Булат Альфредович Ханов

Развлечения для птиц с подрезанными крыльями

«Глубже и радикальнее возвышенного – отказ-от-возвышения (dé-sublimation), так как событие не является – и не должно являться – той всепроницающей полнотой бури или звезд, в которой дает себя обозреть бесконечное. Событие – это, скорее, неприемлемая пустотная точка, где ничего не представляется, но откуда посредством абсурда проистекает то, что в серии связных вмешательств осуществляется Бесконечное».

Ален Бадью. Можно ли мыслить политику?

© Ханов Б., 2020

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

Ира

Никто не любит прощаться, но некоторые хотя бы умеют это делать.

Ира вот не умела.

Накануне отъезда она напоследок навестила бабушку и дедушку. В меру консервативные, в меру ворчливые, они напоминали милых старичков из русских комедийных сериалов – вроде тех, что крутят на экране в междугородних автобусах.

Пока бабушка стряпала, Ира сидела рядом с дедом в спальне и притворялась, что тоже увлечена политическим ток-шоу. Приглаженный ведущий из числа тех, чьи лица примелькались на экране до такой степени, что стали гарантией пустословия, твердил о воле и решимости. Носовой платок безупречно выступал из нагрудного кармана ведущего, и Ира поневоле задумалась, обладает ли болтун еще какими-либо чертами из джентльменского набора, помимо умения красиво одеваться. Может, он отключает мобильный на свиданиях. Или не просит в долг.

В конце передачи, когда камера взяла ведущего крупным планом, дедушка приподнялся на постели и произнес:

– Сейчас анекдот будет!

И правда, ведущий плутовато улыбнулся и сказал:

– Семья рыбачит. Сын спрашивает у отца: «Почему твой поплавок стоит, а у дедушки лежит?» Раздается голос бабушки за спиной: «Знаешь, Сёма, когда дедушкин поплавок стоял, что он только ни ловил!»

Ира поморщилась, а дед пояснил:

– Каждый раз анекдот рассказывает. Люблю этот момент.

К столу дедушка не вышел, и Ира обедала с бабушкой. Та сварила суп с щавелем и зеленым луком и пожарила картошку с грибами. Ире вновь досталось за убеждения.

– Отощаешь ведь там. Приготовят на всех уху или макароны с фаршем, а ты что будешь делать?

– Бабуля, мы уже договорились, кого с кем поселят. Моя соседка тоже вегетарианка.

– И подавно оголодаешь. Я уж и не представляю, что вы там сытного вдвоем намудрите.

– Чечевичную похлебку сварим.

– И долго вы протянете на чечевичной похлебке?

– Не скажи, бабуля, это великое блюдо. Неслучайно Исав первородство за нее продал, а не за баранью ногу, например. Хоть и был охотником, а все равно соблазнился вегетарианскими вкусностями.

Не оценившая шутку бабушка покачала головой. Будучи религиозной, она тем не менее не навязывала внучке свою картину мира и не давала вовлечь себя в споры о Боге, тем более что все равно не могла противопоставить Ириным доводам ничего, кроме твердой веры в Священное Писание и в слова своего духовника.

Бабушка расспросила Иру о грядущей жизни в новом городе: о соседке, об общежитии, о магистерской программе, о президентской стипендии. Обе переживали, но по своим причинам: бабуля беспокоилась за бытовую сторону дела, а Ира – за то, не наскучит ли ей вызов. Она понимала, что говорит с бабулей на разных языках, и давно бросила затею свести эти непохожие языки к единому целому или хотя бы сблизить их.

Наверное, быть взрослой – это в том числе отказаться от стремлений наладить вещи, которые наладить нельзя.

По дороге домой Ира лелеяла робкую надежду, что с мамой удастся попрощаться правильно, раз уж с бабушкой и дедушкой не получилось.

Очередной облом. Мама смотрела телевизор и пила кофе с магазинными ватрушками. Она даже не встретила дочь в прихожей. Если подумать, мама никогда не питала страсти к этикетным нежностям, но в последний-то день можно хоть чуточку поумерить угрюмость, а?

– Привет, – поздоровалась Ира.

– Привет.

Мама не отвела взгляда от экрана.

Не успевшая переодеться, Ира опять прыгнула в монки, перекинула через плечо синий рюкзак и покинула дом. Уже за дверью она размазала по щекам слезы и зашмыгала носом.

Интересно, протянул бы тот лощеный ведущий свой платок незнакомой девушке, если у нее слезы текли вместе с тушью? Положим, что да. Еще и помощь бы предложил. Верный способ запомниться участливым и благородным ценой пустякового вложения.

В гипермаркете через дорогу Ира купила овсяный йогурт и два злаковых батончика. Ужин состоялся там же, на скамейке за линией касс. На жующую девушку косились покупатели, разгружавшие свои тележки, а Ира, вытирая красные глаза, отвечала им сконфуженной улыбкой. Знакомьтесь, мол, я кролик, бегущий прочь от норы. Хорошая девочка Ира.

Мама не звонила.

Когда умер папа, она замкнулась в себе. Не рыдала у дочери на плече, не бичевала себя, не ударялась в сектантство или коллекционирование – всего лишь запряталась в скорлупу. Ира изо всех сил пыталась понять маму и не могла.

Ира вспомнила, как папа покупал ей игрушечные наборы с советскими военными. Куклы, конечно, тоже покупал, но солдатики были интереснее. Иру привлекали советская символика и папины рассказы о несокрушимой Красной армии, которая остановила фашизм. В ее рядах героически сражались женщины, а подвигами Лилии Литвяк и Людмилы Павличенко восхищался весь Союз.

Сделав круг по кварталу, Ира вернулась к своей пятиэтажке. В гостиной горел свет, поэтому Ира покаталась на качелях, прорезая тишину двора их монотонным скрипом. Несмотря на то что в сиденье не хватало доски, сейчас это не тяготило. Все лучше, чем мельтешить перед человеком, который тебя разве что не презирает. Улыбаться, угождать или, напротив, стараться быть незаметной. Какая разница, натягиваешь ты улыбку или нет, если в чужих глазах ты обладаешь нулевой степенью пригодности.

Когда свет в гостиной погас и зажегся в спальне, Ира поднялась в квартиру. Светя телефонным фонариком, она в темноте сгребла вещи с раздвижного дивана и переложила в кресло, чтобы упаковать завтра перед отъездом.

Да уж, попрощались как надо.

Будильник, установленный на пять утра, выдернул Иру из постели. Она раскидала по чемоданам пожитки, утрамбовывая их чуть ли не ногой, чтобы уместились, и уже на лестничной площадке вызвала такси до автовокзала.

Прождав полтора часа до первого рейса в Элнет Энер, Ира погрузила чемоданы в багажный отсек разваливавшейся «Газели». Усатый водитель в протертых джинсах и пропахшем табаком свитере желтыми пальцами отсчитал сдачу:

– Держите, девушка!

Зажав купюры в кулак, Ира юркнула в хвост маршрутки.

Обязательно ведь нужно подчеркивать, у кого какой гендер, никак без этого.

Молодой сосед, верзила в баскетбольной форме и надетой задом наперед кепке, начал знакомство издалека.

– Прикинь, в первый раз на футболе побывал, – поделился он. – На настоящем матче. Все не как по телевизору. С трибуны кажется, что обычные люди бегают. Как мы, короче.

Не обращая внимания, Ира распутала наушники.

– В гости к нам едешь?

– По работе.

Верзила на секунду остановил взгляд на лице Иры, на области рта. Должно быть, соображал, что с ней не так.

Это диастема, дружок. Щербинка между передними зубами, хоть и не портила облика Иры, оставляла двоякое впечатление. Кто-то находил это милым, кто-то смущался и, вопреки воле, отводил взгляд во время разговора. Сама Ира называла свою внешность кроличьей и не терялась при бестактных вопросах.

Она воткнула наушники, и сосед сделал второй заход:

– Что слушаешь?

– Софию Ротару.

Ира нажала на «Play», увеличила громкость и прикрыла глаза.

Немолодой рассудительный женский голос, предваряя птичью трель, объявил:

– Большая выпь.

Елисей

Перед тем как выбежать из вагона на Василеостровской, Елисей вручил Лене конверт и велел вскрыть завтра.

Едва двери захлопнулись и метро унесло ее в тоннель, Елисей выключил телефон. Само собой, она прочтет письмо в поездке, и содержание ее как минимум покоробит. А кого бы развеселило?

Режиссер сбежал со скандальной премьеры своей постановки! Сенсация!

Заботясь о торжестве формы, Елисей купил у букиниста антикварную открытку с разводными мостами и запечатал конверт сургучом. Как натура тонкая, она должна оценить.

Теперь и ты узнала, что эта встреча была последней.

Собственно, на то у меня две причины:

1) меня утомило, что у тебя каждый день Помпея;

2) мы не созданы друг для друга.

Передавай привет Леониду Якубовичу и Раулю Амундсену.

Почему Якубович и Амундсен? Пусть поломает голову над логической связью там, где ее нет.

У Елисея чесались руки добавить, что он прекращает общение по состоянию здоровья, но и так получилось забористо и неучтиво.

Два дня назад Лена позвонила утром и в шестьсот тридцать восьмой раз заныла о том, как ей трудно подняться с постели и заставить себя пойти в магазин. Собирая справки для лора и одеваясь, Елисей попутно выслушивал надрывный нарратив об агорафобии и искал способ быстрее завершить разговор.

– У меня все тело болит!

– Температуру измеряла?

– Она нормальная!

– Завари зеленый чай и включи музыку.

– Какой еще чай?

– Который я приносил, помнишь?

– Я не хочу, ты понимаешь?

– Лена, прости, я правда не знаю, что тебе сейчас нужно.

– Скажи что-нибудь хорошее. Что ты меня любишь.

– Я тебе и так каждый день это говорю.

Просовывая голову в воротник, Елисей уронил телефон.

– С тобой все в порядке? Дорогой, скажи мне что-нибудь хорошее.

– Я бы все-таки посоветовал заварить чай и включить какой-нибудь альбом из твоих любимых. А вечером поехать на лекцию по фотографии, анонс которой я скидывал. Твоя же тема.

– Я не могу!

– Можешь.

– Нет!

– Лена, ты требуешь чего-то жалостливого и проникновенного. Если отвечу на это требование, то получится, что я потакаю твоей беспомощности. Это неправильно. Поэтому я снова порекомендую заварить чай, послушать музыку и прогуляться на лекцию. Попробуй, это тебя не убьет. И да, я зануда.

– Значит, ты меня не поддержал. Ясно. Я учту.

Елисей нажал на сброс и швырнул в стену ложку для обуви.

Мало того что Лена пыталась развести его на вдохновляющий спич, так еще и не справилась, как у него дела. Ему грозят операцией на горле, а она лезет с комнатными слезами. Такое чувство, что, будь фобии заразными, Лена бы инфицировала каждого в Петербурге.

Пока Елисей ждал своей очереди у врачебного кабинета, пришло голосовое от Лены. Она излила на него гнев, уведомила, что с любовью покончено, и занесла в черный список.

Днем последовали бурные извинения Лены и предложение начать все заново.

– Давай перезагрузим наши отношения, – сказала она.

– Я за.

Тогда и созрел план с открыткой и всем остальным.

Сама подставилась. Порывая – порывай.

Сложно определить, когда именно Елисей бросил учиться – до болезни или во время нее. Скорее всего, ни то ни другое. Занятия приелись на первой же неделе, а магистратура до жути напоминала армию однообразием и непостижимостью конечной цели, ради которой вращались скрипучие шестеренки бюрократического механизма. И армия, и университет функционировали исключительно в поломанном состоянии, с анекдотичными перегибами и перехлестами. Бесспорно, в армии тяжело с девушками и с перемещениями в пространстве, но общий принцип ее организации похож на университетский – институция, существующая по собственным законам, далеким от разумных. Иначе говоря, тщательно регламентированный беспорядок.

Короче, нет смысла писать магистерскую с военником на руках. Если только по любви. Но любовью к геоурбанистике в ее академическом формате Елисей так и не воспылал.

Поначалу он по инерции готовился к зачетам, брал книги в библиотеке, встречался с научруком. А на излете беспринципной петербургской зимы Елисея сбила с ног простуда, цепкая и затяжная. Он менял лоров и терапевтов, горстями закидывал в глотку антисептики и противокашлевые, пил антибиотики курс за курсом. Медицинские термины мешались в голове, как слова из иностранного языка.

Заболев, Елисей рассчитывал вылечить фарингит до весны. Затем до апреля. Затем до мая. Незаметно «дедлайн» сдвинулся к лету. В конце концов, Елисей, признав бессилие, прекратил выставлять сроки организму, который его предал.

Елисеем овладела не поддающаяся оправданию умеренность: он избегал острой пищи, сторонился ветреных набережных и носил шарф до июня. Вдобавок к нему прилипла привычка откладывать важные решения. Елисей позволял Лене держаться за него и спустя полгода после того, как ее скучные истории и бесконечные вздохи перестали занимать его внимание. Кроме того, непонятным для себя образом он закрыл летнюю сессию, хотя формальная привязка к университету тяготила даже сильнее, чем отношения с Леной.

Момент истины настал тогда, когда Елисей обнаружил, что без запинки выговаривает слово «оториноларинголог» десять раз подряд. Через день после этого поворотного события Лена объявила о разрыве и забанила Елисея, а последующее помилование и примирение уже ничего не значило. Оттягивать дальше было преступно.

В тот же вечер Елисей купил антикварную открытку и написал Грише, с которым они учились в Институте наук о Земле и три года делили комнату в общежитии. Гриша неоднократно звал друга к себе в Элнет Энер и завлекал прелестями провинциальной жизни.

Значит, так.

План простой.

Расстаешься с болотно-чахоточным краем и первым же рейсом летишь в чудесную землю, где тебя ждут заботливые друзья, первоклассные врачи и чистый воздух)

У нас как раз комната свободна)

Судя по описанию, ты в Израиле живешь, не меньше.

У нас круче) Ни терактов, ни палестинцев конфликтных под боком)

Та свободная комната – она большая?

Тихая?

Теплая?

Я тебе так скажу.

Комната до того просторная, что ты в ней и с Леной своей бы поместился)

Она настолько тихая и теплая, что там можно медитировать нагишом)

А еще есть балкон с приятным сюрпризом)

Не говори только, что вы там коноплю выращиваете.

Нет, ничего такого) Приезжай, и сам увидишь) Помнишь, как Егорка Летов пел? Я принял решение)

Вот и ты прими)

Насчет Лены Гриша, разумеется, шутил. Не так давно он с гордостью сообщал, что они с Владом превратили свою квартиру в ЗБС (Зону бесконтрольного сексизма), поэтому Елисей имел больше шансов поселиться там с алабаем или крокодилом, чем с Леной.

И хорошо.

Наутро после эпизода с конвертом Елисей за бесценок сдал букинисту все книги и написал заявление об отчислении из университета. Хотелось сделать напоследок что-нибудь безумное, что-нибудь такое, что бы отпечаталось в городском фольклоре: искупаться в Обводном канале или вызвать на дуэль мороженщика. Тем не менее от этой затеи Елисей отказался, так как сообразил, что любое безумство в его исполнении предстанет всего-навсего мещанским возмущением против мещанского же порядка, жалкой попыткой скрыть от себя свою приземленность.

Забирая из общаги походный рюкзак с вещами, Елисей на секунду замер перед холодильником. Сосед хранил там бутылочку пшеничного нефильтрованного. Такого непритязательного и такого желанного. Неужели такой бюргер, как Елисей, не заслуживает перед долгой дорогой стаканчика доброго вайзена?

Ан нет, нельзя.

Все же уйти просто так Елисей не мог. В коридоре общежития он расклеил объявления:

Потерялся ручной уж. Тот, кто вернет кусачую радость хозяину, получит вознаграждение 500 рублей. Просьба звонить вечером.

И приписал внизу вымышленный номер.

Насчет первого же рейса Гриша тоже пошутил. Самолеты и поезда были Елисею не по карману. Он вышел на М-11 ловить попутку и включил телефон, чтобы посмотреть прогноз погоды.

Спустя мгновение на экране отразился входящий от Лены.

– Ты где?

– Уехал.

– Куда?

– Я и сам не решил.

– Надеюсь, у тебя хватит ума, чтобы извиниться передо мной?

– Боюсь, что не хватит.

Вопреки ожиданиям, она не плакала и не кричала. Ее голос даже не вздрагивал.

– Тогда молись, чтобы ты больше мне не встретился. Иначе долго буду возить тебя мордой по асфальту.

– Звучит устрашающе.

– Я предупредила.

Елисей хотел ответить: «А как же твоя агорафобия?», но растерялся и сбросил звонок.

Как все перевернулось. Буквально вчера он высокохудожественно обставил расставание, а теперь, так получается, на всех парах улепетывает от разъяренной бывшей.

