно. Мы вместе с Падмой втискиваемся в автомобиль и отчаливаем.

Крошечная лавчонка не столько обчищена, сколько сплющена. Покореженная стенка из профлиста валяется под бетонной опорной балкой. В прошлый раз слон вломился в дом Падмы, когда она спала. Здесь выражение «слон в комнате» – не метафора, а шутки о слонах не кажутся смешными. «Слон сидит у тебя на заборе. Сколько сейчас времени?»[11] Вероятно, что-то около одиннадцати вечера.

Слоны – вегетарианцы, но в еде они неразборчивы. Они едят практически все части растений – семена, ростки и листья, стебли, ветки и кору. На чайной плантации в округе Сонитпур провинции Ассам в 2017 году три диких слона в два часа ночи вломились в магазин в рабочем поселке и полакомились продукцией из хлопкового волокна, известной как рупии. Они взломали кассовый аппарат и сожрали 26 000 рупий в крупных купюрах.

Но есть кое-что, что индийские слоны не едят, – и это чайные листья. Пить чай здесь любят все, однако немногие из людей и зверей любят его есть. Листья очень горькие. Когда слоны, пересекая территорию плантации, топчут посадки, какая-то часть урожая, конечно, теряется, но по большому счету страдают от этого рабочие, а не собственники или управляющие.

Тем не менее Падма и ее соседи говорят, что не злятся на слонов. 75 % людей, которых Наха опрашивал об отношении к слонам, вторгающимся в их деревни, сообщили, что питают к ним добрые чувства. При всем количестве смертей и разрушений по вине слонов в Северной Бенгалии животных здесь редко убивают в отместку: по словам Дипаньяна, не больше трех – пяти слонов в год.

С помощью Аритры я рассказываю Падме, что происходит в США с крупными млекопитающими, которые ранят человека или вторгаются в его жилище. Я спрашиваю, слышала ли она, чтобы кто-то из ее знакомых говорил, что желает смерти слону, вломившемуся в его дом или магазин. «Зачем же убивать бога? – спрашивает она, имея в виду индуистского бога Ганешу, которого изображают в виде человека с головой слона. – Мы просто говорим: "Намасте – и пожалуйста, уходи"».

Падма провожает нас на чайное поле, где сейчас идет сбор урожая. Сборщики листьев движутся вдоль рядов, обрабатывая кустики по пояс высотой. С кустов снимают только молодые и нежные ярко-зеленые листочки. Рабочие будто играют на стальных барабанах – сами стоят на месте, а руки их так и мелькают. Им приходится торопиться: если они не выработают норму, потеряют часть зарплаты.

Наха наклоняется и показывает мне свободное пространство под чайными кустами. Иногда сборщики листьев застают врасплох самку леопарда, отдыхающую с детенышами в тени. Испуганное животное, чувствуя себя загнанным в угол, может броситься на человека. Смертельные случаи редки, но травмы случаются. 90 % нападений леопарда на человека в Северной Бенгалии происходит на чайных плантациях.

Мы смотрим, как работают женщины. Набрав полную горсть, они заводят руку за голову и складывают листья в тканевый мешок, свисающий с затылка. Теперь я понимаю, почему Падма проявляла такой живой интерес к моему рюкзаку. Управляющие могли бы и раскошелиться на более эргономичные сумки. Я говорю об этом Дипаньяну.

Он закатывает рукава. «Им платят по сто пятьдесят рупий в день». Чашка капучино в аэропорту Дели стоит дороже. «Колониальное мышление. Это рабочие тех же племен, что британцы перевезли сюда из Центральной Индии. Их нанимают потому, что считают трудолюбивыми и послушными».

Когда Наха рассказал мне о журналах учета рабочего времени слонов, о слонах-пенсионерах и об их ежедневных купаниях, я поначалу восхитилась. Вот это да – правительство гарантирует работающим животным те же привилегии, что и людям! Теперь же, наблюдая, как здесь обращаются со сборщиками чая – как позволяет с ними обращаться закон, – я уже не испытываю прежнего воодушевления. Если вам не повезло с биологическим видом, религией, полом или кастой, может оказаться, что в Индии вам лучше было бы родиться животным, чем человеком. В 2019 году муниципалитет Дели обнародовал план реконструкции одного из пяти приютов, которые город содержит для своих свободно разгуливающих где попало, мешающих дорожному движению священных коров. Вероятно, в ответ на критические высказывания о том, что город больше заботится о коровах, чем о жителях, городской министр животноводства сообщил: «Мы планируем разработать уникальную программу сосуществования, где пожилым гражданам будет позволено жить вместе с коровами».

Недавно дело дошло до крайности. Действующий премьер-министр Нарендра Моди пришел к власти на волне индуистского национализма. Этот человек присвоил Гангу статус личности. Река теперь обладает правами человека, но женщины, подобные Падме, зарабатывают по 150 рупий в день, а мусульман линчуют за продажу говядины.

Когда мы сели в машину, собираясь уезжать, подскочил помощник управляющего с полными руками полиэтиленовых пакетов: по полкило чая для каждого из нас. Аритра поблагодарил, а когда машина тронулась, повернулся к Дипаньяну: «Это СТС». (Сокращенное название одного из методов обработки.) Мне же он объяснил: «Самый дешевый».

Дикая природа вдохновила ландшафтный дизайн государственной турбазы Джалдапара, где я сегодня ночую. Территория комплекса уставлена гипсовыми моделями обитающих в округе животных. Какие-то из фигур попáдали, у каких-то отломаны выступающие части: они валяются тут же, на удивительно ухоженных лужайках. Невозможно отделаться от ощущения, что перед тобой миниатюрное поле для гольфа – после того, как по нему прошлась компания пьяных игроков, лупивших по статуям своими мячами, а может, даже и клюшками.

Мне нравятся такие места, нравится их сюрреалистическая разруха, нравится служащий, который не знает, в котором часу подают завтрак и подают ли его вообще, нравится все, кроме разве что крысиных экскрементов на моем балконе. Непонятно, что привлекает крыс на балкон, где нет ни еды, ни материала для устройства гнезда, да и вид не ахти. Видимо, это просто такое место, куда крысы приходят облегчиться. Крысиный туалет Джалдапары.

Турбазу будут перестраивать, потому что министр лесного хозяйства Западной Бенгалии в сотрудничестве с Корпорацией развития туризма Западной Бенгалии планирует устроить в соседнем лесу носорожий заповедник. Как раз в этот лес и собираемся отправиться мы с Дипаньяном и Аритрой. Мы хотим выследить «конфликтного леопарда» с радиоошейником – леопарда 26279, – которого переместили сюда полтора года назад, на земли, выделенные под будущий заповедник. Тогда животное еще не достигло взрослого возраста, и Наха хочет проверить, не вырос ли леопард из своего ошейника.

Заодно он хочет побеседовать с жителями деревни на окраине леса. Радиоошейники обеспечивают вас точками на карте, но не дают ответа на вопросы, которые встают, когда хищника выпускают на чей-то задний двор. Уносит ли леопард ваших коз? Согласны ли жители деревни терпеть такое соседство? Наха старается за всем этим уследить, словно социальный работник, курирующий приемную семью. Он дистанционно наблюдает за перемещениями леопарда и по телефону оповещает деревенских жителей, если замечает, что зверь приближается к их домам.

Этим утром у нас новый водитель, Ашок. Он редко вступает в разговор, предпочитая сосредоточиться на вождении. Не то что наш предыдущий шофер, который, чтобы не задремать, прилепил свой смартфон к лобовому стеклу и запустил телесериал. (Наха и бровью не повел. «Одним глазом в телефон, другим – на дорогу».)

Мы сворачиваем с бетона на грунтовку, уходящую в густеющие заросли. Ветки скребут по автомобилю. Ашок притих и, похоже, напрягся. Я сказала что-то не то? Он боится поцарапать краску?

Миновав ряд домиков, мы паркуемся рядом с человеком, который поливает грядку с цветной капустой пестицидом из бака, висящего у него за спиной. Наха выходит из машины, и мужчина выключает разбрызгиватель. Один его глаз затянут пленкой катаракты. Подходят трое других. Аритра прислушивается. Ничего нового. Леопарда они давненько не видали.

Мы едем дальше. Проезжаем мимо наблюдательной башни, которой пользуются охотинспекторы. Наха просит Ашока остановиться. Он хочет подняться наверх и поймать устойчивый сигнал. Аритра говорит мне оставаться в машине.

Наха спускается вниз по лестнице и снова занимает свое место в автомобиле. Он говорит, что мы сейчас всего в 300 метрах от леопарда.

И мы снова едем дальше. Дорога упирается в широкую реку. Наха опять выходит. Он идет вдоль песчаного берега реки, вздымая антенну над собой, словно факел. Ближе к противоположному берегу компания мужчин, стоя по пояс в воде, расчищает заросли водяного гиацинта.

Наха наклоняется к окну и сообщает, что мы в 150 метрах от леопарда. «Тук-тук-тук», – щелкает приемник. Ближе мы подобраться не можем, потому что животное на другом берегу реки. Наха показывает: «Прямо за теми людьми».

Моста поблизости нет, поэтому мы поворачиваем назад. В конце поездки Ашок нарушает молчание. Они с Нахой разговаривают на хинди. Когда Ашок нас высаживает, я спрашиваю Дипаньяна, о чем шел разговор.

«Его отца убил леопард».

Отец Ашока собирал хворост в лесу. Когда он не вернулся домой вовремя, Ашок, которому было тогда двенадцать лет, позвал друзей и отправился на поиски. Они нашли его, еще живого, у реки. В месте, похожем на то, где мы сегодня видели компанию мужчин, стоявших в паре десятков метров от леопарда. «Они отвезли его в больницу, – говорит Наха, – но он не выжил. Он сильно пострадал. Глаза и все такое. Должно быть, леопард его страшно покалечил».

На следующем отрезке пути у нас опять будет новый водитель, и это к лучшему. Мы собираемся в Паури-Гархвал, место, где леопарды представляют особую опасность. Тут все иначе, чем на чайных плантациях, где рабочие иногда могут спугнуть леопарда, спящего под кустом. Тут речь идет о преследовании и умышленном убийстве.

Глава 4

Зловещие пятна

Как леопард становится людоедом?

Дорога в Паури-Гархвал ведет путешественника через Малые Гималаи – малонаселенную гористую местность между подножиями и молчаливыми белыми громадами Больших Гималаев. Поездка приятная, но, как сообщают дорожные знаки, «КРАЙНЕ АВАРИЙНО ОПАСНАЯ». Оползни случаются так часто, что склоны некоторых гор издалека напоминают лыжные трассы. Чем выше забираешься, тем круче подъемы и виражи, так что с какого-то момента приходится входить в повороты вслепую, сигналя и мысленно приготовившись к столкновению.

Дорога идет вдоль старой паломнической тропы, связывающей индуистские святыни, стоящие вдоль берегов Ганга. В прошлые века верующие шли по тропе босиком и спали в простых соломенных хижинах. Главную опасность тогда представляли не автомобильные аварии, но леопарды, чья пагубная склонность проникать в незапертые помещения хорошо известна. Между 1918 и 1926 годами правительственные служащие приписывали 125 убийств одному-единственному леопарду, которого в международной прессе тех дней называли леопардом-людоедом из Рудрапраяга.

Святыни по-прежнему стоят на своих местах, и люди к ним по-прежнему наведываются, только теперь они приезжают на автомобилях и ночуют в отелях. Недостатка в скромных придорожных гостиницах здесь нет: отель «Нирвана», «Ом-отель», отель с подозрительным названием «Шив»[12]. Наш сегодняшний водитель, Сохан, дружелюбен и на первый взгляд невозмутим и не меняется в лице, какой бы сюрприз ни подбросила нам по дороге Индия: коровы, следы оползня, проносящиеся на бешеной скорости мотоциклисты, полуразвалившийся ткацкий станок. Умиротворение сползло с его лица лишь однажды – при виде мужчины, мочившегося на дорожный отбойник. Сохан ведет машину так умело, что я прекращаю нервничать из-за неработающих ремней безопасности на задних сиденьях индийских машин; эта моя озабоченность кажется Дипаньяну забавной. (По поводу подушек безопасности он выразился следующим образом: «Ты имеешь в виду такие выскакивающие воздушные шары?»)

Сегодня и завтра мы посетим три горные деревушки, расположенные в местах, где леопарды представляют наибольшую опасность. Если у нас останется время, мы съездим в Рудрапраяг, который за прошедшие годы разросся и превратился в небольшой городок. В том месте, где известного людоеда застрелил не менее известный охотник на людоедов Джим Корбетт, установлен памятник. В прошлом году Наха совершил собственное паломничество в Рудрапраяг, где попытался отыскать живых потомков свидетелей тех событий. Он тянется с переднего сиденья назад, чтобы показать мне фотографии. Памятник Корбетту нуждается в реставрации. Пьедестал пошел трещинами, а усы великого охотника осыпались. В ту поездку Дипаньяну удалось разыскать внука деревенского священника, помогавшего Корбетту. Среди прочего тот человек рассказал, что, если леопард убивает больше трех или четырех человек, крестьяне считают его злым духом.

В злых духов я не верю, но вопрос, что же случилось с этими леопардами, не дает мне покоя. В Северной Бенгалии, откуда мы только что вернулись, леопард тоже может атаковать человека при случайной встрече. После короткой потасовки застигнутая врасплох кошка убегает. Травмы случаются, но смерти бывают редко. Здесь, в округе Паури-Гархвал штата Уттаракханд, леопарды выслеживают людей как добычу. Каждый год на территории меньше штата Делавэр леопарды убивают от трех до четырех человек. Между 2000 и 2016 годами, докладывает Наха, леопарды нападали на людей 159 раз. И большая часть этих атак – хищнические, говорит он.

Что же заставило животных сменить рацион? Что случилось в Паури-Гархвале?

Корбетт винил во всем пандемию испанки 1918 года. Тогда за короткий промежуток времени умерло столько народа, писал он в книге «Леопард-людоед из Рудрапраяга», что индуистский погребальный обычай переносить тела на Ганг для кремации был на время заменен обрядом попроще. В рот умершему клали горящий уголек и сбрасывали труп вниз по склону в направлении реки. Леопард от такого обеда не откажется, и Корбетт предположил, что, питаясь трупами, хищники из Паури-Гархвала и пристрастились к человеческому мясу. Схожим образом и леопард-людоед из Панара – еще один трофей Джима Корбетта – начал убивать после вспышки холеры. Корбетт утверждал, что, прежде чем он вмешался, этот леопард прикончил четыре сотни человек. (Цифру подвергают сомнению бывший служащий Лесного департамента штата Гуджарат Х. С. Сингх в своей книге «Леопарды в меняющемся ландшафте» – и другие исследователи, в том числе Наха. Корбетт гонялся не только за большими кошками, но и за ростом продаж своих книг.)

Что могло сыграть на руку жителям Северной Бенгалии, так это активная охота на леопардов, которой предавались британские сахибы и их дружки, индийские раджи. Сингх пишет, что между 1875 и 1925 годами охотничьи отряды прикончили 150 000 леопардов. «Звери до сих пор, – говорит Наха, – могут опасаться людей». В моем родном штате пум (горных львов, или кугуаров[13]) давно не убивают ради вознаграждения, но стали ли они меньше остерегаться людей? Письмо с этим вопросом я отправила калифорнийскому исследователю горных львов Джастину Деллинджеру (с которым вы вскоре познакомитесь). Он так не думает. Горные львы не столько пугливы, сколько осторожны, – эволюция оттачивала эту их черту сотни тысяч лет, вероятно, потому, что именно она делает их такими удачливыми охотниками.

Холмы Паури-Гархвала спускаются вниз уступами, напоминая свадебный торт. Террасирование выкраивает на склонах холмов ровные участки, пригодные для возделывания, но я не вижу ни крестьян, ни – присмотревшись внимательней – сельскохозяйственных культур. Наха рассказывает, что регион столкнулся со значительным оттоком населения. Крестьяне уезжают и ищут работу в городах, поскольку практически любое занятие и проще, и выгоднее возделывания холмов. Террасы трудно орошать, а когда созревает урожай, на него покушаются обезьяны и дикие свиньи. За десять лет, с 2001 по 2011 год, здесь полностью обезлюдели 122 деревни. Это заметно: километр за километром перед нами мелькают заброшенные террасы – как будто бы едешь по топографической карте. Контурные линии кое-где уже сглажены возвращением дикой растительности. Из-за этого «одичания» разрастается кустарник, который служит леопарду укрытием во время охоты. Почти 99 % крестьян, которых Наха опрашивал для статьи, опубликованной в научном журнале PLOS One, считают, что это позволяет леопардам подбираться ближе к человеческому жилью. 76 % нападений леопардов на жителей округа Паури-Гархвал происходит в местах со средним и плотным кустарниковым покровом.

Людям приходится уезжать, и домашняя скотина все чаще пасется без присмотра – для леопардов это легкая добыча. Наха подчеркивает, что преследовать жертву на крутых склонах – так же как и возделывать их – непростая задача. Зато козой или теленком можно пообедать без особых усилий. В отличие от оленей и другой естественной добычи леопарда, домашний скот бегает медленно и не так осторожен.

Как и человеческие детеныши. Согласно данным, которые собрал Наха, 41 % жертв леопардов в Паури-Гархвале погибли в возрасте от одного до десяти лет. Еще 24 % смертельных случаев приходится на молодежь от одиннадцати до двадцати лет.

Тут в разговор вмешивается Сохан. Аритра дремлет, так что переводить приходится Дипаньяну. «Он видел такое». Это был 1997 год. Тринадцатилетняя девочка работала в поле одна: срезáла траву серпом. Было примерно четыре часа дня. Сохан отдыхал в автомобиле буквально в паре метров от нее, когда появился леопард. «Все произошло прямо у него на глазах, – говорит Наха. – Леопард напал сзади. Он прыгнул девочке на спину и перекусил ей вену на шее. Брызнула кровь. Это было ужасно».

Я спросила Сохана о физическом состоянии леопарда. Может, он хромал? Или был старым и истощенным? Джим Корбетт в своих мемуарах отстаивает теорию, что бенгальские тигры-людоеды были больными или ранеными и охотились на людей, потому что больше никого не могли поймать. (Как пума, которая напала на Бена Битлстоуна.) «В случае с леопардами Паури-Гархвала, – говорит Наха, – дело не в этом». Он почесывает щеку. Некогда четкая граница его бороды сглажена возвращением дикой растительности.

Сохан соглашается. После того трагического случая семью девочки уговорили некоторое время не забирать тело. Леопарды возвращаются к своей добыче, и местные жители позвали охотников. Тело приковали к железному столбу; охотники терпеливо ждали. Именно Сохан отвез труп леопарда в Лесной департамент для вскрытия. Не считая пулевых ран, других травм у зверя не было, как не было отсутствующих или сломанных зубов. «Он был в идеальной форме».

Наха говорит, что людоедами чаще становятся самки, которым нужно кормить детенышей. В своей книге Сингх выступает против слова «людоед», предполагающего, будто животное в каком-то смысле «сошло с ума». Термин возлагает вину на леопарда, снимая ее с человека и его деятельности, которая приводит к быстрому исчезновению лесов и обитавшей там добычи больших кошек. Кроме того, подчеркивает Сингх, с точки зрения хищника, мясо есть мясо. «Большие кошки едят все виды мяса… Так почему бы не человеческое? Кто вообще приклеил этим великолепным созданиям такой уничижительный ярлык?» – задает он вопрос. А затем отвечает: Джим Корбетт.

На этом этапе поездки к нам присоединяется жена Дипаньяна Швета Сингх – она тоже биолог дикой природы. Пара встретилась в Индийском институте дикой фауны, где они оба работают, но Швета здесь не по служебным делам. Она приехала, потому что в горах красиво, воздух чище и потому что сейчас неделя Дивали, и она хотела бы провести ее со своим мужем. Швета немного моложе Дипаньяна и веселее духом. Он и она разделяют страсть к исследованиям и к диким местам, куда заводят их научные интересы. Она и я – к индийским снекам в красочной упаковке, лентами которых, словно связками сосисок, увешаны все придорожные лавчонки.

Сохан останавливается в маленьком городке. Мы собираемся выпить чаю (и съесть пару пачек «Масала Манч»). Крутой склон за окном кафе спускается к Гангу. Река берет начало на леднике, и это видно по бледно-голубому оттенку воды. Здесь, наверху, заметно холоднее. Женщины поддевают под сари вязаные шерстяные кофты.

Наха посвящает меня в политику Лесного департамента по отношению к леопардам, убившим или покалечившим человека. В отличие от Соединенных Штатов или Канады, где животное в таком случае, как говорят, «устраняют», здесь учитывают разницу между оборонительным и хищническим поведением – или, как говорит Наха, спровоцированным и неспровоцированным нападением. Главный инспектор дикой природы штата официально объявляет леопарда «людоедом», если тот убил и съел троих человек или больше, – и в этом случае охотники или служащие Лесного департамента имеют право его пристрелить. Откуда они знают, что все эти люди стали жертвой одного и того же зверя? Они устанавливают в округе видеоловушки, учатся различать местных кошек и знают территорию каждой из них. (Леопардов идентифицируют по пятнам. Рисунок на шкуре леопарда так же уникален, как отпечатки пальцев у людей.)

Кошек, объявленных людоедами, больше не перемещают. Тут индийские лесные департаменты рассуждают так же, как североамериканские агентства дикой природы. Если вы увезете куда-то леопарда и на новом месте он убьет человека, теперь вы же и будете нести за это ответственность. Видия Атрейя, изучающая конфликты между человеком и леопардами, пишет, что перемещение само по себе повышает вероятность новых атак. Когда в 2011 году сорок леопардов переселили в лесистую местность в штате Махараштра, среднее число нападений в год подскочило там с четырех до семнадцати – и не только из-за увеличения поголовья леопардов. Атрейя объясняет рост двумя факторами. Во-первых, за время, проведенное в неволе, леопарды перестают бояться людей, а во-вторых, стресс от поимки и перемещения в незнакомую местность делает животных еще агрессивнее.

Кроме всего прочего, перемещение, как и в ситуации с черными медведями, решение временное. Уберите одного леопарда, и вскоре его место займет другой. Такими новичками часто становятся котята-подростки, недавно разлученные со своей матерью. Это не предвещает ничего хорошего: неопытные хищники чаще выбирают добычу, которую легче поймать.

Если не перемещение, что тогда? Как Лесной департамент поступает с леопардом, который убил лишь единожды или который режет домашний скот? Наха отвлекается от передачи о природе, которая идет по телевизору, висящему на стене над нашими головами. Диктор рассказывает о землеройках.

«Его могут поймать и держать в неволе», – говорит Наха. Когда я спрашиваю, где именно, он использует слово «зоопарк». Я интересуюсь, можно ли туда съездить. «Они закрыты для посещения».

Видимо, это не совсем зоопарки. Я пытаюсь представить, как это выглядит. «Открытые пространства, как в сафари-парках? Или клетки?»

Наха приглаживает волосы. Над его прической потрудился ветер, четыре часа дувший в открытое окно автомобиля.

– И то и другое. Обычно их держат взаперти, но иногда выпускают поразмяться.

– Как в тюрьме.

Наха не протестует против такого сравнения. Леопарды отбывают срок.

Позже, порывшись в интернете, я отыскала комплексный план улучшения одного из таких мест – реабилитационного центра Южного Каирбари в Западной Бенгалии: это недалеко от места, где мы побывали на прошлой неделе. Двадцать пять «ночных укрытий», выходящих на огороженную территорию. Центр принимает не столько «конфликтных» леопардов, сколько спасенных цирковых тигров и осиротевших детенышей больших кошек. Это учреждение тоже закрыто для публики.

Мой взгляд падает на рубрику «Утилизация твердых и жидких отходов». С тушами обращаются не так, как с фекалиями: ссылка ведет к рубрике «Пункт сбора костей». «Собранные таким образом кости утилизируются путем продажи». Неужели власти Западной Бенгалии участвуют в незаконной торговле «лечебными» останками диких животных? Учитывая высокие цены на кости тигров и леопардов, поневоле задумаешься о соблазне заменить пожизненное заключение смертным приговором.

Как и в США, здесь тоже есть люди, протестующие против политики властей и готовые взять дело в свои руки. Но если, скажем, калифорнийцы выпускают медведей из ловушек, установленных департаментом рыбных ресурсов и дикой природы, здесь, в Паури-Гархвале, недовольство направлено в противоположную сторону. Деревенские жители хотят, чтобы «людоедов» убивали, и не желают дожидаться второй или третьей жертвы. Стадное чувство может быстро взять верх. В одной из деревушек на нашем маршруте леопард недавно убил двоих человек. Жители не стали связываться с Лесным департаментом и самостоятельно установили ловушку. Юноша, немного говоривший по-английски, привел нас туда, где поймали леопарда. «Все были ужасно злы, – сказал он. – И поэтому они его сожгли, леопарда. Прямо в клетке. – Парень на мгновение притих, что я ошибочно приняла за проявление грусти, а потом достал смартфон. – Можно сфотографироваться?»[14]

Швете об этом деле известно. Ее криминалистическая лаборатория в Индийском институте дикой фауны получила вещественные доказательства и останки – в данном случае «пепел и камни со следами крови». Служащие Лесного департамента стараются убедиться, что поймали нужного леопарда, но крестьяне готовы растерзать любого, кто попадется в ловушку. «Они не знают, тот это зверь или нет, – говорит Швета. – Они просто хотят отомстить». Если бы все было сделано по закону, специалисты сначала сравнили бы ДНК пойманного леопарда с образцами, взятыми с кожи или из-под ногтей жертвы. (Cвязь!)

Наха оглядывает кафе. «Здесь не стоит об этом разговаривать». По-английски тут говорят не многие, но это слово на букву C они знают. Этим утром я заметила, что с лобового стекла нашего автомобиля пропала табличка с правительственным ID.

С такой же дилеммой сталкиваются служащие агентств дикой фауны в американских штатах, где принят закон о двух или трех нарушениях. Если штат решит не убивать хищников ни при каких обстоятельствах, владельцы ранчо, скорее всего, примутся отстреливать их самостоятельно – традиция, известная специалистам в области дикой природы как «застрелить, закопать и заткнуться».

Там тоже хватает злости. «Если вы разводите скот, овцы – это вся ваша жизнь, – сказал мне тогда в Аспене Стюарт Брэк. – Здесь замешаны сильные эмоции». У самого Брэка шесть лам. Вряд ли скажешь, что ламы – это вся его жизнь, но и он не забудет день, когда зашел за дом и увидел, как два соседских пса вцепились в глотку одной из его лам. А здесь, в Гималаях, хищники убивают не только ваш скот, но и ваших близких.

Наха берет куртку со спинки стула: «Уходим».

К полудню мы уже в самом сердце страны леопардов. Через окно машины Наха показывает место, где леопард подстерег и убил одиннадцатилетнего ребенка, возвращавшегося из школы. Последний десяток километров рассказы о смертельных случаях – в монотонном изложении Дипаньяна – следуют один за другим.

На автобусной остановке на безлюдном отрезке дороги у деревни Колханди: «Старик сидел здесь, когда на него напали».

На пути в Экешвар, наш следующий пункт назначения: «Здесь произошло два нападения. На пожилую женщину в пять часов утра. И на том же самом месте три года назад. Мужчина тридцати восьми лет возвращался с поля».

У поля, что граничит с лесом в местечке Малета, по соседству с Экешваром: «То ли пятнадцать, то ли шестнадцать человек косили здесь траву. Это было самое дерзкое нападение. Зверь уволок женщину. Прямо посреди бела дня».

Сохан останавливается у обочины. Дорога в Экешвар слишком узкая для нашего автомобиля, поэтому дальше мы идем пешком. Наха берет сумку с заднего сиденья и хлопает дверцей. Он показывает на склон холма, спускающийся к деревне. «Вон там леопард убил и съел женщину. Поздно вечером. В 2015 году».

На дороге длиной около километра мы встречаем женщину с серпом в руке. «Видите ее, – говорит Наха, кивая в ее сторону, как будто собирается поделиться с нами какой-нибудь пикантной деревенской сплетней. – Она идет в лес. Она рискует, отправляясь косить траву в одиночестве». Но у этой женщины нет выбора. Скоро ляжет снег, а ей нужно запасти сена для коров.

Местное самоуправление в Паури-Гархвале представлено «системой старост». Заручитесь поддержкой и доверием деревенского старосты или священника, и работать вам будет гораздо проще. Наха бывает в этих местах регулярно, поддерживая отношения с обоими, и это приносит свои плоды. Сначала мы останавливаемся у дома старосты Экешвара. Старосты дома нет, но нас встречает его брат Нарендир, высокий мужчина со щербинкой меж зубов и в сланцах – одном сером, другом бордовом, хотя на улице довольно холодно. Он приглашает нас внутрь – или, скорее, наверх. В это время года дожди идут так редко, что крыши используют как жилое пространство. На солнце рассыпан для просушки красный перец-чили. Спутниковую тарелку для устойчивости подпирает кучка камней.

Швета переводит: «Ему нравятся леопарды, хоть они иногда и крадут его скотину. Он говорит, что это их естественная добыча и он готов с этим мириться. Он не одобряет тех, кто их убивает». Как сказал один мой недавний знакомец, американский ранчеро – по совместительству, как это ни удивительно, активист, выступающий в защиту горных львов: «Если у вас есть живая скотина, то будет и мертвая».

Наха просил Нарендира и его брата отобрать кого-нибудь из жителей деревни в группу реагирования. Это будет такая же оперативная служба, какие с помощью Дипаньяна уже созданы в Северной Бенгалии, но здесь ей придется контролировать не столько диких животных, сколько людей. Большинство кандидатов – бывшие военнослужащие, потому что соседи их уважают и потому что, объясняет Наха, они «способны утихомирить толпу». Я видела перечень снаряжения членов команды. Там был «поликарбонатный полицейский щит 3–5 мм толщиной» и «поликарбонатная полицейская дубинка».

Швета отмечает, что люди озлоблены на правительство не меньше, чем на леопардов. Если бы в деревнях были школьные автобусы, детям не приходилось бы топать пешком по пять километров в сумерках, когда леопарды нападают чаще всего. Если бы были больницы и машины скорой помощи, кого-то из жертв можно было бы спасти. Но нет ни того ни другого. Только и остается, что срывать злость на леопардах.

Наха не раз проводил информационные лагеря в этих деревнях. Он рассказывал родителям, как важно, чтобы дети возвращались из школы группами, а не поодиночке. Он пытался убедить людей не выбрасывать туши погибших животных на обочины дорог в качестве угощения для стервятников – ведь они привлекают и леопардов. Но в маленьких деревеньках, подобных этой, менталитет и привычки меняются медленно. Двадцать лет назад, вспоминает Наха, были случаи, когда леопарды в Паури уволакивали женщин, которые по ночам ходили по нужде в кусты. Со временем туалеты в домах появились, но поначалу люди отказывались ими пользоваться. «Они не сразу начали понимать, что опорожнять кишечник в помещении – это нормально».

Наха уходит проверить фонарь, который он установил в свой прошлый приезд в рамках контролируемого исследования, призванного оценить, помогают ли эти так называемые лисьи огни отпугивать леопардов от человеческого жилья. «Лисьи огни» – это фонари на солнечных батареях; они включаются и выключаются случайным образом, чтобы с расстояния казалось, будто люди с фонариками патрулируют местность. Такие фонари обещают стать эффективным, хотя и временным решением. Чтобы звери к ним не привыкали, фонари следует использовать с перерывами. Объяснить это людям непросто, говорит Наха. Они хотят держать фонари включенными постоянно. У Стюарта Брэка были те же трудности со скотоводами, которые пытались отпугивать волков и койотов с помощью красных флажков – колышущихся на ветру лент, привязанных к изгороди. Стоило фермерам убедиться, что флажки работают, они их вообще не снимали, вместо того чтобы развешивать их только в сезон отела и в другие периоды повышенной активности хищников.

В этом году Наха уговаривает деревенских старост подавать заявки на финансирование по Национальной программе обеспечения занятости сельского населения имени Махатмы Ганди. Деньги позволят деревне нанять человека, который будет расчищать заросли вокруг домов; кроме того, их можно будет потратить на устройство безопасных ночных загонов для скота. Прогрессивные агентства Службы контроля дикой фауны Министерства сельского хозяйства США предлагают те же меры фермерам, которые звонят им и требуют пристрелить горного льва, который таскает их скотину или домашних животных. Что, если бы службы контроля дикой фауны не предлагали, но требовали принятия этих мер? Что, если бы они организовывали и оплачивали расчистку кустарника или строительство загонов? Что, если бы непрогрессивные агентства стали чуточку прогрессивнее? Вернувшись домой, я позвонила Стюарту Брэку. Он пока не наблюдает никаких признаков того, что подобный подход в ближайшее время превратится в национальную стратегию. «Это скорее общая философия».

Я издала нечто среднее между разочарованным вздохом и пренебрежительным фырканьем:

– Служба контроля дикой природы поддерживает идею только на словах?

– Я бы так сформулировал: этот корабль трудно развернуть. Но он постепенно поворачивается.

День заканчивается высоко в горах в деревеньке Хирсу, где Институт изучения дикой природы арендует дом. Дом не обставлен и не отапливается, но роскошный вид на долину искупает неудобства долгих часов сидения в автомобиле. Холм, начинающийся сразу за домом, покрыт лесом; стволы деревьев обвязаны пучками травы для просушки – так, чтобы их не достали пасущиеся на воле коровы. Аритра стоит рядом со мной на балконе, не отрывая взгляда от деревьев в «гавайских юбочках». Он что-то услышал.

Наха наблюдает за своим племянником. «Аритра боится, что леопард вот-вот спрыгнет с холма. – Он указывает на песчаный участок сбоку от дома. – Если б тут разгуливал леопард, он оставил бы следы».

Здоровенный лангур, черномордый и мускулистый, как бабуин, падает с дерева и дает стрекача, до полусмерти напугав меня и Аритру. «О, – с невозмутимым лицом комментирует Наха, – вот и ваш леопард». Он уходит в дом помогать Швете с обедом.

Чтобы полюбоваться видом (и потому что стола и стульев у нас нет), мы едим на улице, на забетонированной площадке перед домом. Швета развела костер и соорудила из веток вертел. Кто-то открыл кварту крепкого пива Godfather. Когда мы заканчиваем есть, уже больше десяти вечера. Швета поддерживает огонь. Наха рассказывает про агхори, индуистскую секту, практикующую ритуальный каннибализм. Его повествование прерывается пронзительным воплем, таким громким и странным, что непонятно, человеческий ли он. Такого звукового эффекта не каждому фильму ужасов удается добиться.

«Леопард! – шипит Аритра. – Леопард!» Он не имеет в виду, что этот звук издает леопард. Он имеет в виду, что леопард на кого-то напал. Я готова с ним согласиться: именно такой крик мог бы издать человек, которого убивает леопард, – ужас, боль и пережатые челюстями голосовые связки. Крик поднимается снизу – от подножия холма, где дорожка, ведущая к деревенским лавкам, подбирается к россыпи жилых домов. «Поднимайтесь, вставайте!» Мы встаем и стоим, испуганные и обратившиеся в слух, пытаясь понять, что происходит. Леопард? Безумец? Пьяный? Агхори? К звукам снизу присоединяются другие голоса, но по их интонации не похоже, будто леопард убивает человека на глазах у соседей или что они пытаются его остановить. Вскоре голоса удаляются: страдающее существо уводят или уносят прочь.

Уже поздно, а тропинка крутая и неосвещенная. Мы поспрашиваем утром.

После завтрака мы собираем вещи и, нагруженные сумками, начинаем опасный спуск по тропинке к нашему автомобилю. Над домиками внизу вьется дымок, вокруг раздается привычный для Гималаев утренний шум: женщины подметают, мужчины кашляют, звенят коровьи колокольчики. Спустившись, Наха останавливается, чтобы поговорить с женщиной, которая стоит в дверях своего дома. Он хочет выяснить, что здесь стряслось вчера вечером.

Наха догоняет нас у машины. Это был не леопард и не пьяница. «Это был случай демонической одержимости», – слышу я слова, которые он произносит своим фирменным небрежным тоном, как если бы в этом происшествии не больше примечательного, чем в вывихнутой лодыжке.

И часто тут такое случается?

Аритра запихивает охапку спальных мешков поглубже в багажник машины Сохана. «По меньшей мере раз в месяц», – отвечает он, немного подумав.

Я вспомнила, как священник из Рудрапраяга рассказывал Дипаньяну, что леопард, убивший трижды, – это злой дух. Возможно, это все-таки был леопард.

Сегодня мы едем в город Дехрадун, где живут Дипаньян и Швета и где находится Индийский институт дикой природы. Демонов мы оставляем позади, чего не скажешь о леопардах. В 2009 году отощавший леопард заявился в Дехрадуне. Прежде чем зверя застрелили, он ранил 19 человек.

Как правило, индийские леопарды наведываются в города исключительно по ночам: придушив бродячую собаку или порывшись в мусоре, они возвращаются в лес еще до рассвета, поэтому их визиты чаще всего проходят незамеченными. Неприятности начинаются, если большие кошки с рассветом не уходят. В книге Х. С. Сингха описаны 43 истории о «леопардах, которые блуждают по городу». Кошки делают то же самое, что и горожане: посещают храмы, прогуливаются по кампусам колледжей и приходят в больницы. Однажды леопард средь бела дня заявился в Центральный институт изучения хлопка. В поселке под Чандигаром женщина, вернувшись домой, обнаружила, что леопард спит в ее постели перед включенным телевизором. В 2007 году леопарда, которого уже несколько дней видели то там, то сям в городе Гувахати, поймали в элитном торговом комплексе, где он «околачивался у банкоматов», как будто у него кончилась наличность.

Если все идет как надо, леопарда обычно быстро усыпляют и выпускают в ближайшем лесу. Но еще чаще события разворачиваются так же, как в том случае, когда леопард перепрыгнул через стену поместья, принадлежащего болливудской звезде Хеме Малини:

1. Человек, первым наткнувшийся на леопарда, убегает или прячется. («Садовник и сторож заперлись в комнате».) Часто бывает и наоборот: в спальне или в ванной запирают леопарда.

2. Вызывают полицию, но, так как у полиции нет ни опыта в таких делах, ни дротиков с транквилизатором, толку от нее немного. («Когда один из полицейских попытался войти в дом, леопард зарычал, после чего полиция решила дождаться специалистов из Лесного департамента».) Хотя надо отдать полицейским должное: иногда им удается удачно сымпровизировать. Полицейские, которых вызвали по поводу леопарда, пробравшегося на территорию фанерного завода в пригороде Дели, поймали зверя тренировочной сеткой для игры в крикет.

3. Задолго до прибытия представителей Лесного департамента (в истории Хемы Малини ожидание растянулось на четыре часа) леопард сбегает. Леопард, забравшийся в дом Малини, улизнул в целости и сохранности.

Индийский институт изучения дикой природы стоит на краю небольшого леса, но Наха не припоминает дехрадунского леопарда. Кто на самом деле вечно ошивается у института, так это макаки-резусы – их здесь десятки – и команда ученых, изучающих макак; с ними я собираюсь увидеться завтра.

Мы уже на полпути в Дехрадун. В ушах у Шветы наушники, она кивает в такт музыке. Аритра пытается втолковать мне основы индуизма. Когда мы спускаемся с холмов, черномордые серые лангуры, которых мы видели на крышах и деревьях, исчезают, уступая место обезьянкам поменьше, с розовыми мордочками и светло-рыжим мехом, – это и есть макаки-резусы. Макаки выходят прямо к дороге. Они сидят на цементных плитах, которые заменяют здесь дорожные отбойники, ожидая подачки или объедков, выброшенных из окна автомобиля.

На севере Индии у каждого есть своя история про макак. Наха проснулся однажды утром от того, что макака сидела у него на груди. После короткой, напряженной игры в гляделки Наха закрылся от макаки одеялом, и та убежала. В другой раз макака поднялась по пожарной лестнице их многоквартирного дома и запрыгнула на кухонный стол. «Она могла бы сожрать что-нибудь и уйти, но нет. Она схватила индукционную плиту и швырнула ее на пол. Просто вошла, расколотила плиту и удрала. День прошел не зря».

Я слышала, что они воруют солнечные очки. «Да, – говорит Наха. – И смартфоны. А потом бросают их вниз с деревьев. Смысл их жизни – досаждать людям».

Швета вынимает наушники. «Они это делают, потому что такое поведение вознаграждается. Если обезьяна ворует телефон, человек возвращается и предлагает ей пищу – люди знают, что обезьяна бросит телефон и возьмет еду».

Дипаньян не уступает: «Швета, помнишь тот раз, когда они заявились на террасу и перевернули вазон с цветами? – Он оборачивается ко мне: – И загадили все вокруг. Им просто нравится изводить людей».

Швета снова надевает наушники.

Наха смотрит в окно: «Точно тебе говорю».

Глава 5

Мартышкин труд

Контрацепция для мародерствующих макак

Индийский институт изучения дикой природы – это комплекс отдельных бетонных строений, соединенных внешними переходами. Из-за того, что переходы эти лишены стен, здесь время от времени можно встретить макак из ближайшего леса, расхаживающих рядом с людьми. Ни те ни другие не обращают друг на друга особого внимания, как если бы обезьянам тоже нужно было попасть на какое-нибудь совещание или сделать парочку фотокопий. Такое беспечное сосуществование людей и обезьян в Индии встретишь нечасто.

«Обезьяны осадили Агру», – гласил заголовок газеты Times of India, вышедшей в печать в неделю моего приезда. Заметка была помещена в отдельном разделе, занимающем целую полосу, и снабжена двухцветной графической надписью: «Обезьянья угроза», где буква О выполнена в виде обезьяньей головы с оскаленными клыками. В передовице рассказывалось о грудном младенце, получившем несовместимые с жизнью травмы, когда макака-резус выхватила его из рук матери. «Ранее в этом же месяце, – утверждается в другой статье Times, – стая обезьян насмерть забила камнями 72-летнего мужчину». National Herald сообщает, что обезьяны Агры «армиями маршируют из района в район». За те одиннадцать месяцев, что мои Google-оповещения были настроены на выдачу новостей об обезьянах Дели и Агры, индийские газеты сообщили о восьми смертельных «атаках макак».

Последнее десятилетие отметилось небольшой эпидемией случаев, когда люди падали с балконов из-за обезьян. Я нашла выпуски новостей с сообщениями о шести подобных смертях – и это только за последние три года. Самой известным стала гибель в 2007 году заместителя мэра Дели С. С. Баджвы. Он вышел на балкон подышать воздухом, когда на него внезапно налетела стая макак, штурмовавших здание в поисках пищи. Когда он попытался их остановить – а может, убраться у них с дороги (свидетелей не было), – он потерял равновесие и перелетел через перила.

И хотя я сомневаюсь во враждебных намерениях макак, на которые намекает слово «нападение», вторжение обезьян в домá, вне всякого сомнения, может вытрепать нервы. Недавно я ездила в Удайпур, где каждый вечер ужинала в каком-нибудь из ресторанов на крыше, которых в этом городе множество, и наблюдала, как в сумерках откуда ни возьмись появляются лангуры и макаки и принимаются за свои вечерние бесчинства. Они взбегали по пожарным лестницам и перескакивали со здания на здание, словно Том Круз, преследующий злодея. Однажды вечером, ковыряясь в незатейливом дале[15], я подняла глаза и увидела, что на декоративном брусе над моим столом повис лангур. Если бы официанты не держали под рукой палку для отпугивания обезьян, ужин внезапно мог бы стать гораздо затейливее. Когда сверху неожиданно шлепается 20-килограммовая обезьяна, тут же отшатываешься, не задумываясь. Если в это время стоять на балконе или на крыше, высок риск тоже неожиданно свалиться вниз.

Из тех же статей я узнала, что Индийский институт изучения дикой природы разрабатывает противозачаточную вакцину для обезьян. В Times of India писали, что укол «стерилизует животное в течение нескольких минут». Разве это не прекрасно! Несложная в применении контрацепция длительного действия для бесконтрольно размножающихся, проблемных диких животных. Собираясь в Индию, я не смогла согласовать по электронной почте дату встречи с директором по науке Камаром Куреши, который к тому же взял отпуск на время празднования Дивали. Когда мы возвращались в Дехрадун, Наха согласился сопроводить меня к нему, чтобы я могла докучать человеку лично.

Сейчас девять часов десять минут утра понедельника. Я жду Дипаньяна у главного входа. Сторож выкатил для меня на солнышко офисное кресло. На стороже такая шикарная униформа – в том числе набедренный пояс с бахромой и великолепный красный берет с пером, – как если бы под его охраной находились не биологи, а королевские персоны. Сразу за воротами стоит невысокий домик, окруженный забором из рабицы и увенчанный витой колючей проволокой. Макака как ни в чем не бывало пробирается через ее петли.

По институтскому газону идет Наха, который вышел меня встретить. По пути в главное здание он говорит, что Куреши сейчас на еженедельном утреннем совещании. Он провожает меня до кабинета Куреши и обещает сообщить ему, что я жду.

Канцелярские принадлежности на столе директора по науке оформлены в анималистическом стиле: стакан для ручек в полосках, как у зебры, бутылочка для воды в полосках, как у тигра. Слева от меня – раздвижная стеклянная дверь, выходящая на террасу, через которую – неудивительно – макаки дважды проникали внутрь, обыскивали рабочие столы, расшвыривая документы и канцтовары, и, не найдя ничего съедобного, выметались тем же путем, что и пришли. Об этих случаях мне поведал – в основном жестами – мужчина, сидящий за столом в глубине кабинета Куреши. Он не говорит по-английски, и в чем заключаются его обязанности, осталось для меня загадкой. На нем полосатая рубашка с короткими рукавами и жилет – тоже полосатый. Куда ни глянь, всё тут в полосочку.

Входит секретарша и кладет две открытые папки с документами на стол Куреши. Папки пестрят закладками-стикерами.

– А то он будет подписывать где попало! – Она смеется. – А сэр знает, что вы здесь?

– Да, конечно. Он на совещании.

Она сочувственно цокает языком. «Его совещания могут длиться бесконечно. Удачи вам». Полосатый служащий засыпает, сидя на стуле. На противоположной стороне двора, по краю крыши, семенит макака.

Примерно в одиннадцать приходит Куреши в компании нескольких научных сотрудников. Директор по науке – высокий, подтянутый мужчина, приветливый и приятный в общении. Вместо дежурного «Как дела?» он спрашивает: «Как вам в Индии? Желудок справляется?»

Прежде чем углубиться в науку, мы беседуем об Индии и ее проблемах с животными в целом. «Чуть ли не вся страна – неприкосновенная святыня, – говорит Куреши. Он разговаривает со мной и одновременно ставит подписи в местах, отмеченных закладками. – В том смысле, что наши законы довольно жесткие». С тех пор как в 1972 году был принят Акт о (защите) дикой природы, диких животных нельзя убивать или ловить без разрешения или пока конкретный вид официально не объявят «вредительским». Куреши бросает взгляд поверх очков. «И люди такой подход поддерживают».

Индуистские боги зачастую целиком или частично выглядят как животные, или заимствуют черты нескольких разных животных, или их супруги – животные, или они ездят на ком-нибудь из животных. Я рассказываю, как во время первой моей поездки в Дели живая крыса упала откуда-то сверху и приземлилась мне на ногу. «Это благословение! – воскликнул мужчина, с которым я шла по тротуару. – На крысе ездит бог Ганеша».

Сотрудники Куреши внимательно слушают. «Здесь все – божество! – восклицает один из них, по имени Уддалак Биндхани. – Базилик – божество! Это одна из жен Вишну».

«Если задуматься, – говорит Дивиа Рамеш, молодой поведенческий эколог с легкой улыбкой и проколотой бровью, – это на самом деле хорошо, потому что люди чувствуют глубокую связь с природой».

Но даже индуистская терпимость имеет свои пределы. Особенно у фермеров. Как-то так получилось, что основные сельскохозяйственные вредители в Индии – в то же время священные животные. Слоны представляют бога Ганешу, а обезьяны – Ханумана. Дикий вепрь – воплощение Вишну. Нильгау, или синий бык, – на самом деле антилопа, но гау означает «корова», а коровы священны. Когда власти задумались о том, чтобы разрешить отстрел синего быка, для начала им пришлось его переименовать. Нильгау теперь называется рой, или «лесная антилопа».

Несмотря на нескончаемую шумиху в СМИ по поводу «обезьяньей угрозы», власти ни в Агре, ни в Дели так и не объявили макак вредителями. А если бы и объявили, им было бы очень сложно отыскать желающих на должность истребителя обезьян. «Вы не найдете никого, кто стал бы их убивать», – говорит Ниланьяна Бхоумик, журналистка из Дели, с которой я недавно встречалась. Ветеринарная служба муниципалитета Дели с трудом находит людей, готовых ловить макак даже для того, чтобы просто переселить их в другое место, как предписывает принятая стратегия. От этой работы отказываются не только индусы, но и люди других вероисповеданий, потому что ловцы обезьян нередко сталкиваются с оскорблениями и угрозами в свой адрес.

Усугубляют проблему подношения. По вторникам и субботам верующие приходят в храмы Ханумана, чтобы совершить пуджу. Изображениям внутри они подносят кокосы и венки из бархатцев; живым представителям бога, околачивающимся снаружи, достается самоса и сок манго. Кормить диких животных – как известно, кратчайший путь к конфликту. Перспектива получить лакомство побуждает животных, которые обычно относятся к людям с опаской, идти на риск. Риск вознаграждается, и поведение обостряется. Опаска сменяется бесстрашием, а бесстрашие перерастает в агрессию. Если не дать обезьяне еду, которую вы держите в руках, она ее выхватит. Если вы станете сопротивляться или оттолкнете животное, говорит Куреши, обезьяна может вас ударить или укусить. По данным газеты Times of India, в 2018 году в больницы Дели обратились 950 пострадавших от укусов обезьян.

Куреши вспоминает, как посещал храм Ханумана в Химачал-Прадеше, куда ездил на рабочую конференцию. Встречающая сторона предупредила его не брать с собой ценных вещей, чтобы макаки не смогли стащить ничего, что можно обменять на еду. Телефон и бумажник Куреши оставил в бардачке запертого автомобиля. «Один тип подобрался ко мне и… – Куреши встает и выворачивает карманы. – Ей-богу! Они засовывают лапы вам в карманы и как следует обыскивают вас!»

У меня тоже есть история про макак. Она произошла недалеко от Бунди, в Раджастане, на пешей тропе, которая ведет через густые заросли к руинам возвышающейся над городом крепости XIV века. Я знала, что там, наверху, живут обезьяны, потому что в сумерках над парапетами маячили их силуэты. Я вышла рано утром. С собой у меня были бананы. Я напрашивалась на неприятности. Я хотела знать – каково это, когда тебя грабит макака? Моя подруга Стеф шла позади, намертво вцепившись в айфон, чтобы задокументировать преступление. На первой фотографии я смотрю под ноги, чтобы не споткнуться; в руке у меня оранжевая пластиковая сетка с бананами. Но присмотритесь: из-за валуна чуть дальше по тропе торчит маленькая рыжая головенка. В объектив не попала еще одна притаившаяся обезьянка. Разбойники в ожидании почтовой кареты. Когда я поравнялась с валуном, первая макака выскочила мне навстречу. И пока мы стояли там, меряя друг друга взглядами, вторая налетела сзади и выхватила бананы. Четко сработано! Я бы не назвала это нападением. Это было похоже на кражу сумочки: все случилось так быстро, что я даже испугаться не успела.

В 2008 году городские власти Дели приняли закон, запрещающий кормить диких обезьян, но, если верить новостям, ни одного штрафа так и не было выписано. Рядом с храмом Ханумана в делийском районе Коннот-Плейс я видела, как один человек подбирался к стайке макак. Он украдкой оглядывался по сторонам, как если бы собирался подойти к проституткам, а не к обезьянкам. Затем он быстро сунул макаке сетку с помидорами и принялся наблюдать, как дородная самка, усевшись на задние лапы, со знанием дела высасывает мякоть и размазывает по мостовой кожуру. Служащий храма все видел, но предпочел не вмешиваться.

Это потому, настаивает Куреши, что он понимает важность жеста: «Хочешь попасть на небеса? Тогда корми обезьян. Хочешь заслужить там теплый прием? Корми обезьян».

«И это те же люди, – добавляет Рамеш, – которые верещат: "Избавьте нас от этих макак!"»

Куреши захлопывает папку и кладет ручку на стол. «Многие люди, которых мы опрашивали, говорят: "Не убивайте их!" Они хотят, чтобы обезьяны просто исчезли». Так везде: люди хотят, чтобы дикие животные жили, но только не у них на заднем дворе. Белки в парке ужасно милые. Белки, разоряющие ваши горшки с цветами, – просто ужасные.

Куреши добавляет, что есть еще одна проблема с сокращением поголовья под контролем государства – он имеет в виду отстрел диких свиней и нильгау. Убивать их разрешено, но законом запрещено употреблять в пищу их мясо. «А здесь, – он имеет в виду в Индии, – мы не убиваем животных, просто чтобы убить. Так только психопаты поступают».

Остается надеяться, что наука отыщет способ контролировать рождаемость проблемных животных. Команда Куреши действительно разрабатывает иммуноконтрацептивную вакцину для макак, но то, что эта вакцина стерилизует животное «за несколько минут», как пишет Times of India, – неправда. К тому же препарат не рассчитан на пероральный прием, как писали другие СМИ. Куреши ставит локти на стол. «Таблетка для контроля рождаемости обезьян – недостижимая мечта». Нужно не просто удостовериться, что достаточное число особей на регулярной основе получают с едой достаточное количество контрацептива, но и не допустить, чтобы препарат попадал в организм других зверей[16].

Оральные контрацептивы лучше всего работают в контролируемых условиях, там, где обитает всего один вид животных. Например, в канализации. Чтобы сократить популяцию серых крыс, в некоторых американских городах стали применять оральный контрацептив под названием «Контра-пест», в состав которого входят два активных ингредиента. Первый, VCD (4-винилциклогексен диэпоксид) уменьшает число фолликулов в яичниках. Первоначально VCD использовался как промышленный пластификатор, но, когда выяснилось, что он негативно влияет на здоровье человека, а испытания на безопасность подтвердили, что VCD – эндокринный дизраптор, его стали использовать для контроля рождаемости у крыс. Для того чтобы VCD подействовал, нужно время, поэтому в препарат добавили второй компонент, рассчитанный на самцов. Триптолид воздействует на живучесть сперматозоидов и яйцеклеток, пока животное его употребляет. Сейчас еще нельзя с уверенностью сказать, что оба компонента вместе надежно обеспечивают долговременную стерилизацию колонии крыс, но несколько американских городов решили дать этому средству шанс. Однако подобный подход, очевидно, не сработает в случае разгуливающих на свободе обезьян, диета которых отличается большим разнообразием.

Индийский институт изучения дикой природы проводит испытания инъекционной иммуноконтрацептивной вакцины под названием PZP (porcine zona pellucida, или вителлиновый слой яйцеклетки свиньи). Вителлиновый слой – это окружающая яйцеклетку защитная белковая оболочка, снабженная рецепторами, реагирующими на сперму. Если дать самке вакцину, содержащую чуждый вителлиновый слой (скажем, свиной), ее иммунная система станет вырабатывать антитела против собственного вителлинового слоя. Эти антитела садятся на рецепторы, лишая сперматозоиды доступа к яйцеклетке. Оплодотворение не происходит.

