Пом Ю Джин

Ресторан 06:06:06

Торт из чокопаев для лгуньи

– Значит, можно украсть чужую жизнь?

Лицо, которое только что находилось чуть ли не вплотную, отдалилось. Глядя на белые, похожие на полумесяцы глаза человека, стоящего за прилавком, Чон Хёна захотела пить. Пары алкоголя, поднявшиеся до самой ее макушки, рассеивались, а разум прояснялся. И вместе с тем усиливалась жажда. Чон Хёна была законченной реалисткой. В детстве она не понимала друзей, мечтавших о сове с письмом из Хогвартса, а во взрослом возрасте не верила в любовь из романтических драм, о которой грезили подруги. К своим двадцати пяти годам она даже ни разу не покупала лотерейных билетов, потому что ей было жаль тратить 5000 вон на что-то, что все равно не сработает.

И вот Чон Хёна колеблется после слов человека, которого впервые видит.

«Это просто потому, что я давно ни с кем не разговаривала. Нет. Это все освещение. Дело в том, что здесь какой-то особенный свет. И если не из-за него, то виноват этот человек. Почему же? Почему внешность у него точь-в-точь как у меня? Что, черт возьми, это за ресторан такой? Кажется, будто меня околдовала лиса».

Стук. Перед Чон Хёной возник высокий бокал шампанского.

– В качестве приветствия. Если ты его выпьешь, контракт вступит в силу.

Бокал был заполнен золотистым шампанским где-то на две трети, а над ним возвышалась облачком пушистая розовая сладкая вата. Волосы девушки на том фото тоже были розовыми. А в шампанском плавали буквы из статей, которые Чон Хёна читала всю ночь. Именно они заставили ее выскочить из дома в шесть утра. Стоило вспомнить о них, как жажда стала еще сильнее. Чон Хёна крепко сжала бокал с шампанским. Ей не хотелось этого признавать, но пришлось. Причину, по которой она колебалась из-за слов того, кто сидел напротив.

Это роман ее любимчика Ю Иру.

* * *

Дни Чон Хёны проходят крайне упорядоченно. Конечно, можно считать ее бесполезной бездельницей и затворницей, но в этом и заключается порядок. День начинается около 13:00, когда она просыпается, приоткрывает дверь комнаты и выглядывает наружу. Самая первая и самая важная миссия – умыться, а затем взять что-то из еды и вернуться в комнату, не столкнувшись ни с кем из членов семьи. Если провалить эту миссию, ей придется всем телом встретить острые взгляды, так и призывающие скорее устроиться на работу. Так было не всегда. Сразу после того, как она уволилась, и родители, и брат уверяли ее, что на первой работе и не такое бывает. Однако чем дольше Чон Хёна сидела в комнате, не устраиваясь на новое место, тем сильнее накалялась атмосфера. Домашние выражали недовольство отсутствием работы у Чон Хёны придирками, жалобами, вздохами и взглядами. Та же выбрала вместо поиска новой работы встречаться с ними как можно реже. Когда Чон Хёна открывала холодильник, она находила там еду и закуски, приготовленные матерью и для нее в том числе, что служило для девушки сигналом, что «пока все в порядке».

Когда она возвращалась в свою комнату с едой и включала компьютер, с этого же момента начинался уютный мир черной дыры. Можно открыть в одном углу монитора соцсеть, а затем смотреть сериалы или YouTube, иногда обновляя страничку, нажимая «Нравится» на опубликованные посты, сохраняя фотографии, а затем снова возвращаясь к просмотру видео. Большинство ее поисковых запросов связано с айдол-группой N2R. Она фанатеет уже год и стэнит[1] Ю Иру, саб-вокалиста[2]. Фанатство – единственная радость, поддерживающая повседневную жизнь Чон Хёны. Словно под властью первой любви, она собирала все фотографии и гифки Ю Иру, искала все статьи о нем и даже посекундно резала видео, снятые фанатами на встречах с ним. Она заходила в фан-сообщество, посвященное Ю Иру, писала там посты с признаниями в любви, а также комментировала то, что написали другие. Потом она проверяла, какие комментарии оставили ей, и отвечала на них. Чон Хёна особенно много времени проводила за деятельностью в фан-сообществе. Нить, вышедшая из тугого мотка общей любви к Ю Иру, прочно обвила руки и ноги девушки. Это чувство принадлежности казалось надежным космическим кораблем, на котором Чон Хёна могла с комфортом путешествовать по черной дыре. И тогда все ее беды будто бы исчезали, а мозг погружался в эйфорию.

Однако черная дыра иногда выбрасывала Чон Хёну наружу. Когда в середине видео на YouTube выскакивала реклама косметики или когда среди постов вдруг появлялось объявление о наборе на работу в развлекательную компанию. Каждый раз, когда алгоритмы считали, что категория «повторяем макияж за знаменитостями» связана со «знаменитостью Ю Иру», и подсовывали ее, Чон Хёна возвращалась в реальность. Девушка смотрела видео, покусывая кончик ногтя, и видела, что тренды в макияже быстро изменились, хотя прошел всего год, а затем, грызя ноготь чуть ли не до крови, заходила на сайт, где принимали на работу. В разделе «Профессия» она писала «визажист» и смотрела на длинный-длинный список. Всякий раз, когда Чон Хёна видела объявление о вакансии в салоне красоты, название которого было ей знакомо, она наводила курсор на кнопку «Откликнуться» и долго колебалась. Она знала: стоит ей только напрячь указательный палец и щелкнуть мышью, и следующие шаги перестанут зависеть от ее воли.

То же самое произошло и тогда, когда она устроилась на первую работу. Она подала заявку, с ней связались, она прошла собеседование, получила уведомление о приеме, а через два дня вышла на работу. Это было знаменитое место, которое в СМИ позиционировало себя как любимый салон среди знаменитостей. Начальник передал Чон Хёне троих своих клиентов. Поначалу она решила, что он хороший человек. Так было до тех пор, пока однажды ночью после работы начальник не пошел за ней. Его преследование продолжалось более десяти дней. Поначалу Чон Хёна решила, что им просто в одну сторону, но в тот день, когда она зашла в круглосуточный магазин, обнаружила, как начальник заглядывает в его окно снаружи, и ее обуял страх. После того инцидента в магазине Чон Хёна твердо решила спросить мужчину, в чем же, собственно, дело. Тот предложил ей провести вместе ночь, и Чон Хёна в отчаянии сбежала. Со следующего дня никто из коллег больше не предлагал ей пообедать вместе. А когда Чон Хёна общалась с клиентом, начальник только цокнул языком и взял его на себя. Он не сделал никакого замечания или чего-то подобного. Он просто на глазах у клиента оттеснил девушку локтем, как будто она была так ужасна, что он просто не мог этого вынести. Увидев это, сотрудники магазина засмеялись. Она же получила клиентов, соблазнив начальника. Цветочная змея[3]. Ходит и всем рассказывает, что он ее преследует. Да зачем начальнику бегать за такой? Шепотки коллег достигли ушей Чон Хёны. Ей перестали давать даже мелкие поручения, которые обычно выполнял кто-то из младших коллег, поэтому с тех пор почти каждый день она в одиночестве сидела в салоне в углу. И каждый раз Чон Хёна чувствовала себя просто мусором.

Если все пойдет так. Если она снова устроится на работу. Все начнется заново.

Людей, которые целыми днями сидят взаперти в своей комнате, в Сети называют «комнатными задротами» или же «комнатным мусором». Чон Хёна, которая уволилась со своей первой работы, не вынеся издевательств, и целый год просидела в своей комнате, по сути, и была таким «комнатным мусором». Каждый раз, когда она не решалась нажать кнопку «Откликнуться» и пыталась убедить себя, что лучше тихонько гнить в своей комнате, чем позволять другим унижать ее, она больше не могла вернуться в черную дыру, что бы она ни делала.

В такие моменты ей нужен алкоголь. Это и есть единственная причина поглубже натянуть капюшон толстовки и пойти в круглосуточный магазин. Она покупает алкоголь до 19:00, пока домочадцы еще не вернулись с работы, а затем ложится спать до полуночи. Могут возникнуть проблемы, если она выпьет и захочет в туалет, а домашние не спят. Затем она снова встает в полночь, пьет купленный алкоголь и опять заходит в интернет. Благодаря силе выпивки двери черной дыры вновь открываются, и Чон Хёна опять становится счастливой до тех пор, пока не заснет сидя в 7:00.

* * *

Но в тот день все было иначе. За двенадцать часов до того, как ее стали одолевать сомнения, не оказалась ли она околдована лисой.

Счастье внутри черной дыры рухнуло. И начало этому положила соцсеть. Как только она обновила ленту, на нее хлынул град сообщений. Она даже выпрямила спину, гадая, что же такое случилось.

«Слухи о романе реальны?» – «Ю Иру что, сумасшедший? Он же всего четыре года как дебютировал, а уже скандал?» – «Раз уж решил с кем-то встречаться, выбрал бы кого получше. Стыдоба».

Чон Хёна дрожащими пальцами нажала на «Поиск». Она все искала и искала. Ее поиски не прекратились даже после того, как она увидела подтверждение слухов об отношениях от агентства N2R. Она не обратила никакого внимания на звук открывшейся входной двери, сообщавший о возвращении домочадцев с работы, на который всегда чутко реагировала, а сон, который привычно обволакивал ее в 19:00, не наступал. Чон Хёна всю ночь читала и перечитывала статьи о романе Ю Иру. На фото к этим статьям он нежно обнимал за талию какую-то девушку.

«Почему? Ну почему она?»

В тот момент, когда Чон Хёна почувствовала вкус крови на кончике большого пальца, она выбежала из дома. 6 часов утра. Ей требовалась выпивка. Это желание перебороло опасение столкнуться с кем-нибудь из родных, если они не спят. Ей казалось, стоит ей выпить – и роман Ю Иру исчезнет, а черная дыра снова превратится в счастливое убежище. Она прибежала в круглосуточный магазин, где всегда закупалась, взяла шесть банок пива и две бутылки соджу[4]. На вопрос, нужен ли ей пакет за сто вон, она помотала головой и, как всегда, сунула пиво в капюшон толстовки. Под тяжестью ноши шея чуть-чуть отклонилась назад, и, когда Чон Хёна уже толкнула дверь магазина, чтобы выйти, прямо ей на лоб плавно опустился лепесток вишни.

Весна. Время сделало круг, и снова пришла весна. Год назад, когда она уволилась с работы, тоже была весна. Тогда она верила, что через год что-то изменится. Но когда же она перестала в это верить?

«И все же весна ни в чем не виновата…»

Чон Хёна сняла со лба вишневый лепесток и сунула его в карман. Внезапно ее внимание привлекла вывеска на противоположной от круглосуточного магазина стороне улицы. «Кимбапный ад»[5]. Название заведения, написанное красными буквами на черном фоне, было настолько впечатляющим, что даже обуздало тягу немедленно выпить.

«Там и раньше был этот ресторан?»

Она так часто проходила по этому переулку, что даже если в состоянии опьянения не смогла бы дойти домой, то до магазина добралась бы. И если бы она уже видела эту вывеску, она не могла бы ее не запомнить. Чон Хёна перешла улицу и остановилась перед рестораном. Присмотревшись, она увидела буквы размером с мизинец, написанные в центре стеклянной стены.

«Ресторан Copycat, время работы: 06:06:06»[6].

«Так он называется „Кимбапный ад“ или Copycat? И время работы тоже странное».

Чон Хёна попыталась заглянуть внутрь, но стеклянная витрина была покрыта непрозрачной пленкой, так что все, что ей удалось увидеть, – лишь собственный белесый силуэт. Раз ничего не разглядеть, можно было просто сдаться и уйти. Но почему-то она никак не могла отойти от этого ресторана. Здание, внешние стены которого были покрыты черным мрамором, выглядело словно черная подарочная коробка в форме куба. Возникло ощущение, будто в этой черноте есть что-то, чего она желает. Когда Чон Хёна прилипла к окну, будто околдованная чем-то, дверь ресторана тихонько отворилась.

– Ого, гостья. Входи.

Голос, донесшийся из открытой двери, окутал Чон Хёну. В нем была сладость тягучего, растопленного ванильного мороженого. Девушка посмотрела в полуоткрытую дверь, прикусила ноготь большого пальца и направилась внутрь. Если вернуться прямо сейчас, есть риск столкнуться с домашними, к тому же пиво в капюшоне тяжелое, а еще… Она не могла придумать ни одной причины не входить в ресторан, и в голове один за другим возникали лишь поводы воспользоваться приглашением.

Когда одна нога Чон Хёны уже оказалась внутри, полярное сияние, покрывавшее стены и потолок, растеклось по ее одежде. Свет просачивался из книжного стеллажа, стоящего в центре ресторана. Он был в форме закрученной спирали, спускающейся вниз с потолка. Перед длинной барной стойкой, растянувшейся вдоль одной из стен, стояло два стула, а за ней располагалась открытая кухня. Там виднелись все приспособления, начиная от профессиональной духовки и заканчивая глубокой сковородой вок. Одним словом, такую кухню всякий любитель готовки счел бы парком развлечений.

– Садись поудобней.

Увидев человека по ту сторону барной стойки, Чон Хёна вздрогнула от удивления.

«Лицо точно такое же, как у меня».

Чон Хёна даже засомневалась, а не смотрит ли она в зеркало. Она сделала шаг назад, но затем нерешительно подошла к барной стойке и села.

«Так мы только на лицо похожи».

У человека по ту сторону стойки была своеобразная энергетика, так что нельзя было даже определить, девушка это или парень. Казалось, от каждой клеточки этого человека исходит уверенность, позволяющая стоять прямо, не опуская головы, где бы он ни находился и что бы ни происходило вокруг.

«Хотела бы я стать такой».

Чон Хёна вынула пиво из капюшона и поставила его на стойку. Желание выпить, о котором она уже и забыла, резко вернулось. Она открыла банку пива. Выпила, а затем еще одну. Жадно прикончив и третью банку, она почувствовала опьянение. А ей в уши полился сладкий голос:

– Есть жизнь, которую ты бы хотела украсть, верно? Я могу это осуществить.

Она была. Жизнь, которую ей отчаянно хотелось украсть в этот момент.

* * *

– Но почему именно Хёна? Девушка моего любимчика! Конечно, мне это не нравится. Но как бы меня это ни бесило, мне двадцать пять. Я прекрасно знаю, что знаменитости мутят друг с другом, хотя всем говорят, что это не так. Вот почему именно Хёна? Эта пустышка. Хуже нее просто быть не может!

– Ты хочешь забрать жизнь той, кого так ненавидишь. Необычно.

Тут диалог оборвался. Чон Хёна открыла последнюю банку пива и большими глотками осушила ее. Это была последняя из шести банок, купленных в круглосуточном магазине.

– Хочешь пристыдить меня за то, что я ее ругаю? Все равно невозможно забрать у нее жизнь по-настоящему, так что я не делаю ничего такого. Да что я? Я ведь ни одного злобного коммента не написала!

Это ложь. Их-то Чон Хёна как раз и писала. Злобные комменты. Если собрать все ее комментарии в одном месте, они займут около шести листов бумаги формата А4.

– А ее имя? Я – Чон Хёна, а она – Хёна. Это ее сценический псевдоним, а реальное имя так вообще в точности как у меня – тоже Чон Хёна. Имя одно, а жизнь разная… Кстати, а тебя как зовут?

– Зови меня Локи. Хотя мое настоящее имя немного длиннее. Для краткости пусть будет Локи.

– Локи? Как Локи из фильмов Марвел? Необычное имечко. Ты иностранец?

– Не знаю, понравится ли Локи, что его сравнили с демоном. Этот бог весьма горделив.

– С демоном? А ты выбрал любопытную концепцию. Поняла. Тогда поверю, что ты демон. Что ж. Скорее обменяй нас с Хёной жизнями.

Хёна. Вот главная героиня жизни, судьбу которой Чон Хёна хочет украсть.

Чон Хёна терпеть ее не может. Чон Хёна. Хёна. Они и тезки, и ровесницы. Не то чтобы она ненавидела Хёну с самого начала, с момента дебюта в герл-группе. Ей просто показалось удивительным, что у кого-то из знаменитостей то же имя, что и у нее. Тогда Чон Хёна желала ей успехов. Она думала, что если Хёна, с которой у них одно имя на двоих, преуспеет, то и ее трудоустройство пойдет как по маслу. Это было, когда Чон Хёна полностью погрузилась в практику, чтобы сдать экзамен на третий уровень в школе макияжа. Потом Чон Хёна получила желанный сертификат, а группа Хёны, новости о которой она слышала время от времени, в какой-то момент совсем пропала. Таких часто называют «так и не взлетевшими айдолами».

Затем Чон Хёна устроилась на работу и там год-два страдала от обязанностей, а затем оттого, что все от нее отвернулись, и совершенно забыла о Хёне. В то время ей был необходим кто-то, кто был бы полностью на ее стороне, а не слабая ниточка вроде одного имени, которая еле-еле их связывала. Нужен был всего один человек, который бы ей улыбнулся. В день, когда подала заявление об увольнении, она желала только этого. Однако по дороге с работы домой Чон Хёна увидела улыбку Ю Иру с плаката на рекламном щите в метро. Девушка, которая смогла сдержать слезы лишь благодаря плакату напротив места, где она сидела, по возвращении домой нашла эту рекламу. А после она присоединилась к фан-сообществу Ю Иру. Все анонимы, собравшиеся там, относились к ней дружелюбно лишь по той причине, что ей тоже нравился Ю Иру. Она чувствовала, словно над бескрайней равниной, где не за что было ухватиться, вдруг опустились сотни ниточек. Чон Хёна все больше и больше влюблялась в Ю Иру. Если быть точнее, она любила эти ниточки, связанные с Ю Иру, но внушала себе, что ей нравится он сам.

Собирая информацию о своем любимце, она естественным образом узнала и о других знаменитостях. Увидела, что группа Хёны распалась и что сейчас она набирала популярность, приходя то на одно, то на другое развлекательное шоу. В одном из них она спросила: «А кто такой провидец? Это новое слово для обозначения любимца?» – чем сразу же создала себе образ «глупенькой, но честной и милой хохотушки». Каждый раз, когда Чон Хёна видела подобные клипы в своем списке рекомендаций на YouTube, ее коробило. Но кнопку удаления подобных видео она не нажимала. Вместо этого просматривала каждый такой ролик, чтобы оставить хейтерский комментарий. Сначала ее раздражало, что девушка с тем же именем, что и у нее, ведет себя как дура, а чем дольше она сидела взаперти в своей комнате, тем больше ее бесила ее популярность. Две тезки, ровесницы. Однако другая Хёна, казалось, жила несравнимо лучше, чем она, только потому, что была немного посимпатичнее. Ее обуревала зависть. Она находила статьи о Хёне и оставляла злобные комментарии. Иногда даже общалась в групповом чате антифанатов. Всякий раз, когда она видела, как окошко наполняется ругательствами в адрес Хёны, ей становилось лучше от ощущения, что она, хорошая Чон Хёна, лучше глупой Чон Хёны.

Но сейчас Чон Хёна хочет стать Хёной. И причина всего одна. Все из-за романа Хёны и Ю Иру.

– Я же говорю, что могу вас поменять. Попытка не пытка, может, попробуешь?

– И что мне нужно сделать?

– Все просто. Принеси мне рецепт души человека, чью жизнь хочешь украсть. Затем я приготовлю еду по этому рецепту и дам ее тебе, гостье. А как только ты ее съешь, сделка считается заключенной. И я в качестве платы за рецепт позволю тебе украсть ту жизнь, которую ты хочешь.

– А что это за рецепт такой?

– Блюдо, важное не для вкусовых рецепторов, а для души. История об этом воспоминании. Знаешь, как в Америке? Там заключенного, приговоренного к смерти, спрашивают, что он хочет съесть на завтрак в день казни. Последняя трапеза. Как думаешь, что люди чаще всего заказывают?

– Откуда мне знать?

– Тогда что бы ты заказала в качестве последней трапезы?

И почему вдруг камера смертников? Чон Хёна нахмурила лоб. Ей, конечно, не хотелось представлять ничего подобного, но, если бы нужно было выбрать только что-то одно, что бы это было? Десерт в отеле под названием «пинсу»[7], который она непременно хотела попробовать, но так и не смогла из-за слишком высокой цены? Или лучше попросить накрыть шведский стол? Раз трапеза последняя, ей казалось невыгодным заказывать что-то слишком дешевое. В ее голове кружились разнообразные блюда, но она не могла выбрать из них одно-единственное.

Чон Хёна отрицательно покачала головой:

– Не знаю. Ничего определенного на ум не приходит.

Тогда Локи тут же цокнул языком:

– Значит, у тебя, моя гостья, нет рецепта души.

– Что это за реакция такая? Не говори так, будто раз его нет, это огромная потеря. Я и без такой ерунды прекрасно живу. Ну, так и что чаще всего заказывают американские смертники? Икру?

– Нет. Комбо с гамбургером.

– Ну и чепуха! Рецепт гамбургеров ведь все знают. И это, получается, становится рецептом души?

– Нет, я же говорю, рецепт души – это история. Причина, почему эта еда запечатлелась в душе. Эта история и есть рецепт. А точные ингредиенты и способ приготовления не имеют значения.

Чон Хёна обдумывала слова Локи. Как он и сказал, попытка не пытка. И узнать ей нужно лишь одно – блюдо, которое Хёна считала каким-то особенным. К тому же знаменитости обычно хотя бы раз рассказывают о чем-то подобном.

«Если я смогу сделать ее жизнь своей…»

Чон Хёна допила оставшееся пиво одним глотком. Локи тут же поставил на барную стойку бокал шампанского. Настолько красивого, что его даже было жалко пить. Чон Хёна никогда раньше не пила шампанское. В бытность студенткой друзья иногда звали ее в бар, но она не могла туда пойти, боясь, что будет слишком дорого.

«А вот Хёна, конечно, пьет такое сколько влезет».

Перед глазами у нее возник образ Хёны, смакующей шампанское, сидя напротив Ю Иру. Как же бесит. Нестерпимо бесит.

– В качестве приветствия. Если ты его выпьешь, контракт вступит в силу.

Чон Хёна сжала бокал шампанского в руке, а затем осушила одним глотком.

– У тебя один месяц. Когда он пройдет, ты не сможешь больше найти этот ресторан. Ты все поняла?

Когда Чон Хёна вышла из ресторана, на улице уже было светло. Шатаясь, она пьяной походкой дошла до дома и отрубилась.

Казалось, после пробуждения и новость о романе Ю Иру, и странный ресторанчик исчезнут. Однако, когда она проснулась около часа ночи, воспоминания о том месте отчетливо вспыхнули в голове вместе с надвигающимся похмельем, а социальные сети все так же полнились слухами об отношениях Ю Иру. На всякий случай она порылась в карманах толстовки. Лепесток вишни продолжал лежать там.

Чон Хёна ввела в строке поиска «Хёна».

* * *

От насыщенного аромата кунжутного масла текли слюнки. А вид кусочков зеленого лука и семечек кунжута в самом центре куриной каши[8], аппетитно выложенной на тарелку, еще больше разжигал аппетит. Чон Хёна взяла ложку.

– На этот раз правда получится? Этот транс… Или как его там.

– Трансфер. Уже третий раз повторяю, могла бы и запомнить.

Неделю назад Чон Хёна снова пришла в ресторан Copycat. Она придвинула к стойке лицо, на котором за это время уже появились темные круги под глазами из-за бессонных ночей, проведенных за поисками в интернете, и спросила, как можно украсть чужую жизнь. Она просила рассказать об этом подробнее. Ответ был настолько прост, что ей даже стало жаль потраченного на размышления времени: «Конечно, это трансфер». В выражении лица Локи так и читалось, что она спросила о чем-то совсем очевидном, поэтому она перестала волноваться.

– Не смеши. Конечно, я могу и перепутать. Это ведь ты каждый день рассказываешь гостям о трансфере или как его там, вот и выучил. А где я, совершенно обычная девушка, могла услышать это слово? Поймай кого-нибудь на улице и спроси, знает ли он, что обмен душами называется трансфером. Хотя ладно, уже на части истории про обмен тебя примут за сумасшедшего.

– И все-таки запомни. При заключении контракта важно произносить все термины четко.

– Все равно ничего не происходит, сколько бы я ни говорила эту дурацкую фразу.

Чон Хёна воткнула ложку в середину куриной каши. Это уже третий ее прием пищи здесь. Первый раз, когда ела поккымбап[9], она так волновалась, что ложка дрожала в руке. Когда скользкий рисовый комочек, покрытый яйцом, попал в рот, ей казалось, что сейчас произойдет что-то грандиозное. Но совсем ничего не случилось. Она подумала, что, может быть, это из-за того, что она съела слишком мало, поэтому проглотила еще ложку, а потом еще и еще, пока не увидела дно тарелки. Локи сказал, что трансфер свершается только после еды и сна. Души меняются местами через двери, открытые сном. Поэтому, вернувшись домой, она заставила себя уснуть, хотя совершенно не хотела. Но, конечно же, ничего не произошло. Провалилась и вторая попытка. И вот третий раз. После долгих раздумий она снова решила прийти в ресторан Copycat, но ее волнение заметно поблекло, а сомнения сгустились, словно туман.

«Может, он и правда обычный мошенник?»

Говорит, что можно украсть чужую жизнь. Не стоило в такое верить. Чон Хёна все равно зачерпнула полную ложку куриной каши. Как же все это глупо.

«Но…»

В этом проклятом «но» и кроется проблема. Что, если это действительно возможно? Что, если она сможет стать Хёной?

Слухи о романе Ю Иру и Хёны время от времени освещались в индустрии развлечений. Говорили, Ю Иру приезжал к студии Хёны еще до того, как об их отношениях стало известно. Машину, которая точно принадлежала Ю Иру, видели стоящей у ее дома. Или же Ю Иру отправил кофейный фургончик для Хёны ей на съемки. А также другие мелочи вроде этих. Любой видел, что Ю Иру был чрезвычайно предан Хёне, поэтому и общественное мнение за последние несколько дней сильно изменилось. Некоторые фанаты, поначалу выступавшие категорически против отношений между айдолами, теперь писали посты с лозунгом #Поддержим_влюбленного_Ю_Иру. Они считали, что, в отличие от айдолов, внезапно объявляющих о добрачной беременности, не сказав заранее ни слова фанатам, лучше показывать все течение романа в милой форме. Вот так Ю Иру стал влюбленным юношей под защитой фанатов, а Хёна же, наоборот, сделалась «общим врагом». А дело в том, что любовь к романтическим жестам, которые демонстрировал Ю Иру, и симпатия к его партнерше – совсем не одно и то же. Для фанаток, мысленно вырезавших спутницу айдола, чтобы втиснуть себя на ее место, Хёна была лишь препятствием на пути их воображения.

Чон Хёна тоже хотела занять место Хёны. Если бы трансфер прошел успешно, это действительно могло бы случиться. Фантазии множества фанаток были лишь несбыточными грезами, а вот ее мечты были планом на будущее.

«Еда же все равно бесплатная. Я и так просто сидела дома безо всякого смысла, а теперь хоть появился повод выйти на улицу. Все только поэтому, а не потому, что я верю во всякие выдумки вроде трансфера. К тому же мне нравится, как уверенно разговаривает человек с моей собственной внешностью. И только это».

Чон Хёна оправдывала себя изо всех сил. Она больше не хотела испытать то разочарование, которое почувствовала, когда ей не удалось получить то, чего она так отчаянно желала. Однако ложка, которой она зачерпнула куриную кашу, дрожала и на этот раз.

– Погоди. Нельзя есть, пока не проговоришь слова контракта.

Чон Хёна, уже поднесшая ложку ко рту, остановилась:

– Опять? Снова эти заморочки?

– Пусть это и хлопотно, но ты все равно должна это сделать. В противном случае из-за неофициального контракта проблем не оберешься.

– Сам же сказал, что ты демон! Разве вы обычно не обманом заставляете людей заключать контракты?

– Я сейчас делаю это не в рамках демонических обязанностей. И раз я пришел на землю, не отчитавшись перед начальством, то могу получить выговор, если заключу служебный контракт. Поэтому важно следовать процедуре, согласно которой он не будет демоническим.

– Разве может демон получить выговор?

– Что у нас, что у вас – у госслужащих все примерно похоже. Так, начинаем.

Чон Хёна уже знала, что любые ее аргументы бесполезны. Локи отвечал на все ее вопросы, но не принимал ее мнение, что бы она ни говорила. В конце концов девушка отложила ложку. Локи, пару раз кашлянув, чтобы прочистить горло, сказал:

– Что ж, начинаем. Чон Хёна, ниже «Имитатор», и Локи, ниже «Исполнитель», заключают контракт трансфера в обмен на получение одного рецепта души человека, ниже «Объекта». Посредством трансфера Имитатор и Объект обмениваются всеми элементами физического тела и окружения. Однако трансфер не несет ответственности за изменения, происходящие в окружении из-за действий Имитатора после подписания контракта. Если Объект захочет расторгнуть контракт после трансфера, он может посетить ресторан Copycat и съесть блюдо, приготовленное по рецепту его души. Срок, в течение которого контракт может быть расторгнут, ограничен одним месяцем с момента трансфера. В этот период Имитатор и Объект могут без ограничений отыскать ресторан Copycat, который открывается каждый день на рассвете, в 6 часов 6 минут и 6 секунд. После расторжения контракта Имитатор и Объект могут проводить трансферы с кем-то другим, но уже не друг с другом.

Голос Локи громом отдавался в барабанных перепонках Чон Хёны. Его необычный акцент, с которым он зачитывал длинные предложения, делая паузы, напоминал взрывные конфетки, спрятанные внутри мороженого. Какое облегчение, что у него хороший голос. В противном случае она бы никак не смогла вынести эту скуку.

«И зачем так долго проговаривать такие простые вещи? Одним словом, он имеет в виду, что это не как в „Принце и нищем“, где герои просто обмениваются положением, сохранив при этом свои тела. И после обмена нужно вести себя осторожно. А всякую ерунду вроде расторжения договора можно и не слушать. Ведь никто его не расторгнет».

Поначалу она пришла в замешательство, когда Локи начал проговаривать условия контракта. Но, если он демон, разве не должен он протянуть ей лист бумаги, причудливо украшенный золотой фольгой, и ручку с черным пером, а затем прошептать, что они заключают контракт? Когда она задала этот вопрос, Локи ответил: «Как думаешь, с каких пор люди стали повсеместно грамотными? Даже сейчас, если брать в расчет весь мир, один из десяти человек не умеет читать. А раньше было еще хуже. Тот, кто протягивает лист с текстом, называя себя демоном, – просто мошенник. Обычно все наши контракты заключаются устно». Теперь она сожалела, что не стала больше ничего спрашивать, выслушав объяснение и решив, что оно звучит вполне логично. Скука не сильно ее тревожила. Самая большая проблема крылась в другом.

– Если ты согласна с вышеизложенным, проговори следующее предложение: «Чон Хёна становится имитатором».

– …

Самая большая проблема заключалась в том, что ей приходилось произносить это стыдное предложение вслух, словно заклинание волшебницы. Такое испытание для Чон Хёны, которая в детстве, когда друзья выкрикивали якобы магические заклинания, только открывала рот, делая вид, что повторяет за ними, казалось невыносимым.

– Не станешь повторять? Передумала заключать контракт?

Под напором Локи Чон Хёна наконец разомкнула плотно сжатые губы:

– Чон Хёна становится имитатором.

– Хорошо. Контракт заключен. Ешь.

Чон Хёна, шумно сглотнув слюну, положила ложку в рот. Сладкий мясной сок, сочащийся, когда она пережевывала волокна мелко нарезанной курицы, наполнил ее рот вместе с терпкостью рисовых зерен. Каша, оказавшаяся во рту, плавно спустилась вниз по пищеводу.

«Да уж, готовит он отлично».

Поккымбап и нэнмён[10], которые она ела раньше, тоже были демонически вкусными. Ложка Чон Хёны двигалась все быстрее и быстрее, и вскоре она уже могла видеть дно тарелки, только что доверху заполненной кашей. Девушка отложила ложку и мысленно взмолилась: «Прошу. Пусть на этот раз все получится».

* * *

– Лгунья! Наглая лгунья!

Бумс. Подушка ударила Хёну, смотрящую с монитора, по лицу. Но она продолжала лучезарно улыбаться. А подушка упала в кучу стоящих около монитора пивных банок, и остатки пива пролились на клавиатуру. Поступок, совершенно несвойственный для Чон Хёны, которая берегла свой компьютер.

Примерно на четвертом месяце затворничества она пролила на клавиатуру воду и повредила ее. Что бы Чон Хёна ни делала, починить устройство не удавалось, поэтому пришлось купить новое. Досада, которую она чувствовала все время, пока клавиатура не работала, осталась в памяти неописуемой болью. Она не могла ни писать посты в соцсетях, ни отреагировать, когда кто-то комментировал ее запись в сообществе. Хотя ей стали недоступны лишь письменные тексты, она чувствовала, будто ей зашили рот. У нее не оставалось другого выхода, кроме как сидеть в интернете с мобильного, пока не доставили клавиатуру. У Чон Хёны был бюджетный телефон, купленный родителями, когда она училась еще в старшей школе, поэтому он ловил плохо, а клавиатура была жесткой. В тот день, когда клавиатуру наконец доставили, Чон Хёна с радостными воплями кинулась забирать посылку и столкнулась с домочадцами, собравшимися в гостиной. И они, сидевшие кругом и поедавшие курицу, и девушка, прошедшая мимо них с коробкой доставки, которую забрала от входной двери, сделали вид, что не заметили друг друга. Чон Хёна вошла в комнату, села на корточки с клавиатурой в обнимку и поклялась никогда не ломать ее.

Однако ей не удалось сдержать сиюминутный гнев. А все из-за нового видео Хёны. Там она говорила: «Блюдо всей моей жизни? Конечно, это рамён[11]. Я не могу его не есть, даже зная, что мой рабочий день всегда заканчивается поздно ночью и на следующий день лицо опухнет». Хёна только что снялась в качестве гостьи в программе, где создавала новый рецепт рамёна.

«Рамён, значит? А ведь в прошлый раз она точно говорила о куриной каше. Каша, которую мама готовила ей во время простуды. Сама же сказала, что это блюдо всей твоей жизни. А до этого был поккымбап, который отец готовил в качестве ночного перекуса!»

На следующий день после того, как Чон Хёна съела куриную кашу, снова ничего не произошло. Она села за компьютер, изо всех сил убеждая себя, что все равно ни на что не надеялась, чтобы подавить разочарование. Она даже думала отправить Хёне личное сообщение и спросить ее напрямую. О том, что она бы хотела съесть перед смертью. Хёна славилась тем, что часто отвечала на сообщения фанатов. Но когда она зашла на страницу Хёны, увидела, что комментарии и личные сообщения там закрыты. Концентрация хейта настолько зашкалила, что ей даже пришлось опубликовать объявление о том, что комментарии и личные сообщения временно недоступны. Среди этих злобных комментариев были и те, которые оставила сама Чон Хёна.

В конце концов ей снова пришлось смотреть программы с участием Хёны и ее интервью в журналах, чтобы найти что-то, что могло сойти за рецепт ее души. Она подавила кипящее раздражение и начала искать видео. Во время поиска информации о Хёне девушка обнаружила, что та на удивление мало говорит о личном. Чон Хёна думала, что раз девушка поддерживает образ хохотушки, то разбалтывает все всем вокруг, так что узнать рецепт души не составит труда, но это оказалось не так. Чон Хёна с трудом раскопала историю о поккымбапе, который готовил отец, в статье длиной менее десяти строк, которая вышла в журнале почти сразу после дебюта Хёны. Хотя Хёна довольно часто снималась тут и там, она не была достаточно популярной, чтобы журналы публиковали эксклюзивные интервью с ней или приглашали в качестве единственного гостя на развлекательные шоу, поэтому отыскать информацию о ней было так же просто, как достать звезду с неба или найти иголку в стоге сена.

«Рамён, говоришь? Все, что ты называла блюдами своей жизни, не являлось рецептом твоей души! Очевидно, что и слова о том, что тебе нравятся те блюда, и их истории – все это ложь. И почему я должна так из-за тебя напрягаться?»

Разумом она понимала, что это не вина Хёны. Вероятнее было, что солгал Локи, а не Хёна. Ведь трансфер душ никак невозможен. Однако выпитые одна за другой банки пива лишили ее разума, оставив только эмоции.

«Может, хватит? Это же такая глупость».

Чон Хёна закрыла видео.

«Чем это отличается от веры в то, что к тебе прилетит сова с приглашением в школу магии? Демон, говорите? Да какой демон станет напяливать на себя фартук и готовить? А собирать рецепты? Ладно. Я просто подыграла ему от скуки. Я ведь не поверила взаправду. Так что теперь хватит. Перестану и…»

Ее рука, привычно обновлявшая соцсети, замерла. Чон Хёна на мгновение тупо уставилась в монитор, продолжая сжимать в руке мышь. На экране возник текст, но она совершенно его не видела.

«И что я сделаю, когда перестану?»

Чон Хёна прикусила кончик ногтя. Вдруг среди случайных постов, появившихся в соцсети, ее внимание привлекла реклама. Это было объявление о поиске сотрудников в салон красоты. При виде рекламного сообщения «Набираем визажистов в „Лайк Ми“», любимый салон красоты Хёны» ее палец выскользнул из сжимающих его губ.

«В одном из развлекательных шоу говорили, что Хёна до чертиков близка с сотрудниками салона, который она посещает. А с некоторыми из них даже иногда обедает. Точно. Вот оно! Пусть она и лжет на шоу и в интервью, но не станет же обманывать, если поболтать с ней наедине во время обеда».

Единственный способ узнать настоящий рецепт души Хёны – это устроиться туда на работу и сблизиться с ней. Чон Хёна нажала на ссылку в рекламном посте. В новом окне появилась страница для подачи заявки. Она навела курсор на кнопку «Откликнуться». Коллективная сила всех тех, кто смотрел на нее как на мусор, словно уперлась в кончик пальца Чон Хёны, не давая ей щелкнуть клавишей.

Но. Но. Но. Чон Хёна, повторяя бесчисленное множество «но», направила в кончик пальца всю силу своего желания.

«Но это может быть мой последний шанс».

Единственный шанс, который позволит ей больше не проходить с невозмутимым видом мимо домочадцев, жующих вместе курочку. Шанс зажить счастливой жизнью без единой душевной раны, просто мило улыбаясь. Шанс получить кого-то, кто будет улыбаться ей в трудные времена.

Чон Хёна крепко зажмурилась и щелкнула мышкой.

* * *

– Однако.

Как только это слово вырвалось изо рта начальника, с которым она проходила собеседование, Чон Хёна интуитивно поняла, что провалилась. Юбка костюма плотно сжимала ее талию. Одежда, которую она надевала на выпускной в университете, за это время будто уменьшилась. Взгляд начальника, который оглядел ее с ног до головы, когда Чон Хёна вошла, с тех пор был сосредоточен только на ее резюме.

«Так и знала, что нужно было купить новую одежду».

Она не указала в резюме свой прошлый опыт работы. А все потому, что не смогла придумать, что ответит, если ее вдруг спросят, почему она ушла. Не могла же она сказать, что ее преследовал начальник. Мир этой индустрии тесен. Высока вероятность, что они так или иначе знают друг друга. Удалив свой предыдущий опыт работы, Чон Хёна оказалась безработной в течение трех лет после окончания учебы.

– Ваш перерыв после окончания учебы довольно велик. А это все ваше портфолио? Что вы делали все это время? – спросил начальник, положив резюме себе на колени.

Портфолио, которое приложила Чон Хёна, было подготовлено, когда она впервые готовилась к трудоустройству, поэтому бо́льшая часть мейков, представленная там, успела выйти из моды.

– Немного подрабатывала… или вроде того, – промямлила в ответ Чон Хёна. Жар ударил ей в лицо.

Начальник задал еще несколько бесполезных вопросов и поблагодарил ее за визит. Собеседование закончилось. Чон Хёна собрала портфолио и сумку, которые принесла с собой, а затем рассеянно вышла из офиса. Как только Чон Хёна открыла дверь и оказалась снаружи, ноги у нее подкосились. Она чувствовала, что и сама стала такой же бесполезной, как ее портфолио. Бейдж для интервью, на котором было указано ее имя, коснулся тыльной стороны руки девушки. Чон Хёна сняла его с шеи и швырнула вниз на лестницу.

– Вот те на! Мне показалось, что что-то прилетело сверху. Ого, а почему здесь мое имя?

Чон Хёна, вздрогнув от удивления, поднялась. Лицо, которое она видела сотни раз на своем мониторе, сейчас смотрело на нее снизу лестницы. Это была Хёна. Она помахала именным бейджем.

– Это ваше?

Чон Хёна побежала. Она лихорадочно понеслась вниз по лестнице и проскользнула мимо Хёны. Только добежав до входа в здание, она остановилась, чтобы перевести дыхание, но ударилась о кого-то плечом. Чон Хёна тут же поняла, кому принадлежит голос, раздраженно бросивший: «Это еще что за наглость?» Она слушала его каждый день, поэтому не могла не узнать. Чон Хёна подняла голову и увидела человека, с которым столкнулась. Конечно, это был Ю Иру.

– Что уставилась? Извиниться не хочешь?

– П-послушайте… Я ваша фанатка!

Душа одолела разум и вдруг вырвалась наружу. Чон Хёна, ты сумасшедшая! Но даже обмирая от ужаса, девушка ждала реакции Ю Иру. Ее сердце колотилось так, что она даже подумала, а не это ли чувствует человек, только что подаривший цветы своей первой любви и теперь ждет услышать хоть одно доброе слово в ответ.

– Ты что, сасэн?[12] Если да, то свали с глаз моих, как и полагается сталкерам, – махнул Ю Иру рукой, словно отгоняя летающую перед ним муху.

Чон Хёна, будто подгоняемая этим жестом, вышла из здания. В автобусе, который вез ее домой, девушка старательно пыталась загнать раздраженный голос Ю Иру на дно своей памяти. Это был не он. Это не мог быть он. Как только Чон Хёна вернулась домой, она расстегнула сдавливающую ее юбку и рухнула на одеяло.

«Лучше бы я исчезла из этого мира, став пылью».

Она лежала, тупо уставившись на парящие в воздухе пылинки, когда вдруг раздался сигнал мобильного. Чон Хёна, бессильно вытянув руку, взяла телефон, проверила сообщение и тут же рывком села.

«Приходите через четыре дня, дополнив портфолио. Проведем повторное собеседование».

Чон Хёна спешно вскочила и открыла ящик комода. В углу послушно лежала косметичка, которую, как она думала, никогда больше не возьмет в руки. Последний шанс таился внутри нее самой.

* * *

Дни Чон Хёны проходят крайне упорядоченно. После того как она устроилась на работу в косметический салон «Лайк Ми», ее жизнь стала такой упорядоченной, что это произвело бы впечатление на любого. Она просыпается в 6:00, за полчаса добирается на автобусе до салона, готовит инструменты и начинает тренироваться. Если вдруг появлялось ночное бронирование, она вызвалась, чтобы в помощники обязательно брали ее. Хотя клиентов, которые приходили бы специально к Чон Хёне, пока не было, она выполняла задачи, которыми обычно занимается самый младший из сотрудников, например подтверждение бронирования, заказ еды и тому подобное, поэтому рабочее время проходило быстро.