Вспомнилась пафосная фраза: «Не огорчайся, потому что прошло. Радуйся, потому что было». По мнению Елисея, романтично настроенный автор ошибся. Правильный вариант звучал так: «Радуйся, потому что прошло. Огорчайся, потому что было».

Прощай, Лена. Прощайте, сокровенные шутки, понятные лишь для двоих. Прощайте, вздорные обвинения. Прощайте, отношения, бурные, но однообразные, многообещающие, но опустошительные.

До Подмосковья Елисей доехал к раннему утру на дальнобойной фуре с гигантской надписью «Bluewater» на весь бок. Потрепанный бытовыми злоключениями водитель без устали сваливал свои неудачи на женщин: на бывшую жену, на сестру друга, на придорожных путан, на «злых баб» вообще. Елисей, который поначалу поддерживал диалог исключительно в режиме внимательного слушателя, тоже подключился к прокурорскому тону шофера и привел в пример историю себя и Лены, умолчав о пикантных подробностях вроде ее загулов и собственного розыгрыша с конвертом.

– Сам посуди, – сказал водитель. – Недаром в слове «мужик» слышится что-то мощное, крепкое, солидное, а в слове «баба» – что-то истеричное и гадкое. Русский язык все про нас знает.

– Феминистки возразили бы тем, что язык тоже мужчины придумали.

Утром дальнобойщик высадил путника в задернутом тучами Солнечногорске. С помощью автобусов и метро Елисей пересек Москву и выбрался на трассу до Элнет Энера.

Как назло, с машинами везти перестало. Елисей подолгу выстаивал под крапающим дождем, вытянув руку с загнутым кверху большим пальцем. Грузовики автостопщика будто не замечали, а легковушки, как правило, подбрасывали до ближайшего поселка или городка. Такие короткие перемещения выматывали почище часовых перелетов: ради несчастных десяти километров Елисей знакомился с водителем, нащупывал почву для разговора, делился веселыми историями – в общем, убедительно играл роль благодарного пассажира. В итоге Нижний Новгород остался за спиной лишь глубокой ночью. Мысли сбивались в кучу. Чудилось, что за час сна Елисей убил бы кого угодно.

– Да у тебя глаза как у китайского пчеловода. Тебе бы в мотель, – сказал последний шофер.

Он попрощался с Елисеем на автобусной остановке рядом с садовым товариществом с трудновыговариваемым названием. Елисей, подложив под голову рюкзак, отрубился прямо на остановке.

Пробудился он от того, что заложило нос. Все-таки ночевки на свежем воздухе мало вяжутся с хроническим фарингитом. Звездное небо над головой, отнюдь не завораживающее, свидетельствовало, что сон был краток. Нацепив рюкзак и отряхивая голову от усталости, Елисей в пустынном одиночестве побрел по направлению к Элнет Энеру. Ерундовые четыре сотни километров – и его ждут мягкая постель и балкон с сюрпризом.

Слева расстилалось сжатое поле со скирдами сена. Лунный свет эффектно ложился на них, очерчивая красивые контуры, так что Елисей, даже будучи изможденным, оценил пейзаж на пятерку с минусом, добавив минус только за иллюзию пасторальной идиллии, некстати встроенную в картинку.

Когда позади раздалось рычание мотора, Елисей автоматически вытянул в сторону руку – наудачу, без особой надежды.

Новехонькая, словно из автосалона, «Тойота Камри» поравнялась с автостопщиком. Дверца отворилась, и Елисей просунул в проем немытую голову.

– Я в Элнет Энер еду, – произнес из мрака водитель.

– Ого, свезло так свезло! Мне ведь тоже туда.

– Садись. К девяти доберемся.

По первым секундам стало ясно, что доверительной беседы не предвидится. Молчаливый брюнет без тени заспанности на лице выглядел так, будто катил на корпоративное совещание в соседнем квартале. Его идеально выбритое лицо напомнило Елисею армейское прошлое, когда он каждое утро отскребал станком проклюнувшуюся щетину из страха перед вафельным полотенцем. Ухоженный, с легким запахом парфюма, в деловом костюме, капитально серьезный водитель «Камри» не походил на того, с кем обсуждают девушек или футбол.

Елисей задремал. В сознание его вернул загремевший российский гимн.

– Слушаю. – Водитель невозмутимо прижал телефон к уху. – Так точно. Спасибо, что предупредили.

Он затормозил и велел Елисею не отстегивать ремень, а сам открыл багажник. Пока Елисей гадал, в чем дело и не замешивают ли его в темную историю, загадочный брюнет провел какие-то манипуляции на крыше авто и снова занял свое кресло.

– Планы изменились, – сообщил он. – Приедем пораньше. Держись крепче.

Прежде, чем Елисей осмыслил, что все это значит, «Тойота» рванула как бешеная. Стрелка спидометра сначала подскочила до ста восьмидесяти, а затем постепенно, но неуклонно доползла до двухсот. Машина полетела, едва касаясь асфальта. По диким голубым отблескам в окне Елисей сообразил, что водитель установил мигалку. И сделал это не из любви к быстрой езде, а по долгу службы.

Заложило не только нос, но и уши. Голова, будто наспех припаянная, грозила оторваться и дергалась, точно цветок на стебле. По шейным позвонкам прокатывалась вибрация, как по стеклу от легкого землетрясения. Елисей вжался пальцами в сиденье и напрасно пытался унять дрожь. Не будь он голоден со вчерашнего дня, без сантиментов разукрасил бы салон бизнес-класса содержимым желудка. Все это казалось частью возмутительного аттракциона: августовская ночь, средняя полоса, пасторальные виды, телефонное предупреждение, неистовая гонка со временем на пределе человеческих и технических возможностей, инфернальный заезд без соперников, без комментариев и без саундтрека.

Запонки на белоснежных манжетах водителя посверкивали в темном салоне, как змеиные глаза. В облике незнакомца не чувствовалось напряжения. Иногда он рулил одной рукой, словно отдыхая. Происходящее его не трогало, весь его вид выражал аристократическую скуку.

В шесть утра оглушенный безумным вояжем Елисей сидел на центральной площади Элнет Энера и прикидывал, куда бы деть два часа до того, как пробудится Гриша. Интернет отказывался выдавать информацию о круглосуточных забегаловках в округе. Тогда Елисей вспомнил, что в родном Трехгорном уже не так рано, и набрал на телефоне номер.

– Алло, мама, привет. Не отвлекаю? Хотел сказать тебе, что уехал из Питера.

Марк

Он чуть не поперхнулся какао, когда прочел письмо.

Ему предлагали принять участие в конкурсе на вакансию в госкорпорации «Атомпром». Нужно зарегистрироваться на официальном сайте, набросать о себе хвалебные строки и выдвинуть идею для стартапа.

Вроде бы ничего особенного, рядовая вирусная рассылка.

Вот только этот мейл на левое имя Марк завел меньше месяца назад. И у него были свои счеты с «Атомпромом».

Помимо всего прочего, вчера ему дважды звонили с разных номеров и дышали в телефон.

Разумеется, никто и никогда не говорил, что за ним не станут следить. Никто не обещал, что на него не нацепят цифровой ошейник. Это такой мягкий способ пригляда – без отметок в отделе полиции и налоговой, без вшитых в одежду датчиков, без ласковых звонков по вечерам, без приглашений на семейные торжества, наконец. Ни жесткого тебе контроля, ни липкой заботы. Трать карманные миллионы, лакай в самолетах шампанское, ныряй с аквалангом и, главное, не слишком выделяйся на бесцветном фоне.

Покончив с французским завтраком, Марк удалил и письмо от госкорпорации, и почтовый ящик для верности. Пусть они расценят это как паникерство, ему все равно.

Марк поднялся из гостиничного ресторана в номер и вытащил из саквояжа титановый нож для колки льда, припасенный для таких случаев. От первого удара смартфон отпрыгнул в сторону. Со второй попытки лопнуло защитное стекло и обнажился беззащитный дисплей. Марк бил сильно, уверенно, без замаха, и круглые следы с побелевшими вмятинами по контуру напоминали небесные объекты с исходящим от них холодным мерцанием.

Добив микросхемки и аккумулятор, Марк прекратил насилие над техникой. Поврежденную сим-карту он убрал в медный портсигар к двадцати шести таким же, а остатки от смартфона сложил в верхний ящик тумбочки, где хранилась гостиничная Библия на английском.

После горячей ванны Марк позвонил на ресепшен и заказал трансфер до аэропорта. Прощай, город-герой Ростов, нет причин скучать по тебе.

Кряжистый таксист с южным лицом цвета морковного сока, избыточно аккуратный в вождении, окружил пассажира зудящим молчанием. Лишившийся телефона Марк ерзал и чесал переносицу. На попытки завести разговор шофер откликался вежливыми, но общими фразами. Его будто не волновало ни повышение цен на бензин, ни тем более закрытие Парамоновских складов.

– Представьте, вам предложили бесплатную путевку в любую точку земного шара, – сказал Марк. – Куда угодно, хоть на Гавайи, хоть в Париж, хоть в Мурманск. И оплатили бы два билета: туда и обратно. Какое направление бы вы предпочли?

– В Ташкент бы полетел.

– Там красиво в сентябре?

Таксист поднял вверх большой палец.

– Во! Там сейчас дыни сладкие, как шербет. В России такие дыни только Президенту на стол подают. Хочешь купаться – едешь в горы на Чарвак. Хочешь старинную красоту смотреть – едешь в Самарканд. Люди из Парижа, из Берлина говорят: много где были – такого заглядения, как в Узбекистане, нигде не видели.

Скудость словарного запаса шофера с лихвой окупала простосердечная страсть. Марк загрустил. Его-то перемещения ограничивались известными пределами, и даже доступный любому студенту Узбекистан был под запретом.

Таксист не набрал сдачи с пятитысячной купюры.

– Оставьте себе, – велел Марк. – Ку́пите чурчхелы.

Он сообразил, что совет прозвучал обидно.

– Или бензина. В общем, чего душа пожелает. А мне пора.

Минуя магнитную рамку и багажный осмотр, он корил себя за невежество. Барские жесты лишь ставили Марка в позицию милостивого владыки и вдобавок укрепляли в других холопскую психологию.

Тот, кто выжидает господских щедрот, никогда не покинет рабства.

Два ближайших рейса – до Санкт-Петербурга и до Элнет Энера – одинаково подходили Марку. Он купил билеты эконом-класса в обоих направлениях и распечатал посадочные талоны через терминал.

– Простите, что отвлекаю, – обратился Марк к уборщице в синей униформе. – Можете мне помочь?

Он вытянул перед ней руки со сжатыми кулаками, как раскаявшийся преступник перед полисменом с наручниками.

– Право или лево?

Не снимая желтых перчаток, уборщица указала на левую.

– Значит, Элнет Энер! Спасибо, дорогая! Доброго вам вечера!

Марк с наслаждением разорвал ненужный посадочный талон и за две минуты до окончания регистрации сдал багаж.

Элнет Энер так Элнет Энер. Имеется и такой город на карте, и даже с собственным Кремлем. Столица Беледыша. У национальных республик есть своя специфика. Она пролегает между замолчанной претензией на автономию и отчетливыми намеками на культурную исключительность, между сведенными к холостому повторению обрядами и загнанными в складные учебники историческими драмами, между наивными чаяниями благостных стариков и тонкой политической игрой на вымышленных различиях и вместе с тем не равняется ничему из перечисленного. Так что на первых порах будет на чем заострить внимание. Да здравствует очередная глава монотонного романа! Да здравствуют экзотические блюда и новый вид из окна! Да здравствуют перемены, которые ничего не меняют!

На заключительном досмотре Марк стоял в очереди за беременной женщиной и вспомнил народную примету, согласно которой встреча с беременной сулила счастье.

– Не боитесь, что рентгеновское излучение вам повредит? – поинтересовался он.

– Там допустимая доза, – ответила девушка.

– Возможно.

Спустя мгновение Марк обратился снова:

– А вы в курсе, что при прохождении через сканер вам наносят незримую биометрическую метку, аналог штрихкода. С ним вы автоматически попадаете во все электронные базы. Всего лишь секунда – и вы уже зачислены в цифровой концлагерь, вам присваивают порядковый номер, а мировые элиты держат вас на крючке.

Девушка неверно истолковала намерение Марка. Она усмехнулась.

– Знаете, ко мне еще не подкатывали на досмотре перед рейсом. Вынуждена признать ваше чувство юмора, хотя это и бестактно с вашей стороны.

В голосе незнакомки не чувствовалось ни напряжения, ни злобы. Марк отреагировал смущенной улыбкой и ляпнул что-то о работе на тайное правительство.

В самолете он сжевал холодный сэндвич с курицей и от корки до корки изучил брошюру от авиаоператора. Эконом привлекал Марка больше бизнес-класса оттого, что в первом никто не носился с ними, как с великовозрастными детьми. Здесь стюарды не прочитывали всякий взгляд как завуалированную просьбу и не искали повода угодить.

Марк давно прекратил мнить себя исключительным. Его метафизические запросы повторяли миллионы таких же запросов, импульсивные попытки заглушить одиночество структурно вписывались в обширную сеть таких же попыток со стороны других. Марк знал, что не страдает психическими расстройствами. В его хаотичных метаниях от простоты к искушенности и обратно, в спонтанных перелетах из города в город, в разбитых телефонах и удаленных аккаунтах содержалось столько же безумия, сколько и в ухищрениях офисного труженика, торгующего из-под прилавка левыми сим-картами ради копеечной прибыли, или в оправданиях пьяницы, уверяющего, будто водка мешает расти раковым клеткам. Все это не более чем заскоки, странности, далекие от цветущего буйства и неподражаемого сумасшествия.

Перед тем как поймать такси в аэропорту Элнет Энера, Марк разменял наличные, чтобы не развращать водителя.

– Куда едем?

– Отвезите меня, пожалуйста, в гостиницу. Чтобы она была в центре, но без вида на Кремль. Без фонтанов в холле и без вульгарных картин в номерах. Солидную, но без чрезмерного шика. С высоким рейтингом, но не наивысшим. Не замешанную в скандалах. Не предназначенную для крупных делегаций. Понимаю, что звучит почти апофатично, поэтому уточню еще два условия: со шведским столом и с отменной химчисткой.

– Мне за вас, что ли, выбрать?

– Именно так.

Шофер изобразил на лице обременительное раздумье и заявил, что поездка будет стоить две тысячи. Что ж, пускай считает, будто развел богатенького клиента.

Высаживая Марка у отеля «Волга Премиум», таксист предупредил:

– Насчет химчистки вы лучше сами у них спросите.

Марк снял люксовый номер, убедившись, что он включает и ванну, и душ.

– Ничего себе у вас фамилия! – не удержалась администратор на ресепшене, вписывая данные.

– Мы дальние родственники, – сказал Марк и подмигнул.

Дизайн в кремово-шоколадных тонах свидетельствовал, что шофер, похоже, угадал. Марк запахнул портьеры и присмотрелся к помещению. Очевидно, целостная картина возникнет не сразу, пока же в голове складывалась лишь сумма обособленных элементов. Раздельный санузел, обилие дерева в декоре, ореховая мебель, встроенные в потолок светильники, квадратная спальня с гигантской кроватью, просторная гостиная, широченная плазма на стене. Почему-то дизайнеры и проектировщики отелей исходят из того, что зажиточные постояльцы без ума от больших размеров, и потакают этой воображаемой страсти. Порадовали капсульная кофемашина и ручной режим регулировки температуры. Марк повысил ее до двадцати четырех, чтобы передвигаться по номеру босиком.

Решено, он остается здесь на месяц.

Вот содержимое минибара если не портило всю обедню, то огорчало. Справившись у администратора, где ближайший алкостор из приличных, Марк прикупил там восемнадцатилетний «Гленморанжи».

После второго бокала он нашел очертания бутылки женственными, а после третьего путано и безбрежно философствовал сам с собой.

Все его действия последних лет – это поступки виноватого человека. Это поступки человека задолжавшего. Он всего-навсего изнеженный отпрыск, которому крупно повезло и еще крупнее не повезло. Он пробовал то, пробовал это, подступался, приценивался, перебирал, привязывался, порывал. Он подверг сомнению слишком много аксиом и не приблизился к твердому знанию. Его маршруты тяжело предсказать, но легко отследить.

Его смерть ничего не докажет. Так же, как и его мажорное существование. Так же, кстати, как и отчаянные попытки вырваться из него. Любой отчаянный жест кажется жалким, не так ли?

Отделенность и обделенность – есть ли граница между ними?

Марк выволок из саквояжа пакет с зеленой бамбуковой подушкой. Гардероб в новом городе он предпочитал менять целиком, а подушку повсюду возил с собой.

Глубокой ночью он подступился к открытому нужнику на улице. Нужник был затерян в снегах, его продувало насквозь. Приколоченная к кривому столбу, покачивалась на ветру фигура в черном балахоне, и синюшное лицо под капюшоном указывало, что это не чучело, а труп. Марк побрезговал касаться его. Мимо прошелестел низкорослый мужичонка с мертвым младенцем на руках и сбросил ребенка в фекальную яму. Раздался плеск. Извинившись перед Марком, мужичонка объяснил, что это их древний обычай. Если не прикончить первенца, то разразится чума.