Логистических препятствий не счесть. Подобно многим другим вакцинам, PZP требует периодического введения бустера для поддержания иммунной системы. Это, конечно, та еще задачка, когда речь идет о свободно перемещающихся животных. Переловить и вакцинировать всю популяцию даже единожды – это долго и дорого. Если придется вводить бустеры, денег и времени потребуется еще больше. Кроме того, обезьян нужно будет помечать какой-то нестирающейся меткой – татуировкой, например, чтобы вакцинаторы могли понять, кто уже получал первую дозу вакцины, а кто еще нет.

В Соединенных Штатах лабораторно синтезированный вителлиновый слой испытывали в основном на географически изолированных популяциях животных. Хорошими кандидатами на вакцинацию стали дикие лошади острова Ассатиг, потому что остров маленький, а лошади сбиваются в табуны: вакцинировать всех сразу не такая сложная задача. Вторая доза вводится через три – шесть недель, после чего, по всей видимости, повторять вакцинацию потребуется ежегодно. Учитывая, что по индийским городам скачут десятки тысяч диких макак-резусов, нет смысла даже пытаться.

Создание эффективной PZP вакцины для обезьян ставит перед учеными и другую проблему: если самка не забеременела, следующий эструс у нее наступит раньше, и каждый раз самцы будут реагировать поведением, характерным для брачного сезона. Это значит, что они будут еще агрессивнее – не только в отношении других макак, но и, скорее всего, в отношении человека тоже, – причем более длительное время. Такое уже случалось с белохвостыми оленями в нескольких американских испытаниях PZP. Самцы оленей не проявляют агрессию в отношении людей, но они активнее передвигаются в поисках секса и чаще выходят на дороги и автострады, что чревато неприятными последствиями как для оленей, так и для водителей. Отчасти по этой причине иммуноконтрацептивные исследования в Соединенных Штатах сфокусировались на вакцине, которая блокирует эффекты половых гормонов. Гонакон останавливает половой цикл самок. После первой инъекции и единственного бустера 92 % кобыл в Национальном парке Теодора Рузвельта в Северной Дакоте даже семь лет спустя были неспособны к размножению. Исследование продолжается, и есть надежда, что бесплодие окажется необратимым.

Существует ли иммуноконтрацептивная вакцина, которая может обеспечить необратимую стерильность с первой дозы? Национальный научно-исследовательский центр дикой природы и Американское бюро по управлению земельными ресурсами в настоящее время тестируют одну такую вакцину на популяции диких лошадей, которая так разрослась, что привычная экосистема больше не может их прокормить. Вакцина содержит два активных компонента (BMP-15 и GDF-9). Антитела против них нарушают способность яйцеклетки обмениваться сигналами с клетками, которые ее окружают и поддерживают, – и яйцеклетка не созревает. Поскольку эта вакцина не требует маркировки животных и отслеживания их для введения бустера, она кажется перспективной и для контроля популяции городских макак.

Куреши думает, что проблема с иммуноконтрацепцией – да и с любой контрацепцией для обезьян, если уж на то пошло, – шире. Дело в том, что люди будут думать, будто «обезьянья угроза» испарится сразу же, как начнется вакцинация. «Но вы же не убиваете животное, – говорит он. – Оно проживет отведенную ему жизнь». Городские макаки живут от двенадцати до пятнадцати лет. По подсчетам Куреши, пройдет семь-восемь лет, прежде чем популяция сократится настолько, чтобы это стало заметно обычному, обозленному на макак индийцу. «Люди станут говорить: "Вы потратили столько денег и все впустую?"»

Куреши приносит свои извинения. У него еще одно совещание. Рамеш выходит со мной на улицу, помогает поймать авторикшу и запрыгивает на сиденье рядом, чтобы проводить меня в короткой поездке до отеля. По дороге мы минуем русло пересохшего ручья, куда люди сбрасывают мусор. Каждый раз, проезжая мимо, я вижу там свиней или обезьян, копающихся в отбросах. Я спрашиваю, пытаются ли местные власти взять мусор под контроль, как в Колорадо.

Рамеш отвечает, что кампания по очистке города уже началась. Там, где раньше были только общественные свалки, теперь от дома к дому ездят муниципальные мусоровозы. В одном районе мусоровоз даже оглашает окрестности мотивирующей песенкой.

Я интересуюсь успехом кампании. Рамеш смеется: «В этих высотках столько этажей, что никто не удосуживается спускаться вниз и складывать мусор в баки. Жители просто выбрасывают мешки из окон».

Люди!

Странным образом утешает лишь то, что от индийской «обезьяньей угрозы» в виде исключения страдают в основном высшие классы. Городские обезьяны облюбовали парки с деревьями и другие благоустроенные пространства – места, где живут состоятельные люди. С деревьев и кустов они перебираются на крыши и веранды и через открытые окна проникают в дома. Они обчищают особняки и офисы юристов и судей. Обезьяны заявлялись и в резиденцию премьер-министра, и – к вящей радости авторов газетных заголовков – в здание парламента.

«Они разгуливают по комнатам!» – возмущалась Мира Бхатия, юрист, выступающая от имени резидентов одного престижного жилого комплекса, который одолевают обезьяны. Как-то днем в Дели я встречалась с Бхатией за кофе. Она рассказала, что состоит в элитном фитнес-клубе, который посещает и сам премьер-министр Нарендра Моди. «Не успели они открыть новый бассейн, как обезьяны тут же попрыгали в воду!»

От лица своего жилищного комплекса Бхатия подала судебный иск о защите общественных интересов, и в 2007 году Высокий суд Дели обязал городскую ветеринарную службу разработать план действий. На сегодняшний день это бремя особенно тяжким грузом легло на плечи одного человека – главного ветеринарного врача Дели Р. Б. С. Тиаги, с которым через полчаса у меня назначена встреча.

Офис Тиаги расположен на восемнадцатом этаже здания муниципалитета Южного Дели, в бюрократическом сердце города. Словно бы настраивая посетителя на нужный лад, лифт спускается лишь через долгих десять минут. Видимо, раздраженные государственные служащие жали кнопку вызова так часто и нервно, что в какой-то момент она вышла из строя. На стене висит объявление: «ДВАЖДЫ НЕ НАЖИМАТЬ».

Я жду. Уборщик возит шваброй по полу вестибюля. Он движется по идеальной прямой: медленно, почти церемониально, словно невеста, шествующая к алтарю. Еще один трудяга протирает черную мраморную плитку у входа снаружи. Что бы там ни говорили о правительстве Дели, полы у них вылизаны до блеска.

Тиаги жестом приглашает меня войти. Он указывает на один из двух стульев, стоящих перед его столом, хотя на втором стуле уже сидит какой-то человек, который, видимо, еще не уладил свои дела с Тиаги. Ну или ему просто хочется еще немного посидеть. На стене за спиной Тиаги висит фотография коалы в рамке. Не успела я представиться, как Тиаги зачастил: «Мы отлавливаем обезьян в соответствии с распоряжениями Высокого суда Дели. В настоящий момент у нас трудятся два отловщика обезьян. Пойманных животных мы перевозим в заповедник Асола-Бхати. Подробности можно узнать у старшего уполномоченного по вопросам диких животных при правительстве Дели доктора Ишвара Сингха. Вы с ним уже встречались?»

Я пыталась. Несколько недель до отъезда в Индию я пробовала дозвониться до Ишвара Сингха по телефону, указанному на сайте Лесного департамента. Я звонила день за днем, но трубку ни разу не сняли. Позже я узнала, что только круглый болван станет пытаться дозвониться до индийского чиновника по телефону, указанному на правительственном веб-сайте.

Тиаги и Сингх – муниципалитет Южного Дели и Лесной департамент – годами переводят стрелки друг на друга. Муниципалитет настаивает, что раз обезьяны – дикие животные, то и разбираться с ними должен Лесной департамент. Лесной департамент в свою очередь возражает, что обезьяны, которые живут в городах и питаются подачками, уже не дикие, а значит, не входят в их зону ответственности.

Я слышала о планах хирургически стерилизовать макак Дели и прошу Тиаги посвятить меня в детали.

«Этот вопрос также относится к сфере компетенции старшего уполномоченного по вопросам диких животных при правительстве Дели мистера Ишвара Сингха».

И хотя ответ мне известен заранее, я спрашиваю Тиаги, почему не взимаются штрафы за кормление обезьян у храмов.

– Вы же знаете, все, что касается обезьян, – вопрос религиозный. Я бы рекомендовал вам обсудить это с мистером Ишваром Сингхом, старшим уполномоченным по вопросам диких животных при…

– …правительстве Дели, – заканчиваю я за него.

– Да. Он вас проинформирует.

– Кормить обезьян – незаконно, верно?

– Этот вопрос относится к сфере компетенции старшего уполномоченного по вопросам диких животных.

ДВАЖДЫ НЕ НАЖИМАТЬ.

Пока Тиаги и Сингх спихивают проблему друг на друга, состоятельные жители Дели берут дело в свои руки. Бизнес-центры и богатые семьи нанимают обезьянью охрану – человека, который патрулирует территорию с лангуром на поводке. Индийские лангуры – это те самые грозного вида черномордые обезьяны, которых я видела в Паури-Гархвале и Раджастане. Они крупнее макак-резусов, и макаки стараются держаться от них подальше. Именно из-за лангура, сидевшего у тропы, я не видела макак, поднимаясь к крепости на холме в Бунди. Когда я посмотрела лангуру в глаза, он приподнял губу и обнажил клыки. Жест – сродни откидыванию полы пиджака, дабы продемонстрировать ствол, – возымел желаемый эффект. Я опустила взгляд и прошла мимо.

«Использовать лангуров запрещено». О, в разговор вступает человек с соседнего стула! Он представляется. Это один из ветеринаров Тиаги. «Это незаконно». Запрещено Актом о (защите) диких животных. Мира Бхатия говорила мне, что людей ее круга это не останавливает. «Сомневаюсь, что мы сможем разузнать, сколько именно лангуров охраняют дом премьер-министра, но…»[17] Тут она переключилась на рассказ о макаке, которая пробралась во Всеиндийский институт медицинских наук и приноровилась выдергивать из вен пациентов иглы капельниц и высасывать через них глюкозу – как ребенок, который пьет из бутылки лимонад через соломинку.

В рамках борьбы с обезьяньей угрозой муниципалитет Южного Дели нанял десять человек, обученных подражать крикам лангуров. В интернете можно увидеть (и услышать) их за работой. Какая-то газета писала, что они еще и наряжаются в костюмы лангуров, но это неправда. (А вот то, что специальный сотрудник Международного аэропорта имени Сардара Валлабхаи Пателя переодевается медведем и прогоняет лангуров со взлетно-посадочной полосы, чтобы не приходилось задерживать рейсы, – по всей видимости, чистая правда.)

– Кстати, о подражателях – прок от них есть? – Теперь я адресую свои вопросы непосредственно ветеринару с соседнего стула.

– Проблемы они не решают. В лучшем случае животные просто перемещаются с места на место. Это не окончательное решение.

То же самое можно сказать про клейкую ленту, отпугивающую обезьян слабыми ударами тока, отряды людей, вооруженных рогатками, пластиковых змей на подоконниках, мочу лангуров (некто рассказывал The New York Times, что «держит 65 лангуров, которые мочатся на дома известных людей») и про пугала лангуров в натуральную величину.

Тиаги снимает очки и наконец-то всерьез обращает на меня внимание – в первый раз с тех пор, как я вошла. «Скажите, у вас есть идеи, как нам тут в Индии справиться с этой ситуацией?» Я думаю, он и правда отчаянно хотел бы услышать хорошее предложение, свежую идею, что-нибудь, хоть что-то, что угодило бы его беспокойной то обожающей, то ненавидящей обезьян общественности.

Я рассказываю, каких успехов добились в ряде американских городов, где стали держать мусор под замком. Но я и сама понимаю, что в таком огромном и беспорядочном городе, каким является Дели, это напрасный труд. Тиаги отводит взгляд. «Они обычно не за мусором приходят. Мусор больше собак привлекает». О собаках Р. Б. С. Тиаги поговорить не прочь. Собаки – это как раз его работа. Еще чаще, чем от обезьяньих укусов, жители Дели страдают от укусов собак – к тому же собаки чаще переносят бешенство. Но, в отличие от нападений обезьян, нападения собак не помогают повысить газетный тираж. (Как, если уж на то пошло, и основная причина смертей по вине животных в Индии: змеи. Ежегодно от укусов змей в Индии умирает около 40 000 человек. И при этом мои Google-оповещения, настроенные по ключевым словам «змеи» и «Дели», выдали мне лишь одно совпадение: видео, где макака ворует змею у заклинателя змей.)

Тиаги снова водружает на нос очки и берет со стола распечатку: «Я сегодня собирал кое-какую информацию о бродячих собаках в США». Он читает вслух: «Бродячие собаки превратились в одну из самых серьезных проблем для городских властей США».

Я думаю об известных мне городах и о бесконечном множестве одолевающих их проблем. Бродячие собаки?

Он продолжает читать: «"Стаи бродячих собак заполонили улицы американских городов". Это правда?»

Он ссылается на заметку, помещенную в газете Grand Forks Herald (Северная Дакота) и рассказывающую о проблеме, с которой столкнулись в нескольких индейских резервациях. Но это же явное преувеличение! Я задумываюсь: до какой степени индийские СМИ преувеличивают проблему и не фабрикуют ли они истории о нападениях обезьян? Взять хотя бы напечатанную в Times of India историю о «забивании камнями». По сообщению другой газеты, следствие установило, что погибший спал под штабелем кирпичей, который обрушился, когда на него запрыгнули обезьяны. Человек действительно погиб из-за обезьян и от травм, нанесенных камнями, но вряд ли можно сказать, что речь идет о «забивании камнями».

Я подозреваю, что пресса порой раздувает подобные истории, но при этом нельзя отрицать, что макаки действительно снижают качество жизни в некоторых жилищных комплексах. Поиск по слову «обезьяны» на Индийском национальном форуме по рассмотрению жалоб потребителей выдал восемь с лишним сотен обращений к властям с требованием, чтобы те – как это часто формулируется – «были так любезны принять необходимые меры». Вот типичная жалоба, поступившая от Рави Чоудхари, проживающего в 46-м районе Дели; в ней «перечислены некоторые из проблем, с которыми мы сталкиваемся на ежедневной основе»:

1. Разбитые цветочные горшки.

2. Сломанные ворота и фонарные столбы.

3. Покусанные дети.

4. Запуганные жители.

5. Перегрызенные электрические провода, [загрязненные] резервуары для воды.

Необходимо временно разрешить каком-нибудь лангуру свободно перемещаться по району. Спасибо.

Я спрашиваю Тиаги, насколько точна статистика, сообщающая о 950 укусах обезьян в год.

– Укусы обезьян регистрируют больницы. Это другой департамент.

Интересно, хоть на какой-нибудь вопрос этот человек может ответить?

– Доктор Тиаги, вам нравятся обезьяны?

– Да, конечно. Я же ветеринар.

– Я думала, вам нравятся коалы.

Тиаги оборачивается, чтобы бросить взгляд на фото коалы:

– Милые животные. Очень милые. В 2010 году я ездил в Австралию. Этот кадр я сделал сам.

Воспоминание, по-видимому, приводит его в хорошее расположение духа. Он что-то пишет в блокноте, отрывает листок, складывает пополам и протягивает мне. Кажется, он немного смягчился и хочет оказать мне любезность. Я разворачиваю листок. Это номер мобильного телефона доктора Ишвара Сингха, старшего уполномоченного по вопросам диких животных при правительстве Дели.

За двенадцать лет нанятые Тиаги ловцы обезьян перевезли на заброшенную гипсовую шахту на южной окраине Дели 21 000 макак. Место назвали заповедником Асола-Бхати и обнесли стеной из стеклопластика. Чтобы обезьяньи обитатели могли прокормиться, там собирались высадить фруктовые деревья, но этим планам было не суждено сбыться, и теперь пищу обезьянам доставляют грузовиками. Я представляю бесплодную пустошь, где скопища чумазых обезьян поедают гниющие продукты.

Территория обезьян закрыта для посещений. Если спросить разрешения, то туда не попасть – во всяком случае, без бюрократической писанины и не подергав за кое-какие ниточки. Сидя в авторикше, что увозила меня от здания муниципалитета, я послала сообщение Ниле Бхоумик, моей знакомой журналистке: «Не хочешь кое-куда съездить?»

Она принимает вызов. Мы решаем на свой страх и риск заявиться в заповедник и осмотреться на месте.

Персонал нас отфутболивает. «Вы должны пройти дальше по коридору и поговорить с лесничим», «Вы должны встретиться с миссис Прасад из Центра естественной истории», «Дороги закрыты из-за распутицы». Нила не сдается и охотно разговаривает со всеми, кто попадается нам на пути. Женщина на парковке за административным корпусом указывает на элегантного мужчину с ног до головы в белом: белая туника и шаровары, белый тюрбан и седые усы, закрученные на концах подобно каллиграфическому завитку. Он говорит, что его зовут Гурджи и ему нужно съездить в питомник, где разводят растения, – он находится неподалеку от территории обезьян. Раз-два, и мы в дамках! По дороге мы беседуем, а Нила переводит.

Гурджи работает в питомнике, но до этого три года присматривал за макаками. Он с энтузиазмом сообщает нам все то, что отказался рассказывать Тиаги. Ежедневно город тратит 40 000 рупий на еду для макак: яблоки, кукурузу, огурцы, капусту, бананы. «Бананы обязательно».

До обезьян ехать десять километров. Дорога изрезана глубокими колеями и действительно тонет в грязи. Заповедник огромный, красивый и одичавший, заросший невысокими мескитовыми деревьями и пышными акациями. Мы проезжаем мимо нильгау и успеваем заметить оленя. Похоже, для обезьян здесь раздолье, хотя мы пока ни одной не увидели. Гурджи говорит Ниле, что скучает по тем временам, когда работал с макаками.

– Вы с ними подружились, – говорит она.

Гурджи смеется:

– С обезьянами не подружишься. Они приходят и берут еду. И все.

Мы останавливаемся у грубо сколоченного помоста, который служит обезьянам столовой. С полдюжины макак, рассевшись по краям, поедают кукурузу и капусту.

Стены заповедника не в состоянии удержать обезьян. Они без труда перебираются через них и досаждают людям, живущим неподалеку. Но почему они уходят – ведь и пищи, и места им хватает? Это типичная проблема при перемещении животных. Их привозят не на пустое место. Их выпускают на чужой территории.

«Они дерутся с новичками, – говорит Гурджи. – Выгоняют их. Слабые уходят».

Мы подвозим Гурджи к питомнику. Это однокомнатное строение под охраной лангура. Сейчас время кормления, и в меню у него кукуруза и огурец. Лангур отказывается от огурца и вгрызается в початок: зерна так и брызжут у него изо рта. Гурджи провожает нас до домиков через дорогу: когда-то здесь был шахтерский поселок, а теперь небольшая деревенька. Дюжий самец взлетает по стеклопластиковой стене, построенной как раз для того, чтобы не дать ему сбежать. У самца нависающие брови и недружелюбная мина – он чем-то напоминает Хоакина Феникса. Слабым он не кажется. Почему он хочет сбежать из заповедника?

«Они все ходят туда-сюда, – говорит Гурджи. – В моей деревне невозможно лепешку съесть без того, чтобы не явилась обезьяна и не попыталась отобрать ее у тебя. – Он пожимает плечами. – Обезьяны! Что тут скажешь».

Доктор Ишвар Сингх снял трубку на третьем гудке. На вопрос о том, что Лесной департамент собирается предпринять в отношении макак города Дели, он протрубил: «Лапароскопическая стерилизация!» Он произнес это так высокопарно, будто представлял какого-нибудь почетного гостя. И тут же повесил трубку. Самое короткое интервью в моей жизни. Я перезванивала. Я отправляла сообщения. Я писала письма. Никакого ответа! Я – сперматозоид, а он – иммуновакцинированная яйцеклетка. Все рецепторы заблокированы.

Я связываюсь со своими знакомцами из Индийского института дикой природы. Научный сотрудник Санат Мулия сообщает мне нечто интересное. Он не знает о планах по хирургической стерилизации обезьян в Дели, но лапароскопическую вазэктомию и – в случае самок – перевязку труб делают в восьми Центрах стерилизации обезьян в штатах Химачал-Прадеш и Уттаракханд. С тех пор как в 2006 году макакам был присвоен статус «вредителя (необъявленного)», в общей сложности 150 000 макак прооперировали, наложили швы и пометили татуировкой – уникальным номером, или, может быть, крестиком, или чем-то в этом роде. Сто пятьдесят тысяч обезьян – это ведь много? Лесному департаменту так не кажется. В марте 2013 года глава Лесного департамента штата Химачал-Прадеш направил персоналу центров стерилизации следующий циркуляр: «Отмечается, что темпы стерилизации обезьян неудовлетворительны». Персоналу приказали нарастить темпы «до примерно 90–100 обезьян в день в каждом центре».

На размещенных в интернете фотографиях Центра стерилизации в Химачал-Прадеше видно, что операции обезьянам делают на двух столах одновременно. Следовательно, в расчете на восьмичасовой рабочий день каждый хирург должен оперировать и татуировать по шесть обезьян в час. Десять минут на обезьяну!

Но затягивают работу отнюдь не ветеринары. Тот же циркуляр поручает руководителям лесничеств утроить численность ловцов обезьян, а не медицинского персонала. В командах по отлову обезьян – как бы их ни называли – никто работать не желает. Власти пытались завербовать широкую общественность, пообещав вознаграждение в 500 рупий за каждую макаку. Идея встретила сопротивление. Как сказал репортеру Би-би-си один активист, «обезьян будут отлавливать жестокими методами… Многие могут пострадать».

Мулия говорит, что публика протестует даже против вазэктомии. «Они считают ее негуманной». Вдобавок ко всему обезьяны расчесывают швы и выдергивают нитки. «Вот почему как вариант мы рассматриваем PZP», – написал он мне в электронном письме.

Через шесть месяцев после моего возвращения из Индии газета Hindustan Times расскажет о новом подходе к решению проблемы: «В вопросе избавления от "обезьяньей угрозы" Лесной департамент правительства Дели возлагает все свои надежды на впрыскиваемый контрацептив». Однако речь идет уже не о PZP или какой-то другой вакцине. Речь о методе ОКИС (обратимое и контролируемое ингибирование спермы): это введение в семявыводящие протоки геля, который блокирует их. В статье цитируется документ, «представленный Высокому суду Дели Ишваром Сингхом, старшим уполномоченным по вопросам диких животных Лесного департамента Дели… [в котором говорится], что ОКИС – наилучший вариант после трех неудачных попыток заставить неправительственные организации взяться за лапароскопическую стерилизацию». Лапароскопическая стерилизация! Правда, теперь уже без восклицательного знака.

Преимущество ОКИС, говорится в заметке Hindustan Times, в том, что препарат вводится впрыскиванием. Следовательно, не будет никаких швов, которые можно расчесать, и ниток, чтобы их выдергивать. Увы, это неправда. Санат прислал мне внутренний формуляр Лесного департамента с описанием процедуры: заканчивается оно словами «затем разрез сшивается». Действительное преимущество ОКИС перед вазэктомией в том, что это обратимое вмешательство. Конечно, что касается индийских макак это вообще не преимущество, зато это важно для мужчин (и для женщин, которые не горят желанием вынашивать детей этих мужчин). Известно, что ОКИС эффективен для макак-резусов, потому что именно на макаках тестировали препарат, предназначенный для людей.

Испытания проходили под руководством Кэтрин Вандевурт, главы отделения репродуктивной эндокринологии и бесплодия Национального центра приматологии в Калифорнии. В телефонном разговоре она подтвердила, что без хирургического вмешательства в этом случае не обойтись. И хотя я позвонила, чтобы поговорить о макаках, мне было любопытно узнать и о будущем (мужской) контрацепции. Один из вариантов ОКИС уже одобрен для клинических испытаний в США. Стоит ли людям доверять этому методу контрацепции?

Вандевурт считает его весьма перспективным. «Если вам удалось заблокировать фертильность обезьяньего самца, все в ажуре», – говорит она. В нормальной порции мужского эякулята содержится несколько десятков миллионов сперматозоидов, а самец макаки выдает сотни миллионов зараз. «К тому же по сравнению с человеческими сперматозоидами обезьяньи кажутся просто реактивными. Лаборанты, привыкшие оценивать концентрацию сперматозоидов в образцах человеческого эякулята, заходили в лабораторию, смотрели обезьяньи образцы[18] и восклицали: «О боже, да как их вообще можно сосчитать, они же такие быстрые!» Другими словами, если с макаками получится, то и с людьми сработает.

Но вернемся к нашим обезьянам. С задачей сократить популяцию диких животных не справится ни один метод мужской контрацепции. Один целеустремленный нестерилизованный самец способен в изрядной мере компенсировать бездействие своих стерилизованных собратьев. Чтобы такая стерилизация серьезно повлияла на численность дикой популяции, необходимо стерилизовать 99 % самцов. Но если стерилизовать самок, мы достигнем цели уже на уровне 70 %.

Отчасти по этой причине ингибитор половых гормонов GonaCon зарегистрирован только для применения у самок. Дополнительные причины сформулированы в статье «Наблюдение за применением гонадотропин-высвобождающей вакцины GonaCon у самцов белохвостого оленя». Когда уровень тестостерона у самцов снижается, мошонка у них съеживается, рога растут как попало, и им уже не удается приобрести «мускулистый облик… зрелого самца в период гона». Рядом с мощными самцами из контрольной группы они кажутся мелюзгой. Интересно, оленям знакомо чувство унижения? Я задала этот вопрос Дагу Экери, который возглавляет исследовательский проект регулирования плодовитости в Национальном научно-исследовательском центре дикой природы и одновременно занимает там пост заместителя директора. «Понятия не имею», – ответил он рассудительно.

Я спросила Саната Мулия, насколько близок штат Химачал-Прадеш к целевому показателю стерилизации 70 % самок макак в конфликтных районах. Неизвестно, сказал он, потому что макак никто не считает. Я попыталась представить себе, как можно провести перепись без поквартирных обходов и рассылки опросных листов по почте. Как убедиться, что ты не посчитал кого-то дважды, как случилось с тревожными жителями Сан-Франциско, которые, основываясь на том, что они видели[19], не сомневались, что в окрестных лесах обитают сотни койотов, хотя на самом деле это была одна и та же рыскающая повсюду парочка со щенками. Как вообще считают диких животных?

Глава 6

Неуловимые кугуары

Как посчитать то, чего не можешь увидеть?

На протяжении 57 лет за головы калифорнийских горных львов назначалась награда. Владельцам ранчо не нравилось, что большие кошки режут скотину, а охотникам – что они промышляют оленями. И власти штата прислушались к их жалобам. С 1906 по 1963 год Калифорния выплачивала вознаграждение за каждую шкуру, скальп или пару ушей, доставленных в окружной суд или присланных в Комиссию охотничьего и рыбного хозяйства. Выплаты регистрировались шариковой ручкой в разлинованных учетных книгах в кожаных обложках, которые хранятся сейчас в государственном архиве Сакраменто. На внутренней стороне обложки каждой из них кто-то подписал карандашом итоговую сумму за год, а на раскладную карту нанес количество выплат по каждому округу. Калифорния преуспела в подсчете мертвых горных львов.

Считать живых зверей всегда было сложнее. Их не получается фотографировать с воздуха, как делают при пересчете стад антилоп гну или моржей на лежбищах. Можно, конечно, привлечь добровольцев и отправить их таскаться по лесам, как при счете оленей методом шумового прогона, ленивцев на линейных трансектах[20] или при рождественском подсчете птиц силами Одюбоновского общества, но кошку они вряд ли увидят. Кугуары – неуловимые одиночки. Об их присутствии можно догадаться лишь по «знакам» – отпечаткам лап, помету и другим характерным меткам, которые они оставляют на земле. Самый результативный охотник на львов в истории Калифорнии Джей Брюс за долгие годы государственной службы убил больше пяти сотен кугуаров и лишь единожды мельком увидел кошку, которую подняли не его гончие. Вплоть до 1970-х годов журналы учета выплат и карты мест отстрела с разбивкой по округам оставались наилучшим источником данных для оценки численности кугуаров в пределах штата. Если в округе мало мертвых кошек, значит, там вообще мало кошек, и точка.

Интересно, что сегодня какое-то агентство дикой фауны, желая выяснить, сколько кугуаров обитает в его юрисдикции, берет на вооружение те же знания и умения, что в прошлом помогали этих кошек убивать. Именно поэтому единственный штат, где запрещена охота на горных львов, – Калифорния – по-прежнему прибегает к услугам псовых охотников; только теперь их нанимают, чтобы считать, а не истреблять. Здесь нужны те же умения: они ищут следы и, как только обнаружат свежий, пускают по нему гончих, которые загоняют кошку на дерево. Разница в том, что теперь собак отзывают, а в льва стреляют инъекционным дротиком и спускают вниз. Калифорния стремится оценивать не только численность местных львов, но и их генетическое здоровье, а кроме того, хочет проследить, как эти животные используют ресурсы своей среды обитания, поэтому парочку львов в каждом округе снабжают GPS-ошейниками и берут у них образцы ДНК.

Запущенный на уровне штата проект «Горный лев» реализуется силами Калифорнийского департамента рыбных ресурсов и дикой природы. А если точнее, одним человеком по имени Джастин Деллинджер. Должность Деллинджера звучит как ответ одержимого зоологией десятилетки на вопрос «Кем ты хочешь стать, когда вырастешь?». Деллинджер – специалист по горным львам и серым волкам. Так написано на его визитной карточке. У Деллинджера докторская степень в области биологии дикой природы, но свою должность он получил не только благодаря научному авторитету, но и благодаря воспитанию, а также знанию леса. Деллинджер вырос в Южной Каролине, где делил свое время между лесными походами и дедовской конюшней. Город его детства так мал, что всякий раз, когда его внимание привлекала какая-нибудь девушка, Деллинджеру нужно было «идти и спрашивать у мамы и папы», не приходится ли она ему родственницей. Он первым из своей семьи поступил в колледж, что для его родителей служит источником гордости – и в то же время некоторого сожаления. Деллинджер сказал им, что «вынужден уехать – в генетических интересах».

Я познакомилась с Деллинджером в криминалистической лаборатории Калифорнийского департамента рыбных ресурсов и дикой природы: там стоит его рабочий стол, за которым он время от времени без большого энтузиазма сидит. Сразу отыскать его не удалось, поэтому я уселась в зале ожидания в окружении чучел – я уже привыкла лицезреть их во всех правительственных конторах, в названиях которых присутствуют слова «рыбные ресурсы», «дикая природа», «охотничье хозяйство» или «лес». За спиной администратора на искусственном скальном уступе приготовился к прыжку рычащий лев. Рядом со стойкой с информационными материалами для охотников заходит на посадку ястреб; он тянет когти, как будто хочет ухватить буклет. Наконец меня провожают в кабинет Деллинджера; кабинет тесный и узкий; впечатление усугубляет груда оленьих рогов на линолеуме. Деллинджер подбирает их и другие «маленькие лесные сувениры» в местах, где горные львы убивают и пожирают свою добычу. Деллинджер – собиратель трофеев, но не охотник за трофеями. Он говорит, что убивать оленей ради рогов – это «что-то, чего я в целом не понимаю». Он охотится, чтобы вдохнуть свежего воздуха, отточить свои навыки следопыта и «забить морозилку». Как человек, который перекладывает на работников скотобоен необходимость убивать птиц и зверей, которых ест, я отношусь к этому с уважением.

Мясо, которое Деллинджер поглощает прямо сейчас, – это пеперони на пицце в единственном ресторане Альтураса (Калифорния), который работает в 16:30. Ужинать в 16:30 приходится, если завтракал в 3:30 утра, а на обед перехватил мандарин и батончик мюсли. Лицо и одежда Деллинджера покрыты сажей: этим утром он преследовал кугуара по горелому сосняку. Вряд ли у него не было времени помыться и переодеться. Я думаю, ему это просто в голову не пришло.

И хотя Деллинджер не прочь жить в палатке – скорее, счастлив был бы жить в палатке, – он вовсе не отшельник. Благ цивилизации он не отвергает; он просто от них не в восторге. Отсюда до Сан-Франциско меньше двух часов езды, но Деллинджер так и не удосужился там побывать.

Пока мы ждем заказ, я прошу Деллинджера рассказать, как он ведет подсчеты, и готовлюсь постигать сложные математические формулы. Классический метод оценки численности популяции диких животных (отловить, пометить, отловить снова) требует понимания пропорций и умения решать задачки с переменными. Допустим, биолог хочет посчитать, сколько в лесу сурков. Она устанавливает ловушки и окольцовывает всех пойманных животных. Это будет Х. Допустим, она поймала и окольцевала 50 сурков. Затем она выпускает их в лес. Через неделю она снова устанавливает ловушки и записывает, сколько ей удалось поймать на этот раз. Это будет Y. Допустим, во второй раз ей попался 41 сурок. Теперь она считает, сколько из них окольцовано, то есть сколько поймано повторно. Это Z. Пусть их будет 27. Она отпускает сурков и достает калькулятор. Численность сурков в лесу можно посчитать по формуле: Х × Y / Z. В нашем примере их 76. (В более высокотехнологичной версии этого метода животных не ловят, а фотографируют при помощи фотоловушек с датчиками движения.)

Проект «Горный лев» – это, скорее, качественное исследование, и метод, которым пользуется Деллинджер, уникален. Он называет его «ошейник и отслеживание». Не отвлекаясь от пиццы, он рассказывает, как осуществляются подсчеты: «Смотрите: мы обнаруживаем животное, самца, вот здесь. – Он упирает палец в воображаемую карту. – На самца надевают отслеживающий ошейник. Теперь предположим, что мы наткнулись на другой след самца. Мы достаем телеметрическую аппаратуру и проверяем, где сейчас наш первый самец. Мы видим, что поблизости его нет, так что перед нами наверняка след другого льва. Назавтра мы находим следы самки. Теперь у нас есть минимум трое». И так далее.

«Честно говоря, вовсе не обязательно снабжать ошейниками всех, если у вас есть парочка хороших следопытов и голова на плечах. Допустим, вы заметили следы самца вот здесь, на гребне горы. – Этот гребень тянется от подставки с маслом и уксусом до края стола. – Примерно на пятом отсюда горном хребте, – это на спинке моего стула, – охотники с собаками обнаружили другой след самца; два этих следа идут в совершенно разных направлениях, и оба оставлены накануне ночью. Скорее всего, следы принадлежат двум разным самцам».

Опытному следопыту даже отсутствие следов может многое рассказать. Буквально сразу по прибытии на место Деллинджер уже знает, есть тут львы или нет. Если нет, он идет дальше. Но даже так потребуется восемь лет, чтобы прочесать весь штат целиком. Я спрашиваю, почему бы ему не нанять побольше людей. Официантка останавливается у нашего стола, чтобы забрать пустые тарелки.

«Повтори, пожалуйста. Я отвлекся. – На официантку и последний кусочек пиццы. – Не хотел его лишиться».

Штат не может нанять больше следопытов, потому что их просто нет. Кроме тех псовых охотников, которые уже задействованы в проекте, Деллинджер знаком лишь с двумя спецами, с которыми готов работать. Обоим уже за восемьдесят. Того же мнения он и о биологах дикой природы: «Ну может, два процента из них на что-нибудь и сгодятся».

У меня есть вопросы насчет этого «что-нибудь». Как определить пол горного льва по следам? Как понять, где их искать? Как удостовериться, что следы свежие и оставлены прошлой ночью, а не позавчера или неделей раньше?

Такие вещи проще показать, чем рассказать, и поэтому мне тоже придется завтракать в 3:30 утра.

Выслеживание диких животных всегда казалось мне занятием тихим и тайным. Я представляла себе следопыта, который, полностью сосредоточившись и глядя себе под ноги, крадется сквозь дремучий лес. Он останавливается, чтобы осмотреть сломанную ветку, а потом приседает у водопоя. На ногах у него мокасины, не иначе.

Пока что шуму вокруг больше, а зелени меньше, чем я себе представляла. Деллинджер высматривает следы, оседлав квадроцикл, который медленно едет вперед по сырой лесовозной дороге. На колесах можно покрыть большее расстояние, чем пешком, а следы в грязи отлично видны. (Снег зимой – тоже прекрасный чистый холст для следов.) Мы забрались далеко в лес, но сосны вокруг голые и обугленные. В прошлом году пожары уничтожили 8000 гектаров национального леса Модок, а Деллинджер на этой неделе ищет львов именно здесь.

Там, где я вижу одни лишь почерневшие стволы в безжизненном лунном ландшафте, Деллинджер подмечает яркую зеленую поросль, которой пожар открыл доступ к солнечному свету. Нежные молодые побеги – излюбленная пища оленей, а олени – излюбленная пища горных львов. Деллинджер называет их «специалистами по оленям». Так, наверное, написано на их визитных карточках.

Горных львов нужно искать в местах, которые – как сказал Деллинджер – их притягивают. Львы околачиваются там, где есть пища и вода – для них самих и для их добычи, – а также удобные пути, помогающие им перемещаться по своей территории. Пума-самец, отправляясь поохотиться и проведать своих самок, может за ночь преодолеть дистанцию в пятнадцать с лишним километров. Быстро добраться из одного места в другое можно по гребню горы или по седловине – переходу, связывающему горные хребты. Деллинджер сперва называет пум ленивыми, но затем поправляется. Они практичные. Самка пумы в особенности не может позволить себе транжирить калории. Большую часть своей жизни она либо вынашивает потомство, либо вскармливает его. К началу самостоятельной жизни котята-самцы могут даже перерасти мать. «Если выводок большой, матери приходится выходить на охоту ежедневно, – говорит Деллинджер. – Ей нужно беречь силы». В каждом новом округе Деллинджер первым делом берет в руки топографическую карту и отмечает седловины, гребни и балки (небольшие долины с сухим руслом).

И вдобавок еще лесовозные дороги, пересекающие национальные леса. «Дорога типа этой, – бросает он мне через плечо, – достаточно прямая, чтобы быстро добраться из пункта А в пункт В, им бы понравилась. К тому же эта дорога идет вдоль ручья вон там внизу – прекрасное место для охоты». Откуда в национальных лесах лесовозные дороги? Изначально национальные леса были (и до некоторой степени остаются) государственными лесными хозяйствами. Они предназначались, как сказано в Органическом законе 1897 года, «для обеспечения непрерывных поставок древесины с целью удовлетворения потребностей граждан Соединенных Штатов». (Это еще и бесплатные пастбища для скота. Кроме коров, никаких других животных в лесу мне этим утром увидеть не удалось.)

На горизонте по правую руку от нас солнце озаряет вершину горы. Прощай, тонкий серпик луны и иссиня-черное небо! Щебечут птицы, косые лучи восходящего солнца освещают величественную калифорнийскую глушь. Деллинджеру не до того. Он не отрывает взгляда от земли. Сегодня он останавливается чаще, чем обычно, – хочет показать интересные следы горожанке с заднего сиденья. Только что он заглушил мотор, чтобы я увидела россыпь барсучьих следов. Барсуки принадлежат к семейству куньих, хоть совсем не похожи на куниц – их эволюционный путь свернул в другую сторону; барсуки раскапывают сусличьи норы и пожирают их обитателей. С этой целью они отрастили себе длинные и крепкие когти – при виде барсучьего следа невольно вспоминаешь Эдварда Руки-Ножницы. Утро, посвященное чтению следов, восхищает фантастическим разнообразием отпечатков лап и танцевальных па, доступных представителям животного царства. Чуть раньше мы видели следы, оставленные смотровыми прыжками чернохвостого оленя. Совершая смотровой прыжок, олень свечкой взвивается в воздух и приземляется на все четыре ноги сразу. (Существует несколько теорий, объясняющих, зачем олени и антилопы так делают, и несколько названий для этого их обычая. Мне больше всего нравится выражение «скакать вприпрыжку».)

Деллинджер опять останавливается – на этот раз, чтобы показать мне отпечатки коготков суслика. Суслик сновал тут взад и вперед – вероятно, учуяв сами-знаете-кого с маникюром из фильма Тима Бёртона. Суслики тоже исполняют нечто похожее на смотровые прыжки копытных: они подпрыгивают и приземляются, соединяя все четыре лапки вместе и оставляя след, который выглядит так, будто на земле отпечаталась одна большая лапа. Деллинджер говорит, что видел, как люди шли по следам суслика в полной уверенности, что выслеживают горного льва. Шеф Деллинджера периодически посылает людей ему в помощь; Деллинджер молча отправляет их в места, где кугуаров почти наверняка нет, а иначе они переедут или затопчут следы, которых не заметили. Когда я в первый раз написала Деллинджеру, намереваясь напроситься с ним в лес, он ответил: «Следы читать умеете?» Во вложении были две фотографии: примеры следов, в которых я должна была бы узнать отпечатки лап горного льва. Для сравнения рядом со следом лежал мультитул фирмы Leatherman. Поначалу я растерялась, потому что с первого взгляда никаких следов вообще не увидела. Это что, рекламная фотосъемка мультитула?

Сегодня я кое-чему научилась и смогу узнать следы оленя и следы барсука. Мне наверняка удастся выследить корову. Я сумею отличить койота и лису от рыси и пумы. Следы собачьих более вытянутые; отчетливо видны когти, потому что, в отличие от кошачьих когтей, когти собак не втягиваются. Характерная примета следов пумы или рыси – пара рельефных бороздок («клиньев», как говорят следопыты) в нижней части большой центральной подушечки. Их хорошо видно, даже если след неполный, какими они часто бывают на грунтовке. При виде клиньев мы тормозим.

Деллинджер сбавляет скорость и останавливается. Меня он просит не слезать с квадроцикла – видимо, нашел след горного льва и боится, что я спрыгну и наступлю на него. Мой спутник опускается на одно колено и низко склоняется над дорогой. Мандарин в кармане штанов выпирает, как большой желвак.

Это и вправду горный лев. Деллинджер кладет рядом небольшую линейку. Чтобы определить пол кугуара по следу, достаточно его измерить. Если след шире 48 миллиметров – это кот, если у́же – кошка. Но как отличить лапу самки от лапы молодого самца? По соседним следам. Если это молодой самец, где-то рядом должны быть следы матери. Наш след принадлежит взрослому самцу.

Для сравнения Деллинджер впечатывает кулак в грязь рядом с отпечатком лапы. «Видишь, как он – свежайший след кулака – сильнее осыпается?» Влажная почва лучше держит форму. В пределе это разница между песком, из которого строят песчаные замки, и песком в песочных часах. В летнюю жару ночная роса испаряется уже к 10–11 часам утра, и оставленные ночью следы теряют четкость. Дополнительная причина вставать в 3:30 утра. Есть и еще одна: косые лучи утреннего солнца подсвечивают край следа и подчеркивают его очертания. Вернись мы сюда к полудню, даже Деллинджер мог бы пропустить этот отпечаток.

Деллинджер думает, что найденный нами след принадлежит самцу, на которого он на прошлой неделе нацепил ошейник неподалеку отсюда. Задача на сегодня – отыскать и снабдить ошейником самку, ускользнувшую от Деллинджера вчера, поэтому мы снова седлаем квадроцикл и продолжаем пялиться на грязную дорогу.

Деллинджер указывает на дорогу впереди нас: «Смотри, что происходит со следом, когда мы входим в поворот. Видишь, как он экономит шаг? Он срезает угол». Если вы умеете читать следы, то по их рисунку сможете угадать намерения животного. Когда горный лев преследует добычу, следы смазанные и беспорядочно разбросанные, причем некоторые накладываются друг на друга. Если же зверь движется к некоей заданной точке, отпечатки лап будут четкими и отстоящими далеко друг от друга. Шаг нашего льва короче. «Он просто разгуливает», – говорит Деллинджер. Ищет, кого бы сожрать.

Признáюсь: несмотря на то, что мне во всех статистических подробностях известно, насколько редко кугуары нападают на человека, отпечатки лап еще заставят меня понервничать – не прямо сейчас, пока я восседаю на заднем сиденье квадроцикла, но полчаса спустя, когда я сойду с дороги и углублюсь в лес по малой нужде. Деллинджер сохраняет невозмутимость. Он говорит, что «нас нет в меню». Не верит он и в то, что люди теперь чаще видят пум. «Калифорнийцы такие: "Да эти львы теперь повсюду!"» Чего стало больше, так это домашних камер видеонаблюдения. Видеоглазки – все равно что рентгеновские аппараты для дикой природы. Деллинджер притормаживает, объезжая ухаб. «Все дело в новых технологиях». Кто-нибудь выкладывает в сеть фото кугуара, попавшего в объектив домашнего видеоглазка. Фото активно репостят, и оно расходится по интернету. Слетаются репортеры. Все соседи только об этом и говорят. Одна встреча со зверем превращается в пять.

На прямом отрезке дороги Деллинджер переключает передачу. «Они всегда здесь были. Просто мы их не замечали». Он говорит, что готов поспорить на свою месячную зарплату, что каждый божий день как минимум дюжина калифорнийцев, ничего не подозревая, проходит мимо горного льва, притаившегося на расстоянии прыжка.

Уже почти десять утра. Несмотря на легкий ветерок, становится жарковато, и я расстегиваю куртку. Теперь, если мы даже и найдем свежие следы, жара и ветер рассеют запах и собаки не смогут взять след. (Охотник с собаками сейчас на другой лесовозной дороге; они с Деллинджером поддерживают связь по мобильному телефону.) Когда солнце разогревает воздух, запаховые молекулы активнее отталкиваются друг от друга; они разлетаются в разные стороны, превращаясь в диффузное облако разреженного аромата. Ветер развеивает его еще сильнее. Даже в идеальных условиях в каких-то местах собака неизбежно – и неоднократно – теряет след. Это так и называется – «потеря следа». Чтобы вернуться на след, хорошая гончая бежит зигзагом, широко забирая то вправо, то влево, пока снова его не возьмет. Я испробовала эту технику в городе, у своего офиса, когда мимо меня прошел какой-то юноша, окутанный облаком дезодоранта Axe. Я позволила ему свернуть за угол и исчезнуть из поля зрения, а затем подождала еще пару минут. Двигаясь зигзагом словно гончая, я смогла проследить парня до пункта назначения – закусочной в соседнем квартале, где подают чизстейки.

Деллинджер готов сворачиваться. Завтра будет новый день. Но и сегодняшний еще не закончен. Деллинджер забыл упомянуть, что должен ехать в Реддинг на «волчье совещание». Я представляю себе мощных псовых в деловых костюмах. Почувствовав мое разочарование, Деллинджер спрашивает, не хочу ли я посмотреть, как он при помощи специального снаряжения взбирается на дерево, когда ему нужно спустить вниз горного льва под транквилизаторами. В отсутствие самого льва это не особенно интересное зрелище. Тогда он предлагает отвезти меня к месту «коллективных поскребов», на которое он наткнулся вчера. Там, где территории самцов пересекаются – скажем, если они ходят одним и тем же перевалом, – львы оставляют свои визитные карточки. Собаки на районе задирают лапу на один и тот же несчастный кустик в моем дворе, а пумы раскидывают задними лапами дёрн, оставляя свой запах на опавших сосновых иглах и прочем лесном мусоре. Деллинджер ищет поскребы под большими деревьями. Чем выше дерево, тем больше дёрна.

Мы добираемся до места и осматриваемся в поисках поскребов. Смотреть там особенно не на что, но понимающему человеку и поскреб может кое о чем рассказать. Когда горные львы разгребают задними лапами землю, они обычно смотрят в ту сторону, куда идут, – что важно знать тому, кто их ищет. Точно так же, как свежесть следа, можно определить и свежесть поскреба – нужно только обратить внимание на количество хвойных иголок, которые попадали на него с дерева. Деллинджер объясняет, как по следам от когтей выяснить пол животного. Самки скребут обеими задними лапами сразу, оставляя в лесной подстилке две параллельные рытвины, а самцы откидывают землю лапами по очереди, причем эти поскребы расходятся в стороны «из-за их анатомии». Под анатомией он имеет в виду «их яйца». Деллинджер недавно получил выволочку за неподобающую лексику в интервью для прессы. Кроме всего прочего, он тогда сравнил процесс стаскивания одурманенного кугуара с дерева с «попыткой затолкать пьяного товарища в такси, когда он, сопротивляясь, цепляется руками за дверь».

Завидую людям, которые читают природу, как открытую книгу. Я же в лесу чувствую себя так, будто листаю китайские переводы своих произведений: вижу странные значки и загогулины и понятия не имею, что они могут обозначать. Чуть раньше Деллинджер показал мне линию в грязи, пересекающую дорогу от края до края – словно ребенок волок за собой палку. Оказалось, это и в самом деле «след волочения», но дети тут ни при чем. След оставлен копытом мертвого оленя, свисавшим из пасти горного льва, который тащил свою добычу в укромное место. Сама я, естественно, ничего этого не заметила.

Познакомившись с Деллинджером, я первым делом сообщила ему, что проект «Горный лев» заинтересовал меня тем, что сочетает достижения современной биологии дикой природы с опытом естествоиспытателей прошлого. Первые натуралисты неделями жили в полевых условиях – выслеживая и наблюдая, расшифровывая поведение, открывая новые виды. В названиях опубликованных ими журнальных статей сквозит радостное возбуждение: «Рассказ о драке двух зайцев», «Новая антилопа-дукер из Занзибара». Думаю, авторы статьи «Природоохранная филогенетика азиатской коробчатой черепахи (Geoemdidae, Cuora): митохондриальная интрогрессия, ядерная мтДНК и выводы из анализа множественных ядерных локусов» тоже чувствовали некоторый эмоциональный подъем, но вряд ли им приходилось долгое время в одиночестве торчать в глуши.

Деллинджер с новыми методами знаком, но в душе он человек прошлого. Чуть раньше, стоя над скелетом оленя, Деллинджер рассказывал, как обнаружил, что в менее засушливых районах штата горные львы, прежде чем приняться за оленью тушу, извлекают и оттаскивают прочь рубец. Львы, обитающие в сухих районах, такого не делают. Рубец копытных кишит бактериями, необходимыми для расщепления растительной массы, которой олень питается; Деллинджер предполагает, что с помощью этого трюка лев замедляет гниение туши, что повышает его шансы выжить во влажном климате, где мясо портится быстрее.

Первыми биологами были натуралисты, а первыми натуралистами – охотники и звероловы. Никто не знал о животных больше – все эти «где», «когда» и «почему» их миграций по земле и временам года, отношений с добычей, соперниками и половыми партнерами, – чем люди, чье выживание зависело от этого знания. Первые музеи естественной истории сильно напоминали диорамы из магазинов Cabelа's[21]. Когда естественная история оформилась в отдельную дисциплину, а научная деятельность превратилась в профессию, усилились их соперничество и взаимная неприязнь. В 1941 году уже упоминавшийся здесь охотник Джей Брюс направил начальнику местного Отделения рыбных и охотничьих ресурсов письмо с просьбой не делиться новым докладом Брюса «Кугуар в отношении к соседствующим видам». «Натуралисты уже украли у меня множество открытий и никогда не признавали моих заслуг, – говорится в письме. – Все, что они должны были бы знать, но не знали, они выдавали за собственноручно собранный материал».

Изучение дикой природы испокон веку было своего рода слежкой. Задолго до того, как ученые научились следить за животными с помощью фотоловушек и радиоошейников, они копались в их экскрементах. Как и в сфере политического шпионажа[22], это делается по той причине, что просто спросить – не вариант. Животное не может рассказать, что оно ест, здорово ли и не подвергается ли стрессу, но ответы на эти вопросы иногда можно узнать по помету.

Метод анализа экскрементов получил распространение в 1930-х годах. В то десятилетие выделилась целая плеяда ученых, совавших нос в отхожие места обитателей леса: Гамильтон изучал рацион бурых кожанов, Мьюри – койотов, Дирборн – лис, койотов и норок, Гамильтон писал о скунсах, Эррингтон – о барсуках и ласках. Раньше, чтобы узнать, чем питается какое-нибудь животное, нужно было вскрыть не одну сотню желудков. Нетрудно себе представить, какой непривлекательной для большинства биологов – не говоря уже о самих животных – была эта работа, но обоснованных выводов иначе было не сделать. Работа «Обзор содержимого 255 желудков североамериканской совки», опубликованная в 1900 году Альбертом Кенриком Фишером, заставила меня ощутить грусть и усталость, несмотря на то что торжественный авторский стиль изложения смутно напоминает «Двенадцать дней Рождества»[23]: «В 91 желудке были мыши… в 100 желудках – насекомые, в 9 желудках – раки… в 2 желудках – скорпионы…» Экскременты подарили ученым гуманную и менее обременительную альтернативу вскрытию.

Какой они остаются и в наши дни. Магистерская диссертация Деллинджера посвящена рациону питания серых волков. «Я провел немало времени, – вспоминал он, – слоняясь по лесу в поисках какашек». («Какашек»! Профессиональный сленг Калифорнийского департамента рыбных ресурсов и дикой природы.) От старых привычек трудно избавиться. Когда мы проходили мимо останков оленя, Деллинджер наклонился и подобрал что-то с земли: «О, это помет рыси». Он было протянул его мне, но, мгновенно опомнившись, выбросил.

Со временем кому-то пришла в голову мысль оценивать численность популяций, подсчитывая кучки помета. Метод стали называть «учетом фекальных комков», и новые биологи-энтузиасты зашагали по полям и лесам, вперив взгляды в землю. Если ваши учетчики обучены отличать свежий помет от лежалого, а вам известно, сколько раз за день в среднем испражняются животные интересующего вас вида, то можно рассчитать, какому количеству особей соответствует количество кучек на заданном участке. Можно – хоть это и не просто и, по всей видимости, дает не очень точные результаты.

Во-первых, ваши учетчики должны разбираться в сортах дерьма. Например, помет енота проще всего отличить от помета опоссума по запаху: последний воняет невыносимо. Копытные – отдельная головная боль: они часто передвигаются группами и испражняются на ходу. Специалистам бывает непросто понять, отыскали они фекалии двух разных особей или – цитируя копролога Эрнеста Сетона-Томпсона – одного «странствующего засранца»?

К тому же старый помет от свежего не всегда можно отличить с первого взгляда. Никто не знает этого лучше крысоловов. Крысоловами работали мужчины, «специально обученные крысиным повадкам»[24]. Помимо прочих своих обязанностей, они должны были подниматься на корабли, прибывающие в английские порты, и пересчитывать свежие крысиные экскременты с целью оценить степень «зараженности» судна крысами. Это не так легко, как кажется. Свежие кучки в жарком машинном отделении могут показаться сморщенными и усохшими, а старые кучки на мокрой палубе сбивают с толку обманчивой свежестью и плотностью. Плесень тоже оказалась ненадежным индикатором, как показало исследование, проведенное в 1930-х годах помощником медицинского инспектора Ливерпульского порта. На одном рационе – семенах подсолнечника, например, или отрубях – крысиные кучки покрываются плесенью менее чем за 24 часа, «в то время как на другой пище экскременты, находящиеся в точно таких же условиях, не демонстрировали признаков плесени в течение нескольких дней». В зависимости от того, какая снедь перевозилась в грузовом отсеке, помет крыс можно было спутать с пометом других животных. Например, маленькие твердые черные катышки крысы, которую кормили рисом, легко принять за мышиные. Несмотря на все эти сложности, в сравнении с подсчетами, сделанными после санитарной обработки, оценки крысоловов впечатляли точностью и провоцировали «здоровое соперничество между профессионалами».