Не только Чон Хёна, но и все в «Лайк Ми» всегда были заняты. Хотя рабочий день официально длился до 19:00, мало кто уходил вовремя. Бывало, что клиенты записывались на позднее время или кто-то готовился к конкурсам, так что свет в салоне обычно горел до 23:00. Хотя Чон Хёна не обслуживала личных клиентов и не готовилась к конкурсам, она все равно оставалась в салоне допоздна и тренировалась самостоятельно. Начальник похвалил девушку за усердную работу над своими навыками, но у нее была другая цель.

– Та-дам! Время перекуса! Поешьте и продолжайте работу.

Конечно, она пришла и сегодня. Приступив к работе, Чон Хёна узнала, что Хёна приезжает в салон в промежутке между восемью и десятью часами вечера. Когда бы она ни появлялась, она всегда брала с собой перекус, садилась за столик у окна и болтала с сотрудниками.

«Хёна, можно сказать, одна из основателей. Салон стал известным благодаря тому, что она рассказывает о нем всем знаменитостям, которым срочно нужно сделать макияж. Поэтому и начальник к ней так добр» – именно такой ответ Чон Хёна получила, когда спросила, близка ли Хёна со здешними сотрудниками. Это был шанс. Если только ей удастся вклиниться в разговор, она сможет спросить у Хёны о ее любимом блюде.

Однако проблема как раз в том, что войти в эту группу непросто. Большинство тех, кто окружает Хёну и с кем она делит перекус, – старшие работники салона. Стоило Чон Хёне посмотреть в их сторону, как они в ответ сверкали глазами, будто спрашивая, как она смеет даже думать о том, чтобы приблизиться. Девушка молча водила кистью по лицу тренировочного манекена и поглядывала в сторону Хёны, выжидая момент, чтобы заговорить с ней.

– Новенькая, и вы тоже перекусите. У нас тут эклеры.

Пока она орудовала кистью, Хёна сама к ней обратилась. Прежде чем Чон Хёна успела ответить, в нее впились взгляды людей, сидевших вокруг знаменитости. В их глазах так и читалось невысказанное: «Ты должна сама отказаться».

– Хёна, ну ты чего? Если к нам сядет новенькая, будет неловко.

– Верно. Нам всем будет неловко. Мы сами позаботимся о ней позже. Не волнуйся.

– Хёна, а ты очень печешься об этой новенькой. Это ведь ты попросила начальника, чтобы он еще раз провел с ней собеседование? Почему ты это сделала? Или вы знакомы?

О чем это они? Чон Хёна, делая вид, что сосредоточена на манекене перед собой, навострила уши, чтобы услышать каждый их шепоток.

– Ничего такого. Мы просто случайно встретились, и мне показалось, что она плохо прошла собеседование и очень расстроилась. А такие люди, чувствующие насущную потребность в работе, и трудятся усердно, разве нет? Вот я и сказала об этом начальнику. А пройти ей удалось, потому что она сама постаралась.

– Как бы там ни было, Хёна, вечно ты вмешиваешься в чужие дела.

Когда разговор, казалось, на мгновение прервался, прохладный ночной ветерок скользнул сзади по шее Чон Хёны. Похоже, кто-то открыл окно.

– А это, случайно, не машина Ю Иру около здания? Хёна, похоже, он приехал за тобой. И как ему удается быть таким милым!

– Хёна, похоже, тебе пора, раз любимый ждет тебя. Спускайся скорее.

Раздались взволнованные голоса. Чон Хёна снова повернула голову и посмотрела в сторону окна, где сидела Хёна. Там собрались коллеги и выглядывали наружу. Они подтолкнули Хёну в спину, и она очень медленно двинулась в сторону дверей.

– Но мне бы хотелось еще побыть здесь. – Бормотание девушки было таким мягким и тихим, как плавно поворачивающаяся дверная ручка, поэтому никто, кроме внимательно наблюдавшей за ней Чон Хёны, его не услышал.

Хёна исчезла за дверями салона.

«Она попросила провести для меня повторное собеседование? Хёна? Но с чего вдруг?»

Она вспомнила, как в день, когда она провалила собеседование, Хёна подняла ее бейдж на лестнице. Они ведь столкнулись тогда всего на мгновение, так почему же? Девушка никак не могла понять причины. Хёна, которую она видела через монитор, была совсем не такой. Бездумная, беззаботная, высокомерная дурочка-принцесса, которой плевать на всех вокруг. Хёна должна была быть именно такой. Только в этом случае получалось ее ненавидеть так сильно, как хочется.

– Ох, Хёна забыла сумочку. Но она же сказала, что завтра в салон не будет заезжать, а сразу отправится на съемки.

– Кто-нибудь отнесите ей. Пока машина Ю Иру еще стоит у нашего здания.

На лицах людей, собравшихся у окна, появилось недовольство. Чон Хёна, решив, что наступил подходящий момент, сделала шаг вперед:

– Может быть, я отнесу?

Никто не стал возражать. Она взяла сумочку и вышла из салона вслед за Хёной. Если все получится, она сможет спросить Хёну, какая у нее любимая еда. А может быть, и Ю Иру удастся увидеть. После того как устроилась на работу, она больше не могла искать ни видео, ни фотографии с ним. Она была слишком занята, уставала, а еще… Чон Хёна помотала головой. Если бы она хотела, она бы могла на него смотреть. Материалы, хоть и немного, можно было бы искать по дороге на работу и с работы в метро, а также перед сном. Однако причина, по которой она этого не делала, заключалась в том, что на все это накладывался образ Ю Иру, отмахивающегося от нее, словно от мухи. Чон Хёна так и не приняла это. Ю Иру должен был оставаться ее любимчиком.

«Вон она! Но что она делает? Почему не выходит на улицу?»

Чон Хёна, выйдя из лифта, увидела спину Хёны, сидящей на корточках за входными дверями в здание. Девушка вытянула шею и крутила головой, будто внимательно высматривала кого-то.

Чон Хёна подошла к ней сзади:

– Извините, уважаемая Хёна.

Чон Хёна слегка похлопала тезку по плечу. На короткий миг ее плечи сжались, как тельце зверька, который пытается защититься. Чон Хёна через плечо протянула ей сумочку.

– Вы оставили…

Хёна снова превратилась из зверька в человека:

– Я немного испугалась. Вы же новенькая? Спасибо. Кстати, можно звать меня просто Хёной. И не говорите так формально. Да и я сама хотела бы перейти на «ты». Мне бы хотелось подружиться.

– Со мной? Но зачем вам?

– Эй, говорю же, можно на «ты». У нас ведь даже имена одинаковые. Так удивительно. А теперь будем разговаривать неформально, хорошо? На счет три. Раз, два, три!

– Тогда, ну… Хорошо. Давай на «ты».

Не было ни одной причины отказывать Хёне. Если говорить неформально, они смогут быстрее сблизиться. А значит, повысится и шанс разузнать рецепт души.

«Наверное, будет странно, если я сейчас спрошу, какое блюдо ей нравится?»

Но сейчас может быть их единственная возможность поговорить наедине. Пока Чон Хёна колебалась, двери в здание открылись. Длинная тень, созданная уличными фонарями, накрыла Хёну.

– Думала, я не найду тебя, если ты тут спрячешься? – вошедший в здание Ю Иру грубо схватил Хёну за руку и поднял на ноги. Когда он тащил ее за собой наружу, девушка помахала Чон Хёне на прощание.

«Какая странная сцена».

С чего ей вдруг показалось, что на мгновение тень Ю Иру проглотила Хёну?

Чон Хёна уже видела похожую тень. Тень, преследовавшую ее по пятам. Подавляющий страх. Поэтому она решила перестать об этом думать. Не думать ни о чем, кроме цели – разузнать рецепт души. Ниточка, которую протянула ей Хёна, была намного более отчетливой, чем любая из тех, что она видела от людей в комментариях в сообществе, поэтому Чон Хёне казалось, что она вот-вот за нее схватится, стоит только решиться.

Упустить такой шанс нельзя.

Ю Иру должен был оставаться ее любимчиком, а Хёна была его девушкой.

* * *

В зеркале уборной отразились красные, с лопнувшими капиллярами глаза. Чон Хёна хорошенько потерла их обеими ладонями. Тушь размазалась и окрасила область вокруг глаз в черный цвет.

«Хуже некуда, правда».

В этот день все пошло не так. Она перепутала время бронирования двух клиенток, и из-за этого на нее поступила жалоба. Она допустила ошибку при заказе товара и пролила сок на одежду клиентки. До того момента в упреках начальника слышался смех. Однако, когда Чон Хёна сбрила половину брови клиентки, веселье полностью исчезло из его голоса. Он похлопал ее по плечу, жестом веля ей выйти. Ей вдруг вспомнилось предыдущее место работы, и на глаза навернулись слезы. Чон Хёна поспешила выйти из салона и направилась в туалет. Ей казалось, что ее будут ругать еще больше, если она расплачется в уборной внутри салона и столкнется с кем-нибудь из коллег.

«Похоже, ничего у меня не выходит. Может, и отсюда надо уволиться?»

Воспоминания о негативном опыте, которые до сих пор спали в голове Чон Хёны, свернувшись клубком, словно змеи, вдруг расправились и поглотили ее. И вот когда она стояла и рассеянно смотрела на льющуюся из крана воду, дверь в уборную открылась. Чон Хёна поспешно закрыла кран. Оказалось, это Хёна. Девушка, увидев Чон Хёну, замерла на месте, будто та приказала ей остановиться. Вру-у-ум. Звук вибрации мобильного телефона разнесся в тишине уборной. Хёна выпалила:

– Ты уже ела?

Чон Хёна, не понимая, почему ее вдруг об этом спрашивают, отрицательно покачала головой. Тогда Хёна широкими шагами подошла к раковине и схватила ее за руку.

– Тогда идем есть. Я все оплачу.

– У меня еще рабочий день не кончился.

– Я поговорю с начальником. Идем. Ну?

Чон Хёна послушно следовала, куда вела ее Хёна. Все время, пока они вместе спускались на лифте на подземную парковку, у той вибрировал телефон. Она села в машину Хёны и поправила макияж с помощью косметички, которую та протянула ей, вынув из сумочки. И даже тогда откуда-то продолжал доноситься звук вибрирующего телефона. Только когда Чон Хёна почти закончила приводить лицо в порядок, она поняла, откуда он исходит.

Источником была маленькая сумочка Хёны, которую та бросила на заднее сиденье машины.

* * *

– Два комплексных обеда. Еще добавьте салат с вялеными помидорами. И принесите бутылку вина. Не приносите блюда отдельно, а подайте их все сразу.

Они приехали в ресторан. Чон Хёна, у которой свербело в горле от напряжения, все время пила воду. Дело было не в том, что у нее вызывала неловкость атмосфера ресторана или сидящая напротив Хёна. Больше всего ее нервировал звук. Непрекращающийся звук вибрации мобильного телефона.

Даже когда Хёна села за столик и начала делать заказ, ее телефон продолжал неистово гудеть в сумочке. Звук был резким, словно сигналил не о том, что нужно принять вызов, а о том, что если этого не сделать, произойдет катастрофа. Каждый раз, когда вибрация морщила тонкую кожу сумочки, Чон Хёна нервничала. И это происходило несмотря на то, что звук был адресован совсем не ей. Ощущение было таким, словно она сидела напротив бомбы, которая могла взорваться в любой момент.

А вот хозяйка мобильника не обращала никакого внимания на беспокойство сидевшей напротив девушки, не смотрела в сторону сумочки и внимательно изучала меню. Но Чон Хёна видела, что каждый раз, когда раздавался предупреждающий сигнал, на тыльных сторонах рук, державших меню, напрягались синие вены. Хёна закончила заказ, очень медленно прочитав каждую букву в меню. Когда официант забрал меню, Хёна сцепила пальцы рук. Чон Хёна, увидев, как при очередной вибрации длинные ногти девушки впились в тыльные поверхности рук, не сдержалась:

– Телефон все звонит и звонит. Точно можно не отвечать?

Только после ее слов Хёна посмотрела на сумочку, лежащую на соседнем стуле. На секунду Чон Хёна испугалась. Профиль Хёны, с которого исчезла улыбка, выглядел как лист высохшей акварельной бумаги. Чон Хёна впервые видела такое выражение на лице Хёны, которая всегда улыбалась, но для нее самой оно было привычным. Все время, пока она сидела взаперти в своей комнате, ее отражение в мониторе выглядело именно так. Чон Хёна, сама того не осознавая, провела рукой по своему лицу – от щеки к подбородку.

– Я отойду ненадолго, отвечу.

Хёна, крепко сжав телефон в одной руке, встала. Только после того как девушка исчезла на балконе, Чон Хёна поняла, что и ее мобильник тоже вибрирует. На экране одно за другим появлялись уведомления о сообщениях. Она нажала на них, чтобы проверить. Большинство сообщений пришло из групповых чатов и сообществ, где собирались фанаты Ю Иру.

«Минуточку. Это еще что? Эксклюзив. На самом деле Ю Иру оказался сталкером?»

Пальцы торопливо забегали по экрану. Дрожащей рукой она кликнула ссылку на статью. Возможно, все дело было в том, что вайфай работал плохо, но прикрепленная к статье фотография медленно загружалась сверху вниз, словно прокручиваясь. В тот момент, когда она полностью прогрузилась, Чон Хёна прикрыла рот рукой:

«Нет. Это не может быть правдой. Это невозможно».

На квадратике фотографии Ю Иру держал стоящую на коленях Хёну за волосы и замахивался кулаком. Девушка же, сжавшись, вытянула скрещенные руки, словно пытаясь остановить летящий ей в лицо кулак. Из сумочки вывалились помада, кошелек и пузырек с лекарством. Эти разбросанные мелочи показали, что два человека на фото только что дрались.

Чон Хёна, продолжая прикрывать рот рукой, сделала пару коротких вдохов и прочитала статью.

«Действительно ли Ю Иру и Хёна состоят в романтических отношениях? Слух об их романе возник неожиданно. После этого мы решили эксклюзивно осветить реальное положение вещей в паре айдолов, которые со стороны выглядели как настоящие влюбленные…»

Суть статьи была такова. У Ю Иру и Хёны нет нормальных романтических отношений, и причина в том, что Ю Иру уже давно преследует Хёну. В пользу этого говорит тот факт, что в прошлом девушка трижды заявляла о преследовании, и есть доказательства того, что преследователем был именно Ю Иру. Среди них были и фотографии, которые показывали Ю Иру влюбленным до безумия. На них Ю Иру стоит перед домом Хёны, ожидая, когда она выйдет. В статье было сказано, что большинство из них были сделаны до того, как молодые люди начали встречаться, а также у них есть голосовой файл, на котором Хёна умоляет Ю Иру больше к ней не приближаться.

«Эта статья – дело чести репортера. Потерпевшая неоднократно обращалась к журналистам с просьбой стать свидетелями. Однако из-за особенностей работы в сфере развлечений репортеру нелегко сделать выбор в пользу того, чтобы испортить отношения с тем или иным агентством. Тем временем поползли слухи о романе между молодыми людьми, и все решили, что это даже к лучшему. Однако один из репортеров, ждавший возможности заснять милую сцену между влюбленными, в итоге получил свидетельство насилия, опубликованное выше. Затем он связался с Хёной. Девушка призналась, что планировала подать на Ю Иру в суд, но агентство удерживало ее от этого шага. Тогда появились слухи об их романе, и оба агентства выпустили подтверждающие статьи ради собственной выгоды. Хёна сказала, что она этого не хотела. Заявление агентства позволило сталкеру беспрепятственно вторгнуться в личное пространство Хёны, и она никак не могла защитить себя от насилия. В тот момент, когда была сделана фотография выше, Хёна просила Ю Иру уйти из ее жизни. Эта статья опубликована с разрешения Хёны, а репортер, сделавший ее, будет поддерживать Хёну, какой бы выбор она ни сделала».

Рука, которую Хёна прижимала к губам, бессильно скользнула вниз и упала на колени. Когда Чон Хёна нажала большим пальцем на окошко статьи, чтобы закрыть его, ей вспомнился тот день, когда она спустилась по лестнице, чтобы отдать Хёне сумочку, а та сидела на корточках в конце лестницы. И то, как перед ней появилась длинная тень Ю Иру. В тот день она подумала, что тень странным образом поглощает Хёну. На это воспоминание наложился образ самой Чон Хёны, которая зашла в круглосуточный магазин и долго бродила там между полками, чтобы скрыться от преследовавшего ее после работы начальника.

«Но. Но. Но…»

Ю Иру не может быть таким. Нельзя, чтобы он был таким. Потому что Ю Иру, Ю Иру – мой… В ушах Чон Хёны раздалось бормотание Ю Иру в тот день, когда они столкнулись. Ей так хотелось изо всех сил сделать вид, что она его не слышит. Тот голос, сказавший: «Что за наглость?» И даже в это время на экране телефона Чон Хёны бесконечно всплывали сообщения.

«Постанова какая-то».

«Бедняжка Иру нарвался на гадюку в траве».

«Зачем Иру преследовать кого-то вроде Хёны?»

«Похоже, они это вместе с репортером придумали. Чтобы просмотры поднять».

«Может, она хочет шантажировать его?»

«Вы посмотрите на фото, опубликованное вместе со слухами об их романе. Хёна счастливо улыбается, ну и какое может быть преследование?»

«Разве может жертва преследования постоянно улыбаться по телику? Не врите…»

Сообщения, мелькавшие на экране телефона, были очень похожи на шепотки, которые Чон Хёна слышала на своей первой работе.

«Ю Иру – мой любимчик. Но почему же он мне так понравился?»

Гипноз, которым она с легкостью себя опутала, развеялся так же легко. Официант, толкая перед собой тележку с едой, встал рядом со столом. Хёна, до этого исчезнувшая на балконе, вернулась на свое место.

– Прости. Что-то много бесполезных звонков.

Когда Хёна села, на стол поставили тарелки. Первое и второе блюда, а также салат, который она заказала дополнительно, стояли так плотно, что большой стол начал казаться тесным. Хёна сделала вид, что тихонько хлопает в ладоши от удовольствия с легкомысленным видом.

– Сегодня мне как раз хотелось наесться до отвала. Давай есть. Или нет? Может, для начала чокнемся?

Чон Хёна приняла из рук девушки бокал вина. Ей показалось, что она просто обязана сделать все, что скажет Хёна, которая улыбалась совершенно обыденно, и неважно, что это будет. Поэтому Чон Хёна усердно ела и пила. Стейк, который она пробовала впервые, оказался настолько вкусным, что ей хотелось вопить от восторга. Гармония между мясом и соусом, щекотавшая ее язык, прежде чем проникнуть в горло, взрывалась, словно хлопушка. Вкус был достаточно хорош, чтобы не обращать внимание на прерывистую вибрацию мобильного в кармане. На почти пустую тарелку Чон Хёны опустился стейк.

– Съешь и мой тоже. Ты, похоже, любишь мясо?

– Не знала, что люблю, но, похоже, это так.

– Как это? Хотя да, я тоже не знаю, что мне нравится. В передачах ведь постоянно задают этот вопрос про любимое блюдо. Я всегда теряюсь, не зная, что на это ответить.

Вилка соскользнула со стейка.

– Я читала в одном журнале, что тебе нравился поккымбап, который готовил для тебя отец, когда ты была маленькой.

– Ох, ты это читала? Это ведь было в самом начале после дебюта. Извини, это ложь. Дело в том, что агентство определило для каждой из девушек концепцию. И я играла роль принцессы, которая выросла в дружной семье, окруженная любовью. Этот ответ тоже придумало агентство. На самом деле папа никогда не готовил мне поккымбап. Я ведь была трейни[13] с пятнадцати лет. И даже до этого, когда я что-то ела, меня ругали, говоря, что я толстею. Мама и папа были очень строгими. Пока другие члены семьи ели курочку, я в одиночестве жевала салат. Тогда мне было очень грустно.

«Мне знакомо это чувство».

Чон Хёна, собиравшаяся было произнести это, закрыла рот.

«Так и знала, что ты лгунья».

Она лгунья. А неутихающие звонки точно идут из агентства. Прочитав статью, они наверняка угрожают Хёне, что расторгнут с ней контракт или подадут в суд по всей строгости закона. Даже небольшое агентство может без труда оборвать одной знаменитости карьеру в индустрии. Ведь все закончится, если просто не давать работы. Знаменитости могут существовать лишь в том случае, если они остаются на виду. Однако Хёна говорит, что это совершенно неважные звонки, и улыбается, словно ничего не случилось. Но почему же? Один этот вопрос продолжал крутиться на языке у Чон Хёны.

– Один мой знакомый говорит, что блюдо, которое приходит на ум прямо перед смертью, и есть любимое.

– Ух ты, а это имеет смысл. Блюдо, которое хотелось бы съесть прямо перед смертью, говоришь…

Чон Хёна подцепила вилкой последний кусочек стейка. Жуя стейк, который Хёна разрезала и протянула ей, девушка еще больше захотела спросить: «Почему? Ну почему же?»

– О! Одно такое есть. Участницы группы, где я раньше состояла, ее еще потом расформировали, без ведома нашего менеджера устроили для меня вечеринку в честь дня рождения. И это был первый мой день рождения после дебюта. Тогда за нами пристально следили, чтобы мы не толстели. Но наша лидер тайно купила в магазине коробку чокопаев, сложила их в форме торта и воткнула туда свечи. И мы, боясь поправиться, впятером разделили один этот торт. Было забавно видеть, как каждая из нас слизывает с пальцев все до последней крошки, и мы смеялись друг над другом как сумасшедшие. Тогда я была по-настоящему счастлива.

Выходит, когда Хёна радуется по-настоящему, даже ее голос меняется. Хотя Чон Хёна посмотрела огромное количество видео с ней, она никогда не замечала, чтобы та говорила подобным голосом.

– Наша группа не просуществовала и года, прежде чем ее распустили. Это была инициатива агентства. Так что теперь нас разбросало поодиночке. Одно время, когда у меня не было работы, я не знала, что должна делать, оставшись одна, и всякий раз меня поддерживали воспоминания о том чокопайном торте. Так что, если мне скажут съесть только одно блюдо перед смертью, я выберу его. И пока его ем, буду молиться, чтобы в следующей жизни мы вместе с другими участницами снова точно так же пели. Чтобы мы смогли выпустить невероятный хит и попасть с ним на все билборды.

Стейк мягко скользнул вниз по пищеводу. Чон Хёна наконец произнесла слова, которые все это время вертелись у нее на языке:

– Почему ты решила сегодня угостить меня?

Почему же? Сколько бы она ни думала, понять не могла. Разве у Хёны сегодня не худший день? Так что вообще могло заставить ее угостить кого-то в такую минуту? Вместо ответа Хёна немного поковыряла вилкой в салате перед ней и сказала:

– Нашла.

То, что она сейчас протягивала, оказалось вяленым помидором в листьях салата.

– Мне они нравятся из-за названия: «вяленные на солнце помидоры». Конечно, я знаю, что на самом деле их не сушили на солнце. Но если произнести вслух «вяленный на солнце», возникает чувство, словно меня освещают его лучи.

Хёна положила помидор в рот.

– Я эгоистка, поэтому не могу пожелать счастья всем людям мира. Но кому-то все же хочется. Так что иногда я желаю счастья Хёне, бесчисленным Хёнам, живущим в разных уголках планеты.

Хёна очень медленно прожевала помидор, проглотила его и продолжила:

– Сегодня у меня очень трудный день. Трудный и грустный. Поэтому мне захотелось, чтобы хотя бы ты, девушка с таким же именем, была хоть чуточку счастлива. Вот и все.

Вяленные на солнце. Чон Хёна положила это слово себе под язык и попробовала медленно покатать его.

* * *

Последний день.

6:00. Чон Хёна стояла перед рестораном Copycat. Стукнул ровно месяц с тех пор, как она его обнаружила. Раз Локи сказал, что по прошествии месяца после подписания договора она больше не сможет увидеть ресторан, похоже, сегодня последний шанс заключить сделку на рецепт души. Чон Хёна пристально уставилась на ручку ресторана.

«Ресторан Copycat. Имитатор. Даже в названии ресторана есть это слово».

Имитатор, имитация. Этим словом называют продукт, созданный путем подражания чему-то популярному. В индустрии красоты ничто не ранит самолюбие больше, чем слово copycat. Независимо от того, насколько хорошо ты умеешь делать макияж, если у тебя нет собственной техники, трудно избежать саркастических замечаний в стиле «Ты все равно лишь имитатор». Чон Хёна вспомнила, как на предыдущей работе коллеги шептались о новой актрисе: «Она полностью имитирует Син Мину». В индустрии развлечений человек тоже является продуктом. И похоже, большинство людей тоже думало так. Ведь иначе, если бы они признавали, что знаменитость по ту сторону монитора – точно такой же человек, как и они сами, они бы не смогли оставлять все эти злобные комментарии. Чон Хёна стерла все ядовитые комментарии о Хёне, которые написала в прошлом. Теперь, видя что-то подобное о Хёне, она чувствовала не радость, а одну лишь боль. После того как стало известно о преследовании Ю Иру, Хёна объявила о временном перерыве в своей карьере. А Чон Хёна вышла из фан-сообщества Ю Иру. А еще удалила свои аккаунты в соцсетях. Вдруг, если ей снова захочется скрыться от мира, возникнет искушение вернуться в привычную среду? Когда Чон Хёна пошла извиняться перед начальником, она хотела убежать. И сейчас хочет убежать каждый раз, когда совершает ошибку. Поэтому ей пришлось полностью перерезать эту нить. Привязанность, которую она чувствовала когда-то, – ее спасение. Но теперь Чон Хёна научилась стоять, не держась за спускающиеся из виртуального мира ниточки.

«А Хёна, конечно, не знает, что я собиралась украсть ее жизнь».

Она чуть не стала имитатором. Чуть не вырезала кого-то другого, кого оценила только по внешней, видимой оболочке, чтобы вставить в свою жизнь. Что бы случилось, сделай она это? Стала бы украденная жизнь полностью принадлежать ей? Чон Хёна посмотрела на свой белесый силуэт, отражающийся в стеклянной витрине ресторана. Когда она обнаружила его впервые, в капюшоне ее толстовки лежало шесть банок пива, но теперь она стояла, сжимая в руках косметичку. Этого достаточно.

«Если я еще когда-нибудь его обнаружу, обязательно скажу, что назвать ресторан „Кимбапным адом“ было бы лучше».

6 часов 6 минут 6 секунд утра. Чон Хёна обернулась. Ресторан Copycat вдруг исчез, словно кто-то стер его ластиком.

Недожаренные яичные рулетики

Между пером Montblanc Meisterstück 149 18C OB, выпущенным в 1960-х годах, и часами Cartier Santos Galve XL втиснулась фотография образцового офисного стола. Мир внутри ленты шириной в три квадратика, которая бесконечно разворачивается вниз, стоит провести пальцем, идеален. Сейчас шесть тысяч девятьсот девяносто два подписчика. Он проверяет их число каждый день, возможно, потому, что до семи тысяч осталось всего восемь человек. И сожалеет каждый раз, когда лицо женщины, приславшей свое фото в личные сообщения с подписью, что хочет встретиться, оказывается в его вкусе. Множество фотографий. Как было бы хорошо, если бы все на них действительно принадлежало ему!

– Пён Манджин, ты отправил материалы, которые нужно было проверить по запросу, полученному из отдела продаж?

Менеджер Ли слегка ударил по столу Пён Манджина документами, которые держал в руке. Тот украдкой сунул мобильный в карман и сделал вид, что пристально смотрит в монитор.

– Я их уже просмотрел, но пока не все закончил. Сегодня в течение дня отправлю.

Это не полная ложь. Он действительно их просмотрел. Вот только не стал обращать внимание на содержание. Он уже три дня откладывал проверку информационных материалов на ошибки, думая, что быстро все закончит, а потому можно заняться этим завтра.

– Вот из-за этого тебе и отвечают отказом на каждый твой план. Бери пример с Чон Кисана. Вы в одно время устроились на работу, так постарайся хоть вполовину быть таким, как он.

Пён Манджин сидел молча, стиснув зубы, а как только менеджер Ли вышел из офиса, встал и направился на мини-кухню.

«Чертов менеджер Ли. Он ведь ни в чем не лучше меня, но строит из себя невесть что только потому, что раньше устроился на работу».

Пён Манджин взял пару пачек снеков и сел в кресло рядом с холодильником. Стена здесь имеет углубление, напоминающее пещеру, так что, сидя там, можно комфортно отдохнуть, не будучи замеченным, даже если кто-то войдет на мини-кухню. Пён Манджин открыл первую пачку.

– Вы это видели? Похоже, менеджер Ли не на шутку разозлился.

Когда он почти ее опустошил, дверь на мини-кухню открылась. Это был голос Пак Юны, к которой Пён Манджин проявлял интерес. Он затаил дыхание и прислушался к разговору.

– Его можно понять, если взглянуть, как работает Пён Манджин. Они с Чон Кисаном пришли в компанию почти одновременно, и как вышло, что оказались такими разными? Говорят, на этот раз план по новому продукту Чон Кисана примут. Значит, он будет вести два проекта, хотя не проработал здесь и года. Какой молодец!

– Сравнивать нужно людей одного порядка. А то один из них – герой девичьих грез, а второй будто вышел из романтической комедии.

– Из романтической комедии? Не слишком ли щедро? Да ладно! Юна, вы интересуетесь Пён Манджином?

Скажи «да», давай. Пён Манджин ждал ответа Пак Юны, стиснув пачку снеков. Если бы только она сказала «да», он бы смог простить ей сравнение с Чон Кисаном.

– Как можно говорить такое, пусть даже и в шутку?

На мини-кухне, где только что было шумно, воцарилась тишина.

– Эй, ну и зачем было своей серьезностью портить атмосферу? Все же главные герои романтических комедий тоже довольно симпатичные. А вы как раз и сказали, что Пён Манджин будто бы вышел оттуда.

– Но я не говорила, что он главный герой. Разве мог бы Пён Манджин им быть?

– Тогда кто же?

– Я имела в виду персонажа второго плана. В этом жанре ведь всегда есть кто-то подобный. Мужчина с кучей комплексов, который преследует и обижает главную героиню.

Раздался смех. А вот Пён Манджину было не смешно. У него закружилась голова, словно его хорошенько огрели по затылку. А каждое следующее слово наносило ему укол за уколом:

– Юна, это было немного чересчур.

– С чего же? Это вы все начали.

– Верно. Разве вы не знали, что у Юны есть чувства к Чон Кисану?

– А разве есть среди женщин здесь хоть одна, у которой их нет?

Послышался звук сначала открывшейся, а затем закрывшейся двери, и на мини-кухне стало тихо. Пён Манджин решил подняться, поэтому хорошенько напряг обе руки, взявшись ими за подлокотники кресла. Оно тревожно покачнулось, и Пён Манджин, застрявший в нем задом, повалился набок. Да чтоб тебя! Ругаясь, мужчина оперся на пол и поднялся. Пачка, которую он держал в руке, лопнула, и его ладони покрылись пудрой и кремом. Он открыл краны на полную и вымыл руки под напором хлещущей воды, которая тут же забрызгала его рубашку и брюки, но он не придавал этому никакого значения. Ему казалось, если он не смоет эту липкость с рук, слова, которыми его только что высмеивали, так и пристанут к нему.

«Гадкая девка. У тебя ведь точно были чувства ко мне. Зачем еще было передавать мне полотенце на приветственной вечеринке для новых сотрудников? Или переспрашивать одного меня, точно ли я буду пить фраппучино, каждый раз, когда мы в офисе заказывали кофе все вместе? Ты ведь делала это только для того, чтобы переброситься со мной хоть словом. Но успела так быстро переключиться на Чон Кисана?»

Пён Манджин вышел из мини-кухни, стряхивая с рук капельки воды. Чон Кисан, стоявший у копировального аппарата, подошел к нему, вытащил из кармана носовой платок и протянул:

– Ты весь мокрый. С краном на мини-кухне какая-то проблема?

Это неразумно. Пён Манджин взял носовой платок и снова подумал. Конечно, неразумно сравнивать его с Чон Кисаном только потому, что они пришли в компанию в одно время.

«У нас с ним были разные стартовые условия».

А не является ли Чон Кисан сыном одного из руководителей? Такой слух бродил среди новичков в компании. Он начал распространяться еще тогда, когда они были стажерами. Чон Кисан, который, казалось, совершенно привычно выполнял работу, выделялся среди младших сотрудников, допускавших одни и те же ошибки. Он не только хорошо справлялся со своими обязанностями, но еще и отлично знал устройство и систему работы компании. А решающим аргументом стало то, что один из руководителей сказал Чон Кисану: «Наконец-то ты к нам устроился». А поскольку он почти не рассказывал о своей личной жизни, среди новичков эти слухи считались за правду.

«Если бы у меня были такие же хорошие родители, как у него, со мной бы тоже так не обращались».

Если бы они сидели в руководстве компании, ему бы не пришлось из кожи вон лезть больше трех лет, чтобы сюда устроиться. Он бы не набрал больше двадцати килограммов из-за стресса, полученного во время подготовки к трудоустройству, и ему не делали бы выговоров из-за малейшей ошибки. Разве план Чон Кисана приняли не благодаря родителям? В животе Пён Манджина, держащего носовой платок, вдруг заворочались острые шипы.

– Чон Кисан, выпей-ка со мной сегодня, – сказал Пён Манджин, вытирая платком воду с мокрой рубашки. Хоть он терпеть не мог Чон Кисана, ему нужно было пополнить галерею телефона фотографиями.

– Только без алкоголя. Мне нужно быть дома к восьми часам.

Чон Кисан ни разу не участвовал в алкогольных посиделках с момента, как устроился в компанию. Даже во время корпоративного ужина, на котором присутствовал весь отдел, он показался только в начале и ушел до восьми часов. Если бы так поступил любой другой новичок, глава отдела отругал бы его за несоблюдение дисциплины, но Чон Кисану он ничего не сказал, что еще больше подогрело «слухи о наследнике Чон Кисане».

– Обижаешь. В нашем отделе среди новеньких всего двое парней – и это мы с тобой. Так разве не можешь ты, мой коллега, выпить со мной? У меня столько проблем из-за работы, а мне даже выговориться некому.

– Тогда давай просто поужинаем с бокалом чего-то легкого? Я попробую договориться так, чтобы уйти на час позже. Зато я оплачу еду. Как тебе?

Получилось. Пён Манджин, в душе сияя от радости, кивнул.

«Место должно быть необычным, раз туда ходит Чон Кисан. Думаю, сегодня удастся сделать парочку фотографий! Ведь до сих пор у него не было ни одного фото ужина. Нужно предложить заказать вино. На фотографиях оно смотрится лучше, чем шампанское».

Пён Манджин аккуратно сложил влажный носовой платок и убрал его себе в карман.

– Давай так и сделаем. А платок я постираю и верну тебе.

Направляясь к своему рабочему месту, Пён Манджин раздумывал, как ему сходить в химчистку неподалеку от компании во время обеда, чтобы не попасться на глаза Чон Кисану. Если положить чистый и мягкий платок на скамейку, а затем сфотографировать, получится неплохой кадр.

* * *

Твенджан ччигэ[14], стоящий на середине стола, бурлил.

«Прямо как у меня внутри».

Пён Манджин раздраженно воткнул палочку в глаз жареной рыбины на тарелке. Подозрение, возникшее, когда Чон Кисан, пообещавший заплатить за ужин, предложил пойти в один из корейских ресторанчиков в переулке напротив офиса, переросло в недоумение, стоило им открыть дверь и войти. Место, где порция для одного человека стоит всего 6000 вон! Аппетит полностью пропал.

– Директор, добавьте-ка нам яичных рулетиков!

Еще до того, как сидевший напротив Чон Кисан закончил говорить, на стол опустилась тарелка с толстыми, плотно свернутыми яичными рулетиками.

– Я тут постоянный клиент, и яичные рулетики у них потрясающие.

Пён Манджин, слушавший Чон Кисана одним ухом, налил в стопку соджу.

– Я люблю яичные рулетики. Все же бывают на практике на природе, когда учатся в начальной школе, где-то классе в пятом?[15] Тогда моя мама сказала, что сама соберет для меня кимбап, поэтому встала рано утром, приготовила все ингредиенты и подняла настоящий переполох. А дело в том, что тогда нам обычно готовила женщина, приходившая к нам работать. Мама готовить совершенно не умеет. Она выложила ким[16] на циновку, сверху распределила рис, а затем, когда она попыталась это завернуть, мы вдвоем чуть ли не молились, чтобы все вышло как надо.

Пён Манджин осушил стопку одним глотком. Из рассказа Чон Кисана ему в уши впились только слова о том, что «им готовила женщина, приходившая работать».

– Тот кимбап не удался, порвался по бокам. Поэтому мама мелко нарезала все его ингредиенты, пожарила их вместе, а затем приготовила из этого яичные рулетики. Это было единственное блюдо, которое мама умела готовить. Удивительно, но оно пользовалось успехом и среди моих друзей. В пятом классе я перевелся в другую школу и не сразу смог поладить с новыми ребятами. Но благодаря тому, что приносил с собой эту еду, очень с ними подружился. С тех пор и в радостные, и в грустные дни я всегда ем яичные рулетики. Мама даже шутила, что я буду их есть даже перед смертью.

Пён Манджин грубо поставил стопку на стол.

– А я не люблю яичные рулетики. Так что ешь их сам.

Острое опьянение от нескольких рюмок соджу подряд ударило ему в голову и вытащило шипы, застрявшие в животе Пён Манджина.

– Ну и что это за жизнь, а? Чон Кисан, ребятам вроде тебя не понять, как мне тяжело. Каждый день нужно ездить на работу и с работы, а дорога от Ильсана[17] до Каннама[18] занимает почти два часа туда-обратно. Хотел бы я жить рядом с компанией, но у меня нет денег. Денег нет, говорю! Я не ищу ничего особенного, хочу просто снять студию. И недавно подвернулось отличное местечко с залогом двадцать миллионов[19] и ежемесячной арендой полтора. Но родители сказали, что даже это мы не можем себе позволить. Разве это нормально? Нет, ну откуда у того, кто только начал карьеру, такие деньжищи? Да и если полтора миллиона тратить на аренду, как вообще можно на что-то накопить? Конечно, это должны для меня сделать родители, разве нет?! Ты только послушай, что отец выдал! Сказал снять жилье за четыреста тысяч[20] в месяц, да еще и без залога. Но это же был убогий дом, заросший плесенью, да еще и далеко от метро! Я должен был обо всем догадаться еще тогда, когда они подарили мне подержанный аванте, чтобы поздравить с устройством на работу. Поверить не могу, родители, которые жалеют денег для собственного сына! А у тебя-то, небось, таких родителей никогда не было, вот ты и не понимаешь мою досаду, да? Эй, слушай, а на чем ты ездишь? Бентли? Ауди? И почему не пьешь? За рулем, что ли?

Вырвавшиеся наружу слова лились бессвязным потоком.

– У меня нет машины, Манджин. А тебе лучше пить медленнее.

«Нормально все. Нормально! Я не пьян». Пён Манджин, повторяя эти слова, опорожнил целую бутылку соджу. А когда собирался крикнуть и заказать следующую, у Чон Кисана зазвонил мобильный.

– Манджин, мне пора домой. Директор, это мой друг, вызовите ему, пожалуйста, такси.

Чон Кисан поспешно покинул ресторан. Пён Манджин рассеянно посидел в одиночестве за столиком, а затем вышел из ресторана и сел в такси. Даже когда он открыл глаза после того, как водитель потряс его за плечо, сказав, что они приехали, его опьянение еще полностью не выветрилось.

«Будь ты хоть трижды занят, разве можно так уходить, когда выпиваешь с другом? Так и знал, этот гаденыш Чон Кисан точно смотрит на меня свысока».

В голове у него промелькнула картина, как Чон Кисан, встретившись с богатыми друзьями в винном баре, в приятной атмосфере хихикает, рассказывая историю о нем вместо закуски. Фантазия, настигшая его в один момент с головной болью, в его мозгу превратилась в реальность. Все то короткое время, что поднимался на лифте, Пён Манджин злился на Чон Кисана, который насмехался над ним в винном баре, куда сам Манджин пойти не смог. Он раздраженно набрал код на цифровой панели входной двери[21].

– Ты дома? Ох, алкоголем пахнешь. А я ведь говорила не пить, пока принимаешь лекарства корейской медицины! – из гостиной раздалось ворчание матери, которая только что смотрела телевизор.

– А кто тебя просил их мне давать? Бесит! – выкрикнул Пён Манджин, а затем ушел в свою комнату, громко хлопнув дверью. Он бросился на кровать и, пыхтя, вытащил телефон.

«Что? Все еще не набралось семи тысяч!»

Число подписчиков оставалось неизменным уже несколько дней и даже не думало расти.

Два месяца назад Пён Манджин начал вести страницу в соцсети, создав себе аккаунт JJIN_REAL. В тот день в офисе прошла небольшая вечеринка в честь объявления о том, что план нового продукта, представленный Чон Кисаном, был одобрен. Руководитель группы вручил ему букет цветов, а остальные сотрудники аплодировали. Все, кроме Пён Манджина. Он хотел, чтобы аплодировали ему, а не наоборот. И ему казалось, что для этого ему нужно не иначе как стать Чон Кисаном. Поэтому он создал аккаунт в инстаграм: JJIN_REAL. В качестве аватарки Пён Манджин разместил фотографию Чон Кисана со спины. А первым постом было фото полученного им букета цветов. Следующий пост – рабочий стол Чон Кисана, потом – кардиган, который Чон Кисан снял и повесил на стул, а дальше – его ботинки. Появились комментарии и подписчики. Чем больше становилось их число, тем больше Пён Манджин превращался в Чон Кисана в Сети. Из комментариев оттуда Пён Манджин узнал, что вещи Чон Кисана и его костюмы были винтажными.

Дилинь. Пришло уведомление о новом сообщении в директе. Невольно взглянувший на него Пён Манджин глубоко вдохнул.

«Чон Кисан? Верно? Не знала, что у вас есть здесь страничка. Я подписалась. Подумала, вам может быть неприятно, если кто-то с работы оставит комментарий, поэтому отправила сообщение. Увидимся завтра в офисе!»

Пён Манджин спешно нажал на фотографию профиля человека, отправившего сообщение.

«Кто это? Кто же?»

Хозяйкой аккаунта оказалась Пак Юна. Пён Манджин почувствовал смущение и облегчение одновременно.

«Раз я нравлюсь Пак Юне, значит, можно просто с ней поговорить. Скажу, что JJIN_REAL – это не Чон Кисан, а я. И попрошу, чтобы она сохранила этот аккаунт в секрете от остальных коллег».

Дыхание, которое он задерживал, с шумом вырвалось наружу. Возможно, из-за остатков алкоголя, а может, потому что он расслабился, на Манджина навалилась сонливость. Он повернулся на бок и закрыл глаза.