Сергей

Покинув совещание, Хрипонин ослабил галстучный узел. Теперь можно. Шея затекла, расправленные плечи задеревенели, ноги сопрели в непрактичных лакированных туфлях.

Впрочем, это того стоило. Фестиваль крафтового пива официально утвердили и внесли в план. В отчетах Гордумы «Крафтиру» подадут как культурное мероприятие в рамках реализации республиканской молодежной политики. Госкомитет по туризму вложится в продвижение. Наймут музыкантов, напечатают буклеты. Все чин по чину.

Хорошо быть с мэром на короткой ноге, а еще лучше – состоять с ним в родственных отношениях. Именно так бы сказали завистники, но только Сергей знал, во что ему обходятся братские узы.

– Если ты меня, не дай бог, подведешь…

Михаил подступился со спины, и Сергей вздрогнул.

– Если я тебя подведу, ты будешь отвечать перед федеральными комиссиями, – сказал он, оборачиваясь.

– И не поспоришь. – Михаил усмехнулся. – Крутая речь, горжусь. Ты так страстно говорил про воспитание молодежи, про творческую активность, про позорные разливайки в спальных районах, что я на секунду подумал, будто ты сейчас потребуешь ввести сухой закон или, на худой конец, комендантский час.

– Ну да, а свой бар подарю духовной общине.

– Ага, самое то. Кстати, я велел Кириллу доставить тебя в бар после совещания. Он ждет внизу.

– Да незачем утруждаться, – возразил Сергей. – Такси вызову без проблем.

– Он внизу уже. Ему на пользу. Если тебя не повезет, то поедет таксовать, сам понимаешь.

Сергей ненавидел этот деликатный патронаж, но поблагодарил брата за беспокойство.

Михаил элегантно, одним махом и пристроил шофера к делу, и в очередной раз подчеркнул старшинство над Сергеем. Да еще и обставил все как скромное благодеяние, как само собой разумеющуюся заботу.

Кирилл на синем «Лексусе» дожидался на парковке Гордумы, пристегнувшись и положив руку на руль. Поза водителя порождала иллюзию, точно он готов тронуться с места по щелчку пальцев.

– Как ваши дела, Сергей Владимирович?

– Отлично.

– Вот и отлично, раз отлично. Тогда поехали.

Кирилл, круглощекий стареющий добряк с аккуратно зачесанными набок волосами, поражал Хрипонина умением затыкать паузы пустейшими фразами, при этом вкладывая в них теплоту, человечность, даже некое подобие смысла и ни разу не заискивая. Шофер идеально держал субординацию и словно бы не придавал значения тому факту, что работал на мэра республиканской столицы. Не исключено, что в узком кругу Кирилл бахвалился высоким, пусть и холопским, статусом, однако верилось в такое с трудом.

– Как в Госсовете? – поинтересовался водитель. – Жизнь кипит?

– Кипит.

По пути он без предупреждения завернул на заправку.

– Машина пить хочет, – сообщил он и захлопнул за собой дверцу.

Сергей с досады развязал галстук, скомкал его и засунул в брючный карман.

Едва ли не с любовным выражением на лице, роднящим шофера с рачительным фермером, Кирилл нежно отвинтил пробку бензобака и вставил туда заправочный пистолет.

Надо было настоять на своем и вызвать такси. Сэкономил бы и время, и нервы. А вместо этого Хрипонин жег себя изнутри смехотворным негодованием и безропотно дозволял водителю изображать из себя невесть кого.

– Напоили железного коня, пора снова в дорогу, – безмятежно сказал Кирилл, возвращаясь в «Лексус». – А представьте, Сергей Владимирович, автомобили в будущем станут на пиве ездить. Типа экологичный аналог.

– Тебя опередили. В Новой Зеландии уже разработали биотопливо на пиве.

– Ого, как здорово! Значит, годиков через пятьдесят и до нас доберется.

В окне проплыл щит с социальной рекламой. Мэрия предупреждала: «Встречная – черная полоса твоей жизни».

Добравшись до бара, Хрипонин с порога затребовал фермерской утки и крепкого бельгийского эля. Бармен Аркадий, в меру компетентный, в меру почтительный блондин из бывших панков, наполнил бокал боссу и спросил:

– Так понимаю, крафтовый фест наверху одобрили?

– С чего это ты взял?

Пусть только Аркадий намекнет на родственные связи. Сергей его без промедления уволит.

– Если бы не одобрили, вы бы водку пошли хлестать.

– Логично. Да, утвердили, в ноябре «Крафтиру» проведем.

– Поздравляю, Сергей Владимирович. Вы заслужили.

– Все заслужили. Я заслужил, ты заслужил, город заслужил.

Хрипонин поднял бокал в знак победы и сделал торжественный глоток. В желудок словно бухнула ледяная ампула с лекарством.

Помимо бара, Сергей владел бирмаркетом и фермерской лавкой, однако только в «Рекурсию» наведывался регулярно. Если магазин проще доверить грамотному управляющему (а сокурсник Насонов зарекомендовал себя таковым), то с баром эта история не прокатит. Любое место, где наливают, обладает ни с чем не сравнимой аурой. Эту ауру не измерить ни средней ценой за выпивку, ни качеством бизнес-ланчей, ни уровнем культуры персонала, ни дизайном интерьера, ни чистотой уборной, ни впечатлениями посетителей, нализавшихся до покаянных звонков призракам из прошлого. Эта аура – главное, что удерживает бар в городских алкогидах, в ресторанных рейтингах и в тяжелой ротации на волнах сарафанного радио. Как ни банально, у каждого бара есть душа. И хозяин обязан отслеживать мельчайшие вибрации этой души, трепетно оберегать ее и не травмировать бесконечными новшествами или, напротив, оскорбительным невниманием. Если владелец холодеет к детищу, бар умирает. Помещение пустеет, и туда въезжают другие господа со свежим проектом и своими взглядами на устройство души, вымученными и противоречивыми.

– Налей-ка мне имперского стаута, – приказал Хрипонин Аркадию. – И передай на кухню, пусть мне еще утки принесут.

Сергею казалось остроумным название «Эль Стакано», пока Михаил не признался, что при этих словах в его голове возникает образ красномордых мексиканцев в комичных шляпах на веревочке. Сергей ни секунды не цеплялся за бракованный вариант – лишь прекратил делиться соображениями с кем попало.

Маркетологи утверждали, что требуется одно-единственное слово – емкое, благозвучное, свободное от сорных ассоциаций. Настолько же тотальное, насколько и пустое. «Искра» отсылала к совковым символам, «клевер» – к Ирландии и к пабам, «ежевика» – то ли к клубничке, то ли к яблочной IT-тематике. От компонентов вроде «крафт», «пена», «пиво», «beer» Хрипонин отрекся из-за их исчерпанности. Нет верней способа прослыть эпигоном и распугать клиентуру, чем наречь бар «Пенным причалом» или «Пивным прибоем».

«Рекурсия» угодила в поле зрения случайно. Посередине увлекательного спортивного ролика «Ютуб» выплюнул на экран рекламу курса для программистов. Злясь на то, что рекламу нельзя пропустить, Хрипонин прослушал ее до конца и обомлел.

То самое слово.

Выяснилось, что понятие используют и в программировании, и в физике, и в лингвистике, и в логике, а в матанализе есть даже термин «бар-рекурсия». Сергей набрел на золотую жилу и гордился собой.

Запив последний кусочек утки последним глотком имперского стаута, Хрипонин заказал такси.

– Совершенствуемся для каждого, – пробормотал он, ступая за порог. – Заботимся о каждом.

Жена в наушниках смотрела видеоуроки по плаванию и молча подняла вверх указательный палец, приветствуя Хрипонина и вместе с тем предупреждая, чтобы не отвлекал. Он с грустью вновь отметил про себя, что ее лицо похоже на цветы из ее салонов – такое же красивое, изящное, с гармоничными пропорциями и абсолютно безжизненное.

Впрочем, незачем винить Лизу. С ее бизнесом Сергей вообще превратился бы в законченного невропата.

– Ну как, папа, крафтанул? – поинтересовался Рома, заглянувший на кухню за кофе.

– Крафтанул, а затем повторил.

– Круто. А я тут «Декстера» смотрю, вот на минуту прервался.

– «Декстер» – это про супергероев или про вампиров?

– Про серийного убийцу, который судит негодяев.

– Славное, наверное, зрелище.

– В точку, пап!

Лиза приостановила видео и сняла наушники.

– Такое ощущение, будто вы сговорились.

– И в чем наш сговор? – спросил Сергей. – Привет, дорогая.

– Вы мешаете мне учиться кролю.

– Да тебя инструктор в бассейне научит. А по компьютеру ты фиг поймешь.

– Надо, чтобы в голове сложилась картинка. Чтобы порядок действий засел в подсознании.

– Значит, так. – Хрипонин притворился серьезным. – Шаг первый. Примите в воде строго горизонтальное положение.

– Очень смешно.

– Я активирую твое подсознание.

– Да ну вас.

Лиза захлопнула ноутбук и ушла с ним в гостиную, оставив в воздухе ускользающий шлейф парфюмерных ароматов. Рома выбрал капучино на приборной панели и стал ждать, пока кофемашина его сварит.

– Мама сказала, – произнес сын, – что наймет репетитора по обществознанию и истории.

– Так мы вроде в мае договорились, что так и сделаем. Жаль, что Игорь Кириллович отказался.

– Она говорит, что уже в сентябре занятия начнем. А я хотел в ноябре. Ну или в октябре, на крайняк.

– Мама права. Чем раньше вкатишься в учебный год, тем лучше.

– Да я уже забыл, в каком году Куликовская битва была. Мозги одеревенели за лето. Нужно постепенно вкатываться, а не так вот – сразу.

– Ну-ну, не прибедняйся. – Сергей засунул руку в карман и обнаружил там смятый галстук. – Тебе стейк пожарить?

– Нет, меня мама покормит.

– Хорошо. Тогда иди «Декстера» досматривать, пока там маньяков без тебя не переловили.

Да уж, минули времена, когда Хрипонин называл детей цыплятками.

Облачившись в домашнее, он вытащил из маринада два здоровенных куска свиной вырезки и закинул их в электрогриль. Когда стейки прожарились до мутно-розового цвета, Сергей посыпал их тимьяном, положил на решетку две лимонные дольки и снова опустил крышку.

Он ценил разговоры с сыном и не понимал тех родителей, которые воспитывают детей в стерильном информационном пространстве и кривят губы, если кто-то упоминает секс или насилие. Такие родители больше пекутся о собственной репутации, чем о будущем детей.

Нет верней средства отдалиться от ребенка, чем приучить его к ханжеству.

Бесспорно, разногласия с Ромой случались постоянно. Хрипонин отмечал про себя безалаберность сына, его зарождающуюся заносчивость и склонность к плоским суждениям. Рома, как и тысячи подростков его возраста, с видом мудреца утверждал, что любви не существует, а жизнь скучна. Будь сын хотя бы на пять лет старше, Сергей доказывал бы ему, что жизнь скучна для тех, кто сам тосклив и бездарен, а существование любви выгодно отрицать тем, кто не желает тратить усилия, чтобы построить семью. Сейчас же Хрипонин осознавал, что сын философствует от нехватки опыта.

Сергей гордился тем, что не отнимает у ребенка счастливых заблуждений раньше положенного.

Вот с дочерью у него не так ладилось. В шестом классе Стелла зажглась идеями радикального феминизма и начала молоть чушь про засилье цисгендерных мужчин, про токсичные отношения и подружественные коммуны. Лиза призывала Сергея не бить тревогу.

– Сам знаешь, – говорила она. – Вчера они увлечены куклами, сегодня корейской музыкой, а завтра еще чем-нибудь. Не отбирать же у нее интернет.

– Правильно, – соглашался Сергей.

В конце концов, дочь могла подцепить интерес и к чему похуже. К роликам Навального, например. Сегодня дети взрослеют быстро.

В августе они отправили Стеллу в элитный лагерь с изучением английского языка и ждали ее возвращения с надеждой, что за месяц дочь избавится от глупостей в голове или хотя бы заменит их на другие.

Ира

Бабушке за глаза досталась шутливая взбучка.

– У нее строгое мясное кредо, – пояснила Ира соседке по общаге. – Она боится, что мы тут отощаем, как узники в Освенциме.

– Жуткая смерть двух магистранток потрясла Элнет Энер, – произнесла Даша тоном захолустного репортера.

– Надо будет месяца через три на фотошопе сделать впалые щеки, обескровленное лицо и послать фотографию бабушке.

– Страшно представить ее реакцию.

– Она примчится спасать нас борщом и макаронами по-флотски.

Даша призадумалась.

– Иногда мне кажется, мои только порадуются, если меня увезут на «Скорой» из-за растительной диеты. Тогда заботливый диетолог с докторской степенью вылечит меня от капризов и научит любить всех земных тварей, что попадают ко мне в тарелку.

Ира с Дашей познакомились на вступительных экзаменах и сразу договорились, что поселятся вместе, если обе поступят. Ире импонировали люди такого типа: пластичные, улыбчивые, легкие на подъем, с открытым взглядом и без намека на субтильность. Даша занималась йогой, коллекционировала фенечки, заплетала дреды себе и другим и часто повторяла слово «добро». Вера в Джа была краеугольным камнем ее мировоззрения. Через пять минут после знакомства с Дашей можно было без опасений ставить квартиру на то, что она боготворит Олю Маркес и равняется на нее.

Так и оказалось: Дашин плейлист включал все альбомы «Alai Oli», а сама она постила цитаты вокалистки с завидным постоянством.

Соседка встретила Иру в черной футболке без рукавов и в карго болотного цвета. На загорелых плечах красовались коричневые веснушки, напоминавшие пятнышки на зрелом банане.

– Свидетельница Боба Марли! – воскликнула Ира.

Польщенная Даша запустила руку в один из многочисленных брючных карманов и протянула на ладони карамельку в прозрачной обертке.

– Клюквенная. По вегану, без сахара и без краски. Я тут чудесный экомагазин нашла поблизости. Обязательно тебя свожу.

В знак доверия Ира сразу закинула конфету в рот. И правда, заметно лучше барбарисок ядовито-рубинового цвета, царапающих нёбо и сводящих скулы от кислоты. Кажется, с коммуникацией в Элнет Энере трудностей не предвидится. Если, конечно, Дашу не отчислят из универа за примерное растафарианское раздолбайство.

Пока Ира раскладывала вещи, соседка поведала ей об утреннем казусе на общей кухне.

– Захожу я, значит, проверить проростки. Там Мишель, наш негр-историк, жарит бананы на сливочном масле. Я смотрела-смотрела и осторожно спросила: «Почему ты их жаришь?» А он такой раздраженный повернулся и говорит с глубокой обидой: «Я разве обезьяна, чтобы их сырыми есть?»

Смущенно улыбнувшись, Ира сказала:

– Наверное, его достали этим вопросом.

Комната превзошла ожидания Иры. Чистенькие бежевые обои, пусть и подрастерявшие в свежести, тешили взор. Высокий потолок и широкое расстояние между кроватями, застеленными покрывалами в бело-фисташковую клетку, даровали ощущение покоя. Вместительный шкаф, солидные по меркам провинциального вуза тумбочки, персональные книжные полки – все складывалось в славный паззл, собирать который было одно удовольствие. На стенах в рамках и под стеклом висели фотографии с главными достопримечательностями Элнет Энера. Ничто нигде не отваливалось, не свешивалось, не скрипело, а завершал все это скромное великолепие обволакивающий яркий свет – не чета маминым тусклым энергосберегающим лампочкам.

* * *

На обед Даша накормила Иру веганским пловом с баклажанами и заварила имбирный чай. После обмена типичными шутками о скудном травоядном питании соседка уведомила, что пригласила гостей на вечеринку в честь новоселья.

– Сначала концентрация фриков покажется тебе запредельной, – предупредила Даша, – но вскоре ты почувствуешь, как комната заполняется теплом. Мы устроим островок гармонии и счастья на просторах скучной казармы. Мы дадим отпор занудным дежурным по этажу, бессердечным вахтерам и комендантше, для описания унылости которой не хватит никаких сильных эпитетов. Ты играешь на укулеле?

– Ни разу не пробовала.

– Я тебя научу.

Ира приняла душ и сделала укладку, нанеся на волосы глину и хорошенько взбив их. Вид в зеркале поколебал представления Иры о себе, поэтому она аккуратно расправила некоторые пряди. Теперь годится. Хаосмос во всей красе. Ну, может, не во всей, но красе.

Ее наряд на вечеринку составили черные джинсы и черная блуза-туника.

– Шикарно, – заверила Даша.

– Я ощущаю себя дебютанткой на сцене.

– Это не классический театр, так что нам не грозит публика из старперов, которые хвастаются своей умудренностью. Не волнуйся.