Определение нормального суточного числа дефекаций для конкретного вида животных представляет отдельную трудность. Ученые пробовали даже мастерить «каловую сбрую» и надевать ее на подопытных животных. (К сбруе крепился «каловый мешок» – что-то вроде конской торбы, только с противоположной стороны.) Результаты исказило вмешательство непредвиденных факторов. Сбруя, которую один исследователь изготовил для коз, питающихся листьями кустарника, оказалась слишком для них неудобной; в ней животные не могли, как привыкли, вставать на задние ноги и объедать верхушки кустов. Другой исследователь козьего рациона разработал усовершенствованную сбрую – новая, сшитая из девятнадцати кожаных полосок, она не мешала козам подниматься на задние ноги. Все шло хорошо, за исключением одной маленькой неприятности: некоторые козы поступили очень по-козьи и объели кожаные ремешки своих товарищей. Наука – дело непростое.

Конечно, всегда можно проследить за животными в их естественной среде обитания. И снова все не так просто, как может показаться. Частота «выброса кала», писал Дэвид Уэлш в работе 1982 года, посвященной «методу оценки плотности популяции на определенной территории по количеству помета», различается в зависимости от сезона и времени суток. В апреле, когда пища в изобилии, кролики Уэльса выделяют в среднем по 446 порций кала в день, но в январе происходит сокращение до 376 порций. Количество испражнений зависит еще и от пищи, которую потребляет животное. И это я не из калового мешка взяла. Ливерпульское исследование описывает «чрезвычайную» вариативность калоотделения у крыс в зависимости от рациона. Если кормить крысу рисом, в среднем она будет ежедневно оставлять по 21 фекальному комку; а если кормить отрубями – то по 128 (очень больших, темно-желтых, цилиндрических) комков.

В этом месте на экране моего ноутбука выскочила реклама JSTOR[25]: «Хотите связаться с ведущими специалистами по фекальным комкам?» Наверное, хочу. Интересно, кто они? Сколько их вообще? Могу ли я уже считать себя одной из них?

У фекальной науки светлое будущее. Генетический анализ помета обещает стать более быстрой и менее затратной альтернативой методу отлова-мечения-отлова. Вместо того чтобы пересчитывать повторно попавшихся меченых животных, можно просто посчитать количество повторных появлений генетических отличительных признаков в собранном помете. Скоро в тех местах, которые обследует Деллинджер, появятся собаки, натасканные вынюхивать помет горных львов. Охотники будут собирать помет и отправлять его на генетический анализ в лабораторию Калифорнийского департамента рыбных ресурсов и дикой природы. Кроме всего прочего, по помету можно получить представление о здоровье и генетическом разнообразии кугуаров, обитающих в разных регионах.

Если данные генетиков окажутся близки к популяционным показателям, которые получает Деллинджер, выслеживая львов и снабжая их ошейниками, это будет означать, что в будущем подобные изыскания можно будет доверить собакам, разыскивающим помет, и генетическому секвенированию. Если все пойдет, как задумано, Джастина Деллинджера заменят мешком дерьма.

Я думаю, он будет скучать по лесу, хоть он этого и не признает. Он говорит, что посвятит освободившееся время разработке методов отпугивания и других способов предотвратить нежелательные встречи людей и горных львов. Потому что, как только их пути пересекаются – как минимум в Калифорнии, – разгораются страсти. Как говорит Деллинджер, «для некоторых людей десять – это уже слишком много. А для других даже десяти тысяч недостаточно». Что интересно, больше всего разрешений на отстрел горных львов в Калифорнии запрашивают отнюдь не скотоводческие хозяйства. От 70 до 90 % разрешений выдается мелким фермерам, в хозяйствах у которых от двух до десяти голов скота. (Крупных скотоводческих ферм в Калифорнии всего несколько штук.) Для многих жителей штата, которые далеки от этой проблемы, убийство кугуара – кощунство. Постройте надежный ночной загон для своих животных! Не выпускайте собаку из дому по ночам! Почему вы считаете, что жизнь вашего бигля или козы ценнее жизни дикого горного льва? Масла в огонь подливает распространенное мнение (созданное средствами массовой информации, которые били тревогу по поводу кугуаров, изолированных друг от друга системой автострад Лос-Анджелеса), будто этому виду на всей территории штата грозит вымирание. Однако калифорнийский кугуар не принадлежит к исчезающим видам и даже не находится в зоне риска. Зато он большой и красивый, а за таких животных люди заступаются активнее всего. Ох уж эта харизматичная мегафауна!

И мегафлора, если уж на то пошло. Чем выше дерево, тем больше дёрна. Что-то в этом роде.

Глава 7

Когда рушится лес

Бойтесь опасных деревьев

Все, что делает Дугласова пихта, она делает очень медленно, и смерти это тоже касается. Вероятно, самая неприятная особенность жизни продолжительностью в 900 лет – это век-другой, потраченный на умирание. Разложение растягивается еще примерно на столетие. Дерево – тот редкий организм, в отношении которого прилагательное «мертвый» неожиданно обзаводится сравнительной степенью: «более мертвый». Недавно погибшее хвойное дерево, или «плотное мертвое», превращается сначала в «рыхлое мертвое», а потом в «трухлявое мертвое»; его ветви и верхушка гниют и отпадают, пока оставшаяся часть ствола не повалится и дерево не войдет в последнюю фазу – «упавшее мертвое». В какой-то момент затянувшегося угасания дереву, стоящему у дороги, тропы или здания, может быть присвоена новая классификация: «опасное дерево». Если оно упадет, то тот, на кого оно упадет, потратит на умирание очень, очень мало времени.

Жертвы такого непредумышленного убийства – в отличие от его виновников – бывают совсем юными. «Австралийский журнал внеклассного образования» опубликовал обзор всех происшествий начиная с 1960 года, в которых детей (а в двух случаях – учителей), отправившихся в школьный турпоход, убили упавшие ветки или деревья: шестеро из них скончались во сне в своих палатках, один – купаясь по соседству с эвкалиптовой рощей, и еще шестеро погибли на пешей прогулке, в том числе двое подростков, которых задавило в горах верхушкой эвкалиптового дерева, когда она отломилась и покатилась вниз по тропе.

Зачастую пособником преступления выступает ветер. Журнал «Опасные природные явления» сообщает, что в Соединенных Штатах между 1995 и 2007 годами поваленные сильным ветром деревья стали причиной смерти без малого 400 человек. Мой муж Эд и я были в шести метрах от такой же судьбы: однажды ветреным утром мы проснулись от громкого треска – рядом с нашей палаткой на землю обрушилась большая ветка дуба.

Живые деревья тоже убивают. Сосна Культера роняет шишки, которые весят как шар для боулинга. Согласно «крупнейшему обзору травм, связанных с кокосовой пальмой», между 1994 и 1999 годами кокосы убили 16 жителей Соломоновых островов. Газеты острова Бали трижды за последние годы сообщали о телах, найденных под дуриановыми деревьями. Плод дуриана – идеальное орудие убийства: он большой, тяжелый и покрыт твердыми шипами. «Подозреваемое», будучи деревом, не в состоянии избавиться от оружия: окровавленный фрукт лежит у пробитой головы жертвы. Властям непросто убедить людей вести себя осторожнее. Наткнувшись на табличку: «Падают сосновые шишки. Дальше – на свой страх и риск», почти все идут дальше.

Термин «опасное дерево» сам по себе забавный. Звучит как «опасная варежка». Но персоналу Провинциального парка Макмиллана на острове Ванкувер, где расположена легендарная роща древних хвойных, он смешным не кажется. Самые высокие и величественные деревья – одновременно и самые дряхлые. Посетители платят деньги, чтобы прогуляться или прокатиться между ними, и категорически не желают, чтобы деревья вырубали. Ситуация тупиковая, и время от времени она приводит к трагедиям.

В 2003 году супружеская пара из Альберты ехала по Кафедральной роще парка Макмиллана, где растут огромные вековые сосны, когда внезапно разразилась снежная буря. Они съехали с дороги, чтобы переждать непогоду. И какое-то дряхлое дерево, перегруженное снегом и ослабленное гниением, упало на машину и прикончило обоих.

С тех пор парк Макмиллана поддерживает отношения с сертифицированными инспекторами, обследующими опасные деревья. Дважды в год и после каждой сильной бури на протяжении вот уже пятнадцати лет Дин Макгео бродит по лесу в поисках признаков опасного одряхления. Сегодня он проводит плановую полугодовую инспекцию. По ходу дня Дин будет помечать деревья, которые, как он считает, необходимо облегчить: обрезать ветви или верхушку или же принять более радикальные меры. Статистически именно в процессе проведения таких работ деревья убивают людей чаще всего. Список жертв деревьев с большим отрывом возглавляют те самые люди, которые эти деревья обрезают и валят. Для вальщика – как в здешних местах называют оператора бензопилы – риск погибнуть на производстве в 65 раз выше, чем для представителя любой другой рабочей профессии. Эти люди набивают карманы компрессионными бандажами, как моя бабушка – носовыми платками. Люди, которые всем тканям предпочитают кевлар. И тем не менее убивает их чаще всего не лезвие пилы, а дерево. Иногда то, которое они валят, но чаще то, что стоит неподалеку. Падая, дерево иногда цепляет ветку своего соседа, а та затем со смертельной скоростью распрямляется. Обломки других деревьев, застрявшие в кроне, – «подвешенные коряги», или «опасный висяк», – могут отломиться и угодить на вальщика.

В Британской Колумбии действует Совет по безопасности лесов, и сегодня компанию нам составляют двое его представителей. На их визитных карточках указана должность: «Инструктор по технике безопасности валки». Чуть раньше я познакомилась с бригадиром валки. Специалистам, занятым в лесозаготовительной промышленности, слово «валить» забавным не кажется. Если кто-то упомянет парня, с которым раньше работал, другой может спросить: «Он все еще валит?»

Максимальную опасность при падении представляют (да что вы говорите!) опасные деревья. Здоровое дерево с крепкой древесиной можно повалить в любую сторону. Это делается так: не доведя пропил до конца, вальщик вынимает пилу и делает с противоположной стороны клиновидную зарубку. Потом он возвращается, заканчивает пропил, ствол наклоняется в сторону зарубки и в ту же сторону валится. Падение трухлявого дерева таким способом контролировать трудно, и куда оно повалится, наверняка сказать невозможно. Если сосна гниет сверху вниз, при наклоне дерева трухлявая верхушка может обломиться и угодить на вальщика. Трухлявый ствол может сложиться на манер телескопической трубки и обрушиться внутрь себя. Гнилой участок ствола может внезапно рассыпаться и изменить направление падения дерева. Вспомните стариков с остеопорозом, кости которых стали такими пористыми, что однажды шейка бедра не выдерживает, когда они просто переносят вес тела с одной ноги на другую. (Все эти «перестойные» деревья и объясняют, почему лесозаготовительная компания, которой раньше принадлежала роща, подарила ее государству: слишком много гнилой древесины.)

В идеале никто не должен находиться рядом с опасным деревом, когда валят лес. Вот почему очень высокие, очень старые, очень опасные деревья не рубят, а взрывают. Взрывчатые вещества тоже не детские игрушки, но взрыв можно произвести с безопасного расстояния. Что бы и куда бы ни падало, ни одного вальщика не завалит.

После того как Дин закончит обследование, за дело возьмется опытный вальщик-взрыватель Дэйв Веймер, по прозвищу Дэйзи, которое он получил в юности, и связано оно не с цветочками. Дэйзи взрывает деревья уже тридцать пять из своих шестидесяти восьми. Лесорубами были и отец его, и дед. Дэйв вырос в вахтовых поселках. Сам он говорит, что «был обречен стать лесорубом». Я его впервые увидела в видеоролике на YouTube – это было что-то вроде нарезки эффектных взрывов и визга бензопил на фоне оглушительного музыкального сопровождения струнных и ударных. Рекомендую смотреть только заткнув уши.

Лесная подстилка в Кафедральной роще мало напоминает подстилку. Это полоса препятствий из гниющих веток и бревен, поверхности и очертания которых скрыты под влажной, губчатой шубой мхов и папоротников. Не угадаешь, когда твоя нога соприкоснется с поверхностью и что в этот момент произойдет. Нога может упереться в бревно или провалиться прямо сквозь то, что выглядело бревном, но оказалось расползающимся месивом в форме бревна. Можно споткнуться и упасть, но вряд ли вы ударитесь – всего лишь промокнете.

Пока Дин делает обход, они с Дэйзи наскоро вводят меня в курс древесной анатомии. Дерево, как я понимаю, чем-то напоминает человека. Самая старая и твердая древесина в середине ствола служит дереву скелетом и опорой. Этот позвоночник, который называют сердцевиной, окружен заболонью – плотью, внутри которой течет – медленно, настолько медленно, что тут, вероятно, требуется какой-то другой глагол, – кровь дерева, древесный сок.

Кора – это, конечно, кожа. Она защищает плоть и, подобно нашей с вами коже, является как входными воротами для инфекции, так и частью иммунной системы. Кора хвойных выделяет смолу – густую, липкую субстанцию, которая затягивает раны, останавливает жуков-короедов и нейтрализует патогены. Кроме того, как и у людей, крона деревьев редеет с возрастом. На этом мои аналогии заканчиваются.

«Вон дерево, которое я взорвал». У Дэйзи зычный голос, который, если он того хочет, разносится на весь лес – ведь ему частенько приходится поддерживать разговор с собеседником на другом конце рощи или перекрикивать визг бензопилы. Дэйзи показывает на Дугласову пихту. Среди других местных деревьев ее можно узнать по коре – толстой, с глубокими вертикальными трещинами.

С расстояния трех метров взорванную пихту, даже глядя прямо на нее, не отличить от нетронутых исполинских деревьев вокруг. У нее отсутствует верхняя треть – а чтобы дотянуться взглядом до верхней трети дерева, достигавшего когда-то высоты в 50 с лишним метров, нужно максимально откинуть голову назад. Удаление верхней трети делает дерево легче и устойчивее – теперь оно не так опасно и в то же время сохраняет то средневековое обаяние Шервудского леса, которое, как считают турагенты, и притягивает посетителей рощи. На уровне глаз живые, мертвые и взорванные деревья выглядят одинаково: огромные мшистые стволы. Как говорит Дэйзи, «вы и не догадаетесь, что это не просто еще одно симпатичное дерево».

Старые деревья прибегают к собственной, ослабленной разновидности средства, применяемого Дэйзи. Его называют перевершиниванием. Окружность ствола и длина корней по-прежнему увеличиваются, но выше дерево не становится, а ветки на верхушке отмирают и отваливаются. Соответственно, центр тяжести дерева опускается и, что еще важнее, сокращается его «парусность»: уменьшается площадь поверхностей, которые ловят ветер, он меньше треплет крону, и снижается риск того, что лесники называют ветровалом – когда сильный ветер выкорчевывает и валит деревья.

Я сколько могу отклоняюсь назад, пытаясь разглядеть результат трудов Дэйзи, теряю равновесие и падаю с бревна. Поваленный писатель. Дэйзи подает мне руку. Для его возраста рука у него на удивление гладкая – наверное, это из-за того, что, работая на свежем воздухе, он почти не снимает перчаток. Если эту книгу прочтут другие вальщики, он, без сомнения, может пожалеть о том, что у него такие красивые руки, но я уверена, что мужчина по имени Дэйзи уж как-нибудь это переживет.

Есть и другая причина не срубать опасное дерево под корень. Умирающие и разлагающиеся деревья гораздо чаще молодых и здоровых служат убежищем лесным обитателям. В полых стволах медведи устраивают себе берлоги. Хищные птицы, сидя на сухих ветвях мертвых деревьев, высматривают добычу. Мягкая древесина легко поддается клювам дятлов и других дупляных птиц. По этой причине «опасное дерево» – это еще и дерево жизни. Удаление верхней трети дерева подстегивает процесс. Разрушение оставшейся части ствола ускоряется, потому что через зазубренное отверстие – место взрыва – внутрь проникает дождевая вода. «Биологи обожают деревья с оторванными верхушками», – говорит Дэйзи, придерживая для меня ветку. При условии, естественно, что работы проводятся не в период гнездования.

Дин пометил и внес в план работы большую Дугласову пихту. Он отламывает от ствола гладкий блестящий диск, один из полудюжины проросших сквозь кору. «Это трутовик», – говорит он, протягивая мне гриб и слегка улыбаясь. Дин постоянно слегка улыбается и при этом никогда не выглядит довольным. Трутовик – это лишь верхушка айсберга разложения. Признаки грибковой инфекции часто незаметны до той поры, пока болезнь не распространится. Если трутовик прорастает наружу, значит, сердцевина дерева уже прогнила насквозь.

Спешки, однако, никакой нет. Грибы растут на этом дереве все те пятнадцать лет, что Дин за ним наблюдает. Кора дерева без труда отслаивается вертикальными пластами, словно потеки воска со свечки. Дин ломает кусочек коры и растирает его в пальцах. Она рыхлая, и этим пользуются насекомые, которые пробираются внутрь и откладывают яйца, тем самым разрушая ее еще сильнее. «Видишь этот порошок? – спрашивает Дин. – Это экскременты насекомых, в основном непереваренные опилки». Теперь это мое новое открытие дня. Предыдущим было слово «пропил» – пространство, оставленное лезвием пилы; пригодится для игры в «Скрэббл».

Дин отступает до линии стекания воды с кроны – это место, где заканчиваются ветки. Обычно здесь же заканчивается и рост корней под землей. Он обращает мое внимание, что массивные корни с одной стороны начинают выворачиваться из земли: дерево кренится. Опасное дерево! Дин добавляет его в список дел на завтра.

Не так давно Кафедральную рощу поразила корневая гниль, а точнее грибок Armillaria, который распространяется под землей, когда больное дерево передает инфекцию соседям при соприкосновении корней. Кедры к ней устойчивы. Они вырабатывают химические вещества, защищающие дерево от множества вызывающих гниение грибов (вот почему древесина кедра – такой популярный материал для производства кровельного покрытия и уличной мебели). Нынешнее положение дел в роще идет кедрам на пользу. Им требуется достаточно много света, и когда их менее стойкие соседи погибают и падают, кедры получают доступ к солнечным лучам. Все идет по кругу, говорит Дин. Когда-нибудь засуха прикончит кедры, и на месте их гибели вырастут другие растения.

Дин постукивает и прислушивается, измеряя степень разрушения древесины. Он сыплет латинскими наименованиями быстрее, чем я успеваю их переврать. Дэйзи изъясняется проще: сердцевинная гниль, комлевая гниль, корневая гниль. Одно время Дин и Дэйзи вместе вели занятия по технике безопасности валки. Дэйзи говорил о практических приемах, а Дин освещал вопросы правового регулирования. Дэйзи на первом занятии сыпал ненормативной лексикой, чтобы ученики почувствовали себя непринужденно. Дин не сквернословит. Снаряжение его в идеальном порядке, а документы он заполняет быстро и разборчиво. Именно такому человеку я бы доверила вести учет десятков двухтонных деревьев, которые могут задавить человека насмерть.

Какими бы разными эти двое ни были, ни тот ни другой не соответствует моим стереотипным представлениям о дровосеках. Пару минут назад разговор зашел о… диетах. Двое друзей Дина сидели на кетодиете и потеряли по восемнадцать килограммов каждый, поедая бекон «как не в себя».

«На такой диете и я бы посидел», – мечтательно комментирует инструктор по технике безопасности валки.

Дэйзи вклинивается с сообщением, что соблюдает полезную для сердца диету с низким содержанием углеводов и высоким содержанием жиров, но что бекон он есть опасается.

– Я вроде как живу на авокадо. И рыбе.

– Рыба, – соглашается Дин, – cамое то.

Дин сегодня пометил шесть деревьев, и завтра утром их взорвут. Мы договариваемся о времени встречи на этом же месте и расходимся. Пить пиво никто не идет. Углеводы и все такое.

Взрывчатые вещества хранят в никак не обозначенном металлическом гараже в лесу, километрах в восьми от грязной лесовозной дороги. «Гараж» – неправильное слово. Технически такое хранилище взрывчатых веществ называется складом-контейнером[26]. Стены этого контейнера пятнадцать сантиметров толщиной и заполнены гравием, чтобы идиоты и охотники со сбитым прицелом не смогли прострелить их насквозь и разнести в щепки окружающий лес.

Сейчас пять утра. Небо еще черное, зато Млечный Путь максимально млечный. Полдюжины мужчин из дорожной бригады в свете фар суетятся вокруг грузовиков, загружая мешки со взрывчаткой Austin Powder Company. Я смотрю, как Дэйзи грузит пять динамитных шашек на платформу своего грузовика. Они упакованы в пластиковые тубы и больше похожи на тесто для печенья, чем на динамит. Как и многие вещи в Канаде, продукция фирмы Austin подписана на двух языках. Explosifs, Explosives – тот редкий случай, когда французское наименование короче. В городском супермаркете я наткнулась на nourriture pour oiseaux sauvages. Всего лишь корм для птиц. Дэйзи вешает на кабину грузовика люминесцентную табличку «Транспортировка опасных материалов». Теперь, если мы попадем в аварию по пути к роще, экстренные службы сразу поймут, что близко лучше не подходить. Когда мы добираемся до места, вокруг капота чьего-то грузовика идет утренняя планерка. Дин уже здесь, как и инструкторы по технике безопасности валки, а также еще несколько человек, которым предстоит рубить, то есть кряжевать, поваленные верхушки. Приговоренные деревья стоят рядом с шоссе, поэтому сотрудники дорожных служб тоже здесь: они будут останавливать движение и попеременно пропускать автомобили по одной полосе.

Дэйзи забирается в свой страховочный пояс и готовится влезать на первое дерево, пихту. К лодыжкам он пристегивает гаффы-древолазы. По очереди втыкая их по бокам дерева – левая, правая, левая, – он взбирается вверх по стволу. Страховочный строп, прицепленный к поясу и обернутый вокруг ствола, удерживает торс. Сделав пару шагов вверх по дереву, Дэйзи с помощью стропа подтягивает себя ближе к стволу, а затем перекидывает провисший строп на полметра выше. И так шаг за шагом до того места, где он собирается просверлить отверстие под взрывчатку. Дэйзи не боится высоты и еще ни разу не падал с дерева. «Сдается мне, такой трюк можно проделать лишь раз в жизни», – сказал он, когда я его об этом спросила.

Рассвет едва только забрезжил, и в лесу холодно и промозгло. Инструктор по технике безопасности одалживает мне рабочую куртку со своего плеча. Карманы полны щепок. Я слышу, как переговариваются регулировщики – их голоса доносятся из рации Дина. Они стоят по обоим концам рабочей зоны, попеременно пропуская автомобили. «Эй, – говорит один. – Вон твоя подружка поехала».

Дэйзи спускает вниз веревку, и инструктор по технике безопасности привязывает к ней бензопилу. «Наверное, для этого есть специальный узел, но мы его вязать не будем».

Бензопила взлетает вверх, Дэйзи ее отвязывает и подает нам знак, что сейчас снова спустит веревку. Сверху сыплются опилки и раздается визг пилы. Когда отверстие проделано, пила опускается вниз, а рюкзак со взрывчаткой взмывает наверх.

Пятнадцать минут спустя работа Дэйзи окончена. Спускаясь с дерева, он тянет за собой запальный шнур. Дин разматывает катушку, протягивая шнур к месту детонации, расположенному в сотне метров. Мы следуем за ним. Регулировщики сообщают по рации, что движение остановлено в обоих направлениях, и Дин подает предупредительный сигнал. Сегодня я почетный взрыватель. Я должна топнуть по капсюль-детонатору. Это мгновенно запускает цепочку бегущих по шнуру мини-взрывов. Затем следует оглушительный грохот и сухой треск – это падает верхушка, обламывая ветви соседнего дерева, – потом громоподобный хлопок о землю, а в заключение – восторженное гиканье всех присутствующих, за исключением Дина. Какая досада, если в лесу падает дерево, а рядом нет никого, кто мог бы услышать звук[27].

Дэйзи ведет нас обратно к месту взрыва. Вокруг валяются результаты «дробления и перемещения». Команда распиловщиков пластует поваленную верхушку. С нашей точки обзора – с уровня мхов и папоротников – дерево кажется точно таким же, как раньше. Хотя теперь оно, безусловно, изменилось. Стало безопаснее.

Инструктор по технике безопасности по-прежнему лыбится. Я тоже. Я точно не знаю, почему мощные (контролируемые) взрывы приводят людей в такой восторг. Похоже, нас притягивают крайности: все большое, высокое, громкое. Оно вызывает в нас благоговейный трепет. Потому-то нам есть дело до китов и нет дела до тюльки[28], и потому-то к деревьям люди кидаются с объятиями, а клевер топчут ногами.

В этой связи неудивительно, что работа, которую выполняет Дэйзи в Кафедральной роще, время от времени вызывает недовольство. Как-то раз он пытался поговорить с одним протестующим, объяснить ему, что эти деревья все равно умирают и в любом случае (довольно) скоро упадут. Протестующий на это ответил: «Мы считаем, что деревья сами знают, когда им падать». Конечно же, дерево валит на землю не знание, а роковой порыв ветра, гравитация, разрушение и гниение.

Не мне их судить. Все мы питаем слабость к некоторым ветвям древа жизни, и для некоторых такая ветвь – деревья. Мы иррациональны в своей видоспецифичной любви. Я знаю человека, который не ест осьминогов, потому что они разумные. Зато он ест свинину и устанавливает липкие ловушки для крыс, хотя свиньи и крысы тоже очень умные, может, даже умнее осьминогов (это лишь предположение; результатов IQ-тестов я не видела). Почему же, если уж на то пошло, мы сверяемся со шкалой интеллекта – или размера, – решая, кого пощадить? Неужели у маленьких и примитивных меньше прав на жизнь?

Похоже, что деревья, особенно старые, вызывают в нас желание беречь и защищать. Видимо, потому, что деревья не могут сделать этого сами – или не могут сделать этого очевидным для нас способом. Дерево не в состоянии убежать или дать отпор кому-то крупнее жука. Деревья такие уязвимые, мирные, невинные. Нам кажется, что растения все такие. Но не дайте себя обмануть.

Глава 8

Жуткие бобы

Стручок как соучастник убийства

У Министерства сельского хозяйства США, как и у американского ФБР, есть свой список боссов преступного мира. Просматривая Федеральный перечень вредных сорных растений и другие списки особо опасных инвазивных видов, я наткнулась на растение под названием «четочник молитвенный» (или, как его называют в Индии, лакричный боб): Abrus precatorius. Мой взгляд зацепился за фотографию семян этого растения, ярких красно-черных бобов, которые я моментально узнала, потому что парочка таких же лежит у меня дома на письменном столе. Бобы подарил мне гид, сопровождавший нас в походе по дождевым лесам Тринидада; он назвал их бусами джамби и сказал, что местные жители носят их, чтобы отпугивать злых духов. Чего он не сказал, а может, и не знал, так это что нарядные семена Abrus precatorius содержат абрин – один из самых сильных фитотоксинов (растительных ядов) в мире. Абрин включен в Перечень особо опасных патогенов и токсинов Министерства здравоохранения и социального обеспечения США наряду с рицином и вирусом Эбола. Хранение абрина в количестве более одного грамма – федеральное преступление.

Однако семена четочника можно хранить совершенно легально. В интернете можно найти тысячи видов браслетов и бус[29] из этих семян, а сайты с товарами для рукоделия продают бобы на развес мастерам, которые делают из них украшения. Я посмотрела на свои бобы и вспомнила, сколько раз за все это время у нас гостили внуки. Что могло бы случиться с малышом, который нашел и проглотил бы их?

Скорее всего, ничего страшного. Желудочный сок не может растворить жесткую оболочку семян, и кишечник они покидают целехонькими. К счастью, у детей на «оральной стадии» исследования мира, когда они тащат в рот все подряд, еще нет жевательных зубов. Случается, родители узнают о том, что их малыш полакомился чьим-нибудь четочником, только когда дитя начинает испражняться бижутерией.

Вирджиния Роксас-Дункан – главный биолог Военно-медицинского научно-исследовательского института инфекционных заболеваний, где разрабатываются меры противодействия биологической войне. Она писала об абрине для «Журнала о биотерроризме и биозащите»; детство Вирджиния провела на Филиппинах, где не раз играла с семенами четочника. «Его пробрал понос, – рассказывала она об одном своем товарище по детским забавам, который однажды проглотил парочку бобов. – Но на следующий день мы снова играли вместе».

Даже люди, которые разжевали семена четочника, скорее всего, переживут это без особых последствий. Отравление Abrus precatorius – не редкость в сельских районах Южной Индии, где это растение, в отличие от других опасных веществ, отыскать нетрудно. В 2017 году «Индийский журнал интенсивной терапии» опубликовал обзор, в котором фигурировали 112 случаев отравления четочником. Шесть из них закончились смертью. В 14 % случаев никаких опасных симптомов не наблюдалось вообще.

Схожим образом обстоят дела с касторовыми бобами, источником рицина – прославленного родственника абрина. Касторовое семя – как и четочник – нетрудно раздобыть легально, потому что и сама клещевина[30], и ее семена продаются в питомниках декоративных растений. (Хотя если вы вдруг выкупите все складские запасы, как сделал один житель штата Вашингтон, чье психическое здоровье под вопросом, персонал может поставить в известность ФБР.) Журнал «Клиническая токсикология» изучил все 84 случая проглатывания касторового семени, зарегистрированные в Токсикологическом центре Среднего Запада за десятилетний период. 60 % – это случаи неумышленного приема внутрь в среднем одного боба, и это, скорее всего, те самые неустрашимые исследователи окружающего мира в подгузниках. В 60 % случаев семена были раздавлены или разжеваны, но никто не умер и даже серьезно не пострадал. В основном все ограничивалось рвотой и поносом.

Интересно, что проглатывание чистого рицина (судя по данным исследований на мышах) приводит к смерти еще реже, чем поедание касторового семени. Биохимик из Университета штата Монтана Сет Пинкус изучает терапевтический потенциал токсина и разрабатывает антидот к нему. В его экспериментах к смерти мыши приводило употребление такого количества концентрированного рицина, которое – в пересчете на человека – эквивалентно стандартной бутылочке колы. Пинкус считает, что эта загадка объясняется тем, что бактерии, обитающие в полости рта, абсорбируют чистый токсин, а желудочная кислота и кишечные энзимы расщепляют остальное. Но если съесть измельченное касторовое семя, то растительный материал сработает как своего рода механизм медленного высвобождения, что позволит рицину миновать рот и желудок и попасть в кишечник в нетронутом виде.

К слову, отнюдь не рицин делает касторовое масло таким эффективным слабительным. Как усердно заверяет на своем веб-сайте Международная ассоциация касторового масла, от рицина избавляются еще на этапе извлечения масла из семян. Если вы не ставите перед собой цель прикончить кого-нибудь посредством диареи[31] и обезвоживания, касторовое масло – максимально неэффективное орудие убийства. Видимо, Кейси Катлер не заглядывал на сайт Международной ассоциации касторового масла перед тем, как летом 2005 года закупиться маслом в супермаркете Albertsons в Аризоне и попытаться извлечь из него рицин. Джордж Смит, научный сотрудник некоммерческой организации GlobalSecurity.org, в подробностях осветил этот случай в своей статье на новостном сайте theregister.com. Катлер задолжал денег наркодилеру, и ему пришла в голову идея подсунуть тому рицин под видом рекреационного наркотика, когда дилер явится взыскать долг. Пока Катлер экспериментировал с касторовым маслом, его сосед по квартире почувствовал себя плохо. Подумав, что это может быть отравление рицином, он обратился в больницу. Это был всего лишь грипп, но при упоминании рицина персонал больницы заявил куда следует о потенциальной террористической угрозе, и в квартиру нагрянула группа спецназовцев из Финикса. Катлер отсидел три года за – строго говоря – хранение слабительного с криминальными намерениями.

Одно Катлер понял правильно: рицин, введенный иглой в вену – если в шприце действительно рицин, – прикончит человека почти наверняка. Смертельная доза (для мыши) при введении инъекционным способом составляет где-то одну миллионную грамма. В 1978 году болгарского диссидента Георгия Маркова, стоявшего на забитой людьми автобусной остановке в Лондоне, убили мизерным количеством рицина, вколотого в бедро с помощью пневматического шпионского зонтика.

Об убийствах посредством инъекции абрина известно как минимум с XIX века, когда волну гибели коров на юге Индии связывали с группой местных кожевников. Способ убийства подробно описан в книге «Pharmacographia Indica: история лекарств растительного происхождения, встречающихся в Британской Индии». Измельченные семена четочника перетирали в пасту, из которой формировали толстую иглу под названием сутари. Ее высушивали на солнце, затачивали и прикрепляли к палочке. Когда этой иглой тыкали[32] в корову, отравленный кончик обламывался под кожей, не оставляя практически никаких следов преступления.

Теперь я понимаю, почему в перехваченных сообщениях террористов злоумышленники иногда обсуждали планы взорвать бомбу, начиненную рицином или абрином. В этом случае шрапнель сработает как крошечные сутари[33]: с ее помощью яд проникнет в раны, которые сами по себе могли бы оказаться несмертельными. «Чтобы сделать обычную бомбу еще смертоноснее», – объясняется в статье в онлайн-версии журнала «Дипломат». Когда я дошла до этого места, на экране компьютера выскочило всплывающее окно с предложением подписаться: «Понравилась статья?..» Должна сказать, что я просто не представляю, кому может понравиться статья о массовом убийстве невинных людей с помощью отравленной шрапнели.

Вероятно, вы задаете себе вопрос: «Может, эти террористы хотели, чтобы невинные люди токсин вдыхали?» Может, и так. Рицин, попавший в организм через дыхательные пути, убивает не менее эффективно, чем инъекция. «Массивный отек легких, – объясняет Пинкус. – Человек захлебывается собственными физиологическими жидкостями». Как бы там ни было, чтобы убить таким способом толпу людей, этим террористам понадобились бы специальные знания и оборудование, необходимое для распыления облака крайне мелкодисперсного рицинового аэрозоля – в идеале с частицами не крупнее одного-двух микронов. Иначе ядовитый туман не провисит в воздухе достаточно долго, чтобы угрожать жизни большого числа людей. (Мелкодисперсные аэрозоли, по сравнению с каплями, еще и проникают глубже в легкие и из-за этого опаснее – открытие, которое мне в разгар пандемии COVID-19 совершенно не понравилось.) В любом случае эти террористические группировки – «Аль-Каида»[34] (рицин) и «Джамаа Аншарут Даула» (абрин) – не располагают высокотехнологичными системами для распыления аэрозоля. У них есть террористы-смертники с привязанными к ним бомбами – бомбами, которые скорее испепелят токсин, чем распылят его.

Есть вероятность, что террористы планировали добавить в свои бомбы рицин и абрин просто с целью террора, то есть устрашения. На то они и террористы. Потому что независимо от того, сколько людей пострадает в теракте с рицином, ужас он посеет в миллионах.

«Знайте факты. Защитите себя», – в неизменно зловещих формулировках призывают кампании по информированию общественности. Эти слова видишь на сайтах, посвященных ВИЧ, лихорадке Денге, вирусу Зика, свинцовому отравлению, хищению персональных данных, изнасилованиям на свидании, ЯДОВИТЫМ БОБАМ.

Заглавные буквы – не мои. Так написано на сайте Департамента здравоохранения штата Юта в разделе, посвященном тестированию и сертификации работников общественного питания. Опасность, о которой идет речь, – вовсе не лакричные и не касторовые бобы (клещевина, из которой получают касторку, вообще не относится к бобовым; это молочай). Здесь имеется в виду обыкновенная фасоль, как красная, так и белая, а также садовые бобы и лимская фасоль. Если не кипятить этот заурядный пищевой продукт в течение как минимум десяти минут, потребителю грозит серьезное желудочно-кишечное расстройство. Именно так и случилось с тысячей с лишним зрителей японского телешоу, где им посоветовали перемолоть белую фасоль в кофемолке, три минуты обжарить и посыпать на рис. Согласно журнальной статье «Происшествие с белой фасолью в Японии», госпитализация потребовалась сотне из них.

Если вы хотите узнать, сколько зла белая фасоль способна причинить человеку, я советую вам обратиться к статье «Инородное тело (фасоль) в мочевом пузыре: сообщение о необычном случае». В 2018 году в индийском Джайпуре молодой человек затолкал себе в уретру четыре фасолины «с целью сексуального удовлетворения». Как часто бывает в подобных случаях, фасолины проникли гораздо глубже того места, откуда он мог извлечь их самостоятельно, и когда дискомфорт перевесил стыд, мужчина обратился за медицинской помощью. Ультразвуковое исследование показало, что бобы «плавают» в его мочевом пузыре. Проведя там всю ночь, фасоль – как свойственно любым сушеным бобам – размокла и разбухла, что затруднило ее извлечение. На рисунке под номером три помещена фотография с подписью «Фасоль извлекали по частям»: порция разломанных, почти толченых бобов в хирургическом лотке из нержавеющей стали выглядит аппетитнее подавляющего большинства вещей, извлеченных из человека в операционном блоке, – или все-таки нет, учитывая, что вымачивались они в моче.

Есть ли в бобовых что-то особенно опасное? Я задала этот вопрос ботанику Энн Филмер, которая, прежде чем уйти на покой, работала в Калифорнийском университете в Дэвисе. К ответному письму Энн приложила ссылку на веб-сайт, где она собрала информацию о ядовитых садовых растениях. Я просто опешила, узнав, что 9 из 112 растений из категории 1 (высокая токсичность: «может причинить серьезный вред здоровью или привести к смерти») прямо сейчас растут – или совсем недавно росли – у меня во дворе: олеандр, лантана, ночной жасмин, лобелия, рододендрон, азалия, гетеромелес, питтоспорум и чемерица. Еще один, комнатный цветок кротон, стоит в оранжевом керамическом горшке у меня в офисе.

Другими словами, дело не в бобах. Дело в растениях вообще! Если вы не в состоянии убежать, или загрызть, или выстрелить из ружья, эволюция может снабдить вас другими, менее очевидными способами избежать смерти в чьих-нибудь зубах. Если естественный отбор тысячелетиями благоприятствует едокам, которые воротят от вас свой хоботок, в конце концов все они приучатся держаться от вас подальше.

Учитывая неожиданно большое количество смертельно ядовитых садовых растений, возникает вопрос: почему все внимание прессы достается рицину? Почему террористы и наемные убийцы не извлекают яды из других растений? Ответ на второй вопрос, вероятно, кроется в первом: все внимание прессы достается рицину. Убийство Маркова превратило рицин в яркий, призывно мерцающий объект на радаре террористов. Он стал ядом первого выбора для никудышных убийц и чокнутых выживальщиков. Вам не нужно нырять в даркнет, чтобы отыскать инструкцию по извлечению рицина из касторового семени, – хватит и быстрого поиска в Google. Но если вы не преступник и химик одновременно – вроде Уолтера Уайта, который экстрагировал токсин из ландыша в четвертом сезоне сериала «Во все тяжкие», – у вас, скорее всего, нет ни оборудования, ни знаний, чтобы превратить какое-то из этих растений в соучастника убийства.

Печальная известность рицина наделила его зловещей притягательностью, которой нет у других фитотоксинов. Если вы хотите повысить свое реноме в террористических кругах, вам лучше говорить, что вы пытаетесь экстрагировать рицин, а не что-то там из рододендрона. Так мне сказал Энди Карам, специалист по противодействию терроризму и автор журнала «Радиационный и ядерный терроризм».

И все-таки это никак не объясняет, почему рицин и абрин – единственные растительные яды, внесенные в Перечень особо опасных патогенов и токсинов. У Сета Пинкуса есть ответ на эту загадку. Рицин и абрин, объяснял он мне, – «неизбирательные» яды. Рицин сеет разрушения, связываясь с галактозой – моносахаридом, присутствующим на поверхности живых клеток всех типов. (Поверхностный слой кожи состоит из мертвых клеток, поэтому прикосновение к рициновому порошку не представляет опасности. Поэкономьте марки, потенциальные убийцы, рассылающие конверты с ядовитым содержимым.) Большинство других смертельных ядов – холерный токсин, например, или ботулотоксин – свирепствуют исключительно в каком-то одном месте: в клетках кишечника, скажем, или в нервных клетках.

Я перекинула Пинкусу ссылку на веб-страницу китайского продавца химреагентов. «В продаже РИЦИН по лучшим ценам», – гласило объявление. (Я уточню: 150 долларов за килограмм рицина 99 % чистоты.) Абрин по сходной цене там тоже был. Поиск выдает с полдюжины подобных сайтов, если искать по номеру CAS (уникальный численный идентификатор химических соединений) любого из этих двух токсинов. Один поставщик даже предлагает бесплатные образцы своих товаров, в том числе «селезенку кобылы» – возможно, сивой; рицина и абрина, к счастью, нет в списке.

Пинкус об этом веб-сайте не знает. Свой рицин он получил от одной исследовательницы из Университета Техаса. Когда вещество внесли в Перечень особо опасных патогенов и токсинов, работать с ним стало гораздо хлопотнее, и та решила от рицина избавиться. Она предложила свои запасы – что-то около 10–20 граммов – Исследовательскому хранилищу биобезопасности и новых инфекций. «Они сказали: "Отлично, мы пришлем кого-нибудь". И будьте уверены, – вспоминал Пинкус, – за рицином приехал огромный бронированный грузовик под охраной машин типа полицейских. А теперь вы мне говорите, что я могу купить в сто раз больше через интернет?»

Похоже на то, сказала я. Я сделаю запрос! На другой день в мой почтовый ящик упало два электронных письма из Китая. Первое мигало красным шрифтом. Оно пришло от кого-то с LookChem – торговой интернет-площадки химических реагентов: «Любая информация, нарушающая международное или внутреннее право… не допускается к публикации на LookChem. В случае обнаружения такой информации мы обязаны уведомить государственные органы». Второе письмо несколько сгладило впечатление от первого.

«Спасибо, что обратились к нам, – писала Кэти, менеджер по продажам химической компании Kaimosi, которой товарищи из LookChem, видимо, переслали мое письмо. – Мы с радостью воспользуемся возможностью установить с вами деловые отношения». Кэти извинилась, сообщив, что рицина у них в запасе нет, но предложила собрать партию на заказ. «Наша продукция производится по испытанной технологии, она хорошего качества и недорогая, – заверила меня Кэти, – продается за рубежом и заслужила широкое признание». Далее она уточняла, сколько рицина мне нужно и к какому сроку.

«Не знаю, как далеко тебе стоит заходить», – сказал Пинкус, когда я показала ему письмо от Кэти. Агенты ФБР время от времени заглядывают к нему в офис (где в углу, не привлекая к себе внимания, растет клещевина в кадке). Просто поболтать.

Я спросила Джорджа Смита, контролирует ли ФБР трафик таких веб-сайтов. Безусловно, сказал он, но предположил, что сайт, куда я обращалась, спецслужбы уже давно вычеркнули из списка. Джордж выделил строку на страничке Kaimosi, где говорилось, что рицин следует хранить в «сухом прохладном месте». Чистый белок хранят в замороженном виде, сказал Смит. «В лучшем случае они продают минимально обработанную касторовую массу». Скорее всего, я имела дело с тем типом людей, которые «впарят вам любой белый порошок по сто баксов за кило».

Учитывая трудности с распылением рицина и сомнительные умственные способности типичного «касторового кустаря» (цитируя Смита), я думаю, что федералов не очень беспокоит рицин в качестве оружия массового поражения.

Но Пинкус уверен, что причины для беспокойства есть, однако это не рицин в воздухе и не рицин в продуктах питания. Беспокоит его следующее: «Можно взять ген рицина и встроить его в очень заразный вирус вроде гриппа». Так вы получите микроб, который не только инфицирует миллионы, но и убивает миллионами. (Конечно, сперва вам нужно будет разработать вакцину, чтобы защитить те миллионы, смерти которых вы не желаете.) «Я слышал, как люди из органов национальной безопасности говорили: "О, мы держим под строгим контролем любые гены, которые синтезируются в коммерческих целях, бла-бла-бла"». Пинкуса это не успокаивает. И он рассказывает мне еще одну историю.

«В терапевтических целях мы хотели синтезировать ген, кодирующий токсичную часть рицина, которая будет экспрессироваться – то есть вырабатываться – в клетках человека. Когда кто-то пытается раздобыть такую штуку, красные флажки должны выскакивать на каждом шагу. Но ты не поверишь, мы его заказали, и две недели спустя ген уже был у нас в руках. Так что если ты думаешь, что Перечень особо опасных патогенов и токсинов защитит нас от хорошо образованных террористов…» Я могу закончить предложение за него. Бред сивой кобылы.

Террористы? Да ладно! Как насчет военных какой-нибудь страны-изгоя? Как насчет нашей собственной страны? Начиная с Первой мировой войны и вплоть до окончания Второй американские военные без устали экспериментировали с рицином. Они смешивали его со шрапнелью в гранатах. Они фаршировали им двухкилограммовые авиационные бомбы. Они начиняли раствором рицина (а иногда просто порошком касторовых бобов) баллончики с распылителями. Ничто не оправдало ожиданий.

В конце концов они передали свои разработки в национальные научно-исследовательские лаборатории дикой фауны в Колорадо и в Мэриленде, чтобы опробовать их на крысах.

Военное дело и борьба с вредителями с давних пор идут рука об руку. В конце концов, цель у них одна: максимально эффективное уничтожение вражеских группировок. Вплоть до ядерной эры любое новомодное средство уничтожения врагов-людей испытывалось и на врагах, покрытых мехом или перьями. Например, подготовленный ООН отчет о мерах по контролю над африканским красноклювым ткачом (или «птицей-саранчой») звучит как выдержка из истории развития вооружений: «ружья, взрывчатые вещества, огнеметы, напалм и яды контактного действия».

В годы Второй мировой войны разработчики химического оружия и люди, занятые борьбой с вредителями, объединились против общего врага: серой крысы. Она же норвежская крыса, она же канализационная крыса, она же – цитируя пресс-релиз Денверской научно-исследовательской лаборатории дикой фауны – «главный агент Гитлера в нашей стране». Во время войны линии поставок сырья для производства традиционных крысиных ядов были нарушены, и крысы жили на широкую ногу: «…устраивая диверсии на фабриках, уничтожая продовольствие, необходимое нашим союзникам, и распространяя болезни среди наших солдат». Грызунов не впервые изображали пособниками врага. На плакатах кампании по истреблению калифорнийского суслика в годы Первой мировой войны сусликов рисовали в крошечных остроконечных немецких шлемах. «Миссис Суслик» носила на шее Железный крест, одну из высших воинских наград Германской империи.

В июне 1942 года сложился один необычный военный союз. Девятое управление (отвечавшее за химическое оружие) Национального исследовательского комитета по вопросам обороны США (NDRC) и американское Управление научных исследований и разработок объединили усилия с Денверской научно-исследовательской лабораторией дикой фауны (теперь это NWRC) для создания новых крысиных ядов. Первая из вышеупомянутых организаций предлагала многообещающие токсины из своего арсенала, а последняя испытывала их на вероломных позвоночных. Одним из кандидатов был рицин (под кодовым названием Compound W[35]), другим – зарин. Самым эффективным родентицидом оказался фитотоксин, впервые испытанный в июне 1944 года; в Девятом управлении он числился под кодовым номером 1080. Стоил он недорого, а крыс убивал моментально.

Задолго до того, как министерства войны и сельского хозяйства о нем пронюхали, этот токсин уже использовали в отдаленных районах Африки в его натуральной растительной форме. Там тоже потенциальной мишенью были и люди, и грызуны. Из-за того, что токсин не имеет никакого особенного вкуса, злоумышленник мог просто измельчить растение и бросить его в колодец своего врага. Я, конечно, сомневаюсь в эффективности сырого растительного материала, однако поражающее действие выделенного в итоге токсина – флюороацетата, получившего кодовое наименование TWS, – убедительно доказано.

TWS случайно открыли польские химики, которые позже поделились своей находкой с союзнической разведкой. Согласно рассекреченной служебной записке Девятого управления от 20 апреля 1945 года, похожий флюороацетат рассматривали – но никогда не использовали – в качестве «средства заражения источников воды». В записке цитируются слова сотрудников ведомства, которым продемонстрировали кадры с мучениями отравленных собак; опрошенные сочли это зрелище «предельно отталкивающим». (Чувствительность собак к соединению 1080 превышает чувствительность крыс в 17–35 раз.) Оба свидетеля категорически заявили, что вещество, вызывающее такую «чудовищную смерть», «ни одно цивилизованное государство ни при каких условиях не должно применять даже против самого омерзительного врага».

И поэтому соединение 1080 отправилось в Денверскую научно-исследовательскую лабораторию дикой фауны для тестирования на крысах. В одном из пресс-релизов лаборатории рассказывается, как 1080 испытывали в кишащем крысами зерновом элеваторе в Новом Орлеане. Химикат растворили в воде, разлили в чашки объемом по 15 миллилитров – самого подходящего размера для крысиного чаепития – и расставили вдоль основных крысиных троп. В релизе говорится, что через 24 часа 3690 крыс были мертвы[36]. Цифры поменьше, но оттого не менее внушительные, приведены в отчете под названием «Обобщенные результаты полевых испытаний соединения 1080», составленном в 1945 году подкомитетом NDRC по борьбе с грызунами. Химики из Монсанто состряпали 468 килограммов 1080 и разослали отраву на осаждаемые крысами армейские и военно-морские объекты, а также в департаменты здравоохранения для полевых испытаний.

Не ограничиваясь фиксацией числа истребленных крыс, составители отчета записали, какое съестное использовали в качестве приманки на каждом из объектов. Варианты были самые разные: от традиционных крысиных приманок – ячменя, овса, батата, кокоса, шоколада, арахисовой пасты – до всяческих кулинарных изысков. Военно-морская база на Гуаме смешала 1080 с яичным порошком, кукурузным маслом и топленым салом, а Девятое командование обслуживания состряпало мясной рулет из конины и панировочных сухарей, нафаршировав его соединением 1080. Первое командование обслуживания смешало 1080 с рубленым мясом из солдатского сухпайка. В Техасском департаменте здравоохранения стандартными ингредиентами были попкорн и комбикорм для кур. Авторы отчета поделились парочкой своих любимых рецептов приманки, дополнив их инструкциями по приготовлению. («Смешайте 1080 с мукой. Посыпьте отравленной мукой порезанные кубиками овощи, непрерывно помешивая».)

Однако кое-что снова пошло не так. Собаки тоже поедали отраву. Или поедали дохлых или умирающих грызунов. А собаки, как вы помните, особенно чувствительны к 1080. В одном случае сообщалось о гибели пятидесяти собак. Правительственные агентства посовещались и приготовили из имеющихся лимонов ядовитый лимонад. Соединение 1080 зарегистрировали в качестве отравы для хищников и рекомендовали владельцам ранчо использовать его против койотов.

Теперь у скотоводов была новая проблема: не допустить, чтобы яд, предназначенный для койотов, убивал заодно и лучших друзей человека. Особенно принимая во внимание, что отравленные койоты убегали и – цитируя председателя Подкомитета по борьбе с грызунами Юстаса Уорда – «извергали большое количество непереваренной отравленной пищи… на значительной территории». Собаки фермеров находили ее и поедали.

Уорд обратился к полковнику К. П. Родсу, эксперту по химическому оружию Эджвудского арсенала Министерства обороны США. Касательно разновидности 1080, предназначенной для борьбы против хищников, Уорд вежливо попросил: «Не могли бы вы предложить вещество, которое можно было бы смешать с 1080, чтобы снизить склонность койотов к рвоте?» Касательно соединения, предназначенного для истребления крыс, он поинтересовался, нельзя ли отыскать какое-нибудь средство, которое действовало бы противоположным образом, – какое-нибудь рвотное средство, «чтобы собаки, съевшие отравленные приманки, выблевывали их раньше, чем начнется рвота, вызванная уже воздействием самого 1080». Но разве крысы не начнут тогда тоже выблевывать яд – и, следовательно, будут оставаться в живых? Нет, потому что, как подчеркивается в засекреченной в то время записке от Бёрдси Рэншоу из Национального исследовательского комитета по вопросам обороны Управления научных исследований и разработок США, «крысы не могут блевать».

Вторая мировая война закончилась, но программу отбора токсинов не остановили. За сорок пять лет Денверская научно-исследовательская лаборатория дикой фауны испытала около 15 000 потенциальных ядов и репеллентов. Под давлением защитников окружающей среды и прав животных химики стали разборчивее. Они искали яды, которые были бы не только дешевыми и эффективными, но и избирательными, то есть убивали бы только тех животных, для которых предназначены. Отравляющее вещество DRC-1339, похоже, попало в цель – в прямом и переносном смысле. Перемещающиеся огромными стаями сельскохозяйственные вредители – черные трупиалы, скворцы, воловьи птицы, граклы – оказались к нему крайне чувствительны. Потрясающая новость для NSA: Национальной ассоциации подсолнечника.

Вот уже сорок лет NSA отстаивает интересы фермеров, выращивающих подсолнечник, большая часть которых трудится в Северной и Южной Дакоте, как раз на путях миграции десятков миллионов трупиалов и других, менее прожорливых стай. Оцените сложность задачи: они пытались помешать птицам поедать птичий корм. Ущерб, нанесенный стаями трупиалов полям подсолнечника в Северной Дакоте между 2008 и 2010 годами, в среднем составлял около 2 % всего урожая.

У Национального научно-исследовательского центра дикой природы есть филиал в Северной Дакоте, в Фарго, который занимается исключительно проблемой подсолнечника. Ее никак не могли решить. Ученые разработали специальные репелленты, но неожиданно возникли трудности с их распылением. Из-за излюбленной йоговской позы подсолнуха «мордой вниз» самолеты опрыскивали только обратную сторону корзинки, не попадая на семена. Ученые вывели сорт подсолнечника, семена которого сидели в корзинке максимально плотно, чтобы птицам было труднее их вытаскивать, однако содержание жиров в таких семечках было низким. Для производителей подсолнечника это неприемлемый недостаток, поскольку настоящие деньги в этом бизнесе зарабатывают не на птичьем корме, а на подсолнечном масле. (В большинстве смесей для кормления птиц семена подсолнечника содержатся в небольшом количестве – и это хорошо, поскольку как-то странно было бы уничтожать птиц за потребление продукта, который покупают в основном любители птиц.)

Все это время NSA продолжала настаивать на применении яда. Ситуация обострилась в 2006 году, когда компания Frito-Lay объявила, что планирует начать обжарку своих картофельных чипсов в масле подсолнечника сорта NuSun, семена которого не содержат трансжиров. Чтобы удовлетворить спрос, производителям подсолнечника требовались сотни тысяч акров новых посадок. NSA попыталась добиться увеличения годовой нормы «допустимой добычи» черных трупиалов. Департамент парков, охотничьих и рыбных ресурсов Южной Дакоты заартачился: оказалось, что фазан, популярная промысловая птица, тоже чувствительна к DRC-1339. В 2003 году Национальный научно-исследовательский центр дикой природы опубликовал подробные данные о чувствительности к DRC-1339 десятков нецелевых видов птиц – в первоначальной программе отбора ядов эти данные отсутствовали или не были опубликованы. Высокую чувствительность к DRC-1339 продемонстрировали не только фазаны, но и кардиналы, сойки, малиновки, куропатки, луговые жаворонки, пересмешники, древесные овсянки и совы сипухи. Эта информация почему-то мешает мне, как раньше, наслаждаться любимой соленой закуской. Кровавые картофельные чипсы!

Прикончить один-два миллиона из семидесяти миллионов черных трупиалов, которые ежегодно слетаются на северные равнины, – то же самое, что попытаться решить проблему глобального потепления с помощью льдогенератора. Кампании по травле птиц казались больше похожими на месть, чем на борьбу с вредителями, – к ним как будто прибегали от злости и бессилия, а не с целью достичь реального результата. В 2002 году команда ученых из NWRC на основе построенной ими популяционной модели пришла к выводу, что, если годовую норму допустимой добычи перелетных трупиалов поднять до двух миллионов, выгода для производителей подсолнечника, «скорее всего, окажется ничтожной». Но и это не положило конец убийствам. В 2018 году службы контроля дикой фауны Министерства сельского хозяйства США уничтожили 516 000 красноплечих трупиалов, 203 000 граклов и 408 000 воловьих птиц.