«Поверить не могу, что Пак Юна нашла мой аккаунт. Так и знал, что между нами есть какая-то связь».

Не божественное ли это откровение, говорящее ему приударить за Пак Юной? Удовлетворенный Пён Манджин провалился в глубокий сон.

* * *

В чем же была проблема? В том, что он проспал? Или в том, что решил все-таки принять душ перед выходом? Из-за придирок отца он нервничал, а потому приготовления затянулись дольше обычного. И еще эти чертовы корейские лекарства для похудения. Если бы мама не задержала его, требуя их принять, он бы пришел на работу хотя бы на пять минут раньше. Тогда он бы не попался менеджеру Ли и не пришлось бы выслушивать его брюзжание, как он мог опоздать на целых пятнадцать минут, а значит, смог бы помешать Пак Юне подойти к Чон Кисану. Пён Манджин крепко сжал спрятанные под столом кулаки. Его ладони стали влажными от пота.

– Чон Кисан, это правда не ваш аккаунт?

– Да, я не веду соцсети.

– Жуть какая. Значит, он принадлежит кому-то, выдающему себя за вас.

Когда Пён Манджина поймал менеджер Ли, шум уже поднялся. И начало ему положили слова Пак Юны, обращенные к Чон Кисану: «Спасибо, что подписались вчера в ответ». Когда она услышала от него: «Подписался? Но я не делал ничего подобного», ее лицо тут же застыло. Люди, почувствовав неладное, собрались вокруг них двоих.

Кто-то ведет аккаунт, где выдает себя за Чон Кисана. Вскоре эта новость разлетелась по всему офису. Каждый подходил к Чон Кисану, чтобы сказать пару слов:

– Судя по ленте, он фотографировал все ваши вещи и выкладывал. Значит, это кто-то из нашей компании.

– Чон Кисан, вы в порядке? О таком надо сообщить в поддержку сайта.

– Говорят, даже если и сообщить, аккаунт сразу не заблокируют. А тот, кто сообщает, должен отправить удостоверение личности, чтобы доказать, что это именно он, в общем, процедура сложная.

Пён Манджин все сильнее сжимал кулаки каждый раз, когда кто-то заговаривал с Чон Кисаном.

«Сообщить? Блокировка? Уму непостижимо. У меня же скоро наберется семь тысяч!»

Но еще больше тревоги вызвала у него реакция Чон Кисана. Он лишь мельком взглянул на ленту, когда Пак Юна протянула ему телефон, и после этого отвечал каждому, кто с ним заговорит, что все в порядке. Как только пришло время обеда, Пён Манджин торопливо подбежал к Чон Кисану:

– Вчера я, похоже, перепил. Прости. Благодаря тебе вернулся домой без проблем.

На предложение Пён Манджина пообедать вместе Чон Кисан согласился и поднялся со своего места. По пути в столовую Пён Манджин попытался прощупать Чон Кисана:

– Только что услышал, что кто-то выдает себя за тебя в Сети. Ты в порядке?

Чон Кисан лишь на мгновение взглянул на Пён Манджина сбоку, а затем кивнул:

– Да, в порядке. Я мельком взглянул и увидел, что он только фотографии загружает. Да и не похоже, чтобы он использовал их для чего-то плохого.

– Но ведь люди подписались, потому что им понравились твои фотографии. Тебе не кажется, что у тебя украли подписчиков?

– Подписчики или кто там меня совсем не волнуют.

Спокойный тон Чон Кисана обернулся острым шипом и уколол Пён Манджина в живот. Даже когда они сели есть, он не чувствовал вкуса еды.

«Подписчики или кто там? Или кто там, значит? Я хотел их заполучить, хотя пришлось прикинуться тобой, а для тебя, выходит, они ничего не значат».

Значит, он получает в реальной жизни столько лайков, что в соцсетях их выпрашивать нет нужды? Пён Манджин, глотая твенджан гук[22], украдкой поглядывал на сидевшего напротив Чон Кисана.

Он терпеть его не мог.

Хотел стать Чон Кисаном настолько, что уже ненавидел его.

Это противоречие делало Пён Манджина несчастным.

* * *

– Вот же мерзкий мир! Те, у кого и так все есть, получают еще больше. Это нечестно. Ну как я могу победить, если у нас даже отправные точки различаются из-за родителей?! Черт! Где я? И куда делось чертово такси? Раз уж взял клиента, должен был довезти до самого дома. А он решил выбросить меня на улице и исчезнуть?

4:00. Громкие крики Пён Манджина разносились по переулкам Чонно[23]. Пён Манджин, шатаясь, дошел до магазина с опущенными рольставнями и рухнул рядом с ним. Он помнил, как по пути домой остановился у уличной забегаловки, решив выпить рюмку наедине с собой, чтобы улучшить свое паршивое настроение, и как она превратилась в одну бутылку, а затем и в две. А вот сколько бутылок он в итоге выпил, как вышел из забегаловки, кто вызвал ему такси, почему водитель рассердился и вышвырнул его, он вспомнить не смог. Пён Манджин сел, прислонившись спиной к рольставням, и принюхался.

– Это еще что за мерзкий запах? Кто замазал этой гадостью мою одежду? Или нет? Меня вырвало, что ли? – Пён Манджин ухмыльнулся. Его дыхание, в котором смешались запахи алкоголя и рвоты, растаяло в летней духоте в центре предрассветного города. Похоже, жара только усилила опьянение, и веки Пён Манджина отяжелели. Затуманенным взором он увидел на противоположной от себя стороне вывеску ресторана. Название, написанное красным на черном фоне, произвело на него сильное впечатление, даже несмотря на общее состояние.

– «Кимбапный ад»? Разве можно было так назвать магазин? Это ж всех клиентов распугает.

«Хотя… Разве ад – это что-то особенное? Моя жизнь сейчас – сущий ад». Веки Пён Манджина, что-то бормотавшего себе под нос, полностью опустились. Сколько же прошло времени? Ото сна его разбудил незнакомый голос.

– А, так у меня гость! Просыпайся. Да уж, не зря говорят, люди в выпивке не знают меры похлеще демонов.

Пён Манджин поднял тяжелые веки. Его внимание привлек черный мраморный потолок. Пён Манджин сел, потирая глаза. На мгновение ему показалось, что он перенесся в другой мир. Чем дольше он сидел на полу ресторана, оглядываясь вокруг, тем сильнее было ощущение, что он находится где-то не в этом мире. А начиналось оно с закрученного спиралью книжного стеллажа, расположенного в центре ресторана, который тянулся от пола вверх, будто протыкая потолок. Свет полярного сияния, просачивающийся изнутри, заполнял весь ресторан, окрашивая яркими бликами в том числе и лицо Пён Манджина.

– Где мы? Я же точно заснул на улице.

– Оставлять гостя на улице невежливо, поэтому я привел тебя внутрь.

Пён Манджин нерешительно поднялся и посмотрел туда, откуда доносился голос. Напротив него за барной стойкой стоял мужчина. Он был каким-то странным. Это лицо Пён Манджин определенно где-то видел, но в то же время казалось, что не видел никогда. Мужчина, а точнее, даже непонятно, женщина или мужчина, вокруг которого ощущалась атмосфера странной притягательности, махнул Пён Манджину рукой:

– Присаживайся, гость. Меня зовут Локи. А тебя?

– Пён Манджин. Но разве я твой гость?

– Именно. Добро пожаловать в ресторан Copycat. Ты бы хотел украсть кое-чью жизнь, верно?

Пён Манджин как зачарованный сел на стул перед барной стойкой. Перед ним возник бокал вина. Пён Манджин не смог ответить отказом на приглашение этого человека, который держал в руках бутылку явно дорогого вина и улыбался.

* * *

Красное вино снова наполнило бокал. Пён Манджин подумал, что все это, должно быть, сон. Удивительно, он выпил три бутылки вина, но совсем не хмелел. Сколько бы он ни пил, опьянение лишь достигло приятного уровня, а вот разум оставался ясным. К тому же, хотя мужчина точно наливал вино из одной бутылки, вкус отличался от бокала к бокалу. И каждый из них Пён Манджину нравился, словно собеседник заранее изучил его предпочтения.

– Как удивительно! Кажется, словно ты не мужчина и не женщина. И лицо у тебя мутное, как у яичного призрака[24]. Но с чего бы, у тебя же есть и нос, и рот, и глаза?

Пён Манджин, считая происходящее сном, чувствовал себя с Локи, мужчиной за барной стойкой, еще более комфортно.

– Я выгляжу как тот, от кого хочет получить признание гость. Потому что я хозяин на адской кухне. А блюдо не может быть полным без того, кто оценит его вкус. Так что я еще и демон, ответственный за жажду признания. И люди видят меня в образе того, кем хотят быть признаны. А ты, похоже, хочешь получить признание не от кого-то конкретного, а от большого числа людей, раз я выгляжу как-то расплывчато.

– Опять говоришь странности. Откуда в нашем мире демоны? И разговоры о том, что ты поможешь украсть чью-то жизнь, обменяв людей душами, тоже звучат абсурдно.

– И что в них абсурдного?

Пён Манджин взял бокал с вином и, крутя его, уверенно ответил:

– Предположим, что эта штука под названием «трансфер» и правда существует. Но что ты с этого получаешь, Локи? Рецепт души? Но какая в нем ценность?

– Для кулинара нет ничего более ценного, чем рецепты.

– Так этих рецептов полно в любом книжном магазине.

– Я же сказал, рецепт души – это история. В аду я могу использовать только те рецепты, у которых она есть. Ведь еда, приготовленная по рецептам, полным человеческих эмоций, дает весьма хороший отклик. А сами адские рецепты все однообразны и потому скучны.

– И все равно это не имеет смысла. Имитатор? Так, ты сказал, называется тот, кто хочет украсть чужую жизнь? Предположим, имитатор узнал чужой рецепт и поделился с тобой. Тогда у вас с ним, очевидно, есть выгода. Но что насчет того, у кого украли жизнь? У него же отнимают жизнь в одностороннем порядке через контракт, который заключили два других, никак не связанных с ним человека. Ты же сам сказал. Нельзя, чтобы контракт был демоническим, поэтому ты не можешь обманывать людей, и нужно использовать точные формулировки при его заключении. Но если в трехстороннем договоре один из участников не дал своего согласия, что это, если не обман? Вот я и говорю, что в твоих словах ошибка.

«Ну как тебе мой хладнокровный анализ?» – Пён Манджин, наблюдая за реакцией Локи, сделал глоток вина.

– Проницательно. А ты довольно умен, гость. – Локи слегка поаплодировал.

Уголки рта Пён Манджина, поднесшего к губам бокал, довольно дернулись. Это были аплодисменты, которые он так жаждал услышать. Признание собеседника влилось в его тело вместе с вином и растаяло сладким облаком.

– Однако считается, что в этом трехстороннем контракте тот, у кого отнимают жизнь, дал свое согласие заранее. Так что это не обман.

– Так считается? Но почему? Демон что, приходит к нему во сне, чтобы зачитать контракт, или типа того?

– Нет. Дело в том, что имитатор знает его имя и его историю. Если ты доверяешь кому-то обе эти вещи одновременно, этим ты передаешь ему право подписи от своего имени. Таковы правила демонов. Таким образом, я ничего не нарушаю.

– Если достаточно назвать только свое имя, то это ерунда какая-то… Как будто в мире наберется много людей, у которых нет ни одного тезки?

– Вот поэтому мы и считаем людей неосмотрительными. Вы слишком легко раскрываете друг другу свои имена.

Пён Манджин отвел бокал с вином ото рта. Неосмотрительные, говоришь? Но я не такой. Уголки рта, только что радостно приподнятые, опустились, а губы сомкнулись в одну линию.

– Тогда что он получает? Раз он подписывает контракт, то должна быть какая-то выгода!

– Вот это-то я и назвал проницательностью.

Победа. Уголки рта Пён Манджина снова расслабились.

– Конечно, и для него есть выгода. Даже для того, у кого отнимают жизнь. Я называю это «частицами». Именно их должен заплатить имитатор. Во время трансфера некоторая часть его души теряется. Конечно, поскольку контракт не демонический, ровно настолько, чтобы не затронуть ядро человека.

– Частицы? Ядро? И в чем разница?

– Частицы подобны цветку, распустившемуся на дереве. Даже когда его срывают, само дерево не умирает, конечно, если его не срубить. Но если цветов совсем не будет, то и дерево не сможет оставить ничего после себя.

– Понятия не имею, что это значит.

– Ничего страшного. Как бы то ни было, одну долю частиц забираю я, а другая достается в качестве платы человеку, у которого отобрали жизнь. Это никак не влияет на действительность, но накопить большое количество таких частиц полезно для суда после смерти. Ведь это значит, что прожитая жизнь была богатой. От человека к человеку могут быть некоторые различия, но обычно за один трансфер можно получить такое количество частиц, которого достаточно, чтобы, выражаясь словами Данте, грешник, которому место на восьмом кругу ада, мог переместиться на девятый.

– Восьмой круг ада? Девятый? Это еще что?

Когда Пён Манджин переспросил, одна бровь Локи слегка приподнялась, будто он этого не ожидал:

– Разве ты не читал «Божественную комедию»?

– А кто ее читает до конца в наши дни? Толстенная книга, да еще и неинтересная.

– Вот как. Похоже, эпоха снова сменилась. А ведь раньше она была бестселлером. У людей так быстро меняется мода, что мне трудно за вами угнаться. Ну, проще говоря, это значит, что тяжесть приговора смягчается.

– Значит, для имитатора, потерявшего эти частицы, посмертное наказание будет строже.

– Верно. А ты действительно умен, гость. Очень хорошо. Кстати, общее количество частиц у каждого свое. Некоторые люди, у которых оно велико, могут совершить и несколько трансферов.

– А если таких частиц нет, то сделка вообще невозможна?

– Невозможна. Таким людям не удастся даже увидеть этот ресторан. Минимальное условие для этого – наличие частиц. Хотя и тут бывают исключения.

– Исключения?

– Тому, в чьих руках находится какой-то предмет из ресторана, он продолжает быть виден. А значит, можно прийти сюда всегда, когда захочется. Но я бы не советовал так делать. Ведь и цену придется заплатить соответствующую.

Что же означает «иметь в своих руках какой-то предмет из ресторана»? Пён Манджина одолевало любопытство, но спрашивать он не стал, поскольку при слове «цена» выражение лица Локи стало зловещим. Вместо этого он задал другой вопрос:

– А что, если имитатор пожалеет о трансфере? Можно ли отменить сделку?

– Конечно. Все просто: достаточно человеку, у которого отняли жизнь, прийти в этот ресторан и съесть блюдо, приготовленное по рецепту души из сделки. Этим он возвращает собственную историю. Тогда сделка отменяется, а они с имитатором возвращаются в свои тела. Только нужно прийти в течение месяца. Ровно месяца с момента заключения контракта. По его окончании отмена станет невозможна.

Пён Манджин залпом допил оставшееся в бокале вино.

«А ведь сделка-то неплохая! Даже если я стану имитатором, единственное, что потеряю, – это часть души, которую он назвал «частицами» или как-то так, но это никак не повлияет на мою жизнь. И пусть наказание в аду увеличится, я же не грешил. Разве я кого-то убил или хотя бы поколотил? Наоборот, делал много хорошего. Даже волонтерил, пока учился в университете. Во время учебы не создавал особых проблем, да и работу нашел быстро, так что меня даже можно считать хорошим сыном. Уж кто-то вроде меня точно должен попасть в рай, не так ли? Значит, никакого адского суда и быть не должно! А значит, об увеличении или уменьшении наказания и речи не идет. К тому же даже отмена возможна».

В таком случае он может украсть желаемую жизнь, ничего за это не заплатив. Достаточно лишь знать рецепт души этого человека.

Жизнь, которую он хотел бы украсть… Такая есть – жизнь Чон Кисана. Такая же роскошная, как его винтажные штучки. Ему вспомнились толстые яичные рулетики с мелко нарезанным зеленым луком. Пён Манджин с громким стуком поставил винный бокал на барную стойку.

– Я заключу сделку. Что нужно сделать?

Уголки глаз Локи изогнулись в форме полумесяца.

* * *

В голове звенело, словно кто-то бил по тарелкам. Пён Манджин, застонав от нахлынувшего похмелья, открыл глаза и почувствовал что-то странное. Спина, которая должна была вся покрыться потом, осталась сухой. После того как поправился, он начал страдать от гипергидроза, с которым не могли справиться ни замена одеяла перед сном, ни вентилятор, ни другие ухищрения. Ощущение мягкого одеяла на спине было таким приятным, что даже нахлынувшее похмелье, казалось, мгновенно прошло. Конечно, это была иллюзия. Стоило ему сесть, как на него накатила тошнота, и он выбежал из комнаты в сторону туалета.

«Что? А куда делся туалет?»

Его не было. Там, где ему положено быть, туалета не было. Когда Пён Манджин быстро огляделся, увидел, что искомая дверь находится по одной из сторон узкого коридора, ведущего из прихожей. У него не было времени задуматься, почему планировка дома вдруг изменилась. Потому что тогда его рвота разлилась бы по всей гостиной. Оказавшись в туалете, он рывком поднял сиденье унитаза, наклонился и какое-то время мог думать только о том, что с собой творит.

«Стоит мне напиться, как превращаюсь из человека в псину».

С трудом отойдя от унитаза, он наклонился над раковиной, включил воду и умылся. И вновь почувствовал себя живым, когда прополоскал рот холодной водой.

«Сколько же сейчас времени? Я что, опять опаздываю? Черт, а мама чем занимается, что не разбудила?»

Из-за внезапного беспокойства о том, что надо идти на работу, он нахмурился. Он взял полотенце, хорошенько вытер лицо и привычно посмотрел в зеркало. И без того нахмуренные брови сблизились еще сильнее. Он стоял, приклеившись к раковине, и пристально глядел в зеркало.

Оттуда на него смотрел Чон Кисан.

Правой рукой Пён Манджин легонько хлопнул себя по щеке. Чон Кисан в зеркале сделал то же самое. А когда Пён Манджин потянул себя за мочку уха, Чон Кисан снова за ним повторил. Пён Манджин, который долгое время стоял перед зеркалом и проделывал всевозможные жесты, чуть ли не танцуя, постепенно расплылся в неконтролируемой радостной улыбке.

– Не сон. Это был не сон!

Странный ресторан и его таинственный владелец. Бесконечно наполняющийся бокал вина. А еще трансфер. И то, как он узнал, что можно украсть душу, и для этого рассказал историю о яичных рулетиках, услышанную от Чон Кисана, а владелец ресторана что-то продекламировал и велел ему повторить последнюю фразу. Удивительно, но все это не было сном. Пён Манджин, крепко сжав в руках полотенце, рассмеялся. Испугавшись, что, если смеяться громко, можно спугнуть неожиданную удачу, он взялся за раковину и еще некоторое время хихикал.

Дзынь.

Внезапный звон оборвал его смех. Сначала Пён Манджин проигнорировал его, но с каждым разом шум становился все сильнее. Дзынь, дзынь, дзынь, дзынь… Настойчивый звон в конце концов заставил его выйти из туалета. Первыми бросились ему в глаза старые обои с безвкусным рисунком в цветочек, на которых отчетливо виднелись следы оттертой плесени. Они привели Пён Манджина в замешательство.

«Это еще что? Не может это быть домом Чон Кисана».

Пён Манджин вышел из коридора и направился в гостиную. На ее стенах виднелись лишь опорные поручни, а в остальном это была совершенно пустая комната даже без телевизора или столика. К тому же она была ужасно тесной, не более четырех шагов в длину. Холодильник за раздвижной дверью, отделяющей гостиную от кухни, оказался маленьким и пожелтевшим, похожим на тот, который Пён Манджин видел в далеком детстве в доме своей бабушки. Выходит, ими до сих пор кто-то пользуется? Пён Манджин рассеянно смотрел на этот холодильник. Информация продолжала поступать в его мозг бесконечным потоком, но никак не помогала ему понять ситуацию. Что же это за место? Почему он открыл глаза не в доме Чон Кисана, а в этой старой квартире? Вопросы без ответов погрузили Пён Манджина в хаос. Дзынь, дзынь, дзынь. Тем временем звон не унимался. Он перевел взгляд туда, откуда доносился звук. Спальня слева от кухни. Звон шел из нее.

«Может, тут живет шаман или кто-то вроде?»

В кино персонаж, который открывает дверь, откуда доносятся звуки, обычно умирает первым. Пён Манджин затаил дыхание и подошел к спальне. Проснувшись, он обнаружил, что стал другим человеком, открыл глаза в каком-то странном месте, а не там, где должен был, и теперь даже слышит подозрительный звон колокольчика. Он чувствовал себя главным героем фильма, настолько нереальным все казалось. Открыть или нет? Пён Манджин встал у двери, приложил к ней ухо и начал размышлять. Если бы он был в фильме, за дверью его ожидала бы одна из трех вещей. Шаман, злой дух или главная героиня. Только теперь ему пришло в голову, что это место может быть домом девушки Чон Кисана. Ссутулившиеся было плечи немного расправились. Не мог же он просто стоять перед дверью вечно. Набравшись решимости, он повернул ручку. Когда дверь открылась, изнутри пахнуло кислым.

Дзынь.

На кровати лежала женщина. Спутанные волосы, засохшая слюна вокруг рта и отекшие руки, болтающие колокольчиком. Как только женщина увидела Пён Манджина, она застонала и протянула к нему руки. Тот сделал шаг назад. То, как распухшая, рыхлая, как тесто, женщина тянется к нему, напомнило ему сцену из фильма ужасов.

«Работа. Первым делом пойду на работу».

Пён Манджин торопливо накинул на себя какую-то одежду и выбежал из дома. Колокольчик продолжал звенеть, но он его игнорировал. Единственным, что двигало им, было желание поскорее выбраться отсюда.

«Нужно будет спросить Чон Кисана, что это за дом и кто эта женщина».

На вид ей было лет пятьдесят или шестьдесят. Значит, девушкой Чон Кисана она оказаться никак не могла. Может, это ребенок, которого семейка богачей вынуждена скрывать, или вроде того? Ему вспомнились всевозможные бредни о богачах, которые можно увидеть в утренних дорамах.

Только после того как Пён Манджин вышел из квартиры, он понял, что лифта тут нет. Спускаясь с четвертого этажа по лестнице, он достал мобильный и собирался вызвать такси. Времени неспешно искать, где Чон Кисан припарковал машину, у него не было. Однако на его телефоне не было установлено приложение для вызова такси.

«Выходит, сам он себе такси не вызывает?»

Пён Манджин, ворча, скачал приложение. Пока регистрировался, он расправил ладонь и хорошенько ее осмотрел. Большая ладонь, длинные пальцы. На внутренней ее стороне были мозоли. Глядя на руки, которые выглядели совершенно иначе, чем его собственные, он наконец почувствовал, что действительно стал Чон Кисаном.

«А Чон Кисан, получается, стал мной? Когда мы встретимся, притворюсь, что понятия не имею, почему это произошло. Буду вести себя, словно я и сам жертва. Он наверняка разозлится, если узнает, что это сделал я».

Пён Манджин наспех придумал в такси план, а прежде чем войти в офис, сделал пару глубоких вдохов. Его тревожило, будут ли и другие видеть его Чон Кисаном.

– Что же заставило нашего Чон Кисана опоздать? Что-то случилось? – мягко спросил менеджер Ли, стоило ему войти в офис. Выражение лица и тон разительно отличались от тех, что Пён Манджин видел, когда опаздывал сам. Реакция менеджера Ли полностью развеяла его тревогу. Сейчас любой считает, что он Чон Кисан. Пён Манджин, сказав, что просто так получилось, оглядел офис в поисках Чон Кисана. На месте, где он должен был сидеть, превратившись в Пён Манджина, на его собственном месте сейчас никого не было.

– Менеджер, а Пён Манджин еще не пришел на работу?

– Пён Манджин? И не говори. Утром он вдруг позвонил и попросился в отпуск. На целый месяц. А когда я сказал ему, что оплачиваемый отпуск можно взять максимум на пятнадцать дней, он ответил, что отдохнет без сохранения заработной платы.

– Отпуск? Еще и на месяц? Но почему?

– Что-то говорил про время с родителями. Но подробностей не объяснил. Да и что бы я мог сделать, раз он готов взять даже неоплачиваемый отпуск? Ну и отпустил. Что есть Пён Манджин, что его нет – толку от него никакого. И как он смог пройти стажировку?

Хотя последние слова менеджера Ли ранили Пён Манджина, он постарался успокоиться. Теперь он не Пён Манджин. Он Чон Кисан. И впредь тоже будет Чон Кисаном. А значит, эти слова обращены не к нему. Пён Манджин подошел к месту Чон Кисана и сел.

«Почему же Чон Кисан взял отпуск? Да еще и на целый месяц. Может, он знает о трансфере?»

Месяц. Ровно за этот срок, по словам Локи, можно расторгнуть контракт. Совпадение ли это? Пён Манджин зашел на портал поиска и ввел туда ключевую фразу «Кимбапный ад». Он внимательно просмотрел найденные страницы, но нигде не было ни слова о мужчине, которого он встретил, или его ресторане. Затем он поискал «ресторан Copycat». В ответ хлынули истории о корпоративном плагиате.

«Ну да. Если бы он показывал свой странный ресторан всем подряд, уже поднялся бы шум. Ведь любой бы пытался украсть жизнь у кого-то обеспеченного. Много ли тех, кого устраивает их положение? Все ведь живут с завистью к людям, добившимся большего, чем они сами. О, а это что за статья?»

Он уже собирался закрыть страничку, когда его внимание привлекла запись. Она называлась «Знаете ли вы жуткую историю о ресторане на Чонно?». Именно в этом месте Пён Манджин напился в тот день. Он кликнул на статью.

«

Поведаю вам историю о странном ресторане, который увидел на Чонно месяц назад. Мне 27 лет, и я госслужащий в области экологии. Моя работа меня устраивает, но я стрессую из-за людей, которые негативно о ней отзываются. А, это не важно. Сорян. История свернула не туда. Короче, утром того дня я вышел на работу на рассвете. В 6 утра или около того. Я всегда езжу одной и той же дорогой, так что незнакомых ресторанов там быть не может. Но в тот день вдруг появилась вывеска, которой я никогда раньше не видел. На черном как смоль фоне красными буквами было выведено „Кимбапный ад“, поэтому она привлекла мое внимание даже из окна машины. „Кимбапный ад“, представляете? Так себе название для бизнеса.

Поэтому я сказал старшему коллеге, с которым мы вместе работаем, посмотреть в ту сторону. А когда спросил, что значит „Кимбапный ад“, он очень странно на меня посмотрел. „Ты о чем? Где такая вывеска?“ – так он сказал. Но даже в момент, когда он это говорил, я продолжал видеть вывеску прямо перед глазами. Она все продолжала и продолжала появляться. Мусоровоз в это время ехал, но я продолжал видеть ее среди других вывесок, будто она преследовала меня. Жуть какая! Я даже бессознательно сказал про себя: „Господи, прости меня. Не знаю, в чем я согрешил, но прости!“ – и тут вывеска вдруг исчезла».

* * *

Под публикацией было всего три-четыре комментария, и даже в них реакция оказалась не очень хорошей.

«Раз уж сказал „А“, говори и „Б“. Это точно жуткая история, а не проповедь? Может, ты просто перегрелся? И неинтересно совсем».

Но Пён Манджин знал, что написанное не было выдумкой. Описание вывески, о которой говорилось в тексте, совпадало с тем, что видел он сам. Есть еще кто-то, кто видел ресторан Copycat. А значит, есть вероятность, что и Чон Кисан тоже его видел. Разве не попытался бы Чон Кисан сразу же вернуться в свое тело после трансфера, если бы знал о ресторане? Но почему Пён Манджин до сих пор в его теле? А если дело не в этом, то с чего бы ему было брать отпуск? Нужно спросить у него, что это за квартира, кто эта женщина и где его настоящий дом, но как это сделать, если он в отпуске? В голове крутились разные мысли, и все валилось из рук. Он отправил несколько сообщений Чон Кисану: «Ты где?», «Ты в порядке? Я жутко испугался», «Разве мы не должны встретиться и поговорить? Прошу, прочитай». Но значок «непрочитанное» рядом с несколькими десятками сообщений все не исчезал.

В конце концов Пён Манджин поднялся и направился на мини-кухню.

«Что это вдруг Чон Кисан пошел чаевничать посреди работы?» – «Все-таки даже Чон Кисан тоже человек. Правильно, и отдыхать не забывай».

Слова, звучавшие вокруг, не достигали его ушей. Как только он вошел на мини-кухню и запер дверь, тут же набрал Чон Кисана. Но из динамика прозвучало сообщение, что данный номер временно заблокирован.

«Временная блокировка? Выходит, Чон Кисан заблокировал мой номер? Но почему?»

Что-то было не так. Звук колокольчика в тесной квартире снова зазвучал в ушах Пён Манджина подобно предупреждению. Тесная квартира. По виду явно больная женщина средних лет. Неожиданное заявление на отпуск от Чон Кисана. Заблокированный телефон. Когда он, унимая дрожь в руках, собирался снова позвонить Чон Кисану… Вру-ум. Телефон в руках вздрогнул. На экране вспыхнуло имя «Сиделка Ким Хиджин». Так как это был номер из списка контактов, Пён Манджин тут же ответил на звонок, думая, что так сможет узнать что-то о Чон Кисане. В трубке послышался чистый женский голос:

– Чон Кисан? У вас сегодня что-то случилось? Матушка сказала, вы ушли на работу, не покормив ее и не сменив подгузник. А еще, похоже, вы не тренировались утром. Вы же всегда заранее готовили даже воду и снеки, вот я и забеспокоилась, не случилось ли чего. Хорошо хоть сегодня я пришла пораньше, потому что во время обеда у меня дела и я хотела заранее все подготовить. Зайду еще раз в пять часов. Вы же сможете прийти вечером к восьми часам, как и всегда?

Он пытался понять, что все это значит. Какая матушка? Какой подгузник? Пён Манджин стиснул телефон:

– Извините, а кто вы? Может быть, вы набрали не тот номер?

– Чон Кисан, это я, Ким Хиджин. Помощница. Сиделка. Как вы можете говорить, что не знаете человека, который отвечает за вашу матушку уже пять лет? Кто ответил на звонок? Вы не Чон Кисан?

Крики «Алло! Алло!» прекратились. Пён Манджин завершил звонок и вышел из мини-кухни. Он быстрыми шагами почти выбежал из офиса и вызвал такси. Голоса коллег, спрашивающие: «Еще ведь даже не обед, ты куда?», «Чон Кисан, у тебя сегодня работа на выезде?» – мгновенно исчезли позади него. В такси Пён Манджин достал бумажник Чон Кисана и внимательно осмотрел его содержимое.

«Почему у него только дебетовые карты? А где кредитные? Разве не должны они быть хотя бы уровня „Ноблесс“, если не „Блэк“? А адрес, записанный на его айди-карте. С какой стороны ни посмотри, это же…»

Все настолько отличалось от его ожиданий, что лишь добавляло путаницы. Такси остановилось, и Пён Манджин взбежал на четвертый этаж. Когда открыл входную дверь, он уже запыхался, но слишком торопился, чтобы останавливаться. Не медля ни секунды, он направился в комнату, где проснулся утром. Он лихорадочно обыскал шкаф с одеждой и ящик под кроватью.

– Вот он, вот! Здесь есть дневник. Хорошо, что он такой педант и все записывал.

Пён Манджин открыл дневник и начал читать с конца. Последняя запись была сделана два года назад. А после этого все страницы были совершенно пустыми, будто он вообще ничего не писал.

«Стажировка окончена. Мне предложили работу в штате, но придется сказать, что прямо сейчас я не смогу. Мама снова устроила беспорядок в учреждении. Там говорят, что больше не смогут о ней заботиться. Знаю, она терпеть не может учреждения. Но я не могу оставить ее одну, пока сам на работе, и в то же время не могу совсем не работать. Хочу вернуться в старые времена. О возвращении в счастливое детство даже и не мечтаю. Я был бы рад оказаться хотя бы в том времени, когда не знал, что, если оплачу больничные расходы и похороны отца из оставленного им имущества, это не позволит мне отказаться от наследства. В конце концов я решил забрать маму домой. Решил примерно полгода попробовать пожить с ней под одной крышей, чтобы понять, получится ли так и дальше. К счастью, в компании учли мои обстоятельства и пообещали предоставить возможность повторно пройти стажировку через полгода. Это благодаря тому, что один из руководителей этой компании знал моего отца. Значит, он оставил мне не одно только отчаяние».

Когда Пён Манджин читал последнюю запись, его голос постепенно начал дрожать. Он перелистнул вперед. Записи велись с разными временны́ми интервалами, а между некоторыми проходило до года. У матери случился инсульт, с помощью знакомого они переехали в эту квартиру, он остался с матерью только вдвоем, похороны отца, банкротство его бизнеса. От событий из дневника, разворачивающихся в обратном порядке, становилось тяжело дышать. Все записи из дневника слились и остались в голове у Пён Манджина тремя краткими строками.

Чон Кисан не сын богачей.

Нет, раньше он им был, но семья обанкротилась, когда ему было двадцать.

И сейчас он просто должник, которому приходится заботиться о своей больной матери.

Пён Манджин бросил дневник и побежал. Эта тесная комната, этот дом со следами плесени, которые старательно оттирали, казалось, вот-вот раскроет пасть и проглотит его. Он снова сел в такси. Куда он мог поехать? На ум пришло только одно место – его настоящий дом. Добравшись до него, он спешно набрал на цифровой панели код, но входная дверь не открылась. После нескольких неудачных попыток подряд дверной замок перестал отвечать. Пён Манджин, нажимая на звонок, второй рукой стал долбить по двери.

– Папа! Мама! Откройте. Это я! Я, говорю!

Вместе со щелчком защелки дверь приоткрылась на пару сантиметров. В этом просвете возникло лицо матери, с тревогой выглядывающей наружу. Пён Манджин сунул руки в эту щель и попытался раздвинуть ее в стороны. Но дверь не поддалась.

– Мама. Это я, Манджин! Открой дверь. Открой, говорю!

– Кто вы? Почему называете себя Манджином? Вроде приличный на вид юноша, а, похоже, совсем из ума выжил. Отойдите, иначе я вызову полицию!

– Полицию? О чем ты?! Как может мать родного сына не узнать? Посмотри внимательней! Я же Манджин! Просто лицо немного другое. Мама, я все тебе расскажу. И ты тоже все поймешь.

– Я же сказала убрать руки от двери! Манджин, сынок, вызови полицию!

Пён Манджин в ответ на требование убрать руки только сильнее их напряг. Если эта дверь закроется, единственным местом, куда он может вернуться, останется та старая квартира. Не эту жизнь Пён Манджин хотел украсть.

– Мама, что происходит?

Пён Манджин, отчаянно державший входную дверь, вытаращил глаза, увидев парня, выходящего из-за спины матери. Это было его собственное тело. Чон Кисан. Пён Манджин приблизил лицо к щели в двери и крикнул:

– Чон Кисан, почему ты не берешь трубку?! И почему заблокировал мой номер?! Код на двери тоже ты сменил, да?!

Чон Кисан не смотрел на Пён Манджина. Он наклонился, что-то прошептал матери на ухо, и та кивнула:

– Это он, говоришь? А я-то думала, что ты просто не хотел идти на работу и солгал нам, когда сказал, что берешь отпуск. Преследование, кто бы мог подумать! Да и чему мог позавидовать человек, который так хорошо выглядит?! Послушайте! Отойдите! Как вы смеете угрожать моему сыну?! Манджин, иди в комнату. Мама со всем разберется.

Когда мать подтолкнула Чон Кисана в глубину дома, посмотрела на него самого со страшным выражением, а затем вытолкнула его руки из дверного проема, Пён Манджин лишь растерянно наблюдал за ее действиями. Такое лицо он видел у матери лишь трижды за всю жизнь. Когда одноклассник ударил Пён Манджина в начальной школе, когда учитель обвинил его в списывании в средней и когда во время подготовки к трудоустройству на выходе с групповых занятий он получил удар по голове от грабителя. Когда гнев матери, всегда направленный на защиту Пён Манджина, вдруг обратился против него, пришло осознание: все видят на его месте Чон Кисана. Он больше не Пён Манджин. Теперь вернуться не получится.

Входная дверь резко захлопнулась. Ладонь Пён Манджина застряла между створками, и он закричал. А дверь совершенно беспощадно сдавила его руку еще сильнее. С трудом он вытащил ладонь. Безвольно свесив красную, опухшую руку, он бессильно побрел к автобусной остановке. У него даже не хватило воли вызвать такси. Телефон в кармане продолжал надрываться от звонков, но он не отвечал. На работу он вернулся после трех часов дня.

– Чон Кисан, в чем дело? Я даже связаться с тобой не могу, – обеспокоенно заговорил менеджер Ли, когда Пён Манджин вошел в офис. Тот формально кивнул и, склонив голову, направился к своему месту.

«Обман. Это обман. Гаденыш Чон Кисан меня надул».

Пён Манджин, скрипя зубами, зашел на свою страничку. Аккаунт JJIN_REAL остался в том же состоянии, в каком был тогда, когда он сделал последнее обновление. Став Чон Кисаном, он собирался стать настоящим JJIN_REAL и загружать сюда все, что ему хотелось. А еще он планировал ответить на сообщение Пак Юны. Сказать, что на самом деле он Чон Кисан, что повел себя так от смущения. Так между ними бы завязались отношения, их бы признали в компании, а потом они бы поженились… Лицо, искаженное злобой, потихоньку начало расслабляться.

«Я уже Чон Кисан. Верно, Чон Кисан».

Пусть он и не был сыном богачей, однако Чон Кисан все же остается Чон Кисаном. Человеком, который, даже убежав в самый разгар рабочего дня, по возвращении услышал не выговор, а слова, полные беспокойства. Чон Кисаном, который уже отвечает за один новый продукт и к которому испытывает симпатию Пак Юна. Чон Кисаном, получившим высшую оценку своей работы. Чон Кисаном, про которого говорят, что такими темпами он может стать самым молодым членом руководства. Чон Кисан настолько хорош, что с улыбкой пропускает мимо ушей ревнивые замечания коллег о том, не собирается ли он, набравшись здесь опыта, перейти в компанию получше.

«На эту старуху можно просто не обращать внимания. Все равно приходит помощница, или как ее там, меняет подгузники и делает все остальное, так что мне останется совсем немного. К тому же в дневнике говорилось об учреждении. Просто отправлю ее туда, пусть шумит сколько угодно, мне все равно. А еще лучше, если она там покончит жизнь самоубийством. Тогда я буду свободен. Ведь способности-то у этого парня точно есть. И репутация хорошая. Просто нужно немного потерпеть. Хорошо. Начну-ка с нового продукта, за который он теперь отвечает. Сорву на нем куш».

Пён Манджин собрался с духом и включил монитор. На рабочем столе он увидел папку с проектом. Именно там пряталось приготовленное Чон Кисаном будущее, о котором он всегда мечтал.

«Смеешь меня игнорировать, значит? Ладно. Живи счастливо как Пён Манджин. Сам скоро поймешь, насколько ничтожная у него жизнь. И когда я добьюсь успеха, будучи Чон Кисаном, и начну жить на широкую ногу, ты сиди в углу комнаты, как бесполезный биомусор, жалея, что избегал меня».

Клац. Он открыл файл.

* * *

– Чон Кисан. Что с тобой в последнее время? Разве ты не знаешь, насколько важны базовые документы? Повезло, что твой новый проект отвергли уже на этапе проверки, а если бы он вышел в продажу на таких условиях, компания бы разорилась. Разорилась, говорю! Ты ведь всегда проводил симуляции, даже когда я тебя не просил, но почему вдруг стал работать так небрежно? – Тон менеджера Ли был резким.

Пён Манджин, не говоря ни слова, склонил голову. Помятые манжеты рубашки выглядели непрезентабельно, поэтому он украдкой прикрывал их тыльными сторонами ладоней. Завтра будет месяц с тех пор, как он живет в теле Чон Кисана. Внешний вид Пён Манджина день ото дня становился все хуже.

– А новый план…

– Там вообще полный бардак! Ты ведь раньше всегда проводил исследование рынка настолько тщательно, что каждый твой план вызывал восхищение, но почему на этот раз он выглядит так? Очевидно же, что ты просто тратил время в интернете. Он настолько плох, что я засомневался, а не Пён Манджин ли его написал. Твоими главными достоинствами были широкий кругозор и трудолюбие, а теперь они оба исчезли. И к работе ты в последнее время относишься хуже некуда. – Менеджер Ли, который даже повысил голос, не получив никакого ответа от Пён Манджина, вздохнул и встал. А затем его слова, произнесенные тише, впились в уши Пён Манджина: – Я знаю о твоем затруднительном положении. Так и компания создает для тебя все условия, разве нет? Когда ты пришел на повторную стажировку, я ведь тебе ясно сказал, что ты должен стараться еще больше и добиться хороших результатов. Иначе найдутся люди, которым это придется не по душе.

Даже после того, как менеджер Ли похлопал его по спине и ушел, сказав просто работать усердно, Пён Манджин продолжал стоять на месте, словно его пригвоздили к земле.

«Почему? Почему же все так получилось?»

Сейчас его душа казалась ему не чем иным, как узором декоративной плитки на полу офиса, от которого кружилась голова. Пён Манджин склонил голову и направился на мини-кухню. Он плюхнулся в стоящее там кресло, зарылся в него, будто хотел спрятаться, и начал рассеянно жевать снеки. Вчера он уже слышал, как сотрудники жаловались, что оставленные на мини-кухне снеки кончаются слишком быстро, но не обращал на них никакого внимания. Он был слишком занят, чтобы беспокоиться об их недовольстве. Крошки упали на его выпирающий живот. За месяц он заметно поправился. А все дело в том, что он не мог нормально питаться. Словно рассветные лучи, его будил звук колокольчика, затем он ухаживал за женщиной, а там уже пора было идти на работу. У него не было ни минуты времени, чтобы приготовить завтрак. Не мог же он не заботиться о больной.

Первые три дня Пён Манджин ел кукурузные хлопья с молоком и уходил на работу, не обращая внимания на то, трясла женщина колокольчиком или нет. Пока на третий день во время обеда ему не позвонила Ким Хиджин. Она была в ярости и сказала: «Не знаю, что там у вас случилось, но так нельзя. Это игнорирование и дурное обращение. Чон Кисан, если бы я не знала вас в течение пяти лет, я бы тут же заявила о жестоком обращении с пожилым человеком! С завтрашнего дня возьмите себя в руки и снова делайте все как следует». Слова о заявлении его испугали. Он не хотел, чтобы в обществе о нем знали как о человеке, «пренебрегающем тяжелобольной пожилой матерью». Со следующего дня он с гримасой на лице начал ухаживать за женщиной. Каждый раз, когда он менял подгузник, его одолевала тошнота, а поднося ложку с едой ко рту женщины, он боялся, что слюна попадет ему на руки. И все же это было терпимо до тех пор, пока из учреждения, куда он подал заявку, не позвонили с отказом. Потому что этот кошмар должен был закончиться, как только женщина отправилась бы туда. С ним связались из учреждения и сказали, что мест сейчас нет и они смогут принять ее только через полтора года. А денег, чтобы отправить женщину в частный пансионат, у Пён Манджина не было. Кошмар проглотил его.