– Как думаешь, мне стоит что-нибудь купить и приготовить для гостей?

– Абсолютно ничего. Мы хозяйки, а они путники, которые бредут к нам на пламя свечи и приносят корзинки с дарами.

Сказав так, Даша пошла жарить картошку и мастерить салаты, фруктовый и фасолевый. На все предложения помочь она отвечала вежливым, но твердым отказом.

К шести начали стекаться те самые путники. Степень их фриковости Даша преувеличивала. Никто из гостей, на первый взгляд, не дотягивал до звания загадочного или хотя бы странного. Филолог Рита, очаровательнейшее существо с синими дредами и вздернутым, как у принцессы, носиком, притащила с собой бананы и грузинский виноградный лимонад. Басист Митя в затасканной черной куртке из кожимита, выделявшийся лающим смехом и почти что зомбическим выражением бровей, не взял с собой ничего и патетично извинялся, демонстрируя пустые руки с нестрижеными ногтями. Маша и Костя, трогательная пара с безупречными манерами, водрузили на стол сухое красное вино, адыгейский сыр, гуакамоле, три пачки кукурузных чипсов и пластиковые стаканы. Наконец, небритый Денис, который в силу возрастной помятости не мог никоим образом принадлежать к студенческому миру, извлек из кармана ветровки бутылку киргизского бренди. Как пояснил Денис Ире, хоть в его облике и нет ровным счетом ничего татаро-монгольского, его степной отец пас лошадей и пил кумыс.

Ира дивилась, когда только Даша, приехавшая в Элнет Энер на день раньше нее, перезнакомилась с этими людьми.

Рита рассказывала о летнем путешествии в Грузию и беспощадном кавказском гостеприимстве. Все с увлечением слушали, лишь Митя скептично перебивал повествование.

– Да быть такого не бывает! – провозглашал он. – Они там все потомственные русофобы.

– Мне такие не попадались.

– Тебе повезло, там повальная русофобия, – не унимался Митя.

– Нет там русофобии!

Ира стала ждать, когда скандальный музыкант объявит, что красота – это страшная сила и тайное оружие, благодаря которому русских девушек привечают даже на враждебных землях.

Не исключено, что Митя опустился бы и до таких приемов, если бы не вмешалась Даша.

– Так, – сказала она, – не будем отравлять дружную компанию националистическими миазмами.

Она достала укулеле и исполнила «Любочку». Ира, помнившая текст, изумилась, что эту не самую раскрученную песню из доцифровой эры знают все за столом. Раздухарившийся Митя подпевал темпераментнее остальных.

– Всем добра! – воскликнула Даша с последним аккордом.

– Всем добра!

– Йоу!

После второго бокала вина разговоры за столом разделились. Митя снова увел Риту и Дашу в грузино-русские политические дебри. Влюбленные шептались в своем уголке. Денис, почесывая заросшие щеки, примеривался к Ире и, судя по всему, целил ей в сердце. Меткостью он явно не славился.

– Даша сказала, что ты очень умная.

Ира пожала плечами.

– Ты ведь этнограф?

– Да.

– Этнография – полезное направление, – сказал Денис. – Оно напоминает нам, что каждый народ, даже самый маленький, значим для человечества. Нет более привилегированных и менее привилегированных. Отец мой повторял, что солнце для всех светит одинаково.

Иру подмывало сострить, что как раз таки солнце для разных этносов светит по-разному, эскимосы не дадут соврать.

– Наверное, он прав, – продолжал Денис. – Пусть мы и не сблизились, я многому у него научился. Не уверен, что я правильно понимал отца и определял его место в моей жизни. Я не виноват, и все же мне есть, о чем жалеть.

Ира молчала.

– Спустя годы на нас наваливается тоска по временам, когда мы испытывали счастье, но не сознавали его. Мы напрасно хватаемся за то, что ускользнуло от нас.

В кармане Иры просигналил телефон. Никогда еще ее так не радовали уведомления. Она коротко извинилась и выскочила в коридор, подальше от рефлексивного типчика и его половинчатых откровений.

Извещение из «Вайбера». Час от часу не легче. Установившая этот мессенджер разве что от избытка свободной памяти на телефоне, Ира не пользовалась приложением и не советовала его друзьям.

Тут ты меня не забанила)

Ире словно снежок закинули за шиворот.

Как ты, крошка?

Скучаю по тебе.

Сильно-пресильно.

Зачем это писать? Зачем это писать так?

Ты уехала, как напоказ. Мне не нужно очевидных знаков, чтобы прозреть. Да, ты не любишь меня, у тебя своя жизнь, свои планы. Вот только незачем, подруга, сбегать от меня. Это обидно, знаешь ли.

Я тебя не преследую, это ты от себя бежишь.

Дрожащими пальцами Ира снесла «Вайбер» вместе с треклятой перепиской. Коридорные стены угрожающе надвинулись, и Ира поспешила обратно в комнату.

– Сестра, что с тобой? – воскликнула Даша.

– Ничего.

– У тебя такой вид, как будто на твоих глазах человека расстреляли.

– Как будто раздавленную кошку в постель подложили, – добавил Митя.

Даша без предисловий съездила ему локтем по ребрам и наставила на Иру вопросительный взор.

– Кое с каким делом надо разобраться. Позвонить родным, уточнить. Связано с документами. Ничего серьезного.

Ира схватила портфель и двинулась к выходу.

– Ты ведь не домой сорвалась на ночь глядя?

– Нет, что ты. Я скоро вернусь.

– От нас точно никакой помощи не требуется?

– Никакой.

– Может, деньги?

– Нет. Спасибо.

Даша кивнула.

– Тогда расправляйся со своим делом и поскорей возвращайся на наш островок гармонии и счастья!

Уже в коридоре Иру догнала клейкая субстанция по имени Денис.

– Я тебя не обидел?

– Меня никто не обидел.

– Мало ли. Вдруг ляпнул не то.

– Все в порядке.

– Могу я сейчас помочь тебе чем-нибудь?

– Спасибо, я сама.

Несвежая черная футболка с рисунком рыбьего скелета наплывала на Иру. Едва сдерживаясь от того, чтобы не оттолкнуть Дениса, она пятилась в сторону лестницы. Увеличив расстояние до тактичного, девушка повернулась и помчалась.

Ему, наверное, тридцать пять, если не сорок, а он ловит шансы с иногородними студентками.

Что за наказание! Это не ее место, не ее. Она должна учиться в Польше, в Нидерландах, в Норвегии, в Австралии и в Новой Зеландии, собирать легенды в поморской глубинке и спасать саамов от исчезновения.

Перед глазами мелькали убывающие цифры. Четыре, три, два. Зловещий красный на побелке. Как будто маляр, обезумевший от своей безвыходной скрупулезности, методично наносил номера этажей артериальной кровью через трафарет.

Во дворе общаги разгуливал полицейский патруль – крупные темные силуэты. Дубинки покачивались за их поясами.

Вы, ребята, последние, кому можно довериться.

Как абсурдно. Почти никто не любит полицию, однако почти все считают, что без нее нельзя.

Елисей

Гриша понял все по измаянному лицу друга. Елисей выглядел, как крестьянский сын, сбежавший из родного села и проведший бессонные ухабистые ночи в рыбном обозе.

Гриша расстелил постель, и Елисей, скинув джинсы и носки на ближайший стул, юркнул под одеяло в дорожной толстовке.

– В следующий раз сниму. И футболку тоже. Простынь постираю. Не буди.

Объятия Морфея настигли изнуренного путника удушающим захватом.

Пролежав без малого семь часов без единого движения, Елисей пробудился и рывком сел на кровати. Гриша, работавший рядом за ноутбуком, швырнул ему на колени махровое полотенце с символикой «Манчестер Юнайтед».

– Думал, ты захочешь принять душ, когда проснешься.

– Спасибо, хоть шампунь не кинул.

К выходу Елисея из ванной Гриша пожарил яичницу с помидорами и сварил в турке кофе. Елисей набросился на еду с таким аппетитом, что треск за ушами утратил свою метафоричность.

– Моей стряпне еще никогда такие комплименты не делали, – сказал Гриша. – Сдается мне, либо ты прямиком из блокадного Ленинграда сбежал, либо тебя Лена твоя голодом уморила. Как она, кстати, отнеслась к твоему переезду?

Не прекращая молотить челюстями, Елисей поднял вверх большой палец.

– То есть с надлежащим уважением?

– В точку.

– А как сама дорога?

Елисей отжевался, вытер рот салфеткой и пересказал автостопный трип, особенно напирая на ночевку под звездами и на бешеный заезд в «Тойоте Камри».

– Фееричная история, – заключил Гриша. – Вдруг этот психованный таким образом служит народу?

– Это как?

– Начнем с того, что он не работяга, который задержался на даче допоздна и вез домой репу, редиску и морковь.

– Маловероятно, – согласился Елисей.

– Машинка у него солидная, как и костюм.

– Я и говорю, что он фээсбэшник или депутат местный.

– Мелко берешь. Это серый кардинал тиранического режима. Влиятельный тип, чьи руки до плеч испачканы кровью узников совести. Важный гусь с абонементом в политическое закулисье. И внутри этого мерзавца спрятан надломленный человек, страдающий от своих злодеяний. Чтобы хоть как-то их компенсировать, твой таинственный водитель спонсирует детские фонды, анонимно дарит инвалидам коляски и протезы, а по ночам подвозит автостопщиков до Элнет Энера. На высоком посту он не способен служить народу напрямую, вот и ищет обходные пути.

Полет фантазии оборвал Влад, сосед Гриши, ввалившийся в кухню и прозаично потянувшийся в холодильник за кефиром. Костлявый и бледный, со взъерошенными волосами и заправленной в песочные бриджи зеленой футболкой, Влад производил впечатление чокнутого программиста, объявившего бойкот заоконной действительности.

– Это наш Одиссей прибыл, – представил Гриша питерского друга.

Влад присмотрелся к новому квартиранту и сказал:

– Для обеда сейчас слишком поздно, а для ужина – рано. Полдники у нас не заведены, так что Гриша, наверное, тебя ценит, раз готовит тебе в неурочное время. Я людей не очень люблю, но пусть тебя это не напрягает. Велкам, как говорится.

Влад отпил из бутылки кефира, сунул ее обратно в холодильник и потопал к себе в комнату.

В переписке Гриша намекал на суровый характер соседа. Судя по скупому, но фактурному описанию, Влада сложно было причислить к компанейским парням. Он промышлял криптовалютой, почти не покидал дома, не общался с девушками и не смотрел сериалы, а на его стене висел постер с Михаэлем Шумахером.

Спустя минуту Влад вернулся и пожаловался Елисею на голубых.

– Не проходит и дня, чтобы я не увидел в новостной ленте запись про гомосеков. То на них охотятся, то их защищают. Засилье гейства в информационном поле.

– Раздражает, – согласился Елисей.

– Почему меня впутывают в чужие интимные отношения? Почему меня вынуждают занять позицию по вопросу, который меня не интересует, а?

Бормоча ругательства, Влад снова достал кефир и унес его с собой.

Елисей не насытился яичницей, и Гриша сделал ему и себе сэндвичи с сыром и беконом. За едой бывшие однокурсники перемыли косточки университетским преподавателям, обсудили капризную петербургскую погоду и вспомнили затяжные, как переправа через Стикс, поездки по эскалаторам в метро. Гриша, расчувствовавшись, извлек из навесного шкафа две старые стопки и початую текилу.

– Помянем?

Елисей указал на горло и произнес:

– Отекает каждое утро. Реагирует на горячее и холодное, на острое и вяжущее. Бунтует против алкоголя в любых проявлениях. Даже безалкогольное пиво его, видите ли, не устраивает.

– Сочувствую, дружище.

– Надеюсь, причина в северном климате, точнее, в его болотно-озерной вариации.

– Уверен, что так. Ничего, в наших краях скоро поправишься. Стаканами будешь спирт глушить.

– Я и от сериалов стал воздерживаться, – сказал Елисей. – Там в кадре постоянно мелькает алкоголь. Герои смачно осушают бокалы с виски по поводу и без, в одиночестве и в компании, затыкая паузы и поддерживая диалог. Если бы при просмотре «Ада на колесах» я накатывал по стопке бурбона каждый раз, когда мне в глаза изящно и будто невзначай тычут выпивкой, то к шестой серии я бы заговорил с персонажами, а к десятой – помчался бы в магазин за револьвером и ковбойской шляпой.

Гриша понимающе убрал текилу в шкаф.

– Кстати, о выпивке, – продолжил Елисей. – Где у вас самый крутой крафтовый бар?

– Сожжешь его, чтобы не соблазнял?

– Ни в коем случае. Я бы сходил туда.

Гриша озадаченно почесал затылок.

– Блог сам себя не напишет, – объяснил Елисей. – А пить я там не собираюсь.

– Подписчики не поймут, – согласился Гриша.

* * *

Елисея мучило чувство вины. Он нагло заснул в грязной толстовке, сбил Грише и Владу режим питания, вторгся в их устоявшийся быт. Пускай они проведут вечер без хворого постояльца и рассудят, как с ним поступить. Если оставят без пяти минут иждивенца у себя, то славно. Если выпнут, тоже не беда. Можно податься в Саратов. Либо вернуться в Петербург. Либо махнуть на все и осесть в Трехгорном. Это не лучший исход, но и не катастрофа.

Елисей шагал по широким тротуарам и скользил взглядом по вывескам. «Неврологический центр лечения боли», «Вейпер из виртуальной галактики», «Санта Барбер», творческая студия для детей «Рандеву Кидс», квест-пространство «Ризома», магазин инструментов «Синьор Гвоздодер», продуктовый «Анчар».

Елисей поостерегся бы обедать снедью оттуда.

Город ухмылялся и интриговал.

Бар «Рекурсия» располагался в самом конце центральной улицы Нарайна, названной, согласно «Википедии», в честь местного большевика-революционера. Обилие света и воодушевленных лиц за стеклянным фасадом притягивало, а в воздухе витал легкий хмельной запах куража, раскрепощенности и скрепленного выпивкой студенческого братства и сестринства.

Елисей набрал в грудь воздуха, настраиваясь стоять насмерть в битве с искушением, и толкнул дверь.

Сорок кранов с самыми разными сортами – от пацифистского цветочного сидра до ячменного вина с воинственным нравом, от консервативного лагера для олдфагов до экспериментального имперского стаута с замахом на революцию в истории пивоварения, от бельгийских ламбиков до челябинских портеров, от норвежцев до голландцев, от американцев до эстонцев – способны были удовлетворить самого взыскательного пивного брюзгу, привыкшего принижать плюсы и раздувать минусы. Прямоугольные столы для компаний от двух до десяти человек тянулись вдоль иссиня-черной стены с ликбезом по пивной теории. Рядом с холодильниками, забитыми сверху донизу бутылочным крафтом, разместился большой стол в форме полукруга, а над ним нависала помпезная трехъярусная люстра с пустыми бутылками, перевернутыми вверх дном. Их пестрые этикетки хотелось коллекционировать и коллекционировать.

В баре восседали вчерашние подростки с оголенными щиколотками и симпатичные бунтарки с синими и зелеными волосами, принарядившиеся для выхода в свет давние подруги и робкие парочки на втором или третьем свидании, псевдонордические самцы с ухоженными бородами и выбритые до синевы канцелярские служаки. Наметанный глаз Елисея вмиг различал прожженных бир-гиков и настороженных неофитов. Экраны беззвучно транслировали футбол, а из колонок лился приятный фолк.

Елисей попал в свою стихию.

Он приметил двух одиноких посетителей. Первый, моложавый субъект в малость помятом синем костюме, усердно поглощал креветки. Вторая, отрешенная девушка с каре, облаченная в свободную блузку и джинсы, задумчиво вертела перед собой картонную подставку для пива то по часовой стрелке, то против нее. Девушка словно сбежала с посредственного концерта и теперь размышляла, правильно поступила или нет. Бокал ее был пуст, если не считать крохотных клочков пены на дне.

– Здравствуйте, – обратился Елисей. – Вы решите, что я к вам клеюсь, однако это не так.

Она медленно подняла на него взгляд. Далекий от ласкового.

– Штука в том, что я делаю обзоры пива, а из-за фарингита мне пить запрещено. Бытие устроило мне засаду.

– Не вам жаловаться на бытие, – сказала девушка. – Вы, например, сегодня третий, кто ко мне подкатывает. Первый интересовался моими музыкальными пристрастиями. Второй вспоминал отца, который пас лошадей. Вы же давите на жалость.

– Вы неверно поняли, – возразил Елисей. – Я пивной блогер и собираю материал для обзора. Вот.

Он показал незнакомке свой профиль в «Инстаграме». Лицо ее посветлело.

– Ого!

– Что «ого»?

– Вы тот самый обзорщик, который пишет об ураганах, лавинах и прочей стихийной жути?

– Смотрю, вы в теме.

– Читала ваши публикации на «Крафт депо». Значит, про фарингит это правда?