Горькая ирония ситуации в том, что производителям подсолнечника давно известно, что работает лучше всего. Еще в 1970-х годах авторы журнала «Подсолнух» (The Sunflower), издаваемого NSA, рекомендовали своим читателям эффективные меры несмертельного воздействия: «прежде всего контроль мест обитания птиц и разумное растениеводство». Предложите птицам другую вкусную еду: высадите в стратегически расположенных местах недорогую культуру-приманку. Собрав урожай, не перепахивайте жнивье – оставьте что-нибудь птицам, чтобы отвлечь их от соседских полей. Применяйте осушители, и тогда урожай созреет раньше, чем прилетят стаи пернатых вредителей. Высаживая подсолнечник, избегайте соседства с заросшими камышом болотами и с другими излюбленными местами обитания трупиалов. Иначе говоря, следуйте набившему оскомину совету полководца, имя которого звучит как название нового сорта подсолнечника[37]: «Знай своего врага».

В последнее время под контролем мест обитания подразумевалось уничтожение камыша. Как некогда соединение 1080, яд опять поставляет Монсанто: это спорный гербицид глифосат (действующий ингредиент средства Roundup). Именно с помощью глифосата – узнала я из статьи, опубликованной в 2012 году четырьмя учеными из Национального научно-исследовательского центра дикой природы, – как раз и подсушивали в прежние времена семена подсолнечника, чтобы они быстрее созревали. Моя реакция? Печальный вздох и опущенная вниз голова.

В войне всегда остается последняя опция: капитулировать. «Очевидная стратегия борьбы с птицами, – писали Джордж Линц и Пэйдж Клюг в главе из книги «Экология и управление популяциями трупиалов (Icteridae) в Северной Америке», – это отказаться от привлекательных для птиц сельскохозяйственных культур и перейти на те… которым трупиалы не вредят». Ну или вообще бросить сельское хозяйство и податься в политику, как сделал бывший производитель подсолнечника из Северной Дакоты, ныне сенатор Терри Ванзек. «Мы сдались, – сказал он репортеру Associated Press Блэйку Николсону. – Птицы победили».

Глава 9

Окей, бумер

Тщетные войны с птицами

Насколько я поняла из прессы тех времен, деятельность, известная как «подрыв ворон», достигла апогея 6 февраля 1953 года в окрестностях городка Эйса в штате Техас. Джо Браудер, «который терпеть не мог ворон», взял 70 килограммов динамита и разделил его так, чтобы хватило на 300 взрывных устройств. Затем он нашпиговал динамитом и осколками металла из местной литейной мастерской картонные гильзы, соединил их в цепь и развесил в зарослях карликового дуба у реки Бразос, куда птицы каждый вечер возвращались на ночлег. Число жертв ошеломляет: по одной из оценок, 50 000 ворон были убиты наповал в мгновение ока.

Почему никто не сообщил властям? Потому что власти уже были на месте. В команду, которая днем, когда птицы улетели кормиться, развешивала на деревьях взрывные устройства, входил и местный охотинспектор. В том-то и состояло воронье преступление: они ели. Газеты того времени пестрят тревожными сообщениями: вороны – «черные летучие бандиты», «пернатые гангстеры», «грозное черное нашествие» – разоряют гнезда водоплавающих птиц, пожирая яйца и птенцов в таких количествах, что охотникам на уток скоро не на кого будет охотиться. Подрыв ворон, по сути, был природоохранной мерой, финансируемой из государственного бюджета. Кто руководил подрывом 250 000 ворон в Иллинойсе зимой 1935 года? Инспектор по охране природы Иллинойса. Кто ликвидировал 3000 ворон на присаде возле Копленда (штат Техас), потом полетел на природоохранную конференцию в Сент-Луисе и в следующую пятницу вернулся, чтобы взорвать присаду в Кридмуре? Глава Федерации дикой природы Техаса.

Такой была обратная сторона усилий по сохранению природы в Америке тех времен. Свой нынешний смысл это понятие приобрело лишь в 1980-х годах. Диких животных и девственные леса берегли не ради них самих. Их берегли для охоты и рыболовства. Сельскохозяйственное – как и любое другое – освоение громадных участков нетронутых территорий запрещалось для того, чтобы охотникам и рыболовам всегда было на кого и где охотиться и рыбачить. Потому-то и уток защищали от ворон.

Фермеров тоже выводили из себя пищевые привычки крупных стай. В 1952 году власти, отвечающие за сельское хозяйство, решили испробовать динамит. Денверская научно-исследовательская лаборатория дикой фауны провела серию «экспериментальных подрывов» в кущах деревьев у арканзасского болота длиной чуть больше полутора километров: сюда в конце длинного дня, проведенного за воровством риса, слетались на ночлег красноплечие трупиалы, граклы, скворцы и воловьи птицы[38]. Целью исследования было сравнение экономической эффективности различных взрывчатых веществ и материалов: динамита и пентрита, свинцовой и стальной дроби, картонных посылочных туб, стаканчиков из-под мороженого и жестяных банок. Благодаря этому труду мы теперь знаем, например, что «среднее число поражения на одно взрывное устройство» для динамита и свинцовой дроби, упакованных в посылочную тубу, составляет 1820 птиц при «затратах на одну убитую птицу» менее цента.

Чего эксперимент не показал, так это насколько уничтожение 1–2 % птиц огромной стаи помогает сократить фермерские убытки. Однако к тому времени такая оценка уже существовала – в виде данных, собранных за десяток лет подрыва ворон в Оклахоме. С 1934 по 1945 год там взорвали 127 вороньих присад – с целью «помешать разорению гнезд водоплавающих птиц и сократить ущерб, наносимый зерновым культурам», как писал заслуженный орнитолог Министерства сельского хозяйства США Ричард Долбер в главе, написанной им для книги «Экология и управление популяциями трупиалов (Icteridae) в Северной Америке». Оклахома избавилась от 3 800 000 ворон, но, как пишет Долбер, «данных, указывающих на то, что подрывы как-то повлияли на общую численность популяции, ущерб, наносимый сельскому хозяйству или на воспроизводство водоплавающих птиц, получено не было».

Дело в том, что убивать диких животных с целью сократить причиняемый ими ущерб – это не просто жестоко, но и – если мы не имеем в виду окончательное истребление – бесполезно. Съездив в Национальный научно-исследовательский центр дикой природы, я целое утро провела в архиве за чтением расшифровок изустных историй (воспоминаний) людей, которые некогда здесь работали. Одна мне особенно запомнилась. Уэлдон Робинсон начал свой трудовой путь в качестве правительственного охотника за головами: он убивал койотов по три доллара за каждого. Вскоре он поступил на службу в Денверскую научно-исследовательскую лабораторию дикой природы, где быстро продвинулся по служебной лестнице. К 1963 году под его началом находилось уже целых четыре подразделения, в том числе отдел по борьбе с птицами, отдел по борьбе с хищниками и отдел по борьбе с грызунами – вредителями сельского хозяйства. Он, можно сказать, царил в сфере истребления нежелательного зверья. Пока в какой-то момент, как вспоминает Робинсон, на него не снизошло озарение относительно тех самых животных, чью численность агентство так долго и упорно старалось сократить: «Мать-природа приспосабливается».

Робинсон наткнулся на феномен компенсаторного воспроизводства. Уничтожьте часть популяции – и уцелевшим достанется больше пищи. С помощью разнообразных биологических механизмов – сокращения сроков гестации, увеличения выводков, задержанной имплантации – сытая особь произведет больше потомства, чем та, что борется за жизнь или еле сводит концы с концами. В условиях пищевого изобилия и упитанные родители, и их раскормленный молодняк имеют больше шансов выжить и дать новое потомство. Койоты, например, в голодные годы приносят по три щенка в помете, а в годы пищевого изобилия – до восьми. Эти цифры приводит Майкл Коновер в специализированном издании под названием «Урегулирование конфликтов человека и диких животных». Коновер – бывший директор Института Дж. Х. Берримана, спонсирующего изучение методов разрешения конфликтов человека и диких животных (немалая часть из этих методов – смертельные). Коновер добавляет, что отстрел койотов обеспечивает территориями самцов, которые иначе не дали бы потомства. В итоге, чтобы снизить абсолютную численность койотов, необходимо ежегодно уничтожать как минимум 60 % популяции.

Робинсон поделился в воспоминаниях своей коронной фразой, которой он описывал такое положение дел. «Рождаемость эффективнее смертности», – сказал он собеседнице. Эффектно, но маловразумительно. Та сменила тему. Но Робинсон не отступился. Я представляю, как он подался к ней, не вставая с кресла. «Рождаемость эффективней смертности», – повторил он. После чего его собеседница сообщила, что больше вопросов не имеет, и они принялись рассматривать старые фотографии, восхищаясь некогда пышной шевелюрой коллеги Робинсона по имени Джонсон Нефф.

Читая расшифровки изустных историй, я наткнулась на упоминание, что размер стай зачастую завышали, чтобы получить из федерального бюджета побольше денег на борьбу с птицами. Глава центра по борьбе с птицами-вредителями рассказывал, как он оценивает размер стаи, пролетающей над его головой между двумя намеченными точками. Технику измерений не назовешь идеальной, сказал он, но это все-таки лучше, чем просто высасывать впечатляющую цифру из пальца, как делают в некоторых штатах. «"У нас тут двадцать миллионов птиц! Нам нужно больше денег!" [Цокает языком.] Да, и фермеры поступали так же. "У меня на полях двести тысяч птиц! Дайте больше!" [Цокает.]».

К тому же совершенно неочевидно, что питающиеся рисом трупиалы наносят урожаю какой-то заметный урон. По оценке, сделанной в 1971 году в докладе, опубликованном Службой охраны рыбных ресурсов и дикой природы, усредненные потери на акр[39] варьировались от половины бушеля риса[40] – это четыре галлона в объеме[41] – до бушеля с лишним. Далее в документе говорится, что это даже меньше того, что, как правило, осыпается на землю, когда по полю движется уборочный комбайн (в этом случае потери составляют от 1,6 до 8 бушелей на акр).

Нужно учитывать кое-что еще: птицы предоставляют фермеру ценные услуги по борьбе с вредителями и сорняками. Исследовав содержимое почти 5000 желудков черных трупиалов, Фостер Элленборо Ласселлс Бил из Бюро биологического надзора (предшественник NWRC) высказался так: «Даже по содержимому желудка можно решительно утверждать, что красноплечий трупиал – полезная птица. Услуга, которую он оказывает уничтожением вредных насекомых и семян сорняков, сильно перевешивает ущерб от потребления зерна». Доклад подписал сам министр сельского хозяйства. Сегодня за такого рода информацией приходится обращаться к хозяйствам органического земледелия[42]. (В альянс экоферм Wild Farm, например. Судя по содержимому желудка, «каждая острохохлая синица экономит производителям ореха пекан около 2900 долларов».)

Подрывы птиц вскоре прекратились, пишет Долбер в книге о трупиалах, «по различным очевидным причинам: трудозатраты, издержки, опасность, большой процент увечий… и неэффективность». Странно, однако, что отчет об эксперименте по подрыву присад в Арканзасе завершается одобрительным выводом. Результаты, как заявили исследователи Джонсон Нефф (Нефф! Тот самый, с волосами!) и Мортимер Брук Минли мл., указывают на «эффективность и экономическую выгоду подрывов присад».

Неужели Минли и Нефф, как и Джо Браудер, просто ненавидели птиц, поедающих зерно? И/или обожали взрывать бомбы? Практика подрыва присад, по всей видимости, достигла пика популярности в годы после окончания Второй мировой войны. Я призадумалась, не стала ли она выражением какой-то неуемной жажды сражений, похмельного послевоенного патриотического рвения, которое искало себе новую цель. Некролог Минли отметает это предположение. Его воинские обязанности в годы Второй мировой заключались в реабилитации солдат путем единения с природой. «Он называл невероятной удачей возможность исполнить свой воинский долг, сопровождая солдат на прогулках, посвященных наблюдению за птицами». И Минли, и Нефф были уважаемыми орнитологами.

Но как же тогда этот кроткий любитель птиц, автор «Естественной истории большого певуна-барсучка», дошел до подрыва трупиалов на арканзасских болотах? Тем же путем, осмелюсь я предположить, каким энтомологи опускаются до разработки инсектицидов, а биологи дикой природы – до уничтожения медведей. Спрос на таких специалистов невысок, и других рабочих мест для них попросту нет. Если ваша специализация – птицы, то борьба с ними – одна из немногих возможностей заработать на жизнь.

Я не знаю, почему Минли и Нефф одобряли подрывы присад. Может, они не читали отчеты м-ра Била о содержимом желудков трупиалов или статью, посвященную посредственным результатам кампаний по подрыву вороньих присад в Оклахоме. Но похоже, что и документа, подготовленного Неффом и Минли, тоже никто не читал, потому что от бомб как средства борьбы с трупиалами вскорости отказались.

В пользу химической войны. Пять лет спустя Нефф и Минли снова трудились в полях, разбрасывая обработанные стрихнином зерна вокруг присад трупиалов и воловьих птиц. Оба вида, писал Долбер, «как правило, избегали приманок». Хотя, может, они просто избегали Джонсона Неффа и Мортимера Брука Минли.

Время от времени война с разбойничающими птицами покидала область метафор и приобретала вид настоящих военных операций. В октябре 1932 года австралийский министр обороны согласился отрядить пару пулеметчиков под командованием майора Г. П. В. Мередита, чтобы разнести в пух и прах стаи эму, которые вытаптывали и поедали пшеницу на полях фермеров штата Западная Австралия. (Министр обороны отказался удовлетворить первоначальную просьбу фермеров, которые требовали просто дать им на время парочку пулеметов.) В обмен военные попросили лишь перья павших, которыми они собирались украсить шляпы австралийской легкой кавалерии.

Эму оказались более стойким противником, чем ожидали майор Мередит и его пулеметчики. Летать эму не умеют, зато отлично бегают и при должной мотивации разгоняются до 48 километров в час. Эму со знанием дела маскируются на местности, а на марше выставляют дозорных, которые в данном конкретном случае подавали сигналы тревоги задолго до того, как птицы оказывались в пределах досягаемости пулеметов, после чего стая рассеивалась в клубах пыли. На третий день, подсчитав число пораженных целей (26 птиц), майор Мередит сменил тактику. Он устроил засаду, приказав своим пулеметчикам замаскироваться в кустах над запрудой, куда эму приходили на водопой. Около четырех часов дня на горизонте показалось большое стадо.

«Птицы вытягивали шеи и приближались с опаской; видно было, что они не позабыли случившегося в последние несколько дней, но непреодолимая жажда гнала их вперед», – писал корреспондент газеты West Australian. Когда птицы приблизились на расстояние в пару сотен метров, майор Мередит приказал открыть огонь. Пыль осела, тела сосчитали. Результат не впечатлял – убито было всего пятьдесят птиц. Зазвучали отговорки. Пулемет заело, сказал кто-то репортеру. А кто-то другой предположил, что бóльшая часть пуль прошла сквозь пышное оперение птиц, не причинив им никакого вреда, поскольку у эму «перьев больше, чем мяса». Сам майор Мередит считал, что его пулеметчики поразили сотни птиц, но почти все они выжили. Он приписывал эму почти сверхъестественную способность «противостоять пулеметам с неуязвимостью танков». Его слова звучали чуть ли не мечтательно. «Если бы у нас была боевая дивизия, такая же пуленепробиваемая, как эти птицы, мы дали бы отпор любой армии в мире».

На шестой день майор Мередит отступил, признав свое поражение. «Огромные стада эму столпились вдоль дорог, – писала газета города Перт Daily News, – словно бы пришли издевательски попрощаться». На этом все и закончилось – почти. Двенадцать лет спустя, когда разразилась Вторая мировая война, неугомонные производители пшеницы из Западной Австралии снова запросили вооруженного вмешательства. На этот раз они хотели «сбрасывать легкие бомбы с низко летящих самолетов». Запрос отклонили.

Тем временем где-то в Тихом океане альбатросы атолла Мидуэй обещали стать столь же непобедимым врагом.

Острова Мидуэй находятся в Тихом океане, на полпути между Северной Америкой и Азией. В силу своего расположения атолл Мидуэй представлял для Соединенных Штатов стратегический интерес, и в 1941 году США разместили там морскую авиабазу. Мидуэй был (и есть) не менее важен для дюжины с лишним видов морских птиц, в том числе для десятков тысяч темноспинных и черноногих альбатросов, которые каждый год возвращаются на остров, чтобы высиживать яйца и растить птенцов. Из-за того, что естественных врагов у них на острове нет, новоприбывших – и людей, и технику – альбатросы встретили не испугом, а смесью безразличия и любопытства. Они парили над взлетно-посадочной полосой морской авиации с легкомысленным пренебрежением к большим и шумным металлическим птицам, с которыми делили теперь воздушное пространство. Столкновения – удары птиц – превратились в проблему.

«Птица попала нам в воздухозаборник карбюратора. – Авиационный механик по имени Джерри говорит в микрофон пресс-секретаря ВМФ в документальном фильме 1959 года, снятом по заказу правительства США. – …Что стало причиной полной потери мощности третьего двигателя».

Микрофон опять наклоняется ко рту интервьюера. Усы у него подстрижены в форме перевернутой буквы V, напоминая парящего вверх ногами альбатроса.

– Что случилось бы, если бы птичка гуни попала в воздухозаборник самолета радиолокационного обнаружения Super Constellation? – Птичкой гуни военные называли альбатросов. – Как вы думаете, он мог бы разбиться при взлете? Мы могли потерять самолет и экипаж?

– Да, сэр, более чем вероятно.

Репортер обращает лицо к камере: «Что ж, вы слышали. От людей, которые знают, о чем говорят. Им трудно понять, почему эти птички гуни как ни в чем не бывало продолжают жить на Мидуэе».

Далее действие переносится в кабинет на военно-морской авиабазе Барберс-Пойнт на острове Оаху. Нас знакомят с контр-адмиралом Бенджамином Муром и его указкой. Адмирал Мур стоит рядом с флипчартом, к которому прикреплен ватман с данными, иллюстрирующими, во сколько правительству США обходятся птички гуни. «В прошлом году у нас было пятьсот тридцать восемь столкновений». Указка касается слов «Ударов птиц – 538». Затем адмирал высчитывает стоимость этих ударов, начиная с оплаты труда механиков, которые устраняют повреждения. «Две тысячи пятьсот двадцать человеко-часов умножить на два доллара в час: это будет пять тысяч сорок долларов». Адмирал Мур переходит к следующему флипчарту. Указка тычет в «Прерванных взлетов – 33». При каждом прерванном взлете пилоту приходится сбрасывать более 11 000 литров топлива, чтобы достичь безопасного посадочного веса. Указка переключает наше внимание на фразы «Сброшенного топлива – 375 500 литров» и ниже: «Затраты – 17 500 долларов». Адмирал возвращается к первому флипчарту, к которому подкрался некто, не попавший в кадр; он заменил лист на новый. Последнее решительное постукивание указки: «Итого – 156 000 долларов».

Адмирал Мур делает шаг к своему столу. Слева от него в печальной, обмякшей манере, свойственной всем флагам в помещении, свисает с флагштока американский флаг. Адмирал садится. Напряжение нарастает. «Либо убрать гуни с Мидуэя и сберечь людей, либо оставить птиц и когда-нибудь похоронить экипаж самолета из двадцати двух человек. Надеюсь, мне никогда не придется объяснять чьей-нибудь матери или жене, что ее сын или муж был убит… – Адмирал Мур замолкает, чтобы поднять фотографию, которую фея флипчартов подкинула на стол. Он бросает сердитый взгляд поверх увеличенной фотографии альбатроса, спокойно стоящего на лужайке: – …этим». Драматическая музыка нарастает, и на потемневшем экране всплывает слово «Конец».

Кинофильм озаглавлен «Вторая битва за Мидуэй». И битва эта оказалась долгой – дольше, чем первая, дольше, чем вся Вторая мировая война. Первоначально в качестве стратегии выбрали поголовное истребление. Птиц было много, патроны стоили недешево, а адмирал старался не выходить за рамки бюджета, поэтому первый удар по альбатросам нанесли, не прибегая к огнестрельному оружию. Дело было в 1941 году, о чем во всех подробностях сообщается в специальном научном отчете Службы охраны рыбных ресурсов и дикой природы, озаглавленном «Опыт массового уничтожения». Двести человек, вооруженных обрезками труб и деревянными битами, «по 6–7 часов в день» дубасили альбатросов по затылкам. Около 80 000 птиц они перебили. «На короткое время угроза воздушным судам снизилась, – заканчивается абзац. – Но уже на следующий год альбатросов на острове, судя по всему, было столько же, сколько и раньше».

Стратегию изменили и перешли к травле. Чтобы принудить альбатросов устраивать гнезда где-нибудь в другом месте, персонал палил из всех имеющихся орудий. Под заголовком «Распугивание» в правительственном обзоре 1963 года, посвященном усилиям по сокращению численности альбатросов на Мидуэе, упоминаются «ружья, пистолеты, гранатометы и минометы». «Некоторые птицы проявили дискомфорт», но «лишь незначительное число» покинуло свои гнезда. Вдоль края взлетно-посадочной полосы, где альбатросы гнездились особенно плотно, с интервалом в 40 метров разместили десяток карбидных взрывных устройств. «Число летающих птиц не уменьшилось». Персонал базы поджигал резиновые покрышки и запускал сигнальные ракеты, пытаясь выкурить птиц ядовитым дымом. Они включали «ультразвуковые сирены», ошибочно полагая, будто птицы слышат ультразвук. Как-то раз самолет радиолокационной разведки Lockheed WV-2 Warning Star подрулил к зоне гнездования на расстояние тридцати метров и включил высокоинтенсивный радиолокационный луч. Никакого эффекта.

Все попытки выгнать птиц с острова провалились, и морское ведомство задумалось, нельзя ли их куда-нибудь переселить. В рамках еще одной программы испытаний восемнадцать альбатросов повыдергивали с мест гнездования рядом со взлетно-посадочной полосой, связали и отправили в рейс с пересадками на военных транспортных самолетах: Япония, Филиппины, Гуам, Кваджалейн и – э-ге-гей! – военно-морская авиабаза Барберс-Пойнт на острове Оаху, место гнездования высокопоставленного недруга альбатросов, адмирала Бенджамина Мура. К сезону гнездования четырнадцать из восемнадцати альбатросов улетели (не на самолете, своим ходом) обратно на Мидуэй. Военные не учли, что альбатросы, легко преодолевающие тысячи километров, всегда возвращаются гнездиться в одно и то же место.

И нет, просто перенести гнездо не получится. Такой метод моряки тоже испытали. В этом случае птицы сверялись со встроенным GPS, понимали, что гнездо не в том месте, где должно быть, возвращались туда, где появились на свет, и принимались строить новое. Потом военные попробовали перемещать кладки. Они отвезли 10 000 яиц альбатросов на соседний остров и быстро разложили украденные яйца по гнездам местных птиц, которых предварительно прогнали. Это звучит как пародия на известную рекламу кофе Folgers из 1970-х. «Мы тайком заменили яйца этих птиц на яйца с соседнего острова». Но птиц, в отличие от простофиль – любителей растворимого кофе, на мякине не проведешь.

Наконец выведенные из себя моряки обратились за помощью к науке. 2 октября 1957 года профессору зоологии Университета штата Пенсильвания Губерту Фрингсу позвонили из Вашингтона. Не желает ли он съездить на атолл Мидуэй в период гнездования птиц в декабре – январе? Другими словами, не хочет ли Фрингс пойти на страшные жертвы и провести зимние каникулы на тропическом острове, вместо того чтобы скучать в Алтуне (штат Пенсильвания)? Спрашиваете! Вместе с ним поедет жена Мэйбл: библиотекарь и биоакустик, специализирующаяся на «звуковых последовательностях» стрекота сверчков и кузнечиков[43].

В первый же день пребывания Фрингсов на Мидуэе была предпринята еще одна попытка «крупномасштабного уничтожения». Несмотря на документально подтвержденный провал предыдущих расправ, в этот раз речь шла об уничтожении всей мидуэйской популяции альбатросов. Мэйбл отправилась в самую гущу сражения со своим бобинным магнитофоном, собираясь записать на пленку сигналы тревоги и крики отчаяния альбатросов, чтобы позже предпринять более орнитологически выверенную попытку распугивания. Но записывать было нечего. «Птицы, – писал Губерт в своих воспоминаниях, – в основном спокойно сидели на своих местах, пока их колошматили». На пленку Мэйбл записался только хруст расколотых черепов и в какой-то момент – крик отчаяния молодого моряка: «Я пошел во флот не для того, чтобы проламывать головы невинных птиц!»

Губерт ненавязчиво поднял вопрос морали и, раз уж об этом зашла речь, «реакции людей дома в Штатах». Его озабоченность проигнорировали. Как и прежде, избиением цели достичь не удалось. Моряки прикончили 21 000 птиц, однако «еще почти столько же, – свидетельствовал Губерт, – как ни в чем не бывало слонялось у взлетно-посадочных полос, и число столкновений птиц с самолетами не изменилось». Кроме того, продолжал он, «даже если бы на Мидуэе полностью перебили бы всех альбатросов, скорее всего, очень скоро освободившиеся территории привлекли бы новых поселенцев».

Губерт и Мэйбл из кожи вон лезли, придумывая гуманные альтернативы истреблению. Они предлагали очистить берега близлежащих островов от зарослей морского винограда, чтобы сделать их привлекательнее для альбатросов, ищущих себе дом. Этот план тоже упоминается в документальном кинофильме ВМФ США. Нам показывают, как указка адмирала Мура стучит по увеличенной фотографии атолла Куре. Управление аэронавтики флота, утверждает он, планирует выкорчевать кустарник, но никакой другой информации о дальнейшей судьбе этого плана мне отыскать не удалось.

Однако флот и в самом деле попытался «модифицировать ландшафт» – на самом Мидуэе. Кому-то пришло в голову, что гряда дюн по соседству со взлетно-посадочной полосой создает восходящие воздушные потоки, необходимые альбатросам, чтобы взлететь, и, следовательно, разравнивание дюн решит проблему. Губерт так не считал. Ветер с океана вкупе с внушительной площадью поверхности крыльев альбатроса обеспечивает птице всю необходимую подъемную силу. Он об этом говорил, но дюны все равно сровняли бульдозерами. После чего кое-что действительно изменилось: парящих над взлетно-посадочной полосой альбатросов стало больше, потому что уничтожение дюн облегчило птицам доступ в этот район.

Недели шли, и Губерту пришла пора возвращаться к преподаванию. Супруги согласились продолжить эксперименты в Пенсильвании. Они собирались придумать какое-нибудь средство для отпугивания альбатросов. Военно-морской флот, теперь уже опытный грузоперевозчик живых альбатросов, оперативно доставил Фрингсам двух птиц. На фотографии, опубликованной в мемуарах Губерта, Мэйбл – в платьице с короткими рукавами и в двухцветных балетках – снимает крышку с фанерного ящика, откуда торчат головы двух темноспинных альбатросов, только что преодолевших последний этап своего путешествия – скоростной поезд в Алтуну. Птицы, как всегда, совершенно не реагируют на странные вещи, которые проделывают с ними люди.

Поиски средства для отпугивания альбатросов не принесли ничего, кроме разочарования. На нафталин птицам было плевать. Живых змей они проигнорировали. Проигрывание записанных сигналов тревоги и криков отчаяния тоже не вызвало никакой реакции. Это был как раз более или менее ожидаемый результат, потому что для того, чтобы заставить мидуэйского альбатроса издавать крики, которые можно было бы записать, птицу раскручивали, как в центрифуге, а остальные альбатросы, сидевшие на гнездах в нескольких футах от происходящего, «даже не оглянулись посмотреть, что вызвало такой переполох». Альбатрос – невозмутимая птица.

На следующий год, в январе, Фрингсы снова приехали на Мидуэй. У них заканчивались идеи. И тут Губерт заметил, как жены военнослужащих без труда сгоняют праздношатающихся альбатросов со своих лужаек: они просто шли на них, держа на вытянутых руках скатерти. «Мы экспериментировали с различными поверхностями, которые держали перед собой, наступая на птиц, – писал он. – …Плоская поверхность приличной величины, как оказалось… неплохо их отпугивает». Взволнованный своим открытием, Губерт назначил встречу с комсоставом авиабазы. Он считал, что «комплексная программа» по отпугиванию альбатросов с помощью больших цветных прямоугольников «вполне может помочь очистить остров от гнездящихся птиц». По его подсчетам, для этого было бы достаточно усилий от двадцати до тридцати человек ежедневно и только в период, когда альбатросы возвращаются к своим гнездам.

Однако его предложение отклонили. Может, потому, что последовало оно за предложением донимать альбатросов, натягивая низкие проволочные заграждения по всей зоне гнездования, чтобы альбатросы о них спотыкались. Последнее предложение Губерта было основано на наблюдении, что альбатросы никогда не летают под металлическими щитами, подвешенными к крышам некоторых ангаров. Он задумался, нельзя ли помешать альбатросам гнездиться в нежелательных местах, развесив там большие куски ткани. Он размышлял о разноцветных полотнищах три метра в длину и метр в ширину, развешенных между шестиметровыми шестами на пляже вдоль взлетно-посадочной полосы. Звучит восхитительно, если вы организатор свадеб или художник Христо Явашев. Но если вы летчик военно-морской авиации, то не очень. Однажды вечером Губерт озвучил эту идею в офицерском клубе. «Мнения, – написал он в своих мемуарах, – разделились».

Примерно в это же время стало ухудшаться и отношение к Фрингсам. «Нашу работу, – вспоминал он, – сочли… бесполезной и нежелательной». И Губерт Фрингс вернулся к преподаванию, а Мэйбл – к своим кузнечикам и сверчкам и к новому проекту, «обзору образа жизни пауков». Закончу я выдержкой из дневника Губерта: «Из всех животных, которых мы когда-либо держали, к этим альбатросам я привязался сильнее всего. Я их действительно люблю, уважаю их независимость и беспечный нрав. Тут подходит к концу период нашего знакомства с истинными аристократами жизни». Наверное, я могла бы сказать то же самое относительно Губерта и Мэйбл Фрингс.

Военно-морской флот закрыл авиабазу Мидуэй в 1993 году. Ни один самолет не разбился. Ни один летчик из-за птиц не погиб. Столкновения с птицами, несмотря на все усилия по их предотвращению, продолжались на протяжении всего срока существования базы. В одном из отчетов сообщалось, что в конце очередной четырехлетней программы по борьбе с альбатросами столкновения с птицами случались в два раза чаще, чем в ее начале.

В сентябре 1958 года журнал Flying опубликовал статью, посвященную птичьим передрягам на острове Мидуэй. В тексте приводятся слова одного из летчиков: «Готов поспорить: что бы мы с ними ни делали, когда все закончится, Мидуэй по-прежнему будет территорией гуни, а мы – лишь временными обитателями, подвластными капризам птицы, которая отказывается покориться».

Надеюсь, он поспорил на деньги. Потому что к настоящему времени все уже закончилось и острова действительно остались территорией гуни. Военно-морская авиабаза Мидуэй теперь превратилась в Национальный заповедник дикой природы атолла Мидуэй. Там не происходит ничего, кроме благополучного высиживания яиц и взращивания птенцов морских птиц, а также мирных искупительных усилий сотрудников Службы по охране рыбных ресурсов и дикой природы, работающих над восстановлением среды обитания альбатросов.

Во всем мире дикие животные продолжают, ничего не подозревая, с трагическими последствиями становиться поперек дороги большим транспортным средствам. Но и наука продолжает – порой к вящей радости записных шутников, но всегда с превеликим усердием – искать решения.

Глава 10

Снова в дороге

Прогулки с животными в неположенных местах

26 июля 2005 года космический шаттл «Дискавери» сбил грифа-индейку. Столкновение, случившееся в момент отрыва корабля от земли, попало на видео. Мы видим, как большая птица парит – наслаждаясь, вероятно, восхитительными потоками теплого воздуха от взлетающей ракеты, – а затем внезапно отскакивает от подвесного топливного бака и, словно Икар, камнем летит вниз, в струю выходящих газов. Из-за того, что аппарат только начал набирать скорость, ущерб был невелик и по большей части пришелся на долю грифа. Тем не менее, вспоминает Трэвис Деволт, биолог, работающий в отделении Национального научно-исследовательского центра дикой природы, расположенном в городе Сандаски (штат Огайо), происшествие «вызвало большой переполох».

Отделение NWRC размещается на территории станции Плам-Брук, принадлежащей NASA. Здесь NASA проводит испытания ракетных двигателей, аппаратов для посадки на Марс и тому подобных приспособлений, чтобы удостовериться, что все механизмы будут исправно работать в суровых и нестандартных условиях космического путешествия. Инженеры станции Плам-Брук могут создать ветер, который дует в шесть раз быстрее скорости звука, и вибрации такие же мощные, какие бывают при старте ракеты. В сравнении с этим сбитый гриф кажется смехотворной мелочью, но смеха он ни у кого не вызвал. Трэвис напоминает мне, что вмятина на корпусе, полученная космическим шаттлом «Колумбия» при взлете, привела к катастрофе – взрыву при посадке.

Станция Плам-Брук – это штаб-квартира Национальной базы данных столкновений с дикими животными (NWSD), которой совместно ведают Федеральное управление гражданской авиации и Министерство сельского хозяйства. Плам-Брук – вотчина федералов. ФБР тоже здесь – напротив кабинета Трэвиса, за галереей закрытых дверей с именными табличками без имен. Трэвис не знает, чем они здесь занимаются, но восхищен мощностью их машинок для уничтожения документов. «Превращают в пыль».

В 2015 году NWSD суммировала цифры, накопленные за двадцать пять лет истории столкновений гражданских воздушных судов с дикими животными. Данные разделены по видам животных:[44] количество столкновений, размер ущерба, нанесенного воздушному судну, а также число погибших и пострадавших. Чтобы птицей заинтересовалось Федеральное управление гражданской авиации (и кто знает, может, даже ФБР), ей нужно либо много весить, либо летать стаями.

Благодаря своим размерам гриф-индейка[45] возглавляет список опасных видов: 18 человек пострадало, один погиб, в 51 % всех случаев самолеты получали серьезные повреждения. Зато из 27 зарегистрированных столкновений с синичками ни одна не нанесла воздушному судну достойного упоминания ущерба.

Реактивные двигатели проверяют на «засасывание птиц», но в тестах используют птиц весом около килограмма. Гриф-индейка весит полтора. Трэвис скинул мне ссылку на съемку одного такого испытания – замедленную, чтобы покадрово запечатлеть, как лопасти турбореактивного двигателя нарезают птицу на ломтики, словно мясной рулет. Но, столкнувшись с птицей размером с грифа или пеликана, лезвия и сами могут разлететься на куски. Осколки лезвий, вонзающиеся в точно подогнанные детали двигателя, грозят катастрофическими последствиями.

Трэвис переслал мне еще и видео с диспетчерской вышки, запечатлевшее удар по «Боингу-757»; это видео он использует при обучении биологов, работающих в аэропортах. На нем неопознанная черная птичка – крошечная тень на экране – исчезает в воздухозаборнике двигателя в момент взлета – и практически моментально с обратной стороны вырывается язык пламени. Этот звук не забудешь. Пилот кричит: «Мэйдэй, мэйдэй, мэйдэй!»[46], а на заднем плане раздается обычно жизнерадостное щебетание птиц – сейчас оно кажется зловещим.

Скорее всего, это был скворец – эта птица входит в число тех шести видов, с которыми американские самолеты сталкиваются чаще всего. Чтобы сбить с толку крылатых хищников, скворцы иногда собираются гигантскими, меняющими форму стаями – мурмурациями, которые извиваются, разделяются, снова сливаются воедино – внезапно и без какой-либо логики. Открытое чрево двигателя пролетающего мимо реактивного самолета нескольких неизбежно поглотит. Эти птицы – просто какой-то небесный криль.

Самый плохой сценарий – стаи крупных птиц. Неудивительно, что птицей, вынудившей капитана Чесли «Салли» Салленбергера садиться на реку Гудзон, оказался канадский гусь: по одному-два на каждый двигатель.

Трэвис Деволт, изучая столкновения с дикими животными, в разное время занимался грифами-индейками, черными трупиалами и канадскими гусями, но сегодня он поможет мне собрать данные о еще более опасном создании – о диком животном, которое, по мнению Федерального управления гражданской авиации, «представляет для гражданских воздушных судов США максимальную опасность». Это белохвостый олень.

С 1990 по 2009 год в Национальной базе данных зафиксировано 879 случаев столкновений белохвостых оленей с самолетами. В результате этих происшествий пострадало 26 человек, а летательным аппаратам был нанесен ущерб на сумму, в шесть раз превосходящую сумму ущерба от столкновений с другими дикими животными. По числу людей, погибших в спровоцированных ими авиапроисшествиях, оленей превосходят лишь канадские гуси, краснохвостые сарычи и пеликаны. Столкновения с оленями происходят при посадке, взлете и рулежке. Пока что ни один олень еще не столкнулся с самолетом на крейсерской высоте. Кроме того, хотите верьте, хотите нет, но два оленя умудрились врезаться в припаркованные самолеты!

Белохвостый олень в тридцать раз тяжелее грифа-индейки; к тому же олени перемещаются группами, в силу чего по обоим параметрам представляют собой повышенную угрозу как для самолетов, так и для автомобилей. С недавних пор Трэвис занят следующим: животные на дорогах и взлетных площадках часто не уходят с пути вовремя, даже если времени убраться у них навалом. Он ищет ответы на вопросы, которые мы не можем им задать. Какого черта ты замер там в свете фар? Как можно тебе помочь? И как можно не заметить космический корабль?

Трэвис катает меня по территории Плам-Брук, а это 2500 поросших лесом гектаров. Такую экскурсию по космическому центру может провести только биолог дикой природы: Видишь вон там гнездо белоголового орлана? А здесь можно собирать грибы. В этом здании стоит какая-то огромная термическая штуковина. О, а вон еще гнездо! Какие здания используются редко, можно определить по оленям. На лужайке у гиперзвуковой аэродинамической трубы их с полдюжины; олени расхаживают туда-сюда, изредка отвлекаясь на еду, словно гости на свадебном приеме. Группки оленей появляются вдоль дорог с регулярностью верстовых столбов. Первые несколько минут я каждый раз подскакивала на сиденье и вопила: «Вот еще один!» В какой-то момент Трэвис не выдержал и повернулся ко мне: «Там, где ты живешь, оленя не часто встретишь, да, Мэри?»

Там, где живет Трэвис, оленей он видит регулярно, но вот того, которого сбил, он не заметил. В том-то все и дело. «Под колеса обычно попадает следующий олень», – говорит Трэвис. Вы тормозите и провожаете взглядом оленя, столкновения с которым вам только что удалось избежать. «Потом вы жмете на газ, и тут откуда ни возьмись появляется следующий».

Когда стемнеет, мы встретимся с партнером Трэвиса по исследованию Томом Сименсом, чтобы собрать кое-какие данные для проекта, который я называю «Олень в свете фар».

Сумерки сгущаются, и наступает час, когда автомобили сбивают оленей чаще всего – в три раза чаще, чем глухой ночью, как утверждается в статье, подготовленной Трэвисом и четырьмя его коллегами. Олени – сумеречники; так называют животных, активных на рассвете или на закате. Ноябрь – еще один период повышенного риска для автомобилистов, потому что ноябрь – месяц гона, то есть периода спаривания. Одержимые размножением, олени не замечают самого очевидного препятствия на пути к успешной передаче своих генов – дорожного движения.

По пути мы увидели столько оленей потому, что сейчас как раз сумерки, и еще потому, что в Плам-Брук их вообще много: примерно по десять особей на каждого сотрудника станции. К тому же дорога, которая идет через лес, сама по себе притягивает животных. Пищи в лесу в изобилии, а дорога – это своего рода просека, где хищнику трудно подкрасться незаметно. Открытое пространство привлекает птиц, которые охотятся на летающих насекомых: их здесь легче увидеть и легче маневрировать. На трупы сбитых птиц слетаются падальщики. Гибель на дорогах приводит к гибели на дорогах. (В надежде предотвратить очередную нештатную ситуацию с грифом-индейкой наземные бригады Космического центра Кеннеди создавали специальные «поисковые отряды», которые в дни перед очередным запуском с особой расторопностью очищали дороги от трупов сбитых животных.) Если совсем упрощать, животные выходят на дорогу по той же причине, что и люди: так легче передвигаться.

Ограничение скорости в Плам-Брук способствует росту популяций диких животных. Пока скорость автомобиля не превышает скорости естественного врага, потенциальная жертва обычно успевает убраться с дороги вовремя, даже если водитель не тормозит. Создания, на которых охотятся хищники, развивают так называемый пространственный порог безопасности. Они могут зрительно оценить расстояние, отделяющее их от хищника, и каким-то шестым чувством понять, насколько близко можно его подпустить, прежде чем настанет момент уносить ноги. Дистанция вспугивания (FID – flight initiation distance), как называется это расстояние, сокращается и увеличивается сообразно обстоятельствам. Если животное или птица ест что-нибудь вкусное и питательное, оно может тянуть время до последнего – до кратчайшего FID, – прежде чем покинуть пирушку. Если хищник несется на всех парах, его скорость учитывается, и жертва срывается с места, когда преследователь от нее дальше. Звери почти всегда безошибочно вычисляют дистанцию вспугивания. Если только у штуки, которая к ним приближается, нет мотора.

Млекопитающие и птицы воспринимают приближающиеся автомобили как хищников, что вполне разумно. Их алгоритмы спасения бегством прекрасно работают на запруженном тротуаре – вы, конечно, можете попытаться, но вряд ли у вас получится пнуть голубя, – но на автострадах и проселочных дорогах инстинкты их подводят. Ну какой хищник будет гнаться за тобой со скоростью 100 километров в час? С эволюционной точки зрения это что-то новенькое. «Скоростные автомобили появились всего сотню лет назад, – говорит Трэвис. Он опускает щиток, чтобы заходящее солнце не било в глаза. – С точки зрения эволюции это ничто».

Трэвис предположил, что этим и объясняется удивительная неспособность диких животных избежать опасности, которой, казалось бы, избежать так легко: «большая, шумная машина, которая движется по предсказуемой траектории». У эволюции не было времени обновить процессоры. Чтобы оценить скорость, требуется умение различить и верно интерпретировать «надвижение», то есть понять, насколько быстро увеличивается в размерах приближающийся объект. Если скорость объекта высока, зафиксировать и визуально обработать надвижение труднее. «Нейроны, чувствительные к надвижению», как незатейливо назвал их один специалист, изучающий голубей, с этой задачей не справляются.

Трэвис и Том немало времени посвятили изучению этого процесса. Первоначально протокол их исследования был незамысловат: «Мы направляли автомобиль прямо на грифов-индеек…» Грифов приманивали трупом енота, закрепленным на тяжелой металлической плите, чтобы птицы не смогли утащить добычу с дороги в укромное место. Автомобиль – пикап «Форд F-250» – не притормаживая, двигался с одной из трех постоянных скоростей: 30, 60 или 90 километров в час. В то мгновение, когда гриф начинал сниматься с места, из окна автомобиля на асфальт роняли мешочек, набитый камушками; измеряя затем расстояние от места падения мешочка до приманки, получали значение FID (дистанцию вспугивания). FID для скорости 60 километров в час незначительно отличался от FID для скорости 90 километров в час, что подтверждает гипотезу Тома и Трэвиса, предположивших, что неестественно быстрый «хищник» перегружает сенсорные и мыслительные способности жертвы.

Ни одного грифа ученые не сбили, хотя несколько раз это едва не произошло – всегда на максимальной скорости. Чтобы посмотреть, что может произойти, если скорость увеличить еще, Трэвис и Том придумали видеогрузовик. Воловьих птиц – они здесь часто встречаются, и нервы у них крепкие – поместили в просторную клетку (не волнуйтесь, потом их выпустили). Одну стену вольера превратили в экран, на котором исследователи демонстрировали птицам видеозапись грузовика, движущегося прямиком на камеру, поставленную посередине дороги. Они обнаружили, что воловьи птицы взлетали, когда автомобиль оказывался от них на расстоянии 30 метров, – независимо от его скорости. Если скорость автомобиля не превышала 120 километров в час, птицам с избытком хватало времени, чтобы убраться с дороги.

С помощью магии изменения скорости воспроизведения видео Том и Трэвис смогли разогнать грузовик до 360 километров в час – примерно до скорости взлетающего самолета. Потому что на самом деле исследование проводилось ради безопасности полетов и предупреждения повреждения летательных аппаратов. Хорошо было бы придумать, как предотвратить гибель на дорогах Америки сотен миллионов[47] мелких тварей в год, но не это было основной задачей.

Повстречавшись с грузовиком, движущимся со скоростью самолета, все до одной воловьи птицы пополнили бы собой Национальную базу данных столкновений с дикими животными.

Интересно, что при изучении поведения людей, переходящих дорогу в неположенном месте, были получены похожие результаты. Мы принимаем решение перебежать дорогу, основываясь прежде всего на расстоянии до автомобиля. Вычисление скорости дается нам плохо. Экспериментальные данные указывают, что чувствительность к надвижению окончательно формируется только во взрослом возрасте. Ребенок на обочине и машина, движущаяся быстрее 30 километров в час, – именно такая комбинация чаще всего и провоцирует, если цитировать группу европейских психологов, «необдуманный переход дороги». Потому-то и возникает необходимость в дорожных знаках «Осторожно. Дети». Дело не в том, что дети не смотрят, куда идут; они еще и не видят, даже если смотрят.

Для животных, столкнувшихся с хищником, бегство – не единственный вариант спасения. Млекопитающие полагаются на разнообразные приспособления и способы поведения, которые тысячелетиями повышали их шансы сохранить жизнь на срок, достаточный для передачи генов следующим поколениям. Скунс испускает отвратительный запах, дикобраз покрыт иголками. Но если в роли «хищника» – скоростной автомобиль, все эти тактики в лучшем случае неэффективны, а в худшем – трагическим образом мешают и снижают шансы на выживание. Черепаха останавливается посреди своей (и вашей) дороги и втягивает голову в панцирь. Олень замирает, чтобы его не заметили среди деревьев. Белки и кролики удирают зигзагами и мечутся по дороге. Если ваш потенциальный убийца – ястреб, который вычислил, в какой точке траектория его движения пересечется с вашей, то, резко изменив траекторию, можно спасти свою шкуру. Но если убийца – нелетающий офисный работник, прыжки в сторону сводят на нет все его попытки вас не сбить.

Когда на дорогах появятся беспилотные автомобили, добрые водители, которые сворачивают и давят на тормоза, больше не смогут спасать белок и скунсов (а также кошек и маленьких собачек). Холодный расчет, в основе которого жизнь (человека), подсказывает, что у водителя больше шансов уцелеть, если ничего подобного не делать. По данным американских центров по контролю и профилактике заболеваний, 10 000 человек ежегодно получают травмы, маневрируя, чтобы не сбить живое существо. Это всего на 2000 меньше числа пострадавших в ситуациях, когда автомобиль действительно сбивает зверя. В 2005 году Страховой институт безопасности дорожного движения США проанализировал 147 смертельных (для человека) столкновений автомобилей с животными; в 77 % случаев этими животными были олени. Непосредственно при столкновении люди крайне редко погибают или даже получают травмы; они гибнут, когда водитель пытается не сбить зверушку. Автомобилист или мотоциклист давит на тормоза, транспортное средство заносит, оно слетает с дороги или сталкивается с чем-нибудь пожестче оленины.

Из этого правила нашлось лишь восемь исключений – когда крупный олень, а один раз конь влетал в салон через ветровое стекло. Причем чем выше было животное, тем губительнее последствия. А все потому, что удар приходится не по туловищу, а по ногам копытного. При такой подсечке снизу туловище и голова перелетают через капот и пробивают ветровое стекло, а если животное достаточно высокое, то и крышу. Вот почему автомобили Volvo снабжены системой обнаружения крупных животных, но никаких систем обнаружения мелких животных не существует. «Камера реагирует на конкретный силуэт, – написал мне в электронном письме менеджер по коммуникациям компании Volvo. – Массивное тело на четырех очень тонких длинных ногах». В пример он привел лося.

В 1986 году группа шведских студентов-биотехников, выполняя дипломную работу, устроила аварию с участием лося и засняла происходившее на высокой скорости, чтобы потом изучить столкновение и его последствия в замедленном режиме. Студенты ставили перед собой цель глубже понять биомеханику таких зачастую трагических столкновений, с тем чтобы, опираясь на это понимание, сконструировать манекен лося, который можно было бы использовать в краш-тестах. «Больного и слабого самца прикончили и немедленно после этого сбили автомобилем Volvo 240 на скорости [80 километров в час]». Формулировка меня заинтриговала. Видимо, Volvo может разогнаться с 0 до 80 километров в час достаточно быстро, чтобы настичь лося в неуловимое мгновение между смертью и тем моментом, когда у него подкосятся ноги. Подвешивать тушу было бы бессмысленно, поскольку в этом случае лось не смог бы совершить кульбит, который авторы исследования намеревались изучить.

Но не будем придираться. Вот что стало понятно при изучении пленки: если лось проломит крышу автомобиля в момент, когда пассажира бросило вперед, – тут я позаимствую мягкую в своей выразительности формулировку шведского создателя лосиного манекена для краш-тестов Магнуса Генса, – «траектория сминающейся стали пересекается с траекторией головы». Если же позаимствовать выражение пожестче, употребленное в статье «Столкновения лосей и других крупных животных с транспортными средствами», придется сказать, что «осевое сжатие… проталкивает костные фрагменты в спинномозговой канал». Лось, приземляясь на голову водителя, ломает ему шейные позвонки, острые осколки которых разрезают спинной мозг, что приводит к полному или частичному параличу. С неприятной частотой встречаются раздробленные лицевые кости и рваные раны, нанесенные разлетающимся на осколки ветровым стеклом. В раны попадают «мусор, шерсть, внутренности и фекалии». И наконец, если вы оба умудрились пережить столкновение, у одного из вас теперь на коленях бьющийся лось.

Проблему усугубляют длинные ноги лося, которые поднимают глаза животного выше света фар, из-за чего водителю сложнее заметить его в темноте. (На самом деле тапетум – отражающий слой клеток сосудистой оболочки глаза – нужен, чтобы помочь зрению животных, а не нашему. Отражая свет обратно на сетчатку, тапетум усиливает зрение млекопитающих в условиях низкой освещенности.)

Если вы планируете садиться за руль в отдаленных северных районах, где на дороги выбегают высокие копытные, вам стоит приобрести Saab или Volvo: стойки кузова и ветровые стекла этих автомобилей разработаны с учетом результатов краш-тестов с манекеном лося, спроектированным Магнусом Генсом. Исследования Магнуса финансировал Шведский национальный научно-исследовательский институт дорог и транспорта, который вскоре после этого получил заявку на разработку манекена верблюда.

Верблюд выше и тяжелее и потому еще опаснее лося. Если автомобиль собьет верблюда, то на голову водителя, скорее всего, обрушится чуть ли не вся крыша целиком. Если водитель пригнется или отклонится вбок, чтобы увернуться от летящего на него копытного, то, скорее всего, он сломает себе не шею, а спину. По данным одного исследования, из 16 саудовцев, сбивших машиной верблюда, для девяти дело закончилось полным параличом. На некоторых участках шоссе плотность верблюдов достигает пятнадцати на километр. Верблюды – не дикие животные, однако хозяева часто позволяют им бродить где вздумается. Более того, в прошлом их к этому даже поощряли. Потому что до недавнего времени, согласно саудовским законам, водитель должен был оплатить владельцу верблюда понесенный ущерб. «Как следствие, – сообщает команда неврологов из Эр-Риядского военного госпиталя, – некоторые владельцы верблюдов по ночам выгоняют своих животных на шоссе, чтобы после несчастного случая потребовать компенсацию». Чума на их домá! Мусор, шерсть, внутренности и фекалии им на голову.

Подведем итог: не тормозите изо всех сил и не старайтесь во что бы то ни стало свернуть с дороги в попытке сохранить жизнь мелкого создания, каким бы милым оно вам ни казалось. Сворачивайте, тормозите и съезжайте с дороги при виде верблюда на пустом шоссе посреди пустыни: в худшем случае въедете в бархан. Никогда не превышайте скорость в местах, где водятся лоси. Что касается оленей, я не знаю, что вам посоветовать. Исследование, проведенное Страховым институтом безопасности дорожного движения США, предполагает, что сворачивать и тормозить стоит лишь в том случае, если у вас достаточно места для безопасного маневра, – и, что бы ни произошло, не допускайте торможения юзом или потери управления, потому что в столкновении с оленем страдает, как правило, только олень. Но что же делать – неужели сбивать оленей? Ну кто же так поступает! Люди тормозят. И если они жмут на тормоз резко, передний бампер автомобиля опускается, и удар по оленю приходится ниже, как раз на уровне ног, из-за чего на ветровое стекло обрушивается вся туша целиком. В этот момент кто-нибудь обязательно еще и въедет вам в багажник. Так все-таки как должен поступать рациональный человек?

Давайте спросим у максимально рационального водителя – у беспилотного автомобиля. Может, он тормозит только тогда, когда никто не сидит у него на хвосте? Может, он виляет, только если путь свободен? Что он сделает, если не соблюдается ни один из этих критериев: неужели задавит бигля или скунса? Я задала этот вопрос специалисту по связям с общественностью компании Google/Waymo, которая разрабатывает технологии для беспилотных автомобилей, но со мной она связываться отказалась. Ответа на вопрос я не получила, интервью мне не согласовали, а вскоре вообще перестали отвечать на письма. Пока мы препирались, один из беспилотных автомобилей компании Uber, ехавший по Аризоне со скоростью 70 километров в час, врезался в пешехода, не пытаясь ни затормозить, ни свернуть. Как если бы это была белка. Похоже, у беспилотников тоже нет ответов.

В 2012 году жительница Северной Дакоты по имени Донна позвонила на утреннее шоу одной радиостанции, надеясь привлечь внимание к ситуации, которая ее не на шутку беспокоила. Она трижды в своей жизни пережила столкновение автомобиля с оленем, и каждый раз это случалось на оживленных шоссе недалеко от знака «Олени на дороге». «Почему, – причитала она в разговоре, запись которого быстро станет интернет-хитом, – почему мы принуждаем оленей переходить дорогу в местах с таким интенсивным движением?» В эфире повисла пауза. Наконец один из ведущих вопросительно начал: «Похоже, вы думаете, что знак "Олени на дороге" сообщает оленям, где им переходить дорогу?» Затем он максимально мягко постарался втолковать ей, что этот знак предназначен для нас, водителей, и при виде его нужно снижать скорость.

С тем же успехом он мог разговаривать с оленем. При виде знака «Олени» водители не тормозят. Они не тормозят перед стандартизированным средством безопасности дорожного движения W11–3, обычным черно-желтым дорожным знаком в форме ромба, и не тормозят перед модными мигающими неоновыми предупредительными знаками, в том числе перед теми, на которых три неоновых оленя «активируются последовательно, создавая впечатление» оленя скачущего. Я знакома с этой технологией по неоновой вывеске на стрип-клубе напротив пиццерии в Сан-Франциско, куда я раньше заходила поесть. Грудастая обнаженная фигура снова и снова повторяет одни и те же три танцевальных движения. Вот перед ней водители тормозят, уж будьте уверены.