К тому же это была не единственная проблема. Пён Манджин, который никогда раньше не делал ничего по дому, не знал, когда нужно стирать, чтобы носить чистую одежду каждый день. Он знал, что погладить ее нужно перед сном, но так уставал, что каждый раз откладывал это на завтра. Он думал, что, раз служил в армии[25], какие-то домашние дела окажутся пустяком, но ошибся. Находить время на стирку и уборку и прочие повседневные дела, когда существуют другие важные задачи, которые необходимо сделать, – это совсем не то же самое, что следовать приказам командира. Через неделю чисто выглаженные рубашки и нижнее белье без запаха исчезли. А остатки еды, скопившиеся в мусорном ведре, только сделали воздух в доме еще более затхлым. Он отнес рубашки в химчистку, думая, что по окончании чистки их, конечно же, привезут ему на дом. Ведь так было всегда, когда он жил, будучи Пён Манджином. Но даже через неделю рубашек не было. Он разозлился и пошел ругаться в химчистку, но там его лишь упрекнули, ведь он должен был знать, что у них нет лифта и они не могут доставить одежду.

«Странно. Это так странно. Я Чон Кисан. Как вообще могли не принять план Чон Кисана? Почему?»

Когда проект нового продукта, над которым работал Чон Кисан, отклонили на этапе проверки эффективности, он решил, что дело было в том, что этот план создал не он сам. В файлах Чон Кисана было слишком много данных, они пестрили цифрами и статистикой, которые Пён Манджину было трудно понять. Поэтому он написал план нового продукта. Ведь все будет намного проще, если контролировать процесс с самого начала. Он думал, раз план представил Чон Кисан, он сразу же пройдет проверку, и его поразила реакция менеджера, сказавшего: «Я даже решил, что это написал Пён Манджин». Он положил в рот еще один кусочек. До конца рабочего дня оставалось около часа, поэтому он решил немного отдохнуть, а затем пойти домой. Когда он собирался открыть еще одну пачку со снеками, дверь мини-кухни отворилась.

– Что это с Чон Кисаном в последнее время?

– Без понятия. Как будто он стал совсем другим человеком. Видели, как он высморкался во время обеда и просто оставил салфетку на столе? Я уж решила, что это Пён Манджин. И почему человек, который раньше убирал за собой все начисто, вдруг так себя ведет?

– Без шуток, как будто в него действительно Пён Манджин вселился. Юна, он ведь тебя только что не на шутку разозлил, да?

Только что? Пён Манджин покопался в памяти, пытаясь вспомнить, что случилось. Но ничего не было. Сколько бы он там ни рылся, не мог найти ничего, что могло бы разозлить Пак Юну. Став Чон Кисаном, он старался развить их с Пак Юной отношения. Решив, что единственное, что он мог бы заполучить, став Чон Кисаном, – это она, в течение последней недели он стал активнее выражать свои чувства.

– Было так заметно, что я разозлилась? Поверить не могу, что он назвал юбку красивой, потому что она подчеркивает мои ноги. Я чуть не швырнула ему в лицо документы. Разве может человек вдруг настолько измениться? Стал как Пён Манджин.

– А Пён Манджин вдруг ушел в отпуск. Может, они душами обменялись? Это ведь популярная тема в кино.

– Эй, тогда они бы оба взяли отпуск или оба ходили на работу. Ведь только так можно контролировать друг друга. В фильмах ведь всегда так бывает.

– Но если это не обмен душами, почему в него будто загрузили прошивку Пён Манджина? Они были близки?

– Кажется, он и рубашки не стирает. Может, дома что-то случилось? Судя по тому, что он совсем не в себе. Или его шокировало что-то?

– Спустил все деньги, покупая акции? Сейчас же таких полно.

Звуки шагов исчезли в отдалении, и на мини-кухне стало тихо. Пён Манджин встал, вытащил все снеки, оставшиеся в ящиках, и с громким хрустом съел их, стоя перед раковиной. Он запихивал в себя сладости, чтобы подавить мысли, которые так и лезли ему в голову. Даже когда пришло время выходить из офиса и садиться в автобус, он набил рот жвачкой и с чавканьем жевал ее. Ехать домой не хотелось. Это не дом, а один сплошной кошмар. Но если не вернуться домой к восьми часам, женщина снова начнет трясти колокольчиком. Соседи услышат шум, пожалуются Ким Хиджин, и она снова позвонит ему и будет говорить, что заявит на него и все в этом духе. Так что у него не было выбора, кроме как ехать туда.

Пён Манджин ссутулился и открыл входную дверь. Он не произносит приветствий вроде «Я дома». Все равно ответить на них некому. Он пошел на кухню, чтобы оставить там пакет с покупками из круглосуточного магазина. Когда Пён Манджин открыл раздвижную дверь и вошел на кухню, пакет выпал из его рук и покупки рассыпались по полу.

– Это еще что такое… Что ты делаешь?

Перед холодильником сидела женщина. Ее волосы, щеки, руки и одежда были вымазаны яичной жижей, а весь пол кухни был усеян скорлупой. Вид был такой, словно весь контейнер из холодильника бросили на пол. Кислый запах яиц смешался с затхлостью в воздухе и защекотал ноздри. Пён Манджин зажал нос и встретился с женщиной взглядом. Она протянула к нему руки. В тот момент, когда Пён Манджин увидел, как яичный белок, застрявший в волосах женщины, слизью свесился вниз, он закричал. Вместе с жвачкой, которую он жевал, изо рта вырвались подавленные мысли.

Это провал. Жизнь Чон Кисана – провал. То, что он украл эту жизнь, – провал.

Пён Манджин с криками выбежал из дома. Он поймал такси и поехал домой, в свой настоящий дом. Даже когда он вышел из такси и ждал лифт, крик продолжал метаться в его теле. Пён Манджин постучал во входную дверь.

– Открывай! Чон Кисан, я знаю, что ты внутри! И ты слышишь мой голос! Это все моя вина. До завтра мы еще можем вернуться в свои тела! Ты… Ты сможешь забрать свое тело! Прошу, пожалуйста. И свою жизнь тоже забери. Чертов обманщик! Чтоб тебя, зачем было вести себя как ребенок богачей, если ты гребаный нищий, и сбивать людей с толку?! Нет. Эй, я правда был неправ. Прошу, верни мне мое место. Твоя мать сумасшедшая! У нее старческий маразм! Вернувшись домой, я обнаружил, как она бьет яйца и смеется! Эй, разве ты не хочешь увидеть лицо своей сумасшедшей матери хотя бы разок, пока она не умерла? Чон Кисан!

Некоторое время он кричал как псих, но входная дверь так и не открылась. Он бил по ней снова и снова, пока его кулаки не покраснели, но в конце концов пришлось уйти. Он брел, глядя вперед расфокусированным взглядом. Ему не хотелось ехать ни на такси, ни на автобусе, ни на чем бы то ни было еще. Ему казалось, что лучше продолжать идти, чем вернуться в тот дом, подобный кошмару.

Домой он пришел после 22:00. Женщина без памяти уснула на полу в кухне. Судя по оставленным на полу среди яиц липким отпечаткам ладоней, она пыталась выползти отсюда. Он, изможденно улыбаясь, посмотрел на нее, а затем растянулся на спине посреди гостиной. Он устал. Устал до предела, настолько, что хотелось все бросить. Он закрыл глаза. Он просто надеялся, что ему можно будет остаться так и больше никогда не открывать глаза.

– Манджин.

Пён Манджин проснулся, потому что кто-то позвал его по имени. Голос, казавшийся одновременно и знакомым, и совсем чужим. Слышать собственный голос через кого-то другого было непривычно. Пён Манджин распахнул глаза. Перед ним был Чон Кисан. Неизвестно когда вошедший в квартиру Чон Кисан сидел на вымытом кухонном полу, а женщина, до этого лежавшая на полу, крепко спала, положив голову к нему на колени. Пён Манджин никогда не видел ее лицо настолько расслабленным. Чон Кисан не смотрел в сторону Пён Манджина, он зафиксировал взгляд прямо перед собой и слегка похлопывал женщину по спине одной рукой. Пён Манджин не сводил глаз с профиля Чон Кисана. Это было его собственное лицо, лицо Пён Манджина, но в тот момент он видел в нем только Чон Кисана. Лицо Чон Кисана, когда тот сидел в офисе и смотрел прямо перед собой. Единственными звуками, которые слышались в квартире, где господствовала тишина, были постукивания Чон Кисана. Они прекратились, и Чон Кисан повернул голову в сторону Пён Манджина:

– Благодаря тебе я хорошо отдохнул за этот месяц. А теперь давай вернемся по своим местам. Что мне нужно сделать?

При этих словах Пён Манджин закричал, и голос его отливал металлом.

* * *

Пён Манджин резко сел. Привычный потолок, привычный запах, привычная планировка комнаты. Все было как нужно, от пухлых рук до колышущегося живота. Он даже спросил себя, а не было ли все просто сном. Как они вышли и поспешили найти ресторан Copycat до шести утра, как Чон Кисан молча ел яичные рулетики, приготовленные Локи, как ресторан исчез, словно дым, стоило им выйти. Даже заснул он с трудом из-за беспокойства о том, что вновь проснется в теле Чон Кисана. И пока засыпал, молился, что если не сможет проснуться в своем настоящем доме, в своей настоящей комнате, то лучше ему вообще не просыпаться.

– Получилось. Теперь все кончено. Нет, сейчас не время для этого. Нужно в первую очередь позвонить на работу, сказать, что завтра выйду. Чон Кисан, мерзкий гаденыш. Кто ты такой, чтобы заставлять меня отдыхать без оплаты?

Пён Манджин протянул руку и взял мобильный, лежавший рядом с кроватью. На экране появилось уведомление о новом сообщении в соцсети. Он нажал на него. На экране появился профиль JJIN_REAL. Фотографии повседневной жизни Чон Кисана, которые Пён Манджин по своей прихоти выставил так, чтобы они выглядели хорошо. Они по-прежнему были крутыми, а в комментариях под ними все так же писали комплименты.

«Мне правда нужно удалить этот аккаунт?»

Находясь в теле Чон Кисана, Пён Манджин, стиснув зубы, пообещал, что, когда вернется в свое тело, удалит аккаунт. Потому что выложенные там вещи, принадлежащие Чон Кисану, были свидетельством обмана, а не богатства. Но, как только он вернулся, ему стало жаль оставленных там комментариев. Пён Манджин открыл окно сообщения.

«Посмотри под органайзером для часов во втором ящике комода у кровати».

На аватарке отправителя не было ничего. Тем не менее он догадывался, кто написал это сообщение. Только тот, кто своими глазами видел, что лежит в комоде, мог его отправить. Он открыл ящик, поднял органайзер, посмотрел под ним и увидел записку, сложенную в четыре раза. Он развернул ее.

«

Пён Манджину

Манджин. Я долго думал, писать ли это. И не знаю, прочтешь ли ты. Ничего страшного, если и нет. Потому что ты, наверное, злишься на меня. И все же я это пишу. Потому что сейчас, когда я пишу это, – последний момент для меня в этом доме в теле Пён Манджина. Можешь просто считать это моим дневником.

Поначалу, поняв, что мы поменялись телами, я испугался. Первым делом я подумал, что будет с мамой без меня. Я метался, думая, что нужно поскорее встретиться с тобой и выяснить, как вернуться обратно. Но тут в комнату входит твоя мать с корейским снадобьем, говоря: „Манджин, ты должен это выпить“. В тот момент мной овладела жадность, которой я не должен был поддаваться. Мне захотелось побыть сыном этой семьи хотя бы месяц. Почему же именно месяц? Говорю заранее, Манджин, я ни о чем не знал до тех пор, пока вечером ты не пришел ко мне. Ни о том, что способ вернуться есть, ни о том, что срок для этого – месяц.

Только месяц. Думаю, я так решил только потому, что всегда желал этого в обычной жизни. Когда мне было двадцать, наша семья потерпела крах. Люди ведь часто используют это выражение. Они могут так говорить, потому что никогда не сталкивались с этим на самом деле. А тот, кто однажды потерпел крах, не может больше использовать это слово направо и налево. Это не просто что-то неправильное. Не простая ошибка. Это настоящий конец. Разрыв без возможности вернуться к прежнему состоянию. Момент краха разделяет жизнь на до и после.

Я не помню своей жизни до двадцати лет. Меня определенно любили, и я ко многому стремился, но все эти воспоминания перекрыли десять лет невзгод. Память о прошлом запечатлена лишь в тех немногих вещах, которые оставил после себя мой отец. Это костюм, который он носил, часы на его запястье и перо с выгравированными на нем инициалами. Друзья отца хвалили меня. Они считали, что беречь вещи отца и использовать их – это так здорово. Но нет же! Я бы предпочел, чтобы их у меня отняли, лишь бы уменьшить долги. Его друзей я тоже винил. Они ничем не помогли, когда я, будучи совсем юным, организовывал похороны отца. Если бы тогда мне помог хоть кто-нибудь, я бы смог последовательно пройти процедуру отказа от наследства. Знаешь об этом? Что нужно сделать, чтобы отказаться от наследования долгов? Нельзя было ничего делать с имуществом, которое оставил отец. А я оплатил кредитной картой отца его похороны и больничные счета. Из-за этого в суде не приняли мой отказ. Они заявили, что в тот момент, когда я использовал его наследство, я показал, что не имею намерения от него отказываться.

Ну да, и какой смысл теперь жаловаться? Вот так в мои двадцать семья распалась, а отец покинул этот мир. Я стал главой семьи. Мы начали жить вместе с мамой, заботясь друг о друге. Все было довольно неплохо, пока она не заболела. А теперь о маме. Она сильный и замечательный человек. Манджин, ты должен это знать. Она правда была замечательной.

Когда мне было двадцать шесть, на следующий день после моего возвращения из армии мама потеряла сознание. С ней все было абсолютно нормально. Но вдруг она рухнула, будто от теплового удара. Я вызвал скорую помощь. Сказали, это инсульт. Ты тоже это видел, верно? Она не может как следует говорить и двигается с трудом. Ходить еще кое-как может, но вот пользоваться руками совсем нет. Нельзя оставлять ее без присмотра.

С тех пор началась жизнь, в которой я обязательно должен был за ней ухаживать. Поскольку мама заботилась обо мне, когда я был маленьким, я убеждал себя, что, конечно же, теперь я должен заботиться о ней. Хоть отец и оставил нас с долгами, благодаря ему я получил хорошее образование и, хоть и с опозданием, даже дом, где можно было передохнуть. Я принял решение жить с благодарностью ко всем окружающим. Я не смог бы вынести той ситуации, если бы не загипнотизировал себя, повторяя, что я хороший сын и хороший человек. Но часть меня всегда этого желала. Я хотел, чтобы хотя бы месяц кто-то заботился обо мне. Хотел еще хотя бы раз насладиться безусловной любовью, которую дарили мне родители. Желал услышать голос, который сказал бы мне, что все в порядке, даже если я не смог справиться.

Вот почему я так поступил. Из-за этой жадности я отказался от попыток выяснить, почему это случилось. Чтобы не встречаться с тобой, Манджин, я сменил номер телефона, код на входной двери и подал заявление на отпуск. А твоим родителям солгал, что странный человек с работы постоянно издевается надо мной и преследует, поэтому мне хочется отдохнуть.

Так начались мои дни в качестве Пён Манджина. Я был безумно счастлив. Стоило мне открыть глаза, как мама звала меня есть. И она смеялась, даже когда я несмешно шутил. А отец сказал, что вполне можно отдохнуть. Хотя я знал, что эта поддержка предназначалась не для меня, а для Пён Манджина, на глаза навернулись слезы. Я был так счастлив каждый день, что заблокировал свои тревоги и волнения за это счастье. Но когда я спал по ночам, все равно слышал, что где-то без остановки звонит колокольчик. Звук, которым мама зовет меня. Я делал вид, что не слышу. Если я продолжу делать вид, что не слышу, даже спустя месяц, не наступит ли однажды день, когда колокольчик полностью затихнет? Не смогу ли я просто жить, как Пён Манджин? Я сомневался до тех пор, пока ты не прибежал и не стал стучать во входную дверь. Смешно же? Но я был серьезен. Если бы ты не пришел… Нет, если бы не те твои слова, я бы не встретился с тобой, а продолжил жить как Пён Манджин.

Пён Манджин, гадкий ты ублюдок. У мамы не старческий маразм. Она пыталась приготовить яичные рулетики. Даже после того, как ей стало трудно двигаться, она пыталась приготовить их каждый раз, когда чувствовала, что у меня нет сил. И всегда превращала кухню в хаос. У нее никогда не выходило. И все равно, похоже, она хотела их сделать. Мама уже не помнит даже своего возраста, но вот о том, что я любил яичные рулетики, не забывает.

Услышав твои крики, я тут же пришел в себя. Так этот ублюдок ни разу не смотрел в глаза моей мамы. Если бы он это сделал и увидел ее живой, теплый взгляд, он бы никогда не посмел сказать ничего подобного. Как же он обращается с моей матерью? Я верил в человеческую добродетель. Невозможно плохо обращаться с больным человеком, даже если это чужая мать. Но каждое твое слово было зловонным. Я подумал, что, если оставлю мать с кем-то вроде тебя и сделаю вид, что ничего не происходит, я впредь никогда не смогу есть яичные рулетики. Потому что каждый раз буду слышать звон колокольчика.

И скажу тебе еще одну вещь. Тот аккаунт, я знаю, что он твой. Потому что там была фотография платка, который я одолжил тебе и не получил обратно. И все же я ничего не говорил, потому что считал тебя другом. Все предметы, фото которых ты загрузил в тот аккаунт, – это наследие отца. И украл ты не просто пару фотографий, а его смерть.

Скажу ясно. Ты жалок, Пён Манджин.

Говорю еще раз: ты жалок. И никчемен.

Жалкий и никчемный Пён Манджин. Я напишу это и пойду на встречу с тобой.

А в следующий раз мы увидимся на своих местах».

* * *

Пён Манджин сложил бумагу и положил ее обратно в ящик. А затем взял в руки мобильный. Число подписчиков JJIN_REAL на экране уже достигло семи тысяч. Число, которого он так ждал. Пён Манджин немного посмотрел на него, а затем вытянул палец.

«Удалить аккаунт».

Он с силой нажал на кнопку.

Чай с лимоном и медом для выздоровления

Конечно, для смерти лучше всего осенняя ночь. Ким Суа посмотрела через парапет моста вниз на реку Хан. Месяц назад, летним днем, когда ярко светило солнце, она так же стояла на этом месте. Жара была такая, что даже умирать не хотелось. Если бы ее кто-то спас, казалось, она бы брякнула какую-то ерунду вроде «Это все из-за жары». А еще погода должна быть такой, чтобы она могла уверенно заявить, что хочет умереть, и броситься обратно в воду. В этом отношении зима тоже не подходила. Потому что из-за холода обратно она бы не прыгнула. Весна… До весны еще слишком далеко. Да и умирать, когда все вокруг оживает, кажется неуважением к природе. Осень. Остается только осень. Она подходит даже с точки зрения логики, ведь люди, которые не могут ничего собрать во время сезона урожая, умирают. Ким Суа напрягла руки, которыми держалась за перила моста. Хоть они и высокие, но недостаточно, чтобы взрослая женщина не могла их перемахнуть. Особенно если речь шла о руках Ким Суа, которая уже шесть лет подрабатывала в мясном ресторане. Девушка напрягла мышцы и немного подождала. Вскоре позади нее с громким звоном проехал велосипед.

– Вот же долбаный велосипед. Из-за него я умереть не могу.

Сказав это так, словно хотела, чтобы ее услышали, Ким Суа убрала руки с парапета. Когда она пересекала мост, задавалась вопросом, почему ждала какой-то велосипед и не смогла умереть.

«Но ведь нет ничего хорошего в том, чтобы продолжать жить».

Она хотела стать писательницей, сценаристом. Ким Суа просто обожала дорамы. Когда ей было чуть за двадцать и она работала на фабрике, чтобы скопить денег, она выживала только благодаря им. Ее утешало, что конец ее трудной реальности, которую она переживает, будет таким же крутым, как и финал дорамы. Даже в выходные, когда остальные куда-то уходили, она сидела в общежитии и смотрела все дорамы, которые сейчас крутили в эфире, и уже старые. Все равно ей некуда было пойти в выходной. Друзей она так и не завела, потому что из-за вечных подработок на занятиях она только спала, а отец, единственный ее родственник, был похоронен на общественном кладбище. О том, что отец умер, ведя жизнь бездомного, Ким Суа узнала в семнадцать.

Если бы она стала сценаристом, сейчас жила бы совсем другой жизнью. Ким Суа перешла мост, перебирая, словно утекающие сквозь ее пальцы, как песок, сожаления об этой мечте. Направляясь к станции метро, она остановилась у палатки с уличной едой. Всегда один маршрут. Ночь на улице, где расположились компании, торгующие ценными бумагами, слишком ярка для того, кто решил умереть. Так как дойти до станции, не отдохнув где-нибудь, где освещение было чуть приглушенным, было для нее непосильной задачей, Ким Суа стала завсегдатаем этой палатки. Она вошла в нее, села и заказала бутылку соджу и пхаджон[26].

– «Кимбапный ад»? И что это такое?

– Страшилка, которая сейчас бродит по интернету. Говорят, если прогуляться по улице Чонно в районе шести утра, внезапно появляется ресторан с вывеской «Кимбапный ад». А если войти туда, то можно обменяться душами с другим человеком. Его еще называют рестораном Copycat.

– Ты в это веришь? И вообще, страшилка должна быть хотя бы страшной. А тема обмена душами уже настолько затертая, что ее даже в кино не используют, разве нет?

– А тебе не страшно? Разве не бегут мурашки по коже, когда думаешь, что кто-то забрал твое тело и живет, притворяясь тобой?

– Эй. Если кто-то и захочет обменяться душами, так они сделают это с кем-то вроде Билла Гейтса. Кому нужен кто-то обычный вроде нас с тобой?

Люди, сидевшие у входа в палатку, говорили громко. Ким Суа, разрывая пхаджон на мелкие кусочки, слушала их разговор вместо радио. Заливая в рот соджу стопку за стопкой, она прокручивала в голове этот разговор, а затем, опорожнив полбутылки, встала. Пока она ехала в метро домой, она все время искала информацию в телефоне и, даже добравшись до дома, не стала переодеваться, а продолжила поиски, сев на корточки в прихожей. Ресторан, который меняет местами души. «Кимбапный ад». Copycat. Она читала всевозможные статьи, найденные по ключевым словам, вытаращив глаза. Свет, исходящий от мобильного телефона, осветил ее неприкрытую жажду.

Была одна жизнь, которую Ким Суа непременно хотела украсть.

* * *

Есть люди с врожденными качествами. Например, внешность или талант. Что бы это ни было, эти люди обладают чем-то, что отличает их от других, и потому зовутся гениями. Ли Мандо был именно таким. Гениальный сценарист, успех каждой работы которого вне зависимости от жанра стремился к небесам. Во времена, когда из-за наплыва множества различных платформ телевизионным дорамам трудно набрать даже 10 % зрительского рейтинга, работы Ли Мандо обычно набирали 30 %. А для завершившейся недавно романтической комедии был зафиксирован рейтинг 45 %, за что автора прозвали героем возрождения дорам на общественном телевидении.

– До сих пор с организацией материалов и повседневной жизни мне помогала дочь. А когда она поступила в университет и переехала в общежитие, я начал пользоваться услугами ассистентов. Если ты пройдешь последний этап собеседования, станешь шестым ассистентом.

Вокруг пахло книгами. Ким Суа, сосредоточив взгляд на сидящем напротив Ли Мандо, тихонько повела носом, принюхиваясь. Он использовал всю гостиную как кабинет. По трем стенам, за исключением стеклянной, где располагалась просторная лоджия, к которой был обращен спиной письменный стол, были установлены книжные шкафы, поэтому запах книжных страниц витал по всему дому. Во время их разговора Ли Мандо смотрел только на бумаги в своих руках, а не на Ким Суа, стоявшую посреди гостиной. Единственным, что она могла видеть, оказалась его макушка с хорошо прокрашенными волосами.

– Всегда, когда я размещаю объявление о поиске ассистента, претенденты стекаются, как подгоняемые ветром облака. Среди них есть и сценаристы. Я о тех, кто утверждает, что уже дебютировал, сняв одну только короткометражную веб-дораму, о которой никто даже и не знает. Собираются вокруг меня, надеясь воспользоваться моими связями, поскольку их собственные работы вызывают лишь сожаление. Такие люди всегда думают лишь о том, чтобы запятнать мое имя. Только и ждут возможности украсть мои работы. Люди, которые смеют заявлять, что я плагиатор, – они тоже из этой категории.

Ли Мандо и плагиат. Это происходило каждый раз, когда выходила его новая работа, и теперь, даже если споры и возникали, они не привлекали никакого интереса публики. Впервые его заподозрили в плагиате при выходе третьей работы. Ли Мандо, чья дебютная работа не имела большого успеха, так как была интересна лишь узкой аудитории, захватил публику вторым сценарием, в котором резко изменил направление. Люди с нетерпением ждали его третью работу, но она не выходила целых пять лет.

И вот следующее произведение Ли Мандо наконец увидело свет. Дорама в жанре романтического фэнтези с ультрароскошным актерским составом. Пока рейтинги росли с каждой серией, один из пользователей в Сети высказал подозрения в плагиате. Сеттинг дорамы был слишком похож на одну японскую мангу, которую никогда не переводили на корейский. Эта теория быстро разошлась по всему интернету. Компания, выпустившая дораму, назвала все беспочвенными слухами и заявила, что подаст в суд на пользователя, который первым высказался на эту тему. Поскольку оригинальную работу почти никто не читал, критика быстро утихла. А четвертая работа оказалась похожа на немецкий сериал. У него было фан-сообщество и некоторый уровень популярности в Корее, поэтому проблемы продолжались дольше, чем с третьей работой. Но итог был тот же. С пятой и шестой дорамами все повторилось снова.

Самые большие проблемы возникли из-за подозрений в плагиате два года назад. Начинающий сценарист, отправивший свою работу на конкурс, одним из судей которого был Ли Мандо, высказал подозрения, что тот ее сплагиатил. Впервые о плагиате заявило не третье лицо, а сам автор. Даже люди, которые смеялись, что теперь после каждой публикации работы Ли Мандо будут возникать подозрения в плагиате, проявили интерес к этой новости. Обращение начинающего автора разлетелось по всему интернету, а общественное мнение отнеслось к нему благосклонно. Так продолжалось до тех пор, пока Ли Мандо не выступил с заявлением, что, наоборот, это он был жертвой. Он объявил, что отправил свой проект в продюсерскую компанию еще до конкурса, который судил, и тому есть доказательства. Он заявил, что начинающий сценарист оклеветал его из мести по причине поражения в конкурсе и что, если он действительно считает, что плагиат был, следует обнародовать оба сценария и предоставить судить публике. Слова Ли Мандо пошатнули общественное мнение. Статья, в которой было сказано, что он предложил сравнить сценарии, так как уверен в своей правоте, набрала много положительных откликов. Некоторые голоса даже утверждали, что и ранее выдвинутые обвинения в плагиате также во многом казались притянутыми за уши и не слишком ли заигрались некоторые пользователи Сети, обвиняя Ли Мандо.

Решающим ударом стала проверка на детекторе лжи. В одной передаче Ли Мандо предложили пройти такую проверку. Он принял его. В день передачи слова: «Данный испытуемый ответил утвердительно (да) на вопросы проверки R1, R2, R3 из пункта 5, и в результате расшифровки и анализа физиологических реакций, показанных в тесте на обнаружение лжи, все ответы были признаны правдивыми» – заполонили экраны. Для общественности не было важно, что детектор лжи не имеет силы в качестве доказательства в суде. А важно было то, что он снижал вероятность лжи со стороны Ли Мандо.

Дело продолжилось в суде. Он все никак не мог прийти к заключению. Суд первой инстанции дольше года не выносил приговор, и общественность потеряла к нему интерес. В то же время в США проявили интерес к покупке прав на ремейк дорамы, и потому все заголовки в СМИ пестрели словами о силе корейской культуры. Вне зависимости от того, был ли плагиат, Ли Мандо стал известен как лучший сценарист Кореи.

– Знаешь, почему из множества претендентов я выбрал именно тебя? – Ли Мандо поднял голову и взглянул на Ким Суа. Его лоб и губы, покрытые морщинами, а также большой орлиный нос и впалые щеки свидетельствовали об упрямстве.

– Не знаю.

– Потому что только в твоем резюме нет ни слова ненужной гордости за свои тексты. Прошлые ассистенты были никудышными. Они решили, что умеют писать, поэтому выполняли порученную мной работу спустя рукава и только вечно просили посмотреть их работы. А некоторые даже тайком заглядывали в мои рукописи. Я больше не могу доверять пишущим людям. В твоем резюме указано, что после окончания старшей школы ты работала на фабрике. А с тридцати лет была сотрудницей ресторана, и основная причина подать заявку сюда – то, что ты фанатка моих дорам. Это так?

Она должна постараться. У нее получится. Перед приходом сюда Ким Суа узнала все, что только можно, о Ли Мандо. Она просмотрела все статьи в журналах и все видео с актерами, чтобы узнать, не упомянули ли они хоть слово о нем. Ли Мандо любит порядок в комнате, короткие ответы и предпочитает западным блюдам корейские. А не любит, когда собеседник пререкается с ним или избегает смотреть в глаза. Ким Суа энергично кивнула:

– Да. Меня спасли дорамы. Думаю, можно сказать, что это вы меня спасли.

– Сколько в месяц тебе платят в ресторане? Зарплата ассистента не слишком высока.

– Все в порядке. Я просто хочу хоть немного помочь любимому автору.

Ким Суа смотрела, как Ли Мандо слегка постукивал по уголку рта кончиком пальца. Если верить тому, что она читала в журналах, это значило, что он был в хорошем расположении духа. Ли Мандо положил ее резюме на стол:

– Хорошо. Тогда выходи на работу завтра. Рабочий день начинается в 7:00. Подробности прочитаешь в книге правил, которую я дам тебе. Прочти ее внимательно. Потому что я терпеть не могу, когда нарушают правила. И как там тебя зовут?

– Ким Суа.

– Хорошо, Суа. А теперь иди.

Ким Суа, поворачиваясь к входной двери, глубоко вдохнула. Запах книг наполнил ее легкие. Ей хотелось иметь такой кабинет. Книжные полки из первоклассного дерева и письменный стол, залитый солнечным светом. Кресло с кожаной спинкой, казавшееся таким удобным. Интересно, что чувствуешь, когда имеешь отдельное место для работы? Ким Суа подавила импульс немедленно оттолкнуть Ли Мандо и усесться на кресло.

«Я должна постараться. У меня все получится. Скоро все это станет моим».

Она хотела стать сценаристом. Даже если получится сделать это только таким путем.

Ким Суа тихо открыла дверь.

«

„О Ли Мандо“ —

интервью с окружающими его людьми. 1

Режиссер дорамы (пожелал остаться неизвестным)

Ли Мандо? Конечно, он гений. Пусть он эксцентричен, и потому работать с ним тяжело, но его гениальность нужно признать. О его первой работе знают немногие, так ведь? Дело в том, что она полностью провалилась. Его официальным дебютом на общественном телевидении был особый выпуск дорамы, но его назвали настолько узконаправленным, что все посчитали, что у этого автора ничего не выйдет. А теперь посмотрите, как человек, о котором говорили такое, выпускает каждое свое произведение в соответствии с популярным кодом, активно жонглируя жанрами. А ведь менять свой стиль непросто. Наверняка ему пришлось чуть ли не из кожи вон лезть.

Не могу сказать, что не понимаю эксцентричности Ли Мандо. Когда же его жена погибла от несчастного случая? Это произошло вскоре после его дебюта. Точно. После выхода его второй работы. У них были прекрасные отношения. Вроде бы они вместе учились, но Ли Мандо был на пару курсов старше. И разница в возрасте у них была лет пять или шесть. Его жена тоже была начинающим сценаристом. И обладала неплохим талантом. Если бы она опубликовала свою работу, наверняка закрепилась бы не ниже среднего уровня. И тогда они бы стояли бок о бок, как звездные супруги-сценаристы.

Ли Мандо ведь сирота. Он не знает, кто его родители, и родственников у него нет. Может быть, поэтому он так фанатично заботился о жене. Говорят, когда родилась дочь, он подрабатывал в студии и по несколько раз звонил домой. После того как его дебютная работа провалилась, он зарабатывал на жизнь, занимаясь чем придется. Он довольно строгий и почти не выражает эмоций, но говорили, что во время разговора о семье чуть ли не светился от счастья. И вдруг его жена погибает из-за несчастного случая, ну разве может это на него никак не повлиять?

Кажется, это была автокатастрофа. Она поехала навестить захворавших родителей. Хорошо хоть, дочь с собой не взяла. Девочка была еще слишком маленькой, поэтому, похоже, брать ее с собой в больницу было бы тяжело. И почему этот несчастный случай произошел, когда Ли Мандо наконец удалось заработать немного денег на втором произведении? Это было время, когда трудности наконец кончились и пора бы настать счастью, но самого драгоценного не стало. После этого он больше не женился и в одиночестве воспитывал дочь, заботясь о ней. Он в ней души не чает. И ассистентом она работала, потому что он поднимал страшный шум, стоило кому-то прикоснуться к его рукописям, но если это была дочь, он все равно ее обожал, даже когда она потеряла его материалы целиком. А как он грустил, когда она сказала, что будет жить в общежитии университета! Никто из тех, кто видел это, не сможет плохо отзываться о Ли Мандо. Я тоже все понимаю. Почему он такой эксцентричный.

Подозрения в плагиате? Это полный абсурд. Люди, которые говорят, что он воровал идеи из манги и сериалов, просто не понимают, что такое клише. Это еще называется „троп“. И в одном жанре тропы всегда пересекаются. Если бы это действительно был плагиат, автор исходника наверняка бы как-то отреагировал. Спрашиваете, не говорю ли я так потому, что сам являюсь режиссером? Вполне возможно. Не зря же говорят, что рука руку моет. Конечно, и режиссерам, и актерам, работавшим с Ли Мандо, важнее всего собственная карьера, не так ли? Если зрительский рейтинг достигает 40–50 %, это может стать произведением всей жизни, ну и кто бы захотел получить клеймо „плагиат“? Никто. То же самое и с режиссерами, и с актерами, которые еще не работали с ним. Есть шанс сорвать большой куш, однажды поработав с Ли Мандо, конечно, они хотят защитить имидж такого сценариста.

К тому же и до суда дело ни разу не дошло. А, нет. Один раз было. С тем начинающим автором. Ну и чем там дело кончилось? Наверняка суд первой инстанции постановил, что плагиата не было. А потому Ли Мандо и продюсерская компания говорили, что подадут ответный иск за клевету. А решение второй инстанции, должно быть, еще не вынесено. Когда спор о плагиате доходит до суда, он перерастает в очень долгую и утомительную борьбу. Ведь судьи разбираются в юридических тонкостях, а как им рассудить, является ли текст или музыка плагиатом? Все же трудно это. И если дипломные работы можно проверить через программу, то как оценить роман или сценарий? Одна строчка похожа? Или сеттинг пересекается? Конечно, бывают случаи, когда крадут всю работу, изменив пару строк, но обычно определить плагиат достаточно сложно.

Ну… Сделаем предположение. Допустим, это действительно была работа того начинающего автора. Смогла бы она вызвать такой же ажиотаж, не будь на ней имени Ли Мандо? Сняли бы по ней сразу дораму? Хоть и говорят что-то про то, что мир изменился, но пока имя все еще имеет большое значение. Неважно, украли вы чужую идею или скопировали, главное, что она хорошо продается».

* * *

Конечно, ждать лучше всего на рассвете осенью.

Готовить чай с лимоном и медом просто. Нужно хорошенько вымыть лимон в кожуре, нарезать тонкими ломтиками и сложить слоями в бутылку. В процессе нужно добавить мед или сахар. А сверху обязательно засыпать сахаром с горкой. Только так лимон не будет гнить. А еще сладость сахара замаскирует горечь перемешанной с лимоном жадности.

«Этот медовый чай отлично получился. Умница».

Ким Суа налила медовый чай, который принесла с собой, из тумблера в съемную крышку. Осенью на рассвете прохладно и почти не влажно. 6:00. Когда солнце поднялось на небе, окрасив его в желтый градиент, в переулке Чонно перед ней появился ресторан, который она ждала. Квадратный корпус ресторана в стиле модерн совсем не сочетается с черной простоватой вывеской с надписью «Кимбапный ад». А еще надпись маленькими буквами «Ресторан „Имитатор“». Ким Суа медленно пила чай с лимоном и медом, глядя на этот ресторан. Проверять его наличие каждое утро с тех пор, когда она пришла сюда впервые десять дней назад, стало для Ким Суа очень важным ритуалом.

В течение этих десяти дней Ким Суа каждый день приходила в дом Ли Мандо. На ней была футболка, слегка подчеркивающая ее силуэт, и длинная юбка, а волосы она завязывала на одну сторону. Этот наряд не был удобным для работы и тем более не соответствовал ее вкусу, но она одевалась именно так. А все потому, что из интервью с актерами она знала, что Ли Мандо нравится такой стиль. Приходить на работу к 7:00 и уходить в 21:00. Готовить трехразовое питание, делать в доме уборку и раскладывать материалы. В книге правил, переданной Ли Мандо, на трех пунктах было нарисовано по пять больших красных звезд. «Работник (ассистент) не должен смотреть содержимое, когда раскладывает материалы». «Нельзя приходить в кабинет и беспокоить нанимателя (Ли Мандо), когда он работает за столом». «Когда нанимателя нет на месте, ни за что не подходить даже близко к его столу». Кабинет Ли Мандо также являлся гостиной, поэтому, когда он работал за столом, Ким Суа ничего не могла делать и должна была просто сидеть на стуле где-то в уголке подсобки. Когда они проводили время таким образом, Ли Мандо ни разу не заговорил с Ким Суа первым.

«Не нужно спешить. Рецепт души Ли Мандо… Я уже знаю, что это за блюдо. Проблема лишь в истории. Если хочу выудить ее, придется кинуть наживку».

И в течение этих десяти дней Ким Суа каждый день, возвращаясь домой, готовила чай с лимоном и медом. Множество раз она заваривала чай из лимонов и меда прекрасного качества, который раньше не готовила никогда в жизни. В сумке-шопере, которую Ким Суа носила на плече, всегда лежала стеклянная бутылка с лимонно-медовым чаем.

Он всегда должен быть под рукой Ли Мандо, когда тот работает. Если во время встречи чая не окажется, он злится. Единственный напиток, который ему не нравится покупать в магазинах, потому что он там невкусный. Напиток, который непременно появляется во всех интервью Ли Мандо.

Чай с лимоном и медом.

* * *

– Если ты собираешься так работать, сворачивай все! Я же четко сказал, что никакого продакт-плейсмента в этой работе не будет. Опомнись уже и ты. Чтобы снять дораму, нужны финансы? Верно. Но если от вашей любимой рекламы падает качество, зрительские рейтинги тоже мгновенно упадут. Ты хоть знаешь, насколько высоки запросы современных зрителей? Если ты засунешь туда кучу нелепой рекламы, как в старые времена, от нас тут же все отвернутся, слышишь? Хочешь знать, сколько я написал? Я же уже говорил! Неужели ты думаешь, что я напишу хоть слово, пока нам не утвердят съемки без продакт-плейсмента?[27] Я не сыплю бессмысленными угрозами. Если все понял, кладу трубку!

Громкий крик разнесся по всему дому. Сидевшая в подсобке Ким Суа слегка приоткрыла дверь и взглянула через эту щелку наружу. Ли Мандо говорил по телефону, сердито расхаживая взад и вперед по гостиной. Повесив трубку, он бросил мобильный на пол и рухнул в кресло.

– Суа! Ким Суа! Принеси-ка мне пластиковую коробку, лежащую у входной двери!

Ким Суа вышла из подсобки и подняла оставленную у входа коробку. В ней находились конкурсные работы, и коробка была достаточно большой, так что пришлось взяться за нее изо всех сил двумя руками. Ким Суа принесла ее и опустила рядом со столом Ли Мандо. Он открыл коробку и вытащил оттуда бумаги. Ли Мандо, перелистывавший лист за листом стопку толщиной с ладонь, вдруг спросил:

– Суа, что думаешь о переработке отходов?

– Переработке отходов?

– Именно. Переработать что-то бесполезное, чтобы сделать это полезным. С текстами ведь так же. В целом это все мусор, но среди него попадаются и хорошие находки. Разве не будет добрым делом по отношению к таким текстам найти их и сделать пригодными для использования? Что скажешь?

«Я должна постараться. У меня все получится».

Ким Суа, прокручивая в голове эти два предложения, словно заклинание, вслух произнесла совсем другое:

– Конечно, я совсем не разбираюсь в текстах, но думаю, что ваше суждение верно.

– Верно. Конечно, это так. Я всегда прав. – Уголок рта Ли Мандо мягко изогнулся.

Ким Суа пошла на кухню и достала из шопера принесенный из дома чай с лимоном и медом. Она налила большую ложку напитка в чашку и разбавила горячей водой.

«Это наживка. Нужно правильно закинуть наживку».

Ким Суа поставила чашку на блюдце и отнесла ее Ли Мандо. Поставив чашку на стол, она направилась обратно в подсобку. Она сидела там, складывая постиранные вещи, когда дверь открылась. Ли Мандо легонько потряс чашкой, которую держал в руке.

– Суа. Где ты купила этот чай с лимоном и медом?

– Я сделала его сама. Вы ведь всегда пьете такой чай во время работы. А для здоровья лучше сделать его самостоятельно, чем покупать.

– Вот как? А я-то думал, почему вкус другой. Именно его-то я столько искал.

Ким Суа слегка наклонила голову набок и застенчиво улыбнулась. А Ли Мандо поднес чашку к губам и пробормотал:

– А ты другая. Не такая, как прошлые ассистенты. Может быть, если это будешь ты…

Ли Мандо откинул голову назад и одним глотком допил остатки чая. Затем он оглядел подсобку и цокнул языком:

– Кстати, неужели ты все это время была здесь? А я и не знал. Сейчас осень, поэтому здесь еще нормально, но зимой станет холодно. С завтрашнего дня работай там, в маленькой комнате. Раньше она была гардеробом моей дочери, но сейчас пустует. Поставлю тебе туда стол и стул для удобства.

– Спасибо.

Ким Суа убедилась, что наживка проглочена.