– Сущая правда.

Девушка прикрыла лицо рукой.

– Простите, я вам нагрубила.

– Ерунда, обычное недоразумение. Так вот. Я отчаянно нуждаюсь в помощи. Давайте я возьму вам пиво, вы его протестируете, а я приду домой и по горячим следам набросаю заметку. Идет?

– И вы не увяжетесь за мной до дома?

– Даже не умоляйте.

Она кивнула.

– Есть уточнение. Позвольте мне побыть эмансипированной женщиной и самой купить себе пиво.

– Это лишнее. Я никогда не покупаю пиво. Меня им угощают.

Елисей достал из кармана пластиковую карточку.

– Пожизненный абонемент на бесплатное пиво от Крафтовой ассоциации России.

– Ого!

– Какой сорт вам принести?

– Любой, только не сладкий. И без молока.

– Непереносимость лактозы?

– Вроде того.

Пряча ликование, Елисей подошел к барной стойке и помахал абонементом перед барменом с пышными усами, подровненными ножницами по последней моде. Бармен, узнав блогера, настоял на совместном селфи, а затем принялся вдохновенно перечислять новинки. Крафтовый рынок определенно переживал взлет. У Елисея все скрутило внутри от недоступного ему изобилия, пока он выбирал.

– Извините за задержку, – сказал он, возвращаясь за столик с пивом для девушки и апельсиновым соком для себя. – К вашим услугам сухой стаут «Испытание пеплом». В основе ячменный солод, копченный на торфе.

– Звучит как название ядерной боеголовки.

– Угу. Кстати, я вспомнил киношный штамп. По логике сценаристов, я мимоходом, как бы ненароком, должен спросить: «Извините, я забыл ваше имя».

– А я должна ответить: «Я его не называла». И заподозрить вас в тайных намерениях.

– Именно!

Елисей на мгновение откинул голову и опустил веки. Ему нравилась его собеседница. Его завораживали ее сдержанный голос, непокорные волосы соломенного цвета и милая щербинка между передними зубами.

– У меня эксцентричное имя, – сказала она.

– Жизель?

– Близко.

– Жанна.

– Побойтесь бога.

– Жозефина?

– И я всю жизнь обречена искать Наполеона с имперскими амбициями.

Елисей хмыкнул.

– Я запутался.

– В общем, это шутка. Я Ира. Оригинально, правда?

– Головоломно. – Елисей поскреб в затылке.

– А как зовут вас?

– Как и героя из «Сказки о мертвой царевне» Пушкина.

– Там, где семь богатырей?

– Да.

Ира вздохнула.

– Теперь вы сочтете меня глупой, ведь на ум мне приходит лишь царь Салтан из другой сказки.

– Не сочту. Тогда вторая подсказка. Париж.

– Винсент?

– Ни разу.

– Хм. Эрнест?

– По-вашему, я похож на Эрнеста?

– Гюстав Эйфель? Оноре де Бальзак? Людовик какой-то там? Это нечестно!

– Хорошо-хорошо. Открываюсь. С Парижем связаны Елисейские Поля, а королевич Елисей – это жених мертвой царевны.

– Скажите еще, что «Елисея» проще отгадать, чем «Иру».

– На изи! Ладно, раз уж мы познакомились, может, перейдем на ты?

– Договорились. Хоть это и неловко – на ты с королевичем.

Елисей взял со стола зубочистку, освободил от пленки и разломил пополам. Вот бы махнуть рукой на телесные сбои, на врачебные наказы и заказать пива для себя. Пробовать сорт за сортом и длить праздник до тех пор, пока он не станет невыносимым. Этот вечер слишком прекрасен, чтобы не выпить.

Пришлось незаметно ущипнуть себя за ногу.

– Мои вкусовые рецепторы передают тебе благодарность, – сказала Ира. – Кофейная линия в основе на редкость плодотворно сочетается с торфяными обертонами. Описать свои ощущения?

– Ни в коем случае.

– Тоже так подумала. Я излагаю сбивчиво, да и ты в своих обзорах, похоже, не слишком опираешься на детали.

– Верно. А вот сравнение с ядерной боеголовкой мне пригодится. Не против, если позаимствую?

Ира пожала плечами.

– Твое пиво – твой обзор – твои образы.

– Отличный слоган! Сравнение же запало, потому что я родился в уральском городе, где производят ядерное оружие.

– Как любопытно!

– Как-нибудь расскажу об этом.

Произнеся это, Елисей смешался. Сейчас Ира припишет ему тайные намерения, долгосрочные планы и сухо попрощается. Решит, что ее расположение покупают за бокал стаута. Чтобы не обременять девушку излишним интересом, Елисей тактично увел взгляд.

За соседним столом крупный тип с эспаньолкой и ранней сединой в волосах деловито заливал что-то в уши молодой спутницы. Облаченная в облегающее фиолетовое платье до колен, она любезно, с подчеркнутым достоинством внимала рассказу, не кивая и не поддакивая.

– …такие китайские товары «Али экспресс» отправляются в Россию транзитом через Казахстан, – утверждал мужик. – Сейчас это самый развитый торговый узел в Средней Азии. Мировые корпорации инвестируют в Казахстан миллиарды долларов, там прокладывают автодороги, строят нефтепроводы и больницы. За двадцать лет прожиточный минимум в стране вырос, вдумайся, в семь раз. Если бы меня на камеру спросили, где грамотнее распоряжаются природными ресурсами и где выше уровень жизни, в России или в Казахстане, я бы без сомнений выбрал второе.

Распевая дифирамбы дружественному цветущему государству, тип периодически проводил пальцами по эспаньолке, будто удостоверяясь, что контуры ее не изменились. Под белой рубашкой с крапинками, расстегнутой на две пуговицы, виднелась бритая грудь, красная и упругая, как дубленая кожа.

Елисея передернуло от мысли, что сейчас он выглядит похожим на этого самодовольного охотника, красующегося перед добычей.

– Я даже не предполагала, что один из главных пивных блогеров живет в Элнет Энере, – сказала Ира.

– Честно говоря, это и для меня неожиданность. Я бросил Питер и пришвартовался здесь этим утром.

– Ого.

Ира сделала большой глоток и задержала его во рту. В ее карих глазах с оливковым отливом установилось изумление, точно ей сообщили, что ее любимое кафе внезапно закрылось.

– Представь, что у тебя малоизвестный мобильный оператор, – произнесла она. – Совсем нераскрученный. Ни рекламы на «Первом канале», ни фирменных салонов связи на автобусных остановках, ни шариков с символикой компании. И вдруг ты встречаешь человека, который пользуется тем же оператором, что и ты. У меня аналогичные чувства. Я ведь тоже приехала сюда сегодня.

Ответить Елисею помешала хлопнувшая за спиной дверь. Он повернул голову, и брови сами собой приподнялись.

Лохматый субъект на пороге казался диким.

Не варваром, не безумцем, а именно диким.

Юношеские черты в облике нового посетителя уживались со старческими, а его возраст навскидку не определил бы и специалист по социальному страхованию. Кончики выпуклых ушей торчали из-под вздорных рыжих косм, а выскобленные дряблые щеки добавляли виду потрепанности. Армейский низ контрастировал с отшельническим верхом: начищенные берцы слоновьего размера и камуфляжные штаны безо всякой логики дополняла затрапезная шерстяная водолазка, облепленная репейными колючками. Вошедший двумя руками опирался на алюминиевую трость.

Все смолкли. Исчезла даже музыка.

– Моя порочная паства! – загремел раскатистый голос. – Вы снова отринули учение Божье!

Раздались аплодисменты.

– Руби сплеча, святой отец! – выкрикнул кто-то.

– Слава проповеднику!

Новоявленный гость потопал вдоль столов и барной стойки в дальний конец, волоча за собой трость. Она погромыхивала на стыках кафельных плит, как железнодорожный состав во время торможения.

Почти добредя до кухни, вихрастый субъект развернулся.

– Известно ли вам, что есть незрелость? Откуда она берется? Пребывает ли она в душах от рождения или проклевывается в них потом ростками белены и дурмана? Считается ли незрелым безвинное дитя или его безгреховная сущность ограждена его от той незрелости, что губит нас?

Притихшая публика ждала продолжения.

– Вчера у фонтана меня потрясла юная дева. Она курила электронную сигарету и плакала так, что ее слезы, подобно воскресному дождю, зашуршали в моем сердце. «Что с тобой, дочь моя?» – спросил я, подавая платок. «Моя жизнь кончена! – воскликнула юная дева. – Кругом ложь и вероломство!» – «Но почему ты так решила?» – снова спросил я. И тут она утерла слезы и промолвила: «Потому что нож в спину вонзают те, кого защищаешь грудью».

«Проповедник» ударил кулаком по барной стойке, точно она перед ним провинилась.

– Она изведала боль, – изрек он. – Она открыла, что подлунный мир заключает в себе не только радость, но и горе, не только великодушие, но и коварство, не только свет, но и мрак. Подлость сбила ее с ног, и сомнение трупными червями прокралось в ее нежную душу. Горизонт заволокло графитовыми тучами, и пыль взвилась столбом.

Между тем бармен наполнил стакан лагером и учтиво подвинул его вещателю. Дикий незнакомец отхлебнул треть и вытер губы рукавом.

– Кто из нас осмелится судить юную деву? Кто из нас проводит смехом ее согбенную фигурку, устремленную в неизвестность? Кому из нас неведомо отчаяние, заполонившее ее? Разве не сталкивались мы с бесчестьем, которое сокрушает волю, и с обманом, который толкает в пропасть уныния? Разве не настигало нас озарение, что властвуют в земной юдоли негодяйство и беззаконие, лицедейство и алчность, равнодушие и цинизм, хейтерство и хайп? Словно кишечная хворь, набрасывались на нас немощь, и страх, и великий трепет. Не умея совладать с этими напастями, мы мирились с ними. Да, говорили мы, здесь нет ничего, кроме торжествующего скудоумия и циркулирующего разврата. Да, говорили мы, Бога не существует, а если Он и был когда-то, то давно нас оставил. И считали себя умудренными, прозревшими, проникшими в чернильную сердцевину мироздания.

«Святой отец» запрокинул голову и опустошил стакан с пивом.

– И в этом наша роковая ошибка и слабость. Мы принимали за зрелость всеведущую ухмылку, прилипшую к устам, и презрение к боли ближнего своего. Мы кичились горьким опытом, как кичатся породистыми псами или горными алмазами. Мы кляли тех, кто гонится за деньгами, за статусом, за славой, кто поклоняется вещам и накручивает лайки в «Ютубе», и брезговали теми, кто живет иначе. Боже всемилостивый, вопрошаю я, и это называют зрелостью?

Субъект сделал паузу и продолжил, теперь уже тихо и вкрадчиво:

– Подлинная зрелость иная. Она состоит в ясности ума и твердости сердца. Человек, верный Господу, говорит ясно и твердо держится своих слов, приспешник же дьявола изъясняется путано и в разговорах виляет. Незрел не младенец, кричащий в люльке, а человек, познавший сладость греха, как познаю́т друг друга жених и невеста на свадебном ложе, и дозволивший себе грешить. Младенец не примет дьявола в объятия, ведь что младенцу до токсических щедрот, обещанных дьяволом! Что младенцу до лести и вирулентных ласк! Дьявол вербует лишь тех, кто уже вкусил от разочарования и подверг сомнению истину, красоту и благо. Незрелость – вот имя той слабости, что разоружает нас пред дьяволом. Незрелость – вот тот порок, что рушит нашу связь с Господом. Да превозможем мы в себе этот порок, да не убоимся зла, да не уподобимся гнусным шакалам! Укрепляйте в душе добродетель и будьте примерной паствой! Аминь!

– Аминь! – заголосили из-за столов.

«Святой отец» пригрозил тростью невидимым врагам и под овации бар покинул.

Тип с эспаньолкой кивнул куда-то в пустоту.

– Приз зрительских симпатий сегодня за ним, – пробормотал Елисей.

– Я бы даже сказала, приз зрительских эмпатий, – прибавила Ира.

Она смущенно отпила из бокала. Елисей, меньше всего желавший остаток вечера обсуждать посторонние вещи вроде вечерней проповеди, сказал:

– Я заволновался, когда ты объявила себя эмансипированной женщиной.

– Почему?

– Испугался, что припомнишь мне все грехи патриархата.

– Слишком много разговоров о грехе в столь тесном пространстве, – усмехнулась Ира. – Не бойся меня, я не злая фемка. То есть злая, но не настолько, чтобы мечтать о мире без мужчин и расценивать каждый мужской жест как харассмент.

– Тогда вздохну с облегчением. Я не настолько наивен, чтобы верить, будто можно жить без предубеждений, но твоя категоричная враждебность меня бы обескуражила.

Елисей отметил, что бессознательно воспроизвел ту же речевую конструкцию, которую использовала Ира. Не настолько, но.

– Как и любое социальное движение, феминизм неоднороден, – сказала она. – Раздоры между его течениями и внутри них иногда даже яростнее, чем споры с мужчинами.

– Подозреваю, что вы ссоритесь посильнее, чем фрейдисты с юнгианцами.

– Наверное, да. По статистике, половина банов в феминистских пабликах выписываются женщинам. Движение расколото. Если либеральные и интерсекциональные феминистки в целом дружат между собой, то радикальные презирают первые два течения и называют их представительниц подстилками патриархата.

– А в чем коренное различие между ними?

Ира сделала последний глоток пива и вытерла губы, аккуратно, как на званом ужине, приложив к ним салфетку.

– Либеральные феминистки борются за равенство прав с мужчинами и выступают за равные зарплаты, за равные карьерные возможности, за отсутствие гендерных привилегий. Либеральные феминистки винят не отдельных мужчин, а консервативные патриархальные ценности. Интерсекциональные феминистки идут дальше и воюют с притеснением как таковым. Если либеральный феминизм по преимуществу ставит в центр белую западную женщину, то интерсекциональный настроен на устранение самых разных дискриминаций: по гендеру, по цвету кожи, по сексуальной ориентации, по возрасту, по телосложению. Иначе говоря, интерсекциональные феминистки расширяют пространство борьбы и шире толкуют справедливость.

– А радфем?

– Радфем беспощаден ко всем, кто не разделяет его ценности на сто процентов. Для радикальных феминисток женщины и мужчины – это два полушария, два замкнутых сообщества: первое – угнетенные и жертвы, второе – угнетатели, абьюзеры, насильники. Третьего не дано. Они убеждены, что нет мужчин вне патриархата. Тогда как либеральные и интерсекциональные феминистки хотят реформировать систему, радикальные мечтают ее опрокинуть. Отсюда и введение в речь феминитивов, и отрицание концепта романтической любви, и даже неприязнь к трансгендерам.

– Я, конечно, трансами не восхищаюсь, но их-то за что? – удивился Елисей.

– По мнению радфем-активисток, есть за что. Если женщина меняет пол на мужской, то ее причисляют к предательницам. Мужчину, который совершает обратное, тоже не признают за своего. Радикальные феминистки утверждают, что женщина не с рождения – это ненастоящая женщина, так как бывшему мужчине неведомы ощущения бесправного и угнетенного недосущества, которым якобы чувствует себя женщина.

Елисей хмыкнул, чтобы резко не выражаться.

– Некоторые радикальные феминистки ненавидят маникюр, юбки, бюстгальтеры и любые собственные неудачи объясняют через гендер, – сказала Ира.

– Если мой вопрос покажется нескромным, ты вправе разбить о мою голову бокал, – произнес Елисей. – К какому направлению себя относишь ты?

Ира, прищурившись, приподняла бокал над столом, взвесила в руке и опустила обратно.

– К анархо-феминизму. Я тоже за кардинальную перестройку общества, но по экономическому принципу, а не по радфемовской модели. Меня раздражают развязные мужланы и книги с идиотскими названиями вроде «Женщина как социокультурный продукт», и вместе с тем я понимаю, что дремучие патриархальные нравы и неравенство зарплат – это далеко не все ущербные стороны современной цивилизации.

Пока Елисей осмыслял услышанное, Ира поблагодарила за пиво и сообщила, что ей пора.

– Мне надо морально подготовиться ко сну, – пояснила она. – Тяжело засыпаю на новом месте. Настоящая головная боль.

– Лучшее средство от головной боли – напряженная интеллектуальная работа, – заверил Елисей. – Например, игра в крестики-нолики с воображаемым врагом. Подсчет овец также годится.

Ему не хотелось отпускать Иру. Он восхищался девушками, которые, будучи красивыми и умными, не выставляют напоказ свои преимущества и не напрашиваются на симпатию.

– Когда заметка о стауте будет готова, я могу отметить тебя в публикации, – предложил он. – Ты ведь подписана на мой блог в «Инстаграме»?

– Я оттуда удалилась. Лучше прочитаю заметку на «Крафт депо».

– Упомянуть тебя в ней?

– Не стоит.

Внутри Елисея как будто застрял лифт, с грохотом и скрежетом.