Предупредительные знаки работают чуть лучше, если водители видят какие-то свидетельства реальной опасности. Это продемонстрировал один ученый, который на протяжении неназванного числа недель каждый вторник на закате вытаскивал труп оленя на обочину дороги в нескольких метрах от мигающего предупредительного знака «Олени». В среднем водители снижали скорость на 11 километров в час. «Реалистичное чучело оленя», установленное в кустах чуть в стороне от дороги рядом с мигающим неоновым знаком с надписью: «Если свет мигает, на дороге олень», заставляло автомобилистов снижать скорость в среднем на 19 километров в час.

Почему водители притормаживают: опасаются ли они объекта, который принимают за настоящего оленя, или же тормозят, чтобы поглазеть на тушу или на странное зрелище, какое представляет собой торчащий в бурьяне экспонат музея таксидермии? Я голосую за последнее. Очень типичное для водителей поведение: они отпускают газ и выгибают шею. Да и кто бы не притормозил, чтобы полюбоваться на оленье чучело? И может, даже закинуть его в кузов. Остановись-ка, Джеб, тут на обочине кто-то оставил чучело оленя. Ну вот, теперь нам нужен знак «Джеб на дороге»!

Тем не менее хотя бы время от времени подкреплять предупредительный знак наличием реальной опасности – идея хорошая. Не кричи «Олень!», пока оленя нет. Наилучшие результаты достигаются при использовании систем, в которых предупредительная надпись активируется сигналом от детекторов, работающих на солнечных батареях. Представьте себе знак, который загорается только в том случае, если нечто размером с оленя пересекает СВЧ-луч, луч радара или лазера, установленного у дороги.

Так почему же такие системы до сих пор не стоят на каждом углу? Вероятно, ответ нужно искать в многострадальной истории Западного института транспорта при Университете штата Монтана. В 2005 году сотрудники института испытывали одну такую систему в Йеллоустоунском национальном парке. Увы, подрядчики оказались не в курсе ряда положений и нормативных актов парка, определяющих, что можно, а что нельзя устанавливать на обочинах. Система предполагала установку 11 столбиков на километр – это слишком много, и прошу заметить, столбики должны были быть не металлическими, а деревянными и не вот этого вот кричащего цвета. На ученых навалились проблемы с программным обеспечением и неисправным оборудованием, финансовые трудности, пропадание сигнала, ложные срабатывания и ложные несрабатывания. Очень много ложных срабатываний. Система сообщала, что у дороги притаился олень, когда на самом деле просто снег шел. Или машина у бровки стояла. Или растения шевелились. Осторожно! Молочай качается на ветру!

Если же опасность угрожает не машине и не человеку, а одному только зверю, всем начхать. В 2009-м Служба национальных парков США решила проверить, смогут ли они спасти исчезающий вид черепах, установив мигающие огни и знаки «Осторожно, черепахи!» на двух отрезках шоссе в Национальном заповеднике Мохаве. На обочине поблизости они поместили фигурку пустынной черепахи. Потом они спрятались неподалеку, чтобы посмотреть, станут ли водители снижать скорость, тормозить или просто вытягивать шею так, как будто они и в самом деле высматривают черепах. Увы, нет.

Если бы только – как думала Донна – мы могли обратиться к животным вместо того, чтобы обращаться к людям. В отношении оленей был предпринят ряд разочаровывающих попыток: гудки на бамперах не работали, придорожные отпугиватели оленей не работали тоже. Что, кажется, иногда помогало, так это установленные вдоль шоссе угловые отражатели, которые перенаправляли луч от фар движущегося автомобиля, повышая «осведомленность копытных» о его приближении. Исследование, проведенное недавно в Вайоминге, дало обнадеживающие результаты; правда, сработали почему-то не те рефлекторы, которые испытывали авторы исследования, а контрольные объекты – отражатели, обернутые в белый холст, который не давал им ничего отражать. Исследователи строят догадки, что, может быть, олени реагируют на белые мешки так, как они реагировали бы на белое подхвостье другого оленя. Считается, что, задирая хвост – поднимая его, чтобы продемонстрировать белый мех, – испуганный белохвостый олень подает сигнал тревоги соплеменникам.

Я в этом сомневаюсь, поскольку только что прочла статью 1978 года, написанную учеными из Университета штата Пенсильвания. Они пытались отпугивать белохвостых оленей, устанавливая у дорог вырезанные из фанеры оленьи попки с задранными хвостиками. Одни фанерные фигурки были просто выкрашены в белый; к другим были приколочены настоящие оленьи хвосты. К несчастью – ну кто бы не хотел, чтобы обочины федеральных дорог были утыканы фанерными оленьими задницами с разлагающимися хвостами, – идея себя не оправдала.

Группа исследователей из Вайоминга высказывала и другое предположение – и с этим я склонна согласиться, – что холщовые мешки чаще спасали оленям жизнь только по той причине, что водители притормаживали, чтобы эти мешки разглядеть. Стой-ка, Джеб. Тут какая-то белая штука на палке.

Давайте на мгновение вернемся к Донне. Оленей и вправду можно направить к месту перехода, которое нас устраивает больше, – правда, не с помощью знаков «Олени на дороге», но с помощью видоспецифичных надземных переходов. Если такой переход дополнить заграждениями вдоль обочин, животные, по сути, вынуждены будут переходить шоссе в специально отведенном месте. Беда в том, что устройство таких переходов и заграждений стоит денег, к тому же их не всегда можно возвести там, где они нужнее всего. А если говорить о белохвостых оленях, то в определенных районах страны и в определенное время года такие переходы нужны буквально на каждом шагу. (Подземные и надземные переходы для диких животных обычно устраивают для видов, которые массово мигрируют к местам размножения или в поисках пищи, – или для популяций, чьему генетическому здоровью угрожают автострады, разделяющие их на части.)

Есть и еще одна проблема с оленями в свете фар. Когда темно, олени не всегда улавливают связь между маленькими огоньками и большой машиной за ними. Но даже если это им удается, пара автомобильных фар при приближении не сообщает практически никакой полезной информации. Точечки света не «надвигаются» как материальный объект, и олень не понимает, что они приближаются, причем приближаются быстро. Трэвис и Том испытывают устройство, которое может помочь: обращенную назад световую панель, которая подсвечивает радиаторную решетку автомобиля. Они надеются, что олень, который теперь сможет сообразить, что на него катится крупный объект, быстрее уберется с дороги. Уже стемнело, и мы направляемся к одной из проселочных дорог Плам-Брук, чтобы собрать кое-какие данные. Мы хотим сравнить дистанцию вспугивания (FID) и вероятность замирания оленя в свете фар с вспомогательной подсветкой и без нее.

Главная автостоянка Плам-Брук выходит на поле сжатой кукурузы, чьи сухие, мертвые, присыпанные снегом рыжие будыли олицетворяют для меня зиму в Огайо. Том, сидя на корточках, прикручивает испытываемое устройство к бамперу грузовика Трэвиса. Внезапно он поднимает голову: «Слышите, вальдшнеп кричит?» Жужжание, которое, как я думала, издает какое-то насекомое, на самом деле оказалось аккомпанементом брачного танца петушка-вальдшнепа. В духе распространенного парадокса сельской местности, который выше моего понимания, Том обожает диких животных – и в то же время обожает на них охотиться.

Пока мужчины готовят оборудование, я беру из машины дальномер и подкрадываюсь к стоящей в поле стайке оленей. Дальномер – это что-то типа лазерной рулетки. Направьте луч на объект, и прибор сообщит точное расстояние до него. FID этих оленей, по моим оценкам, составляет примерно 90 метров. Олени осторожны не без причины. Дальномеры здесь используют в основном охотники; с их помощью они рассчитывают компенсацию понижения траектории полета пули, целясь в дальнюю мишень.

Трэвис кричит, что мы выдвигаемся. Я прекращаю пугать оленей и возвращаюсь к грузовику.

Второстепенные дороги в Плам-Брук освещены слабо, что мешает разглядеть оленя на расстоянии. Вместо того чтобы полагаться на зрение, мы оленей ощущаем: с помощью термочувствительного устройства под названием FLIR (тепловизионная система переднего обзора). На вмонтированном в приборную панель экране окружающий мир отображается сообразно сравнительной температуре объектов. Картинка создается в зернисто-серой шкале и напоминает рисунок углем. Снежные наносы черные. Скунсы и еноты в придорожном терновнике зловеще светятся белым. Кажется, будто они сделаны из нитей накаливания старых туристических фонарей. В жаркую летнюю ночь температура тела млекопитающего может совпадать с температурой асфальта, и случалось, что Трэвис и Том были не в состоянии различить оленя, стоящего посреди дороги в шести метрах от них.

«Там…» – Том показывает во мрак. На экране FLIR наш первый испытуемый: он стоит в бурьяне с правой стороны дороги примерно в паре сотен метров впереди нас. Трэвис прибавляет скорость, удерживая стрелку спидометра на 50 километрах в час. Том высовывает руку из пассажирского окна и не отрывает глаз от экрана FLIR. В руке у него мешочек с камнями, завернутый в светоотражающую ленту. Как только олень делает шаг в сторону леса, Том роняет мешочек. Несколько секунд спустя грузовичок доезжает до места, где стоял олень, и мы тоже останавливаемся. Том выходит из машины с дальномером в руке и ждет, пока мы с Трэвисом отъедем назад и подберем мешочек, выброшенный из окна мгновением раньше. Затем он наводит на нас дальномер. Число, которое выдает прибор, – это и есть величина FID для нашего оленя.

Здесь я, пожалуй, быстренько перемотаю вперед и познакомлю вас с результатами исследования Тома и Трэвиса. Световая панель работает, патент находится на рассмотрении, а Национальный научно-исследовательский центр дикой природы подыскивает партнера для разработки технологии и вывода продукта на рынок. Хотя дистанция вспугивания существенно не изменилась, обратная подсветка резко снизила число «обездвиженных оленей». Перед грузовиком, оборудованным световой панелью, замер только один олень – по сравнению с десятью, застывшими в свете фар того же самого грузовика без дополнительного освещения.

Вернувшись в кабину, Том вносит данные в протокол. Я разглядываю экран FLIR. Призрачный койот пробирается среди деревьев. Он останавливается, оглядывается на нас и трусит дальше. Вдалеке виднеется пост охраны, на котором, по всей видимости, работают йети. Когда видишь мир в инфракрасных лучах, понимаешь нечто важное. Есть и другие способы восприятия. Если нужно сообщить что-нибудь животным, придется, вероятно, переводить сообщение на понятный им язык.

Приведу пример: лампа, которой Том и Трэвис освещают переднюю часть своего грузовика, излучает в синем и ультрафиолетовом диапазоне, потому что именно в этой части спектра олени видят лучше всего – гораздо лучше нас. Про особенности зрения оленей мне подробно рассказывал человек, который его изучал: Брэдли Коэн, доцент кафедры биологии дикой природы Технологического университета Теннесси. «В сумерках, когда олени активнее всего, ультрафиолетовых лучей в избытке», – говорил он. И если мы с вами с трудом различаем детали в фиолетовой тьме сумерек, олень в ярко-голубом свете видит превосходно. Наши сумерки для них – полдень.

Стиральные порошки, которые обещают сделать «белое белее, а яркое – ярче», оказывают оленям услугу. Производители этих моющих средств добавляют в свою продукцию флуоресцентный осветлитель, который излучает в ультрафиолетовом диапазоне. Для нас он никакого цвета не имеет. Но для оленей такая одежда, говорит Коэн, «сияет». Охотник, постиравший свои камуфляжные штаны средством «Ваниш», ставит себя в глупое положение.

Какими бы преимуществами ни обладало оленье зрение с ультрафиолетового края спектра, на другом его конце оно уступает нашему. Красный и оранжевый оленю кажутся отсутствием цвета. «Оранжевый – новый черный». Так что охотничьи сигнальные куртки красного или оранжевого цвета не только помогают охотникам видеть друг друга, но и скрывают их от оленьего взора получше любого покупного камуфляжа.

Еще одна интересная особенность зрения оленей – так называемая зрительная полоска. В отличие от нас, олени четче всего видят в области полосы, пересекающей их поле зрения, а не в центре зрительного поля. Наверное, это как читать книгу краем глаза. Олени, конечно, читать не умеют, но этот феномен помогает им засечь хищника, который пытается незаметно к ним подкрасться.

Зрительная полоска есть и у некоторых птиц. Она полезна при преследовании добычи и миграции. Перелетные птицы со зрительной полоской способны держать в поле зрения весь горизонт целиком, и для этого им даже не нужно двигать глазами или поворачивать голову.

Том Сименс долго изучал птиц. Правда, он не столько исследовал их поле зрения, сколько помещал в него всякие странные штуки.

Глава 11

Спугнуть воришку

Тайное искусство отпугивающих устройств

Том Сименс трудится на станции Плам-Брук вот уже тридцать один год. Волосы у него цвета хвоста белохвостого оленя, а манеры простые и мягкие. Я его не сфотографировала, пока была такая возможность, и мой мозг за прошедшие с тех пор месяцы, пустившись во все тяжкие, заменил его образом Орвилла Реденбахера[48] в рыжей стеганой охотничьей куртке. Том – биолог дикой природы, образование получил в Корнеллском университете, и к тому же он прирожденный мыслитель. У них с Трэвисом есть мастерская, где они – уж будьте уверены – с удовольствием проводят время. Пока они убирали световую панель и закрывали лавочку, я немного осмотрелась. Во многих отношениях это типичная мастерская, но есть там и парочка необычных вещей.

Одна из них – моча енота. Том с товарищем тестировали потенциальные средства отпугивания скворцов. Мочу енота разливали по пустым аптечным пузырькам с перфорированными крышечками, которые затем закрепляли на донышках скворечников, где, с точки зрения скворца, они, наверное, выглядели как освежители воздуха из ночных кошмаров[49]. Скворцы гнездятся в дуплах, и обтекатель турбореактивного двигателя для этой птицы – вплоть до трагического момента, когда двигатель запускается, – словно уютное постмодернистское бунгало. Гнездо скворцы вьют всего за пару часов и легко могут обустроить быт в промежутке между предполетным осмотром и взлетом. Дурные вести как для арендатора, так и для арендодателя.

Здесь, в плам-брукском отделении Национального научно-исследовательского центра дикой природы, поиски средств отпугивания птиц имеют давнюю историю. Правда, вплоть до 1990-х годов ученые думали не о том, как не подпускать птиц к летательным аппаратам и автомобилям, но о том, как не дать им добраться до фермерских полей. В 1987 году, когда Сименс впервые сюда попал, вся работа крутилась вокруг зерновых культур и трупиалов[50]. Тóму немало известно о древнем искусстве отпугивания птиц. Он испытывал десятки приспособлений, которые в рамках изучения конфликтов человека и диких животных называют отпугивающими устройствами. Большая часть из них работает только временно. Отогнать птиц легко, но помешать им вернуться гораздо труднее. Живность приспосабливается. Птицы привыкают к звукам и зрелищам, которые их поначалу пугали. Они раскусывают обман.

Наименьшую – и максимально краткосрочную – эффективность показали муляжи хищников. Интернет переполнен фотографиями голубей, сидящих на чучелах виргинского филина, и канадских гусей, отдыхающих в тени стеклопластиковых койотов. Более того, традиционное чучело в поле может даже привлекать птиц – они начинают ассоциировать его с пищей. Для стаи перелетных черных трупиалов такие чучела – словно логотип «Макдоналдса» или фигурка Bob's Big Boy[51] на обочине шоссе – повод отклониться от маршрута и как следует отобедать.

В 1981 году писатель и специалист по конфликтам между людьми и дикими животными Майкл Коновер испытывал гиперреалистичные муляжи хищных птиц. Чучела полосатых ястребов и ястребов-тетеревятников устанавливали на птичьих кормушках, чтобы проверить, как долго они смогут отпугивать мелких птиц десятка разных видов, на которых охотятся ястребы. Как выяснилось, на жалкие пять – восемь часов.

Чтобы птицы боялись дольше, им нужно увидеть или услышать какие-нибудь последствия. В следующем исследовании Коновер продлил полезные отпугивающие свойства чучела совы, добавив к нему изображения или звуки настоящей охоты на скворца. Это были либо записанные на пленку сигналы бедствия, либо живое представление. Вот один из выводов: «Привязывать дохлого скворца к муляжу не так эффективно, как привязывать живого». Но если вы не хотите, чтобы в вас вонзила свои когти PETA[52], лучше так не делать. Кроме того, некоторых птиц сигналы бедствия не отпугивают; они даже привлекают других членов стаи, которые слетаются, чтобы помочь сородичу – или на худой конец поглазеть на происходящее.

Иногда – это зависит от вида птиц, которых нам нужно распугать, – мертвая птица сама по себе может быть до странности эффективным инструментом. При условии, что ее предъявляют должным образом. Приведу цитату из «Руководства по распугиванию присад грифов-вредителей» Национального научно-исследовательского центра дикой природы. «Поза подготовленной птицы должна походить на позу мертвой птицы, подвешенной за лапки; одно или оба крыла должны быть расправлены и опущены вниз». Я поговорила с двумя авторами этой инструкции – с Майклом Эйвери (он уже ушел на пенсию) и Джоном Хамфри, сотрудником полевой опытной станции NWRC во Флориде. В исследовании 2002 года они с коллегами описали результаты подвешивания дохлого грифа или его чучела на шести разных мачтах сотовой связи. Грифы любят сидеть на этих и других открытых конструкциях, и их скользкий и едкий помет делает работу ремонтных бригад опасной и неприятной. Когда чучела провисели на мачтах девять дней, ряды сидящих на них грифов поредели на 93–100 %. После того как чучела сняли (или они истлели), птицы не возвращались туда еще до пяти месяцев.

Эйвери пришел в восторг: «Работает как по волшебству!»

Как и волшебству, методу невозможно дать рациональное, немагическое объяснение. «Тем, кто спрашивает, – сказал мне Хамфри, – я отвечаю так: мы не знаем, но если бы я завернул за угол и увидел человека, подвешенного за ноги к дереву, я бы тоже сбежал».

Эйвери соглашается; в 2002 году они с коллегами писали: «Велик соблазн предположить, что грифы принимают чучело за мертвого товарища по стае и, не желая разделить его судьбу, покидают это место». Ему удалось устоять перед соблазном. «Это надуманное, антропоморфное представление».

Верно, признает Хамфри, «это не лучший ответ. Но другого у меня нет».

У Тома Сименса тоже есть чучело грифа; он держит его в комнате сухого хранения в мастерской, и мы как раз идем на него посмотреть. Такие муляжи Служба дикой природы Министерства сельского хозяйства использует в местах, откуда часто поступают жалобы на грифов. Само тело изготовлено из пенополистерола, потому что пенополистерол сохраняется дольше убитой птицы, но крылья и хвост настоящие: судя по всему, перья тут самое главное.

Учитывая, что грифов с присад сгоняют, в том числе стреляя по ним, чучело грифа – пусть жутковатое, но улучшение, и благодарить за него нужно Тома Сименса.

Как и множество других открытий, это было сделано случайно. Том наводит порядок на полке с птичьим кормом. «Здесь тогда стояла большая башня для запуска ракет, и грифы постоянно на ней сидели». В 1999 году Том должен был высчитать среднюю плотность тела птиц двенадцати разных видов, сталкивающихся с воздушными судами. (Он участвовал в разработке универсального муляжа птицы для испытаний деталей двигателя.) Том взял ружье и пошел к пусковой башне. Падая, подстреленный гриф зацепился ногой за конструкцию примерно на высоте 60 метров от земли. «А я не собирался карабкаться на башню ради мертвой птицы». Поэтому там она и осталась висеть. С тех пор ни одного грифа на башне больше не видели.

Том задался вопросом: можно ли воспроизвести этот эффект и как-то его использовать? Сначала он пробовал просто оставлять мертвую птицу на видном месте. Ничего не происходило. Тело должно было висеть и раскачиваться.

Он тоже не знает, как это работает. «Мое единственное предположение – зрелище это слишком уж неестественное. Они думают: здесь что-то не то».

Мы никогда не узнаем, что в голове у грифов, но вот люди думают именно так. Сотрудники туристического центра Роял-Палм Национального парка Эверглейдс пытались с помощью таких чучел отгонять черных грифов, которые прилетают с присад неподалеку и портят автомобили на гостевой парковке. Гости возвращаются с рыбалки и обнаруживают, что резиновые ленты дворников оторваны, а уплотнители по краю панорамного люка ободраны. Чучела развесили на деревьях вокруг автостоянки; грифов это отпугнуло, зато рейнджерам приходилось теперь тратить бóльшую часть дня на объяснения с ошарашенными туристами. Сейчас на парковке стоит ящик с укрывным материалом и надписью: «Накройте машину, чтобы защитить свой автомобиль от грифов».

Зачем грифы это делают? Может, резина, герметик и ПВХ выделяют какое-то химическое вещество, которое присутствует и в разлагающейся падали? Может, во всех этих материалах есть какое-то особенное, притягивающее птиц химическое соединение? Ученые с полевой станции NWRC во Флориде пытались это выяснить. Если бы им удалось идентифицировать это вещество – или группу веществ, – они могли бы с его помощью приманивать грифов к каким-нибудь безопасным объектам – вроде того, как когтеточка отвлекает кота от мягкой мебели.

Так начался проект, описание которого в журнальной статье создает впечатление, будто отважные и целеустремленные ученые Национального научно-исследовательского центра дикой природы взялись варить в своей лаборатории крэк: 21 объект, поврежденный грифами, «измельчали лезвием бритвы» и нагревали до 55 ℃. Затем испарения улавливали и определяли их состав методом газовой хроматографии. Ученые хотели отыскать вещество, общее для всех материалов, вымочить в нем губки, подсунуть их грифам и посмотреть, как те станут реагировать. Увы, химикаты испарялись слишком быстро – а с ними и финансирование. Тайна – как и птичьи нападения – никуда не делась.

Есть предположение, что вандализм грифов никак не связан с запахом материалов. Автор моего любимого объяснения – отставной биолог Кит Бильдштейн, специалист по сохранению разнообразия хищных птиц. Такое же поведение – тянуть и отрывать – Бильдштейн наблюдал у горных каракар на Фолклендских островах; а еще он слышал, что кеа, новозеландские горные попугаи, которые, кроме всего прочего, питаются тушами мертвых овец, точно так же портят припаркованные машины. Бильдштейн заметил, что для того, чтобы оторвать кусок мяса от туши, нужна такая же крепкая шея, как и для того, чтобы выдергивать автомобильные резинки и уплотнители, – и движения шеей тоже очень похожи. К тому же мускулы и сухожилия падали по плотности и растяжимости напоминают резину. Бильдштейн предполагает, что грифы, которые накачали шею, отдирая все, что попадалось им под руку (или под клюв), будут пользоваться конкурентным преимуществом в потасовке пернатых, сопровождающей совместную пирушку. Другими словами, это своего рода фитнес.

Том бережно, почти нежно кладет чучело на место. К грифам-индейкам он питает ту же слабость, что и к вальдшнепам. «Иногда, – сказал он мне раньше, – я просто ложусь в шезлонг, откидываюсь назад и наблюдаю, как они кружат в небе. Если ветра нет, можно даже услышать, как они проносятся мимо».

Том выключает свет и запирает двери. «Мы использовали чучела птиц, – говорит он, – когда разбирали завалы после теракта 11 сентября».

Когда обрушились башни-близнецы, в поисках человеческих останков пришлось перелопатить почти миллиард фрагментов мусора. Это была крупнейшая судебно-медицинская экспертиза в истории Соединенных Штатов. Тысячи людей из 24 агентств в конце концов извлекли из-под завалов 20 000 фрагментов человеческих тел. «Люди буквально ползали на четвереньках и просеивали мусор садовыми граблями» – так Сименс с коллегами описывал процесс в своей статье от 2004 года. Для этих работ требовалось много свободного пространства – на небольшом удалении от места трагедии. Под это дело отвели недавно закрытый мусорный полигон на Статен-Айленд под до неловкости подходящим названием «Фрешкиллс»[53].

На третий день прилетели птицы. «Мы знали, что в руинах полно человеческих останков – на них птицы и слетались, – говорил инспектор полиции Нью-Йорка, руководивший аварийным штабом операции. – Нам приходилось буквально драться с ними за человеческие останки». Сименс входил в число специалистов Службы дикой природы, которых привлекли, чтобы избавиться от птиц. Я попросила его рассказать мне об этом поподробнее. Мы сидим на бежевом диванчике в старом трейлере Федерального агентства по чрезвычайным ситуациям, где они с Трэвисом обычно просматривают и анализируют видеозаписи, сделанные в ходе исследований. Обстановка здесь типовая и низкобюджетная. Человеческий скворечник.

«Мы приезжали на место до рассвета, – вспоминает Том. – И пытались помешать им приземлиться. Мы обходили периметр, глядя в небо и высматривая приближающихся птиц, а затем поджигали пиротехнику, чтобы не дать им сесть». Пиротехнические средства – это безопасная взрывчатка, которая при горении издает такой звук, будто кто-то стреляет из дробовика. Когда птицы привыкли к звукам выстрелов, команда взяла в руки настоящие дробовики и добавила кое-какое «летальное подкрепление»[54]. Одна птица убита – другие принимают к сведению. Неприятно, зато эффективно. «Мы стреляли, только когда они окончательно наглели и полностью игнорировали пиротехнику». Из тысяч птиц, которых Тому с коллегами пришлось прогнать за десять месяцев операции, убито было всего двадцать три.

Эти двадцать три использовали для изготовления чучел. Чучела с успехом применяли в местах отдыха птиц – там, где они собираются вместе, бездельничают и переваривают пищу, – но на самой площадке они работали гораздо хуже. «Потому что… – Том думает, как лучше сформулировать. – Мотивация была слишком высокой».

Я говорю что-то о грифах и их омерзительной тяге к мертвечине.

«Грифы? – произносит Том. – Мы за все время только одного грифа видели».

Мое предположение оказалось предвзятым. Полакомиться мертвыми слетались серебристые чайки. Ну конечно! Чайки и мусорные свалки! Считается, что во времена, когда Фрешкиллс был действующим мусорным полигоном, там кормилось порядка 100 000 чаек.

Так случилось, что цель моей следующей исследовательской поездки – мусорный полигон под Сан-Хосе в Калифорнии, где собирается продемонстрировать свое детище изобретатель механического сокола.

Соколы, как правило, охотятся на голубей и других птиц такого же размера, но чайка и сама сапсану размером не уступает; ее так просто не одолеешь. Трудно себе представить, что сокол может на нее напасть. Или что чайка испугается какого-то там сокола, тем более механического. Ничего, скоро мы все узнаем.

Робоптица пока что покоится в алюминиевом футляре в багажнике арендованного автомобиля Нико Нейенхейса. Нейенхейс – изобретатель Робоптицы. Он приехал из Нидерландов, где базируется его компания Clear Flight Solutions, чтобы продемонстрировать птицу потенциальным покупателям. Но сначала – слайдовая презентация. Мы сидим вокруг стола для совещаний в здании управления мусорного полигона Гуадалупе. Кроме Нико и нескольких сотрудников его фирмы здесь присутствует и представитель компании Aerium, которая предлагает услуги по отпугиванию птиц с помощью дронов, в том числе Робоптицы. Я сижу на другом конце стола в компании людей в светоотражающих жилетах: производственного директора полигона, технического директора и человека, который визитки своей мне не дал; зато чуть позже сообщил, что «уже двенадцать лет в мусоре».

Слушая Нико, быстро понимаешь, почему любая птица, какого бы она ни была размера, постарается держаться подальше от сокола. Соколы-сапсаны, камнем падая вниз, развивают скорость до 500 км в час. Самые быстрые животные на Земле – соколы, а вовсе не гепарды. Настигая жертву, сапсан делает свое дело быстро и эффективно. «Прямой удар, чистое убийство», – сказано в моих заметках. И да, сокол действительно может сцапать взрослую чайку.

У такой сноровки есть и обратная сторона: соколы отнюдь не мастера расслабленного скольжения – в отличие от ястребов, орлов и прочих «длиннокрылых», как называет их Нико, площадь поверхности крыльев которых позволяет им, высматривая добычу, парить в восходящих потоках теплого воздуха.

И тут Нико говорит неожиданную вещь, которая меня обескураживает: «Птицы не любят летать». Он имеет в виду суматошную разновидность полета, предполагающую активные взмахи крыльями. Это утомительно. Соколы охотятся не дольше пяти-шести минут зараз; потом они отдыхают. Это объясняет – или извиняет – двенадцатиминутный ресурс аккумулятора Робоптицы.

– Двенадцать минут? – спрашивает кто-то. Может, даже я.

– Дольше было бы неестественно, – говорит Нико.

В разговор вступает один из его коллег: «Пойдемте взглянем, на что способна Робоптица».

Мы выходим на парковку; работники полигона раздают защитные шлемы, которые мы должны надеть, прежде чем отправиться в «зону сброса». Так называют место, откуда мусоровозы сбрасывают мусор в котлован, где его потом утрамбовывают и в конце дня засыпают строительными отходами, чтобы отвадить диких свиней и других ночных падальщиков. Чаек же привлекают свежие кучи. Даже здесь, у административных зданий, парочка чаек неизменно кружит над головами. Птичьи тени скользят по мостовой.

Я подхожу познакомиться с производственным директором Нилом. Чайки – последняя из проблем, которые его занимают. Гораздо выше в списке неприятностей стоят риелторы, работающие в пафосных коттеджных поселках по соседству с мусорным полигоном и рассказывающие потенциальным покупателям, что буквально через пару лет полигон закроют. Обнаружив, что их обманули, собственники вскоре приходят в ярость. Они пытаются закрыть полигон. Они жалуются на запах, на свиней, которые по ночам роются у них на лужайках. Свиньи – пережиток тех времен, когда их использовали на свалках для утилизации отходов.

Вдруг прямо посреди разговора Нил безо всяких объяснений разворачивается и уходит.

– Вы сказали «свалка», – пытается мне кто-то объяснить.

– Это санитарный полигон, – добавляет кто-то другой. – Не свалка.

– Свалка – оскорбительное слово.

Похоже, ехать мне придется с командой Робоптицы.

Через несколько минут мы уже стоим на краю рукотворного мусорного каньона. Внизу, в центре снежного вихря из чаек, рабочий на уплотнительном катке. Управляя чем угодно в снежной буре, подвергаешься повышенному риску. Чайки мешают оператору катка видеть, что он делает. К тому же они роняют сверху всякие вещи, иногда на удивление большие. Каски защищают не только от птичьего помета.

Робоптицу достали из футляра. Снаружи она реалистично раскрашена из краскопульта; поверхность текстурирована так, чтобы имитировать аэродинамические свойства перьев. Нико вскрывает птице череп и показывает, где расположен крошечный гирокомпас. Защелкнув крышечку, он осторожно, как грудного младенца, передает птицу молодому человеку, на рубашке которого красуется надпись «пилот». Пилот заводит руку с Робоптицей назад, как если бы это был бумажный самолетик, и отправляет ее в воздух; в это время второй пилот, Экберт, управляет крыльями: в руках у него консоль с двумя джойстиками – газ слева, высота полета справа.

Нико удалось создать нечто поражающее воображение. Это беспилотный летательный аппарат – дрон – без винтов и полностью беззвучный. Он парит и падает вниз, совершенно как сокол, при помощи крыльев, восходящих потоков воздуха и гравитации. Пилот не просто водит Робоптицу кругами, он подражает движениям сокола на охоте. Все пилоты Робоптиц обучались у соколятников.

Но кто же из сотрудников вашей компании будет управлять Робоптицей, если вы ее купите? Никто, потому что купить Робоптицу нельзя. Вы покупаете услуги Экберта. Пилот с Робоптицей станет приезжать к вам всякий раз, как возникнет такая необходимость, – ну или так часто, как вы сможете себе это позволить.

Можно сделать иначе: нанять соколятника с живым соколом. Соколятники для борьбы с птицами – реальная альтернатива. Они упражняются от двух до пяти лет, их деятельность лицензируется штатом или, в случае с соколятниками при аэропортах, Федеральным управлением гражданской авиации. Giants, бейсбольная команда Сан-Франциско, подумывала нанять соколятника, который отпугивал бы стаи чаек, слетающихся на хот-доги; птицы нарезают круги над стадионом, испражняясь на зрителей, периодически пикируя вниз и прерывая игру. Нико рекомендует, чтобы даже клиенты Робоптицы периодически приглашали к себе соколятников для кое-какого летального подкрепления.

Чайки улетают прочь из зоны сброса. Обычная шумная суета, кажется, становится приглушенной. Я видела, как улетают птицы, когда кто-нибудь стреляет из пугача: Нико стрелял пару минут назад, и картина была совсем другой. Пугач заставляет птиц массово сниматься с места, но подождите радоваться: через пару минут они возвращаются. Это больше напоминает реакцию испуга, чем неослабевающее напряжение типа «давайте-убираться-отсюда», вызванное присутствием хищника (или его убедительной механической имитации). Выстрелы из пугача, как кто-то удачно сказал, только «тренируют птиц».

И раздражают соседей. Люди не желают слушать фейерверки весь день напролет. И не хотят счищать помет со своих машин, потому что стая чаек с соседней свалки двадцать раз в день пролетает над их домами. Они жалуются, и Нилу приходится раздавать им купоны на мойку машин.

В последнее время на мусорном полигоне обращаются с птицами так: игнорируют их. «Проще смириться с их присутствием», – сказал Нил, когда еще разговаривал со мной. Нил выбросил чаек из головы, но я – нет, пока что нет.

Глава 12

Чайки святого Петра

Ватикан испытывает лазер

Если вы заставите чайку как следует понервничать, ее стошнит[55]. Привычка, малоприятная для биологов, которым приходится иметь дело с этими птицами, позволяет без особого труда выяснить, что они едят. Вот выдержка из перечня объектов, съедобных, по мнению серебристой чайки, то есть вещей, которыми чаек тошнило на Джули Эллис, старшего научного сотрудника Пенсильванского университета: болонская колбаса, муравьи, клубничный пирог, большая макрель, кусок хот-дога, целые мыши, кальмар, использованная гигиеническая прокладка, выброшенная приманка для омаров, венские сосиски, птенец гаги, жуки, протухшие куриные окорочка, крыса, бумажные формы из-под маффинов, полный подгузник и огромная порция спагетти маринара с мидиями.

Увы, розами чаек на Джули Эллис не тошнило. Чайки готовы жрать что угодно, кроме растений. Поэтому голландский мастер-флорист Пол Декерс, украшая алтарь на площади Святого Петра в канун пасхальной мессы 2017 года тремя грузовиками цветов, о чайках не думал.

Тем сильнее было его удивление. «Мы просто не поверили своим глазам». Когда накануне вечером Пол уходил с площади Святого Петра, 6000 нарциссов устилали широкие, низкие ступени, ведущие к внешнему алтарю. Когда же в шесть утра, всего за пару часов до того, как на площадь должны были запустить публику, он вернулся, там царил цветочный разгром. Горшки с нарциссами в полном беспорядке валялись в центральном проходе и на ступенях. Пол у алтаря был засыпан землей из горшков. Розы на длинных стеблях были выдернуты из ваз и разбросаны, как будто посреди ночи здесь давала прощальное представление примадонна-балерина.

При этом чайки цветов не ели. Это было скорее похоже на акт бессмысленного вандализма, такой же непостижимый, как привычка грифов Эверглейдса отрывать уплотнители автомобильных дверей или действия макаки, расколотившей плиту Дипаньяна Наха. Зачем чайки это сделали? Был ли у них биологический мотив? Или какие-то виды животных просто конченые мерзавцы?

За ответами я обратилась к Джули Эллис; она сидела за столом в прачечной у себя дома, а разговаривали мы через приложение для онлайн-конференций. «Единственное, что приходит мне в голову, – сказала она, – так это что они искали червяков в горшках». Может быть. Но большую часть растерзанных нарциссов, что я видела на фотографиях Декерса, птицы из горшков не выдернули. А розы вообще были срезанными.

В этот момент к нашей беседе из своего автомобиля на парковке в Мэне присоединилась Сара Куршен, еще один эксперт по чайкам. Сара изучает серебристых и больших черноспинных чаек в морской лаборатории, расположенной на острове Эплдор архипелага Шолс в штате Мэн. «Что думаешь, Сара? – спросила Джули. – Сара? Похоже, у нее проблемы со звуком».

Какое-то время губы Сары беззвучно шевелились, затем лицо ее застыло, и до нас донесся только конец фразы:

– Да, это сложный вопрос. Может, какая-то форма выщипывания травы, Джули?

– Я думала об этом, – сказала Джули. – Может быть.

В гнездовых колониях чайки выщипывают клювами пучки травы, помечая таким образом свою территорию. «Смещенная агрессия», как сказала Сара. Вроде того, чтобы вмазать кулаком в стену, а не кому-нибудь по физиономии? Да, говорит Джули, хотя чайки и на прямую агрессию вполне способны. В гнездовых колониях серебристые чайки порой заклевывают чужих птенцов насмерть, если те забредают на их территорию. Бывает, что они – или какие-нибудь другие чайки – их еще и съедают. Я об этом читала в статье Джаспера Парсонса «Каннибализм у серебристых чаек»; автор вдоволь такого навидался на шотландском острове Мей. Я не упустила возможности ввернуть в разговор новое словечко – «кронизм»: поедание собственных отпрысков[56]. Этот грех за чайками тоже водится.

Опираясь на свои наблюдения, Сара считает сообщения о каннибализме серебристых чаек преувеличенными:

– В значительном числе случаев они убивают соседского птенца, но не съедают его. Или вообще не убивают. Просто клюют.

– Знаете, – подхватывает Джули, – они, бывает, просто выклевывают соседскому птенцу глаза и оставляют его медленно умирать. Мило, ничего скажешь.

И все-таки ни Джули, ни Сара не стали бы утверждать, что чайки как биологический вид такие уж конченые[57]. Да, от 20 до 30 % птенцов серебристой чайки, уковылявших прочь от гнезда, становятся жертвами нападения, но, как было показано в одном исследовании, примерно такую же их долю усыновляют соседи, которые принимаются кормить чужих птенцов и защищать их. Как и у людей, а также у медведей, ответственность за львиную долю безобразного (с нашей точки зрения) поведения вида лежит на небольшом числе особей. Из 329 птенцов серебристой чайки, съеденных сородичами на острове Мей в сезон гнездования 1968 года, 167 пали жертвами всего четырех каннибалов. По наблюдениям Парсонса, каннибализм практикует примерно одна из 250 чаячьих пар. Он выяснил, что подобное поведение никак не связано с нехваткой пищи. Похоже, некоторым чайкам птенцы просто нравятся на вкус.

Эволюция сделала чаек всеядными, снабдила их подходящим клювом и толстостенным мускульным желудком, который выдерживает и отрыгивает обратно даже обломки раковин (а также клювы птенцов и детские подгузники), поэтому есть они могут чуть ли не все, что им заблагорассудится. Чайки такие же разные, как и люди. Одни держатся у берега и питаются пойманной рыбой. Другие кормятся на свалках. А третьи летают в города, где подбирают с тротуаров картошку фри и недоеденные хот-доги (чем, как предполагают авторы одного исследования, зарабатывают себе ишемическую болезнь сердца). Некоторые едят соседских птенцов, а кое-кто охотится в воздухе, хватая на лету дятлов и мелких певчих птиц. Сара недавно видела в рвотных массах одной чайки большую хохлатую мухоловку. «Хотя, – добавляет она, – учитывая, что птица прошла по пищеводу туда и обратно, это была уже такая себе хохлатая мухоловка».

На площади Святого Петра, в эпицентре вышеупомянутого цветочного вандализма, ошивается (или ошивалась) чайка-охотник. Мы об этом знаем наверняка, потому что в 2014 году птица попала на камеру. При замедленном воспроизведении видно, как она несется вниз клювом вперед и – воплощенная ирония – хватает белого «голубя мира», которого только что выпустил в небо папа Франциск. Каждый год в январе папа Франциск выходит на балкон в окружении детишек из католического молодежного движения, чтобы обратиться к собравшимся со словами мира и выпустить голубя. Голубь выжил, а вот традиция нет. Теперь в небо выпускают наполненный гелием воздушный шар в виде голубя.

Джули и Сара хотят, чтобы вы знали, что у чаек есть и «более милые черты», которые можно обнаружить, проведя некоторое время в гнездовых колониях. Чайки – преданные родители, причем не только самки, но и самцы, которые всегда держатся поблизости и помогают растить птенцов. Для птиц это не типично. Типичный пример птичьего отцовства – скворец, чье гнездовое поведение больше века назад наблюдал натуралист Ф. Х. Геррик, который описал его в своей книге «Домашняя жизнь диких птиц»: «За четыре часа… самка больше часа согревала птенцов, кормила их двадцать девять раз и тринадцать раз чистила гнездо. Самец прилетал одиннадцать раз, – кормил ли он птенцов или просто посидел немного и полетел по своим делам, неясно, – и всего дважды помогал в санитарных вопросах».

Чайки – социально ориентированные существа, если, конечно, имеется в виду их родной социум. Когда чайка видит нечто, что принимает за хищника, она предупреждает других птиц в колонии. С помощью звуков разной частоты чайка указывает на примерное местонахождение нарушителя, и другие птицы спешат его прогнать[58]. Это, конечно, только укрепляет их дурную репутацию, потому что в прибрежных курортных городках в роли нарушителя частенько выступает турист, который, ничего не подозревая, подошел слишком близко к гнезду. «После нападения чайки пенсионерка истекала кровью», – сообщает сайт британской телекорпорации ITV: автор заголовка истекает слюной в жажде сенсаций. (На фотографии видна капелька засохшей крови на макушке пострадавшей.)

В роли индийских мартышек у нас, по всей видимости, выступают чайки: до крови избивают старушек, выхватывают еду из рук туристов, повышают продажи газет, досаждают политикам. («Атака чайки: Дэвид Кэмерон призывает к "всеобщему обсуждению" проблемы» – под таким заголовком вышла статья в The Guardian, когда чайка напала на домашнюю черепаху в Корнуолле.) Исследователь чаек и профессор Атлантического колледжа Джон Андерсон живет в одном таком городе на побережье и постоянно наблюдает истерическую реакцию прессы на «нападения» чаек. «Это абсурд, – написал он мне в письме. – Когда собаки облаивают прохожих и бросаются на них – это в новости не попадает, но если вас клюнула чайка – это сенсация». Часть вины Андерсон возлагает на кинофильм «Птицы». «Альфред Хичкок должен за многое ответить».

Но давайте все же сосредоточимся на милых свойствах чаек. Недавно я прочла книгу о чайках, которую написал бывший редактор журнала Одюбоновского общества. В книге говорится – и я упомянула об этом в разговоре с Сарой и Джули, – что у чаек есть крик – предложение поделиться едой. Ну разве это не мило?

«Хм, – сказала Сара. – Я слышала, как они кричат, когда находят еду: они издают долгий крик, а это крик территориальный. Я готова поклясться, что так они заявляют права на свою добычу, а вовсе не приглашают друзей на обед. Так что этот пример – еще один плюсик к гипотезе "чайки – конченые мерзавцы"».

Но такова их стратегия выживания. Все это – стратегия выживания. Нужно питаться, защищать свое потомство, передавать гены следующим поколениям. Чайки ведут себя как чайки и – порой, к несчастью, – делают это слишком близко к людям, которые ведут себя как люди.

Но осквернить папские розы… что это вообще было? Я лучше съезжу и посмотрю сама. На носу пасхальные выходные, и на этот раз Ватикан подготовился. Помимо Пола Декерса и его команды они привезли в Рим «лазерное пугало» и его создателя Андре Фрийтерса. Я все время слышу разговоры о лазерах как об эффективном и вроде бы безвредном средстве отпугивания птиц. Том Сименс использовал лазер по вечерам во Фрешкиллс. Сотрудники Туристического центра Роял-Палм испытывали лазер на грифах, уродующих автомобили. Неужели с птицами можно справиться с той же легкостью, с какой лазерная указка скользит по мудреному графику на слайде в PowerPoint?

В пасхальные выходные Ватикан под завязку забит жизнерадостными профессионалами от католичества. Со всех концов в Рим слетаются монахини и святые отцы, и площадь Святого Петра превращается в кампус колледжа в день вручения дипломов: развевающиеся мантии, праздничные головные уборы, селфи-палки. Примерно с дюжину чаек тоже здесь – прохлаждаются в фонтане, наблюдают за толпой с мраморной макушки базилики Святого Петра, – но пока что в отпугивании необходимости нет. Шесть помощников флориста суетятся, расставляя цветы.

Я встречаюсь с Андре Фрийтерсом примерно через час, около пяти вечера, у ворот с охраной. Он не сможет приступить к работе, пока флористы не расставят все цветы по местам, потому что лазерные лучи нужно нацеливать на каждое растение. Я слоняюсь по сувенирным лавкам и архиерейским пошивочным ателье: блеск и нищета ватиканского шопинга. Какое-то время я – безуспешно – трачу на попытку уговорить одного из швейцарских гвардейцев пропустить меня за рамку: во-первых, потому, что мне скучно, а во-вторых, потому, что мужчины в пышных полосатых панталонах не внушают мне особого почтения.

За заграждением я замечаю Пола Декерса, дирижирующего последними приготовлениями. Почти все время, что я здесь, вижу его лишь издалека и краем глаза: всегда в спешке, в кожаных туристических ботинках и с сумкой на поясе (тоже кожаной). В вечер моего приезда, когда мы с Андре сидели в кафе при отеле, Пол на минутку остановился поболтать. Он поведал мне историю нашумевшего чаячьего налета 2017 года и рассказал, как, вернувшись в Нидерланды, выступил по телевидению в надежде, что кто-нибудь из публики подкинет ему идею, как избежать подобных неприятностей в будущем.

На просьбу откликнулось что-то около 250 человек, однако почти никто из них не удосужился как следует продумать детали. Оттуда, где я сейчас стою, можно практически заглянуть в спальню папы. Жители Ватикана не желают, чтобы их ночь напролет будили «ревущие сирены», как предложил один доброхот, или «звуки взрывов». Они не хотят на следующее утро служить мессу в облаках «зловонного запаха». И хотя еще одно распятие, может, и вписалось бы в иконографию крестных мук, в избытке представленную на площади Святого Петра, предложение подвесить где-нибудь дохлую чайку за связанные лапки тоже не подлежит обсуждению. К тому же Андре не уверен, что ночью это сработало бы. Чайки эволюционировали как дневные птицы; и хотя сегодня некоторые из них и предпринимают ночные налеты на мусорные баки Рима, ночное зрение чаек может быть недостаточно острым, чтобы разглядеть все пугающие детали. Я вспомнила о Робоптице, но Нико Нейенхейс, видимо, телевизор в тот день не смотрел.

На следующий день после телевизионного обращения Андре позвонил Декерсу и сказал: «Я распугиваю птиц вот уже двадцать пять лет». Андре – владелец компании под названием Vogelverschrikker (что на голландском означает «пугало»). Он предложил привезти в Рим установку LaserOp Automatic-200: своего рода монохромное лазерное шоу. Лазеры беззвучные, по всей видимости гуманные, и на них, как правило, можно положиться, если вам нужно распугать чаек как минимум на неделю. Лазеры обычно используют ночью или при слабом освещении, когда лучи видно лучше всего. Служба контроля дикой фауны США с их помощью удерживает бакланов, чаек и грифов подальше от сооружений, на которых птицы – или их испражнения – скапливаться не должны.

Лазерные лучи зеленые, а этот цвет, как считается, некоторые птицы различают лучше, чем люди. Теория, которую продвигают на своих сайтах производители лазерных отпугивающих устройств, предполагает, что лазеры работают, потому что птицам лучи кажутся твердыми зелеными прутьями, которые рассекают воздух и угрожают им. (Интересно, чья это идея и не пересмотрел ли товарищ «Звездные войны». Я проверила: в рекламном тексте «лазерные мечи» не упоминаются ни разу. Из всех возможных наименований они выбрали «эффект прута».) Однако некоторые виды птиц – голуби, например, и скворцы – то ли не воспринимают лазерные лучи таким образом, то ли они их не смущают.

Ровно в пять часов появился Андре и повел меня к алтарю. Завтра 80 000 католиков и туристов соберутся посмотреть, как папа служит мессу, и принять причастие из рук кочующего отряда священников, но сейчас перед нами только ряды серых пластиковых стульев. Андре привез с собой два аппарата LaserOp Automatic-200. Достаточно было бы одного, но вы же понимаете, это Ватикан. Андре предпочел перестраховаться. Лазеры установлены в белых кубических сооружениях, которые, увидев на полях, можно было бы принять за составленные друг на друга пчелиные ульи. Здесь, у подножия алтаря на площади Святого Петра, они выглядят как – ну я не знаю, как крестильные купели от ИКЕА?

Мы с Андре пытаемся перекричать шум воздуходувки для уборки опавших листьев, которой оперирует клининговая бригада.

– Как вы стали заниматься распугиванием птиц? – ору я.

Он наклоняется к моему уху:

– Ну, когда-то я сам был фермером!

Эта мысль мне в голову не приходила. Андре похож на фермера не больше, чем Пол Декерс на флориста. Андре тоже любит кожаную одежду – в его случае это потертый черный пиджак. Волосы у него подстрижены коротко, вровень со щетиной на подбородке. Он носит джинсы с низкой посадкой, и, хоть покрой у них довольно свободный, на фермерские штаны они совсем не похожи.

Андре выращивал салат. «Айсберг и сорт "маленькая жемчужина"!» Воздуходувка выключается на середине предложения. «Маленькая жемчужина!» – раскатывается по площади, словно кричалка по стадиону.

На его поля зарился целый бродячий зверинец любителей салата. Зайцы, вороны, вяхири. «Вяхири выедали самую сердцевинку. Пропановой пушкой мне их отвадить не удавалось». (Пропановая пушка, или гром-пушка, – это пиротехническое устройство, которое устанавливают на поле, настраивая таким образом, чтобы выстрелы раздавались с определенными интервалами.) «Можно закрыть посевы сеткой, но это дорого, к тому же сетку нужно обслуживать, а это куча работы. Вороны будут выдергивать кустики из земли, надеясь отыскать под ними червяков». Я спросила Андре, не думает ли он, что чайки выдергивали нарциссы из горшков по той же причине. Он говорит, что ему кажется, будто чайки учинили разгром из любопытства: «Чайка думает: "Это что-то новенькое! Может, оно съедобное. Ну-ка, попробую"».

Андре любит птиц. Он отмечает пользу, которую они приносят, поедая насекомых-вредителей. «Птицы жили тут задолго до фермеров, – добавляет Андре. – Фермер заявляется и, считай, накрывает стол, а птицы, естественно, прилетают поесть – вот так это в общем и работает».

Подобно сенатору из восьмой главы, Андре выбрал самую эффективную стратегию из всех возможных. Он сменил карьеру. Однажды, будучи еще фермером, Андре разговаривал по телефону с производителем Страшного человека – шумного, периодически надувающегося воздушного танцора для отпугивания птиц. «Он мне сказал: "Знаете, мне нужен дистрибьютор в Голландии. Что скажете?" И я говорю: "Окей, я за"». Андре стал представителем Страшного человека в Нидерландах. Клиенты часто искали решение подешевле, и скоро он начал закупать пиротехнику, чучела птиц и воздушных змеев в виде ястребов. «У нас на складе есть все средства для отпугивания птиц, какие только существуют в мире». Какое-то время он еще держал ферму. «Я разрывался между салатом и отпугиванием, но это было слишком тяжело». В итоге Андре выбрал отпугивание. И график удобнее, и денег приносит больше. Фермерство похоже на золотую лихорадку: состояние сколачивают те, кто зарабатывает на снабжении остальных.

Андре встает и обходит цветочную композицию по периметру, через каждые несколько футов приседая, чтобы бросить взгляд на лазерную установку и прикинуть, куда луч не дотянется. Я таскаюсь за ним с блокнотом, мешая сосредоточиться и заслоняя обзор.

– Я буду просто ходить за вами.

– Я так и понял.

Откуда-то издалека, сливаясь и нарастая, до нас доносятся шумные возгласы и приветственные крики. Как будто бы звезда первой величины подъезжает к красной ковровой дорожке и выходит из лимузина. «Это он, – говорит Андре. – Франциск. Он рок-звезда».

На этой неделе в городе сотни монахинь. Я видела монашек и в зеленых облачениях, и в розовых. Ох уж эти монашки! Монашки курят электронные сигареты, монашки лезут без очереди. Прямо сейчас монашки бегают, смеются, их локти взлетают, покрывала развеваются. Через северную рамку на площадь Святого Петра начали запускать людей, и счастливицы из начала очереди спешат занять места в первом ряду, чтобы поглазеть на любое богослужение, какое только папа Франциск соберется провести внутри базилики. Когда они бегут мимо внешнего алтаря, с висящего на столбе громкоговорителя снимается чайка. Еще две взлетают с брусчатки.

Монашки только что продемонстрировали старейшую в мире технику распугивания птиц: нужно просто бежать на них и кричать. Лучшее средство заставить ворон и других «врагов посевов» держаться от полей подальше, как писал в 1631 году Гервасий Маркхам, это «поставить мальчика… который шел бы за сеятелем… и поднимал бы большой шум и покрикивал». Эту практику во всех подробностях задокументировали в 1869 году, когда британский парламент изучал вопрос детского труда; ей же была посвящена недавняя экспозиция в музее английского города Нанни. Распугиванием птиц обычно занимались мальчики в возрасте от шести до девяти лет, недостаточно крепкие для другой крестьянской работы. Им платили жалкие гроши, чтобы они бегали по полям, «улюлюкая» и раскручивая деревянные трещотки. Дети работали около месяца весной, в период сева, а осенью, когда урожай созревал, возвращались на поля еще на месяц, что сводило на нет всякую непрерывность их образования. С точки зрения фермеров, недостатком метода была мальчишеская леность, доходившая до такой крайности, что, по словам одного крестьянина, «к каждому мальчику нужно было приставлять по человеку, который бы за ним присматривал».

Ну вот пусть бы этот самый человек по полям и бегал! Однако о взрослых распугивателях птиц известно не много, хотя они существуют и в наши дни. Нанимать их, может быть, даже выгодно. Я говорю об этом с некоторой уверенностью, потому что наука специально исследовала этот вопрос. Британское Министерство сельского хозяйства, рыболовства и пищевой промышленности держит в Северном Норфолке экспериментальную ферму, где, помимо всего прочего, проверяет «методы отпугивания». Место, представляющее собой череду расположенных на побережье пшеничных и рапсовых полей, выбрали по той причине, что ежегодно на эти поля совершает хищнические налеты стая из 3000 местных черных казарок. Ученые Джульетта Викери и Рональд Саммерс сравнивали здесь экономическую целесообразность популярных методов отпугивания – гром-пушек и тому подобных приспособлений – с экономической целесообразностью «живого распугивателя птиц, работающего на полную ставку», который шесть дней в неделю разъезжал по округе на квадроцикле. («В седьмой день казарок распугивал фермер», – возвышенным библейским слогом сообщают нам ученые.) Распугивателю-человеку удалось значительно сильнее сократить время кормления птиц и его интенсивность – которая оценивалась по «кучности испражнений».

Даже если учесть затраты на приобретение квадроцикла, услуги распугивателя окупились с лихвой. И кое-кто из фермеров, похоже, взял это на заметку. Летом, когда созревает урожай, голландские производители ягод иногда нанимают для распугивания птиц студентов колледжей.