После того дня Ли Мандо все чаще заговаривал с ней первым. Он вызывал ее по любому поводу, а иногда просил посидеть в гостиной, разбирая материалы, пока он пишет. Он похвалил чувство стиля Ким Суа, а на следующий день протянул ей фирменный пакет из универмага. Там лежала длинная юбка, которая была примерно в десять раз дороже той, которую носила Ким Суа. Она не стала спрашивать, почему он дает ей это. А просто поблагодарила и приняла подарок. Ли Мандо спросил, сколько ей лет, и на ответ: «Тридцать шесть» – заметил: «Было бы лучше, будь ты немного моложе. И все же ты выглядишь младше своих лет». Ким Суа не стала спрашивать, что это значит, а лишь заулыбалась, прикрывая рот, словно стеснялась. Ли Мандо разрешил Ким Суа брать с полок и читать любые книги, какие ей угодно. Раньше всякий раз, когда он выходил из дома, он выпроваживал Ким Суа, чем бы она ни занималась, но и это тоже изменилось. Несколько раз он предлагал немного прогуляться вместе в парке, а после этого не выгонял ее, даже когда уходил куда-то один. Когда Ким Суа ходила в супермаркет внутри жилого комплекса за продуктами, она слышала перешептывания людей. «Говорят, у этого чудака появилась женщина». – «На вид разница в возрасте довольно большая. Может, она с ним из-за его имущества?» Эти взгляды припечатывали ее, словно клеймо, на котором было указано, что эти шепотки адресованы именно ей. Поскольку все эти слова, последовавшие за ее наживкой, были банальными, но необходимыми, Ким Суа каждый день подчеркнуто смиренно их терпела. Она должна постараться. У нее все получится.

Однако дни шли, и она не могла ничего поделать с одолевавшим ее нетерпением. Чтобы как-то его унять, она стала загодя приходить в переулок Чонно и ждать появления ресторана Copycat. Локи говорил, что она может посещать ресторан в течение месяца после того, как съела приветственное блюдо. Если за этот срок она не принесет рецепт души, договор будет автоматически аннулирован, и она больше никогда не сможет увидеть ресторан. Она могла также уйти из ресторана, не съев приветственное блюдо. В таком случае она смогла бы обнаружить ресторан еще один раз. А срок был бы неопределенным. Если бы она поступила так, нетерпение бы утихло, но она бы не смогла действовать так отчаянно. Ким Суа не жалела о своем решении. Начиная с двадцатого дня она загибала по одному пальцу всякий раз, когда появлялся ресторан Copycat. Когда она загнет все десять пальцев, он исчезнет.

В тот день, когда она загнула все пальцы на правой руке, Ли Мандо собирался выйти из дома, сказав, что направляется в издательство.

– Они смеют меня проверять? Говорят, что я больше не могу писать? Что у меня иссякли идеи? Не задумываются о том, что они сами сделали не так, но смеют называть меня автором, который не может написать ни строчки? Это место мне уже давно не нравилось. Они думали, я не знаю, что они тайно встали на сторону клеветников? А еще я знаю, что они были на стороне той дерзкой непрофессиональной писаки. Даже сделали ретвит поста той сумасшедшей девки с аккаунта студии.

Ли Мандо, стиснув зубы, стоял у входа и поправлял шапку.

– Вы о студии «Харим»?

Когда Ким Суа увидела в зеркале направленный на нее взгляд Ли Мандо, она поняла, что совершила ошибку. Она не должна была показывать, что ей что-то известно. Для Ли Мандо Ким Суа должна выглядеть его преданной последовательницей. Слова, которые стабильно сыпались после ее наживки, могли вдруг оборваться.

– Суа, ты тоже о них знаешь? Но это не такое известное место.

Нужно сохранять спокойствие. В тот краткий миг, когда она передавала сумку Ли Мандо, в голове Ким Суа нейроны метались в поисках правильного ответа.

– Я ведь фанатка дорам. – Короткий ответ, подсказанный выученной наизусть книгой правил.

– Хм. Ладно, и что ты думаешь? Ты ведь знаешь о том инциденте? Я об оклеветавшей меня женщине.

Тот инцидент, всего два слова. Ким Суа вновь взглянула на Ли Мандо. Мужчину чуть старше пятидесяти, стоявшего перед ней. Раньше ей было очень любопытно узнать о нем. Когда ей было чуть за двадцать, с тех пор, как она начала надеяться, что счастливый конец дорамы возможен и в реальной жизни, Ли Мандо был для Ким Суа богом. Неважно, добрый или злой, бог есть бог. Единственный, кто вызывал одновременно восхищение и гнев, заставляя воскликнуть: «И как можно писать подобное?» За те несколько недель, что Ким Суа провела в этом доме, она узнала ответ. Ли Мандо был человеком, который мог превратить в правду даже ложь, если считал ее таковой. Для него понятие истины заключалось не в том, чтобы настроить внутренний компас и искать направление, а в том, чтобы идти вперед, веря, что только те указатели, которые он сам установил, правильны.

– Я думаю, что она глупа.

Это было искренне. Услышав ответ Ким Суа, Ли Мандо, до этого смотревший в зеркало, повернулся к ней. Он мягким движением принял сумку из ее рук.

– Сегодня поработай над альбомом. Не уходи домой, дожидайся меня, во сколько бы я ни пришел.

Ким Суа кивнула, и Ли Мандо вышел из дома. Входная дверь закрылась, и она посмотрела на свое отражение в зеркале в прихожей.

– Глупа. – Сказав это еще раз вслух, она обернулась.

Оглядев тихую гостиную, она подошла к столу. Под ноги попалась пластиковая коробка. Интересно, удалось Ли Мандо за эти несколько дней найти что-нибудь среди лежащих внутри бумаг? Что-нибудь, что можно подходящим образом разбить на части? Ким Суа села в кресло за столом Ли Мандо. Ее спина погрузилась в мягкую, но в то же время плотную кожу. Посидев некоторое время в кресле, она выпрямилась, протянула руку и включила компьютер. Когда она открыла рабочие файлы и загрузила самый новый из них, перед ней предстал белый экран, без единой буквы. Она откинула голову назад и сделала оборот в кресле. Потолок и гостиная вращались вместе с ней, словно обволакивая Ким Суа.

«Если я стану сценаристом».

«У тебя нет таланта стать сценаристом» – так говорил Ким Суа лектор в культурном центре. Сеттинг детский, а диалоги топорные. Эмоции персонажей как качели. Если решила крутить клише, то надо было выкрутить его как следует. Жесткая критика сыпалась на каждом уроке. Этого лектора она не любила, но ходить в культурный центр ей нравилось. Нет, простого слова «нравилось» недостаточно. Урок, на который она ходила в свой единственный выходной от работы в мясном ресторане по понедельникам, был главной радостью в жизни. Даже получая критику, она была счастлива просто оттого, что кто-то читает то, что она написала. Она работала в ресторане с четырех часов дня до двух часов ночи, приходила домой и тут же без памяти засыпала, но все равно каждый день ставила будильник на девять утра, регулярно просыпалась и писала. В такое время даже съемная однушка за 250 тысяч вон[28] в месяц становилась прекрасной студией. Она не думала, что случится, стань она сценаристом. В глубине души она знала, что писатель – это всего лишь одна из профессий, но ей казалось, что именно эта профессия никогда не будет ее. К тому же Ким Суа, которая устроилась работать на фабрику в двадцать лет, как только стала взрослой, лучше, чем кто-либо другой, знала, что такое профессия. Неважно, работаете ли вы из любви к этому делу или просто для того, чтобы заработать денег, но как только это становится «профессией», вы перестаете получать от этого одно лишь удовольствие. Несмотря на это, она не хотела писать только в качестве хобби, как ей сказал лектор из культурного центра. Она писала еще и еще, чтобы утолить свою противоречивую жажду. Вот так за три года у нее набралось три-четыре полноценных сценария. Один из них она отправила на конкурс. Она не питала особых надежд, так что особого мужества также не потребовалось. И все равно, когда впервые нажимала кнопку «Отправить заявку», она была так рада, что кружилась на месте. Она чувствовала, что чего-то достигла, и ей хотелось танцевать.

Тогда она не знала, что после этого мир безумно закрутится.

Ким Суа сделала еще один оборот на кресле. Еще один. И еще. Она крутилась до тех пор, пока не повело голову. Кресло отъехало от стола и покатилось к лоджии. Оно перестало вращаться только после того, как ударилось о ее порог. За окном виднелась река Хан. Та река, которую она видела с моста, была черной как смоль, будто могла в любой момент затянуть человека, но река Хан, которую она видела из этой квартиры, выглядела голубой и прозрачной, как крылья ангела.

«Если я стану сценаристом, если стану сценаристом…»

Ким Суа подпрыгнула на кресле как ужаленная. Уже собираясь выйти на лоджию, она услышала звуки набора кода на цифровой панели входной двери. Ким Суа тут же остановилась и вернула кресло на место за столом. Затем она встала на цыпочки, прокралась в маленькую комнату и закрыла дверь. Снаружи послышался звук снимаемой обуви, а затем дверь распахнулась.

– Пришла сюда, зная, что отца дома нет, но увидела, как кто-то вбежал в комнату, и чуть было не решила, что это вор.

Дверь открыла молодая девушка. Любой бы понял, что она дочь Ли Мандо. Казалось, его орлиный нос просто скопировали и вставили в ее лицо. Девушка пристально смотрела на Ким Суа.

– Женщина, это вы – новый ассистент?

Ким Суа не смотрела на девушку. Она планировала максимально избегать общения с людьми из окружения Ли Мандо. Везде могут быть излишне чувствительные люди. Если кто-то запомнит ее манеру речи или поведения, могут возникнуть проблемы.

«Ты должна постараться. У тебя получится».

Ким Суа молча вложила подготовленную статью в альбом. Ли Мандо сказал ей распечатать все материалы о нем и склеить их вместе. Потом, когда статей наберется достаточно, он превратит их в книгу. Такие книги уже выстроились в ряд в одном из углов кабинета Ли Мандо.

– Вы с ног до головы нарядились, как любит отец. Женщина, вы на него охотитесь? – Девушка вошла в комнату и наклонилась к Ким Суа, так что ее круглая тень накрыла женщину.

Ким Суа по-прежнему не поднимала головы. Тень приблизилась, и волосы девушки коснулись ее щеки. А в ушах раздался ее голос:

– Ничего хорошего от сближения с ним вас не ждет, так что прекратите, а?

Тень девушки исчезла.

– Я специально приехала сюда, узнав от редактора, что отца нет дома. Хочу взять немного денег. Женщина, вы ведь не станете ему жаловаться, что я взяла деньги?

– …

– Женщина, вы говорить не умеете? Или не хотите мне отвечать?

– …

– Ну и ладно. В любом случае вам стоит запомнить мои слова.

Девушка вышла из комнаты. Только тогда руки Ким Суа остановились. За дверью раздался громкий звук открывания и закрывания ящика. Ким Суа посмотрела на статью, которую вкладывала в альбом. «У знаменитого сценариста Ли Мандо застой? Презентация новой работы отложена. Заявление студии „Харим“ о судебном разбирательстве из-за нарушения условий контракта». В статье говорилось, что Ли Мандо, используя в качестве оправдания навязанную ему рекламу, уже несколько раз нарушил сроки, указанные в контракте на новое произведение, и в связи с этим выход дорамы, запланированный в первом полугодии следующего года, отложили на неопределенный срок. В то же время Ли Мандо утверждал, что проблема в чрезмерном продакт-плейсменте, которого требовала студия. Также была и статья, содержащая эксклюзивное интервью с Ли Мандо, в котором он говорил, что эту практику, снижающую качество выпускаемого продукта, следует прекратить.

«Ли Мандо: Не следует ли признанным сценаристам искоренить эту порочную практику, чтобы начинающие авторы могли работать в лучших условиях? Вместо того чтобы чрезмерно зависеть от продакт-плейсмента, необходимо построить более диверсифицированную модель прибыли».

Руки скомкали бумагу. Гнев всегда приходил вместе с беспомощностью. В складках бумаги Ким Суа видела свое время. Она видела отчаяние, на которое смотрела вниз с моста, пока мимо нее проносились весна, лето, осень и зима. Сколько же она просидела там, комкая бумагу? Из газетных складок Ким Суа вытянул звук стучащего в окно дождя, похожий на шорох страниц. Вскоре он усилился, словно одновременно смяли сотни листов.

Ким Суа вышла из комнаты. Дождь барабанил в большое окно гостиной, покрывая его разводами воды. Ветер тоже был сильным. Мир за окном кружился из-за дождя и ветра такой силы, что она не удивилась бы, превратись они в тайфун. Ким Суа почувствовала импульсивное желание широко распахнуть окно веранды. Если сделать это, струи дождя хлынут в гостиную. А если будет тайфун, так еще лучше. Как было бы хорошо, если бы ветер и дождь испортили письменный стол, книжные шкафы и все остальное в этом доме.

Она и раньше представляла что-то подобное. Она желала, чтобы кто-то пришел в дом Ли Мандо, отыскал в нем свидетельства его некомпетентности и обнародовал их. Она страстно желала, чтобы появился справедливый призрачный вор, который прокрадется в музей искусств великой державы, состоящий из украденных предметов, заберет вырванные с корнем произведения искусства, а затем вернет их на место. Но фантом не появился. Его просто не существует. Воры крадут что-то только ради собственной выгоды, будь то богатства или люди. Или же чужая жизнь. Врожденный талант. Люди, которых зовут гениями. Если это слово значит «создание, выходящее за рамки здравого смысла обычных людей», Ли Мандо точно был гением. Гениальным призрачным вором. Поэтому вряд ли какой-то другой фантом сможет бросить ему вызов.

«Если я не смогу это получить, пусть лучше оно превратится в хаос». Даже когда она думала так, в ее голове проносились дни, в которые она не могла оторвать глаз от дорам. Она напрягла руку, которой схватилась за окно лоджии. Но не открыла его. Входная дверь отворилась быстрее, чем Ким Суа открыла окно.

«

„О Ли Мандо“ —

интервью с окружающими его людьми. 2

Четвертый ассистент А

Верно. Я был ассистентом Ли Мандо. Говорите, Ли Мандо – гений? Как знать. Внешне у него такой имидж, а каждая его работа имеет огромный успех. Да и режиссеры в СМИ твердят, что он светило. Все же публике такие вещи нравятся. Эксцентричный гениальный сценарист. Все думают, что, если снять дораму по сценарию, написанному человеком с таким имиджем, это значит, что кассовые сборы гарантированы. Но что останется, если убрать оттуда гениальность? Вот потому-то заинтересованные лица и хотят сохранить имидж.

Вам кажется, я слишком токсичен? Верно. Уверен, не только я, но и любой, кто был ассистентом у Ли Мандо, теперь испытывает к нему неприязнь. Отношение хуже, чем к собаке. У него есть книга правил, так он потребовал выучить ее наизусть. При разделении и организации материалов можно смотреть только на метки, но не на содержимое, а когда что-то вклеиваешь, использовать только определенный клей. Нет, ну в какую эпоху мы сейчас живем, чтобы все материалы распечатывать и склеивать? Да и это даже не то, что ему нужно для работы, а по большей части просто статьи о нем. Этот человек – настоящий нарцисс. И правила у него существуют не только для работы с материалами. Складывать носки нужно обязательно дважды, а при мытье посуды протирать ее снизу вверх, даже такое есть. Да. Даже заставлял ассистента делать всю работу по дому. Разве это не абсурд? Говорят, раньше ученики подобным занимались, но мы-то в каком году живем, чтобы так злоупотреблять нашим положением? Да еще и четырнадцать часов в день! Хоть бы платил нормально. Но у него и зарплата считалась ровно по минимальной почасовой ставке. В таких условиях совмещать работу с чем-то еще невозможно, так что, надо было умереть с голоду? Ему нужен был не ассистент, а слуга.

И все же я был рад, когда услышал, что прошел на должность его ассистента. Потому что я мог помогать самому известному сценаристу в нашей стране. А пока помогаю, поучился бы у него писать, а если бы мне повезло, и рекомендацию бы получил. Большинство из нас подавало заявку именно с такими мыслями, разве нет? Так что если бы дело было лишь в злоупотреблении положением, я бы стерпел.

Самым тяжелым оказался характер Ли Мандо. Эксцентричный? Этого слова недостаточно. Как же такое называется? Ну, когда во время болезни человек верит, что все его мысли, какими бы они ни были, – правда? Например, когда он верит в теорию заговора, которая любому кажется абсурдом. Точно, мифомания. Это именно она. Было же что-то подобное раньше. Когда люди решили, что одна знаменитость солгала об окончании престижного американского университета, и подняли шум, говоря, что раскроют правду. Тогда даже после подтверждения от самого университета один мужчина продолжал настаивать, что все это выдумка, а университет просто подкупили. Даже когда знаменитость слезно просила его прекратить, он продолжил присылать письма с угрозами, требуя раскрыть правду, и даже преследовал ее семью. Обычному человеку подобное не понять. Зачем так вести себя, когда есть все доказательства? Да и даже если их нет, зачем цепляться за то, учился там другой человек или нет, если это разрушает твою собственную жизнь? Этот мужчина – типичный пациент с мифоманией. В его мирке его собственная фантазия „та знаменитость солгала“ является истиной. Поэтому он и чувствует, что люди, называющие эту истину ложью, пытаются его обмануть с каким-то злым умыслом. Он принимает это за нападение. Вот поэтому и пытается во что бы то ни стало раскрыть правду. Если реальные люди признают его фантазию, его мирок не разрушится и сможет существовать дальше. Такому человеку собственный мирок важнее всего на свете. Ради его защиты он может безо всякого чувства вины заниматься преследованием, которое вообще-то считается преступлением.

Ли Мандо велел каждое утро приносить ему свежевыжатый сок. И каждый день из разных фруктов. Однажды я приготовил сок из халлабона[29]. Ли Мандо выпил его и сказал, что апельсиновый сок неплох. Я ответил, что это халлабон, не вкладывая в эти слова какого-то особого смысла. Просто поправил его. Но Ли Мандо очень разозлился, сказал, что ничего подобного быть не может и это апельсиновый сок. Потребовал принести доказательства, что это не так. Он рассердился из-за такого пустяка, и я пришел в замешательство. Так что принес из кухни халлабон, сказал, что сделал сок из него и, если он не любит халлабоны, в следующий раз приготовлю из апельсина. Зачем-то долго оправдывался. И знаете, что мне ответил Ли Мандо? „Я сказал, что это был апельсин, но ты принес халлабон, чтобы просто мне перечить! Халлабон в твоих руках никак не доказывает, что сок, который я сейчас выпил, был выжат из него!“ Я был в полном шоке. Какие у меня вообще были причины врать? Мне стало обидно, что меня обвинили во лжи. Поэтому я принес миксер, в котором еще находились остатки фрукта, и снова показал их. Чтобы он посмотрел на кожуру. Разве это не кожура халлабона? И все равно он не верил. Он бы не поверил, даже если бы сок выпрыгнул из кружки и снова принял форму халлабона, которым был до измельчения. В его голове истиной было то, что выпил он апельсиновый сок, а я называл его соком из халлабона, чтобы над ним посмеяться.

Да, все верно. Дело не в том, что он не хочет признать свою неправоту и притягивает информацию за уши, просто для Ли Мандо это и есть правда. Я тоже поначалу думал, что он упрямился в своем нежелании признавать ошибку перед тем, кто моложе его, но это оказалось не так. Каждый раз, когда подобное повторялось, я понимал это по глазам и тону Ли Мандо. Что для этого человека истина лишь то, что думает он сам. От этого аж мурашки по коже. Разве такие люди не вызывают некоторый страх?

И тот инцидент с плагиатом, когда Ли Мандо заподозрили в плагиате работы, которую представили на конкурс, где он был судьей. Ведь именно результаты проверки на детекторе лжи сыграли решающую роль, перевернув общественное мнение. Я сомневаюсь, что им на самом деле можно верить. Разве что-то значит детектор лжи для человека, который халлабон может сделать апельсином?

Нет. Конечно, нет. Я не говорю, что Ли Мандо занимался плагиатом. Я всего лишь начинающий сценарист. Я не хочу говорить ничего, что могло бы доставить проблемы, поскольку и без того беспокоюсь, что Ли Мандо плохо ко мне относится из-за того, что я уволился с должности ассистента. Если вы спросите, разве я не видел ничего, пока работал у него, я не смогу ответить „нет“. По крайней мере, я видел доказательства того, что Ли Мандо не гений. Но вот сказать, что это было, не могу. Уверен, большинство его бывших ассистентов отреагирует точно так же.

Кстати, если подумать, слышал, что шестая ассистентка уже скоро продержится целый месяц. Удивительно. Обычно ассистентов увольняли или они сами уходили через неделю. Говорят, они даже гуляют вместе. А ведь разговаривать с Ли Мандо один на один очень неприятно. К тому же она вроде даже не начинающий автор. Без конкретной цели достигнуть подобного было бы сложно. Может, слухи правдивы? Судачат, что ассистентка подобралась к нему, чтобы заполучить место хозяйки его дома. Да и ситуация на редкость удачная, ведь дочь Ли Мандо как раз уехала из дома ради учебы в университете.

Но почему я сейчас рассказываю нечто подобное? И где я? Помню только, что выпивал в палатке на Чонно… Может быть, это сон? Извините, как вас зовут? Вы знакомы с Ли Мандо? А внешне напоминаете мою первую любовь».

* * *

Капля воды, которая только что отскочила от плеча Ли Мандо, приземлилась на щеку Ким Суа. Как только он вошел внутрь, сразу же отряхнул свою промокшую одежду. Каждый раз, когда Ли Мандо взмахивал руками, вместе с каплями воды во все стороны разлетался запах алкоголя, неприятно щекочущий нос. Ким Суа подняла сумку, которую бросил Ли Мандо, и поставила ее рядом со столом.

– Этот мир насквозь прогнил. Все меня обманывают.

Ли Мандо плюхнулся посреди гостиной. Его раскрасневшееся, разгоряченное лицо, шаткая походка и запах, пропитавший его, ясно указывали на то, что он был пьян.

– Суа, тебе не понять это чувство, когда все вокруг лгут. Знаешь, почему я не делаю фотографий? Потому что камера тоже меня обманывает. Конечно же, я лучше всех знаю свое лицо. Но камера превращает его в лицо совершенно другого человека. Наверное, это не камера странная, а фотограф. Это в нем проблема. Он пытается меня обмануть.

Ким Суа пошла на кухню. Она налила воду в электрочайник и нажала на кнопку. В кружку она положила две щедрые ложки лимонно-медового чая. Липкие нити, вытянувшиеся из меда, остались на кончиках ее пальцев. Вода быстро закипела.

Сетования Ли Мандо за спиной Ким Суа вырывались, словно пар:

– Только один человек в мире меня не обманывал. Безоговорочно верил во все, что бы я ни сказал. Моя жена. Моя муза. Ее дал мне Бог. Она дарила мне вдохновение. Моя дебютная работа не получила должного признания. Глупые люди не смогли увидеть ее истинную ценность. Если бы не поддержка жены, я бы тогда бросил писать. Она сжигала все, что у нее было, чтобы подбодрить меня. Может быть, она не обладала особым авторским талантом, но ее дар вдохновлять меня был идеален. После того как жена погибла, я одинок. Со всех сторон враги. Все одержимы лишь желанием обмануть меня и отобрать у меня все! То же и с теми, кого я встретил сегодня. Они запятнали мое искреннее желание улучшить этот мир ради будущих поколений.

Ким Суа слизнула мед с пальца. Он был сладким. Она налила в чашку горячую воду, взяла ломтик лимона и положила его в чай. Поставив чашку на блюдце, она подошла к Ли Мандо, который сидел, прислонившись к книжному шкафу, и села лицом к нему. Ли Мандо пристально взглянул на чашку, которую протянула ему Ким Суа. Искривленные уголки рта, у которых только что пенилась слюна, расслабились в ровную линию. За очень короткий промежуток времени Ли Мандо превратился из воина, сражающегося против несправедливости, в романтичного джентльмена средних лет.

– Мы познакомились в университете. Я окончил его поздно. После службы в армии взял академический отпуск, чтобы скопить денег, вот и припозднился. Было тяжело, но я этому рад. Иначе я бы не смог встретить жену. Она была младше меня на восемь лет. Было время, когда у меня совсем не было денег, так что пару месяцев пришлось жить в комнате для собраний факультета. Все знали мою ситуацию, поэтому давали на это молчаливое согласие. Однажды я писал до рассвета и уснул. Я должен был спать хотя бы для того, чтобы забыть о голоде. Во сне меня гладили сладкие, сахарные руки. А их сладость, растворяясь от жара моего тела, просачивалась под кожу. Каким же ярким было то ощущение! Мне даже казалось, что пахнет чем-то сладким. Я проснулся в хорошем настроении и увидел, что на другом конце дивана, где я спал, сидела жена. Мы всего пару раз видели друг друга, ведь она была намного младше меня, и мы не были особенно близки. К тому же она же девушка. Охнув, я сел. А жена рассмеялась и протянула мне кружку. Теплую кружку с ароматным напитком. Даже сейчас я не могу забыть голос, которым она произнесла: «Это чай с лимоном и медом». Тогда мне было очень трудно писать. Но почему же я вдруг расписался, стоило мне выпить чаю с лимоном и медом, который дала мне жена? Когда я писал свою дебютную работу, я пил чай с лимоном и медом, который она готовила, вместо воды. Жена даже в шутку сказала, что этот чай заберет ее жизнь. Тогда я ответил, чтобы она отдала свою жизнь мне. Все так и вышло.

Ладони Ли Мандо легли на тыльную сторону рук Ким Суа, держащей чашку.

– Суа, ты продолжишь готовить мне чай с лимоном и медом и впредь?

Ким Суа улыбнулась, и Ли Мандо тоже расплылся в улыбке. Он принял чашку из ее рук. Кадык Ли Мандо медленно задвигался.

– Сегодня я, пожалуй, пойду.

– Хорошо, ты отлично потрудилась. И не забывай, что с завтрашнего дня твоя жизнь станет моей.

– Конечно.

Ким Суа двигалась медленно. Она медленно повернулась к Ли Мандо спиной, вошла в маленькую комнату и вышла оттуда с сумкой. Медленно обулась, бесшумно повернула ручку входной двери и вышла. Даже спускаясь вниз на лифте, она плотно сжимала губы. Она хотела полного безмолвия до того момента, пока ликование внутри нее не закипит и не взорвется. Единственным, что стучало по барабанным перепонкам Ким Суа, которая вышла из лифта, открыла дверь подъезда и вышла наружу, был громкий шум дождя. Звук, который, казалось, поглотил все прочие шумы, на самом деле вызвал тишину.

Ким Суа шла под дождем. Она мгновенно промокла с головы до ног. Чем дальше она отходила от дома Ли Мандо, тем сильнее прилипала к телу одежда, и тут Ким Суа засмеялась. В тот момент, когда дыхание сорвалось с ее губ, словно стон, она больше не смогла сдерживаться. Она побежала под дождем. На бегу она кружилась, словно в танце, широко раскинув руки в стороны.

– Верно! Моя жизнь принадлежит тебе. Забирай ее всю!

Ким Суа вернулась домой, мокрая от дождя. 22:00. Осталось восемь часов до того момента, как она определит, составили ли предложения, попавшиеся на наживку, правильную историю, удалось ли ей попасть в цель. Казалось, уснуть в течение этих восьми часов ей не удастся. Она приняла душ. В душе она еще раз ощупала свое тело. Расставаться с ним ей не было жаль, но небольшую вину она чувствовала. Ее тело никогда не отдыхало в комфорте. После душа Ким Суа, вытираясь полотенцем, взглянула на свое лицо в мутном зеркале ванной. Когда она протерла его ладонью, центр лица в отражении исказился, словно в водовороте.

«Гостья, а ты – сама жажда», – вспомнились ей слова Локи в ресторане Copycat.

* * *

– Давно я не встречал человека, который видел бы мое лицо в форме черного дыма.

Ким Суа не могла оторвать глаз от Локи. Сущность, похожая на плотный сгусток черного дыма, висящего над прилавком. Локи, которого видела Ким Суа, не походил на человека. Его сущность была настолько необычной, что она даже не смотрела на свет полярного сияния и книжный стеллаж в виде спирали.

– То, что я выгляжу как черный дым, значит, что ты, гостья, хочешь получить признание не от людей. Ты хочешь признания от своей жажды.

– Но ведь каждого приводит в этот ресторан какая-то жажда.

– Иметь жажду и желать от нее признания – разные вещи. Представь генератор, работающий на воде. Конечная цель – это его запуск. Для этого необходима энергия воды, это и есть жажда. А чтобы получить такую энергию, вода должна падать. И чем выше место, тем легче ей это делать. Поэтому люди и пытаются украсть чужие жизни, чтобы подняться выше. Но для тебя генератор не важен. Тебе важна сама вода. Даже любопытно, какая жажда может быть настолько сильной?

Взгляд Ким Суа переместился с Локи на ее собственные ногти. Длинные, разделенные вертикальными полосами ногти были сухими и грубыми. Они напоминали растения, погибшие из-за недостатка питательных веществ. Когда она в последний раз нормально спала? Если единственный способ вернуться к привычному режиму сна и еды – это погрузиться в воду, разве не остается ничего иного, кроме как войти в нее, даже зная, что вернуться не выйдет?

– У меня украли жизнь…

Ким Суа рассказала о том времени, когда она безумно кружилась. О том, как отправила работу на конкурс. О том, как после этого на некоторое время совсем забыла об этом. О том, что с ней не связывались, и потому она решила, что провалилась. О том, как она с замиранием сердца ждала новой дорамы Ли Мандо. О том, что, посмотрев ее, она была настолько потрясена, что сердце будто выскочило из груди. Она рассказала все и о том, как после нескольких дней страданий и размышлений выложила пост в соцсети и что случилось потом.

– Лишь одна строчка была совершенно одинаковой. А структура истории и персонажи полностью различались. Он так ловко все поменял, что никто, кроме автора, не смог бы этого понять. Уровень такой, что владелец ресторана превратился во владельца магазина хозтоваров. Я разместила пост в интернете, и первые несколько дней все вроде как были на моей стороне. Однако после того как показали детектор лжи Ли Мандо и один из актеров, снимавшихся в дораме, выложил совместную фотографию, написав, что доверяет ему, настроения пользователей изменились. Мои сторонники исчезли. Недавно суд первой инстанции вынес приговор, и я проиграла. А Ли Мандо подал гражданский иск за клевету, и штраф составляет четыре миллиона вон.

Она помнила тот день, когда впервые поднялась на мост. Вернувшись после работы, она в оцепенении смотрела телевизор. Потому что не хотела ничего делать. Всю ночь до утра смотрела дорамы.

– Но какую бы дораму я ни смотрела, она не доставляла удовольствия. А ведь дорамы были для меня всей жизнью. Всю жизнь я держалась лишь потому, что мечтала о счастливом конце, как в кино. А Ли Мандо отнял у меня мое счастье. Эта жизнь теперь никогда не вернется.

Поэтому она и хотела любым способом украсть жизнь Ли Мандо. Чтобы отплатить ему тем же отчаянием.

– Интересный случай. Думаю, мне стоит разузнать и об этом человеке. Поверить не могу, человек, укравший чью-то жизнь даже без контракта! Бывают же люди, даже более способные, чем демоны.

Ким Суа смотрела, как с другой стороны барной стойки клубится черный дым. Глядя на колышущуюся улыбку своей жажды, она с силой надавила себе в центр лба.

* * *

Ким Суа вышла из ванной и переоделась. Она выключила свет по всему дому и зажгла лишь свечу на столе. Сев на кровать, она посмотрела на мерцающий свет свечи. Она догорит к рассвету. Еще не все пальцы на левой руке согнуты. В 6:00 она снова будет стоять перед рестораном Copycat в переулке Чонно. На этот раз она откроет дверь и войдет. Она расскажет рецепт души и выпьет чай с лимоном и медом, который протянет ей Локи.

Так что эта темнота – похороны Ким Суа, которые она организовала сама для себя.

«

„О Ли Мандо“ —

интервью с окружающими его людьми. 3

Дочь Ли Мандо

Я не очень-то хочу говорить о моем отце. Он мне не нравится? Да ладно вам. Я его ненавижу. Мой мир полностью перекосился из-за отца. Разве он не заботится обо мне? Не обожает меня? Это ложь. Нет, не для отца. Сам он верит, что любит меня. Но мы никогда не говорили, смотря друг другу в глаза, и он никогда меня не обнимал. Он не беспокоился, когда я возвращалась домой поздно ночью, и его ни капли не интересовало, поела я или нет. Хотя в присутствии других людей он звонил мне, говорил, что волнуется и что любит меня. Ведь он прекрасно знает, что нужно делать, чтобы другие поверили в то, что он считает правдой.

Спрашиваете, ненавижу ли я отца потому, что он меня не любил? Да ладно вам. Мне все равно, любит он меня или нет. Наоборот, даже хорошо, что не любит. Потому что тогда мне было бы еще больнее. В таком случае я бы не смогла ненавидеть его от всего сердца.

Причина, по которой я его ненавижу, в том, что из-за него правда перепуталась. Как вы думаете, что такое правда? Нет, первым делом мне следует спросить: верите ли вы, что в этом мире существует абсолютная истина? Иногда люди заблуждаются, думая, что абсолютная истина есть. Но ее нет. Поскольку каждый смотрит на события со своей точки зрения, правда может быть у каждого своя.

Приведу пример. Представьте пятилетнюю девочку. Она видит, как ее родители пишут каждый день. Хотя она ни разу не видела, что писал ее отец, результаты матери она замечает каждый день. Потому что это мать заботится о ней. Для девочки отец – это страшный человек, который весь день сидит в своей комнате и только кричит, донимая маму. А для ребенка мать и есть целый мир. Тогда правдой для ребенка была она. Благодаря ей девочка быстро учится писать и достигает уровня, когда может, хоть и с запинками, прочитать пару строк сложных текстов, которые пишет мама.

Однажды ее мир исчез. Утром она проснулась и узнала, что мама мертва. Девочка уже тогда знала, что такое смерть. Это значило, что они больше никогда не смогут встретиться. Ребенок не может понять, почему мать, которая поцеловала ее в щеку, говоря, что только сходит в гости к бабушке, вдруг умерла. Трудно даже понять, правда ли это. А отец ничего не говорит.

Год спустя записи отца превращаются в дораму, которую показывают по телевизору. Все его хвалят. И он больше не запирается в своей комнате. Девочка остается дома одна и смотрит дораму. И во время просмотра жутко удивляется. Предложение, которое она читала в тексте мамы, стало репликой в дораме отца. Это было написано мамой. Но почему все говорят, что это написал папа? Так спрашивает отца ребенок. Отец не отвечает. Ребенок растет в искаженной реальности. Девочка растет и обо всем узнает. Что ее отец немного странный. Что он живет в своем мире и настаивает на своей правде. Отец девочки… из тех, кто может убить жену ради своей жажды, а потом верить, что не убивал ее. Это всего лишь пример. Потому что нигде нет доказательств того, что все действительно было так. Девочка подозревает. Может быть, отец украл рукопись мамы. Мог ли он убить ее, чтобы это сделать? От этих сомнений никак не избавиться.

Истинны ли подозрения ребенка или нет? Кто может ответить? Говорите, вы правда демон? Какой вы интересный человек. Хорошо. Возможно, так оно и есть. Как бы то ни было, вы… похожи на мою маму, я чувствую, что вы как минимум скажете мне что-то очень близкое к правде. Если вы и правда демон, может, заберете отца? Кто знает, может, после экскурсии по аду и он как-то изменится.

Ад для отца? Как знать. Раз он говорил, что жил словно в аду, когда являлся неизвестным автором… может быть, для него самым страшным адом будет, если он станет обычным человеком, которого никто не узнает?

С таким отцом я начала во всем сомневаться и в то же время во все верить. Говорите, вы демон? Я верю. Наверняка это ваша истина. Но в то же время я подозреваю, что вы также можете оказаться патологическим лжецом. То же касается и инцидента с плагиатом отца. Отец ничего не сплагиатил? В мире отца это наверняка так. Начинающий автор, выступивший с обвинениями, утверждает, что его работу сплагиатили? И это тоже правда. С его точки зрения. Зная наклонности отца, не думаю ли я, что он лжет? Ведь он так легко превращает ложь в правду. Как знать. К тому же где уверенность, что тот начинающий автор не такой, как мой отец?

А вы что скажете? Можете поверить, что все мои слова – истина?

Истины нет. Ее не существует».

* * *

– Конечно. Все в порядке. Студия пострадала только из-за моего упрямства. Да. Я продолжу работать со студией «Харим», поэтому надеюсь на вас, режиссер. Ведь вполне вероятно, что с этой работой я уйду на пенсию.

– Какая пенсия? Сценарист Ли, о чем вы? Публика тоже настроена к вам благосклонно. Ваше интервью, где вы говорили, что практику надо изменить ради молодого поколения, очень хорошо восприняли. Ведь в наши дни люди в возрасте двадцати-тридцати лет наиболее чувствительны к несправедливости.

Голос, доносившийся с другого конца трубки, будто спешил ее убедить. Ким Суа, откинувшись на спинку кресла, сделала на нем оборот. В тот момент, когда она увидела в окне веранды свой отраженный силуэт, она удивилась тому, что он был ей незнаком, и зафиксировала взгляд на окне, прижав телефон к уху. Прошел месяц с тех пор, как она украла жизнь Ли Мандо. Ким Суа адаптировалась. К жизни в теле, пол которого отличался от того, в котором она прожила тридцать шесть лет, к жизни в большом доме с ванной, к жизни, когда ей не нужно было беспокоиться об арендной плате и ежедневных расходах, к жизни, где все называли ее учителем. Комфорта стало больше, чем неудобств, поэтому адаптироваться было не так уж сложно.

– Нет-нет. Это не из-за этого. Просто решил, а не пора ли уже отдохнуть.

– Может быть, все из-за той сумасшедшей, которая продолжает приходить? Та женщина, ваша бывшая ассистентка, она все еще приходит к вам? Хоть она и болтает нечто несусветное… Но это же полная чушь! Вы ведь еще даже не умерли, но она настаивает, что это она – Ли Мандо. Слышал, эта женщина – та начинающая сценаристка, которая даже в суд на вас подала за плагиат ее произведения! То-то мне тогда это показалось странным. Решение второй инстанции по этому делу еще не вынесено, верно? Уверен, вы его выиграете. А этой женщине следует обратиться к психиатру. Слышал, она целый месяц приходила в жилой комплекс и устраивала скандалы, это продолжается до сих пор? Может быть, вам лучше дать ей решительный ответ?

– Нет, сегодня она не приходила.

Ким Суа вспомнила, как Ли Мандо бешено кричал на нее у входа в жилой комплекс. Похоже, адаптировался он с трудом. Волосы слиплись, а одежда была грязной. Глядя на это, Ким Суа цокала языком. Она ведь постирала всю одежду и оставила карточки на столе, чтобы их легко было найти. Раз она так позаботилась, мог бы поскорее осознать реальность и подстроиться под нее, но что это за вид такой? Видеть, как охрана утаскивает неряшливое тело, долгое время принадлежавшее тебе, не слишком приятно.

– Какое облегчение. Похоже, она наконец пришла в себя.

– А может быть, поняла, что если будет только приходить сюда каждый день и поднимать шум, то умрет с голоду.

Ким Суа поднялась с кресла. Она пересекла гостиную и направилась на кухню. Она налила чай с лимоном и медом в чашку и залила его горячей водой. Банка, еще недавно заполненная им до краев, была почти пустой.

– Если это и не из-за нее, то почему вы вдруг заговорили о выходе на пенсию? Вы меня пугаете.

– Думаю, а не прожить ли мне вторую жизнь.

Закончив разговор, Ким Суа подняла чашку. Если она станет сценаристом… Теперь думать об этом нет нужды. Потому что она уже сценарист. Она была сценаристом уже очень давно, еще задолго до того, как украла жизнь Ли Мандо.

И впредь ей не будет никакой нужды готовить чай с лимоном и медом.

Закрученные чаджанмён

– Гостья, если ты съешь это, контракт придет в действие. Ты точно собираешься совершить трансфер? Именно с этим человеком?

Со Бада смотрела на тарелку перед собой. На тарелке с тончайшим узором лежали чаджанмён[30]. Те самые чаджанмён быстрого приготовления, которые можно найти хоть где.

– Демон, который беспокоится о том, с кем заключает контракт. Какой добрый демон!

– Просто подобное происходит впервые.

– Почему же? Потому что у него четвертая стадия рака поджелудочной железы и он скоро умрет?

– Дело в том, что может возникнуть проблема с возможностью осуществления возврата в установленный срок. Но если ты все равно этого хочешь, можем добавить в контракт специальный пункт. Но мне все же любопытно, по какой причине ты хочешь украсть жизнь, от которой не получишь никакой выгоды?

Со Бада улыбнулась. Она совсем недавно вышла из подросткового возраста, так что в этой светлой улыбке и на лице сквозила юность. Со Бада, вертя за кончик серебряную вилку, аккуратно положенную рядом с тарелкой чаджанмён, без колебаний сказала:

– Потому что люблю.

Любовь. Любовь. Чертова любовь.

Если бы не она, не происходило бы иррациональных вещей, которые не должны происходить.

* * *

Декабрь должен быть вполне хорошим месяцем. Месяц, когда все немного взволнованы в связи с окончанием года, месяц, когда дела в меру завершаются. Месяц, когда грусть и сомнения по поводу того, было ли что-то достигнуто в этом году, скрываются среди мероприятий и алкогольных вечеринок. Месяц, когда даже те, у кого голова идет кругом от работы, ненадолго задумываются о том, что будут делать на Рождество[31].

Чхве Джинхёк тоже надеялся на такой декабрь. По крайней мере, до того, как на регулярном осмотре, который он собирался пройти до наступления следующего года, ему не диагностировали рак поджелудочной железы третьей стадии. Операция невозможна, и даже при химиотерапии выживаемость составляет менее 15 %. Врач, сказав, что он все же еще молод, предложил лечь в больницу и начать ее. От слов «все же еще» у Чхве Джинхёка что-то в груди оборвалось. Иначе говоря, если бы он не был молод, высока вероятность, что ему даже не предложили бы лечение. Он пожалел, что игнорировал сильные боли в желудке, которые его иногда одолевали, списывая их на то, что выпил слишком много алкоголя или переел острых блюд. На предложение немедленной госпитализации Чхве Джинхёк ответил, что для начала ему нужно пойти домой и подумать, но врач посоветовал ему не затягивать, потому что рак поджелудочной железы быстро дает метастазы. В тот день Чхве Джинхёк вернулся домой и стал искать информацию об этом типе рака. Даже если лечение пройдет успешно, вероятность рецидива в течение пяти лет составляет более 5 %, а при прогрессировании до четвертой стадии выживаемость будет ниже 10 %. Однако больше, чем эти цифры, Чхве Джинхёка напугали посты родственников пациентов, борющихся с раком поджелудочной железы. Записи, оставленные в личных блогах и сообществах, откровенно сообщали Чхве Джинхёку, что он никогда и ни при каких условиях не сможет жить той же жизнью, что у него была прежде. Его охватило отчаяние. Чхве Джинхёк снова стал копаться в интернете, надеясь, что в больнице поставили неверный диагноз или существует какой-то чудесный способ выздороветь.