– Тогда с моей стороны будет преступным не соблюсти правила этикета и не предложить тебе еще одну дегустацию. Само собой, никаких сидров, сладких элей и молока в составе.

– Почему бы и нет?

Она произнесла это непринужденно, без вежливой сухости и без церемонной улыбки. Лифт снова поехал.

– Тогда так же, через неделю, в пятницу?

– Я за. В восемнадцать. Или в девятнадцать. Если тебе удобно.

– В восемнадцать! – воскликнул он и с трудом удержался от неуместного «спасибо».

Они договорились, что Ира добавит его в друзья «ВКонтакте», и попрощались у бара.

Елисей твердо решил не оборачиваться. Оглянешься – пропадешь. Оглядка – растерянность, сбой, навязчивый морок. У него забор забот и еще тысяча причин не оглядываться.

Когда Елисей все-таки обернулся, Ира уже исчезла за углом.

Интерлюдия

«Испытание пеплом»

Над проектом трудились лучшие умы крафтового цеха, Платоны и Аристотели от философии пива. Запершись в секретном бункере под ничем не примечательной железнодорожной станцией, они сутками напролет ставили опыты над водой и над огнем, над сахаром и над солодом, варили и коптили, ломали копья в кровавых диспутах и жгли торф, любовно собранный отважными мелиораторами на галлюциногенных болотах. Когда драгоценный напиток был готов, первый бокал поднесли дежурному по станции. Вглядевшись в таинственное варево цвета дегтярной эмульсии, дежурный храбро отхлебнул.

Волна жженого оцепенения окатила его с ног до головы, точно поток фотонов обрушился на сетчатку. В эпицентре все испарилось. Стекла лопнули так же бесшумно и стремительно, как и рассыпались стены. Площадь с ратушей и памятником старому вождю песочным вихрем взмыла в воздух. Солнце вымахнуло из-за горизонта и, осветив все, растворилось в янтарном небе. Следом на месте солнца проступило зловещее клубообразное Нечто. Оно походило на гигантский обугленный гриб и на сумрачное дерево с полыхающей кроной, на абажур, подсвеченный лампой накаливания, и на обезумевшего джинна, высвобожденного из бутылки. Казалось, субстанция, преодолев все диалектические противоречия, вырвалась из замкнутой цепи самопорождений и перед уничтожением себя обрела, наконец, завершенную форму, одновременно сверхъестественную и зримую, губительную и притягательную. Словно в насмешку над мирозданием, над зловещим Нечто вырос пламенный нимб, санкционирующий это разрушение из разрушений, безумие из безумий.

Дежурный по станции, по-прежнему обездвиженный, с героическим мужеством вкушал остатки безумия. Нераспавшиеся изотопы и радиоактивный пепел. Ионизирующее излучение и сейсмические колебания. Зараженные облака, плывущие в соседние земли, и электромагнитный импульс, несущийся по линиям электропередачи. Выведенные из строя компьютеры и стертые данные. Экоцид и гуманитарную катастрофу. Уставшая от беспрестанного обновления субстанция не покончила с собой, хотя и продвинулась в своих попытках еще дальше.

Ира

Аудитория пивного блога Елисея в «Инстаграме» составляла без малого семь тысяч подписчиков – целая крафтовая мини-Вселенная. Профиль «ВКонтакте» такой популярностью похвастать не мог, и список из семидесяти двух друзей на контрасте производил тоскливое впечатление. Как будто Елисей вел две публичные жизни, эпизодически пересекающиеся между собой.

Итак, Елисей Васнецов, 24 года. На аватаре престарелый Клинт Иствуд с чашкой чая. Вроде кадр из какого-то знаменитого фильма. Никакой информации о себе, кроме даты рождения. Никаких записей и репостов. В куцем перечне подписок паблики по географии, психоанализу и Петербургу. Десяток личных фотографий, две из которых совместные с субтильной блондинкой. На первой она в шутку отнимает у Елисея толстенную книгу по эстетике, а на второй они иронично позируют в зимней одежде. У Елисея лицо ниже носа замотано шарфом, а его спутница в красном драповом пальто и черном берете изображает надменную скуку. Кадр смазанный, кривой, будто они заскочили на секунду в кабинку для фотоснимков.

Единственный комментарий оставила Елена Миняева: «И что бы ты делал, не будь рядом такой фотогеничной меня?»

Царапал не столько кокетливый тон, сколько владельческий посыл. Без меня ты беспомощен, мой строптивый звереныш, неужели тебе не ясно?

Ира болезненно воспринимала собственнические поползновения со стороны кого бы то ни было и ужасалась, когда обнаруживала их у себя.

Судя по странице Елены Миняевой, с Елисеем они порвали. Снимки с ним в ее профиле отсутствовали, зато стена в свежих депрессивных заметках свидетельствовала, что кровь буквально сочится из душевных ран петербургской студентки. Она вещала о километрах недосказанной любви и добром чудном завтра, которое искупит испитые чаши страдания.

Читая эти записи, Ира испытала смущение, будто наблюдала за ужимками актера, которому недостает мастерства. Несмотря на примерную грамотность и начитанность, Лена раз за разом пускалась в подростковые умствования, где концентрация избитых абстрактных фраз взлетала до критически высокой отметки и подменяла глубину и внятность посыла. Одни понятия произвольным образом рифмовались с другими. Любовь сплеталась то со счастьем, то с вечностью, то с наказанием, а одиночество приравнивалось то к свободе, то к ржавой клетке бессилия, то еще бог весть к чему.

Впрочем, что бы ни встало между Елисеем и Леной, Иры это не касалось. Его намерения вряд ли простирались дальше дружеских встреч по выходным, а если и простирались, то он не походил на тех, кому сложно отказать. Ира тяжело ладила со всеми, и установившийся сам собой диалог с остроумным блогером, живой и ничуть не обременительный, ее удивил. Будет прекрасно, если Ира заведет себе локацию и компанию, куда можно сбегать от Даши, когда та затевает вечеринку. Главное – не позволять никому занимать место солнца на горизонте, потому что на роль небесного светила уже назначена этнография.

В последнее время Ира боялась, что тепличное счастье соблазнит ее и вычеркнет из большой, настоящей жизни. Уж лучше уйти в революционное подполье, чем налаживать с кем-то мещанский быт, возведенный на взаимных уступках, обидах и меркнущей симпатии.

* * *

На следующий день после заселения в общагу Ира на репетиторском сайте перевела анкету из родной Самары в Элнет Энер. Дома она преподавала школьникам историю и обществознание и рассчитывала в новом городе зарабатывать так же. Не у мамы же просить. Накопленные за три года положительные отзывы и высокий рейтинг анкеты позволяли надеяться, что заказы не заставят себя ждать.

Так и случилось. Ире предложили заявку. Клиент: Елизавета Евгеньевна. Ученик: Роман, 9-й класс. Цель: подготовка к ОГЭ. Средняя оценка: 4–. Ставка: 1000 рублей / 90 минут.

Елизавета Евгеньевна по телефону сообщила, что они желали бы заниматься дважды в неделю, в будни и выходные. Рома – мальчик ленивый, но способный. Иногда конфликтный, но воспитанный. Позитивный и коммуникабельный. В будущем он пойдет по юридической линии, поэтому обществознание и историю надо подтягивать уже сейчас. Со старыми педагогами ему скучно, и родители принципиально ищут молодого, который умеет увлечь и донести знания в доступной форме.

– Познакомитесь, подружитесь, – сказала Елизавета Евгеньевна. – У вас, молодых, и подход актуальный, и методика эффективная. Сами понимаете, учителя советской закалки не тянут современные требования, да и подружиться с ними проблематично.

Ира вообразила себе обеспеченного отпрыска, почему-то рыжеволосого и конопатого, в меру развращенного и избалованного. Ей, в общем-то, все равно, с кем заниматься: с мальчиками, с девочками, с шестым классом, с одиннадцатым, с богатыми клиентами или не очень. Как показывала практика, степень порядочности не зависела от достатка в семье. Никогда не угадаешь, где нарвешься на грубость – в билетной кассе пригородного вокзала или на званом ужине у ректора.

Порой Ира стеснялась своей работы, оттого что в чужих глазах репетиторство представало чем-то легковесным, непостоянным, лишенным того ореола мужественности и будничного героизма, который окутывал фигуру школьного учителя, чей голос охрип от многолетнего искоренения невежества и чьи подушечки пальцев иссохли от скрипучего мела. Если учи́теля воспринимали как агента просвещения, то репетитор, подобно домашним кондитерам и установщикам пиратских программ для «Windows», приравнивался к безликим зашибателям деньги. Из-за этого Ира называла себя не репетитором, а преподавателем.

Ученик Рома жил в элитном микрорайоне у реки. Исполинский дом выходил окнами на роскошную набережную, а затемненные стеклянные панели неизвестного назначения, облепившие песчаного цвета фасад, напоминали солнечные батареи. Начиная с калитки, Ира не уставала изумляться, до чего здесь все избыточно: огороженный высоким забором двор, отделанный плиткой изумрудного цвета фонтан, консьержка в синей, как у проводников, униформе, четыре лифта на подъезд, кулер с артезианской водой на первом этаже, пышные цветы в горшках. Ира оценила бы великолепие, организуй его жители своими силами, однако, будучи навязанным управляющей компанией в довесок к коммунальным услугам, весь этот шик казался чуждым, как будто приклеенный к подарочной открытке ценник.

На пороге Иру вместо Елизаветы Евгеньевны встретил ее муж Сергей. На лице его блуждала труднообъяснимая улыбка. По развитой мускулатуре, по стрижке с выбритыми боками, по приталенной белой рубашке и модным джинсам, подпоясанным брендовым ремнем, чувствовалось, что он борется с годами, хотя выпуклый живот и приметные морщины наглядно демонстрировали, кто побеждает в битве. Сведенные плечи, согнутые словно под бременем богатства, делали Сергея похожим на сутулого мясистого бульдога. Ире почудилось, что она этого типа где-то видела. Или кого-то наподобие него, тоже с эспаньолкой.

– Учитесь? – поинтересовался Сергей.

– В магистратуре.

– Сами отсюда?

– Из Самары.

– Как вам наш город?

– Пока осваиваюсь.

Ира мимоходом отмечала для себя убранство прихожей. Паркетная доска, ковровые дорожки, семейные фотографии в рамках. Декоративную ветку оседлало чучело тетерева – бородатого черного красавца со сложенными крыльями и с распушенным хвостом. Тетерев словно замер со вздернутыми красными бровями. Ира поежилась.

– Как будто сейчас вспорхнет и улетит, – рассмеялся Сергей и обратился к чучелу: – Нет, птичка, ты от нас никуда не улетишь.

Ира безмолвно ждала, пока ее проводят к ученику.

– Жаль, конечно, что вы не из Элнет Энера, – сказал Сергей. – В магистратуре ведь два курса обучения?

– Все верно, два.

– Мы планировали три года заниматься, до окончания одиннадцатого класса. Так-то у нас на примете был преподаватель – профессор гражданского права из Беледышского университета, мой хороший знакомый. Не срослось, и жена настояла на молодом репетиторе.

– Если мы поладим, то никаких сложностей с продолжением занятий не возникнет, – произнесла Ира. – Не факт, что я через два года вернусь в Самару. Кроме того, есть вариант со «Скайпом». Тоже удобная форма обучения, сейчас педагоги ее активно практикуют.

– По сути, да, – согласился Сергей. – Главное – найти контакт, понравиться друг другу.

Ира не возразила, хотя перспектива понравиться избалованному сыну мажора, увлеченного таксидермией, ее не прельщала.

По пути к Роме в дверном проеме мелькнул бильярдный стол.

Когда Ира и Сергей вошли в одну из многочисленных комнат, отпрыск, восседавший на крутящемся офисном кресле за белым письменным столом, нехотя обернулся и поздоровался. Ира заняла уготованный ей табурет. Жесткий и вдобавок низковатый, ну да ладно.

– Зовите, если что-то понадобится, – велел Сергей, затворяя за собой дверь.

Обычно при знакомстве ученики встречали Иру у порога. Рома, худощавый подросток с безразличной миной, не стремился произвести впечатление любителя истории и обществознания. Для урока он заготовил тоненькую тетрадку и черную ручку, а на здоровенном игровом мониторе застыл на паузе неизвестный Ире фильм. Стол загромождали учебники, тетрадные обложки, беспроводные наушники, восьмой айфон.

– Компьютер лучше выключить, чтобы не отвлекал.

Рома свернул проигрыватель и перевел систему в спящий режим.

Чтобы оценить знания нового ученика, Ира традиционно задавала ему ряд произвольных вопросов из всего школьного курса. Каковы причины Великой Отечественной войны? Какая партия захватила власть во время Октябрьской революции? Когда правил Ярослав Мудрый? Что такое феодализм? Какие сословия существовали в XIX веке? Чего добивались декабристы? Кто такой Емельян Пугачев? Борис Ельцин? Павел Нахимов? Елизавета Петровна? Ира не добивалась точных ответов, а следила за течением мысли и за умением переключаться от общего к частному и наоборот.

Рома ориентировался в школьном курсе весьма приблизительно. Он отличал князя Владимира от Екатерины Второй, Суворова от Жукова, Ленина от Сталина, но Екатерина Первая, Брусилов и Троцкий в его картину мира не помещались. История в голове ученика не принимала линейную, циклическую или спиралевидную форму, а расплывалась на аморфные сгустки мифологем и идеологем: поганые монголо-татары уничтожали посевы и резали детей, Петр Первый под страхом смерти принуждал брить бороды, одноглазый старик Кутузов дальновидно жег Москву и путал все карты французам, избежавшие виселицы декабристы махали кирками в Сибири, Сталин хладнокровно казнил десятки миллионов людей, советские солдаты радостно били из «катюш» фашистскую нечисть.

– Тебе сколько лет? – спросил вдруг Рома.

– Мы с тобой на вы, – напомнила Ира.

– Сколько лет вам?

– Двадцать один.

– А вы еще учитесь?

– Учеба – понятие растяжимое, – сказала Ира и улыбнулась. – Великие люди вроде Ньютона и Эйнштейна учатся всю сознательную жизнь. Если же ты имеешь в виду получение образования, то я окончила четыре курса и теперь штурмую магистратуру. Но нам стоит вернуться к занятию. Как ты объясняешь для себя такой термин, как «общество»?

Рома вздохнул, словно к нему обратились с непомерной просьбой.

– Группа людей.

– Что объединяет этих людей в группу?

– Ну социум.

– Так, а что в таком случае называется социумом?

– Единство.

– Рома, мы крутимся вокруг одного и того же. «Общество», «социум», «единство» – это родственные понятия, но они не позволяют вникнуть в суть дела. Мы будто скользим по поверхности.

– Не понимаю, что вы от меня хотите.

Ира извлекла на свет последние запасы дружелюбия.

– Я не жду от тебя конкретного ответа, потому что единственного определения общества, раз и навсегда зафиксированного в словарях, просто-напросто нет.

– Тогда почему я должен найти это единственное определение, если его нет?

– Я не требую найти единственное определение. Есть множество критериев, из которых и складывается упомянутое тобой единство: территория, язык, система ценностей, социальное положение, средства производства. Можно назвать эти критерии строительной смесью, скрепляющей отдельных личностей в социум. Понимаешь?

– Допустим.

Иру задело это высокомерное «допустим».

– Мне не очень нравится твой подход к занятию.

– Мне тоже, – сказал Рома. – Я думал, что мы термины и даты начнем записывать, тетрадь вот приготовил.

У Иры задрожали губы. Тетрадь он тонюсенькую приготовил, одолжение сделал.

– С другим преподавателем и запишешь, – заключила она и направилась к выходу.

Хватит с нее унижений. Сперва ей сообщают, что ее, как дублера, взяли на замену профессору гражданского права, затем сажают на табуретку для прислуги, а в конце концов принуждают распинаться для господского сынка, имеющего свои виды на учебный процесс. И за две тысячи в неделю она якобы обязывается водить дружбу с таксидермической семейкой. Размечтались.

В коридоре Ира едва не уткнулась в Роминого отца. Он взирал на нее с недоумением.

– Мы заниматься не будем, – сказала она.

– Что так?

– Не подружились.

Ира обогнула Сергея и услышала в спину:

– Девушка! То есть как вас… Ирина Алексеевна! Потрудитесь объяснить, в чем дело.

– Пусть Рома объяснит. А я не хочу, чтобы ко мне относились как к сырью какому-то.

– Что за снобизм?

Ира не ответила. Разобравшись с первого раза с хитроумным дверным замком, она прошмыгнула за порог.

Он назвал ее девушкой!

Ну да, раз она девушка, от нее многого не ждут. Пусть, стало быть, не выеживается и не жалуется, раз ее угораздило родиться гендерно неполноценной.

Мало кому в голову приходило, что женщина способна изобрести двигатель или хотя бы самовар. Нет, снисходительно замечали они, ее удел – вдохновлять, следовать рядом и быть осыпанной за это горой однотипных комплиментов.