Использовать распугивателя имеет смысл на сравнительно небольших площадях. Цветочная композиция у базилики Святого Петра занимает менее акра, а охранять ее нужно всего лишь пару ночей. Если бы план предполагал недорогое и эффективное распугивание птиц усилиями человека, так вот тут ему самое место. Если бы я видела ту телепередачу, в которой Декерс просил подкинуть ему идей, я бы написала: «Не думали ли вы нанять для распугивания птиц человека? Который сидел бы у алтаря, присматривал за цветами и отгонял чаек?» Вместо этого я написала ему, уже вернувшись домой из Рима. «Нет, об этом мы не подумали, – ответил мне Декерс. – Андре повезло, что мы этого не сделали!» Действительно. В городе-государстве Ватикан один продуктовый магазин, одна аптека и ни одного кинотеатра, зато установок LaserOp Automatic-200 для отпугивания птиц там целых две.

Андре поднимает крышку одной из своих лазерных установок. Внутри – цифровой дисплей; над чем-то таким мог бы склониться Дэниел Крейг, пытаясь обезвредить бомбу, способную стереть с лица земли MI5 и прибрежные районы Лондона, – ну или чтобы запрограммировать систему орошения лужайки. «Всего пять кнопок», – изрекает Андре. Кнопки для установки времени запуска, интервалов между включениями и кнопки для определения границ охвата. «Фермер вполне справится».

Крупному фермерскому хозяйству невыгодно нанимать людей для отпугивания птиц; суеты много, а толку чуть. Зато автоматизированная система вроде той, что у Андре, для них очень привлекательна: оборудование работает на солнечной энергии, его можно запрограммировать под нужды заказчика и потребуется всего несколько комплектов, чтобы охватить все поле целиком. Может, это и есть золотое будущее отпугивания птиц?

Андре оттаскивает вазон с траектории луча. «Через пять-шесть лет… – начинает он, но заканчивает совсем не так, как я ожидала: – Никто не будет применять лазеры. Это опасно». Даже лазерная указка – из тех, что используют в школах, – может повредить сетчатку глаза. Лазерный луч, поглощенный пигментами макулы, выделяет энергию и нагревает ткани. Из-за того, что луч лазера сконцентрирован в тонкий пучок – а хрусталик дополнительно его фокусирует, – интенсивность излучения очень высокая. Чтобы представить себе разницу, сравните, что будет, если вам на ногу наступит человек в ботинках и человек на шпильках.

Андре защитных очков не носит, а на вопрос «почему» отвечает, что лучи направлены вниз, а чтобы навредить зрению, нужно смотреть прямо на их источник.

Кто же станет пялиться прямо в лазерный луч? Мальчики-подростки – в 80 % случаев. Такое открытие сделала группа офтальмологов, изучив 77 историй болезни и опросив по электронной почте сотни коллег. Как выяснилось, иногда дети смотрели в лазерный луч на спор и нехотя признавались персоналу отделений скорой помощи, что смогли продержаться 10, 20, а в одном случае 60 секунд. (У этих мальчиков часто имелись поведенческие или генетические расстройства, связанные с самоповреждающим поведением.)

Еще из Рима я позвонила профессору биологии Университета Пердью и бывшему научному сотруднику Национального научно-исследовательского центра дикой природы Эстебану Фернандес-Юричичу. Он принимал участие в исследовании безопасности – для птиц – краткого воздействия отпугивающего лазера. Это было первое исследование такого рода: предыдущие представления о безопасности основывались на данных о фокусном расстоянии, спектральной чувствительности и строении глаза человека, которые, как сформулировал Эстебан, не имеют «ничего общего с глазом птицы». Некоторые виды птиц, говорит Эстебан, не реагируют на лазер, даже когда он пересекает их зрительное поле. «Может, есть птицы, которые вообще лазер не видят. Мы не знаем и поэтому должны быть осторожнее по отношению к видам, которые на него не реагируют». Правда, скорее всего, все будет наоборот. Эстебан озвучивает мысли воображаемого обозленного фермера, которого одолевает стая таких птиц: «Давайте, птички, летите сюда! Сейчас я вам задам!» У него чуднáя, экспрессивная манера речи – напоминает речь Роберто Бениньи на вручении премии «Оскар».

Компании – производители лазеров знают о проекте Эстебана и не на шутку нервничают. Они торопятся поставить на поток производство больших сельскохозяйственных установок, и на кону куча денег.

– Есть вещи, которыми я не могу с вами поделиться, – сказал мне Эстебан. – Это… как бы точнее выразиться…

– Кто-то пытался повлиять на ваши результаты? – подсказываю я. – Подкупить?

– Это довольно близко к тому, что как-то раз случилось.

Оказалось, Эстебану пришлось звонить штатному университетскому юристу.

– Я сказал: «Тут такое дело. Вам нужно вмешаться, потому что это просто… Нет слов».

Андре Фрийтерс об Эстебане не слыхал, и неудивительно, поскольку на момент нашего с Андре знакомства исследование Эстебана еще не было опубликовано. Через три месяца после того, как я вернулась в Штаты, Эстебан поделился со мной предварительными результатами – без деталей и коммерческих наименований. По его словам, полученные данные оказались настолько тревожными, что в Пердью явилась целая делегация отпугивателей птиц.

Эстебан попытался успокоить визитеров. «Это же не заявление: "Плохие компании, нельзя так делать!" Это возможность поработать с научным сообществом и усовершенствовать работу лазера, изменить интенсивность света или длину волны».

Прошел год, результаты исследования так и не опубликованы, а Эстебан не отвечает на мои электронные письма. Надеюсь, с ним все в порядке.

Около пяти утра, примерно в то же время, когда на Пасху 2017 года чайки устроили цветочный разгром, я пришла на площадь Святого Петра, чтобы посмотреть, что там творится. Лучи лазера с жужжанием описывают круги вокруг алтаря, и в тех местах, где касаются растений, вспыхивают словно светлячки. Похоже, со своей задачей они справляются. Насколько мне отсюда, из-за ограждения, видно, цветам Декерса ничего не угрожает. Три десятка чаек дремлют у подножия фонтана в центре площади, привлеченные теплом булыжной мостовой.

Около дюжины римских бездомных, ночевавших под колоннадой, просыпаются и тихонько сворачивают спальные мешки. В десятке метров от них припаркованы полицейские автомобили, но polizia не тревожила сон этих мужчин и женщин. Может, это дело добрых рук папы Франциска? Я задумываюсь, в какой мере на его понтификат повлиял тезка, святой Франциск, друг бездомных, покровитель животных. Может, нынешний папа – сторонник более прогрессивного подхода к надоедливым зверюшкам? Вопрос нелепый, я понимаю. Но раз уж я здесь, я могу хотя бы спросить.

Глава 13

Иезуит и крыса

Советы по борьбе с дикими животными от Папской академии жизни

Город Ватикан – независимое государство размером с «Волшебное королевство» Диснея. Как и в Диснейленде, там есть места, куда можно ходить туристам, и места, куда допускаются лишь сотрудники. Так как я ни то и ни другое, да и под принятое в Ватикане определение прессы не подхожу, мне посоветовали написать государственному секретарю Святого Престола. Это похоже на попытку въехать в США, отправив записочку Дональду Трампу. Правда, результат оказался лучше. Мою записку передали куда следует, и вскоре пришел любезный ответ, который Google перевел следующим образом: «Я с удовольствием воспользуюсь этой возможностью, чтобы выразить вам, моя дорогая леди, свое особое почтение». Подпись несколько озадачивает: «Заведующий садами и мусором Ватикана».

Этот самый заведующий только что припарковал свой голубой «форд-фокус»[59] у тротуара рядом с одним из охраняемых входов в Ватикан. Рафаэль Торнини выходит из машины, чтобы пожать мне руку. При личной встрече он держится официально, но не важничает. На нем темно-синий деловой костюм – чистый, хотя и не новый. Мы идем к нему в офис. Улицы Ватикана узкие и почти пустые. В городе нет пробок, а в стране – детей[60].

«А вот и граница с Италией!» Проследив за взглядом Торнини, я вижу мощную стену, окружающую Святой Престол. Над ней парит чайка. Вот он, символ мира, думаю я про себя. Птица, любая птица, парящая над стенами, плевать хотела на границы! Мир, свобода, единство! Наверное, я выпила слишком много эспрессо.

Кабинет у Торнини скромный. В окно видны только листья какого-то плюща. К нам присоединяется переводчик. Торнини говорит, что не чайки создают проблемы в садах Ватикана. «Это зеленые попугаи». Они склевывают семена, посеянные садовниками.

Никаких попыток избавиться от птиц здесь не предпринимают. «Они – часть экосистемы». Кэрол Глатц, репортер Католической службы новостей, освещавшая фиаско с голубем и чайкой, писала, что Его Святейшество любит птиц. Когда-то он держал попугая (и учил его грязным словечкам).

Папа римский Франциск действительно прокладывает политический курс, сверяясь с мировоззрением святого Франциска Ассизского, прародителя всех зоозащитников. Незадолго до того, как Торнини занял свой теперешний пост, папа Франциск повелел вместо ядохимикатов использовать биологические средства борьбы с вредителями. В Ватикан завезли насекомых, которые охотятся на зловредных букашек, а на деревьях в садах развесили домики для летучих мышей, потому что летучие мыши едят москитов.

Мы садимся в машину Торнини и едем взглянуть на домики для летучих мышей. Они деревянные, очень миленькие и сделаны со вкусом. Вскоре мы подъезжаем к невысокой расползшейся горке скошенной травы. Ватиканская компостная куча! За ней, к настоящему времени уже недельной давности, торчат, без сомнения, папские органические отходы: искусно перевитые пальмовые ветви, оставшиеся с Пальмового воскресенья[61]. Торнини достает одну для меня.

Открытые компостные кучи привлекают животных. Вот она – уникальная возможность перевести разговор на борьбу с вредителями в Ватикане. Я прошу переводчика спросить о грызунах.

Я слышу, как он произносит ratti, обращаясь к Торнини. Тот поворачивается ко мне: «Si, si». Да, в Ватикане водятся крысы[62].

«Si», – произносит Торнини еще раз, когда я спрашиваю, устанавливают ли они крысоловки. Он что-то говорит переводчику, и тот добавляет: «Им приходится принимать меры, потому что популяция большая. Крысы действительно наносят ущерб. Проводам, аппаратуре. В Ватикане пытаются соблюдать максимальную чистоту, но…»

«И папа Франциск не против убийства крыс?»

Торнини с Франциском никогда не встречался, а теперь его вдруг просят высказаться от имени понтифика. Переводчик слушает, затем поворачивается ко мне: «Он говорит, что вам лучше спросить об этом у папы».

Сделать я этого, конечно, не могу. Придется ограничиться чем-то доступным бывшему католику, который не обзавелся связями в верхах. У меня назначено интервью с отцом Карло Казалоне, штатным биоэтиком Папской академии жизни (Pontifical Academy for Life, PAL). PAL – это своего рода католический аналитический центр. Членов его назначает папа, но они необязательно должны быть служителями церкви или даже католиками. PAL формирует церковную доктрину по самым разным вопросам: от вечных (аборты, эвтаназия) до злободневных (генная терапия, искусственный интеллект). Когда скандал, связанный с сексуальными злоупотреблениями, набрал обороты, PAL помогала сформировать ответную реакцию церкви. Пресс-менеджеру PAL я сказала, что меня интересует мнение академии по вопросу отнесения некоторых видов диких животных к разряду вредителей. А именно: при каких обстоятельствах на биологический вид больше не распространяются моральные ограничения, защищающие его от уничтожения или жестокого обращения? Я процитировала святого Франциска Ассизского. Крыс не упоминала. Он ответил сразу же. Вероятно, воспользовавшись приятной возможностью отвлечься от более щекотливых вопросов, которыми забит его почтовый ящик.

Если от площади Святого Петра пойти прямо по виа делла Кончилиационе, то квартала через три, напротив сувенирного магазина, где продаются кивающие фигурки папы Франциска, непочтительно намекающие на тремор, вы увидите кубическое трехэтажное строение розовато-белого цвета. Табличка у входа утверждает, что вы прибыли в Папскую академию жизни. Несмотря на то что расположена она вне физических границ государства Ватикан, формально PAL является его частью, а значит, посещая это место, вы претерпеваете своего рода политическое преосуществление. Физически вы в Италии и в то же время – в Ватикане.

Стены кабинета отца Карло белые и ничем не украшены, если не считать украшением распятие. Кабинет Торнини выглядел так же. Экстравагантность и пышность Ватикана, похоже, концентрируется, подобно лазерному лучу, в музеях и в церквях. Сам отец Карло тоже ничем не украшен: черные брюки, черные туфли, черная рубашка с воротником на пуговицах, белая колоратка. Голос у него низкий и тихий, а при разговоре он не жестикулирует – ну или делает это не в стереотипной манере итальянского мужчины. Полы здесь мраморные, но мне представляется, что ходит он по ним совершенно бесшумно.

Отказ от показной роскоши может отчасти отражать влияние папы Франциска, на которого в свою очередь повлиял святой Франциск Ассизский – непритязательный, до безумия влюбленный в природу монах. Став папой, Франциск поселился в апартаментах, какими довольствуются рядовые клирики. Как и Торнини, он ездит на «форде-фокусе». На этой неделе я заглянула на мессу Великого четверга, на которой совершается обряд омовения ног. Обычно это скорее символический жест, чем реальное омовение, – так, побрызгать водичкой на тыльную часть стопы. «Франциск же вооружается жесткой щеткой и берется за дело всерьез», – со смехом сказала моя знакомая Кэрол Глатц, сотрудница Католической новостной службы. (И да, он отказался от красных туфель[63].)

Мне интересно, как далеко, по мнению папы, нам стоит заходить в плане почитания и сохранения мира природы и его диких обитателей? Перед моим приездом пресс-менеджер PAL выслал мне копию прекрасной энциклики Франциска «О заботе об общем доме». «У каждого творения – собственная функция, – пишет он. – Ни одно из них не лишнее». Папа пишет, что святой Франциск, глядя на солнце, луну или на самых маленьких животных, всякий раз начинал петь. Я зачитала этот отрывок отцу Карло.

Он слушает, кивая. «Святой Франциск заложил основы новых отношений природы и человечества. Если вы прочтете его стихи, вы найдете там выражения вроде "сестра Водица", "братец Солнце", "сестрица Луна"».

«А стал бы он петь про сестрицу Крысу?» Про братца Долгоносика, про дядюшку Трупиала, сожравшего 2 % подсолнечника Северной Дакоты?

Отец Карло говорит, что да, да, он стал бы. «Он пел даже про Смерть»[64].

– А что-нибудь конкретно о грызунах он говорил? – выпаливаю я.

– Нет, не говорил. Суть в том, что братство – это непростые взаимоотношения. Братья и сестры друг с другом частенько ссорятся. Неверно было бы думать, что существует идеальные отношения с кем бы то ни было. Любые отношения между людьми и природой не могут состоять из одних только положительных сторон. Обязательно будут и отрицательные. Все дело в том, как вы с ними обходитесь. (Отца Карло голыми руками не возьмешь.)

– Да, но так как же мы должны с ними обходиться? Говорить можно что угодно, но как нам поступать по справедливости по отношению и к человеку, и к животному? Давайте возьмем для примера канадских гусей на полях для гольфа. В чем заключается их преступление? Они гадят на газон[65]. То есть сорят. Должны ли мы в этом случае вызывать кого-нибудь, кто похватает их и потравит газом? Заслуживают ли птицы смерти из-за того, что обеспеченные люди обожают загонять мяч в лунку и им для этого требуется идеально чистое игровое пространство размером с Ватикан? Подумайте о той же сестре Водице, которую расходуют на полив. Может, настало время избавиться от гольфа, а не от гусей?!

Отец Карло собирается с мыслями. И среди них наверняка есть следующая: «Кто ее сюда пустил?»

– Мы должны принимать во внимание контекст. Что значит поле для гольфа для людей, которые на нем работают? Если других рабочих мест для них в округе нет, вам нужно учитывать еще и этот аспект.

Во-вторых, птиц вовсе не обязательно убивать. Вы можете поступить иначе, сойти с протоптанной дорожки. Нужно действовать и размышлять в прогрессивном ключе.

«Например, портить кладки!» – чуть было не выпалила я. В некоторых муниципалитетах, вместо того чтобы убивать канадских гусей, специалисты разыскивают гнезда этих птиц и либо взбалтывают яйца, либо покрывают их растительным маслом и возвращают в гнездо. В результате птицы высиживают яйца-пустышки. Чтобы определить гуманные ограничения на уничтожение зародышей канадских гусей, специалисты Мичиганского департамента природных ресурсов проверили десятки тысяч яиц. Они придумали, как определить возраст яйца по его плавучести: если яйцо плавает, значит, внутри его воздуха больше, чем гуся. Метод рекомендован Обществом защиты животных США и PETA, и хотя мне крайне любопытно, что сказала бы католическая церковь по поводу абортов у гусей, я не хочу сбивать отца Карло с толку, поэтому перехожу к следующему вопросу:

– А как быть с хищником – например, с койотом, который придушил чью-нибудь собачку? Этично ли будет, если этот человек прикончит хищника? Ведь животное действует согласно инстинктам и убивает, чтобы выжить самому?

Отец Карло поправляет степлер на столе.

– Нужно помнить об эмоциональном воздействии на людей.

– Но как можно сравнивать такие вещи, отец Карло? Чувства людей и жизнь зверя?

Тут в дверь стучат: входит человек с подносом, на подносе – традиционный итальянский пасхальный пирог и графин воды. «О, Сандро, grazie!» Отец Карло, похоже, рад угощению – а может, возможности сделать паузу в разговоре. Сандро ставит на стол стаканы для воды. У моего на ободке маленькое пятнышко. Отец Карло молча берет его себе.

Пока мы отдыхаем и едим пирог, я упоминаю, что видела, как папа Франциск после пасхальной мессы рассекал по площади на электросамокате, пожимал людям руки и свободно общался с толпой.

«Да, это сводит с ума людей из службы безопасности». Отец Карло рассказывает, как папе Франциску однажды понадобились новые очки. Не сообщив службе безопасности, он отправился в оптику. Офтальмолог сначала обрадовался, а потом немного расстроился. «Франциск сказал ему: "Я хочу только стекла поменять, не оправу. Оправа у меня уже есть". Так и сказал: "Оправа у меня есть. Мне только стекла нужны"». Отец Карло качает головой, растроганный воспоминаниями. «Каково, а?» Он улыбается, показывая щербинку между передними зубами. Из-за скромной одежды и стандартной стрижки – отсутствия какого-либо намека на собственный стиль – щербинка производит эффект случайного намека на интимность вроде обкусанного ногтя или сползшей с плеча бретельки бюстгальтера.

Через минуту Сандро возвращается, чтобы забрать тарелки и стаканы. Отец Карло смотрит ему вслед, а затем поворачивается ко мне: «Животные действуют согласно инстинктам, как вы и сказали про койота. – Он произносит ко-ии-о-та, что звучит прямо-таки лирически. – Человеческие существа, напротив, наделены свободой воли. Они и несут ответственность за распоряжение творением. Их функция – помогать природе. Потому что мы можем изучить систему, а животные – нет». В качестве примера он рассказывает, как вместо того, чтобы отстреливать диких свиней и оленей, сверх меры расплодившихся в некоторых районах Италии, там вернули в природу волков. «Они поручили волкам восстановить баланс экосистемы». Отец Карло улыбается. Снова щербинка! В самое сердце.

В ответ я рассказываю ему об индийских мангустах, которых привезли на Гавайи в надежде, что они передушат крыс на полях сахарного тростника. Правда, никому не пришло в голову, что крысы – ночные животные, а мангусты – дневные. Так что мангусты съели парочку крыс и без счета черепашьих яиц.

«Да. Ну что ж… – Отец Карло тянется за портфелем. Ему нужно успеть на поезд. – Мир – сложная система, и предсказать последствия всех своих поступков нам не под силу. Как быть? Действовать исходя из принципа благоразумия».

Аминь. А про итальянских волков я потом почитала: они и в самом деле помогли сократить популяцию оленей и дикий свиней. После чего расплодились сами и начали охотиться на сельскохозяйственный скот. Затем фермеры в свою очередь стали призывать к отстрелам. Вот так всегда. Как сказала пиар-специалист Научно-исследовательского центра дикой природы Гейл Кирн, «если говорить о проблемах с дикими животными, то похоже, что большую их часть мы создаем себе сами».

Что же касается распоряжения творением, то, возможно, ни одна страна в мире не сталкивалась с таким количеством трудностей и ситуаций гомерического «тьфу ты!», как мой следующий пункт назначения – славное островное государство Новая Зеландия.

Глава 14

Ласковое убийство

Кому есть дело до вредителя?

Жить в колонии пингвинов – значит совершенно не ведать стыда. Что бы вы ни делали – спаривались, чистили перья, отрыгивали рыбу, чтобы покормить птенцов, – вы делаете это на виду у всех соседей. Но желтоглазый пингвин не готов мириться с таким раскладом. Он устраивает гнездо на приморском кочковатом лугу – подальше от взглядов других желтоглазых пар. Как и людей – обитателей пригородов, стремление к простору и уединению вынуждает пингвинов тратить больше времени на дорогу домой. Каждый вечер желтоглазые пингвины новозеландского полуострова Отаго возвращаются с морской рыбалки, пересекают пляж, пробираются сквозь прибрежный кустарник и карабкаются вверх по крутому берегу, чтобы попасть домой.

Пингвиний час пик можно наблюдать из укрытия в частном заповеднике, принадлежащем туристической компании Elm Wildlife Tours. Сегодняшнюю группу туристов сопровождает Шон Темплтон, невозмутимый директор-распорядитель компании Elm. Шон – моложавый мужчина с гладко выбритой и хорошо загорелой головой. У него круглые карие глаза, которые напоминают мне глаза морского котика – хотя, может быть, исключительно благодаря впечатлениям сегодняшнего дня. Местные пляжи усыпаны ластоногими, как пляжи Кони-Айленда – загорающими.

Первый пингвин, оседлавший волну, показывается в полосе прибоя сразу после 17:00. Он до последнего позволяет воде нести его, а как только касается земли, встает и пересекает пляж размеренной походкой, свойственной желтоглазому пингвину в спешке. У подножия окружающего бухту холма он приступает к серии обдуманных прыжков вверх по склону: наклоняется вперед, замирает на месте, чтобы согнуть колени, затем резко выпрямляется и подпрыгивает, всем своим существом стремясь продвинуться еще на пару сантиметров.

Вот поэтому (или отчасти поэтому) желтоглазый пингвин – самый близкий к вымиранию вид пингвинов в мире. Обособленные гнезда и долгий, открытый всем опасностям путь к ним – словно ресторанный дворик для хищников: как традиционных – морских львов и котиков, так и новых – горностаев (которых в США называют короткохвостыми ласками), крыс и диких кошек. Во всем мире осталось около 4000 желтоглазых пингвинов, 43 из них сейчас гнездятся в здешней бухте. В этом сезоне горностаи уже убили трех птенцов. Шон за этим следит: он бывает здесь почти каждую неделю, а компания Elm сотрудничает с Фондом по сохранению желтоглазых пингвинов.

Опускаются сумерки, и почти все пингвины уже вернулись в гнезда. Мы наблюдаем за морскими котиками.

«Взгляните. – Шон показывает на разбросанные кости: головы и хребты двух барракуд и вроде как останки осьминога. – Какие великолепные рвотные массы морского льва». Морские львы заглатывают своих жертв целиком, вместе с костями, затем выблевывают то, что не переварилось, – как совы, только не так аккуратно. Мы с удовлетворением отмечаем, что в рвотных массах нет пингвиньих косточек.

Шон трудится в туристической индустрии, но по призванию он скорее натуралист. Я не в курсе точных критериев такого призвания, но думаю, что, если вы вдруг ловите себя на том, что называете рвотные массы каких-нибудь животных «великолепными», скорее всего, вы им соответствуете. Для желтоглазых пингвинов последние два десятилетия выдались тяжелыми. Шон поясняет: мало того что пингвины уступают свою среду обитания людям и запутываются в их рыболовных снастях, птиц подкосили инфекции – птичья малярия и птичья дифтерия, а также голод. Море становится теплее, глубоководные рыбы, которыми питаются эти птицы, уходят в воды более холодные и еще более глубокие. Желтоглазые пингвины умеют глубоко нырять, но рыбы, которыми они питаются, живут теперь еще глубже. И все же максимальный урон наносят пингвинам неестественные враги: горностаи и другие инвазивные виды.

Если численность желтоглазых пингвинов продолжит сокращаться с той же скоростью, что и сегодня, то через десять – двадцать лет эти птицы, скорее всего, исчезнут с лица земли. Невозможно наблюдать за ними своими глазами и не чувствовать, как это знание бьет тебе под дых. Как жалко будет лишиться такой красоты! Только посмотрите на них. Алый клюв, розовые кожаные сапожки, желтая маска, которая тянется от глаз до затылка. Это не пингвин, это Флэш[66], это Дэвид Боуи из семидесятых! Не то чтобы я считаю, что эта очаровательная, эффектная птица ценнее других или же ее судьба должна заботить нас больше. Просто… да что тут говорить!

На вершине холма пара пингвинов приветствуют друг друга. Это понятно по гвалту. Маори называют желтоглазого пингвина «хойхо» – громкий крикун. Так и хочется сказать им: «Тссс! Горностаи вас услышат! Они дождутся, пока вы уйдете, и придут за вашими детками».

В опасности не только желтоглазые пингвины. Под угрозой все нелетающие новозеландские птицы (и многие, у которых еще сохранились крылья). Десятки миллионов лет на этих островах не было никаких сухопутных хищников, поэтому птицам, что сюда прилетали, не нужна была способность быстро удирать. Со временем эволюция перестала совершенствовать крылья некоторых видов птиц и начала тратить энергию на развитие других особенностей, более важных для выживания. А потом на острова прибыли хищники – как безбилетные пассажиры, так и виды, специально завезенные с других материков. Каждый год инвазивные виды убивают около 25 миллионов особей эндемичных птиц Новой Зеландии: самые известные из них – киви, но страдают еще и попугаи какапо, синие утки, голубые пингвины и кеа (горные попугаи-падальщики, с которыми мы уже встречались в одиннадцатой главе). Горностаи – прирожденные убийцы и ловкие верхолазы. Они обожают яйца, но не откажутся полакомиться и молодой пташкой. Ежегодно около 40 % всех птенцов бурого киви с Северного острова, например, становятся жертвами горностаев.

Горностаи! Кто их вообще сюда звал?

Все началось с кроликов. В 1863 году ностальгирующие европейские переселенцы учредили Общество акклиматизации Отаго (в те времена в Новой Зеландии существовало несколько подобных организаций) и выпустили в дикую природу шесть кроликов. В надежде, как они объясняли, что «спортсмены и натуралисты смогут предаваться увлечениям, связанными с дорогими их сердцу воспоминаниями о прежнем доме».

Что из этого вышло, красиво, хоть и утрируя, подытожил в своей «кроличьей арифметике» один землевладелец: 2 × 3 = 9 000 000. Два кролика за три года превращаются в 9 миллионов кроликов. К 1876 году большая часть Отаго просто кишела кроликами. Естественных врагов у них не было, а мягкий климат удлинил сезон размножения. Кролики дочиста объели овечьи пастбища. Стада голодали. Более 400 000 гектаров сельскохозяйственных земель Отаго были выведены из оборота.

В 1881 году официальные власти сподобились принять меры. Они издали Закон о кроликах-вредителях, наняли кроличьих инспекторов и кроликоловов, которые отстреливали и травили животных. Из Европы завезли горностаев и хорьков; около 8000 этих «врагов кроликов» выпустили в природу Новой Зеландии и поместили под охрану закона.

Но на тарелку к горностаям попали не только кролики. Свирепые и верткие охотники быстро переключились на авифауну: яйца, птенцов, мелких взрослых птиц. Дело шло к поголовному истреблению. В 2019 году 79 % сухопутных позвоночных животных Новой Зеландии были отнесены либо к угрожаемым, либо к вымирающим видам, в их числе – 78 видов птиц и 89 видов рептилий.

В 2012 году новозеландское правительство снова решило вмешаться. Если раньше оно завозило и охраняло горностаев, то теперь оно пытается от них избавиться. Чтобы сохранить естественное биоразнообразие, Департамент защиты природы Новой Зеландии (DOC) – запустил проект Predator Freе 2050 («Без хищников – 2050»), цель которого – избавиться от трех инвазивных хищных видов, представляющих максимальную опасность: горностаев, крыс и щеткохвостых поссумов. (2050-й – это год, к которому DOC планирует достичь цели.) К делу – посредством активной работы с общественным мнением – удалось подключить и рядовых граждан. Пройдитесь по любому туристическому центру любого национального парка страны, и вы неизбежно наткнетесь на экспозицию Predator Free 2050: брошюры, тревожная статистика и обязательный реквизит – чучело горностая. Острые как иголки оскаленные зубки, передняя лапа по-хозяйски возлежит на какой-нибудь растерзанной птичке или разбитом яйце.

Приманку заглотили целые города. Горожане и фермеры сотнями устанавливают ловушки DOC. Истории успеха и полезные советы печатают в ежемесячном информационном письме, завершающий аккорд которого – слоган «Счастливого отлова!».

Сегодняшняя экскурсия посвящена не только птицам Отаго, но и различным моделям ловушек DOC, которые должны их защитить. У каждого хищника свои слабости. «Кошки любят свежее мясо, – говорит Шон, – поэтому приманки приходится регулярно обновлять».

Дикие кошки водятся практически везде на планете, но в Новой Зеландии они расплодились сверх всякой меры. Потому что для борьбы с кроликами в дикую природу выпустили не только горностаев и хорьков, но и целую кошачью армию. Когда спрос превысил предложение, мальчишкам Данидина стали платить, чтобы они прочесывали город и воровали домашних кошек.

Поэтому сейчас кроме зловеще ухмыляющихся горностаев в туристических центрах и музеях можно увидеть и чучело дикой кошки, позирующей рядом с собственным желудком и его содержимым: крошечные лапки, перья и косточки, застывшие в прозрачной акриловой смоле, словно какое-то макабрическое пресс-папье, которое я бы, пожалуй, не отказалась поставить на свой письменный стол.

Поднимаясь на холм по пути обратно к фургону, мы минуем новинку арсенала DOC: самовзводящуюся ловушку Goodnature A24. Приманка помещается в дальнем конце цилиндрической камеры за тонкой и гибкой металлической пластинкой. Когда голова зверька толкает пластинку, та спускает взведенный поршень, приводимый в движение углекислым газом из баллончика. Может, вы помните необычное орудие убийства, которыми пользовался герой Хавьера Бардема в фильме «Старикам тут не место»? Вот такого рода механизм.

Горностая поймать особенно трудно. «Они не любят совать нос куда попало», – говорит Шон. Зачем же тогда такая ловушка, где приманка помещается в дальнем конце трубки? Потому что в этом случае голова – точнее, мозг – оказывается в наилучшей позиции для того, чтобы удар стал смертельным, а кончина – мгновенной.

Новая Зеландия твердо намерена избавиться от инвазивных хищных видов, но с той же твердостью страна намерена сделать это гуманно. И для достижения этой цели ни один человек не сделал больше Брюса Уорбертона, ради встречи с которым я завтра еду на машине в Крайстчерч. Уорбертон разрабатывает гуманные ловушки, определяет стандарты с учетом требований к благополучию животных и испытывает ловушки, чтобы проверить, соответствуют ли они этим стандартам. Он – наверняка единственный новозеландец, который одновременно является и членом Национального агентства по борьбе с вредителями, и членом Национального консультативного комитета по защите животных.

Но чем же закончилась история с кроликами? Благодаря стойкости, воле к сопротивлению и активному размножению дела у них идут прекрасно. Они выстояли в борьбе с горностаями, кошками, кроликоловами и даже пережили вирусную геморрагическую болезнь кроликов, завезенную из Австралии. Шон говорит, что в этом году кроликов даже больше, чем обычно. И горностаи – благодаря обилию вкусных кроликов – тоже живут припеваючи. «Горностаев выше крыши», – бросает Шон через плечо с водительского сиденья фургончика, который увозит нас из этого прекрасного и печального места.

Саманта Браун – молодой биолог с веснушками на носу, приятным для уха новозеландским акцентом и обширными знаниями в области быстрых методов убийства. Сэм работает с Брюсом Уорбертоном в Институте землепользования, одном из новозеландских королевских научно-исследовательских институтов. Филиал, расположенный на окраине Крайстчерча, основное внимание уделяет вопросам биоразнообразия и экологической устойчивости, что обещает молодым экологам привлекательные карьерные перспективы. Правда, когда они слышат об испытаниях ловушек, карьерные перспективы кажутся им уже чуть менее привлекательными.

Пока мы ждем Уорбертона, Сэм перематывает на начало видеозапись с испытательной станции, расположенной в нескольких километрах дальше по дороге. На этой неделе испытаний не запланировано, что для меня, пожалуй, не столько разочарование, сколько облегчение. Я ценю и уважаю полезную и эмоционально тяжелую работу, которую делает команда, но не уверена, что хотела бы посмотреть на нее своими глазами. Есть места, куда я тоже предпочитаю не совать нос.

Протокол испытаний несложный. Видеокамера на штативе наблюдает за вольером. В темноте ждет человек с секундомером; мне сложно представить, что он в этот момент чувствует. Сэм указывает на строчку под рамкой изображения. «Это счетчик времени». Когда ловушка срабатывает, наблюдатель щелкает секундомером. Гуманность в приложении к смертельным ловушкам – это функция скорости: скорости наступления смерти – да, но, что еще важнее, скорости потери сознания, момента, когда животное больше ничего не чувствует и не осознает.

«Это испытание кошачьей ловушки Регионального совета Северного острова», – говорит Сэм. Кошачья ловушка SA2 Kat trap предназначена не только для диких кошек, но и для щеткохвостых поссумов (или лисих кузу). Поссумов, коренных обитателей Австралии, завезли в Новую Зеландию в XIX веке в надежде основать на островах меховую торговлю. В новом доме поссумы преуспели, расплодились и расселились по всей стране, погубив множество деревьев, дававших приют местным птицам. Каждую ночь щеткохвостые поссумы съедают по 21 тонне листьев и молодых побегов; от яиц они тоже не отказываются.

Время на экране отсчитывается в десятых долях секунды, и показания меняются с нечитаемой скоростью – естественно, если в ловушке не ты. Сэм и я молча пережидаем полминуты «не ходи туда», а потом ужасный момент «там». В кадр вбегает коллега Сэм. Какая-то часть меня надеется, что он хочет выпустить животное. Сэм комментирует: «Вот Грант пытается осмотреть голову и коснуться края глаза». Он проверяет наличие пальпебрального[67] мигательного рефлекса. Если рефлекс не срабатывает, значит, животное уже без сознания, и секундомер останавливают.

Ловушка, которую испытывают на видео, при срабатывании захватывает животное за шею металлической скобой. Мышке или даже крысе таким образом можно сломать шейные позвонки, но если в ловушку попадается зверь покрупнее – как в нашем случае, – смерть наступает от удавления: прут намертво пережимает сонную артерию, лишая мозг крови, а следовательно, кислорода. К удавлению присоединяется удушение, потому что прут пережимает еще и трахею. Удушение, как и удавление, тоже приводит к смерти, однако времени для этого требуется больше, поскольку в этом случае прекращается не циркуляция крови, а поступление воздуха в организм. Кровь продолжает циркулировать, и до момента, пока израсходуется кислород, который в ней уже имеется, проходит некоторое время. При применении удачно сконструированной ловушки такого типа животное впадает в беспамятство через 40–50 секунд. (Большинство режиссеров кино, за исключением разве что Тарантино, сокращают сцену удушения до 5–10 секунд, потому что, ну в самом деле, кто захочет смотреть на это дольше?)

Быстрее и милосерднее можно убить разве что выстрелом в голову. Что касается гуманных способов окончить жизнь, мало что может сравниться с пулей в мозг – поэтому в руководстве, выпущенном Американской ветеринарной медицинской ассоциацией (AVMA), «точный выстрел» назван приемлемым способом эвтаназии[68]. Первая в мире гуманная смертельная ловушка и в самом деле убивала жертву выстрелом в голову. Американским патентом № 269766, выданным в 1882 году Джеймсу Александру Уильямсу из Фредонии, Техас, зарегистрированы права на ловушку, представляющую собой револьвер, прикрепленный к рамке. На иллюстрации к патенту ствол револьвера направлен на какого-то грызуна, выползающего из норы. Вредитель наступает на прутик, прутик спускает курок. Когда читаешь описание, как-то не верится, что мистера Уильямса заботила безопасность, гуманность или вообще борьба с грызунами: «Изобретение может также использоваться в комбинации с дверью или окном, чтобы прикончить любого человека или существо, открывающее дверь или окно, к которому приделана конструкция».

Так почему же изобретатели ловушки SA2 Kat trap не целят по черепу? Чтобы удар в голову убивал гуманно, наносить его нужно в строго определенное место. Убийство с помощью окклюзии сонной артерии допускает бóльшую погрешность в части положения тела и его размеров. К тому же, говорит Сэм, конструируя смертельную ловушку, способную нанести гуманный удар достаточной силы, сталкиваешься с проблемой ее безопасности для человека. Чтобы оттянуть скобу и взвести ловушку, придется прилагать серьезные усилия, и если скоба сорвется, она переломает человеку пальцы.

А вот гуманные ловушки для горностаев сконструированы так, чтобы удар приходился по голове. У горностаев необычайно сильная мускулистая шея и сонные артерии защищены мощными мышцами. К тому же сила этих мышц дает горностаю шанс освободиться.

Сэм щелкает по видеозаписи испытаний ловушки для горностаев под названием «Модифицированная Victor». Это классическая деревянная крысоловка марки Victor, усовершенствованная (Уорбертоном) для гуманного убийства горностаев. Поверх приманки – так, чтобы направить голову в нужное положение и на нужную глубину, – прикручен кожух из формованного пластика. Скоба наносит удар по голове на уровне ушей, и, по словам Сэм, сознание покидает животное практически мгновенно.

«Видно, как оно уже начало обмякать». Мой мозг подсовывает мне успокаивающую интерпретацию того, что слышит. Смотри, это одно из тех меховых боа, которые в сороковых годах XX века носили дамы, желающие выглядеть стильно.

Когда мне было года двадцать два, я жила в многоквартирном доме, который кишел мышами. К тому моменту, как я съехала, «Число Мышиных Смертей», которое мы отмечали галочками на приклеенном к холодильнику листе бумаги – заглавие моя соседка, графический дизайнер, оформила готическим шрифтом, – дошло до тридцати двух. Арендодатель не позволял заводить кошек, поэтому мы покупали мышеловки – классические, дешевые деревянные ловушки фирмы Victor, взводить и выбрасывать которые было моей обязанностью. Я заряжала мышеловки без всякой задней мысли, убежденная, что убивают они мгновенно – ведь удар приходится по голове или по шее животного. И несколько раз меня застигали врасплох мыши, пришибленные как-нибудь еще: одна залезла сбоку, и скоба поймала ее за плечо. Другой, которая в последний момент передумала и отпрянула назад, ловушка размозжила морду.

Однако, по словам биолога Джорджии Мейсон, которая трудится в Гуэлфском университете, беспристрастное сравнение гуманности различных методов борьбы с грызунами показывает, что такое случается только в 4 % случаев использования ловушек Victor. На самом деле это хороший результат, особенно в сравнении с ловушками конкурирующего бренда, которые, согласно оценке Мейсон, в 57 % случаев ловят мышь за лапу или за хвост. Мэйсон изучает поведенческую биологию в Кэмпбелловском центре исследований благополучия животных, а ее работа опубликована в журнале Аnimal welfare. Она – канадский Брюс Уорбертон. Выдающаяся женщина.

Сегодня компания Victor торгует собственной разновидностью уорбертоновской «модифицированной» ловушки; они называют ее «Моментальное убийство»[69]. В этом я их поддерживаю, но с разочарованием узнала, что, судя по каталогу за 2019 год, они все еще продают клеевые ловушки[70]. Мало того что попасть в такую ловушку – само по себе растянутая во времени пытка, так еще, пишет Мейсон, животное может оторвать себе лоскут кожи или отгрызть лапу, пытаясь из нее выбраться. Такие ловушки специалисты должны проверять ежедневно, гуманно добивая попавшихся грызунов, но Victor и другие производители продают их всем подряд по интернету, а какой домовладелец станет так заморачиваться? Миллионы приклеившихся мышей и крыс обречены медленно умирать от обезвоживания. Повезло тем из них, говорит Мейсон, которые, пытаясь выбраться, приклеились к поддону мордочкой и быстро задохнулись.

В Новой Зеландии и в некоторых странах Европы клеевые ловушки запрещены. Я отправила продакт-менеджеру Victor имейл с вопросом, собирается ли компания отказаться от производства и продажи клеевых ловушек. Вы не поверите – она не ответила.

Дверь офиса Сэм распахивается настежь. Это Уорбертон с коробкой ловушек. В них – двадцать лет его трудов. Когда он ставит коробку, чтобы пожать мне руку, внутри что-то гремит. Держится он сердечно и немного иронично. Вряд ли Уорбертон специально что-то делает для того, чтобы все вокруг старались на него походить, но мне кажется, это как-то само собой получается. Странная он помесь: специалист по этике, пекущийся о животных, и охотник одновременно. Я спрашиваю его, как он попал в этот гуманный бизнес. Все началось, говорит он, когда Новозеландское общество по предотвращению жестокого обращения с животными заинтересовалось новой, гуманной ловушкой для поссумов, которая, как они надеялись, сможет заменить особенно жестокий ногозахватывающий капкан, чья основная характеристика – зубчатые челюсти. (Поссумов до сих пор вылавливают в коммерческих целях: ради меха, из которого делают шерстяную нить[71].) «Они принесли ее нашему министру лесного хозяйства, и тот сказал: "А эта ловушка действительно лучше?" И обратился к нам». «Мы» – это Институт землепользования.

Вообще-то я имела в виду не «как», а «почему». Я перефразирую вопрос.

«Ну, это же вредители, – говорит Уорбертон, – и в то же время чувствующие существа[72]. Они страдают. И мы обязаны подумать о них, о том, как свести к минимуму их муки. Вот так я на это смотрю».

В коробке у Уорбертона в основном механические ловушки: срабатывает спусковой механизм, затем «шмяк». Где же те новомодные штуковины, о которых я читала? Перед поездкой в Новую Зеландию я беседовала с одним исследователем, участником программы Predator Free 2050, который рассказал мне о работе над гуманными ловушками с углекислым газом, предназначенными для горностаев и крыс. Животное забирается в полую трубку, пересекает инфракрасный луч, дверца на противоположном конце трубки захлопывается, а внутрь подается углекислый газ.

Считается, что при нужной концентрации и скорости поступления углекислый газ убивает гуманно. Американская ветеринарная медицинская ассоциация относит его к допустимым средствам эвтаназии. Когда специалист службы контроля дикой природы ловит канадского гуся или, скажем, енота у кого-нибудь на чердаке, следующим пунктом программы может быть как раз камера с CO_2. Оператор не всегда сообщает об этом домовладельцам, а домовладельцы не всегда спрашивают, предпочитая верить, что слово «гуманный» на сайте службы означает, что животное отвезут на солнечную лесную опушку и там отпустят. (Между прочим, газ может быть даже гуманнее.)

Дебаты о гуманности углекислого газа возобновились в 2018 году на симпозиуме Американской ветеринарной медицинской ассоциации «Гуманный финал». Эта конференция, посвященная исследованиям в области эвтаназии животных, регулярно проводится в ноябре в окрестностях Чикаго. Интересно! Но вот загвоздка: дышать активнее животное заставляет не низкий уровень кислорода в крови, а высокий уровень углекислого газа. Чтобы избежать одышки и паники, хочется, чтобы конец наступал быстрее. Однако если подавать CO_2 с достаточной концентрацией и со скоростью, углекислый газ, контактируя со слизистой, начинает превращаться в кислоту, и животное может ощущать жжение и удушье. Отрегулировать уровни – задача не из легких.

Еще одна новинка в сфере гуманного окончания жизни – электронная ловушка. Это коробка, на дне которой одна над другой закреплены две пластинки с электродами. Когда посетитель забирается внутрь, верхняя пластинка входит в контакт с нижней, замыкает цепь и бьет гостя током. Уорбертон испытывал одну такую ловушку для поссумов. С точки зрения благополучия животных, сказал он, успех был сомнительным. «Ловушка прекрасно работает, когда пластинки с электродами чистые, но стоит им чуть-чуть запачкаться, они поджаривают зверям лапы. Так что идея не очень удачная». Уорбертону свойственна, как мне кажется, национальная черта новозеландцев: неприязнь к эвфемизмам и двусмысленностям. Его слова не оскорбительны, просто прямолинейны. Свои мысли он доносит негромко, но четко. На следующих нескольких страницах мне не потребуются восклицательные знаки.

Джорджия Мейсон, в свою очередь, высказалась по поводу имеющейся в продаже разновидности электроловушки под названием «Крысобойка». Две тысячи вольт на протяжении двух минут. (Когда она срабатывает, домовладелец получает СМС: «Грызун пойман». РОМАНТИЧЕСКИЙ УЖИН ИСПОРЧЕН.) Электрический разряд убивает, нарушая нормальную работу диафрагмы и сердечной мышцы. Смерть наступает из-за фибрилляции желудочков и респираторного дистресса – и то и другое лишает мозг кислорода. Считается, что мышечный спазм может быть таким болезненным, что нормы гуманного убоя скота электричеством предписывают, чтобы электрический удар по телу предварялся – или как минимум сопровождался – электрическим разрядом в мозг с целью лишить животное сознания. Так ли устроены ловушки, о которых мы говорим, – неизвестно.

Мэйсон относит грамотно разработанные электрические ловушки – наряду с качественными традиционными мышеловками – к самым гуманным из всех методов истребления грызунов, в основном потому, что и то и другое убивает быстро. Новозеландский предел, позволяющий отнести смертельную ловушку к гуманным, – три минуты до необратимого беспамятства. Я смотрела видеосъемку испытаний двух ловушек, убивавших меньше чем за минуту, и три минуты кажутся мне вечностью. Уорбертон слышал, как я говорила об этом Сэм.

«Три минуты – не так уж плохо, – возражает он, складывая ловушки обратно в коробку. – Вот яды – это покруче будет». Такова уродливая реальность попыток не дать горностаям, поссумам и крысам истребить другие биологические виды. Программа Predator Free 2050 больше полагается на разбрасывание отравленной приманки с воздуха, чем на мотивированных граждан и их «счастливый отлов». Учитывая численность хищных охотников на эндемичных птиц и глухие места, где они обитают, ловушками всех не переловить. А если не переловить всех, хищники быстро восстановят свою численность – особенно крысы.

Новозеландский Департамент охраны природы постоянно находится в поисках лучших ядов: ядов, которые убивают гуманно, ядов, к которым восприимчивы только целевые инвазивные виды и никакие другие, ядов, которые не накапливаются в почве и в животных, которые на этой почве кормятся. Яды послушно тестирует Институт землепользования. «Персоналу это нелегко дается», – говорит Уорбертон. Потому что нелегко дается испытуемым. Потому что речь уже идет о днях и часах, а не о минутах и секундах.

Испытания ядов проводят недалеко от станции, где тестируют ловушки, в нескольких минутах езды от Института землепользования. Уорбертон держит в руках ключи от автомобиля. «Вы хотели посмотреть?»

Если поискать в Google «L-pill», поисковик выдает массу фотографий таблетки аспирина в маленькой дозировке, помеченной буквой L. От неожиданности я прыснула, потому что меня-то интересовала пилюля, которой в годы Второй мировой войны снабжали разведчиков, чтобы те даже под пытками не выдали секретную информацию. «L» в данном случае означает «летальный». «L-пилюля», как ее назвали, содержала цианистый калий. Управление стратегических служб, предшественник ЦРУ, остановило свой выбор на цианиде, потому что это быстрый способ покончить с жизнью и воспользоваться им можно незаметно.

Оценивая разные крысиные яды, Джорджия Мейсон отнесла цианид к самым гуманным. Он подавляет активность центральной нервной системы и препятствует доставке кислорода к клеткам, вызывая своего рода химическую асфиксию. Мэйсон цитирует два новозеландских исследования, изучавшие последствия проглатывания цианида; в одном было показано, что поссумы впадают в беспамятство уже через минуту-полторы, по результатам другого – на это требовалось около пяти минут. Описаны предсмертные судороги и мышечные спазмы, которые могли бы быть болезненными, однако наступают они уже после того, как – судя по показаниям ЭЭГ – животное лишилось сознания, а значит, оно ничего не почувствует.

Зато почувствует наблюдатель. Картинка имеет значение. Когда государства казнят заключенных при помощи «коктейля» препаратов, они, как правило, включают в него какое-нибудь паралитическое вещество. Зачем? Хотят ли они отключить дыхательную мускулатуру, или же их прежде всего беспокоят сокращающиеся, подергивающиеся, сводимые судорогами мышцы? Я задала этот вопрос давнему общественному защитнику приговоренных к смертной казни Робин Конрад, бывшему директору по науке и специальным исследованиям Центра информирования о смертной казни. Государственные чиновники объясняли свое решение и так и эдак, сказала Робин, но сама она считает, что да, действительно, они хотят избежать неприятного зрелища и волны возмущения, которая может подняться после.

На конвульсии очень неприятно смотреть – и в этом заключается принцип действия необычного отпугивающего средства под названием «Авитрол». Фермеры добавляют этот химикат только в малую часть приманок, которые разбрасывают по полю, – может, в одну из сотни. Проигравшая в лотерее птица съедает ее, взлетает, взмахивая крыльями и истошно вопя, и почти сразу, охваченная конвульсиями, падает замертво. Предполагается, что другие птицы, ставшие свидетелями этого спектакля, испугаются и улетят с поля.

В 1975 году министр окружающей среды Онтарио объявил, что в провинции можно использовать только пестициды, гуманность которых доказана. И хотя авитрол применяется в качестве отпугивающего средства, это все-таки яд, и поэтому он был включен в протокол испытаний. Конвульсии, сказано в отчете о результатах исследования, подготовленном Университетом Оттавы, начинались уже после того, как ЭЭГ указывала, что животное впало в беспамятство, похожее на состояние, возникающее при диссоциативной анестезии. Ученые сочли авитрол гуманным, но предупредили, что научные свидетельства «никогда не изменят мнения тех, кто лично наблюдал за действием яда».

Насчет этого они правы. На YouTube имеется (или имелось) видео с голубем, получившим авитрол. Комментаторы были уверены, что птица мучается, и писали под видео сообщения, полные сострадания и возмущения. (По крайней мере, женщины. Мужские комментарии были больше похожи на «Где купить такую штуку?» и «Сами виноваты: не надо было гадить где попало».) Но похоже, что предсмертные муки жертв авитрола больше пугают людей, чем других птиц. В сравнительных исследованиях эффективности авитрола и традиционных отпугивающих средств авитрол занял последнее место.

Служба контроля дикой природы Министерства сельского хозяйства США применяет ловушки с цианидом против койотов по требованию владельцев скотоводческих ранчо. Первая подобная ловушка, разработанная в 1930-х годах, называлась «Гуманный забойщик койотов». Она представляла собой закопанный в землю поршень с цианидом, который приводился в действие, когда жертва тянула за приманку, торчащую из земли. Учитывая, что приманку тянут челюстями, яд попадает прямиком в глотку, подобно пилюле с цианидом из аптечки Управления стратегических служб.

Прямо нутром чувствуешь, что без неприятностей тут не обошлось. В исследовании американской Службы рыбных ресурсов и дикой природы, охватившем 1940–1941 годы, «Забойщик» выигрывал в сравнении с ногозахватывающим капканом по части гуманности – да неужели – и по части количества случайных жертв среди других диких животных. И все-таки за год «Забойщик» забил еще и 7 коров и 24 домашних пса, и от него начали отказываться. Между 2013 и 2016 годами обновленная версия «Забойщика» под кодовым названием М-44 прикончила 22 домашних и сельскохозяйственных животных, а за все время использования травмировала еще и нескольких человек, в том числе одного, который принял ловушку за геодезический знак и захотел его стащить. Как минимум одно судебное разбирательство тянется до сих пор, а в четырех штатах М-44 под запретом. Сайонара, цианид.

Мы с Уорбертоном идем вдоль ряда вольеров. Бóльшая их часть пуста. Несколько поссумов спят в подвешенных джутовых мешках: по словам Уорбертона, они напоминают им сумку матери. Мы беседуем о традиционном и недорогом крысином яде – антикоагулянте.

В небольшой дозировке антикоагулянты используются для предотвращения тромбообразования – например, у пациентов, которые после операции проводят много времени в постели. (Когда моему брату Рипу прописали варфарин, он отправил мне сообщение: «Я принимаю крысиный яд». И это была чистая правда.) В больших дозах антикоагулянты препятствуют свертыванию крови, залатывающему мелкие повреждения капилляров, которые возникают вследствие нормального износа сердечно-сосудистой системы. Животные, получившие антикоагулянт, истекают кровью изнутри, а это, говорит Уорбертон, не лучший способ умереть.

«Кровотечение – в зависимости от того, где оно открылось, – может быть очень болезненным», – добавляет он. Более того, антикоагулянт – это медленная смерть, которая у грызунов растягивается на срок от одного до трех дней, а у поссумов – до недели. В Соединенных Штатах некоторые виды антикоагулянтов разрешены для использования только профессиональными дератизаторами или только для борьбы с грызунами, угрожающими эндемичным видам диких животных на изолированных территориях.

В программе Predator Free 2050 антикоагулянты не используются. Новозеландским инвазивным хищникам подсовывают разбрасываемые с воздуха приманки с соединением 1080. Учитывая славу, которая тянется за этим ядом со Второй мировой войны (и с восьмой главы), такого я услышать не ожидала. Уорбертон говорит, что по уровню гуманности действие этого яда – особенно на поссумов – находится примерно посередине шкалы. «Их тошнит последние несколько часов, но это не страшно». (Денверская научно-исследовательская лаборатория дикой природы в свое время обнаружила, что на разные виды животных соединение 1080 действует по-разному: от «прогрессирующего угнетения» до – у собак и других крайне чувствительных видов – «жесточайших эпилептоформных конвульсий».)

Вещество 1080 с разной степенью жестокости убивает множество видов млекопитающих и птиц. Predator Free 2050 окрашивают свою приманку так, чтобы она не привлекала птиц, а эндемичных млекопитающих в Новой Зеландии практически нет, за исключением двух видов летучих мышей, ни один из которых приманкой не заинтересовался. Согласно данным о численности убитых особей, опубликованным в New Zealand Journal of Ecology, количество местных птиц, погибших из-за 1080, оценивается как «пренебрежимо малое» – и в любом случае недостаточно большое, чтобы перевесить те выгоды, которыми для птиц оборачивается массовое уничтожение опасных хищников.

Может, эндемичных млекопитающих в Новой Зеландии и не много, но на островах сейчас обитает семь видов оленей – охотничье поголовье, завезенное обществами акклиматизации; на оленей охотятся до сих пор. А 1080 задает жару и им тоже. «Людям, которые работают с веществом 1080, охотники угрожают расправой, – говорит Уорбертон, сворачивая за угол. – Они заявляют, что применять 1080 – это жестоко, а потом идут в лес и втыкают в оленей стрелы. – Уорбертон криво улыбается. – Мне можно так говорить, я и сам охотник». Кое-где, чтобы утихомирить охотников, в приманки с соединением 1080 добавляют специально разработанные репелленты для оленей.

Применение 1080 влечет за собой и другие нежелательные последствия, в том числе вторичное отравление, то есть гибель или страдания животных, пожирающих трупики горностаев, поссумов и крыс. Очевидный пример – домашние собаки, но, например, кеа – горные попугаи, с которыми мы познакомились в одиннадцатой главе, – тоже питаются падалью и тоже погибают. А кеа – это один из эндемиков, ради сохранения которых и реализуется программа Predator Free 2050.