– Что это? Ресторан Copycat? Ресторан, который дает возможность украсть чужую жизнь. Появляется по адресу Чонно, район Иксон, владение 108,5, а обнаружить его могут только те, кто жаждет заполучить чужую жизнь. И откуда только в наше время берутся эти городские легенды? Времени и так нет, зря я это прочитал.

Чхве Джинхёк, хоть и продолжая ворчать, сосредоточенно читал текст, высветившийся на мониторе. Он хотел жить. Хотел жить, даже если ради этого пришлось бы украсть тело у здорового человека.

«Но ведь, став другим человеком, придется жить в семье совершенно незнакомых людей. И окружение тоже полностью изменится. Если бы я мог украсть жизнь у кого-то, кто живет лучше, чем я, на это можно было бы решиться, но какова вероятность, что все получится именно так?»

Однако Чхве Джинхёк не хотел отказываться от своей жизни. От преимуществ, которыми он наслаждался, родившись в семье среднего класса. И от великого множества вещей, которым он завидовал, задаваясь вопросом, почему не удалось родиться в высшем классе и наслаждаться еще бо́льшим. Все это вдруг показалось ему безумно ценным.

«Обычно даже в фильмах в этой ситуации кто-то богатый меняется с бедняком. А я, очевидно, богатый. Ну и как я могу допустить, чтобы имущество моих родителей, квартира и торговые точки, которые должны были достаться мне по наследству, оказались у какого-то чужака в моем теле?»

Чхве Джинхёк покачал головой и нажал кнопку «Назад» в окошке браузера. После того как он вырвался из мимолетных иллюзий, реальность показалась ему еще более суровой. В первую очередь его беспокоило то, как сказать об этом родителям. Что сказать в компании, действительно ли ему необходимо лечь в больницу и тому подобное. Диагноз был явным фактом, и нужно было принять множество решений, но ни то ни другое не казалось ему реальным. Он никак не мог представить, что сам будет лежать, как пациенты, борющиеся с недугом, чьи фото он видел в интернете.

– Сынок, поужинай, – послышался за дверью голос матери.

Он был ярким, словно она пела. Мать Чхве Джинхёка так сильно любила сына, что, если бы он приказал ей умереть, она бы как минимум попыталась сымитировать смерть, а причина была в том, что рождение сына положило конец шести годам жизни с семьей ее мужа. Род Чхве Джинхёка по отцовской линии в одночасье разбогател, когда цены на их землю на окраине Сеула резко выросли, поэтому прадед заявил, что «теперь из поколения в поколение семья Чхве – богачи», установил всевозможные правила и заставил потомков им следовать. Безусловно, на первом месте было правило «о рождении сына, который продолжит род». Бабушка Чхве Джинхёка использовала богатство в качестве приманки для невест. Поначалу его мать усмехалась, спрашивая, кто вообще будет следовать таким дурацким правилам, но после шести лет изнурительной дрессировки тоже прикипела к ним. Нельзя не упомянуть, что огромную роль в этом сыграл и отец Чхве Джинхёка, который говорил, что уважает волю жены, но никак не стремился помешать матери названивать ей больше десяти раз в день. Родители, унаследовавшие солидное состояние за рождение Чхве Джинхёка, в последнее время только и надеялись, что он женится как можно скорее и подарит им внука.

– Сынок, ты сегодня почему-то очень рано, вот я и решила приготовить пулькоги[32].

Сидя за столом лицом к родителям, Чхве Джинхёк раздумывал. Как ему начать этот разговор? Услышав, что у него рак, они вполне могут упасть в обморок. Он еще не готов посмотреть в глаза даже собственной грусти, так получится ли вынести громкий плач родителей? Чхве Джинхёк кончиками палочек дотронулся до пулькоги, которые мать положила ему поверх риса.

– Папа, мама. Просто на всякий случай. Что вы сделаете, если я заболею раком, ну, или еще какой-то смертельной болезнью?

В конце концов он произнес эти слова, украдкой вставив туда защитную фразу «на всякий случай».

– Рак? Смертельная болезнь? Как ты можешь говорить такую чушь? – Когда отец со строгим видом отложил ложку, мать легонько хлопнула его по плечу:

– И ты тоже! Зачем так серьезно воспринимать шутку ребенка? И все же, сынок, даже в шутку не говори так. У меня аж сердце дрогнуло.

– Нет, ну… Мы просто разговаривали с коллегами, о чем будем сожалеть больше всего, если что-то такое случится. Сейчас это модно. Писать завещание, ну и подобное. Поэтому мне было любопытно узнать и ваше мнение, – пробормотал Чхве Джинхёк, положив в рот пулькоги и начав жевать.

– Зачем молодежи писать завещания? Ну да, дети в наши дни странные. И о чем может сожалеть мать, если сын смертельно болен? У меня не может быть ничего, о чем я сожалела бы больше.

От мамы он другого и не ждал. Чхве Джинхёк был тронут, но это чувство не продлилось и минуты.

– А у меня есть, – строго и твердо проговорил отец.

– Брак, конечно, брак. Если мой единственный сын умрет, не женившись и не подарив нам внуков, кто продолжит рот Чхве?

– Жениться, когда смертельно болен? И кто за такого выйдет? Мама, папа, а вы разве станете заботиться о невестке, оставшейся в одиночестве после моей смерти? – Чхве Джинхёк решил, что отец шутит.

– Обязательно станем! Конечно, если она родит сына. Нет, даже не обязательно сына. Дочь тоже подойдет. Видел, в наше время и женщины часто передают свою фамилию детям. В любом случае главное, чтоб забеременела. Даже если ты умрешь, мы отщипнем ей кусочек нашего имущества, а если она захочет, может жить с нами душа в душу.

Однако, услышав то, что последовало дальше, Чхве Джинхёк понял, что отец говорил искренне. Аппетит, которого и до этого не было, совсем пропал. Пулькоги, которые он жевал, стали на вкус как песок.

«Единственный сын неизлечимо болен, а он говорит о женитьбе? Я знал, что для моего отца важна преемственность, но не думал, что настолько».

Судя по этой их реакции, в ту же секунду, когда выяснится, что у него рак, они заставят его заключить брак хотя бы по расчету. Они и так его вечно подталкивали, но разве он женился? Чхве Джинхёк ковырялся в еде кончиками палочек.

«И хорошо от этого будет только женщине, на которой я женюсь. Я умру в мучениях, а она получит наследство и будет счастливо и радостно жить только потому, что забеременела от меня».

Палочки остановились. Чхве Джинхёк просто держал их в руке и моргал.

«Сынок, что случилось?»

«Ты только что ел, но вдруг тебя словно молнией ударили, в чем дело?» – донеслись до ушей Чхве Джинхёка родительские голоса.

Способ был. Способ сохранить свою нынешнюю жизнь, при этом отняв чужую.

* * *

Банку напитка с прикрепленной запиской поставили на прилавок круглосуточного магазина. Чхве Джинхёк наблюдал, как Со Бада взяла ее и просканировала штрихкод. Он взглядом, полным любви, оглядывал ее: лицо без макияжа с тонкими двойными веками, черные волосы до плеч, собранные в тугой хвост, тыльные стороны худых рук с видимыми венами.

– С вас тысяча двести вон.

Чхве Джинхёк достал из бумажника купюру в тысячу вон и две монеты по сто и протянул их Со Баде. Он уже месяц носил с собой наличные для этой цели. Чтобы хотя бы раз коснуться ее рук, когда будет платить за покупку.

– А напиток возьмите вы, Бада.

А записка тем временем пропиталась каплями воды, которые выступили на банке с напитком и размыли надпись. Пока все три слова «Вы мне нравитесь» не расплылись окончательно, Чхве Джинхёк повернулся и вышел из магазина.

– И сегодня дал его ей? – спросил Ким Минсок, коллега из того же отдела, стоявший снаружи и куривший сигарету. Когда Чхве Джинхёк кивнул, Ким Минсок затушил сигарету и поцокал языком:

– Это у тебя серьезно? У тебя правда есть к ней чувства?

– Серьезно. Но она все никак мне не открывается. И цветы с подарками не принимает. Я сказал, что волнуюсь, потому что она заканчивает работу поздно, поэтому хочу ее проводить, но она даже слушать не стала. Такая сложная девушка.

Чхве Джинхёк из отдела планирования влюбился в Со Баду, подрабатывающую в круглосуточном магазине на первом этаже здания, в котором расположена компания. За месяц этот слух расползся по всему отделу. А Чхве Джинхёк не стал его опровергать. Наоборот, он, как будто напоказ, стал делать еще больше романтических жестов в ее адрес.

– Она же известна тем, что в ней ни капли милоты. Что тебе вообще в ней понравилось? Она ж так себе, за исключением юного возраста. Да и, честно говоря, она не нашего уровня.

– При чем тут уровень? Она очень усердная.

– Конечно, усердная. Потому что без усердия ей не выжить. Она же с самых низов. И учится в каком-то никому не известном универе. А сейчас вообще в академе.

Громкий голос Ким Минсока разнесся по вестибюлю компании. Люди, которые после обеда собрались небольшими группками, чтобы выпить кофе, украдкой смотрели на двух парней. Чхве Джинхёк слегка похлопал Ким Минсока по плечу:

– Хватит. Откуда у людей вообще уровни? И я серьезен.

Он серьезен. Бывает ли более отчаянная серьезность, чем у него? Даже без слов Ким Минсока он и так знал о Со Баде все. Двадцать два года. Училась на втором курсе университета и сейчас в академическом отпуске. Выросла в детском доме, а сейчас живет одна в студии в районе Тэрим. Подрабатывает с 7:00 до 14:00 в закусочной на торговой улице у метро, а с 16:00 до 23:00 в круглосуточном магазине. До сих пор она встречалась с тремя парнями, и в среднем отношения длились около трех месяцев, что совсем не долго.

– Но почему? Что ты в ней нашел?

– Она идеальна.

Чхве Джинхёк помнил свою первую встречу с Со Бадой. Это было в один из дней месяц назад, когда он каждое утро ходил где-то в районе Иксон, в окрестностях здания 108,5, которое не было отмечено ни на одной карте, и наконец нашел его. Ресторан, который возник перед глазами, как мираж. Чхве Джинхёк слушал слова Локи так внимательно, как студент, готовящийся к экзамену, слушает преподавателя. А затем покинул ресторан, не притронувшись к приветственному блюду. И потому он теперь может увидеть ресторан Copycat еще только один раз.

С того момента он погрузился в раздумья. Они заполняли голову, даже когда он работал, поэтому сосредоточиться на чем-то было совершенно невозможно. В конце концов он не успел закончить отчет, и пришлось задержаться на работе. Когда он смотрел на монитор до 21:00, он почувствовал сонливость и проголодался. Чхве Джинхёк горько усмехнулся. Как и раньше, если он не выспался, его клонит в сон, а если не поест, то чувствует голод, но где-то в его теле растут раковые клетки. Даже после того как ему поставили диагноз «рак поджелудочной железы», это все еще казалось нереальным, потому что у него не было никаких дополнительных симптомов, кроме изредка болей в животе. Ему было досадно от мыслей, что, если бы симптомы были, он бы с большей вероятностью нашел способ взять их под контроль.

Сгусток неопределенности, который паразитирует внутри него и неизвестно, когда взорвется. Поэтому Чхве Джинхёк хотел свести к минимуму неопределенность во всем остальном.

Именно эта проблема заставила Чхве Джинхёка задуматься. Неопределенность.

Человек, чью жизнь украл имитатор. Проблема заключалась в пункте о том, что, если он сможет отыскать ресторан Copycat в течение месяца, контракт будет расторгнут и два человека, чьи души поменялись местами, вернутся на свои исходные места. Было бы настоящим адом, если бы он отнял чье-то здоровое тело, а затем вынужден был вернуться в то, по которому уже расползлись раковые клетки.

Ему нужно было отыскать способ устранить эту неопределенность.

Единственный шанс, который он обрел, не прикоснувшись к приветственной еде. Прежде чем воспользоваться им, он должен был идеально подготовиться. Как при создании инвестиционного плана, в котором каждая мелочь тщательно проанализирована от начала до конца, он должен был обдумать основную стратегию.

Когда он кое-как закончил отчет, была уже половина двенадцатого ночи. Направляясь на парковку, он решил выпить хотя бы пачку соевого молока и повернул к круглосуточному магазину. Возле него за столиком сидела девушка и пила пиво. Она безучастно сидела и смотрела в ночное небо, поставив рядом с собой банку, отчего ее профиль выглядел печально.

– Мне не нужен никто, на кого я могла бы положиться. Как-нибудь справлюсь со всем сама.

Слова девушки, обращенные к самой себе, влетели в его уши и застряли там. Чхве Джинхёк вошел в магазин, взял пачку соевого молока и встал перед кассой. Девушка вошла внутрь. Когда она сканировала штрихкод, он увидел у нее на груди бейдж с именем. Со Бада. Необщительное лицо девушки напомнило Чхве Джинхёку собаку, которую он видел в детстве. Это была бродячая собака. Когда юный Чхве Джинхёк бросил ей кусочек хлеба, который ел сам, она стала ходить за ним по пятам. Даже когда ему это надоело и он попытался прогнать ее, бросив камень, она все равно продолжала следовать за ним. Безоговорочная преданность. Чхве Джинхёк вышел из магазина, крепко сжимая в руке соевое молоко.

«Это оно. Это именно оно».

На следующий день Чхве Джинхёк нанял детектива, чтобы тот разузнал о Со Баде. Тот изложил всю ее жизнь на пяти листах бумаги формата А4 и отправил, назвав «файлом Со Бады». Чем дальше Чхве Джинхёк смотрел файл, тем больше убеждался, что Со Бада станет его основной стратегией.

Проблема была лишь в том, что никаких признаков сближения с ней не было видно.

«Уже прошел месяц. Больше тянуть нельзя».

Сейчас никаких серьезных симптомов нет, но никогда не знаешь, когда начнется нестерпимая боль. Никто не может предсказать, сколько времени осталось до перехода на четвертую стадию. Он вернулся в офис, сел на свое место и еще раз просмотрел «файл Со Бады». Раздался сигнал рабочего чата: «Чхве Джинхёк, не вижу загруженной таблицы с анализом рисков».

Он не обратил на это никакого внимания. Если сейчас он не проанализирует Со Баду, ему, возможно, придется пойти на необратимый риск, так что ерунда вроде рабочих обязанностей не была для него важна.

«Каждое воскресенье она ходит в детский дом в качестве волонтера. Вот оно. Может, атаковать с этой стороны?»

Чхве Джинхёк поискал в интернете название детского дома, где волонтерила Со Бада. В его сообществе висело объявление о том, что они принимают поддержку. Ему вспомнилась сцена волонтерской деятельности из дорамы. Дети собираются во дворе, а волонтеры жарят и раздают мясо. Вечеринка с барбекю. Бывшая воспитанница детского дома видит мужчину-волонтера, который пришел туда впервые. От того, как он мягко говорит детям есть побольше и похлопывает каждого по плечу, у нее зарождается симпатия. С этого момента начинается настоящая романтическая комедия.

«Это неплохой способ. Встреча, замаскированная под случайность. Двадцатилетних девушек такие вещи привлекают».

Чхве Джинхёк оставил под уведомлением комментарий с заявкой.

* * *

Утро воскресенья. Чхве Джинхёк, погрузив в машину фрукты и мясо, направился в детский дом.

– Добро пожаловать. Волонтеры занимаются уборкой и стиркой. Мы беспокоились, потому что волонтер у нас только один, и очень благодарны, что вы приехали. После Рождества число волонтеров резко уменьшается. – Сотрудница детского дома поприветствовала Чхве Джинхёка и протянула ему фартук.

– Уборка? Но я приехал поиграть с детьми. Вот, и мяса купил.

– У нас детский дом для самых маленьких. Поскольку мы заботимся о детях в возрасте до пяти лет, общаться с ними могут только волонтеры, которые непрерывно занимаются такой деятельностью больше года. Раньше уже было несколько неприятных случаев. Об этом написано в объявлении в сообществе, но, похоже, вы не заметили.

Ему это совсем не понравилось, но поделать ничего было нельзя. Чхве Джинхёк взял фартук и последовал за сотрудницей.

Оглядываясь по сторонам, он заглянул в комнату, окно которой выходило в коридор. Там было три или четыре человека, которые присматривали за детьми, и среди них он заметил и Со Баду. Увидев, как светло она улыбается, держа на руках ребенка, которому на вид было не больше года или двух, Чхве Джинхёк почувствовал, что не ошибся с выбором.

«Чем громче рычит бешеная собака, тем больше она на самом деле изголодалась по ласке».

Анализ данных о Со Баде уже завершен. Он знает, к каким историям она питает слабость, какие выражения лица и глаз могут взволновать ее сердце. Так что ему нужна лишь возможность сесть наедине лицом к лицу и поговорить.

– Вы сказали, что, кроме меня, есть еще один волонтер, – спросил Чхве Джинхёк, повернув голову и продолжая смотреть назад. Он приехал сюда с намерением сблизиться с Со Бадой, занимаясь вместе благотворительностью, но ему казалось, что они могут даже не встретиться.

– Она помогает нам уже давно, поэтому присматривает за детьми, – ответила сотрудница, открывая дверь прачечной.

«Что? Но ведь тогда план идет наперекосяк. Может, просто уйти?»

Чхве Джинхёк, нахмурившись, задумался, и сотрудница спросила у него:

– Может быть, вы знакомы с Со Бадой? Вы узнали о нас от нее?

– Нет, узнал не от нее, но мы работаем недалеко друг от друга, поэтому знакомы.

– А, вот как. Тогда, может быть, пообедаете с Со Бадой? Она всегда ест одна в комнате отдыха.

– Да! Так и сделаю.

Он не мог упустить шанс оказаться с Со Бадой наедине. Чхве Джинхёк молча выворачивал белье наизнанку и запихивал его внутрь стиральной машины. Взяв кончиками пальцев испачканные штаны, он нахмурился.

«Терпи. Сегодня все решится. План больше нельзя откладывать. Сегодня Со Бада влюбится. Я заставлю ее», – снова и снова обещал себе Чхве Джинхёк, стискивая белье в руках.

Сколько же времени прошло? Сотрудница открыла дверь прачечной:

– Господин волонтер, пообедайте. Я провожу вас в комнату отдыха.

Наконец-то время обеда, которого он так ждал. Чхве Джинхёк поправил одежду и пошел в комнату отдыха. Там за столом посредине в одиночестве сидела Со Бада и ела.

– Вы же новый волонтер, но тоже будете есть здесь? Но тут есть только еда быстрого приготовления вроде рамёна. Давайте поедим вместе в столовой для сотрудников, – заговорила с Чхве Джинхёком проходившая мимо комнаты отдыха сотрудница. Тот отрицательно покачал головой:

– Я просто люблю рамён.

Чхве Джинхёк быстро вошел в комнату отдыха и сел на стул напротив Со Бады.

– Вот так совпадение, что мы встретились в таком месте. – Чхве Джинхёк обратился к Со Баде, но та лишь продолжала есть рамён из стакана, стоящего перед ней. Черная изогнутая лапша. Это были чаджанмён.

– Разве вы меня не знаете? Мы же видимся каждый день в круглосуточном магазине.

– …

– Похоже, вам нравится чаджанмён. И мне тоже. Ночью перед выпускным в средней школе я сильно поссорился с отцом. Сейчас я даже не помню, почему мы поругались, но я впервые так на него набросился. На мой выпускной пришли родители, но я пообещал себе, что ни за что виду не подам, что мы знакомы, и даже не встречался с ними взглядом. Когда выпускная церемония закончилась, я сбежал, чтобы не попасться на глаза ждавшим меня родителям. Я пошел в караоке с друзьями, а домой вернулся около полуночи.

Рука Со Бады, набиравшая чаджанмён на палочки, остановилась. Весь месяц, когда он протягивал ей напитки, она только сканировала штрихкоды на них, как робот, так что это была ее первая реакция.

– У меня довольно строгая семья, поэтому в средней школе я должен был обязательно возвращаться домой к десяти часам вечера. Конечно, я был готов, что меня сильно отругают. Однако отец не стал меня ругать, а вместо этого сказал, что в день выпускного нужно есть лапшу с соусом ччаджан, и заварил для меня чаджанмён. Какими же они были вкусными! Вкуснее, чем чаджанмён от лучшего повара в мире. Это блюдо всей моей жизни. Когда я увидел, как вы его едите, странно, но мне тут же вспомнилась эта история. Может, дело в том, что оно выглядит вкусно?

– Хотите немного?..

Со Бада протянула Чхве Джинхёку палочки с накрученными на них чаджанмён. Попалась. Чхве Джинхёк не сразу принял палочки, а выдержал небольшую паузу.

– У меня есть один вопрос. Съем, если вы на него ответите.

– И какой же?

– Вы прочитали хоть одну записку из тех, что я оставлял вам в магазине?

Палочки, протянутые Чхве Джинхёку, отодвинулись назад. Тот резко схватил Со Баду за запястье, не давая ей пошевелиться. Ниточка лапши выбилась из плотно закрученного кокона и закачалась в воздухе. Даже будучи схваченной за запястье, Со Бада некоторое время посидела молча, прежде чем заговорить:

– Почему я?

– Все ровно так, как было написано в записке. Потому что вы мне нравитесь.

– Вот я и спрашиваю, почему я вам нравлюсь?

Чхве Джинхёк потянул на себя запястье Со Бады и захватил ртом немного подсохшие на палочках чаджанмён. Лапша плавно скатилась вниз по пищеводу. Сладкий, немного солоноватый вкус наполнил его рот. Сорвавшиеся с губ Чхве Джинхёка слова тоже были такими:

– Бада, если вы притворялись, будто не знаете меня, из-за того, что якобы недостаточно для меня хороши, или чего-то подобного, то не нужно. Потому что я совсем так не думаю. Разве нужны какие-то условия, чтобы один человек понравился другому? Я хочу просто сидеть с вами лицом к лицу и есть что-то вкусное. А еще вместе заниматься волонтерством. Хочу мечтать о нашем совместном будущем.

Со Бада подняла голову. Их взгляды, которые раньше никогда не встречались, встретились. Глаза Со Бады были затуманены, словно она о чем-то грезила.

Получилось.

Чхве Джинхёк улыбнулся.

* * *

У Чхве Джинхёка и Со Бады были вполне обычные отношения. Говорил обычно он, а она слушала. Чхве Джинхёк уговорил Со Баду бросить подработку. После слов о том, что ему больно смотреть, как ей тяжело на работе, она ответила, что так и сделает. Чхве Джинхёк заметил, что студия, где живет Со Бада, находится в опасном районе, да еще и далеко от компании, поэтому он предложил найти студию поближе. И тогда девушка согласилась. А еще она не выразила никакого недовольства, когда Чхве Джинхёк украсил эту студию по своему вкусу. Он решил, какую пищу Со Бада должна есть каждый день, а также какие витамины принимать, и еще нашел ей персонального тренера. Вдобавок оплатил абонемент в массажный салон. Он сказал Со Баде, чтобы она подстриглась по его вкусу, и наполнил ее шкаф новой одеждой. Проверив ее мобильный телефон, он дотошно расспросил, кто есть кто, и удалил бо́льшую часть номеров людей, с которыми Со Бада была давно знакома. Когда он сказал, что хочет, чтобы она была сосредоточена только на нем, когда они вместе, Со Бада послушно доверила свой мобильный Чхве Джинхёку. Распорядок ее дня был наполнен едой, спортом, сном и ожиданием Чхве Джинхёка.

– А потом ты ей еще и обучение в универе оплатишь. Судя по тому, как она принимает все, что ты ей даешь, безо всякого стыда, она настоящая цветочная змея, – поднял шум, требуя прийти в себя, Ким Минсок, узнавший, что Чхве Джинхёк оплачивает все расходы Со Бады. Чхве Джинхёк угрожающе посмотрел на него:

– Не говори так. Она – это и есть я. Мое все. Я могу отдать за нее все что угодно.

– Да ты спятил. Любовь точно свела тебя с ума. Почему ты стал таким? Куда делся Чхве Джинхёк, который говорил, что женщина должна быть как минимум государственной служащей седьмого ранга, чтобы с ней встречаться?

– Мне это не нужно.

Это правда. Ему это не нужно. Чем больше у человека есть, тем сильнее он старается, чтобы это у него не отняли. А если кто-то и отнимет, то он постарается изо всех сил, чтобы это вернуть. Чхве Джинхёку нужно было не просто тело, переполненное льющей через край жизненной силой. Он хотел, чтобы Со Бада все сильнее и сильнее зависела от него. До такой степени, что думала, что лучше уж умереть, чем жить без Чхве Джинхёка. Он чувствовал удовлетворение оттого, что доля, которую он занимал в ее повседневной жизни, постепенно увеличивалась. Каждый день, гладя голову Со Бады, которая спала, прижавшись к нему, он измерял ее.

Еще немного, еще немного. И еще совсем чуть-чуть.

У Со Бады, которая обычно только слушала, была всего одна просьба к Чхве Джинхёку:

– Расскажи мне еще немного о своей семье.

Услышав эти слова впервые, Чхве Джинхёк был доволен, решив, что выбрал правильного человека. По его плану, объект инвестиций, который в то же время был и основной стратегией, должен быть бесконечно одиноким. Как щенок, брошенный под дождем. Если такого щенка подобрать и хорошенько о нем позаботиться, он обязательно кинется в реку, чтобы спасти упавшего туда хозяина, совсем не заботясь о собственной жизни.

Чхве Джинхёк рассказал Со Баде о своих семейных воспоминаниях. О парке развлечений, куда они ходили вместе, когда он был в детском саду, о беспорядке, который он устроил на кухне, чтобы приготовить яичную кашу, когда мать простудилась, о том, как сломал камеру отца, настраивая ее для съемки фильма, когда учился в старшей школе, о конфликте из-за будущего места учебы и т. д. Слушая эти истории, Со Бада рассеянно смотрела в пространство, словно наблюдала невидимые сцены.

Однажды, все так же слушая, она пробормотала:

– Завидую тебе. Значит, такие родители и внуков будут любить?

По этому бормотанию Чхве Джинхёк понял, что заполнил ее жизнь на все сто процентов.

Тогда Чхве Джинхёк предложил пойти на свидание посреди ночи. Услышав о том, что они пойдут на игровую площадку и покачаются на качелях, Со Бада послушно последовала за ним. Время перевалило за 22:00, и в парке стояла тишина. Чхве Джинхёк взялся за цепочки качелей и сказал Со Баде: «Садись». Она села. Чхве Джинхёк легонько толкнул ее в спину.

– Мне нравится ночь, – сказал он, словно пропел, подстраиваясь под ритм качелей. – Тогда мне было около девяти. Я посмотрел фильм про инопланетян. Один из них похитил тело маленького мальчика. Так человек и инопланетянин обменялись телами. Никто вокруг не понимал, что ребенок – это ребенок, а не инопланетянин. К тому же за ребенком, который стал инопланетянином, охотилась правительственная организация. Ужасные люди, которые собирались схватить и препарировать его. Ребенок ночевал один в темном лесу и крал еду из магазинов. А однажды пробрался в дом, из которого его выгнали, потому что хотел еще раз увидеть своих родителей, прежде чем до него добралась организация. Просто увидеть ночью их лица и сбежать. Вдруг в гостиной он столкнулся с мамой. Ребенок думал, что она тут же закричит.

Качели, которые Чхве Джинхёк толкал только для вида, не поднимались высоко в небо, и ноги Со Бады шаркали по земле. И все же она просто сидела на качелях, позволяя себя раскачивать, а не отталкивалась от земли сама.

– Но мама узнала ребенка. Хоть внешне он и был инопланетянином, но по его походке, манере речи и взгляду она узнала своего сына. Этот фильм показался мне очень страшным. Целую неделю меня мучили кошмары о том, что придут инопланетяне и отберут мое тело. И каждый раз мама будила меня, обнимала и обещала, что узнает меня, как бы я ни выглядел. Даже сейчас я помню запах обнимавшей меня мамы и тихий ночной воздух.

Скрип. Звук цепочек качелей, смешавшись с голосом Чхве Джинхёка, разлетался во все стороны, нарушая тишину парка.

– Бада, ты ведь все равно узнаешь меня, даже если я стану выглядеть по-другому?

– Такое ведь только в кино бывает. Обмен телами или что-то подобное.

– Это же что-то вроде сюжета на все времена. Однажды открыть глаза и оказаться совершенно другим собой. А в последнее время популярна страшилка о ресторане Copycat или как его там. Ты ее знаешь?

Кончики пальцев Чхве Джинхёка, толкавшие Со Баду в спину, одеревенели от напряжения. Качели на мгновение взмыли высоко. Ноги Со Бады поднялись в воздух.

– Знаю.

Ее ответ вместе с цепочками качелей попал в ладони Чхве Джинхёка. Качели, внезапно остановившись, вытолкнули тело Со Бады. Она, словно отскочив от них, встала и повернулась к Чхве Джинхёку.

– Однажды кто-то из коллег в магазине, где я работала, рассказывал о нем. Странный ресторан, который появляется перед теми, кто хочет поменяться телами с кем-то другим. Или нет? Может, речь шла о тех, кто хочет украсть чью-то жизнь? Ну, что одно, что другое. Так вот, он сказал, что действительно его видел. Ресторан появился на рассвете, когда он шел на подработку. Но внутрь заходить побоялся.

– Вот как? Удивительно. Я бы тоже хотел разок его увидеть.

– По его словам, этот ресторан обнаруживают довольно много людей. Вроде как он находится в каком-то определенном месте. Наверняка это ложь. Не может же подобного быть на самом деле.

Чхве Джинхёк мягко взял Со Баду за руку. Тени двух людей, выходивших из парка, держась за руки, вытянулись далеко назад.

– Интересно ведь представлять то, что не может произойти. Что скажешь, Бада? Сможешь меня узнать, если я стану выглядеть иначе?

– Как знать…

Со Бада не договорила, будто не была уверена. Чхве Джинхёк прекрасно знал, что она не любит пустых слов. Она также не умеет лгать, поэтому, даже если на улице ее окружит группа сектантов с вопросами о пути к свету, она не сможет от них отвязаться, оправдываясь занятостью.

– Тогда спрошу иначе. Что ты сделаешь, если я скажу, что смогу выжить, только украв жизнь другого человека? Но того, кто хотел бы со мной обменяться, нет.

– Хочешь сказать… Ты можешь выжить, только если обменяешься с кем-то телами? Но почему?

– Вдруг меня кто-то подстрелит, как в гонконгском фильме? Или инопланетянин проделает дыру в груди и сбежит.

– Как ты можешь так жестоко шутить? Как мне жить без тебя?

– Это просто предположение, и все.

Некоторое время Со Бада молчала. Только звук их шагов по земле заполнял пространство между двумя людьми. Лишь когда они подошли к выходу из парка, Со Бада заговорила:

– Если такое случится, я отдам тебе свое тело.

В этот момент он убедился, что теперь достаточно. Чхве Джинхёк крепко сжал руку Со Бады, которую нежно держал в своей.

– Спасибо, пусть это и просто слова. Как и ожидалось, у меня лучшая в мире девушка.

– Что значит «просто слова»? Я же серьезно. А теперь давай скрепим клятву мизинчиками.

Чхве Джинхёк охотно взялся своим мизинцем за протянутый мизинец Со Бады.

Утро понедельника, два месяца спустя. Чхве Джинхёк увидел кровь у себя в стуле. А белки его глаз окрасились в желтый цвет. Он позвонил на работу, взял оплачиваемый отпуск и немедленно записался в больницу. Врач, который ранее диагностировал у него рак, цокая языком, спросил, почему он пришел только сейчас. Проходя компьютерную томографию, Чхве Джинхёк решил, что сегодняшний день будет считать днем икс.

Он вышел из больницы и купил цветы. Держа в одной руке букет красных роз, он зашел в ювелирный магазин и купил кольцо. А затем сел в кафе рядом со студией, где жила Со Бада, и начал смотреть в окно. 18:00. Короткий зимний день закончился, и по переулку, на который уже опустились сумерки, прошла Со Бада. Согласно расписанию, которое Чхве Джинхёк для нее составил, она должна была идти на массаж. Он вышел из кафе и направился в квартиру. Выключил там весь свет и бросил букет на диван. Кольцо также положил рядом с ним. Размышляя о том, что ему сделать, чтобы выглядеть наиболее несчастным, он попробовал лечь на диван, а затем сесть рядом с ним на корточки. Хотя колени немного болели, он решил, что сидеть будет лучше. Еще он решил добавить слезы и на всякий случай приклеил под глаза пластырь с эфирным маслом. Слезы полились рекой. Подготовка была идеальной.

– Джинхёк? А ты сегодня рано. Но почему даже свет не включил?

Со Бада вернулась. Чхве Джинхёк проговорил севшим голосом:

– Не включай свет.

– Но почему? Что-то случилось?

Тело Со Бады коснулось его бока. Но Чхве Джинхёк по-прежнему не двигался. Со Бада села еще ближе к нему. «Что случилось? Ты должен мне сказать, чтобы я знала. Ну скажи же хоть что-нибудь», – голос Со Бады становился все более отчаянным, а когда стал похож на блеяние козы, Чхве Джинхёк слегка поднял лицо от колен и повернул голову в ее сторону:

– Бада… Как мне быть?

– Но что случилось-то? Расскажи мне все. Я ведь на твоей стороне.

Чхве Джинхёк протянул руку и взял букет цветов, валявшийся на диване.

– Сегодня я собирался сделать тебе предложение. Поэтому и на работе взял отгул, и цветы с кольцом купил. А на ужин забронировал столик в ресторане. Но вдруг у меня сильно заболел живот. Я пошел в больницу… Это рак. Рак поджелудочной железы, четвертая стадия. Неоперабельный.

В пластыре не было необходимости. В тот момент, когда он сказал, что у него рак, слезы потекли сами. Он впервые рассказывал кому-то, что неизлечимо болен, и от этого пришло странное облегчение, которое переросло в печаль. Со Бада обняла Чхве Джинхёка, который всхлипывал и тер глаза.

– Все в порядке. Давай вместе попробуем с ним справиться, м?

– Врач сказал, что, даже если хорошо продержаться, осталось не больше года. Как же быть, Бада? Я ведь правда хотел, чтобы мы с тобой стали едины и душой, и телом – всем.

– Я тоже так чувствую.

Чхве Джинхёк обнял Со Баду в ответ. Через это прикосновение он явно чувствовал, как мелко дрожали ее плечи. Чхве Джинхёк набрался решимости. Теперь настал очень важный момент.

– Бада, я волнуюсь за тебя больше, чем за себя. Что с тобой будет без меня? Стоит мне подумать, что в мире, где меня не станет, ты снова будешь страдать, как раньше, боюсь, я не смогу закрыть глаза, даже когда умру.

– Не волнуйся об этом. На самом деле у меня тоже…

– Бада, мне вдруг пришел в голову один способ. Как наши тела и души могут стать единым целым.

Чхве Джинхёк перебил Со Баду на полуслове и напряг руки.

– Помнишь, что я тебе говорил раньше? Ресторан Copycat. На самом деле я могу найти его. Но у меня есть только один шанс. Так что, если ты захочешь, я могу отвести тебя туда.

– Ресторан Copycat?.. Но ведь это просто городская страшилка. Даже если и удастся его найти, что мы будем делать?

– Если моя душа поселится в твоем теле, мы же станем одним целым навечно.

«Помнишь нашу клятву? Ты пообещала, что отдашь свое тело мне», – выдохнул Чхве Джинхёк в ухо Со Бады. Рука девушки, которая все это время сидела без движения в объятьях Чхве Джинхёка, прижалась к его спине, словно пытаясь поцарапать ее ногтями.

– Хорошо. Тогда давай мы поженимся. Через брак мы станем едины перед Богом, а потом я отдам тебе свое тело.

Успех.

Чхве Джинхёк уткнулся лицом в плечо Со Бады и усмехнулся.

* * *

Атмосфера в гостиной была холодной. Родители Чхве Джинхёка смотрели на сына и Со Баду с такими суровыми лицами, что вспоминались заиндевевшие посреди зимы окна. Это происходило сразу после неожиданного объявления Чхве Джинхёка о женитьбе и последовавшего за ним изучения личной биографии Со Бады, длившегося около часа. По мере того как девушка отвечала на вопросы один за другим, ноги отца Чхве Джинхёка дрожали все сильнее, а глаза его матери становились квадратными. Оба они, не сговариваясь, отчаянно закричали:

– Ты в своем уме, раз решил жениться на двадцатидвухлетней сироте, у которой нет родителей и которая еще даже университет не окончила?

– Мы, конечно, не можем ставить условия, но супруги могут жить хорошо, только если их окружение хоть в чем-то схоже.

Упреки, замаскированные под советы, хлынули градом. Чхве Джинхёк грубо поставил на стол чашку кофе, из которой только что пил.

– Папа, мама. Мне поставили диагноз – рак поджелудочной железы, четвертая стадия. Он уже распространился по всему телу через кровь, поэтому операция не поможет. Если я пройду химиотерапию, протяну около года, а если нет – надо готовиться к шести месяцам.

Град прекратился. Отец, неодобрительно качавший ногой, и мать, пристально смотревшая на Со Баду, взглянули на Чхве Джинхёка с одинаковым выражением на лицах. Что они только что услышали?

В тот же миг, когда губы матери задрожали от изумления, раздался крик, подобный рыданию:

– Ох, что ты говоришь?! Сынок, сыночек, это ведь ложь, да? – Мать опустилась на колени перед Чхве Джинхёком и схватила его за руку. Он нежно обнял ее дрожащее тело. Хотя именно такой реакции он и ожидал, не мог ничего поделать с болью, которую почувствовал, столкнувшись с ней в реальности.

«Все в порядке, мама. Скоро я буду здоров».

Она сможет его узнать, даже если его внешность изменится. Как и обещала ему в детстве. Чхве Джинхёк крепко обнял мать и расцепил ее руки. А затем снова сел прямо и твердо сказал:

– Это мое последнее желание. Я хочу жениться на этой девушке. И надеюсь, что вы будете обращаться с Бадой как с собственной дочерью. Очень бережно. Надеюсь, вы будете счастливо жить втроем, даже когда я покину этот мир. Обращайтесь с моей любовью так же, как обращались бы со мной.

Из плотно сжатых губ отца вырвался воздух вперемешку с рыданиями. Это и был ответ.

Подготовка к свадьбе шла быстро. Причина заключалась в том, что неизвестно, когда симптомы Чхве Джинхёка ухудшатся, поэтому церемонию нужно было назначить как можно скорее. По той же причине они расписались еще до самой свадьбы. А еще Чхве Джинхёк попросил отца переписать квартиру на Со Баду.

– Изначально я планировал подарить ее вам на свадьбу, однако… Обязательно ли записывать ее на невестку? Может, лучше для начала на тебя?

Реакция отца Чхве Джинхёку не понравилась. Он легко мог сказать, о чем тот думал. В случае, если Чхве Джинхёк скончается, квартиру унаследуют одновременно родители и супруга Со Бада. С другой стороны, если записать ее на Баду, квартира будет принадлежать ей на все сто процентов. Отец не хочет отдавать всю квартиру невестке после смерти сына.

– Папа, вообще-то…

…на самом деле ты отдаешь ее не Со Баде, а мне. Так получится. Эти слова уже было подступили к его горлу, но он их проглотил. Ложь на этот случай уже была подготовлена.

– Бада забеременела. Тест показал две полоски, поэтому она пошла в больницу, и там ей сказали, что срок – около трех недель.

– Что? Правда?

Чхве Джинхёк увидел, как зрачки отца расширились. Выражение лица было таким же, как тогда, когда он объявил родителям, что его приняли в университет.

– Правда. Они сказали, что ребенок выглядит как точка. А еще, раз мать такая худенькая, ей следует соблюдать полный покой. И самое важное – никакого стресса. Но как можно уберечь от него Баду? Хоть я этого и не показываю, но я… – Чхве Джинхёк прервался, словно у него в горле застрял комок, и посмотрел на реакцию отца. Тот поглаживал мобильный телефон в руке, словно не находя себе места. Было очевидно, что он хотел как можно скорее сообщить эту новость матери.

– Поэтому, если Бада узнает, что у нее есть дом, где она сможет жить с ребенком, что бы ни случилось, может быть, это немного уменьшит ее стресс? Поэтому, папа, прошу тебя.

– Да что может случиться?! Думаешь, я буду делать вид, что не знаю, что невестка носит драгоценного внука?! Конечно, запишу на нее. Скажи, что о будущем можно не беспокоиться. Погоди-ка, а где она живет сейчас? В квартире-студии? Скажи, пусть немедленно собирает вещи и переезжает к нам. Вдруг она поскользнется, пока одна дома, или еще что? Погоди минутку. Для начала нужно позвонить твоей матери.

С того дня отношение родителей Чхве Джинхёка к Со Баде полностью изменилось. И мама, и папа поднимали страшный шум, когда их золотце Со Бада выходила на улицу без пальто. Даже во время подготовки к свадьбе мать, которая раньше ни разу не перекинулась с Со Бадой и словом, начала ходить с ней под ручку. Обращения, которые раньше ограничивались «эй ты» и «девчонка», изменились на ласковое «наша дочь». Со Бада улыбалась каждый раз, когда ее так называли.

– Мне очень нравятся твои родители, Джинхёк, – прошептала Со Бада ночью перед свадьбой, лежа на руке Чхве Джинхёка. Он обнял ее голову.

– Потому что они действительно любят меня.

– Думаю, мне будет немного грустно оттого, что я больше не увижу твоих родителей.

– Почему ты так думаешь? Я ведь буду в твоем теле. Бада, твое тело продолжит получать их любовь. Разве это не идеально? В твоем теле буду я, твоя любовь, а также любовь моих родителей вместе.

Надеясь, что она в такой момент не передумала, Чхве Джинхёк прошептал тихим голосом, словно утешая встревоженного ребенка:

– Верно… Я думаю, что так и должно быть.

Со Бада выскользнула из рук Чхве Джинхёка и села, резко выпрямившись. Ее взгляд долгое время был прикован к висевшим на стене часам. Без пяти минут пять утра.

Она повернулась к лежавшему Чхве Джинхёку:

– У меня есть просьба. После свадьбы я хочу, чтобы ты сразу же отправился в свадебное путешествие. Надолго. Я ведь никогда не получала родительской любви. Раз уж я стану Чхве Джинхёком, хотела бы получить максимум их любви в твоем теле. Но если ты будешь рядом, родители будут дарить любовь и тебе в теле Со Бады. А я этого не хочу. А еще, пока я буду в хосписе, мне для счастья хватит одних мыслей о том, что мое тело путешествует по миру.

Чхве Джинхёк приподнялся и обнял Со Баду сзади:

– Хорошо. Я сделаю это.

– А теперь отведи меня туда.

Чхве Джинхёк и Со Бада вместе вышли из дома и поехали в Чонно. Он крепко держал ее за руку, пока они стояли в одном из переулков. 6 часов 6 минут 6 секунд утра. Ресторан Copycat появился.