Теперь еще и приравняли к снобизму нежелание сливаться с ландшафтом.

Ни разу не оглянувшись, Ира покинула мажорный дом и шмыгнула за калитку. Хоть принципы и удалось отстоять, вместо восторга обретенной свободы Ира чувствовала горечь и злобу. Она не высказала Сергею и его заносчивому отпрыску всего, что о них думает.

Лишь огрызнулась, точно моська какая-нибудь.

Ира тряслась в ржавом трамвае и слушала в наушниках голоса птиц. Когда трамвай проезжал мимо парка, солнце мелькало между ветками лип и кленов. Как будто скачки напряжения.

Сергей

Он сразу узнал ее.

Сначала она растянула маленький бокал эля, а затем к ней подрулил незнакомый парень. Они угадывали имена друг друга и обсуждали «Инстаграм». Молодежь как она есть: легко сходится, легко заводится.

Ира с первого взгляда ему не понравилась. Гордячка с кусачими взглядами. Колючая и слабонервная. А уж как она отреагировала на шутку с тетеревом. Хрипонин поставил бы цистерну траппистского пива на то, что эта особа сочла обитателей дома купающимися в роскоши живодерами. Как это по-рабски: завидовать чужой жизни и думать, что свою обустроила бы лучше, если бы больше зарабатывала.

Жаль, правда, что Ира застала его в баре с Ксенией. Не ровен час, припишет ему, помимо прочих грехов, свидания на стороне.

– Она забросала меня вопросами, а потом вскочила и убежала, – сказал Рома.

– Какими именно вопросами?

– Разными. Про Петра Первого, про СССР.

– И внезапно прервала занятие?

– Она спросила меня: «Что такое общество?» Я ей ответил: «Единство людей». Она такая: «Неправильно». Я говорю: «Нас так на уроках учили». Она снова: «Неправильно, значит, учили». Я запутался и уточнил: «Что вы хотите от меня услышать?» Она мне: «Ничего не хочу услышать, мне определения из учебника не нужны». Как я ей другое определение дам, если мы только по учебнику в школе и занимались?

– Хм.

– Я специально для нее приготовил тетрадь, чтобы термины и даты записывать, а она мне заявила: «Ищи тогда новых репетиторов и показывай свою тетрадь им».

Сергей понимал, что слова сына, как лица заинтересованного, стоит делить как минимум на три. Но даже если допустить, что Рома преувеличил степень неадекватности Иры, то в сухом остатке все равно налицо ее тотальное дилетантство. Словно месячные в башку ударили. Это же позорище. Репетитора, который ведет себя как психованный, к детям подпускать нельзя.

Лиза тоже хороша. Нанимает девушек, и расхлебывай за ней. Женщины то, женщины это, женщины более ответственные. Будь вместо Иры парень, Сергей разобрался бы с ним. Позвал бы в кухню на профилактическую беседу за чашкой чая, научил бы манерам – аккуратно и вежливо. Расстались бы красиво, без этих показных жестов.

– Заметь, сынок, она вдобавок и приезжая. Казалось бы, деталь мелкая, но значимая.

– Почему это важно?

– Эта деталь сообщает кое-что о характере человека. Тот, кто скитается, обыкновенно нетерпелив по натуре. Он мечется из края в край, из крайности в крайность, приценивается, примеряется, прикидывает. Он неспособен определить, что ему дорого, а что нет. Слышал пословицу: «Не место красит человека, а человек – место»?

Рома потупил глаза.

– Слышал.

– Она как раз об этом. Тот, кто мотается с места на место, ищет, где бы его повкусней и поласковей встретили. Где можно меньше работать и больше получать. Такие не умеют благодарить, на них нельзя положиться. Помнишь ведь, что случилось с Римской империей?

– Она рухнула?

– Ее погубили легионеры. А легионер – это не кто иной, как наемник, гастарбайтер. Вот тебе урок истории и обществознания в одном флаконе.

Хрипонин почувствовал, что прошелся по Ире чересчур голословно, и поспешил подкрепить выводы:

– Разумеется, переезжают по разным причинам. Кто мигрирует из-за войны, кто перебирается из обнищавшей деревни в город ради лучшей доли. Я такие примеры не беру. Я о таких скитальцах, что без царя в башке. Как эта самая Ирина Алексеевна. Я еще в коридоре перед вашим занятием спросил у нее, откуда она. Так и так, отвечает, из Самары, в магистратуру у вас поступила. А дальше что? Она и не знает, что дальше. Вернется в родной город, не вернется, зачем учится, для кого – никакой ясности в голове. Нет ценностей. Зато претензий вагон.

Рома вроде как приободрился. Хрипонин гордился тем, что сумел перевести досадный эпизод в мудрое наставление для сына.

Единственный просчет Сергея состоял в том, что Ира видела его в «Рекурсии» с Ксенией. Не просчет даже, а невезение. Пригласил, называется, администратора на бокал ламбика – обсудить грядущий крафтовый фест и послушать горячую проповедь. Почти служебный диалог, ничего криминального или распутного.

Не исключено, конечно, что эта психованная подумает, будто Сергей проводил пятничный вечер с женой. Добро, если так. Кто-то смотрит сериал, кто-то навещает родственников, кто-то культурно пьет пиво в баре.

* * *

Лиза приехала из цветочного салона утомленной и довольной. Она заключила сделку, по которой обязалась обеспечить букетами пышную свадьбу на двести человек. Жених продает холодильное оборудование, невеста ведет популярный блог о здоровых отношениях, родители с обеих сторон состоятельные, медовый месяц на Доминикане – все эти бесполезные подробности Хрипонин вынес со стоическим спокойствием, позволив жене выговориться и заслуженно похвастать успехами за чашкой кофе.

– Как там Ромин репетитор? – наконец поинтересовалась Лиза.

– А-а, репетитор, – протянул Сергей. – Я в шоке, мягко говоря.

Он перечислил события вечера, не преминув отметить, какой многоуважаемая Ирина Алексеевна оказалась импульсивной, взвинченной, заполошной и некомпетентной.

– Поторопились мы через сайт специалиста нанимать, – закончил Хрипонин.

– Имеешь в виду, я поторопилась?

– Если только очень тонко намекаю.

– Ну-ну, мистер тонкий намекатель. Сбавь-ка обороты. Я сегодня добрая, но это не значит, что ты можешь вешать на меня любые обвинения.

Хрипонин коснулся пальцами руки жены и провел извилистую линию от запястья до локтя. Лиза, не шевельнувшись, с холодным любопытством проследила за нанесением незримой метки на ее кожу.

– Экзамены эти, – пробормотал Сергей. – ОГЭ, ЕГЭ, баллы, шмаллы. Вернули бы нормальные вступительные испытания. Вместо этой нервотрепки. Эксперименты бесконечные, усложнения, инициативы одна глупее другой. Сканеры, камеры. Не удивлюсь, если школьники с высокими результатами будут дополнительно анализы на допинг сдавать.

Пальцы осторожно, задерживаясь на крохотных родинках, поползли вверх, к плечу.

– Увидишь, так и сделают, – продолжил Сергей. – Помимо детей, и нас начнут проверять. На Западе в тестовом режиме уже ввели экзамен на родительские права.

– Это где?

– То ли в Германии, то ли в Дании.

Лиза аккуратно ухватила пальцы Сергея, закопавшиеся под бретельку черного лифчика, и убрала их с ключицы.

– Ты прав, на сайте нет смысла репетитора искать.

– Да и молодым я не то чтобы доверяю.

– Чересчур возрастные мне тоже не нравятся. Они такие же капризные и вспыльчивые. Кроме того, детям с ними скучно… – Лиза задумалась. – Слушай, а давай ты поднимешь свои связи и разведаешь, где найти толкового преподавателя. Опытного, но гибкого. Не такого, который зарыл нос в конспекты из прошлого тысячелетия.

– Попробую.

– Отлично. А я напишу отзыв на Ирину Алексеевну. Эх, кто же знал, что все так обернется.

Сказав это, Лиза ополоснула под краном чашку из-под капучино и упорхнула из кухни. Хрипониным отнюдь не в первый раз овладело ощущение, что им насладились, причем за его счет. Сначала дерганая магистрантка выпустила на него пар, как на какого-нибудь автослесаря или починщика сумок, а теперь вот жена умыла руки после собственной осечки и честь по чести снарядила его в миссию. И если Сергей с ней не справится на пятерку, то припоминать ему будут долго.

Пока Лиза составляла отзыв, Хрипонин приготовил на троих карбонару с ветчиной и беконом по любимому рецепту: на кокосовом масле и чтобы спагетти утопали в сливках и сыре. Кулинарную струнку у себя Сергей обнаружил в те времена, когда подросла Стелла и отпала потребность в няне. Лиза настояла на отказе от домработницы, мотивируя это нежеланием подпускать кого-либо к тесному семейному кругу на расстояние оклика из соседней комнаты, а компромиссные перекусы из жареных яиц и гречневой каши, столь привлекательные в аскетичные студенческие годы, потеряли романтический шарм. Хрипонин, все активней интересующийся фермерской едой с маркером «экологично», обретал черты рачительного и благодушного хозяина, который, красуясь перед воображаемыми телезрителями фартуком в шотландскую клетку, колдовал за плитой с гарнирной лопаткой в одной руке и прихваткой в форме рождественской рукавицы в другой.

Перед ужином Лиза сунула Сергею планшет с текстом:

К сожалению, Ирина Алексеевна не произвела впечатление человека, готового к работе с детьми. Ей присущи эмоциональная незрелость, отсутствие выдержки, слабое знание предмета. Она не умеет мотивировать ребенка и доносить до него свою мысль. Ирина Алексеевна, не справившись с добровольно взятыми на себя обязанностями, убежала с первого же занятия, а на просьбу объяснить свои действия посоветовала нам искать другого специалиста.

– Выслала на модерацию, – сказала Лиза.

– Не слишком сурово? – усомнился Сергей.

– По-моему, объективно. Самое странное, что до моей оценки на сайте висело уже четыре отзыва – сплошь положительные.

– Может быть, подставные.

– Не исключено. Сейчас столько способов накрутить себе рейтинг…

Лиза положила планшет на холодильник.

– Страсть как проголодалась.

– Тогда зови Рому. Я накладываю.

После ужина Хрипонин забрался с ноутбуком в гостевую спальню и, триумфально стряхнув с ног тапки, завалился на двуспальную кровать. Перед глазами пронеслись образы подростков из американских фильмов, возлежащих на постели в кроссовках или кедах, пока родители не видят. Вот дураки, это же неудобно.

Сергея не оставляло ощущение, будто жена высказалась о Ире излишне жестко и однобоко. Он вбил в поисковик «ВКонтакте» имя и фамилию. Среди полутора тысяч Ир Тимофеевых в Самаре числились двадцать пять. Та самая пряталась под аватаркой с мультипликационным оленем во втором десятке.

Так-так-так. Минимум личной информации и всего шесть фото. На каждом из них лицо у нее серьезное, если не понурое, как будто ей запрещено улыбаться. В подписках тематические группы о малых и исчезающих народностях, о мировой и российской истории, о веганстве, об антикапиталистическом движении и, куда без этого, паблики с феминистическим вздором. Борьба, значит, за обездоленных и бесправных. Полный набор штампов для заклятых идеалистов с неустроенной личной жизнью.

Ткнув по случайной ссылке, Сергей прочел закрепленный на верхушке пост:

Сначала мужчины тысячелетиями удерживают в руках средства производства, а затем хвастаются тем, что все изобретения и открытия принадлежат им.

Хрипонин от души посмеялся. Да, он такой. Он добыл огонь и спустился в шахту за алмазами. Он оседлал коня и пришвартовался к берегам Америки по пути в Индию. Он поборол оспу и поднял в небо самолет, выдумал нотную запись и передал привет из космоса, сконструировал полку для обуви и одарил домохозяйку блендером. Цельсий и Фаренгейт, Эдисон и Тесла – это все он. Он изобрел все, включая бумагу, каблуки, сепаратор, консервную банку, шприц для подкожных инъекций, вешалку, радио и самовар. Так что не мотайся под ногами, Ирина Алексеевна, и иди вари борщ, который, надо полагать, тоже изобрел мужчина. Притом настолько скромный, что постеснялся патентовать свое детище.

Когда смех иссяк, Сергей в очередной раз обеспокоился женским наступлением, беспримерным по своей наглости. Ядовитая идеология под видом жвачки для мозгов расползалась по Сети и вторгалась в неокрепшие умы почище нацистской пропаганды. Не экологическая катастрофа, не ядерная опасность, не нашествие варваров-мигрантов – вот настоящая угроза для человечества, какой бы абсурдный или унылый облик она ни принимала. Еще поколение-два, и растерявшие остатки достоинства мальчики в унисексе будут по стенке ходить, дабы их не уличили в оскорбительном поведении.

Самое страшное, что Стелла тоже подпала под демоническое обаяние псевдоосвободительной псевдофилософии феминисток. Хрипонин с тревогой ждал возвращения дочери из лагеря. Стелла слала приветы и с гордостью сообщала, что выучила две сотни слов на английском. Cough, sneeze, bruise, headache, классно, правда?

Елисей

Петербург между тем не отпускал. Алкал внимания, поклонения, жертв. Ревнивый до неприличия город напористо помещал себя в центр помыслов и устремлений Елисея, оттесняя на периферию прочие локации и означающие.

Его внезапный отъезд никого в восторг не привел. Сначала позвонил оповещенный в числе последних научрук, чье недоумение прямо по ходу длинного монолога переросло в кипучее недовольство. Следом написала настроенная мирно Лена, которая нашла через знакомых чудо-лора из Бурятии, принимающего на Озерках по вторникам и четвергам. Убедительней всех действовал деканат: там потребовали утрясти заключительные формальности с отчислением и расставить нужные подписи. Елисей по телефону едва ли не клялся, что ни одной живой душе не обмолвится, если в университете подделают его почерк, но безликий бюрократический аппарат настоял на личном присутствии.

Перебросив через плечо вещмешок с бутербродами, Елисей на рассвете во вторник ступил на трассу – все так же пытать счастья с попутками. Голодный и остервенелый, в среду он влетел в деканат Института наук о Земле за двадцать минут до закрытия и объявил, что берет всех в заложники до тех пор, пока ему не поднесут бумаги на подпись.

– Променяли магистратуру на блогерство? – пошутила секретарша.

– С особым цинизмом, – ответил Елисей, размашисто выводя фамилию под очередным документом.

Перспектива возвращаться в Элнет Энер автостопом пугала и отвращала. Во-первых, надо поспеть на барную дегустацию с Ирой в пятницу вечером. Во-вторых, Елисей не чувствовал себя настолько юным, чтобы, вверив себя дорожной стихии, тащиться по обочине с бодрой песенкой на устах и искать милости у каждого попутного автомобиля. Елисей не мыслил себя вне России, однако во время автостопа мечтал хотя бы день побыть бельгийцем или люксембуржцем.

Незадачливого путника в Петербурге приютила на ночь одногруппница Вика. Она запекла на ужин картошку под сыром и выволокла на кухню ортопедический матрас.

– Ты будто настоящий кочевник, – сказала Вика.

– Надо будет доложить Секацкому, – отозвался Елисей. – Пускай Александр Куприянович включит меня в номадический дискурс.

– Ты считаешь километры, как остальные автостопщики?

– Перестал считать, когда перевалило за десять тысяч. Антона Кротова мне все равно не обогнать, да и не вижу особой доблести в том, чтобы состязаться за бесполезные цифры и брать символические рубежи. Покой и свобода от болячек – вот и все, чего я желаю. Лежать под одеялом и не знать голода, жажды и будильника. Как мертвый, но живой.

Простившись с Викой на следующее утро, Елисей двинулся на остановку междугородних рейсовых автобусов. Полулегальные частники на газельках и пазиках, оснащенных телевизорами и старыми кондиционерами, предлагали относительно дешевые и в меру сердитые маршруты для тех, кто экономил на поездах и самолетах. Пришлось оторвать от сердца две тысячи рублей за возможность целые сутки, прижавшись виском к окну, ни с кем не говорить и никого не слушать. Помятый и заспанный, Елисей в пятницу едва ли не на четвереньках выполз из автобуса на привокзальной площади Элнет Энера и, размяв одеревеневшие ноги и спину, побрел к Грише – приводить себя в порядок перед встречей с Ирой.

Гладя единственную свою рубашку, Елисей прокручивал в голове сценарии грядущих диалогов. При лучшем развитии событий они с Ирой беззаботно болтали обо всем подряд, то и дело с изумлением обнаруживая точки пересечения и дополняя слова друг друга. При худшем Ира заводила специфический интеллектуальный разговор, который Елисей мог поддержать разве что общими фразами. Он смыслить не смыслил ничего в феминизме, этнографии или рабочем движении, а Иру, как и любую девушку, вряд ли заинтересовали бы нудные армейские истории про пение гимна каждым утром, бесконечные фотоотчеты и недели боевой готовности. Пока Елисей жил в Петербурге, он время от времени выбирался на публичные лекции по философии и психоанализу, бессистемно посещал выступления Секацкого и Смулянского, однако не умел с уверенностью отличить Расина от Рансьера, а фаллическую фазу от генитальной.