Поэтому теперь Департаменту защиты природы нужен еще и репеллент для кеа. «Этим ребятам прямо на следующей неделе дадут 1080 с репеллентом для кеа, – говорит Сэм, которая как раз и проводит это испытание и которая только что нас догнала. – Нам нужно удостовериться, что поссумы и крысы по-прежнему будут поедать эту приманку». Кто угодно согласился бы, что добавить репеллент для кеа в яд – отличная идея, если только он по моему примеру не познакомился поближе с одним из дегустаторов.

Щеткохвостые поссумы, или лисьи кузу, – пушистые создания, и на американских опоссумов не похожи: у тех голый розовый хвост и длинная мордочка. Глаза у поссумов расположены ближе к носу: как у людей, как у котят и как почти у всех созданий, которые кажутся нам невероятно милыми.

«Я понимаю. – Сэм замечает мой нахмуренный вид. – Мы просто надеемся, что это сократит число погибших кеа».

Мы переходим к другим вольерам. «Вот этому парню, – говорит Уорбертон, – дали витамин D в форме холекальциферола, который рассматривают в качестве замены 1080». Поссумы особенно чувствительны к этому веществу, а птицам он не страшен. «Но это не очень приятный токсин, понимаете. Он кальцифицирует органы». Мягкие ткани. Сердце. «Процесс занимает довольно долгое время, и они перестают есть. Мы вчера обсуждали, не стоит ли нам просто сказать: "Нет, мы больше не будем поводить таких исследований"».

Мы с Уорбертоном прощаемся с Сэм, идем на парковку и возвращаемся в здание Института землепользования. Учитывая, что я только что увидела и о чем узнала, я не могу не удивляться энтузиазму, с которым общественность поддерживает программу Predator Free 2050. Крупномасштабная операция по разбрасыванию отравленных приманок c соединением 1080 может охватывать до 80 000 гектаров земли. В правительственных брошюрах плотность их распределения иллюстрируют рисунком теннисного корта, где на равном расстоянии друг от друга помещаются пять приманок – как будто кто-то наточил зуб на Федерера. Из расчета пять поссумов на гектар это дает нам 400 000 мертвых поссумов. И кто знает, сколько мертвых горностаев и крыс. А еще оленей и время от времени редких птиц. «Мертвый лес» – такой термин для описаний последствий разбрасывания 1080 с воздуха я слышала не от зоозащитников, а от служащих Министерства сельского хозяйства.

В свете широко разрекламированной преданности новозеландцев идее охраны окружающей среды я ожидала более широкомасштабного сопротивления.

«Никто и глазом не моргнет, потому что все происходит в лесах и по ночам, – говорит Уорбертон. – Если бы это было средь бела дня и на таких вот пастбищах, – он кивает в сторону окошка, – нам бы не позволили такое вытворять. Я думаю, это развязывает нам руки чуть больше, чем мы того заслуживаем. Это, а еще тот факт, что речь идет об инвазивных животных. СМИ беспрестанно талдычат, что эти животные – вредители, они губят наши леса, убивают наших птиц, и по этому вопросу сложился общественный консенсус».

И не только СМИ. Пропаганда борьбы с хищниками тут просто повсюду. Сувенирные магазинчики в новозеландских национальных парках продают развеселые шоколадки «Сбитый поссум» – в виде распластанного тельца. В популярной детской книжке разношерстная компания вымирающих птиц противостоит злобно ощерившемуся горностаю. («О нет, никто из нас не сможет с ним справиться! Мы обречены!»)

Уорбертон не испытывает ненависти к горностаям. «Горностаи – чудесные зверьки. Они невероятно ловкие верхолазы и невероятно ловкие хищники. Они могут схватиться со зверем, который больше их по размеру». Особенно раздражают Уорбертона двойные стандарты по отношению к диким хищникам и к домашним животным, убивающим редких птиц. Прежде всего к кошкам. «Терпеть не могу кошек»[73]. И это говорит обладатель бронзовой медали Новозеландского королевского научного общества за значительный вклад в исследования в сфере благополучия животных! Уорбертон хотел бы, чтобы людям запретили держать домашних кошек.

«Ну-ну, удачи, Брюс».

«В том смысле, что раз у вас есть кошка, то пусть, но новую вам уже нельзя будет завести». А иначе программа «Без хищников – 2050» в реальности обернется программой «Без хищников – за исключением домашних кошек, которые сокращают популяцию редких птиц, и собак, которые убивают взрослых птиц киви, если только не прошли специальную программу дрессировки, – 2050» Это как-то несправедливо по отношению к горностаям и поссумам. Я вспоминаю, как мой муж Эд воображал, что поссумы говорят друг другу: «За что они нас ненавидят? За что? Мы даем им такую мягкую шерсть для рукавичек…»

А есть ли новозеландцы, которые предпочли бы ничего не предпринимать?

«Есть такие, – говорит Уорбертон. – Есть люди, которые считают, что, если природу оставить в покое на достаточно долгое время, она найдет новую точку равновесия. Каких-то видов мы лишимся, но остальные приспособятся. А другие говорят, что мы можем контролировать [хищников] в отдельных местах». Он имеет в виду острова или огороженные территории или места вроде полуострова Отаго, где полно нуждающейся в защите редкой фауны (и туристов, приезжающих на нее посмотреть). «А еще есть люди, уверенные, что мы сможем полностью очистить остров».

Уорбертон в этом вопросе занимает промежуточную позицию. «С практической точки зрения мы не можем позволить себе охватить целый остров. Это стоит от пятисот до тысячи новозеландских долларов за гектар. Мы не в состоянии распространить программу на 26 миллионов гектаров. Тем более что крысы все равно вернутся». Они всегда возвращаются: сходят с кораблей в порту.

Мне кажется, что у движения Predator Free 2050 имеется нечто общее со старыми обществами акклиматизации. Есть в ней что-то от древнего желания, чтобы земля вокруг выглядела так, как, по вашему убеждению, она выглядела всегда, что-то от веры в идеальную, статичную экосистему. Но экосистемы эволюционируют без остановки. «Есть ботаники, – говорит Уорбертон, – которые не любят оленей, потому что олени поедают подлесок и таким образом меняют лес. Но раньше здесь водились птицы моа, и подлесок поедали они». Моа были похожи на эму, только крупнее, и люди истребили их очень давно. «По сути, они пытаются вернуть лес в то состояние, в каком он был после моа, но до оленей».

Кое-где на новозеландском Южном острове натыкаешься на таблички, предупреждающие об опасности «дикорастущих хвойных». Сосны! Угроза земле и привычному образу жизни! Потребители дефицитной воды! Изменяющие традиционный ландшафт! Насколько я могу судить, это проигранная схватка. Сосны высаживали в качестве ветрозащиты, и теперь они повсюду. И мне они нравятся! Прости, Национальная программа по борьбе с дикорастущими хвойными. Иногда просто невозможно понять, где нужно провести линию. Что сохранять и какой ценой. Вчера на пляже я была готова голосовать за какие угодно меры, лишь бы предотвратить вымирание желтоглазых пингвинов. Сегодня моя уверенность пошатнулась. Трудно смириться с убийством одних видов ради сохранения других.

К тому же дело, по крайней мере отчасти, в средствах. Яды так и отдают 1945 годом. Неужели до сих пор не придумано ничего получше?

Глава 15

Исчезающая мышь

Пугающая магия генного драйва

Бедную мышку все хотят сожрать. Ястребы хотят, койоты, скунсы, лисы и крысы. Мышь – питательное лакомство, лишенное естественных защит: никаких отравляющих или вредных веществ она не выделяет, у нее нет ни иголок, ни панциря. Единственное спасение для мыши – где-нибудь спрятаться, причем быстро. И уж на это мышь горазда. Она способна протиснуться в дырочку не больше собственной головы. При желании мышь может подпрыгнуть на высоту, в четыре раза превышающую длину ее тела. Была бы я мышью, я могла бы без разбега перескочить через стену в шесть метров высотой. Я могла бы пролезть в щель собственного почтового ящика!

Я видела исследования[74] и видеозаписи. Они хранятся на компьютере Аарона Шилса, биолога дикой природы, который работает над созданием сверхзащищенного жилого модуля для мышей в штаб-квартире Национального научно-исследовательского центра дикой природы в Форт-Коллинсе, штат Колорадо. Гвоздь программы – моделируемая естественная среда размером с комнату, или SNE (simulated natural environment); ее мне Аарон этим утром и показывает. Все здешние мыши чипированы, а под приподнятым полом SNE помещается считыватель, гарантирующий, что каждая на учете. Стены сделаны из гладких (чтобы нельзя было вскарабкаться) пластиковых панелей, прикрученных с внешней стороны, чтобы не дать мышам шанса подпрыгнуть и зацепиться коготком за головку болта, подобно скалолазам, цепляющимся кончиками пальцев за еле заметные выступы скалы. Швы SNE и углы помещения, где SNE установлена, закрыты металлическими планками. Мышь может прогрызть что угодно, было бы во что вонзить зубы, – дерево, пластик, шлакобетон, алюминий. Передние зубы мыши – самозатачивающиеся клинки. Задняя их поверхность мягче передней, поэтому каждый раз, когда мышь смыкает челюсти, твердая эмаль передней части ее нижних резцов стачивает мягкую внутреннюю поверхность верхних, заостряя режущий край. Собственно, само их название – грызуны – происходит от слова «грызть». Грызут они быстро и эффективно, так быстро и эффективно, что им приходится всасывать внутреннюю поверхность щек сквозь промежуток между зубами, чтобы прикрыть дыхательное горло во избежание попадания туда опилок.

Нынешние обитатели SNE – обычные мыши, ничего особенного собой не представляющие. Меры предосторожности разрабатываются в расчете на будущих жильцов: мышей, генетически модифицированных так, чтобы давать потомство исключительно мужского пола. Дополнительно мышей изменили с помощью процесса генного драйва, чтобы они распространяли эту черту быстрее, чем она могла бы распространиться естественным путем. Генный драйв – одно из возможных будущих средств борьбы с инвазивными видами, потенциальная альтернатива разбрасыванию ядохимикатов по всему острову.

Как и любая генная модификация, генный драйв заставляет некоторых чувствовать себя неуютно, причем это касается не только обычной публики, но и научного сообщества. Пример, который на слуху, – Джейн Гудолл. Поэтому генной инженерии мышей должна предшествовать инженерия вольера, из которого они не смогут сбежать. Задача Аарона – создать такое место и с высокой степенью уверенности доказать, что побег невозможен. Мышь не проскочит.

«Иначе я буду во всех новостях». В 2017 году лось, инфицированный крайне заразной бактериальной инфекцией, сбежал из загона ветеринарной службы Министерства сельского хозяйства, расположенной по соседству с Научно-исследовательским центром. «Люди думали, что он наш». У Аарона зеленые глаза и темно-рыжие волосы до плеч, стянутые эластичной резинкой. Я вдруг поняла, что это Аарона я видела чуть раньше у проходной. Он пронесся мимо на всех парах – хвостик по ветру, – пока охранник проверял у меня документы. Казалось, он сейчас дверь снесет, но нет – это так он спешит на работу по утрам.

В списке инвазивных видов, изводящих и убивающих редких эндемичных животных островов, домовая мышь стоит отнюдь не на первом месте. Мыши могут представлять угрозу для островных морских птиц, которые эволюционировали в отсутствие естественных врагов, – например, для многострадальных альбатросов атолла Мидуэй. (Где с 2015 года видеоловушки фиксируют ужасающие сцены: мыши живьем обгладывают альбатросов, высиживающих яйца.)

Однако мышей выбрали для тестирования технологии генного драйва не ради сохранения морских птиц. Мышей выбрали, потому что наука знает о них всё. Нельзя жонглировать геномом животного, если вы его предварительно не расшифровали. А еще мыши могут давать потомство каждые несколько недель. Эффекты генного драйва проявляются в течение нескольких поколений, поэтому ученые, которые хотят закончить исследование до выхода на пенсию, предпочитают работать с быстро размножающимися видами.

На сегодняшний день из SNE сбежала одна-единственная мышь. Это было похоже на киношный побег из тюрьмы. Мышь зарылась глубоко в опилки, которые заменяют животным постель, и когда служащий вошел, чтобы поменять их, вместе с ними он смел в совок и мышку. Она сбежала в тележке с грязным бельем! (И попалась в мышеловку на следующий день.)

Сейчас в SNE стоит тишина. Испытуемые спят. Мыши участвуют в исследовании ловушек Goodnature A24: ученым предстоит понять, насколько эффективно и гуманно они их убивают. Пока основную трудность представляет приманка. В изобильном тропическом климате приманка должна быть крайне соблазнительной[75], чтобы конкурировать с естественными источниками пищи. Аарон передает мне бутылку приманки для Goodnature: это шоколадно-кокосовая масса, запах у которой – в отличие от вкуса – очень аппетитный. Зато на вкус как лосьон для загара, говорю я Аарону.

«Вы что, попробовали? – На его лице сменяют друг друга ужас, любопытство и сочувствие. – Хотите жвачку?»

Как и многие, я отношусь к генной инженерии и ее перспективам с сомнением. Как и многие, я совершенно ничего о ней не знаю. Мой план на вторую половину дня – стать человеком, который знает чуть больше, чем ничего. У меня назначена встреча с сотрудниками центра, специалистами по генетике диких животных, и состоится она в переговорной Long Speak[76] – удивительно подходящее название для правительственного конференц-зала (разве что называется он на самом деле иначе – я пойму это чуть позже, увидев на двери табличку: «Переговорная Longs Peak»[77]).

Сейчас я в главном вестибюле – жду, когда за мной придут. Вокруг – ну как без них – чучела. Семейство попугайчиков-монахов позирует вокруг гнезда, свитого на верхушке ЛЭП. Диорама занимает большую часть поверхности столика, рядом с которым стоит мое кресло, и стаканчик с кофе мне приходится пристраивать прямо под птицами, что заставляет меня испытывать смутную неловкость.

Приходит мой сопровождающий, и мы идем к лестнице. Коридоры увешаны докладами об исследованиях и увеличенными цветными фотографиями «нежелательных» видов: бакланов, сусликов, бобров. Агентства по управлению ресурсами дикой природы и веб-сайты кампаний, занимающихся борьбой с вредителями, тоже так делают, и меня это всегда поражает – это как если бы ФБР украшало свои коридоры фотографиями симпатичных преступников.

Поднявшись в переговорную, я сажусь рядом с Тони Пьяджо, исследовательницей, которая работает в сфере природоохранной генетики. Ее собственная генетика удалась на славу. У Тони изящные скулы, ослепительный ум, блестящие черные кудри и бездонные запасы терпения. Тони представляет мне своего молодого коллегу Кевина О, тоже генетика.

Прежде чем мы примемся за можно и нельзя генного драйва, давайте попробуем замахнуться на как. Генный драйв – это сумма двух уникальных технологий. С первой публика, пусть и поверхностно, знакома: это генная модификация, то есть ГМ в ГМО. Она осуществляется с помощью технологии под названием CRISPR-Cas (или, если коротко, CRISPER). Выбирается целевой ген – например, ген, кодирующий черту, которая позволяет комару переносить малярию, – и затем то, что Кевин называет «молекулярными ножницами», то есть CRISPR, вырезает и/или заменяет целевой ген. В нашем примере ген редактируют на ранней стадии развития эмбриона, когда он состоит всего из пары дюжин клеток – так, чтобы модифицированный геном копировался и передавался дальше при каждом делении.

CRISPR-Саs – естественная часть ДНК бактерий, деталь механизма, который защищает их от вирусов-бактериофагов. Особый энзим – элемент иммунной системы бактерии – режет ДНК вируса, а в процессе сохраняет память о нем – запоминает его молекулярный «штрихкод», как говорит Кевин. И если вирус возвращается, CRISPR-Cas распознает специфическую последовательность нуклеотидов вируса и разрежет ее. Генетики приспособили CRISPR – систему «сканируй-и-режь» – для точного наведения на цель и редактирования ДНК.

– Но как этот энзим попадает внутрь? – скулю я.

– Они в буквальном смысле впрыскивают его в мышиный эмбрион, – говорит Кевин.

– С помощью типа крошечных игрушечных шприцев? – Хотелось бы на это посмотреть.

Тони вмешивается, чтобы сдвинуть беседу с мертвой точки: «Есть разные методы. Мы вроде как вымачиваем эмбрион в чашке Петри».

Энзим проникает внутрь. Он сканирует ДНК, находит совпадение, включается и делает свою работу.

Так что давайте просто примем как факт, что вам при помощи молекулярных ножниц, сканера штрихкодов и прочего микроскопического инструментария удалось изменить геном группы мышей. И что теперь эти мыши не способны производить на свет детенышей женского пола. Если на кишащий инвазивными мышами остров запустить достаточное количество генно-модифицированных чужаков, популяция начнет сокращаться.

Вопрос в следующем: «достаточное количество» – это сколько? Здесь в дело вступает генный драйв. В норме при наследовании, согласно законам Менделя, наша новая черта проявится у 50 % потомства, потому что от отца наследуется только половина генома. Задача генного драйва – сделать так, чтобы нужный ген наследовался в 100 % случаев. И тогда все мыши, рожденные от мыши с генным драйвом, будут нести в себе эту черту. Успешный генный драйв сократит время, необходимое для распространения черты в популяции.

Правда, есть одна загвоздка. Чтобы наводнить островную популяцию ГМ-мышами так, чтобы животные с генным драйвом захватили остров, ученым придется выпустить в природу множество особей того самого вида, от которого они пытаются избавиться. Чтобы нарушить баланс и склонить чашу весов в свою пользу, ученым – с учетом размера инвазивной популяции острова – может понадобиться довольно много рожденных в лаборатории генно-модифицированных грызунов. Следовательно, прежде чем генный драйв решит проблему, он на какое-то время ее усугубит. Поэтому на первом этапе для борьбы с грызунами, скорее всего, придется разбрасывать отраву с воздуха, прибегая к той самой практике, от которой мы стремимся отойти. И только после этого на остров можно будет выпускать животных с генным драйвом – в качестве своего рода окончательной зачистки и программы техобслуживания, – тогда все уцелевшие, а также новоприбывшие грызуны в конце концов вымрут и не расплодятся снова, вынуждая обрушивать на остров очередной ядовитый град.

Так что пока генный драйв – слабое звено плана. Механизм генного драйва не всегда корректно копируется. И судя по всему, окно в развитии эмбриона – момент, когда манипуляция может увенчаться успехом, – довольно узкое. Если вмешаться слишком рано – эмбрион погибнет; слишком поздно – он не модифицируется. Сексуальные практики диких мышей тоже могут стать проблемой. Недавно было показано, что полиандрия – когда в одном помете встречается потомство разных отцов – распространена среди диких мышей гораздо шире, чем считалось раньше. Следовательно, для того, чтобы генный драйв разошелся по популяции, может потребоваться больше времени и больше генно-модифицированных самцов.

На самом простом уровне существует вероятность, что инвазивные обитатели острова не станут спариваться с генно-модифицированными новичками. В природе мыши разных островов и разных регионов мира уже начали эволюционировать отдельно друг от друга. Не факт, что они когда-нибудь превратятся в отдельные подвиды, но они уже достаточно разные, чтобы не спариваться друг с другом. «Вы создаете этих мышей в лаборатории, а затем вам нужно удостовериться, что дикие мыши острова считают их сексуальными», – говорит Кэтрин Хорак, токсиколог, которая сидит через несколько кресел справа от меня. Лабораторная Mus musculus (домовая мышь) на удивление отличается от дикой Mus musculus. «Лабораторные мыши спокойно сидят у вас на ладони и не сопротивляются. Первый раз, когда я работала с дикой мышью, – вспоминает Хорак, – я была в шоке: это что такое? Мышь взвилась в воздух и попыталась обглодать мне лицо». (Вот зачем им модуль с высоким уровнем защиты.) Одно из первых исследований, которое будет проводиться в SNE, – это скрещивание лабораторной мыши с генным драйвом с дикой мышью. Так ученые надеются создать породу, достаточно привлекательную для инвазивных грызунов, популяцию которых они хотят взять под контроль.

Что касается генно-модифицированных организмов, самую большую озабоченность вызывает ненулевая вероятность, что они выберутся за пределы территории – и популяции, – которую мы намерены контролировать. И что обитатели тех мест, куда они попадут, станут запросто с ними спариваться. Скажем, вы создали дикого борова с генным драйвом, который не способен производить на свет дочерей. И один из них спарится с домашней свиньей. Свиноводы будут недовольны. По этой, в частности, причине ученые планируют начинать с физически изолированных популяций – к примеру, инвазивных грызунов на далеком необитаемом острове. (Желательно на острове, к которому не причаливают корабли, поскольку мыши и крысы – те еще безбилетники.)

Существует способ избежать этого тревожного сценария. Тот же генетический дрейф, который способен помешать мышам с различных частей суши спариваться друг с другом, можно использовать в качестве меры безопасности. Генетикам нужно только отыскать генный штрихкод, уникальный для популяции конкретного острова или региона. «Чтобы CRISPR могла сесть на ДНК и разрезать его в участке, который присутствует только у конкретной популяции мышей, – говорит Тони. – Так что если какой-нибудь злоумышленник куда-нибудь перевезет этих мышей, – или они сами себя перевезут, пробравшись на корабль, – нам не придется переживать, как бы они не проникли в местную популяцию». Другая обнадеживающая новость пришла из Калифорнийского университета в Сан-Диего: проведенное там исследование позволяет предположить, что генный драйв можно остановить или даже повернуть вспять. В статье, опубликованной осенью 2020 года, были продемонстрированы два новых механизма контроля генного драйва, работающие у плодовых мушек.

Кэтрин Хорак трудится над чем-то совершенно иным и не вызывающим таких опасений, как генный драйв. Предмет ее исследования – интерферирующая РНК, или иРНК. Отгадайте загадку: какая приманка убивает, но при этом не содержит яда? Это видоспецифичное генетическое решение, которое при этом не меняет геном целевого вида. Казалось бы, сплошные преимущества: средство не вредит нецелевым животным, безопасно для окружающей среды, не может выйти из-под контроля. Технология иРНК основана на механизме, имеющемся у всех живых организмов: это энзимы, которые отслеживают вирусную РНК и уничтожают ее. Вы определяете белок, критически важный для жизненных процессов целевого животного, маскируете его под вирусную РНК, а интерферирующий механизм его уничтожает. Конечно, критически важных белков в организме любого животного сотни. Хорак хочет найти такой, который позволит прикончить жертву быстро и без мучений – скорее всего, это будет что-нибудь неврологическое или связанное с работой сердца.

Для того чтобы приманка с иРНК сработала, как задумано, необходимо отыскать способ обезопасить хрупкие цепочки генетического кода от действия кислоты и ферментов пищеварительного тракта. Вместе с командой биохимиков Хорак работает над созданием молекулы-носителя. Это займет какое-то время – как и процесс регистрации иРНК в Агентстве охраны окружающей среды. Так что, прежде чем вы сможете купить это средство в ближайшем хозяйственном магазине, пройдет еще лет десять, как минимум.

Новизна подхода тоже может стать помехой. «В моем окружении много говорят о воспринимаемом риске и о риске реальном, – говорит Хорак. – Людям проще смириться с реальным риском ядов-антикоагулянтов, которые убьют кого угодно, если съесть достаточно. Но из-за того, что мы уже очень давно применяем такие яды, этот уровень риска считается приемлемым. – (Однако не для всех и не везде.) – А вот риски иРНК – новые, и относительно этих рисков людей одолевают сомнения».

При любой попытке зачистить остров от инвазивных грызунов с помощью приманок, напичканных иРНК, мы неизбежно столкнемся с еще одной проблемой: уклонистами. Грызунами, которые так никогда и не наткнутся ни на одну приманку. (Или, в случае с отравленными приманками, грызунами, которые ее попробовали, съели достаточно, чтобы почувствовать себя плохо, но не умерли и с тех пор ничего такого в рот не берут.) Агентства могут в итоге потратить столько же денег на выслеживание последних десяти особей инвазивного вида – помня о том, что их может быть одиннадцать, двенадцать или тринадцать, – сколько они потратили на уничтожение первых 10 000. Именно это и происходит прямо сейчас в калифорнийском Сакраменто – в дельте реки Сан-Хоакин, где расплодились нутрии. Нутрии похожи на бобров – это крупные водоплавающие грызуны, которые тоже могут изменять ландшафт под свои нужды, что не добавляет им популярности. Но нутрии размножаются быстрее бобров, и это инвазивный вид. Чтобы отыскать уклонистов, Калифорнийский департамент рыбных ресурсов и дикой природы выпускает на волю стерилизованных и снабженных радиоошейниками «нутрий-иуд», которые должны выдать людям своих затаившихся сородичей.

Благодаря генному драйву грызуны истребят себя самостоятельно. Без убийств, без боли и без угрозы для нецелевых животных.

И все-таки. И все-таки.

Вот только некоторые из биологических видов, которых Агентство охраны окружающей среды, Министерство сельского хозяйства и Министерство здравоохранения и социального обеспечения считают «вредителями»: бурундук, медведь, енот, лиса, койот, скунс, белка-летяга, обыкновенная белка, летучая мышь малая бурая ночница, гремучая змея, коралловая змея, скалистая ласточка, ворона, мексиканская чечевица, гриф-индейка, черный гриф и лебедь-шипун.

Вот что меня беспокоит, говорю я Аарону. Мы снова в здании, где он работает: смотрим на ряды составленных друг на друга плексигласовых боксов с мышами. Голливудские квадраты[78] мышей. В одном из них мышка отталкивается от стенки и делает в воздухе кульбит. Что, если правительственное агентство когда-нибудь решит пойти дальше и использовать генный драйв на этих «вредителях»? Что, если экономические соображения станут определять, какие виды на очереди? Что тогда? Прощайте, сложнозубые летяги? Адьёс, «нежелательные бобры»? Пока что усилия исследователей сконцентрированы на сохранении биоразнообразия островов. Генный драйв как средство спасения вымирающих видов в географически изолированных местах – более привлекательная задача, которая вызывает меньше опасений. Метод испытывают в каком-нибудь глухом углу, он срабатывает, численность эндемичных видов восстанавливается, пресса в восторге. Что дальше? Где будет проведена черта и кто ее проведет? Не стоит забывать: Национальный научно-исследовательский центр дикой природы – структурное подразделение Министерства сельского хозяйства. Это вовсе не природоохранная организация.

– Аарон, предел здесь, конечная цель – это сельскохозяйственные вредители, так?

– Это обсуждается, – признается он.

Здесь я пугаюсь всерьез. Мы видели, что происходит, когда решающим аргументом становится прибыль сельскохозяйственной отрасли. Не станет ли генный драйв чистенькой версией ядов, отстрелов, ловушек, взрывов, кампаний по зачистке, типичных для прошлых веков?

Аарон согласен, что решения не могут основываться только на финансовой выгоде. «Они должны быть этичными. Нам кажется, что мы сделали все возможное, чтобы удостовериться, что эта идея принимается на самых разных уровнях, и мы не собираемся проводить испытания в странах третьего мира». Но США – совершенно точно не единственная страна, испытывающая технологию генного драйва на млекопитающих. Если мы этим занимаемся, то и Китай наверняка занимается тем же самым. А Китай до сих пор не мог похвастаться строгим контролем в сфере генной инженерии.

Аарон присутствовал на встрече GBIRd, где Джейн Гудолл призывала ввести мораторий на исследования в области генного драйва. GBIRd расшифровывается как «генный биоконтроль инвазивных грызунов»; это консорциум пяти правительственных агентств и университетов США и Австралии плюс некоммерческая организация Общество сохранения островов. Я спросила Аарона, на чем были основаны возражения Гудолл. (Моя попытка связаться с ней напрямую успеха не принесла.)

«Я думаю, беспокойство вызывает тот факт, что технологии и возможности экспериментировать с ними развиваются слишком быстро, а единственный способ затормозить их развитие – полный запрет, – говорит он. – И я думаю, что это хорошо. Если выскажется такой уважаемый человек, как Джейн Гудолл, люди остановятся и задумаются: может, действительно стоит определить какие-нибудь принципы, которых мы все бы придерживались».

Да, пожалуйста. Принципы. Представьте, что вместо сокращения численности или уменьшения географической распространенности вида, генный драйв стирает его с лица целого континента. И экосистема изменяется каким-нибудь непредвиденным и катастрофическим образом. Биологов тревожит неизвестное неизвестное[79]. Я разговаривала с Уиллом Питтом, бывшим руководителем проекта в NWRC, а ныне заместителем директора Смитсоновского института биологии охраны природы. Он не рассуждал о каком-то конкретном катастрофическом сценарии, а выразил общее беспокойство. «Люди всегда говорят: "Мы предусмотрели все возможные проблемы". Скорее всего, проблемой станет одна из тех вещей, что вам и в голову не приходили».

В угловом боксе верхнего ряда мышка балансирует на задних лапках. Посмотрите, какие мы умные. Видите, как мы танцуем! Не истребляйте нас! Лично я не хотела бы, чтобы мыши исчезли. Как и животные, для которых мыши – обычное блюдо в меню. Кто знает, на чью беззащитную плоть они переключатся? Но я подозреваю, что, если речь пойдет о мелких грызунах, я окажусь в меньшинстве. Думаю, многие не стали бы протестовать, скажем, против истребления Mus musculus в масштабах планеты.

– Я права?

– Вы имеете в виду, если спросить фермера или владельца ранчо, которого одолевают грызуны? – Аарон жует резинку и думает. – И вы сказали бы ему: «Что, если уничтожить всех мышей на планете, даже там, где они играют какую-то важную роль?»

– Да.

– Да, они, наверное, сказали бы: «Мне без разницы».

Аарон знает одного владельца крупного сельскохозяйственного бизнеса, на объектах у которого полно мышей. Его зовут Роджер, и он управляет откормочным хозяйством, куда производители мяса и молока посылают скот, чтобы на особых кормах вырастить из него животных, способных давать мясо, молоко или рождать новые источники мяса. Мышам по вкусу все предложенные диеты. Когда Аарону нужны дикие мыши для SNE, он едет к Роджеру. Роджеру наверняка есть что сказать о надоедливых грызунах и о том, какая судьба их должна постичь. Аарон соглашается свозить меня к нему после ланча.

Роджер приезжает поздороваться с нами за рулем вилочного погрузчика размером с бульдозер. Его ковбойская шляпа сшита из белого фетра, а остальная одежда в основном из денима. Он спускается на землю и протягивает мне руку. Рукопожатие у него сильное, но не такое, как у человека, которого учили важности крепкого рукопожатия, – скорее как у человека, который много работает с ручным инструментом. «Приятно познакомиться», – говорит Роджер.

Аарон сюда давненько не заезжал и на всякий случай представляется. «Я знаю, кто вы, – говорит Роджер. – Вы те ребята, от которых лось сбежал». Аарон пропускает подколку мимо ушей.

Мы следуем за шляпой внутрь зернового элеватора. Когда глаза привыкают к полумраку, мы начинаем видеть их – мышей. Примерно каждые полминуты мышка пробегает вдоль стены или мчится через все помещение и исчезает под грудой металлических запчастей. Говорят, если вы заметили двадцать мышей, то не заметили еще двести.

Мы снова выходим на солнышко и продолжаем разговор. Над нами нависает силосная башня с дробленым зерном и, как я предполагаю, теми самыми двумя сотнями мышей.

«Не, там их не так много, – говорит Роджер. Верхняя пуговица его рубахи расстегнута, и ветерок колышет длинные седые волосы на груди. – Мыши могут туда залезть, но зачем? Им не нужно так далеко забираться, чтобы раздобыть еду». Он ковыряет ботинком землю, засыпанную таким слоем зерна, что, когда мы парковались, подъездная дорожка хрустела, будто покрытая гравием.

Другие компоненты комбикорма хранятся на открытом воздухе. В конце подъездной дорожки возвышается невысокая горная цепь пивной дробины, ячменя и хмеля. Я прошу Роджера прикинуть, какая доля корма теряется по вине грызунов.

«Ну, его сюда завозят партиями по двадцать пять тонн. Как понять, что мыши съели двадцать килограммов? – Одной рукой он снимает шляпу, а другой утирает пот со лба. Лицо его покрыто загаром ровно до того места, где начинается шляпа. – По большому счету ветер уносит больше. Так что, знаете, я не уверен, что это такая уж огромная проблема».

Роджер недоволен мышами из-за того, что они устраивают гнезда в машинах и механизмах и иногда перегрызают проводку. Но он не устанавливает ловушек и не рассыпает яд. «Я пытался держать кошек. Но кошки постоянно выскакивали на дорогу и попадали под машины. Или их амбарные совы уносили».

Я спрашиваю, устанавливает ли он гнездовые ящики, чтобы привлечь амбарных сов, которые тоже ловят мышей. Глупый вопрос! У Роджера есть амбары, ящики ему без надобности. Хотя он о таком слыхал. «Так в Калифорнии делают. Совы – они тьму мышей съедают». Роджер предполагает, что крысы ему не досаждают оттого, что лисы, рыскающие в окрестностях фермы, не позволяют им расплодиться. Может, и так. В конце 1950-х годов чересчур активное истребление лис и койотов в Орегоне привело к настоящему нашествию мышей. В Калифорнии году в 1918-м одна программа вознаграждения охотников переросла во вторую: три цента за хвост суслика, а в некоторых округах – за скальп[80].

В небе над загоном с коровами голштинской породы стайка из двух десятков черных трупиалов разворачивается на восток. Аарон спрашивает, как Роджер отпугивает птиц. «Тут есть парни, которые могут прийти и пострелять в них», – говорит Роджер. Он к ним не обращается, потому что толку от них нет. Птицы поднимаются в воздух, делают круг и тут же возвращаются. «Выгода тут скорее психологическая. Вроде как не сидишь сложа руки. – Роджер наблюдает, как птицы скрываются за небольшой рощицей. – Не такая уж это и проблема».

Я с удовольствием закончила бы книгу прямо здесь, на пахучей, раскаленной откормочной площадке Роджера. Этот человек в обширной белой шляпе вселяет в меня надежду. В моих глазах он олицетворяет собой будущее, где людям, может, и досаждают дикие животные, но они продолжают жить с ними бок о бок. В этом вероятном будущем реакция людей на убытки по вине дикой фауны близка к принятию. Или, лучше сказать, к смирению. В любом случае она кардинально отличается от бездумной тяги к истреблению, характерной для прошлых столетий и десятилетий. Если людям удастся совладать с гневом, они могут обнаружить, что более гуманные подходы к тому же еще и эффективнее.

Фермеров и владельцев ранчо, не уступающих Роджеру в прогрессивности, полно, и именно поэтому он дарит мне надежду. Роджер управляет крупным сельскохозяйственным предприятием, а не крошечной органической фермой, и все-таки он все понимает. Он практикует сосуществование видов и биоконтроль, не делая громких заявлений. Стоимость корма, потерянного по вине грызунов и птиц, Роджер просто относит к затратам на ведение бизнеса. Вероятно, ориентироваться нам нужно на магазинные кражи. Супермаркеты и торговые сети не травят воришек ядом; они придумывают все новые способы перехитрить их.

Пока мы не уехали, Роджер показывает нам свою откормочную площадку. Быков-производителей перевели на поддерживающий рацион. Роджер зачерпывает горсть из кормушки и дает мне понюхать. Мы идем дальше. «А с той стороны – коммерческий мясной скот. – Этих откармливают зерном. – Действительно, высококалорийный рацион с высоким содержанием углеводов».

Откормленный скот стоит у сетки, машет хвостами и пялится на нас. Вы всё о мышах беспокоитесь, а как же мы?

«Они отправятся на убой в JDA или в Cargill, – обыденно добавляет Роджер. – Скорее всего, дней через шестьдесят». Потому что люди вроде меня хотят получить свой гамбургер. Только раз-другой в году, порываюсь сказать я. Но я знаю, что это слабое оправдание. Дело не в количестве, а в обязательстве, которое ты на себя берешь или не берешь. Когда сообщаешь людям, что не ешь говядину – или никогда не используешь клеевые ловушки, – ты делаешь эти практики чуть менее приемлемыми. Теперь им становится сложнее не задумываться о собственном выборе.

Люди веками убивали диких животных, вторгавшихся на их территорию, – или звали кого-нибудь, кто сделает это за них, – без сожалений и вряд ли задумываясь о гуманности. У нас есть подробный протокол этичного отношения и гуманной «эвтаназии» лабораторных мышей и крыс, но грызуны и еноты, проникающие в наши дома и дворы, не защищены никакими нормами. Детали мы оставляем на совести специалистов по борьбе с вредителями и «операторов по контролю диких животных» – профессия, которая появилась, когда обрушился пушной рынок и звероловы осознали, что могут заработать больше, прогоняя белок с чердаков.

Грызуны – хороший индикатор. Если люди сумеют быть менее жестоки к крысам – если им только в голову придет быть менее жестокими к крысам! – значит, дело движется в правильном направлении. В правильном не только для крыс, но, может быть, и для людей. «Если человека можно научить оберегать жилище червя, – писал историк XIX века Леон Менабреа, – то сколь же сильнее должен он чтить дом другого человека».

Как-то раз, когда с моего возвращения из Колорадо прошло уже несколько месяцев, я вышла во двор почитать книгу. Случайно подняв глаза, я увидала черную крысу, пробежавшую по дальнему краю террасы. Первым моим побуждением было заехать в хозяйственный магазин и купить мышеловку. Но я этого не сделала. Как я могла? Маленькая Мисс Сосуществование. За слова надо отвечать. Кроме того, насколько мне известно, избавиться от одной – это все равно что выставить табличку «Свободно» для другой[81]. Моя соседка ловит белок, которые обносят ее персиковое дерево, и выпускает их на волю в близлежащем парке. Этому сизифову труду она предается все десять лет, что мы здесь живем.

Через несколько дней, спускаясь с крыльца, я снова увидела крысу. Она бежала по ветке дерева с мушмулой в зубах. Наши глаза встретились. Она замерла. Я замерла. Крыса выронила фрукт. Если смотреть на нее спереди, когда голый хвост не виден, черная крыса – премилое создание. Черные крысы меньше серых норвежских, а их мех более теплого, приятного коричневого оттенка. Вылитая белка – только без пушистого хвоста. Крыса показалась мне такой же умилительной, как суслики, обитающие в прибрежном парке, где я люблю гулять. (И если верить истории, от нее меньше шансов подцепить какую-нибудь болезнь.) Я спустилась по ступенькам, загрузила белье в стиральную машинку и выкинула крысу из головы.

Неделей позже я услышала какое-то шебуршание внутри стены. «Твой маленький дружок собирается перегрызть проводку и устроить пожар», – сказал Эд. Я ответила, что хочу понять, как он попадает внутрь, и «ограничить ему доступ». Эд дал мне неделю на размышления.

Мы расставили вокруг дома видеоловушки и выяснили, как крыса пробирается в дом. Эд заткнул лаз, и на этом все. Шум прекратился. Я продолжала видеть крысу там и сям, в основном на видео, но пару раз наши дорожки пересекались. Я кивала ей, и мы расходились по своим делам.

Благодарности

В процессе работы над книгой я время от времени натыкалась на термин «позвоночный вредитель». Особого внимания я на него не обращала, поскольку он сводит все существование животного к его роли в контексте деятельности человека. Однако есть на свете млекопитающее, к которому это определение отлично подходит, и это млекопитающее – я. Я обязана воздать должное людям, проявлявшим доброту и терпение, пока я им бесконечно досаждала. Мой им низкий поклон. Да вознесет их к небу ликующая толпа. Вот их имена: Стюарт Брэк, Джастин Деллинджер, Трэвис Деволт, Андре Фрийтерс, Джоэл Кляйн, Дипаньян Наха, Аарон Шилс, Брюс Уорбертон и Дэйзи Веймер. Ваш вклад в эту книгу ничуть не меньше моего. И в благодарность я хочу сказать вам те два слова, которые на самом деле никогда в полной мере не передают стоящих за ними чувств. Спасибо вам.

Те, о ком пойдет речь ниже, не так часто появляются на этих страницах, но и они помогали мне, уделяли время и делились знаниями, несмотря на то что я порой сваливалась им на голову без всякого предупреждения. Огромное неоновое спасибо Саманте Браун, отцу Карло Казалоне, Аарону Косс-Янгу, Чарли Мартину, Дину Макгео, Нико Нейенхейсу, Тони Пьяджо, Камару Куреши, Сароджу Раджу, Тому Сименсу, Шону Темплтону, Кертису Тешу, Рафаэлю Торнини, Р. Б. С. Тиаги и Тине Уайт.

Ким Аннис, Джонатан Клемент, Брэдли Коэн, Сара Куршен, Даг Экери, Джули Кэрол Эллис, Эстебан Фернандес-Юричич, Дэйв Гаршелис, Кэтрин Хорак, Джон Хамфри, Брюс Кимболл, Марио Клип, Пейдж Клюг, Тим Мэнли, Стелла Макмиллин, Вики Монро, Джули Оукс, Сет Пинкус, Уильям Питт, Саманта Поллак, Хизер Рейх, Вирджиния Роксас-Дункан, Шейн Сирз, Стив Смит, Питер Тайра, Кэтрин Вандевурт, Гарри Уизерби, Кейт Уилмот и Бонни Йетс: пусть для вас я не стала полноценным вредителем, все же час-другой над ухом я у вас пожужжала. Спасибо, что не отмахнулись от меня.

Тим Бибби, Пол Декерс, Кэрол Глатц, Теддиас Джонс, Гейл Кирн, Кристен Макинтайр, Фабрицио Мастрофини, Хизер Стир, Кевин Ван Дамм и Брайан Уэйклинг: без вашей помощи некоторые главы этой книги вообще не появились бы на свет. Я вам очень благодарна. Кели Хендрикс, Джон Гриффин, Джон Хадидьян и Келли Николас: вы помогли мне вникнуть как в исторический, так и в политический контекст, и я глубоко ценю ваши наблюдения. Спасибо вам, Джон Андерсон, Мира Бхатия, Юхан Элмберг, Энн Филмер, Робин Конрад, Джорджия Мейсон, Кристина Мейстер, Санат Мулия и Джордж Смит, что позволили мне забивать письмами ваши почтовые ящики.

Работа приводила меня в страны, чьих языков и культур я не понимала. Я благодарю Рафаэллу Бускьяццо и Чарльза Лэнсдорпа за помощь с устным и письменным переводом. Ниланьяна Бхоумик, Аритра Наха и Швета Сингх, вот что я хочу сказать каждому из вас: ваше тренированное ухо и быстрый ум добавляли моим заметкам глубины, а ваша компания позволяла мне чувствовать себя как дома, будучи от дома далеко.

Джилл Бьялоски и Джейн Мандел: спустя двадцать лет и семь книг я снова вас благодарю. И все время мне кажется, что благодарю недостаточно. Потому что все всегда идет как надо. Как часто такое случается в издательском бизнесе – в любом бизнесе? В жизни вообще! Чудесному успеху издательского дома W. W. Norton разными способами помогают и другие прекрасные люди: Стив Аттардо, Луиза Брокетт, Стив Колка, Брендан Карри, Ингсу Лью, Эрин Ловетт, Мередит Макгиннис, Стефани Ромео и Дрю Вайтман.

Я в долгу перед Дженет Бирн за ее выверенную и умелую редактуру, за терпение, такт и усердие, с которым она вычитала мою работу. Вряд ли кто-то может сравниться с ней (с нею? Дженет! На помощь!).

Спасибо Карлтону Энгельхардту за рассказ про эму, а Энди Карам – за метафору: туфли на шпильках. Синтия, спасибо, что познакомила меня с Нилой. Джефф, спасибо, что выслушал и что поддержал, и Джесс – спасибо за твои новозеландские связи и новозеландское гостеприимство. Стеф, спасибо, что иногда отвлекала меня от работы. И Эд, конечно, Эд – спасибо тебе за все.

Библиография

Пара слов для начала

Evans, E. P. The Criminal Prosecution and Capital Punishment of Animals. New York: E. P. Dutton and Company, 1906.

Глава 1. Убойный отдел

Conover, Michael R. Resolving Human Wildlife Conflicts: The Science of Wildlife Dam-age Management. Boca Raton: Lewis Publishers, 2002. Table 3.1: Studies of Nonfatal and Fatal Injuries to Humans by Wildlife in Different Parts of the U.S. and Canada.

Floyd, Timothy. "Bear-Inflicted Human Injury and Fatality." Wilderness and Environmental Medicine 10 (1999): 75–87.

U. S. Consumer Product Safety Commission. "Product Instability or Tip-Over Injuries and Fatalities Associated with Televisions, Furniture, and Appliances: 2012 Report." Graph, p. 17.

Young, Stanley Paul, and Edward Alphonso Goldman. The Puma. Washington, DC: American Wildlife Institute, 1946.

Глава 2. Взлом с проникновением и пожиранием

Alldredge, Mat W., et al. "Evaluation of Translocation of Black Bears Involved in Human-Bear Conflicts in South-Central Colorado." Wildlife Society Bulletin 39, no. 2 (June 2015): 334–40.

Beckmann, Jon P., Carl W. Lackey, and Joel Berger. "Evaluation of Deterrent Techniques and Dogs to Alter Behavior of 'Nuisance' Black Bears." Wildlife Society Bulletin 32, no. 4 (2004): 1141–46.

Breck, Stewart W. "Selective Foraging for Anthropogenic Resources by Black Bears: Minivans in Yosemite National Park." Journal of Mammalogy 90, no. 5 October 2009): 1041–44.

George, Kelly A., et al. "Changes in Attitude Toward Animals in the United States from 1978 to 2014." Biological Conservation 201 (2016): 237–42.

Johnson, Heather E., et al. "Human Development and Climate Affect Hibernation in a Large Carnivore with Implications for Human-Carnivore Conflicts." Journal of Applied Ecology 55, no. 2 (March 2018): 663–72.

Johnson, Heather E., et al. "Assessing Ecological and Social Outcomes of a Bear-Proofing Experiment." Journal of Wildlife Management 82, no. 6 (2018): 1102–14.

Linnell, John D. C., et al. "Translocation of Carnivores as a Method for Managing Problem Animals: A Review." Biodiversity and Conservation 6, no. 9 (September 1997): 1245–57.

Manning, Elizabeth. "Tasers for Moose and Bears: Alaska Explores Law Enforcement Tool for Wildlife." Alaska Fish & Wildlife News, March 2010.

Nelson, Ralph A., et al. "Behavior, Biochemistry, and Hibernation in Black, Grizzly, and Polar Bears." Proceedings of the International Conference on Bear Research and Management 5 (1983): 284–90.

Roenigk, Adolph. Pioneer History of Kansas. Transcribed by his great-grandniece L. Ann Bowler. Denver, CO, 1933. https://www.kancoll.org/books/roenigk/index.html.

Rogers, Lynn L. "Homing by Radio-Collared Black Bears, Ursus americanus, in Minnesota." Canadian Field Naturalist 100, January 1986.

Spencer, Rocky D., Richard A. Beausoleil, and Donald A. Martorello. "How Agencies Respond to Human–Black Bear Conflicts: A Survey of Wildlife Agencies in North America." Ursus 18, no. 2 (2007): 217–29.

Глава 3. Слон в комнате

The Asian Elephant (Elephas maximus) of Nagaland: Landscape & Human-Elephant Conflict Management. Dimapur, Nagaland: Government of Nagaland, Wildlife Wing, Department of Forests, Environment and Wildlife.

Gopalakrishnan, Shankar, Terpan Singh Chauhan, and M. S. Selvaraj. "It Is Not Just About Fences: Dynamics of Human-Wildlife Conflict in Tamil Nadu and Uttarakhand." Economic & Political Weekly 52: 97–104.

Hindustan Times. "Appetite for Money: Elephants Who Entered a Shop Gorge on Rs 2,000, 500 Notes." April 25, 2017.

–. "Drunken Man Challenges Elephants' Herd, Trampled to Death in Jharkhand." December 19, 2018.

Jayewardene, Jayantha. The Elephant in Sri Lanka. Colombo, Sri Lanka: Wildlife Heritage Trust of Sri Lanka, 1994.

Lahiri-Choudhury, Dhriti K. "History of Elephants in Captivity in India and Their Use: An Overview." Gajah 14 (June 1995): 28–31.

McKay, George M. Behavior and Ecology of the Asiatic Elephant (Smithsonian Contributions to Zoology, Number 125). Washington, DC: Smithsonian Institution Press, 1973.

Naha, Dipanjan, et al. "Assessment and Prediction of Spatial Patterns of Human-Elephant Conflicts in Changing Land Cover Scenarios of a Human-Dominated Landscape in North Bengal." PLOS ONE, February 1, 2019.

Outlook India. "928 Elephants Died Unnaturally Since 2009 Including 565 Due to Electrocution Alone." March 25, 2019.

–. "Delhi Planning to Club Old Age Home with Cow Shelter." January 9, 2019. Siegel, Ronald K., and Mark Brodie. "Alcohol Self-Administration by Elephants." Bulletin of the Psychonomic Society 22, no. 1 (1984): 49–52.

U. S. House of Representatives, Committee on the Judiciary, Hearing before the Subcommittee on Crime. Captive Elephant Accident Prevention Act of 1999. 106th Cong., 2d sess., 2000. H.R. 2273.

Глава 4. Зловещие пятна

Athreya, Vidya. "Is Relocation a Viable Option for Unwanted Animals? The Case of the Leopard in India." Conservation and Society 4, no. 3 (2006): 419–23.

Athreya, Vidya, et al. "Translocation as a Tool for Mitigating Conflict with Leopards in Human-Dominated Landscapes of India." Conservation Biology 25, no. 1 (November 2010): 133–41.

Corbett, Jim. The Man-Eating Leopard of Rudraprayag. New Delhi: Rupa, 2016. Naha, Dipanjan, S. Sathyakumar, and G. S. Rawat. "Understanding Drivers of Human-Leopard Conflicts in the Indian Himalayan Region: Spatio-Temporal Patterns of Conflicts and Perception of Local Communities Towards Conserving Large Carnivores." PLOS ONE, October 2018.

Singh, H. S. Leopards in the Changing Landscapes. Dehra Dun: Bishen Singh Mahendra Pal Singh, 2014.

Times of India. "Leopard Enters Hema Malini's House." May 28, 2011.

Глава 5. Мартышкин труд

Chauhan, Arvind. "Monkey Snatches Baby from Mom, Kills It." Times of India, November 14, 2018.

–. "UP: After Infant's Death, 2 More Toddlers Attacked by Monkeys." Times of India, November 17, 2018.

Colagross-Schouten, A., et al. "The Contraceptive Efficacy of Intravas Injection of VasalgelTM for Adult Male Rhesus Monkeys." Basic Clinical Andrology 27, no. 1 (2017), article no. 4.

Gandhiok, Jasjeev, and Paras Singh. "Delhi: Simians Wreak Havoc; Forest Department, Corporations Pass Buck." Times of India, January 19, 2019.

Harris, Gardiner. "Indians Feed the Monkeys, Which Bite the Hand." New York Times, May 22, 2012.

Killian, G., D. Wagner, and L. Miller. "Observations on the Use of the GnRH Vaccine GonaconTM in Male White-Tailed Deer (Odocoileus virginianus)." Proceedings of the 11th Wildlife Damage Management Conference, 2005.

Miller, Lowell A., Kathleen A. Fagerstone, and Douglas C. Eckery. "Twenty Years of Immunocontraceptive Research: Lessons Learned." Journal of Zoo and Wild-life Medicine 44, Supplement 4 (December 2013): S84–S96.

Mohan, Vishwa. "Order to Cull HP's 'Vermin' Monkeys Draws Activists' Ire." Times of India, July 19, 2019.

Mohapatra, Bijayeeni, et al. "Snakebite Mortality in India: A Nationally Representative Mortality Survey." PLOS Neglected Tropical Diseases 5, no 4 (April 2011): e1018.

Singh, Paras. "Delhi: South Corporation Finally Nets Eight Monkey Catchers." Times of India, October 8, 2018.

Times of India. "Teen Killed in Monkey Attack in Kasganj; 5th Death in a Month." December 3, 2018.

–. "Simians Lay Siege to Agra." November 16, 2018.

–. "70-Year-Old Allegedly Stoned to Death by Monkeys; Kin Demands FIR." October 20, 2018.

Глава 6. Неуловимые кугуары

Beier, Paul, Seth P. D. Riley, and Raymond M. Sauvajot. "Mountain Lions." In Urban Carnivores: Ecology, Conflict, and Conservation, edited by Stanley D. Gehrt, Seth P. D. Riley, and Brian L Cypher. Baltimore: Johns Hopkins University Press, 2010.

Brewster, R. Kyle, et al. "Do You Hear What I Hear? Human Perception of Coyote Group Size." Human–Wildlife Interaction 11, no. 2 (Fall 2017): 167–74.

Clemente, Jonathan D. "CIA's Medical and Psychological Analysis Center (MPAC) and the Health of Foreign Leaders." International Journal of Intelligence and Counterintelligence 19, no. 3 (2006): 385–423.

Fisher, A. K. "The Hawks and Owls of the United States in Their Relation to Agriculture." Washington, DC: U. S. Department of Agriculture, Division of Ornithology and Mammalogy, Bulletin No. 3, 1893.

Hunter, J. S. "The Mountain Lion." Article manuscript, undated. Joseph S. Hunter Papers, F3735:618. California State Archives: Records of the Division of Fish and Game. [Jay Bruce statement]

"Mountain Lion." Letter from Jay C. Bruce to J. S. Hunter, March 23, 1941. Joseph S. Hunter Papers, F3735:618. California State Archives: Records of the Division of Fish and Game.

Peirce, E. R. "A Method of Determining the Prevalence of Rats in Ships." The Medical Officer 43 (1930): 222–24.

Todd, Kim. "Coyote Tracker." Bay Nature, January–March 2018.

Welch, David. "Dung Properties and Defecation Characteristics in Some Scottish Herbivores, with an Evaluation of the Dung-Volume Method of Assessing Occupance." Acta Theriologica 27, no. 15 (October 1982): 191–212.

Yiakoulaki, M. D., and A. S. Nastis. "A Modified Faecal Harness for Grazing Goats on Mediterranean Shrublands." Journal of Range Management 51, no. 5 (September 1998): 545–46.

Young, Stanley Paul, and Edward Alphonso Goldman. The Puma. Washington, DC: The American Wildlife Institute, 1946.

Глава 7. Когда рушится лес

BC Parks. Wildlife/Danger Tree Assessor's Course Workbook. Revised edition, March 2012. https://www2.gov.bc.ca/assets/gov/environment/plants-animals-and-ecosystems/conservation-habitat-management/wildlife-conservation/wildlife-tree-committee/parks-handbook.pdf

Brookes, Andrew. "Preventing Death and Serious Injury from Falling Trees and Branches." Australian Journal of Outdoor Education 11, no. 2 (2007): 50–59.

Mulford, J. S., H. Oberli, and S. Tovosia. "Coconut Palm-Related Injuries in the Pacific Islands." ANZ Journal of Surgery 71, no. 1 (2001): 32–34.

Oregon Fatality Assessment and Control Evaluation. Fallers Logging Safety (manual). 2007. https://www.ohsu.edu/sites/default/files/2019–02/ORFACE-SafetyBooklet-FallersLoggingSafety-Eng.pdf

Schmidlin, Thomas. "Human Fatalities from Wind-Related Tree Failures in the United States, 1995–2007." Natural Hazards 50, no. 1 (2009): 13–25.

Tribun-Bali. "Falling Durian Possibly Killed Man in West Bali" (via Google Translate). January 28, 2015.

–. "To the Durian Garden Without Head Shield, Kusman Found Dead" (via Google Translate). March 26, 2015.