«Видишь?» – Когда Чхве Джинхёк прошептал это, Со Бада кивнула ему в ответ.

– Я пошла, Джинхёк. Увидимся на свадьбе.

Со Бада вошла в ресторан Copycat одна. Стоило ей войти, как ресторан вдруг исчез, будто его никогда здесь и не было.

«У нее в голове и правда одни цветочки. Правильного человека я все-таки выбрал».

Человек, у которого отобрали тело, может зайти в ресторан и вернуть все обратно. Как уменьшить эту неопределенность? Просто надо быть не тем, кто отнимает тело, а тем, у кого его отнимают. Потому что условием возврата является именно то, что в ресторан идет «тот, у кого отняли».

Поэтому Чхве Джинхёк решил не красть чужую жизнь, а позволить украсть свою. Операция, во время которой он отнимал тело, позволяя отнять свое. Важно было, кто станет этим вором. «Если невестка захочет, может жить с нами душа в душу» – эти слова отца были не чем иным, как откровением. Единственный человек, который может приблизить его к «жизни Чхве Джинхёка» даже после обмена телами. Это была жена Чхве Джинхёка.

«Я и без того собирался уехать. Хотел оправдаться тем, что за границей ребенок получит лучшее образование, но благодаря Со Баде я избавился от необходимости убеждать родителей. Если она скажет родителям: „Пожалуйста, позвольте жене попутешествовать“, они скажут путешествовать сколько угодно. Потому что это просьба сына, который до конца жизни застрянет в хосписе. А еще роль сыграет тот факт, что я сказал, что Со Бада беременна».

Чхве Джинхёк вернулся в машину и впечатал свое тело глубоко в водительское кресло. После свадьбы у него оставалась куча дел. Нужно будет привыкнуть к другому телу, даже пол которого отличается, подготовиться к путешествию и найти способ усыновить ребенка за границей. Потребуется немало усилий и денег, чтобы сделать правдой ложь о том, что Со Бада беременна.

«Если ничего не выйдет, можно, конечно, оправдаться тем, что случился выкидыш, но лучше пусть ребенок будет».

Даже если он и не настоящий, если родители не будут знать об этом, он станет таким. Любую проблему, которая могла бы возникнуть, устранит одержимость родителей внуком. Чхве Джинхёк твердо верил, что родители когда-нибудь точно его узнают, но не думал, что все пройдет гладко. Чхве Джинхёк, продолжая лежать, обнял себя за плечи обеими руками.

«Вот и пришло время прощаться с этим телом…»

Когда он проснется, вероятно, уже станет Со Бадой. Бормоча, что никогда не думал, что наденет на свадьбу платье, а не смокинг, Чхве Джинхёк погрузился в чуткий сон.

* * *

Чхве Джинхёк умер.

«Услышать новость о собственной смерти, когда сам находишься в бассейне отеля, – в этом есть что-то от комедии».

Чхве Джинхёк поднялся на шезлонге. В электронном письме, которое он получил спустя шестьдесят четыре дня после отъезда, содержался некролог Чхве Джинхёка. Он думал, что родители, конечно же, позвонят, но это оказалось письмо! К тому же отправителем значился адвокат.

«Ну да, родители ведь не знают, что Джинхёк – это я. Как бы сильно того ни хотел сын, они не могут радоваться невестке, которой даже не было у смертного одра мужа».

Смерть наступила раньше, чем ожидалось. В больнице говорили, что ему осталось прожить еще около шести месяцев. Возвращение жены, которая отправилась в путешествие только потому, что любящий муж не желал, чтобы она видела его боль. Она теряет сознание, находясь у его постели. А ведь он все спланировал так, чтобы вернуться домой как раз тогда, когда можно будет устроить эту сцену.

«Со Бада… Эта женщина даже умереть как следует не может».

Чхве Джинхёк взял оставленный на столе мохито. Тонкие пальцы и ярко накрашенные ногти стали ему уже привычны. Но были и вещи, к которым он до сих пор не приспособился. Например, то, что в бассейне отеля ему приходилось пить не пиво, а безалкогольный мохито. Впервые он понял, что организм Со Бады плохо переносит алкоголь в первом пункте путешествия, в Англии. То, что он отключился от одной бутылки пива, от которой, будучи Чхве Джинхёком, даже не опьянел бы, привело его в замешательство.

«Теперь моего тела больше нет в этом мире…»

Он поедет на похороны не ради Со Бады, а для траура по своему собственному телу. Когда он подумал об этом таким образом, его раздражение утихло. Он нашел билеты на самолет в Корею.

Через день Чхве Джинхёк прибыл туда. Чтобы отдохнуть после долгого перелета, он решил направиться в отель. После того как заселился в пятизвездочный отель и сходил на массаж, он направился к посмертному алтарю.

«Покойный Чхве Джинхёк. Родственники: Чхве Сонтхэ, Хан Джису»[33].

На мониторе, висящем над алтарем, были только имена родителей, а вот имени «Со Бада» нигде не было.

«Похоже, мама и папа очень разозлились. И все же как можно было не написать имя жены, у которой умер муж?»

Тем не менее он не слишком волновался. Родители не смогут игнорировать последнюю волю Чхве Джинхёка, который просил относиться к Со Баде как к дочери. Более того, они твердо верят, что она беременна. Если пожить вместе какое-то время, то и родители тоже поймут, что, хоть тело и принадлежит Со Баде, в нем душа их сына. Он был уверен, что сделает так, чтобы они узнали. Чхве Джинхёк глубоко вдохнул и пошел к алтарю. Когда он увидел посреди морга собственную фотографию, в его голове все запуталось.

«Теперь тела Чхве Джинхёка и правда больше нигде нет».

Его охватила тяжелая печаль. Чхве Джинхёк уже поднял руки на уровень глаз, готовясь погрузиться в море траура по себе. Но в тот момент, когда он уже собирался наклониться вперед, кто-то с силой толкнул его в плечо. Чхве Джинхёк рухнул на пол морга.

– Да как ты посмела сюда явиться?! А вы что делаете? Выгоните отсюда эту девку. Уберите ее долой с моих глаз!

Это была мать. Мать, одетая в траурную одежду, стояла и смотрела на Чхве Джинхёка с покрасневшим лицом.

– Матушка, почему вы так поступаете? – Чхве Джинхёк поднялся, напоказ заслоняя живот.

Это ведь мать, когда он отправлялся в путешествие, похлопала его по плечу, говоря, что все понимает и желает хорошо провести время и что перинатальный наставник тоже это одобряет. Как она могла толкнуть Со Баду, которая беременна ее драгоценным внуком? Мать, которую знал Чхве Джинхёк, никогда бы так не поступила.

– Как это почему? Ты мошенница! Убирайся немедленно!

Мать снова бросилась на Чхве Джинхёка. Люди вокруг схватили ее, когда она кинулась к нему, размахивая руками. Чхве Джинхёк сделал шаг назад и тупо уставился на мать.

«Мошенница? Это еще что значит?»

Вид матери, которая бешено рвалась из рук держащих ее людей, ее слова и действия – все приводило его в замешательство.

– Со Бада, пройдите, пожалуйста, со мной.

К растерянному Чхве Джинхёку подошел мужчина. Это был адвокат Ким. Он был давним знакомым отца, поэтому Чхве Джинхёк тоже называл его «дядюшкой» и слушался его. Подталкиваемый Кимом, он вышел из морга. В этот момент он увидел бегущего к матери отца. У него на руках был ребенок.

«Это еще что за ребенок?»

Было столько всего, чего он не мог понять.

Адвокат Ким вывел Чхве Джинхёка из подвала, где находился морг, в лобби на первом этаже. Когда тот сел на диван, он передал ему папку.

– И что это?

– Отец Чхве Джинхёка, Чхве Сонтхэ, планирует подать иск об отмене дарения квартиры вам, Со Баде. Поскольку обман является основанием для отмены, наша сторона почти наверняка победит. Мать, Хан Джису, настоятельно требует, чтобы иск был продолжен. Однако Чхве Сонтхэ считает, что Чхве Джинхёк также несет частичную ответственность за ваши действия, поэтому не хочет доходить до судебной тяжбы против женщины, которую когда-то считал своей невесткой. Исходя из этого, Чхве Сонтхэ предлагает следующее. Если вы вернете квартиру обратно, переписав ее на Чхве Уджу, взамен он позволит вам жить в ней на правах аренды в течение следующих трех лет. Кроме того, он оплатит налог на дарение. Со Бада, только вам решать: иск об отмене дарения или предложение Чхве Сонтхэ. Если выберете второй вариант, загляните в эту папку, там содержится договор на этот случай.

Среди слов, сказанных адвокатом Кимом, не было ничего, что Чхве Джинхёк не смог бы понять, но почему-то ему казалось, словно говорил инопланетянин. Он тупо посмотрел на протянутый ему документ. Мозг, в котором сейчас творился полный хаос, подкинул только один вопрос:

– Но кто такой Чхве Уджу?

– Второй сын Чхве Сонтхэ.

А это еще что значит? Какой второй сын у его отца? Мать точно не могла забеременеть и родить ребенка всего за пару месяцев.

– Тогда… Какой тогда обман? Я совершенно не понимаю, почему родители так себя ведут. Раз Чхве Джинхёк скончался, теперь они не хотят иметь со мной никаких отношений? Поэтому так поступают?

– Нет. Из-за такого отмена дарения, конечно, невозможна. Причина этого – обман.

– Вот я и спрашиваю, какой такой обман?! – Голос Чхве Джинхёка резко разнесся по лобби больницы.

Хлоп. Адвокат Ким резко опустил папку, которую держал в руках, на стол.

– Перестаньте уже, Со Бада. Чхве Джинхёк перед смертью раскрыл всю правду. В папке есть оставленное им завещание, так что взгляните на него. Он написал его на моих глазах еще до того, как его состояние резко ухудшилось.

Чхве Джинхёк спешно схватил папку со стола и открыл ее.

«Завещание? Но я ведь сам писал завещание, о чем он вообще?»

Он написал завещание по установленной форме и немедленно передал его родителям, хоть и без заверения у адвоката Кима. Но какое-то еще завещание? Чхве Джинхёк дрожащими руками открыл папку. В самом начале рядом друг с другом были прикреплены письмо и завещание.

«

Родителям

Не знаю, с чего начать. Но я решил, что следует все рассказать, прежде чем я покину этот мир. Пусть это будет исповедью о моих прошлых грехах.

У меня есть сын. Его мать – женщина, с которой я познакомился в массажном салоне во время командировки. Да. Я купил проститутку, а потом она сообщила мне, что беременна. И сказала, что ребенок мой. Я, конечно же, решил, что она лжет. Мы ведь провели вместе всего ночь, как она могла забеременеть? Да еще и работница этой сферы! Было ясно, что, если бы вы узнали, очень бы разочаровались. Я посчитал это просто несчастным случаем, который никогда не должен был произойти в моей жизни. Женщина продолжала попытки со мной связаться. Сказала, что не сможет избавиться от ребенка, поэтому родит его. Я игнорировал ее, считая, что ребенок не мой. Она перестала мне звонить, и я подумал, что все благополучно решилось. Так было до тех пор, пока подруга этой женщины не прислала мне ее завещание.

Я узнал, что женщина покончила жизнь самоубийством. А в завещании было сказано только, что она родила ребенка и оставила его в учреждении, а также адрес этого учреждения. И ни слова о том, почему она решила покончить с жизнью, что хотела получить от меня, или о чем-то еще. Это заставило меня чувствовать еще бо́льшую вину. Поколебавшись, я отправился в учреждение. Там я нашел ребенка. Отец, ты ведь всегда говорил, что родители и дети встречаются на небесах. Почему-то я сразу понял, что это значит, как только увидел ребенка. И все же на всякий случай я сделал тест на отцовство. Это оказался мой ребенок. Но тогда я не смог забрать его с собой.

Однако, когда мне поставили диагноз „рак“, первым, что пришло на ум, был именно ребенок. Это было ужасно. Мне хотелось во что бы то ни стало внести его в семейный реестр, как и положено. Я хотел, чтобы после моей смерти вы, мои родители, воспитали моего ребенка достойным образом. Но, несмотря на всю решимость, я не мог найти в себе смелость рассказать вам о его матери. Потому что я хотел оставаться хорошим сыном. До самой смерти.

Пока я сомневался, как поступить, Со Бада высказала одно предложение. Она подрабатывала в круглосуточном магазине неподалеку от моей компании, а еще мы встретились и подружились в учреждении, где находился мой ребенок, а она была волонтером. В какой-то момент я рассказал ей и о ребенке. Мы не были слишком близки, и от этого мне было даже комфортней. Каждому нужен свой бамбуковый лес[34], чтобы выразить свои переживания. Со Бада стала для меня именно такой.

Со Бада сказала мне, что, если я женюсь на ней и перепишу на нее все имущество, она сделает вид, что забеременела, заберет ребенка из приюта и представит его вам. Я согласился, когда она сказала, что можно сделать вид, что она родила за границей во время путешествия, и тем самым скрыть, что возраст ребенка не тот. Поэтому с тех пор я притворялся, что встречаюсь с Со Бадой. Я играл роль влюбленного. Только в таком случае люди вокруг меня могли бы понять, почему я завещал все именно ей.

Но теперь, когда смерть все ближе, моя ложь вам давит на сердце все сильнее. А еще я не могу избавиться от беспокойства, что из-за этого Со Бада может угрожать вам или мешать моему ребенку в будущем. Из-за этого у меня на сердце неспокойно, и болезнь, похоже, тоже быстро прогрессирует.

Это все моя вина. Я должен был сразу все честно рассказать. Мама, папа. Прошу, позаботьтесь о моем ребенке. Здесь я напишу имя ребенка и название учреждения, где он находится. Если возможно, я бы хотел, чтобы его включили в семейный реестр отца.

Кроме того, я изменил свое предыдущее завещание, в котором обещал отдать все имущество Со Баде, и хочу завещать его моему ребенку. Конечно, и получателем страховых денег после моей смерти я также хочу сделать именно его, а все процедуры для этого я оставляю на адвоката Кима.

Ребенка зовут Уджу.

Прошу, даже после моего ухода относитесь к нему как ко мне и любите».

* * *

– Это ложь! Нет у меня никаких детей!

Крик Чхве Джинхёка заставил проходящих по лобби людей остановиться. Ребенок в коляске расплакался, но Чхве Джинхёк этого не слышал. Перед глазами у него потемнело, и он ничего не видел и не слышал. А на мгновение уши заложило так, словно он был заперт в темной пещере.

– А вы честны. Мы знаем, что вы не беременны. – Только голос адвоката Ким разносился по этой пещере, словно эхо. – Эта часть и есть обман. Когда Чхве Сонтхэ дарил имущество, условием была беременность Со Бады. В документах о дарении это также указано. Оба супруга согласны, что не стали бы дарить ей квартиру, если бы она не была беременна, независимо от того, что она была замужем за Чхве Джинхёком. Если уверены, что сможете предоставить доказательства беременности, идите в суд.

Тук. Поверх папки появилась маленькая визитка.

– Впредь прошу вас связываться со мной.

Чхве Джинхёк поспешил схватить адвоката Кима за руку:

– Погодите, дядюшка. Так… Так кто такой этот Уджу?

– Сын Чхве Джинхёка. Так как я также отвечал за страховые выплаты и другие аспекты наследства Чхве Джинхёка, если у вас есть какие-то возражения по этому поводу, прошу Вас связаться со мной. Что ж, до свидания.

– Нет, дядюшка!

– Какой я тебе дядюшка, а?! – В тот момент, когда крик адвоката Кима разнесся по лобби, руки Чхве Джинхёка бессильно упали.

– Я не дядюшка, а адвокат. Говорю на всякий случай, что Чхве Джинхёк для меня был почти как родной сын. Поэтому я приложу все силы, чтобы противостоять вам, Со Бада.

Даже после того, как адвокат Ким ушел, Чхве Джинхёк еще долго сидел в лобби.

«Так я же и есть Чхве Джинхёк, который тебе как сын родной, я!»

Только после того, как количество людей, проходящих по лобби, уменьшилось, а за окном стало темно, Чхве Джинхёк встал. Он положил предсмертное письмо, которое сжимал изо всех сил и потому смял, в папку и вышел из больницы. Уши все еще были заложены, словно он оставался в пещере, но нельзя же было вечно сидеть в лобби.

«Для начала вернусь в отель. Хорошо хоть я все выходное пособие отправил на банковский счет Со Бады. У меня есть около двадцати миллионов вон[35], так что могу нанять на них адвоката… Черт. И как можно сфальсифицировать доказательства беременности? Смогу ли я обмануть суд? Нет, нельзя, чтобы дошло до суда. Нужно встретиться с родителями и все решить. Именно, для начала найду компанию, которая подделает все доказательства. И придется некоторое время пожить в отеле».

В машине, на которой Чхве Джинхёк ехал в отель, у него жутко дрожали колени. Ему казалось, что, как только он снова встретится с родителями, все разрешится. Успокоиться. Нужно успокоиться. Выходя из машины, он, словно заклинание, повторял это слово: «Успокоиться». Так как он планировал провести в отеле всего день, а затем отправиться домой, ему пришлось немедленно продлить свое пребывание.

«Думаю, придется остаться в отеле еще где-то на неделю».

На стойке отеля Чхве Джинхёк протянул карту с просьбой продлить его пребывание.

– Уважаемая гостья, извините, но на вашей карте недостаточно средств.

Чхве Джинхёк принял обратно карту, которую вернул ему сотрудник, и нахмурился.

– Это невозможно. Попробуйте еще раз.

Но сколько бы раз он ни пробовал, результат был один и тот же. Он также вынул и другие карты, но ни по одной из них оплата не прошла. Чхве Джинхёк позвонил в компанию, которая их выпустила. Его уведомили о том, что карты были временно заблокированы в связи с просрочкой платежа, а также сообщили, что, если она не будет погашена, они могут обратиться в суд за постановлением о получении средств.

«Какая просрочка платежа? Быть не может. Во время путешествия я, конечно, пользовался картами, но сумма точно не превысила бы десяти миллионов вон. А все авиабилеты и отели были оплачены заранее».

Чхве Джинхёк спешно проверил свой банковский счет через мобильное приложение. Увидев баланс, он нахмурил лоб еще сильнее. Чхве Джинхёк внимательно посмотрел на экран мобильного телефона и начал считать порядки. Один, десять, сто, тысяча… Два миллиона. Дальше должен был быть еще один ноль, но его не оказалось. Он спешно нажал на «Просмотр полной истории». Вверх, еще выше. В голове он прокрутил суммы переводов, которые отчетливо помнил.

– Минуточку, а это что? Перевод восемнадцать миллионов вон?

Перевод был отправлен Чхве Джинхёку. Когда он увидел дату операции, его рот широко открылся. Это был тот самый день, когда на рассвете Со Бада отправилась в ресторан Copycat. Перед выходом из дома она перевела восемнадцать из двадцати миллионов вон, лежащих на ее банковском счете, обратно Чхве Джинхёку.

«Но почему? Почему ты это сделала? Со Бада, о чем ты, черт возьми, думала?»

Со Бада, которая говорила, что любит его так сильно, что готова поменяться с ним телами. Со Бада, которая могла ради любви пойти на что угодно. И эта Со Бада изменила завещание, оставленное Чхве Джинхёком, по своему усмотрению. Она же перевела деньги с его банковского счета без единого слова. А ведь она не могла не знать, что эти деньги предназначались Чхве Джинхёку. Он вспомнил глаза Со Бады. Этот мечтательный взгляд уколол Чхве Джинхёка. Боль началась где-то в уголке головы, переместилась вниз к животу и внезапно охватила все его тело. От боли Чхве Джинхёк схватился за живот и упал. Подбежавшие сотрудники отеля вызвали скорую. Его, обливавшегося холодным потом, доставили в больницу, провели через отделение неотложной помощи и поместили в палату на шесть человек. После того как ему дали обезболивающее, сделали МРТ и анализы крови, а затем поставили в тыльную сторону руки капельницу, он уснул. На следующий день после обеда Чхве Джинхёк сидел лицом к лицу с врачом.

– Это рак поджелудочной железы. Есть записи о том, что вам поставили вторую стадию в больнице N. Когда вы только получили диагноз, операция была еще возможна, так почему же вы не прошли лечение? Сейчас возникли множественные метастазы. Теперь операция невозможна.

Голос врача куда-то отдалился. Голос Со Бады, парящий в утреннем воздухе, который произнес: «Я отдам тебе свое тело», ребенок на руках отца и имя Чхве Уджу в завещании. Со Бада, которая счастливо улыбалась, держа на руках ребенка в детском доме. Собранные кусочки памяти рухнули в один миг.

Это не он украл жизнь, это у него украли. Чхве Джинхёк осознал это только сейчас.

* * *

– Но почему у этого ресторана две вывески? «Кимбапный ад», ресторан Copycat. Какая из них настоящая?

– Нельзя смотреть на них как на настоящую и фальшивую. Ресторан меняет их, выбирая ту, которая, по его мнению, больше ему подходит. Дело в том, что это здание живое.

– Живое?

– Потому что это демоническое здание. Поначалу у него не было вывески. «Кимбапный ад»… Думаю, эта вывеска появилась из чувства соперничества с «Кимбапным раем». А тебе какая больше нравится, а, гостья?

– Мне больше по душе ресторан Copycat. Имитатор… Сейчас это слово часто используют, когда говорят об имитации популярных товаров. Говорят, раньше, в девятнадцатом веке, оно скорее использовалось при обозначении имитации преступлений. Разве это не соответствует моей нынешней ситуации?

Со Бада втянула губами ниточки блестящей черной лапши чаджанмён.

– Совершенно не понимаю.

– Что опять? Думаю, я достаточно подробно объяснила, почему хочу совершить этот трансфер. Вот взять меня… После рождения ребенка я думала только об одном – поскорее забрать ребенка из детского дома и жить с ним вместе. Если услышать это таким образом, звучит очень легко, верно? Но это тяжело. Если бы я забрала ребенка, где бы он оставался, пока я работаю? Пришлось бы работать меньше? Но откуда тогда брать деньги на жизнь? Первым делом мне хотелось куда-то переехать из полуподвального помещения. Потому что говорят, если растить ребенка в таком месте, у него может развиться астма. Поэтому с огромным трудом я переехала в студию. И вот, когда я уже решила забрать ребенка, у меня обнаружили рак поджелудочной железы.

Со Бада накрутила полную вилку чаджанмён и сунула в рот. Очень медленно, словно собиралась провести здесь все утро.

– Не знаю, сколько раз я обещала себе, что не стану такой же безответственной, как мужчина, который оборвал со мной всякую связь, едва узнал, что я беременна, или родители, которые ни разу не навестили меня, оставив в детском доме. Но рак! В больнице сказали, что я смогу выжить, если мне сделают операцию. Но как насчет ее стоимости? А затраты на лечение после? Смогу ли я позаботиться о ребенке, если заберу его, когда сама больна? Я плакала каждый раз, когда шла в детский дом. Поэтому я не могу упустить эту возможность.

Слова, которые, в отличие от медленных движений вилки, звучали быстро, заполняли постепенно пустеющую тарелку:

– Однажды я уже совершила грех, оставив ребенка в беби-боксе. И теперь я этот грех смою. Я тоже могу приготовить чаджанмён для моего ребенка. Но знаете что? Только если мы будем питаться одним рамёном. И это никогда не станет едой для души или чем-то подобным. А стать ею, стать прекрасным воспоминанием рамён может лишь тогда, когда можно не есть его каждый день, включая и завтра, и послезавтра.

Хвать. Еще одна ниточка исчезла. Детство Со Бады, черное и липкое, как соус чаджанмён, но без капли сладости, скопилось в ее теле, подобно яду. Дни, когда она неоднократно слушала, что должна отказаться от относительного счастья, потому что оно не спасает от грусти, отчаяния и абсолютного голода.

– Жизнь, в которой чаджанмён становится воспоминанием. Я не могла ею обладать, но могу подарить ее своему ребенку.

Сперва Чхве Джинхёк раздражал ее. Работая в круглосуточном магазине, можно встретить разных людей. Человек, который начал преследовать ее, решив, что она влюблена в него, потому что помогла выбрать рамён, пятидесятилетний мужчина, который предложил встречаться, потому что она ему улыбнулась во время оплаты, и даже человек, который распустил слухи, что они с Со Бадой встречаются, хотя этого никогда не было. Однако ее мнение изменилось, когда она встретила Чхве Джинхёка в детском доме. Мужчина, который работает волонтером и рассказывает о своих семейных воспоминаниях. Может быть, он примет и ребенка? Она решила по-настоящему полюбить Чхве Джинхёка исключительно из-за одной этой возможности.

Любовь. В конце концов, вся чертова любовь оказалась ложью. Раз она всего лишь ответила ложью на такую же ложь, не примут ли это к сведению судьи в аду? Несмотря на то что ела она по чуть-чуть, тарелка уже почти опустела.

– Нет, я не понимаю другого. Странно, что этот мужчина ни разу не усомнился в твоей любви.

– А, вы об этом?

Со Бада накрутила на вилку последнюю ниточку лапши. Ей вспомнились слова, которые сказал Чхве Джинхёк, когда они встретились в детском доме. «Бада, если вы притворялись, будто не знаете меня, из-за того, что якобы недостаточно для меня хороши, или чего-то подобного, то не нужно». Это было абсурдно. В вопросе Со Бады «Почему я вам нравлюсь?» не было никакого дурацкого самобичевания. Она хотела знать, какая причина побудила его, мужчину за тридцать, признаваться в любви женщине на десять лет моложе. Тогда она поняла установку Чхве Джинхёка: «Со Бада, конечно, не так хороша, как я». Самоуверенные люди обычно не обращают особого внимания на тех, кого они недооценивают. Установка Чхве Джинхёка для Со Бады. Это был самый главный фактор, который сделал ее план возможным.

– Думаю, он перепутал меня со своей матерью. – Со Бада, спокойно улыбаясь, положила чаджанмён в рот.

Рис с картошкой и рисовые шарики

Весна отвратительна. Ужасно, что весной люди чаще выходят на улицу, а в метро толкучка. А хуже всего старики, которым не нужно беспокоиться, как заработать на жизнь, и которые толпами выходят из домов, чтобы просто отправиться в горы, и занимают все места для пожилых людей. Каждый день он жутко устает, потому что ездит к мэрии через две станции метро, чтобы там получить штамп об участии в проекте поддержки социальной активности пожилых людей, собрать мусор и перекопать клумбы. Он подал заявку в этот проект не для того, чтобы заработать немного денег. Его соблазнил рекламный слоган, обещавший, что можно научиться варить кофе и работать в кафе. А работая в кафе, можно встретить много людей, поэтому он думал, а не получится ли узнать рецепт души кого-то из них.

«Вот же негодяи. Только и могут, что лепить заманчивые слоганы о кафе. Мест нет, говорите? Ну, так и не надо было об этом писать. Что это, если не мошенничество?»

Чу Бидан, ворча под нос, вошел в вагон метро. Как только одна его нога оказалась внутри, он тут же быстро огляделся в поисках свободного места, но все сиденья были заняты. Проглотив вздох, он взялся за поручень и встал.

– И куда вылезла эта старуха? – пробормотал мужчина, перед которым встал Чу Бидан, явно желая, чтобы он его услышал. Он же сделал вид, что не слышит, и повернул голову в сторону мест для пожилых пассажиров. Все сидевшие там старики были одеты в костюмы для походов в горы и выглядели моложе Чу Бидана. Их спины не были сгорблены, а на лицах не было пигментных пятен.

«Ну да, разве можно узнать возраст только по внешнему виду?»

Сейчас Чу Бидану семьдесят два года. Он впервые за сто тридцать лет своей жизни перешагнул порог семидесяти лет. Трижды состарившись, Чу Бидан понял – жизнь ни капли не справедливее по отношению к пожилым людям. Даже если обоим по семьдесят, возраст оставляет разные следы на том, кто не работает под палящим солнцем, не беспокоится о том, что будет есть сегодня на ужин, и может позволить себе пойти в больницу при каждом недомогании, и том, у кого все наоборот. Чу Бидан провел языком по деснам. Его кончик ощутил две шершавые полости от выпавших коренных зубов. Двери метро открылись, и внутрь втиснулась толпа людей. Под их давлением колени Чу Бидана подогнулись. Его тело наклонилось вперед, и стебель портулака, которыми был набит пакет у него в руках, выпал. Ай-ай. Сидящий мужчина посмотрел на Чу Бидана.

– Бабушка, будьте осторожней. Вы же испачкали мне одежду.

– Прости уж, юноша.

Чу Бидан наклонился и попытался поднять упавший на колени мужчины портулак. Тот нахмурился, ударил его по руке, а затем подобрал растение и швырнул его на пол вагона метро.

– Бабушка, почему вы ко мне на «ты» обращаетесь? Разве мы с вами знакомы?

Чу Бидан молча смотрел на портулак, валявшийся на полу. Гарнира на ужин не было, поэтому он старательно выкопал его, пока собирал мусор. Причина, по которой он так ненавидел весну, заключалась в том, что та давала проблеск надежды, что его убогая жизнь не оборвется. Если бы леденяще-холодная зима продолжалась, он бы лучше просто замерз насмерть, но в надлежащий момент весна дарит солнечный свет. Она заставляет цвести полынь и портулак даже возле дороги, по которой мчатся машины. То же самое было и весной после окончания войны[36]. Он сидел, съежившись в тесной землянке, и проклинал весну. Если Чу Бидану придется продолжить жить точно так же, лучше бы она вообще не наступала. Пусть бы он замерз насмерть в самый разгар зимы. Но весна приходила каждый раз.

«В этом году весна будет другой…»

Чу Бидан крепко закусил нижнюю губу, повернулся и начал пробиваться сквозь толпу людей к следующему вагону.

«Хватит. Почему ты так с бабушкой?»

«Если решила накопать травы, могла бы сделать это рядом с домом. А не шастать по метро в час пик. Раз она ездит в метро бесплатно на наши налоги, разве не должно у нее хватить совести хотя бы на это? Разве нормально требовать уважать кого-то только потому, что он старше?» – преследовал Чу Бидана шепот.

В любую эпоху пожилым людям живется тяжело.

«Все равно ты не сможешь меня победить. Когда ты постареешь, как я, я снова буду молодым».

Эту весну он проведет так, как ее следует проводить. Он будет в молодом, свежем женском теле ходить по улицам в красивом платье. Потому что у него есть кое-что. Уголки рта Чу Бидана расслабились. Волшебная лопатка.

«Пока она у меня, я – Бог».

Он открыл дверь, ведущую в соседний вагон. Грохот метро вдруг заставил его подпрыгнуть. Ощущение подвешенности, которое он испытал, спускаясь по ветхой лестнице деревянной лачуги, вернуло Чу Бидана в 1960 год.

«

Моему повелителю

Должно быть, Вам уже сообщили о моем отсутствии. О том, что Нисрок, ответственный за не затухающую вечно адскую печь, пропал. Не волнуйтесь. Я настоятельно попросил Укобаха проверять ее каждый раз, когда он подливает масла в котел. Конечно, Шамос наверняка будет на меня ворчать, что я должен был получить официальное разрешение, раз собрался на землю. Но повелитель! Для получения разрешения требуется жаждать человеческих душ. Однако цель моей текущей отлучки – не жажда душ, а жажда рецептов. Чтобы получить рецепты душ, рецепты, содержащие правдивые истории людей, нельзя пользоваться демоническим контрактом, в основе которого лежит ложь. Вот и пришлось мне уйти без разрешения. Вам следует признать, что, если бы я время от времени не нарушал правила, столы в аду не были бы столь богатыми, как сейчас.

На этот раз я отправляюсь в страну под названием Южная Корея. Там недавно закончилась война. Меня поразила страсть ее жителей к еде. Даже когда всю их землю охватила трагедия, они не принимали пищу лишь для того, чтобы набить животы.

Есть блюдо под названием „нэнмён“. Из гречихи готовят лапшу, а затем заливают холодным бульоном и едят. Поскольку гречиха – культура холодного сезона, которая растет в прохладном климате, говорят, ее с удовольствием выращивали в провинции Хамгён[37]. А во время войны ее жители укрылись в Пусане. А там гречиха растет плохо из-за теплого климата. Поэтому они заново создали нэнмён, приготовив его из пшеничной муки, полученной в качестве гуманитарной помощи. В отличие от гречневой, пшеничная мука, если делать из нее лапшу, затвердевает, поэтому, поразмыслив, как с этим быть, они добавили в нее крахмал. После окончания войны прошло совсем немного времени, поэтому коровы и куры встречались довольно редко, и легче всего было раздобыть свиные кости, но разве от них не исходит неприятный запах? Поэтому они добавили в блюда травы, чтобы его приглушить. Разве это не огромные усилия? Они ведь не могли с самого начала знать, в какой пропорции смешивать крахмал или сколько трав следует добавить. Они смогли завершить это блюдо после долгих проб и ошибок.

Было ли блюдо, которое они решили воссоздать, просто пищей? Или же, готовя и испытывая его, они вспоминали о родине, куда теперь не могут отправиться?

Такие люди живут на этой земле. Я смогу вернуться с целой кучей рецептов. Как и всегда, сила будет сохраняться посредством „частиц“, так что не беспокойтесь. Я не буду отсутствовать слишком долго. Желания всегда усиливаются в хаосе и ослабевают в стабильности. Я останусь здесь до тех пор, пока хаос, вызванный войной, не утихнет».

* * *

В 1960 году весна пришла и на Чхонгечхон[38]. Мутная вода, смешанная с нечистотами, просочилась в резиновые башмаки. Зимой все вокруг замерзло, и это, по крайней мере, было лучше, чем канавы, которые возникли тут и там по весне. В 5:00 люди с расфокусированными взглядами выходили из покосившихся лачуг. Чу Бидан тоже брел среди них. Сможет ли он устроиться на работу сегодня? Ни резиновым, ни швейным фабрикам старики вроде него были не нужны.

«Ну разве не живут все люди здесь лучше, чем я? Разве они не молоды? А это самое важное».

Не у всех, кто живет в трущобах, ситуация одинаковая. У кого-то вся семья собирается вечером вместе и может хотя бы сварить себе зерна, а кто-то не может позволить себе даже лачугу и вынужден вырыть землянку под железнодорожным мостом и жить там. Прошлым летом Чу Бидан с трудом смог оттуда выбраться. Если бы у него это не вышло, по прошествии лета он бы там и умер.

– Слишком долго я прожил. Слишком долго… – бормотал Чу Бидан по привычке, шаркая ногами. Он постоянно говорил так и до войны, так что к этому бурчанию примешивалась также гордость. Уже десять лет прошло с тех пор, как сын, который зарабатывал на жизнь тяжелым физическим трудом, поднял приличные деньги на ставках и пригласил овдовевшего и с трудом сводившего концы с концами в деревне Чу Бидана в Сеул. Тот подумал, что прожил долгую жизнь и теперь получает от сына поддержку, и его плечи расправились. Когда кто-то спрашивал его, откуда он, Чу Бидан отвечал, что прожил уже слишком долго и теперь стал обузой для сына, на что люди хвалили его замечательного сына. Тогда он впервые осознал, насколько приятно слышать, как его ребенка хвалят. И потому, продолжая повторять, что уже прожил слишком долго, он решил прожить еще и еще дольше.

Пройдя немного, Чу Бидан остановился перед магазином зерна в районе Чхансин. Рис и ячмень в больших корытах, стоящий около магазина большой грузовой велосипед, просторный двор за воротами, главный дом в форме буквы «Г» с жестяной крышей и его арендаторы. Здесь было собрано все богатство, которого хотел Чу Бидан. Каждый день, когда он проходил мимо магазина, он украдкой глядел на свое лицо, отраженное в стеклянном окне. В блестящих решетчатых окнах всегда отражалась потрепанная фигура старика. Он надеялся, что случится какое-то чудо и в окне появится энергичный молодой человек, но этого не происходило.

– Старец, идете на работу?

Владелец магазина зерна, Кривой, увидел Чу Бидана и согнулся в глубоком поклоне. Он был мужчиной лет сорока, и все звали его Кривым, потому что кость на одном из его запястий выпирала наружу и была искривленной. Он часто предлагал Чу Бидану поесть у него.

– Ну, вроде того. Собираюсь дойти до Чонно.

Чу Бидану не нравилось, когда Кривой называл его старцем. Никто не называл его таким образом. Чу Бидан был «стариком Чу». Хоть оба выражения и означали старого человека одного возраста, но «старик» и «старец» разительно различались. Чтобы называться старцем, нужно было как минимум носить обувь и курить сигареты «Ариран». А у него не то что нормальной обуви не было, даже его старые резиновые башмаки уже пооткрывали рты, поэтому он считал подобное обращение к себе оскорблением. Каждый раз, когда Кривой называл его старцем, внутри Чу Бидана вздрагивало что-то черное.

«Судя по тому, что этот юноша владеет магазином зерна, он, должно быть, из богатой семьи. Вот поэтому-то слово „старец“ ему более привычно и он меня так называет».

Чу Бидан шел, утешая свое кривое нутро. Сегодня он собирался дойти до района Иксон и поглядеть, не сможет ли что-то доставить. Тут и там на землю извилистых аллей, словно вехи, падают лепестки цветов вишни. Идя по ним, он вспоминал о том, как впервые приехал в Сеул. Когда он прибыл сюда, чтобы встретить сына, вокруг точно так же разлетались лепестки.

Война началась через три месяца после того, как он начал жить с сыном. Они бежали, не понимая, что к чему, и во время эвакуации разлучились. По пути в Пусан Чу Бидан все время искал сына, но не узнал никаких вестей о нем. После окончания войны он думал вернуться в свой родной город, но из-за сына снова приехал в Сеул. Дом лежал в руинах. Поскольку всеми имущественными вопросами, включая и документы на дом, занимался сын, Чу Бидан бродил по улицам, сделавшись человеком без денег и связей. Люди, приезжавшие из родных мест, говорили, что там тоже полный бардак и работы еще меньше, чем в Сеуле. Так Чу Бидан стал в этом городе бродягой. Он с трудом влачил жалкое существование, перебиваясь случайными подработками и полагаясь на доброту окружающих.

«Хорошо живется Кривому. И земля, наверное, ему принадлежит? И голодные рты кормить не надо. Интересно, куда он тратит все заработанное? Молодой, богатый. А запястье, должно быть, стало таким во время войны. А ведь есть и те, кто без ног оттуда вернулись, так что ему еще повезло. Вот бы у меня была такая удача».

Если бы ему повезло, как Кривому, если бы у него был хороший магазинчик, как у Кривого, если бы он был молод, как Кривой, если бы как Кривой… Чу Бидан все бормотал и бормотал, бесконечно завидуя жизни Кривого.

– Как было бы здорово, если бы жизнь Кривого стала моей.

В этот момент подул ветер. Он пробежал из одного конца переулка в другой, будто кто-то схватил ветер за край одежды и потянул. Ветер поднял лепестки вишни, разбросанные по земле, в воздух, так что казалось, словно они вновь падают с деревьев. Чу Бидан скользнул взглядом вслед парящим лепесткам, и на короткий миг ему показалось, что время повернулось вспять.

И в конце концов его взгляд наткнулся на странное здание.

«Оно всегда там было?..»

В районе Иксон он был не раз и не два. Когда ему повезло устроиться на работу носильщиком, он хорошенько побродил по здешним переулкам и знал, где находится большинство зданий. К тому же это здание настолько бросалось в глаза, что он не смог бы его не запомнить. Оно выглядело настолько роскошно, что даже «Мексиканское кафе» и кафе «Ласточка», которые он считал достойными, меркли на его фоне. Здание было полностью построено из черного мрамора и сияло, как шкатулка с драгоценностями, среди однообразных черепичных и фанерных крыш. Чу Бидан, как ворона, привлеченная чем-то блестящим, приблизился к зданию.

– Что это за место? Раз вывески нет, значит, на магазин не похоже…

Чу Бидан стоял снаружи и осматривал здание. Одна из его сторон была сделана из стекла, но оно было непрозрачным, поэтому внутрь заглянуть не удавалось.

– Это ресторан. А ты мой первый гость. Добро пожаловать.

Когда Чу Бидан увидел человека, который вышел из здания, его глаза округлились.

– Кривой? Но почему ты здесь…

– Похоже, это объект твоего желания, гость. Входи. Я сделаю так, что ты его обретешь.

Все было не таким, как у Кривого в обычной жизни. Ни выражение лица, ни голос. Но самое главное – запястье этого Кривого было совершенно обычным, поэтому Чу Бидан как зачарованный последовал за мужчиной внутрь ресторана.

– Что это все такое?..

Разноцветные огни, наполняющие ресторан, и книжный стеллаж странной формы. Гладкий длинный стол, а за ним – удивительная кухонная утварь, которой он никогда раньше не видел. Чу Бидан не мог оторвать взгляда от продуктов, заполнивших шкаф. А стоило ему увидеть большой кусок мяса, от которого словно исходил красный свет, как у него потекли слюнки. Он даже не помнил, когда в последний раз ел мясо. Последнее, что было у него во рту, – это рисовый шарик вчера на обед. Когда мужчина сказал присесть, Чу Бидан без колебаний опустился на стул. Когда еще, если не сейчас, ему выдастся шанс хоть немного посидеть в таком хорошем ресторане? Интересно, в известных ресторанах Чонно все так же? Перед Чу Биданом, который осматривался вокруг, появилась тарелка. Два кусочка говядины, плотно завернутые в съедобную бумагу, лежали очень аппетитно.

– Ты даешь их мне?

– Это приветственное блюдо. Но лучше тебе будет его съесть после того, как ты выслушаешь мой рассказ.

– Кривой, как-то ты странно толкуешь.

– Я не Кривой. Меня зовут Локи. Я хозяин на адской кухне.

– Ад? Ты что, демон? С демонами и я встречался. Тот, кто может вспороть живот беременной женщине, или тот, кто толкает другого в яму, только чтобы выжить самому, – настоящие демоны, кто ж еще-то?

Чу Бидан решил, что Локи шутит. После окончания войны не прошло и десяти лет. Люди, вернувшиеся живыми из ада, и люди, совершившие поступки хуже, чем мог бы совершить демон, теперь живут бок о бок. Так что нет ничего странного, если найдется парочка чудаков, называющих себя демонами.

– Впервые вижу, чтобы кто-то так уверенно говорил, что встречался с демоном. Значит, мы найдем общий язык. Гость, ты же хочешь украсть чужую жизнь? Я могу поменять вас местами, если ты принесешь мне рецепт его души.

То, что было после этих слов, Чу Бидан слушал растерянно. Демоны, трансфер… Он совершенно не мог этого понять. Чу Бидан просто хотел съесть говядину, которая лежала перед ним.

– Да какая вообще еда для души? Мы едим, чтобы выживать. После войны прошло совсем немного времени, а ты говоришь о такой роскоши, как воспоминания.

– Ничего себе. О чем ты говоришь, живя в стране, полной людей, которые поют даже посреди огня? Как бы то ни было, если ты заинтересован, съешь приветственное блюдо, и контракт будет заключен. В течение месяца после этого сможешь приходить в этот ресторан когда угодно после наступления 6:06:06. А по прошествии месяца больше не сможешь увидеть ресторан, а контракт автоматически аннулируется.