Walsh, Raoul A., and Lara Ryan. "Hospital Admissions in the Hunter Region from Trees and Other Falling Objects, 2008–2012." Australian and New Zealand Journal of Public Health 41, no. 2 (2017): 121–24.

Глава 8. Жуткие бобы

Arianti, V. "Biological Terrorism in Indonesia." The Diplomat, November 20, 2019. https://thediplomat.com/2019/11/biological-terrorism-in-indonesia/.

"Compound 1080–Powerful New Rat Killer." Press release, n. d. Fort Collins, CO: National Wildlife Research Center Archive.

Dymock, William, C. J. H. Warden, and David Hooper. Pharmacographia Indica: A History of the Principal Drugs of Vegetable Origin, Met with in British India. London: Kegan Paul, Trench, Trübner & Co., 1891.

Eisemann, John D., Patricia A. Pipas, and John L. Cummings. "Acute and Chronic Toxicity of Compound DRC-1339 (3-Chloro-4-Methylaniline Hydrochloride) to Birds." USDA National Wildlife Research Center Staff Publications 211, November 2003.

Filmer, Ann. "Safe and Poisonous Garden Plants." University of California, Davis, October 2012. https://ucanr.edu/sites/poisonous_safe_plants/files/154528.pdf.

Jacobsen, W. C., and S. V. Christierson, eds., Rodent Control Division. "California Ground Squirrels: A Bulletin Dealing with Life Histories, Habits and Control of the Ground Squirrels in California." Monthly Bulletin of the California State Commission of Horticulture VII, nos. 11 and 12, November–December 1918.

Jain, Ankita, et al. "Foreign Body (Kidney Beans) in Urinary Bladder: An Unusual Case Report." Annals of Medicine and Surgery 32 (August 2018): 22–25.

Karthikeyan, Aishwarya, and S. Deepak Amalnath. "Abrus precatorius Poisoning: A Retrospective Study of 112 Patients." Indian Journal of Critical Care 21, no. 4 (April 2017): 224–25.

Linz, George M., and H. Jeffrey Honan. "Tracing the History of Blackbird Research Through an Industry's Looking Glass: The Sunflower Magazine." Proceedings of the 18th Vertebrate Pest Conference, 1998.

Malik, Balwant Singh. "Punishment of Transportation for Life." Journal of the Indian Law Institute 36, no. 1 (1994): 111–20.

Nicholson, Blake. "Debate Rises over Blackbirds." Bismarck Tribune, March 18, 2007.

Ogawa, Haruko, and Kimie Date. "The 'White Kidney Bean Incident' in Japan." In Lectins: Methods and Protocols. Part of Methods in Molecular Biology book series, volume 1200. New York: Humana Press, 2014.

Ormsbee, R. A. "A Summary of Field Reports on 1080 (Sodium Fluoroacetate)." National Research Council, Insect Control Committee, Technical Report No. 163. December 17, 1945.

Pincus, Seth H., et al. "Passive and Active Vaccination Strategies to Prevent Ricin Poisoning." Toxins 3, no. 9 (September 2011): 1163–84.

Pitschmann, Vladimír, and Zdeneˇk Hon. "Military Importance of Natural Toxins and Their Analogs." Molecules 21, no. 5 (April 2016): 556–78.

Renshaw, Birdsey, to Dr. W. R. Kirner. Memorandum regarding "Animal Poisons" sent from the Office for Emergency Management National Defense Research Committee of the Office of Scientific Research and Development. Washington, DC (1530 P Street, NW), December 30, 1943. Fort Collins, CO: National Wildlife Research Center Archive.

Roxas-Duncan, Virginia I., and Leonard A. Smith. "Of Beans and Beads: Ricin and Abrin in Bioterrorism and Biocrime." Journal of Bioterrorism & Biodefense S2:002, January 2012.

Smith, George, and Dick Destiny. "Great WMD Failures: Casey the Castor Oil Killer." The Register, October 18, 2006. http://www.theregister.com/2006/10/18/dd_castor_oil_wmd/.

The Sunflower. "Blackbird Project Focuses on Population Reduction." December 1, 1996.

Thornton, S. L., et al. "Castor Bean Seed Ingestions: A State-Wide Poison Control System's Experience." Clinical Toxicology 52, no. 4 (March 2014): 265–68.

Ward, Justus C. "Rodent Control with 1080, ANTU, and Other War-Developed Toxic Agents." American Journal of Public Health 36, no. 12 (December 1946): 1427–31.

Wildlife Research Laboratory, Division of Wildlife Research, U. S. Fish & Wild-life Services. "Compound 1080–A New Agent for the Control of Noxious Mammals." Denver, CO, n. d. Fort Collins, CO: National Wildlife Research Center Archive.

Глава 9. Окей, бумер

Blackwell, Bradley F., Eric Huszar, George M. Linz, and Richard A. Dolbeer. "Lethal Control of Red-Winged Blackbirds to Manage Damage to Sunflower: An Economic Evaluation." Journal of Wildlife Management 67, no. 4 (October 2003): 818–28.

Daily News (Perth). "Emus Outwit Gunners." November 4, 1932, p. 1.

–. "Campion Evacuated: Emus Flourish Unharried." November 10, 1932, p. 5.

Daily Telegraph (Sydney). "Not Easy to Kill Emus: A Thousand Rounds Fired, 12 Dead." November 5, 1932, p. 3.

Fisher, Harvey I. "Airplane-Albatross Collisions on Midway Atoll." The Condor 68 (May 1966): 229–42.

Flying Magazine. "MATS Versus the Gooney Bird." September 1958.

Frings, Hubert. The Scientific Scobberlotching of Hubert and Mable Frings. BTcurlew Press, 2015.

Frings, Hubert, and Mable Frings. "Problems of Albatrosses and Men on Midway Islands." The Elepaio: Journal of the Hawaii Audubon Society 20, no. 5 (1959).

Kenyon, Karl W., Dale W. Rice, Chandler S. Robbins, and John W. Aldrich. "Birds and Aircraft on Midway Islands: 1956–57 Investigations." Special Scientific Report – Wildlife No. 38. Washington, DC: United States Department of the Interior, Fish and Wildlife Service, January 1958.

Mail (Adelaide). "Request to Use Bombs to Kill Emus." July 3, 1943, p. 12.

Rice, Dale W. "Birds and Aircraft on Midway Islands: 1957–58 Investigations." Special Scientific Report – Wildlife No. 44. Washington, DC: United States Department of the Interior, Fish and Wildlife Service, 1959.

Robbins, Chandler S. "Birds and Aircraft on Midway Islands: 1959–63 Investigations. Special Scientific Report – Wildlife No. 85. Washington, DC: United States Department of the Interior, Fish and Wildlife Service, 1966.

Sydney Morning Herald. "War on Emus." October 12, 1932, p. 11.

USFWS – Pacific Region. "Night Vision Trail Cameras Capture Mouse Attacks on Albatross." Video, October 31, 2017.

West Australian (Perth). "War on Emus: Ambush at a Dam." November 8, 1932, p. 8.

Western Mail (Perth). "A Thousand Birds in Luck: Machine Guns Jam." November 10, 1932, p. 28.

Глава 10. Снова в дороге

Ansari, S. A., et al. "Dorsal Spine Injuries in Saudi Arabia – An Unusual Cause." Surgical Neurology 56, no. 3 (2001): 181–84.

Biondi, Kristin M. "White-Tailed Deer Incidents with U. S. Civil Aircraft." Wildlife Society Bulletin 35, no. 3 (September 2011): 303–9.

Blackwell, Bradley F., and Thomas W. Seamans. "Enhancing the Perceived Threat of Vehicle Approach to Deer." Journal of Wildlife Management 73, no. 1 (2009): 128–35.

Cohen, Bradley S., et al. "Behavioral Measure of the Light-Adapted Visual Sensitivity of the White-Tailed Deer." Wildlife Society Bulletin 38, no. 3 (September 2014): 480–85.

D'Angelo, Gino, et al. "Development and Evaluation of Devices Designed to Minimize Deer-Vehicle Collisions." Final Project Report, Daniel B. Warnell School of Forestry and Natural Resources. July 2, 2007.

DeVault, Travis, et al. "Effects of Vehicle Speed on Flight Initiation by Turkey Vultures: Implications for Bird-Vehicle Collisions." PLOS ONE, February 4, 2014.

–. "Speed Kills: Ineffective Avian Escape Responses to Oncoming Vehicles." Proceedings of the Royal Society B: Biological Sciences, February 22, 2015.

DeVault, Travis, Bradley F. Blackwell, and Jerrold L. Belant, eds. Wildlife in Airport Environments: Preventing Animal-Aircraft Collisions through Science-Based Management. Baltimore: Johns Hopkins University Press, 2013.

DeVault, Travis, Thomas W. Seamans, and Brad Blackwell. "Frontal Vehicle Illumination via Rear-Facing Lighting Reduces Potential for Collisions with White-Tailed Deer." Ecosphere (manuscript accepted).

Dolbeer, Richard A., et al. "Wildlife Strikes to Civil Aircraft in the United States, 1990–2015." National Wildlife Strike Database Serial Report Number 21, July 2015.

Gens, Magnus. "Moose Crash Test Dummy." Master's thesis, Royal Institute of Technology, Stockholm, Sweden. VTI särtryck 342, 2001.

Hughson, Debra L., and Neal Darby. "Desert Tortoise Road Mortality in Mojave National Preserve, California." California Fish and Game 99, no. 4 (September 2013): 222–32.

Kennedy Space Center Status Report. "Roadkill Roundup." April 26, 2006.

Kim, Sharon, and A. Robertson Harrop. "Maxillofacial Injuries in Moose–Motor Vehicle Collisions Versus Other High-Speed Motor Vehicle Collisions." Canadian Journal of Plastic Surgery 13, no. 4 (December 2005): 191–94.

Knapp, Keith K. "Deer-Vehicle Crash Countermeasure Toolbox." Iowa State University Institute for Transportation, Deer-Vehicle Crash Information Clearinghouse, 2001.

Pynn, Tania P., and Bruce R. Pynn. "Moose and Other Large Animal Wildlife Collisions: Implications for Prevention and Emergency Care." Journal of Emergency Nursing 30, no. 6 (2004): 542–47.

Riginos, Corinna, et al. "Wildlife Warning Reflectors and White Canvas Reduce Deer-Vehicle Collisions and Risky Road-Crossing Behavior." Wildlife Society Bulletin 42, no. 4 (March 2018): 1–11.

Al-Sebai, M. W., and S. Al-Zahrani. "Cervical Spinal Injuries Caused by Collision of Cars with Camels." Injury 28, no. 3 (April 1997): 191–94.

Simmons, James Raymond. Feathers and Fur on the Turnpike. Boston: The Christopher Publishing House, 1938.

Williams, Allan F., and Joann K. Wells. "Characteristics of Vehicle-Animal Crashes in Which Vehicle Occupants Are Killed." Traffic Injury Prevention 6, no. 1 (2005): 56–59.

Глава 11. Спугнуть воришку

Avery, Michael L., et al. "Dispersing Vulture Roosts on Communication Towers." Journal of Raptor Research 36, no. 1 (February 2002): 45–50.

Bildstein, Keith. Raptors: The Curious Nature of Diurnal Birds of Prey. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2017.

Blackwell, Bradley, Thomas W. Seamans, Morgan B. Pfeiffer, and Bruce N. Buckingham. "European Starling (Sturnus vulgaris) Reproduction Undeterred by Predator Scent Inside Nest Boxes." Canadian Journal of Zoology 96, no. 9 (2018): 980–86.

Chipman, Richard B., et al. "Emergency Wildlife Management Response to Protect Evidence Associated with the Terrorist Attack on the World Trade Center, New York City." Proceedings of the 21st Vertebrate Pest Conference, 2004.

Mauldin, Richard E., et al. "Development of a Synthetic Materials Mimic for Vulture Olfaction Research." Proceedings of the 10th Damage Management Conference, 2003.

Seamans, Thomas W. "Response of Roosting Turkey Vultures to a Vulture Effigy." Ohio Journal of Science 104, no. 5 (December 2004): 136–38.

Tillman, Eric A., John S. Humphrey, and Michael L. Avery. "Use of Vulture Carcasses and Effigies to Reduce Vulture Damage to Property and Agriculture." Proceedings of the 20th Vertebrate Pest Conference, 2002, pp. 123–28.

Глава 12. Чайки святого Петра

Glahn, James F., Greg Ellis, Paul Fioranelli, and Brian Dorr. "Evaluation of Moderate and Low-Powered Lasers for Dispersing Double-Crested Cormorants from Their Night Roosts." Proceedings of the Ninth Wildlife Damage Management Conference, January 2001.

Glatz, Carol. "Feathery Fiascos: The Unfortunate Prey for Peace." Catholic News Service Blog, January 27, 2014.

Graham, Frank, Jr. Gulls: An Ecological History. New York: Van Nostrand Reinhold, 1975.

Linton, E., et al. "Retinal Burns from Laser Pointers: A Risk in Children with Behavioral Problems." Eye 33, no. 3 (March 2019): 492–504.

Markham, Gervase. Markham's Farewell to Husbandry. London: Nicholas Oakes for John Harrison, 1631.

Parsons, Jasper. "Cannibalism in Herring Gulls." British Birds (newsletter), December 1, 1971.

Vickery, Juliet A., and Ronald W. Summers. "Cost-Effectiveness of Scaring Brent Geese (Branta b. bernicla) from Fields of Arable Crops by a Human Bird Scarer." Crop Protection 11, no. 5 (October 1992): 480–84.

Глава 13. Иезуит и крыса

Francis (pope). "'Laudato Si'': On Care for Our Common Home." Encyclical of the Holy Father on Climate Change and Inequality. http://w2.vatican.va/content/francesco/en/encyclicals/documents/papa-francesco_20150524_enciclica-laudato-si.html.

Philippi, Dieter. "Campagi – The Footwear of the Pope and the Clergy." http://www.dieter-philippi.de/en/ecclesiastical-fineries/campagi-the-footgear-of-the-pope-and-the-clergy.

Глава 14. Ласковое убийство

Adams, Lowell W., J. Hadidian, and V. Flyger. "Movement and Mortality of Trans- located Urban-Suburban Grey Squirrels." Animal Welfare 13, no. 1 (February 2004): 45–50.

American Veterinary Medical Association. AVMA Guidelines for the Euthanasia of Animals. American Veterinary Medical Association: 2013 edition.

–. "AVMA May Change Guidance for CO_2 Euthanasia in Rodents." JAVMA News, January 1, 2019.

Egerton, Rachael. "'Unconquerable Enemy or Bountiful Resource?' A New Perspective on the Rabbit in Central Otago." Bachelor's thesis, University of Otago, Dunedin, New Zealand, March 18, 2014. Australian & New Zealand Environmental History Network, https://www.environmentalhistory-au-nz.org/publications/.

King, Carolyn M. "Liberation and Spread of Stoats (Mustela erminea) and Weasels (M. nivalis) in New Zealand, 1883–1920." New Zealand Journal of Ecology 41, no. 2 (2017): 163–76.

Littin, Kate E., et al. "Behavior and Time to Unconsciousness of Brushtail Possums (Trichosurus vulpecula) After a Lethal or Sublethal Dose of 1080." Wildlife Research 36, no. 8 (2009): 709–20.

Mason, G., and K. E. Littin. "The Humaneness of Rodent Pest Control." Animal Welfare 12, no. 1 (February 2003): 1–37.

Morriss, Grant A., Graham Nugent, and Jackie Whitford. "Dead Birds Found After Aerial Poisoning Operations Targeting Small Mammal Pests in New Zealand 2003–14." New Zealand Journal of Ecology 40, no. 3 (January 2016): 361–70.

Robinson, Weldon B. "The 'Humane Coyote-Getter' vs. the Steel Trap in Control of Predatory Animals." Journal of Wildlife Management 7, no. 2 (April 1943): 179–89.

Stats NZ. "Conservation Status of Indigenous Land Species." April 17, 2019. https://www.stats.govt.nz/indicators/conservation-status-of-indigenous-land-species.

Warburton, Bruce, Nick Poutu, and Ian Domigan. "Effectiveness of the Victor Snapback Trap for Killing Stoats." DOC Science Internal Series 83. Wellington: New Zealand Department of Conservation. October 2002.

Warburton, Bruce, Neville G. Gregory, and Grant Morriss. "Effect of Jaw Shape in Kill-Traps on Time to Loss of Palpebral Reflexes in Brushtail Possums." Journal of Wildlife Diseases 36, no. 1 (2000): 92–96.

Глава 15. Исчезающая мышь

Kimball, Bruce, et al. "Development of Artificial Bait for Brown Treesnake Suppression." Biological Invasions 18 (2016): 359–69.

Pitt, William C., et al. "Physical and Behavioral Abilities of Commensal Rodents Related to the Design of Selective Rodenticide Bait Stations." International Journal of Pest Management 57, no. 3 (July–September 2011): 189–93.

Сноски

1

Судебный пристав, заместитель шерифа. – Прим. ред.

2

Wildlife-Human Attack Response Training. – Прим. пер.

3

Так в Канаде называются департаменты рыбного и охотничьего хозяйства. – Здесь и далее примечания автора, если не указано иное.

4

Ученые существовавших некогда отделов экономической орнитологии использовали содержимое желудка как доказательство в случаях, когда птиц обвиняли в совершении налетов на фермы, охотничьи угодья и рыболовные промыслы. В 1936 году Министерство сельского хозяйства США в своем докладе приводило следующие примеры: гаг подозревали в том, что они разоряют места обитания гребешка; ловцы лягушек расстреливали желтоголовых квакв, птиц, которые в действительности питаются речными раками; охотники убивали полевых луней, потому что думали, что эти птицы охотятся на перепелов. В каждом из этих случаев обвинения с птиц были сняты благодаря содержимому их желудков – счастливый исход для всех, кроме тех самых особей, что пожертвовали своими желудками ради жизни других. В исследовательском центре дикой природы Патаксент в штате Мэриленд хранилась коллекция из нескольких тысяч стеклянных баночек с содержимым птичьих желудков – до тех пор, пока нехватка места не вынудила отправить их в мусорный бак.

5

Тонкости английского словообразования. Название канадской команды пишется как Toronto Maple Leafs вместо Leaves. – Прим. пер.

6

Вы никогда не задавались вопросом, нужно ли посещать туалет, если живешь за счет собственного жира? Если вы медведь, то нет. Медведи в спячке перерабатывают мочу и формируют «фекальную пробку». А вот медвежата испражняются прямо в берлоге. Но это не беда, потому что медведица за ними подъедает – частично чтобы навести чистоту, но в основном – ради калорий. В конце концов, она выкармливает потомство! Прямо не выходя из спячки. Спячка у черных медведей – не то же самое, что сон. Они как будто замедляются и частично отключаются. Удивительно, но медведицы приносят медвежат прямо посреди спячки! Произведя на свет парочку малышей, медведица съедает плаценту, а затем снова погружается в спячку до весны, вскармливая медвежат и ухаживая за ними в состоянии полудремы. Если верить одному ученому, который брал анализы крови у черных медведей в спячке, из пасти у них не пахнет и берлога не воняет. Они пахнут корнями и землей, и больше ничем.

7

Компания Taser International недолгое время продавала шокеры для диких животных модели X3W, которую поначалу сочли многообещающим инструментом отпугивания. Устройства предполагалось применять так же, как на людях, чтобы взять под контроль опасную ситуацию, не применяя летального оружия. Товар продавался плохо, сказал мне представитель компании, потому что он был дорогим и потому что годился только для очень высоких млекопитающих – для лосей или медведей, вставших на задние лапы, – и работал с расстояния не более 7,5 метра. (В противном случае один из двух электродов – нижний – втыкался в землю.) Толчком к созданию шокера X3W стал случай со встревоженной лосихой, чьи телята свалились в строительный котлован. Спасаясь от лосихи, Ларри Льюис, офицер Департамента рыбного и охотничьего хозяйства Аляски и сотрудник полиции штата, трижды обежал вокруг своего автомобиля, прежде чем взялся за шокер. Лосиха отрубилась, вскочила и убежала, и Льюис смог спокойно вызволить телят. Впечатленный эффективностью оружия, он связался с производителем и принял участие в разработке модели, рассчитанной на диких животных, которая потом прошла испытания на безопасность в Центре изучения лосей города Кенай («мирового лидера в науке о лосях»). Оказалось, что шокер причиняет животному меньше стресса и не так опасен, как транквилизаторы, при применении которых высок риск передозировки. (Дротики наполняют согласно приблизительной оценке веса животного.) В общем, шокер казался многообещающей альтернативой в случае, если ситуация развивается быстро и на кону стоят жизни животных или людей или если лось «надел на рога кормушку для кур» – пример, который приводил Льюис в журнале Alaska Fish & Wildlife News.

8

Я понимаю желание людей, которым по долгу службы приходится иногда убивать животных, избегать этого слова. «Убийство» звучит как преступление. Обилие эвфемизмов говорит о настойчивых попытках отыскать какое-нибудь более подходящее выражение. Я их одно время коллекционировала: «зачистить», «удалить», «ликвидировать», «обезвредить», «окончательно обезвредить». Как человек, работающий со словом, я отказываюсь говорить «подвергнуть эвтаназии», что предполагает избавление от страданий, и «добыть», как будто животные – это какой-то ресурс. Как-то я слышала «открыть огонь на поражение», но это, кажется, лучше подходит операциям спецназа или фильмам с Гэри Бьюзи.

9

В зоопарке, где я работала, когда мне было двадцать лет, зарплата у смотрителя слонов была немного выше, чем у работников, присматривавших за другими животными, но не из-за повышенного риска. Смотрительнице платили «поправку на дерьмо», потому что ей приходилось убирать его в огромных количествах. Это были честно заработанные деньги: согласно документу, опубликованному в 1973 году в сборнике Smithsonian Contributions to Zoology, азиатский слон испражняется от 18 до 20 раз в день, роняя от «4 до 7 комков» по 1,8 килограмма, что за день складывается в 180 с лишним килограммов экскрементов.

10

Слоны боятся огня и внезапных громких звуков, что мешало использовать их в военных действиях. Несмотря на то что вид бронированной «элефантерии» с мечами, привязанными к хоботам, издалека обеспечивал психологическое преимущество, преимущество это быстро испарялось, когда войска сходились. Есть свидетельства, что слоны разворачивались и ломали строй при звуках мушкетного огня или при виде горящих стрел. Бегущие, размахивающие мечами слоны, топчущие свои же батальоны, наносили собственной армии не меньше ущерба, чем вражеской.

11

Классический ответ на эту загадку-шутку: «Время менять забор». – Прим. пер.

12

Shiv – заточка (англ., тюремный жаргон). – Прим. пер.

13

«Горный лев», «кугуар» и «пума» – региональные названия одного и того же вида. Во Флориде их зовут «пантерами», а в Южной Каролине – «дикими кошками». Именем Роуди окрестили одного из тех двух котят, которых Кларк Гейбл поймал на охоте в 1937 году. Гейбл хотел взять котят домой, чтобы впечатлить свою пассию Кэрол Ломбард, которая в шутку попросила привезти ей «парочку диких кошек». Согласно Стенли П. Янгу, одному из авторов книги «Пума», в первую же ночь Роуди сбежал прямо в своем новом ошейнике с гравированной именной табличкой (годом позже он – все в том же ошейнике – попался на мушку озадаченному охотнику). Второго котенка преподнесли Ломбард, а потом передали в зоопарк студии MGM. Незадолго до этого Ломбард презентовала Гейблу огромный свиной окорок, завернутый в его портрет, так что леопард, видимо, стал жертвой взаимных подколок, принявших вид одаривания подарками.

14

Близость к границе с Тибетом/Китаем подразумевает значительное военное присутствие, что в свою очередь подразумевает вышки сотовой связи, установленные на деньги военных, а заодно и один из забавнейших контрастов современной Индии – крестьян, у которых смартфоны появляются раньше, чем кухни внутри дома.

15

Дал – традиционный веганский индийский пряный суп-пюре из разваренных бобовых. – Прим. пер.

16

Британские ученые хотят попытаться этого достичь – хотя, конечно, не с обезьянами. Десятилетия усилий по массовому истреблению серых белок, Национальная кампания по борьбе с ними и постановление парламента не помогли избавиться от «этого максимально нежелательного чужака», как выразился его светлость граф Мэнсфилд на заседании палаты лордов 29 июня 1937 года, – и инициатива перешла к ученым. Исследователи тестировали иммуноконтрацептивную приманку, которую помещали в кормушки на деревьях, сконструированные так, чтобы в них не могли забраться обожаемые британцами рыжие белки, которых серые иммигранты постепенно вытесняют. Пока что, судя по биомаркерам из приманки, большая часть нужных белок в испытательных лесах, похоже, принимает необходимую дозу контрацептива. Что ж, удачи, Британия. В стране осталось всего около 120 000 рыжих белок, в то время как американские захватчики исчисляются миллионами.

17

В 2020 году, когда Дональд и Мелания Трамп посещали Тадж-Махал, безопасность высоких гостей обеспечивала военизированная охрана, вооруженная полиция, спецназовцы национальной гвардии и пять лангуров.

18

Для сбора образцов обезьяньей спермы команда Вандевурт разработала пенильный электроэякулятор низкой интенсивности. Почему они просто не использовали вибратор? «О, мы пробовали. Поверьте, пробовали. Хорошей эрекции добиться можно, а вот эякуляции – увы». Команда также пробовала куклу, оборудованную искусственной вагиной. Ничего не вышло. «Обезьяны не так умны, чтобы понять, чего мы от них хотим, но им хватает ума, чтобы не заниматься сексом с куклой». Вандевурт подчеркнула, что устройство не бьет током и не причиняет боли. Скорее наоборот. Она рассказала мне об одном орангутане, который со всех ног бежал на звук ее голоса. Чертовски неловко, когда «орангутан с вожделением заглядывает тебе в глаза, пока ты настраиваешь прибор».

19

И вероятно, на том, что они слышали. В исследовании 2017 года Кайл Брюстер с коллегами просили испытуемых прослушать записи воя и тявканья от одного до четырех койотов и затем сказать, сколько животных они насчитали. Вне зависимости от места жительства (город, пригород, сельская местность) испытуемые в два раза переоценивали число койотов. Это, вероятно, и приводит к «ошибочному представлению, что койотов больше, чем их есть на самом деле», и к встревоженному тявканью в адрес местных властей и правительства штата.

20

Метод подсчета животных, когда учетчик идет по относительно прямому маршруту и считает животных вдоль маршута, находящихся ближе определенного расстояния, например 25 метров. – Прим. науч. ред.

21

Сетевой розничный магазин, предлагающий снаряжение для охоты, рыбалки и туризма, а также лодки и квадроциклы. – Прим. ред.

22

Во время пребывания в Вашингтоне председателя Совета министров СССР Никиты Хрущева в канализационной трубе унитаза президентского гостевого дома Блэр-Хаус по приказу покойного Сейра Стивенса, главы научно-технического управления ЦРУ, установили специальную ловушку. Уловленный стул передали специалистам медицинской разведывательной программы ЦРУ, чтобы те попытались извлечь из него какую-нибудь информацию. Таким же образом в лабораторию попал материал, взятый у египетского короля Фарука и президента Индонезии Сукарно (в данном случае речь идет о моче, добытой из унитаза на борту самолета). Учитывая, что в те времена ДНК-анализ еще не изобрели, какие секретные сведения можно было извлечь из каловых масс? Как много тайн они могли раскрыть? Я задала этот вопрос Джонатану Клементу, практикующему врачу и одному из авторов «Международного журнала разведки и контрразведки», который в настоящее время работает над научной историей медицинского обеспечения тайных операций. Не очень много, ответил он. «Они искали в стуле кровь, ну может, еще паразитов. Я сомневаюсь, что им удалось раздобыть какую-нибудь ценную информацию». По словам Клемента, гораздо больше пользы было от докторов, которые под вымышленными именами трудились в высококлассных медицинских центрах, куда иностранные руководители приезжали на лечение. Зачем возиться с испражнениями, если можно получить непосредственный доступ к нужному пациенту и его истории болезни? Насколько Клементу известно, особо важная информация поступила из вражеского туалета лишь однажды. Он поведал мне историю о Военной миссии связи США, сотрудники которой вели слежку за советским военно-полевым лагерем. В какой-то момент у солдат закончилась туалетная бумага, и они принялись подтираться листочками из своих шифрблокнотов. Американские разведчики перетряхнули мусорные ведра и торжественно доставили обгаженные бумажки в ЦРУ.

23

Английская народная песня, которая строится на перечислении двенадцати подарков, которые лирический герой получил в течение двенадцати дней Рождества. – Прим. ред.

24

И неожиданно хорошо одетые для такой работенки. На имеющейся в интернете фотографии 1930 года крысолов из Вест-Индии щеголяет в двубортном пиджаке с восемью латунными пуговицами и шляпе такого фасона, какой могли бы носить пилоты коммерческих авиалиний. В руках у него элегантная металлическая коробка, внутри которой, наверное, крыса, но, может, и бутерброд, кто знает!

25

JSTOR – архив исследовательских журналов по различным дисциплинам, крупнейший агрегатор, сотрудничающий с самыми авторитетными научными издательствами. – Прим. пер.

26

Подробнее о подобных хранилищах можно узнать на сайте www.explosivestoragemagazine.com, который я поначалу приняла за периодический журнал, посвященный хранению взрывчатых веществ. Однако это просто омонимы (английское слово magazine может означать и «журнал», и «хранилище боеприпасов». – Прим. пер.). Но и свои периодические издания у отрасли есть. Например, «Журнал взрывных инженеров», на который я подписалась хотя бы ради названия.

27

«Слышен ли звук падающего дерева в лесу, если рядом никого нет?» – философская загадка. – Прим. пер.

28

Абрауская тюлька принадлежит к числу 455 рыб, находящихся на грани исчезновения. Никаких кампаний по сбору средств для их сохранения не проводится. Кто вступится за восьмижаберных миксин? Кому не безразлична судьба горбатого чукучана и тихоокеанской корюшки?

29

Что странно, никаких четок из четочника я не нашла. Зато нашла одну антикварную (1931 года) сумочку из лакричного боба. ЯДОВИТО, ЕСЛИ СЪЕСТЬ – как пометил свой товар продавец.

30

Клещевиной называется растение, из семян которого получают касторовое масло. – Прим. пер.

31

Излюбленный метод головорезов Муссолини. Его политическим противникам насильно скармливали касторовое масло в больших количествах – до одного литра, согласно колонке The Straight Dope. Кто так поступает? И главное – зачем? Чтобы вызвать смерть от обезвоживания? Чтобы унизить? Убедительного ответа мне отыскать не удалось, а Международная ассоциация касторового масла не ответила ни на одно из множества моих электронных писем.

32

Некоторые мастера сутари занимались и заказными убийствами. В 1890 году в индийской Police Gazette была опубликована статья о «великом отравителе» Дули Чамаре, которого поймали и осудили на «пожизненную транспортировку» (буквальный перевод, смысловой – «пожизненная ссылка». – Прим. пер.). Провести всю жизнь в индийском общественном транспорте – конечно, то еще наказание; однако имелось в виду не это. Преступника отправили в ссылку. Место ссылки поначалу тоже приводит в недоумение – пляжная идиллия Андаманских и Никобарских островов. Однако до расцвета туристической индустрии на островах располагались каторжные колонии, где британские колониальные власти опробовали пытки, по чудовищности намного превосходившие любые мучения, на которые способны обречь пассажира Индийские железные дороги.

33

Военные стран Запада время от времени с ними экспериментировали, но называли их не сутари, а флешетты: этими крошечными отравленными дротиками (в количестве до 35 000 штук) начиняли бомбы. Канада и Великобритания тестировали стреловидные поражающие элементы на животных, однако, несмотря на их впечатляющую эффективность, ни та, ни другая страна не включила их в свой арсенал – возможно, осознав, что снаряд, название которого звучит как какое-нибудь средство женской гигиены, вряд ли представляет собой убедительное средство устрашения.

34

Организация признана террористической, ее деятельность запрещена на территории Российской Федерации. – Прим. ред.

35

Знали ли об этом создатели средства для удаления бородавок Compound W, когда давали название своему продукту? Понятия не имею, потому что компания Prestige Brands («Престижные бренды». – Прим. пер.), которой принадлежат права на Compound W, мне не перезванивает, ссылка на форму для запроса на сайте никуда не ведет, а в Твиттере их нет. Но раз уж мы говорим о неуместных названиях, давайте обсудим сами «Престижные бренды». Вот вам еще несколько принадлежащих им престижных наименований: «Проворная клизма», крем от вшей Nix for lice, средство от вздутия живота Beano for flatulence («праздник кишечных газов». – Прим. пер.), средство для спринцевания Summer's Eve douche (можно перевести как «Летний душ» или как «Летний придурок». – Прим. пер.), средство для очистки зубных протезов Efferdent denture cleaner («Ублюдочнозубный очиститель». – Прим. пер.) и детский крем Boudreaux's Butt Paste («Попная паста Бодро». – Прим. пер.).

36

Это чертовски крупное нашествие крыс. «Масштабное», – согласился пресс-секретарь GEAPS – Ассоциации зернохранилищ и зернопереработки («источник знаний о мире хранения и переработки зерна»). В электронном письме представитель GEAPS сообщил, что даже для слаборазвитых стран с никудышными зернохранилищами «такое огромное число крыс считается редкостью».

37

Сунь-цзы (на английском звучит как «Солнечный цзы». – Прим. пер.).

38

Давайте прямо сейчас покончим с мифом, будто птичьи кишки могут лопнуть, если птица склюет рис, которым осыпают молодоженов на свадьбах. С течением лет эта живучая небылица перекочевала даже в колонку советов Энн Ландерс и проникла в законодательное собрание штата Коннектикут. В 1985 году Мэй Шмидл, член палаты представителей штата, внесла на рассмотрение «Закон о запрете сырого риса на церемониях бракосочетания». Одюбоновское общество указало законодателям на абсурдную ошибку, напомнив, что перелетные птицы вообще-то кормятся на рисовых полях. И тем не менее в ряде церквей этот обычай все равно запретили, посчитав его опасным – пусть не для птиц, но для гостей, которые, поскользнувшись на твердых круглых зернышках и упав, немедленно летят к личному адвокату с заявлением о полученной травме.

39

0,4 гектара. – Прим. ред.

40

Один бушель – 35,2 литра. – Прим. ред.

41

Один галлон – примерно 3,8 литра. – Прим. ред.

42

Или к книгам по истории мормонов. В 1848 году стая калифорнийских чаек снялась с Большого Соленого озера и, как рука Божья, пала на рои насекомых, пожирающие урожай поселенцев. Это объясняет, почему калифорнийская чайка до сих пор остается символом штата Юта.

43

Именно Губерт и Мэйбл Фрингс опровергли народную мудрость, гласившую, будто температуру снаружи – или, если вы Фрингсы, внутри дома – можно определить, подсчитав число стрекотаний сверчка. (Как там? Посчитайте число стрекотаний за 25 секунд, разделите на 3, прибавьте 4, попытайтесь вспомнить, по Цельсию или по Фаренгейту считает градусы эта формула, а потом запишите себе в список дел «загрузить приложение с прогнозом погоды».)

44

Как определить вид птицы, которую размазало по носовой части или затянуло во вращающиеся лопасти реактивного двигателя? Криминалистическая орнитология! Перья, пух, клювы, когти и другие остатки, соскобленные с самолета, собираются и отправляются в лабораторию идентификации перьев в Смитсоновском институте. Почтовая служба США с готовностью пересылает эти остатки. Кроме того, почта, как я узнала на официальном сайте, доставляет живых и здоровых животных, в том числе пиявок, золотых рыбок, скорпионов (требуется двойной контейнер), птиц весом менее 11 килограммов и «мелких безвредных холоднокровных животных», которых они еще и на работу берут – как минимум одно такое сидит за кассой в почтовом отделении моего района.

45

Стоит уточнить, что гриф-индейка – это гриф, а вовсе не индейка. Хотя индейки тоже сталкивались с самолетами, но только дикие. Индейки, которые продаются в супермаркетах, никогда с самолетами не сталкивались – в отличие от кур, потому что именно курами стреляют по агрегатам, чтобы проверить их устойчивость к ударам птиц. Устройство, из которого ими стреляют, неизобретательно называется куриной пушкой (chicken gun).

46

Международный сигнал бедствия в радиотелефонной связи, аналогичный сигналу SOS в радиотелеграфной связи. – Прим. ред.

47

А может, и больше. Данные о количестве погибших на дорогах животных, как правило, занижены из-за скорости, с которой к месту происшествия прибывают падальщики, пожирающие улики. Как было показано в одном исследовании, через 21 час от черепахи, раздавленной в пустыне Мохаве, остались разбросанные по дороге фрагменты и «две засохшие конечности в восьми метрах от точки удара». Через 92 часа с момента гибели от черепахи осталось лишь «тусклое пятно».

48

Сельскохозяйственный предприниматель, создавший популярный одноименный бренд попкорна. Появлялся в рекламных роликах в образе скромного старика в очках, с седыми волосами и с галстуком-бабочкой. – Прим. ред.

49

Чтобы убедиться, что запах мочи будет отпугивать птиц, потому что намекает на присутствие хищника, а не просто в силу своей чужеродности, ученые заодно протестировали пузырьки с другим посторонним запахом: с экстрасильным освежителем белья Febreze. Наука сказала свое слово: скворцам все едино – что освежитель белья Febreze, что моча енота. Чихать они на них хотели.

50

Отделение NWRC в Сандуски было основано благодаря лоббистским усилиям группы фермеров, которые в 1965 году объединились в ассоциацию «Прощай, черный трупиал». Название не было воспринято на Капитолийском холме так же хорошо, как в сельской местности Огайо, и в 1967 году ассоциация «Прощай, черный трупиал» отказалась от сомнительного остроумия и стала называться Координационным комитетом Огайо по борьбе с птицами-вредителями.

51

Американская сеть ресторанов, основанная в 1936 году. Символ компании – коренастый темноволосый мальчик в красно-белом клетчатом комбинезоне, гордо держащий в правой руке бутерброд. – Прим. ред.

52

Организация «Люди за этичное обращение с животными». – Прим. пер.

53

Fresh Kills (англ.) – «свежие убийства». На самом деле это название, как и многие топонимы в США, происходит от голландского и переводится как «свежие ручьи». – Прим. пер.

54

Моя любимая история о летальном подкреплении – это история о Страшном человеке, вороньем пугале, сделанном по образу и подобию надувного «воздушного танцора», который зазывает покупателей в торговые ряды. В отличие от обычного аэромена, Страшный человек надувается только время от времени, выскакивая словно чертик из табакерки; при этом он еще и вопит. Как обнаружилось в ходе исследования, проведенного в 1991 году Департаментом сельского хозяйства, птицы привыкают к Страшному человеку примерно за неделю. Двое ученых, Аллен Стикли и Джуниор Кинг, проверяли, способно ли летальное подкрепление помочь Страшному человеку подольше оставаться страшным. Они наряжались в пластиковые пончо и сидели неподвижно на берегу рыборазводной станции, на которой обосновались бакланы. Когда Страшный человек надувался, живой человек тоже подпрыгивал, «издавал пронзительный вопль, приседал и вставал», а затем стрелял в бакланов из ружья. Данные о количестве часов, потраченных на «имитацию» Страшного человека, погребены где-то в архивах NWRC вместе с полевыми заметками Стикли. Птиц, судя по всему, это скорее развлекало, чем пугало. «1 марта 1992. 14:56. Три птицы прилетели и уселись посмотреть, что я вытворяю». Джуниору это надоело, и он стал отходить от места дежурства и стрелять в подвернувшихся птиц. «Я напомнил ему, что наша задача – заставить птиц думать, будто стреляет Страшный человек», – возмущенно написал Стикли. Мужчинам по имени Джуниор я никогда не доверяла.

55

Когда я впервые услыхала о «защитной рвоте», я подумала, что таким образом птица снижает свой вес, чтобы ей было проще встать на крыло и улететь. Но нет. И делается это не для того, чтобы отпугнуть хищника. Напротив, вероятнее всего, сказала специалист по чайкам Джули Эллис, «это способ отвлечь потенциального врага какой-то другой пищей». В этом животные от нас отличаются.

56

Слово kronism образовано от имени отца Зевса Кроноса, который, как известно, поедал своих детей. Не путать с сronyism (разновидность фаворитизма). – Прим. пер.

57

Тем более что и концов-то у них нет. Как и большинство птиц, чайки спариваются, прижимаясь друг к другу клоаками. У орнитологов есть для этого специальный термин: «клоакальный поцелуй». Можно подумать, что птичий секс – что-то милое и целомудренное, пока не вспомнишь, что через клоаку они еще и испражняются.

58

Если нарушитель – вы, то удача вам не помешает. Не говоря уже об ударах клювом по голове, чайки, по словам Эллис, «мастера прицельного испражнения». Она рассказала мне о студентке, которая проходила практику на острове Эплдор и, надеясь защитить себя по пути через усеянный чаячьими гнездами каньон, натянула дождевик и туго завязала капюшон. «Чайка умудрилась нагадить ей прямо в рот».

59

Папа Франциск тоже передвигается на «фокусе». Какая связь между Ватиканом и «форд-фокусом»? Никакой, говорит Эрик Меркль, сотрудник маркетингового департамента концерна Ford. Просто совпадение. Сам Меркль ездит на «мустанге», но с жаром защищает скромный «фокус»: «Линии корпуса у него и впрямь очень симпатичные». А еще он добавил, что в Европе компания Ford продает турбированный «фокус» с двигателем в 250 лошадиных сил, модель ST. «Машина – монстр. Если выберете ее, установите спойлер, а передние кресла замените на спортивные Recaro. Очень круто». Неужели папа ездит на «фокусе ST»? Нет. Папа выбрал «модель попроще».

60

В государстве Ватикан живут семьи нескольких высокопоставленных швейцарских гвардейцев, но дети в стране еще ни разу не рождались. Когда журналистка Кэрол Глатц, будучи на девятом месяце беременности, работала в пресс-зале Ватикана, ее соседка-монахиня надеялась, что ребеночек родится прямо там. Это был бы первый ребенок, местом рождения которого был бы указан Святой Престол. Какие роскошные привилегии могли бы выпасть на долю этого младенца? Никаких. Гражданство Ватикана предоставляется административным решением, а не по праву рождения.

61

Вербное воскресенье. – Прим. ред.

62

Вернувшись домой, я зашла в интернет, чтобы узнать, услугами какой компании по борьбе с вредителями пользуется Ватикан. Поиск привел меня на машинно сгенерированную веб-страницу явно несуществующей компании Derattizzazione Roma. Под заголовком «Наши лучшие услуги по уничтожению грызунов в Ватикане» помещался безумный двухстраничный список, который рисует картину города, одолеваемого вредителями, где дератизацию приходится проводить день и ночь и даже по воскресеньям, причем в каждой комнате каждого здания – города, где даже у мышей есть свои крысы. Срочная дератизация Ватикана, ночная дератизация Ватикана, дератизация ватиканских столовых, воскресная дератизация Ватикана, дератизация ватиканских торговых центров, дератизация ватиканских технических помещений, дератизация ватиканских лифтов, дератизация ватиканских мышей. Неудержимая программа-переводчик нафантазировала даже питейное заведение для измученных дератизаторов, где они могли бы восстановить силы после рабочей смены: паб «Грызун».

63

Я чуть было не написала «туфель Prada», но затем прочла исчерпывающий трактат Дитера Филиппи, посвященный папским туфлям campagi и дополненный сотней с лишним фотографий красных туфель, сшитых на заказ для папы Бенедикта. Официальным поставщиком обуви для Бенедикта был Адриано Стефанелли. Он шил красные туфли, которые снискали Бенедикту титул «щеголь года», присвоенный журналом Esquire, а также «особые тапочки, которые папа носит у себя дома». У Гаммарелли, который шьет одежду для папы и духовенства, есть свой обувных дел мастер: он по традиции изготавливает церемониальные красные туфли, в которых новоизбранные папы впервые выходят на балкон собора Святого Петра. Остальные, презрительно фыркает Филиппи на протяжении всего своего 119-страничного труда, лгут. Сильвано Латтанци говорит, что Бенедикт носил пару его бархатных тапочек? «Я совершенно уверен, что это ложное утверждение». Мюли, изготовленные для него Раймундо Массаро? «Не думаю, что папа когда-либо надевал такую обувь». Винно-красные туфли Феррагамо в «папском стиле»? «Папа никогда их не носил». Слипоны с вышитым на них гербом Ватикана? «Папа, конечно, никогда не надел бы обувь с таким дизайном». Нашумевшие красные туфли Prada с декоративными швами? «Заблуждение. Папа не одобряет декоративных швов». По словам Филиппи, только одна обувная компания может по праву утверждать, что обувала папу Бенедикта. В походах на летних каникулах 2009 года Бенедикт носил кожаные кроссовки бренда Camper Pelotas.

64

Сестрица Смерть – женщина. А также название седьмого альбома Алека Редферна и группы Eyesores. Журнал Signal to Noise пишет, что «Сестрица Смерть» – это «великолепная смесь американы XX века, кабаре… восточноевропейского фолка, нойз-рока и минимализма». Никогда не угадаешь, куда заведет тебя очередная сноска.

65

Но не настолько интенсивно, как интернет хотел бы заставить вас думать. Согласно сайту компании Goose Busters, на одного гуся приходится от 1,3 до 1,8 килограмма фекалий в день. Суперинтендант «Гусиной полиции» Национальной аллеи в Вашингтоне утверждает, что птица выделяет от 900 граммов до 1,3 килограмма экскрементов в день. Член Бостонского муниципалитета: «Целых 1,3 килограмма в день». Кампания по очернению гусей, похоже, достигла своего апогея на новостном сайте Montclair Local в Нью-Джерси: «Вес взрослого канадского гуся может достигать девяти килограммов, а суточный вес его испражнений в два раза больше». То есть гусь оставляет в день по 18 килограммов фекалий? Да столько даже конь не навалит! Журналист ссылается на Министерство сельского хозяйства США; отдел по связям с общественностью NWRC адресовал меня к информационной справке министерства «Гуси, утки и лысухи», который оценивает вес испражнений птицы в общей сложности в 700 граммов в день. Автор справки взял данные из документа, подготовленного Вирджинским технологическим университетом. В этой справке, в свою очередь, говорится, что «так показали исследования», но никаких исследований не приводится. Поиск в Google Scholar выдает ссылку только на одного ученого, Б. А. Мэнни, который и в самом деле пошел и взвесил кое-какие кучки. Выводы Мэнни: средний общий (влажный) вес суточного помета канадского гуся составляет всего 150 граммов. Откуда Вирджинский технологический взял цифру 700 граммов в день? Я неоднократно писала автору информационной справки, но он так мне и не ответил, и загадка не разрешилась. Но если забыть про вес, испражняется канадский гусь и в самом деле часто. По данным Мэнни, в среднем 28 раз в день. Группа канадских ученых сообщает, что «спящие гуси иногда производят небольшие горки помета».

66

Супергерой, персонаж вселенной DC. – Прим. ред.

67

Palpebra означает «веко». В медицине для всего есть собственный термин. Внутренняя сторона колена? Popliteus. Ушная сера? Cerumen. Hallux означает «большой палец на ноге», а mental protuberance – это «огромная шишка на черепе из-за заучивания латинских слов». Ой, нет – это подбородок.

68

Как и обезглавливание. На самом деле месье Гильотен руководствовался исключительно гуманными соображениями. В прежние времена каталоги оборудования для научных лабораторий предлагали к продаже штуковину под названием «маленькая гильотина для животных». В наши дни, как минимум онлайн, вы можете купить только бывшие в употреблении гильотины – видимо, они привлекают к себе негативное внимание. Ведь как бы гуманно гильотина ни убивала, убивает она отсечением головы, а такое трудно переварить. А еще я хочу сказать следующее: если вы собираетесь продавать на eBay бывшую в употреблении гильотину для грызунов, ради всего святого, очистите лезвие, прежде чем делать фотографии.

69

Не путайте с их же ловушками под названием «Чистое убийство», «Быстрое убийство», «Ловкое убийство» и «Неотвратимое убийство». Все эти торговые марки зарегистрированы. Юристы фирмы Victor запатентовали буквально все, что касается убийства мелких грызунов: «Смертельный прут», «Смертельные ворота», «Смертельная камера», «Точка поражения», «Мультиубийство» и даже, если верить каталогу, «Мулить-убийство»

70

Это обильно снабженное фотографиями 44-страничное издание под названием «Жизнь без грызунов». Термин взяла на вооружение масса компаний, занимающихся борьбой с вредителями – как если бы жизнь с мышами и крысами была жизненным выбором или зависимостью, от которой можно избавиться в реабилитационном центре. Я чист! Живу без грызунов вот уже шесть лет.

71

Смесь шерсти поссума и мериноса – мягкая, как облачко. Впервые приехав в Новую Зеландию, я приобрела пару чудесных зелененьких рукавичек, связанных из этого материала. Я представляла себе мирные стада поссумов, которых стригут, как овец. А потом Уорбертон рассказал мне, что шерстинки у поссума слишком короткие и поэтому шерсть c них не состригают, а «скатывают» – что-то вроде посмертной химической депиляции. Рукавицы я по-прежнему ношу, но уже с меньшим удовольствием.

72

Согласно определению, данному в новозеландском Законе о благополучии животных, термин «чувствующий» относится к любому существу, обладающему нервной системой, способной передавать сигналы от рецепторов тела в мозг, а также мозгом, достаточно развитым для того, чтобы преобразовывать эти сигналы в воспринимаемые ощущения. К ним относятся все позвоночные, а также осьминоги, кальмары, крабы и омары, а вот устрицы – сообщаю я с облегчением – не относятся.

73

Новая Зеландия режет правду-матку. На краю утеса, нависающего над прибоем в Пунакаики, установлена табличка с предупреждением не перелезать за ограждения. В конце написано: «Не будь идиотом».

74

Уилл Питт из Смитсоновского института биологии охраны природы доказал это, когда сотрудничал с NWRC. Чтобы добраться до пищи, испытуемые домовые мыши протискивались в 13-миллиметровые отверстия – это средняя ширина головы местного вида домовых мышей. Менее формальным доказательством снабдила меня моя подруга Стеф, которая жарким днем после прогулки с собакой схватила бутылочку воды, стоявшую на полу ее грузовичка. Она сделала большой глоток и сначала обнаружила, что у воды неприятный вкус, а потом – что в бутылке дохлая мышь. «Не думаю, что вам нужен врач, – сказала ей медсестра, узнав, что воду Стеф тут же выплюнула. – Но вот с психиатром посоветуйтесь». По моей просьбе Стеф вернулась и измерила голову мыши. Она была точь-в-точь с горлышко бутылки.

75

Чтобы истребить инвазивную пожирающую птиц коричневую бойгу – древесную змею, завезенную на Гуам, правительство США использовало в качестве приманки мертвых новорожденных мышей (или мизинчиков, как их называют люди, которые держат змей в качестве домашних животных), нафаршированных ацетаминофеном (или тайленолом, как его называют люди, принимающие обезболивающее). Но мизинчики недешевы, и максимум через три дня не вызывают аппетита даже у змей («позеленение… вздутие, подтекание, запах и, наконец, взрыв»). Замену мизинчикам искали пятнадцать лет. Змеи не жуют и не смакуют еду, как это делаем мы, поэтому была идея взять дешевый материал – например, морскую губку или природный каучук – и покрыть его соблазнительной приманкой. Около дюжины или больше покрытий, протестированных в Монелловском центре вкуса и обоняния в Филадельфии, змей соблазнить не смогли; среди них – сыр рокфор, приманка для термитов, гусиный жир, кожа нерожденного поросенка, масло примулы вечерней, детское искусственное питание. (Исследователь Брюс Кимболл ожидал, что компания – производитель детского питания станет сопротивляться, но они обеими руками его поддержали. А вот производители тайленола предпочли остаться в стороне.) В конце концов определился победитель: «мышиный жир» поверх консервированных мясных продуктов. «Мы переизобрели тушенку», – с нескрываемой гордостью похвалился Кимболл. Тушенка дешевая, не портится как минимум неделю, не привлекает муравьев, а змеи, как и жители Гуама, по непонятной причине ее обожают.

Непростой задачей оказалась доставка приманки к месту, где есть змеи (а других животных нет). Мизинчиков привязывали к пластиковым парашютикам – вроде игрушечных солдатиков – и сбрасывали их с вертолетов над верхушками деревьев – так, чтобы парашютные стропы цеплялись за ветки. Неплохое развлечение за бюджетные деньги! Однако вручную привязывать по шесть тонких, как ниточка, строп к каждой приманке оказалось «утомительно», а чтобы охватить весь Гуам, потребовалось бы два миллиона приманок. Теперь на острове используют «воздушную сеялку», что-то типа прикрепленного к вертолету пулемета, стреляющего тушеночной приманкой с биоразлагаемой бахромой из кукурузного крахмала, которая запутывается в ветках.

Итог? Хотя коричневые древесные бойги быстро истребили девять из двенадцати эндемичных видов птиц Гуама, объединенная мощь американского морского флота, Министерства сельского хозяйства и Департамента рыбных ресурсов и дикой природы до сих пор не смогла ответить им тем же.

76

Долгие разговоры. – Прим. пер.

77

Горный пик в Колорадо. – Прим. пер.

78

Американское игровое шоу, в котором два участника соревнуются в игре в крестики-нолики. – Прим. пер.

79

Неизвестное неизвестное – кризисы, которые невозможно предусмотреть. – Прим. пер.

80

Беспринципные охотники получали вознаграждение дважды: скальпы они сдавали в одном округе, а хвосты в другом. Некоторые мастерили искусственные хвосты, обернув лоскут шкуры вокруг деревяшки. Третьи отрезáли суслику хвост и выпускали на волю, чтобы сусликов расплодилось побольше. Разрабатывая программу поощрения за добычу инвазивных древесных змей на Гуаме, чиновники опасались, что люди могут поддаться искушению выпускать змей на островах, где их раньше не было, чтобы обеспечить себя новым источником дохода.

81

Или в более авторитетном тоне: «Я знаю по собственному имению в Йоркшире… как только убиваешь 300 или 400 серых белок в каком бы то ни было месяце, такое же количество является… им на смену», – граф Февершам, парламентский секретарь Министерства сельского хозяйства и рыболовства, на заседании палаты лордов при обсуждении постановления о серых белках (запрет на ввоз и содержание) от 1937 года.

Content

Мэри Роуч
Шерсть дыбом: Медведи-взломщики, макаки-мародеры и другие преступники дикой природы

Пара слов для начала

Глава 1 Убойный отдел Криминалистическая экспертиза, когда убийца – не человек

Глава 2 Взлом с проникновением и пожиранием Что делать с голодным медведем?

Глава 3 Слон в комнате Смертоносные килограммы

Глава 4 Зловещие пятна Как леопард становится людоедом?

Глава 5 Мартышкин труд Контрацепция для мародерствующих макак

Глава 6 Неуловимые кугуары Как посчитать то, чего не можешь увидеть?

Глава 7 Когда рушится лес Бойтесь опасных деревьев

Глава 8 Жуткие бобы Стручок как соучастник убийства

Глава 9 Окей, бумер Тщетные войны с птицами

Глава 10 Снова в дороге Прогулки с животными в неположенных местах

Глава 11 Спугнуть воришку Тайное искусство отпугивающих устройств

Глава 12 Чайки святого Петра Ватикан испытывает лазер

Глава 13 Иезуит и крыса Советы по борьбе с дикими животными от Папской академии жизни

Глава 14 Ласковое убийство Кому есть дело до вредителя?

Глава 15 Исчезающая мышь Пугающая магия генного драйва

Благодарности

Библиография

Сноски