– Это если я его съем. А если не съем, то смогу и дальше приходить сюда?

– Если не съешь, то сможешь увидеть его еще ровно один раз. Это что-то вроде шанса на повторный контракт. А после этого больше никогда его не найдешь.

– Как бы то ни было, очень жаль, что я больше не смогу увидеть это прекрасное здание. А нет ли способа видеть его и дальше?

– Это возможно, если ты возьмешь с собой какую-то вещь отсюда. Но не рекомендую.

– Потому что это воровство?

– Потому что, если ты украдешь что-то у демона, тебе придется заплатить соответствующую цену.

Чу Бидан больше не мог терпеть. Он взял с тарелки говяжий рулетик и вцепился в него зубами. Сок наполнил его рот и быстро исчез в горле. Он с сожалением облизнул губы и посмотрел на реакцию Локи, но, похоже, тот не собирался больше ничего давать. Чу Бидан, поколебавшись еще какое-то время, встал. Если он будет бездельничать еще дольше, вообще не получит никакой работы сегодня. Когда Чу Бидан вышел из ресторана и оглянулся, тот исчез, словно его здесь никогда и не было.

«М-да, вот так странность».

Он решил, что ему все приснилось. Но во рту до сих пор оставался насыщенный вкус мяса. Чу Бидан несколько раз оглянулся и вышел из переулка. Он заглянул в пару магазинов и даже сходил на стройку, но работы не нашел.

«Дедушка, какая вам работа, с таким-то телом?»

«Поднимая груз, вы себе спину надорвете».

«Сходите в церковь и поешьте».

В конце концов Чу Бидан вернулся обратно, до вечера не заработав ничего.

– Старец, вы только сейчас вернулись? Поешьте хоть немного, прежде чем уходить.

Когда он проходил мимо магазина зерна, Кривой высунулся оттуда и позвал Чу Бидана. Тот внимательно взглянул на лицо мужчины.

«Так и думал, они на одно лицо. Но по его выражению и манере речи ясно, что тот мужчина, назвавшийся Локи, – это не Кривой».

Был ли он в самом деле демоном? Входя в магазин, Чу Бидан раздумывал об утренней встрече. Слова мужчины о том, что можно украсть жизнь, снова послышались в ушах.

«Что-то подобное есть в старых сказках. Крыса, съевшая ногти, заняла место ученого. А еще что-то о том, как младший брат-лис притворился настоящим младшим братом… Они все тоже были демонами? Что, если быль просто сохранилась в виде старых сказок?»

В таком случае действительно можно украсть чужую жизнь? Чу Бидан сел на веранде магазина и посмотрел на Кривого, который нес для него стол. Хотя его запястье и было искривлено, казалось, оно не приносило неудобств. Молодое тело, высокое и крепкое на вид. Разве может быть что-то лучше, чем быть молодым и богатым?

Эх, как же ему все-таки хотелось стать Кривым!

– Старец, поешьте.

Перед Чу Биданом появился стол. Глядя на миску, с горкой наполненную смесью бурого и дикого риса, на вершине которой возвышались ломтики тонко нарезанного картофеля, он надул губы.

«У него же столько мешков риса. Наверняка в одиночестве он ест белый рис».

Кривой – подлец. Думая так, Чу Бидан поднял ложку. Те, кто не давал ему работу, уж всяко лучше. А подлецы – это те, кто притворяются хорошими людьми и проявляют каплю доброты к тем, кому повезло меньше, чем им самим. Кто-то вроде церковного пастора или Кривого. Они, как и весна, зазря дарят смутную надежду на то, что удастся прожить еще один день. Разве не это – истинная подлость? Чу Бидан зачерпнул целую ложку риса.

– Кривой, а ты когда-нибудь слышал о чем-то вроде рецепта души?

– Нет. А что это? Рецепт? Какое кучерявое словцо. Его американские солдаты используют?

– Говорят, это блюдо, которое запечатлелось в душе, или типа того. Если тебя спросят, что бы ты хотел съесть перед смертью, ты бы назвал его. Типа такого. И если думать об этом блюде, то в голове сама собой возникает история. Я тоже не понимаю. Но говорят, что-то такое есть.

– Кажется, я понимаю, о чем вы. У меня тоже есть такое блюдо.

Челюсти Чу Бидана, которыми он усердно жевал рис, застыли:

– Есть?.. И что же?

– Вот это. Рис с картошкой. – Кривой указал на еду, которую они сейчас ели.

– Вот это? И даже не белый рис?

– Если бы мне сказали съесть что-то перед смертью, я бы сразу вспомнил об этом. Во время войны, сбежав, я прятался в горах.

Глаза Кривого затуманились, и он начал свой рассказ.

Когда он побежал в пещеру, чтобы укрыться от взрывов, он голодал уже три дня. С собой у него ничего не было, а от страха он не мог выйти из пещеры. В таком состоянии он встретил ночь, и тут кто-то вошел внутрь. Он был очень напуган, не враги ли это, и решил посмотреть на вошедших. Это оказалась женщина с двумя детьми. Они, похоже, тоже испугались, увидев Кривого, поэтому некоторое время стояли у входа в пещеру, заглядывая внутрь, прежде чем тихонько войти. Женщина села спиной к стене пещеры и распаковала свой багаж. Оттуда она вытащила шарик, плотно слепленный из риса и картошки.

В этот момент в глазах Кривого рисовый шарик в руке женщины словно увеличился в сотню раз. Казалось, кто-то внутри его живота вопил, прося его поместить это в свое тело. Женщина разделила шарик пополам и дала детям, а затем достала еще один.

Следует ли убить ее и забрать пищу?

На мгновение Кривого охватили сомнения. А что, если шарик, который она собирается съесть, последний? Разве не сможет он победить какую-то женщину, пусть даже он сейчас и слаб? Пока он смотрел на нее в раздумьях, один из детей, получивших кусочек рисового шарика, подскочил с места. Он подбежал к Кривому и внезапно протянул ему свою половинку шарика.

– Мне было так стыдно. Даже дети делятся едой, а я, взрослый, о чем думал? Раз война – это ад, а люди – демоны, что плохого в том, что и я тоже стану одним из них? Этим я оправдывался, собираясь причинить вред живым людям. А ведь можно не становиться демоном, даже если со всех сторон ад.

Слушая историю Кривого, Чу Бидан опустошил целую миску риса.

– А тебе повезло. Раз у тебя осталось имущество, чтобы открыть магазин зерна по возвращении из эвакуации. Я-то потерял все вместе с сыном.

– Нет. Я сбежал из Хамхына и поселился здесь.

Ответ Кривого не на шутку удивил Чу Бидана. Человеку, бежавшему с Севера, нелегко добиться успеха в Сеуле, да еще и такого, чтобы открыть магазин зерна. Надзор государства был строгим, люди все так же сторонились чужаков, а главное – не было никакой поддержки. Вот что значило покинуть родину.

– Удивительно. И что за трюк ты проделал?

– Да какой трюк? Как вы и сказали, мне повезло. Этот магазин принадлежит моему тестю. А с женой я встретился, когда бежал. У нее было слабое здоровье. Люди толкнули ее, и она поранилась, а я помог, это нас и связало.

– А тесть не возражал? Против свадьбы.

– Он был серьезно ранен во время войны и был очень болен. Сказал, главное, чтобы у дочери был близкий человек, кто угодно. Он был мягким. Слышал, что изначально он служил учителем. А еще мне говорили, что открыть этот магазин после войны тестю помог его знакомый. Он не был торговцем раньше, поэтому вести бизнес было трудно, и он обрадовался, когда я пришел.

Чу Бидан тихонько рыгнул. Ощущение в животе было неприятным, возможно, потому что он ел в спешке. Всякий раз, когда он сталкивался с Кривым, ему казалось, что черное нечто, извивающееся у него в животе, вот-вот выпрыгнет наружу.

– И правда, тебе повезло. А что насчет жены? Я ж думал, ты одинок.

При этом вопросе Кривой опустил голову:

– Она покинула этот мир через год после кончины тестя.

Чу Бидан похлопал Кривого по плечу. Но, несмотря на нежное прикосновение, между его бровями пролегла небольшая морщинка. И все время, пока он шел домой, покинув магазин зерна, она становилась глубже.

«Да он же коммуняка. Не он ли вообще угробил своих тестя и жену?»

Подозрение, что все могло быть и так, уже переросло в уверенность, когда он открывал дверь домой. Черное нечто, извивающееся в животе, превратившись в гнев, поглотило Чу Бидана.

«В таком случае разве это не Кривой украл чужую жизнь?»

В маленькой комнате Чу Бидан свернулся калачиком на полу. Ему пришлось лечь пораньше, чтобы не расплескать чувство сытости, которое он ощущал впервые за долгое время. Однако чем больше он пытался заснуть, тем яснее становился его разум от мыслей о том, как ему отвратителен Кривой.

«Коммуняка набил себе пузо, обманным путем захватив чужое имущество. Как же это несправедливо. А я до сих пор ни у кого ничего не отнимал. Но вынужден жить так лишь потому, что я старик!»

В таком случае нужно украсть жизнь этого подлеца ради справедливости в обществе. Гнев Чу Бидана сменил направление. Вкус сочной говядины, который, пусть и недолго, наполнял его рот, вернулся. Если он еще раз пойдет в этот странный ресторан, сможет получить удовольствие, которое превзойдет его.

«Но вот контракт с демоном мне не нравится. Ведь и в старых сказках все договоры с токкэби[39] всегда плохо заканчивались, не так ли?»

Он ворочался, размышлял, неоднократно проваливался в сон и просыпался, пока не наступил рассвет. Когда Чу Бидан вышел из дома и направился в Чонно, ему пришла в голову странная идея.

«Если Локи лично не приготовит блюдо, то это не будет сделкой с демоном. Так что первым делом попробую приготовить еду сам в этом ресторане. Локи ведь тоже говорил, что ресторан живой. Что в нем самом кроется сила. А если ничего не произойдет, тогда я могу вернуться в ресторан и предложить заключить официальную сделку».

Его шаги стали немного легче в прохладном утреннем воздухе весны. Чу Бидан подошел к ресторану Copycat и заглянул из-за двери внутрь. Там было темно, и никого не было. Он осторожно открыл дверь, вошел в ресторан и направился прямо на кухню. Его руки дрожали – нужно успеть закончить дело до появления Локи. Чу Бидан обыскал кухню, нашел рисовую смесь и картофель, налил воды в кастрюлю и поставил ее на огонь. Времени на чистку картошки или что-то подобное не было. Он просто сунул ее в кастрюлю и сварил. Его ноги дрожали, пока он ждал закипания воды, а как только поднялся пар, тут же выключил огонь. Даже не успев найти ложку, он начал есть рис прямо с лопатки. Картофель оказался недоваренным, а зерна настолько сырыми, что невозможно было определить, каша это или вареный рис. Вкус не имел никакого значения. Когда он съел первую ложку, обжигая весь рот, из-под книжного стеллажа в центре ресторана полился яркий свет. Помещение, которое только что было темным, вдруг посветлело. Чу Бидан в спешке выбежал оттуда. И только после этого понял, что забрал с собой и лопатку.

«Что такое? Ничего ведь не произошло».

Так эти россказни про демона оказались ложью? Или, может быть, рис с картошкой не был рецептом души Кривого? А если дело не в этом, значит, ему все-таки придется заключить официальную сделку с Локи и съесть приготовленную им еду? Чу Бидан, сжимая в одной руке лопатку, вернулся домой. Разум говорил, что он должен просто пойти искать работу, но разочарование оттого, что ему не удалось украсть жизнь Кривого, оказалось на удивление велико. Он решил немного поспать, успокоиться и выйти снова. Как только Чу Бидан пришел в лачугу, он тут же отключился.

Сколько же прошло времени?

Чу Бидана разбудил крик петуха. Он проснулся в замешательстве. Какой такой петух? В трущобах, где он жил, никто не держал куриц. Лачуга, которую перестроили после принудительного сноса, была настолько тесной, что в ней даже один человек мог с трудом вытянуть руку. Места для курицы тут не было, да и если бы кто-то ее и купил, на следующий день от нее остались бы только перья.

– И где же так громко кричит петух?..

Чу Бидан раздраженно открыл глаза. Первым, что он почувствовал, проснувшись, было тепло. Несмотря на то что уже пришла весна, он обычно просыпался с ощущением боли в позвоночнике от постоянного сквозняка, но сейчас все его тело чувствовало тепло и расслабленность. Затем он ощутил бодрость. В его тело ворвался освежающий утренний воздух, отличавшийся от запаха его дома, провонявшего затхлостью. Увидев чистое ватное одеяло и окно на стене, он взглянул на свои руки. Вместо исчерченных морщинами рук он увидел крепкие ладони с мозолями. А в тот момент, когда его взгляд упал на искривленное запястье с шиной внутри, Чу Бидан тут же подскочил и выбежал из комнаты.

– Дядюшка Кривой, что это вы сегодня проспали? Куда вы, дядюшка?

Чу Бидан бежал, не обращая внимания на крик позади. Это было не то тело, которое не могло бежать, даже если бы он захотел, так как не было способно как следует выпрямить спину. Когда же он в последний раз чувствовал, что каждый его сустав работает правильно? Чу Бидан без остановки добежал до своего дома в трущобах. Несколько часов назад он своей рукой открыл дверь и вошел туда. Стоя снаружи дома, он чувствовал себя призраком, вернувшимся из потустороннего мира.

«Нет. Призрак тут не я. Призраком должен стать…»

Чу Бидан открыл дверь и вошел внутрь. Его тело находилось в комнате. Он неотрывно смотрел на тело, которое ворочалось, тихо дыша. Слова Локи промелькнули у него в голове на тройной скорости. Что, если Кривой, у которого он украл жизнь, обнаружит тот странный ресторан? Чу Бидан медленно наклонился и поднял лежавшее на полу полотенце.

«Это тело. Если это тело умрет, то и беспокоиться об этом нечего».

Чу Бидан сел на тело сверху и прижал полотенце к лицу старика. Руками он чувствовал, как он вырывается. Но это было бесполезно. Тело под его руками слишком слабо, чтобы одолеть зрелость и силу. Поскольку это его тело, он знает его лучше, чем кто бы то ни было. Дряхлое, усталое тело, которое не может справиться даже с мужчиной с искривленным запястьем. Оно один раз сильно дернулось, как пружина, а затем перестало двигаться.

«Готово. Теперь тело Кривого и его жизнь полностью принадлежат мне!»

Чу Бидан рассмеялся. Хоть он и пытался сдержаться, но смешок вырвался из его рта. Даже увидев лежащее перед ним собственное мертвое тело, он не проронил ни слезинки. Вставая, Чу Бидан увидел лежащую на полу лопатку. Он принес ее с собой из того странного ресторана. Чу Бидан забрал ее и вышел из дома.

«Я и подумать не мог, что мы действительно обменяемся телами. А еще демон говорил, что, если у меня есть вещь из ресторана, я смогу увидеть его в любой момент. Возможно, мне захочется украсть еще чью-то жизнь, так что сохраню-ка я ее».

Вот так Чу Бидан впервые украл чужую жизнь.

«

Моему повелителю

Думаю, по всему аду уже распространилась весть, что я потерял один из его инструментов. Действительно, выглядит, словно этого человека проклял не кто иной, как демон воров Балафар. Однако он ненавидит дураков, поэтому не стал бы заключать с ним контракт.

Этот человек не знает о принципе действия „частиц“. Не знает, что пожелает инструмент, покинувший пространство демона, чтобы сохранять свою силу. Я лишь надеюсь, что он не воспользуется им дважды. Еще раз напомню, что контракт, который я заключил с ним, предполагал только получение рецепта души и не являлся демоническим. Поэтому считаю выговор по поводу утраты инструмента оправданным, но вот с частью о контракте не согласен и прошу обойтись без объяснительных документов.

Я останусь на этой земле, пока не верну инструмент. Похоже, число рецептов умножится. Не подумайте, что я прибегнул к уловке, чтобы продлить отлучку, на которую не получил разрешения. Все же я демон, чтущий закон».

* * *

Чу Бидан вышел со станции и вошел в переулок, ведущий в частный сектор. Открывая железную дверь одного из серо-коричневых домов, выстроившихся в ряд по обеим сторонам переулка, расположенного на уклоне, Чу Бидан копался в старых воспоминаниях.

«Если бы тогда все хорошо вышло с магазином зерна, как бы хорошо я жил сейчас?»

В теле Кривого он прожил до шестидесяти лет. Вопреки ожиданиям, жизнь не была гладкой. Проблемой были ставки. Он хотел разок сходить к букмекерам, чтобы убить время, но, когда в первой же игре выиграл крупную сумму, его разум помутился. В то время, когда он день за днем ходил играть, работа в магазине зерна отошла на второй план. Деньги, накопленные Кривым, быстро иссякли, а позже он заложил и магазин. Он лишился его меньше чем за три года. Тем не менее все было в порядке, пока тело было здоровым. Даже те, кто выгонял его, называя бесполезным, когда ему было семьдесят, с радостью принимали молодого рабочего. Тогда в Чонно шла реконструкция, поэтому рабочих мест было много. Он работал на стройке, получал поденную оплату и ехал делать ставки. Но с возрастом количество рабочих мест снова сократилось. А когда ему перевалило за пятьдесят, он начал полагаться на бесплатную еду в церкви, куда так не хотел идти.

Именно там Чу Бидан во второй раз украл чужую жизнь.

Это была женщина, которая помогала на раздаче еды в церкви. У нее был муж, работавший в малом бизнесе, и сын-школьник, а еще она любила проводить время с людьми и общаться.

«Какая же гадкая была тетка. Люди, которые приходят туда поесть, все как один в безвыходном положении, а она говорила о том о сем, о вере своей и всякой ерунде. Ну, благодаря этому я смог понять блюдо ее души».

Когда он совершал трансфер во второй раз, поступил немного основательнее. Он пробрался в ресторан, приготовил еду принесенной с собой лопаткой, а придя домой, расшатал соединения на отопительной печи и разом высыпал себе в рот пару десятков таблеток снотворного. Он поступил так, чтобы избавить себя от необходимости убивать тело Кривого после завершения трансфера. Чу Бидану было все равно, даже если обмен не удастся и он просто умрет. Потому что он больше не был привязан к жизни в теле Кривого. Где-то в уголке сознания он молился, чтобы в этой жизни он сорвал куш.

Это и есть его нынешнее тело.

Он прожил в комфорте около десяти лет. Однако, когда разразился Азиатский финансовый кризис[40], муж потерял работу, и жизнь семьи стала тяжелее. Жить с мужем, лишившимся финансовых возможностей, не было смысла. Хоть тело и было женским, но душа принадлежала Чу Бидану. Ему не нравилось жить рядом с мужчиной, а привязанности к ребенку так и не возникло. В конце концов, это был лишь ребенок, рожденный этой женщиной, а к нему самому он не имел никакого отношения. Чу Бидан развелся. После развода он планировал сразу найти новый объект и совершить трансфер.

Однако времена были такие, что на стенах туалетов висели наклейки о продаже органов, а с каждым днем банкротились все новые и новые компании. Между людьми выросли более толстые стены, чем раньше, чтобы не попасться на мошенничество или скрыть свой неприглядный вид. СМИ собирали и распространяли всякие душеспасительные истории, но температура в обществе, опустившаяся ниже нуля, не смогла вернуться в исходное состояние. Не было и никого, кто рассказал бы Чу Бидану о блюде своей души.

«Имущество, полученное при разводе. Хоть оно было и невелико, надо было как следует им распорядиться».

Чу Бидан вошел в длинный узкий проход сбоку от маленького двора, где стоял велосипед. Полуподвальное помещение, арендная плата за которое составляет 300 тысяч в месяц, а залог – 3 миллиона, напоминало клетушку в трущобах. Размер, запах и даже отчаяние. Весна не спускается в этот полуподвал на три ступеньки вниз.

– Бабушка, подождите. Когда же вы наконец собираетесь оплатить аренду? – раздался резкий голос позади Чу Бидана. Он как можно медленнее оглянулся назад. Хозяйка дома стояла, держа в одной руке большой арбуз, и пристально смотрела на Чу Бидана.

– Вы не платили уже три месяца. Мы тоже в тяжелом положении, поэтому не можем больше закрывать на просрочки глаза. Мне самой нужно оплатить дополнительные занятия второго ребенка.

– Я решу этот вопрос до конца этого месяца. Подождите немного.

– Вы говорили то же самое месяц назад!

В тот же момент, когда домовладелица начала кричать, из-за двери вышла девушка, держа в обеих руках сумки из супермаркета. Дочка хозяйки, Юн Мисо. Старшая дочь. Только что окончила четвертый курс университета и теперь готовится к трудоустройству. Подрабатывает в круглосуточном магазине, а в прошлые выходные участвовала в акции протеста против слишком мягкого приговора, который вынесли за преследование и убийство. Причина, по которой Чу Бидан знает об этом, заключается в том, что звук из их квартиры по вентиляции доходит до ванной комнаты полуподвала. Вентиляция приносила с верхних этажей разное. Запах сигарет и рыбы, чье-то пение и даже телефонные разговоры. У Юн Мисо была привычка разговаривать по телефону, сидя в ванной, а Чу Бидан впитывал в себя все радости и горести, которые она выкладывала человеку на другом конце трубки.

– Мама, почему ты кричишь на бабушку? В Восточной стране вежливости[41] так нельзя.

Хоба. Юн Мисо, издав преувеличенно громкий звук, перехватила пакеты поудобнее.

– А ты почему вмешиваешься?

– Идем скорее наверх. Арбуз ведь тяжелый. Бабушка, главное заплатите, пожалуйста, аренду до конца этого месяца.

– Кто это так решил? Бабушка, и почему вы все время ходите через парадную дверь? Есть ведь боковой вход, ведущий в полуподвал. Я говорила уже несколько раз. Пользуйтесь им.

– Мама! Хватит уже!

– А ты не можешь устроиться на работу и ходишь по всяким бесполезным протестам, вот и не знаешь цену деньгам, да? Ух, аж все внутри взрывается. Только попробуй мне еще хоть раз пойти на протест!

– Что плохого в протесте, направленном на то, чтобы преступник, который преследовал жертву, а затем даже убил ее, был как следует наказан?

– От них у тебя разве деньги или еда появляются? Это пустая трата времени!

Хозяйка и Юн Мисо, переругиваясь, исчезли в доме. Чу Бидан спустился вниз по лестнице. Стоило ему открыть дверь, как его окутал запах плесени. Он оставил пакет, который принес с собой, в прихожей и плюхнулся посреди комнаты. Рассеянно посидев с открытым ртом какое-то время, он сунул руку под одеяло. В руке оказалась увесистая аптечка, таблетки в которой он перебирал, как конфеты.

Следующей он хотел украсть мужскую жизнь. По возможности, крепкого мужчины лет двадцати, который может за себя постоять. А лучше всего было бы стать лидером банды, который уже закрепил за собой территорию. Главное, не действовать самому, это слишком опасно.

После развода Чу Бидан открыл свой рум-салон[42]. Раньше, когда увлекался ставками, он видел, насколько хорошо зарабатывают мадам, хозяйки таких мест. И у игроков, и у пьяниц конечным пунктом назначения был рум-салон. Наблюдая, как мадам набивают карманы, в то время как выполнять тяжелую работу, развлекая пьяниц, приходится молодым девушкам, Чу Бидан поражался их уму и завидовал. Поэтому он решил, что стоит ему открыть рум-салон, как деньги тут же польются рекой. Это было наивное решение без знаний о том, насколько тесно и сложно переплетаются в ночных искушениях деньги и кулаки и насколько сложно в нее влиться. Различные банды приходили вымогать деньги, а если он им ничего не давал, устраивали в салоне беспредел. А всем, от поиска девушек до их распределения, уже давно занимался картель. Рум-салон обанкротился, не просуществовав и пары лет. А вступить в картель Чу Бидану не хватило смелости.

«Жизнь, в которой можно расхаживать с задранным носом и брать деньги с женщин. Как же это удобно!»

Но он не был достаточно способным, чтобы узнать рецепт души кого-то из них. Когда он украл это тело, ему уже было тридцать лет. А когда развелся – сорок. Он пробовал устроиться девушкой в рум-салон, но его туда не взяли. Несколько лет он проработал в третьесортных борделях и даже слышал от бывавших там членов банд рассказы, которые можно было бы принять за рецепт души. Но жизнь человека, пришедшего в подобное место, была так очевидно убога, что у него не возникало ни малейшего искушения ее украсть.

«Больше терпеть я не могу. Больше мне этого не вынести. Это тело мне не очень по душе, но ничего не поделать».

Едва Чу Бидан крепко сжал аптечку с лекарствами, друг за другом послышались шорох тапочек и шум воды, а затем с потолка хлынули потоки слов.

– И тут она спрашивает, получаю ли я от этого деньги или еду.

Это Юн Мисо. Чу Бидан затаил дыхание. Он больше не мог выдержать жизнь в этом теле. Нужно было только узнать рецепт чьей-то души, чтобы тут же совершить трансфер, и уже неважно, будет то женщина или мужчина. Прошел целый год с тех пор, как он принял это решение. А в прошлые выходные, когда Чу Бидан слушал, как с потолка льются слова Юн Мисо, его осенило. Оттуда стекал рецепт души, который он так долго искал.

– Поэтому я сказала, что получаю еду. Знаешь ведь о рисовом шарике, который мне дали во время протеста? Я и в прошлый раз говорила. Думаю, мне никогда не забыть этот вкус. Я так нервничала, что даже не поела. Это же был мой первый протест. Но как только получила рисовый шарик, который передали спереди, тут же успокоилась. Подумала, что люди, которые едят их вместе, собрались здесь с одинаковыми мыслями, и это придало мне сил. Похоже, в этом и заключается сила еды. Я ведь никогда не чувствовала ничего подобного, когда что-то ела. Что мама сказала? Да что она могла сказать? Поперлась на Кванхвамун[43], чтобы получить такую ерунду? А потом стукнула меня по спине.

Чу Бидан снова сунул аптечку под одеяло и открыл комод. Внутри шелкового платка скромно лежала лопатка. Чу Бидан с любовью погладил ее, словно ребенка.

«Сегодня. Сегодня на рассвете я наконец выберусь из этого старого тела. Хоть у нее и нет работы и условия не слишком хорошие, разве она не молода? Двадцать пять лет – это же время расцвета».

Молодым быть лучше всего. Это справедливо в любую эпоху и в любой стране. С возрастом телу становится все труднее и труднее, а работать, наоборот, можно лишь там, где требуется сила. В центре поддержки мэрии также сказали, что ничего не могут поделать с тем, что лишь немногие кафе готовы принять на работу пожилых людей, даже если они научились варить кофе. Говорят, в кафе не хотят брать на работу никого старше тридцати пяти лет. Никаких вакансий, кроме чернорабочих, не существует.

Чу Бидан завернул лопатку обратно в платок, выпил полбутылки соджу и зарылся в одеяло. Он решил, что нужно хорошенько вздремнуть до рассвета. Погрузившись в неглубокий сон, он услышал, как кто-то стучит в дверь, но проигнорировал это. Единственные, кто ходят по таким полуподвальным помещениям, – это коллекторы, требующие оплатить просроченные счета за электричество.

Было около четырех часов утра, когда Чу Бидан проснулся. Выпутавшись из одеяла, он достал бутылку воды, чтобы, вернувшись, сразу же проглотить лекарство, и положил топливный брикет рядом с печкой посреди комнаты. Предсмертную записку, которую написал заранее, он оставил на комоде. Там было сказано: «Я положила дорогую мне лопатку возле изголовья, и, так как дочь хозяйки была добра ко мне, я бы хотела подарить ей ее на память». Он чувствовал себя спокойно, поскольку уже второй раз готовился к собственной смерти. Закончив все приготовления, он открыл дверь.

– Это еще что…

За дверью стоял мини-холодильник. Он наклонился и открыл его. Половинка арбуза, обнажившая ярко-красную мякоть. К плотно завернутому в полиэтиленовую пленку арбузу была прикреплена записка. Чу Бидан оторвал влажную бумажку.

«Не расстраивайтесь слишком сильно из-за слов матери. На улице жарко, так что съешьте арбуз и наберитесь сил!»

Буквы, написанные круглым почерком, намокли и расплылись. Он положил записку обратно в мини-холодильник. Арбуз выглядел освежающим. Ярко-красный цвет мякоти вызывал желание немедленно откусить кусочек. Однако Чу Бидан закрыл холодильник и поднялся по лестнице.

«Какая глупость. Ты не можешь устроиться на работу, потому что лезешь куда не надо. Ты же даже не знаешь, куда я сейчас иду, так зачем даешь мне арбуз? Зачем?»

В автобусе, направляющемся в Чонно, Чу Бидан сидел, поджав губы. Даже после того как он вышел из него и замер перед рестораном Copycat, перед мысленным взором стоял ярко-красный арбуз.

«Преследование, и это тоже. Какое оно вообще имеет к ней отношение? Все потому, что она зажралась. И даже не может использовать свое молодое тело как следует, поэтому и ходит каждый день ненакрашенная. Как только оно станет моим, я воспользуюсь им правильно. И макияж красивый сделаю…»

Чу Бидан открыл дверь ресторана Copycat. Стоя на краю темной кухни, он нашел рис и поставил на плиту кастрюлю. Чтобы рис сварился, потребовалось бы 30 минут, но он выключил огонь, как только вода в кастрюле закипела. Он скатал полусваренный рис в шарик и сунул его в рот. Продолжая жевать, вышел из ресторана, снова сел в автобус и вернулся домой. Он сел посреди комнаты, вынул из пакетиков одну за другой таблетки, словно совершая ритуал, и сложил их на ладони. Он вылил оставшуюся половину бутылки соджу в воду и положил таблетки в рот. Старик, с которым они встретились в центре поддержки, научил, что принимать алкоголь и лекарства вместе более эффективно и поможет отправиться на тот свет без боли. Он сказал, что тоже всегда готовится к смерти. Сказал, что, готовясь к смерти, находит причины жить. Чу Бидан посмеялся над ним. Он задавался вопросом, какая разница, в какие прекрасные слова упаковывать уже увядшую жизнь, в которой больше нельзя стать молодым.

«Так, боль продлится недолго. Когда вытерпишь ее и проснешься, у тебя будет новая жизнь».

Чу Бидан лег на одеяло. Сейчас одновременно придут боль и сонливость. Первое не может побороть второе, он знал это по прошлой жизни. Если пометаться, а затем сдаться, это значит успех.

Но сейчас что-то было иначе.

Когда началась агония, он потерял сознание. А потом снова очнулся. Ничего не изменилось. Его тело все еще испытывало боль, и он лежал в комнате, наполненной угарным газом. Его сердце колотилось как сумасшедшее, а конечности скручивались. Но почему? Он ведь уже должен оказаться в теле Юн Мисо. Это провал? Значит, это не был рецепт ее души? В голове Чу Бидана пронеслись не воспоминания о прошлой жизни, а сожаления. С чего он взял, что жить в этом теле дальше бессмысленно?

Он хочет жить.

Он так хочет жить!

Чу Бидан с трудом открыл глаза и повернулся в сторону двери. Ему казалось, стоит только доползти до нее, и он сможет выжить. Однако все, что ему удалось, – это слегка изменить позу, и теперь он не мог напрячь даже пальца. Когда зрение уже затуманилось, Чу Бидан увидел, что лопатка, лежащая в изголовье, становилась все больше и больше. Когда она выросла настолько, что достигла потолка, у нее в середине появился полный острых зубов рот. Лопатка широко раскрыла его, вытянула свой длинный красный язык и обвила им тело Чу Бидана.

«Это предсмертное видение? Или же…»

Больше он не мог думать ни о чем. Последним, о чем подумал Чу Бидан, был арбуз. Алый и манящий, сочный и освежающий.

Если откусить его, можно было бы услышать хруст.

* * *

Лопатка возникла из пустоты и упала.

– Вернулась, значит. Посмотрим. Не слишком питательная душа. Конечно, вряд ли человек с достойной душой станет пытаться украсть чью-то жизнь. Только у таких людей и хватает смелости схватить что-то из вещей демона. Когда простой человек использует силу демона без заключения контракта, его душа сильно разрушается. А судя по тому, что ему для полного уничтожения хватило всего двух раз, «частиц» у него и до этого было маловато. Ну, долгая жизнь не означает, что их число должно было увеличиться.

Локи встал со стула и поднял лопатку. На столе лежало недописанное письмо. Локи постучал по столу кончиком ручки.

– Как же поступить? Раз я нашел лопатку, у меня больше нет причин оставаться здесь. Может, пора переместиться куда-то еще? Или же…

Он думал, что с окончанием войны и хаос, и жажда исчезнут. Но даже когда война закончилась, хаос все так же царил здесь, а желания людей кипели с еще большей силой. Рецепты душ, собранные в такой обстановке, дарили вкус первосортных историй.

«

Моему повелителю…»

* * *

Ручка выводила буквы на почтовой бумаге. Когда в последнем предложении была поставлена точка, темный ресторан вдруг осветился, наполнившись полярным сиянием.

06:06:06. Время, когда ресторан Copycat откроет свои двери.

Послесловие

Если бы вы могли украсть чью-то жизнь, стали бы вы это делать?

Что вы ответите, если кто-то задаст вам такой вопрос? Прежде чем написать этот роман, я задала такой вопрос нескольким людям из моего окружения. Большинство ответило: «Обязательно». А в пример тех, чьи жизни они хотели бы получить, приводили людей, обладающих богатством, славой или красотой. Были и необычные ответы, например, один человек сказал, что хотел бы стать собакой Леди Гаги, но, когда я рассказала ему об инциденте с ее похищением, он ответил, что уже не так уверен.

Вероятно, это было вызвано мыслями о том, что если он станет собакой Леди Гаги, то будет жить в счастье и комфорте, вдали от всех невзгод. И наверняка он никогда не представлял, что и у собаки могут быть какие-то свои собачьи трудности.

Если использовать выражение «украсть жизнь», оно звучит фантастически, но случаев, когда одни люди украдкой пользуются жизнями других, на удивление много. Из известных – использование кого-то для того, чтобы получить чистую личность, как в романе Миябэ Миюки «Горящая колесница». В Корее тоже был случай, когда преступник встретил жертву на сайте самоубийц, убил ее, а затем воспользовался ее личностью. Этот инцидент был заранее спланированным преступлением, поскольку совершивший его человек пытался получить деньги по страховке через признание себя мертвым. Самая распространенная форма использования чужой жизни, которую мы можем наблюдать в повседневной жизни, – это аккаунты в социальных сетях, в которых люди выдают себя за знаменитостей. Такие аккаунты создаются с целью получить большое число подписчиков, чтобы затем продать аккаунт, совершить мошеннические действия над фанатами или сделать что-то еще. Иногда бывают и те, кто чувствует настоящее удовлетворение, притворяясь этой знаменитостью. В таких случаях, похоже, они пытаются избежать ответственности, пишут в своем профиле где-нибудь в уголке маленькими буквами фразу: «NOT Real».

Наверняка каждый из нас хоть раз повторял за кем-то в детстве. Покупал пенал как у друга или же пытался подражать его манере речи. А некоторым даже начинают нравиться знаменитости, к которым раньше не было никакого интереса, только потому, что кто-то из друзей их любит. По мере того как восхищение кем-то растет, хочется подражать всему, включая вещи и вкусы этого человека. Восхищение само по себе не является чем-то плохим. Для кого-то оно может определить мечту, стать чьей-то опорой в жизни, а иногда превращается и в саму мечту. Некоторые из тех, кто восхищается знаменитостями, превращают эту силу восхищения в цель и выходят на сцену, в то время как кто-то другой ведет фан-аккаунт, притворяясь этой знаменитостью. Так в чем же разница?

Структура этого романа такова, что он начинается и заканчивается весной. Я сделала это с мыслями о том, что персонаж, который говорит, что весна не виновата в его несчастьях, и персонаж, который винит в них весну, примут разные решения.

Когда я писала этот роман, постоянно слушала Copycat Билли Айлиш. Эта песня прекрасно выражает чувства тех, кому подражают. Рекомендую ее в качестве фоновой музыки при чтении книги. Кроме того, хочу отметить, что демоны в романе: Локи, Нисрок и другие – не относятся ни к какой конкретной религии, поскольку их фразы были заимствованы из «Иллюстрированной демонологии» Кусано Такуми и изменены в соответствии с сеттингом.

Благодарю всех, кто работал вместе со мной над созданием этой книги. И больше всего за то, что дочитали до этого момента. Надеюсь, мы встретимся снова.

Пом Ю Джин

Примечания

1

Стэнить (сленг.) – быть ярым фанатом какой-либо знаменитости. (Стэн – лирический герой одноименной песни музыканта Эминема, в которой рассказывается об одержимом поклоннике артиста.)

2

Саб-вокалист (англ. sub vocalist) – певец в группе, поддерживающий ведущего вокалиста. Понятие, распространенное в индустрии K-pop (корейской поп-музыки).

3

Цветочная змея (кор. 꽃뱀) – девушка, которая использует мужчин для получения выгоды.

4

Соджу (кор. 소주) – корейский традиционный алкогольный напиток, обычно крепостью 20 %.

5

Кимбапный ад (кор. 김밥지옥) – игра слов, антоним к популярному корейскому бренду ресторанов кимбапа «Кимбапный рай» (кор. 김밥천국). Кимбап – блюдо корейской кухни, напоминающее японские роллы, но отличающееся от них способом приготовления риса и видами начинок.

6

Copycat (англ.) – в дословном переводе «подражатель, имитатор, плагиатор». Этот термин используют для описания людей, копирующих внешний вид, привычки, поступки и образ жизни других людей, обычно знаменитостей.

7

Пинсу (кор. 빙수) – популярный корейский десерт-мороженое из колотого льда. Подается с различными топингами.

8

Традиционное корейское блюдо, представляющее собой рисовую кашу, сваренную на курином бульоне, с кусочками курицы. В Южной Корее ее готовят больным во время простуды, так как она питательная и легко переваривается.

9

Поккымбап (кор. 볶음밥) – жареный рис. Обычно готовится с острой капустой кимчи и подается с яйцом.

10

Нэнмён (кор. 냉면) – лапша в холодном бульоне.

11

Рамён (кор. 라면) – лапша быстрого приготовления. В Корее ее как заваривают в кипятке, так и варят. Немного отличается от японской лапши быстрого приготовления рамэн.

12

Сасэн (кор. 사생) – сленговое выражение, обозначающее одержимых фанатов, преследующих K-pop-музыкантов.

13

Трейни, или стажеры (кор. 연습생), – юноши и девушки, которые только готовятся к дебюту в качестве айдола в корейских развлекательных агентствах.

14

Твенджан ччигэ (кор. 된장찌개) – популярное корейское блюдо, приготовленное с использованием соевой пасты и овощей, тофу, мяса и т. д. Выглядит как суп, похлебка или рагу.

15

В Южной Корее школьники учатся в начальной школе 6 лет, 3 года в средней и еще 3 года в старшей.

16

Ким (кор. 김) – морские водоросли для приготовления роллов, их японское название – нори.

17

Ильсан (кор. 일산) – город в столичном регионе недалеко от Сеула.

18

Каннам (кор. 강남) – один из районов Сеула, где находятся офисы многих компаний.

19

20 миллионов вон – ок. 1,3 миллиона рублей, 1,5 миллиона вон – ок. 100 тыс. рублей. В Южной Корее при аренде квартиры платится крупный залог.

20

400 тыс. вон – ок. 26 тыс. рублей.

21

В Южной Корее вместо обычных дверных замков часто используются цифровые панели с кодом.

22

Твенджан гук (кор. 된장국) – легкий корейский суп, приготовленный с использованием соевой пасты, овощей, тофу, мяса и т. д.

23

Чонно (кор. 종로) – одна из улиц в центре Сеула.

24

Яичный призрак (кор. 달걀 귀신) – призрак без рта, носа и глаз, внешне напоминающий яйцо.

25

В Южной Корее обязательна служба в армии для всех молодых мужчин. Ее срок составляет 1 год 6 месяцев для обычной армии и морской пехоты, 1 год 8 месяцев для военно-морского флота и 1 год 9 месяцев для военно-воздушных сил.

26

Пхаджон (кор. 파전) – корейское блюдо, чем-то напоминающее большие оладьи, в состав которых входит зеленый лук.

27

Продакт-плейсмент (англ. product placement – размещение продукции) – вид скрытой рекламы, когда в художественном произведении подчеркнуто используются объекты/предметы конкретных брендов, тем самым неявно их рекламируя.

28

250 тыс. вон – около 16 тыс. рублей.

29

Халлабон (кор. 한라봉) – сладкий гибрид мандарина и апельсина, который выращивается в Корее, его также называют уродливым апельсином.

30

Чаджанмён (кор. 짜파게티) – название рамёна с соусом ччаджан, а также название конкретного вида пакетика лапши быстрого приготовления.

31

Рождество в Южной Корее отмечается 25 декабря.

32

Пулькоги (кор. 불고기) – корейское блюдо из тонких ломтиков говядины, которые маринуют в смеси соевого соуса с приправами и жарят на открытом огне.

33

После вступления в брак женщины в Южной Корее обычно не берут фамилию мужа, поэтому типична ситуация, когда у отца и матери фамилии разные. Ребенок обычно наследует фамилию отца.

34

Бамбуковым лесом обычно называется страница в соцсети, где пользователи могут общаться анонимно, обсуждая наболевшие вопросы. Данное название пришло из «Хроник трех королевств», а именно из легенды о короле Кёнмуне, чьи уши были огромными, как у осла, но об этом знал только один человек, который очень хотел с кем-то поделиться этой тайной, но не мог. Тогда он решил пойти в бамбуковый лес и прокричать ее там.

35

20 миллионов вон – около 1 миллиона 300 тысяч рублей.

36

Речь о Корейской войне (1950–1953).

37

Провинция Хамгён (кор. 함경도) – административная единица на севере Корейского полуострова, в настоящее время входит в состав КНДР.

38

Чхонгечхон (кор. 청계천) – ручей в центре Сеула. В данный момент очищен и преобразован в общественное пространство.

39

Токкэби (кор. 도께비) – персонаж корейской мифологии; дух, обладающий сверхъестественными способностями, их также называют корейскими демонами или корейскими гоблинами.

40

Экономический кризис 1997–1998 гг.

41

Восточной страной вежливости (동방예의지국) корейцы называют свою страну. Также это неофициальное название использовалось раньше в китайском языке для обозначения Южной Кореи.

42

Рум-салон (кор. 룸살롱) – корейский термин, означающий бар, в котором есть специальные комнаты, где хостес развлекает клиентов. Часто используется как прикрытие для салона интимных услуг.

43

Кванхвамун (кор.광화문) – площадь в центре Сеула. Известна в том числе тем, что там часто проходят протесты.

Content

Пом Ю Джин
Ресторан 06:06:06

Торт из чокопаев для лгуньи

Недожаренные яичные рулетики

Чай с лимоном и медом для выздоровления

Закрученные чаджанмён

Рис с картошкой и рисовые шарики

Послесловие

Примечания