* * *

Хотя Елисей добрался до «Рекурсии» заранее, Ира уже ждала его у входа. На ней был неброский, но практичный наряд из теплой васильковой блузки с длинными рукавами, черных брюк и джинсовых кед. Человековед внутри Елисея с осторожностью отметил, что Ира не исключает прогулки после бара.

Они заняли свободный столик.

– Не сладкое и без молока? – уточнил Елисей.

– Ты чуткий. Спасибо.

Усатый бармен с крашенными в жгучий блонд волосами и бровями встретил блогера как родного и порекомендовал экспериментальный индийский пейл-эль «Колыма Inn». В роли искорки выступал растертый в порошок черный чай, добавленный в пиво при сухом охмелении и внесший во вкусовую палитру терпкие и вяжущие чифирные нотки. Бармен объяснил, что эль раскроется ярче и полней, если пить его в торжественной задумчивости, поминая политзаключенных, в сталинские годы без вины мотавших сроки за колючей проволокой на территории вечной мерзлоты. Елисей, предвкушая веселье, взял колымское пиво для Иры, а себе купил апельсиновый сок.

– Кажется, я догадываюсь, какой будет следующая заметка, – сказала Ира. – В ней ты напишешь о лагерных издевательствах и сборе стланика.

– Придется напрячь фантазию, чтобы тебя удивить, – сказал Елисей.

Они чокнулись.

– Напоминает красное вино с избытком танинов. Что-то вроде молодого каберне, где дубовая бочка подавляет остальные оттенки, – произнесла Ира и заслонила рот рукой. – Ой, прости, я же не должна делиться ощущениями.

– Все в порядке. Расскажи лучше, почему у тебя пунктик против сладкого пива. Я понимаю, когда многие парни, которые мнят себя суровыми мужланами, презрительно отзываются о сидре и о фруктовых ламбиках. Мачисты полагают себя выше всего этого баловства. Но в чем твой резон?

– Это принципиальный вопрос.

– Почему?

Ира задумалась.

– Причина, разумеется, не в том, что один вкус более солидный и благородный, чем другой. И уж тем более не в моей зависти к гендерно привилегированной половине человечества. Я считаю, что сладкое пиво – это такое же лукавство, как очки виртуальной реальности или детский шампунь без слез. Тот, кто пьянеет, злоупотребляет свободой и добровольно отдает себя во власть рефлексов и инстинктов. Иначе говоря, это совсем не весело и ничуть не сладко. Опьянение – это процесс, пусть и обратимый, интеллектуального и нравственного падения на дно колодца, из которого ты будешь выбираться без посторонней помощи, карабкаясь по шершавым стенкам и стачивая ногти. Я за то, чтобы падение было жестким, как аварийная посадка в тайге, и горьким, как действительность в классовом обществе. Поэтому я предпочту индийский пейл-эль клубничному сидру.

– Убедительно, – согласился Елисей.

– Кстати, я гуглила твои публикации. Прочла прошлогодний цикл статей о культуре питья на «Ноже».

– О да, веселое время! Тогда в анкетах я называл себя писателем, пил в три горла первосортный крафт и думал, что фарингит – это не про меня.

– По-прежнему никаких подвижек со здоровьем?

– Абсолютно никаких. Глотка раздражена, будто кошка исцарапала изнутри. Вдобавок стоит набрать воздуха в легкие, как их тут же рвет на части кашель.

Чтобы подтвердить, Елисей глубоко вдохнул и затрясся от приступа кашля.

– Я не специалист, но проблемы с горлом могут возникнуть из-за рефлюкса, – предположила Ира. – Это заброс желчи из пищевода.

– Мне лор уже советовал обратиться к гастроэнтерологу, – сказал Елисей.

– Прости, что лезу с рекомендациями.

– Да ерунда.

– Правда. Сама не выношу советов, до которых легко догадаться.

– Все в порядке. Ты много извиняешься, и меня это смущает. Что до рефлюкса, то спасибо за напоминание. Мне давно пора сделать ФГДС и провести биопсию желудочных тканей. Эта неделя выдалась суматошной, а вот со следующей я начинаю обследовать свое бедовое тело. Слово блогера.

Ира улыбнулась и кивнула. Елисей залюбовался ею. Ее тонкие брови, безусловно, что-то сообщали о ее характере, равно как и прелестный вздернутый нос, и аккуратный вертикальный подбородок без ямочки, и изящная щербинка между передними верхними зубами, однако Елисею вовсе не хотелось наделять это геометрическое совершенство тайными смыслами. Гладкость Ириной кожи оценили бы по достоинству и фэшн-фотографы, перевидавшие на пленочно-цифровом веку тысячи моделей, а приглушенно-розовая помада подчеркивала мягкость черт лица. Оно выражало отрешенность, но не твердокаменную отрешенность на физии отчужденного индивида, которому в крохотное окошко суют бумажку на печать, а ту лучистую меланхоличную отрешенность, что родственна одухотворенным натурам и предшествует озарениям мысли.

Когда в баре заиграли «Franz Ferdinand», оливковые глаза Иры потеплели.

– «The Fallen»! – воскликнула она. – Вариация на тему «Что, если бы Иисус сегодня вернулся в наш мир?». Ничего оригинального, но задорно.

– Up now and get them, boy, – повторил Елисей вслед за вокалистом. – Задорно, ты права.

– Ты и текст знаешь?

– Не целиком. Вот у «Wonderwall» текст полностью знаю.

– «Wonderwall» все знают. Это как «Районы-кварталы» или гимн России.

– Выпьем за этот потрясающий ассоциативный ряд.

Они снова чокнулись.

– Давай я научу тебя одному трюку, – сказал Елисей.

Он бережно взял у Иры бокал, пытаясь во избежание неловкости не коснуться ее подушечек пальцев, и хорошенько звякнул по нему своим стаканом с соком. Со дна пивного бокала наверх ринулась стайка пузырьков.

– Эффектней всего такой фокус проворачивать с лагером, – прокомментировал Елисей. – Ну и, само собой, рассчитывать силу, чтобы не разбить посуду.

– Здорово!

– Не экскурс в теорию феминизма, но я старался.

– Не скромничай. Это выглядело так, словно пивной гуру посвятил неофитку в один из секретов.

– Тогда раскрою еще парочку. – Елисей покрутил круглую картонную подставку под пиво, гадая, чем бы удивить Иру. – Ты когда-нибудь делала пивные коктейли?

– Ни разу.

– Обязательно попробуй. Это полигон для испытаний. Можно, например, заполнить треть бокала соком черной или красной смородины, а сверху залить крепким темным элем. Получится кислая и тягучая смесь, что-то вроде творческого союза между русской дачной культурой и вековыми традициями бельгийских пивоваров.

– Кажется, с такого ракурса бабушкин урожай я еще не рассматривала!

– Или вот еще рецепт, называется «Ирландская бомба». Ингредиенты сугубо ирландские: стаут «Гиннесс», виски «Бушмилс» и ликер «Бейлис». Классическую стопку наполняем ликером и виски в пропорции пятьдесят на пятьдесят и опускаем этот термитный заряд в «Гиннесс». Пить надо быстро, огромными глотками. Во-первых, важен бомбический эффект, а во-вторых, сливки из «Бейлиса», смешавшись с пивом, моментально сворачиваются в комочки наподобие катышков на пальто, и напиток теряет примерно восемьдесят процентов от своей эстетической привлекательности.

– Звучит славно, но, увы, не мой вариант. Я веган и не пью молоко. Плюс ликер сладкий.

– Точно, прости. Вылетело из головы.

Ира прищурилась.

– Теперь мой черед отучать тебя от извинений, – сказала она.

– Хм, вот и я пал жертвой вредной привычки, – произнес Елисей. – Надо нам составить договор, по которому мы обязуемся не досаждать друг другу необоснованными извинениями.

– И заверить его у нотариуса.

– Непременно.

Ира сделала глоток. Елисей с неохотой констатировал про себя, что пиво в ее бокале убывает.

– Насчет «Ирландской бомбы», – сказала Ира. – Я не боюсь крепости и потому опущу в «Гиннесс» стопку, до краев полную виски.

– Звучит как заявка на вступление в ряды Ирландской республиканской армии.

– А то. Я же злая фемка. И имя подходящее.

Сменилась песня, и по стартовым гитарным аккордам Елисей и Ира синхронно опознали «Wonderwall».

– Вот это поворот! – воскликнула Ира.

– Искренне надеюсь, что наш столик не прослушивается.

– Ну да, ведь я только что пообещала вступить в террористическую организацию.

Ира замерла, внимая Лиаму Галлахеру, соловьем разливающемуся о чудесной стене, и безмолвными движениями губ сопровождала пение.

– Эта песня как награда за кошмарную неделю, – произнесла Ира.

– Что-то не так с учебой?

– Нет. Разругалась с типом, от которого зависел мой потенциальный заработок. И на горьком опыте убедилась в своей бесправности и несостоятельности. Вновь.

Елисей промолчал, ожидая, что Ира поведает, что случилось. Вместо этого она заговорила о другом.

– Я три года планировала поступление в Польшу. Учила польский, стажировалась в этнографическом музее в Кракове, копила высокий GPA, впрягалась в волонтерские программы и в сомнительные проекты, жертвуя на них каникулы и все свободное время. Работала в сомнительном культурном фонде. А весной, буквально за месяц до защиты диплома, поняла, что бюджетку я не потяну.

– И вместо Польши ты осталась в России.

– Не то чтобы я всегда и везде ставила Европу выше России. Совсем наоборот, я в восторге, что мне повезло родиться здесь. Без лукавства, я предпочту Алтай Парижу и Берлину, а вольную жизнь в Поморье хлебной должности в лондонском банке. Но учеба в Польше была моей мечтой.

– Почему именно Элнет Энер, а не Самара?

– Я дважды ездила сюда на конференцию, а затем выиграла Президентскую стипендию для магистров. Теперь я вынуждена писать выпускную работу по беледышской национальной общине и закапываться в местные архивы. Повторюсь, не худшая доля, но не к этому я стремилась.

Елисею претила возможность примерять на себя роль утешителя, тем более что Ира в жалости не нуждалась.

– И никаких идей, что делать в дальнейшем? – спросил он.

– Никаких. Разве что устроить мировую анархическую революцию.

– Достойный проект, – оценил Елисей. – Я с тобой. Если, конечно, меня не обяжут присягнуть радикальным феминисткам.

– А как ты относишься к частной собственности?

– Из своего у меня лишь походный рюкзак с вещами. У меня нет квартиры, машины, дачи. Депозитарной ячейки тоже нет. Я за отмену частной собственности, какой вопрос.

– Отмену, а не перераспределение. Это ключевой пункт.

– Исключительно за отмену.

– Тогда вы приняты, товарищ Елисей.

– Отлично, товарищ Ирина.

Они стукнулись бокалами и дружно осушили их.

– Символичный разговор у нас получился под колымский эль, – сказал Елисей. – Тебя угостить еще?

– Пожалуй, мне хватит.

– Если ты за, можем прогуляться. Погода теплая.

– Почему нет?

В порыве ликования Елисей чуть не предложил Ире понести ее на руках через весь этот провинциальный город, где они так чудесно встретились.

Пока они сидели в баре, небо Элнет Энера окрасилось в сумеречный лавандовый цвет. Солнце, по расписанию укатившее за горизонт, оставило ностальгические сливово-сизые разводы, с дионисийской щедростью размазанные по кромке. Плотный воздух словно застыл, сберегая остатки летнего тепла. На фасадах зажглась подсветка.

– Успела изучить город?

– Почти нет, а ты?

– Только дорогу до бара.

Ира приостановилась.

– Кажется, впереди будет Кремль.

– Ведите нас на Кремль, товарищ Ирина.

Елисей предполагал, что ему придется замедлять шаг, так как за годы автостопных вояжей он навострился передвигаться быстро и обгонял пешеходов. Лена на прогулках раз за разом одергивала не в меру стремительного спутника, и они за долгие месяцы отношений, похожих на тяжбу между возмущенной прихожанкой и безучастным к ее дешевым жестам священником, так и не приноровились к ритму друг друга. К счастью, Ира являла собой противоположность Лены. Она шла бойко, бесшумно касаясь земли кедами, не подстраиваясь и не заставляя подстраиваться под себя. Иногда она замирала, привлеченная чем-нибудь, и снова легко и непринужденно трогалась с места.

– Есть еще одна причина, по которой я уехала из Самары, – сказала она. – Я связалась с человеком, который на меня дурно влиял. Мешал готовиться к госам, расхолаживал, заявлял на меня права. Знаешь ведь, в фильмах есть такой персонаж – разбитной дружок или подружка. Его задача – сбивать с пути. Сегодня он поит тебя дешевым ликером, завтра без повода закатывает истерику на людях, послезавтра раскаивается и плачет у тебя на плече, потом снова что-нибудь.

– С легкостью представляю.

– Он то умиляет, то вымораживает. Такой человек то держит обещание, то нет, то превосходит твои ожидания, то не оправдывает их. Он слишком хорош и слишком плох для тебя одновременно. Самое обидное, что ты чувствуешь вину в любом случае – за свою беспомощность, за унизительную скромность, за вторые роли, которые вечно отводишь себе.

– Я с такими не сближался, но типаж мне знаком.

– Через разрушительную связь с этим взбалмошным человеком я, видимо, пыталась найти себя. Наверное, хотела бросить вызов маме. Отморозить уши ей назло.

Елисей осторожно возразил:

– Отчасти согласен с тобой, отчасти нет. Как показывает опыт, у каждого из нас на определенном этапе возникает соблазн попробовать нечто перченое и бросить вызов устоявшимся практикам. Откуда бы эти практики ни брались: из семейного воспитания, из школьного устава, из армейского распорядка. Аналитически говоря, мы балансируем между принципом реальности и принципом удовольствия и сбрасываем накопленное напряжение приемлемым на тот или иной момент способом. Поэтому тебе не стоит винить себя за глупую связь. Не надо… С ней ведь покончено?

– Надеюсь, что да. Этот человек достал меня манипуляциями. Он мог звонить посреди пары или работы и умолять приехать. Якобы у него то, у него се, живот болит, нога опухла. Мне это надоело. Я нашла в себе силы объявить, что с меня хватит, и кинула его во все черные списки.

– Одобряю.

– Тогда же я пообещала себе не идти на компромиссы. Если меня что-то не устраивает, сразу сообщаю о своем недовольстве и обрываю контакты. Больно, зато честно.

По высоким кремлевским стенам, ровным и гладким до блеска, без труда угадывался новодел. Красный кирпич приобретал ночью тяжеловесный багровый оттенок, приличествующий, впрочем, главной городской крепости. Вдоль фасада располагались в ряд декоративные пушки, развернутые дулами в сторону предполагаемого противника, который осмелился атаковать культурный заповедник. Информационные таблички утверждали, что пушки отлиты по старинным эскизам, и скрупулезно декорированные фигурной резьбой лафеты на огромных колесах вроде бы удостоверяли это.

Елисей тщетно осмотрел несколько орудий в поисках запального отверстия, и они с Ирой проследовали в высокую арку, сделанную в главной башне Кремля, увенчанной зеленым, как июльская листва, шпилем. За аркой вне всякой симметрии теснились строения самого разного стиля и калибра. Среди них выделялись гигантский собор с пятью золочеными куполами в форме луковиц и барочные домики в малахитовых и пунцовых тонах, похожие на здания гильдий времен Ренессанса. Под крышами барочных домиков размещались банки, закусочные, кофейни, сувенирные киоски, контактные зоопарки, музеи.

– Пышное зрелище, – отметил Елисей.

– Все для народа, – поддержала Ира.

По усилившемуся ветру и потянувшей в лицо прохладе стало ясно, что они приближаются к реке.

– Кстати, перед отъездом из Петербурга я тоже развязался с капризной особой, – сказал Елисей. – Не назову разрыв болезненным, и все же.

– Тебя в ней что-то раздражало?

– Пожалуй. Я же прекратил с ней общение.

– Что именно, если не секрет?

– Страсть к биполярной депрессии. Такой диагноз она себе поставила, начитавшись психологической литературы. Кроме того, она упивалась агорафобией, дереализацией и паническими атаками. Помнится, она выкладывала в «Инстаграм» простыню за простыней о том, как важно бережно относиться к человеку, страдающему депрессией, и беречь его ранимую натуру.

– Это модно – романтизировать психические расстройства, – сказала Ира. – Вот дисбактериоз или глаумонефрит романтизировать совсем не хочется.

– Модно и выгодно. Моя пассия, например, корила меня за то, что не чувствует себя моим сладким пирожочком.

– Какой инфантильный ужас.

– В ответ я говорил, что она не чувствует себя своим сладким пирожочком и потому валит на меня вину за низкую самооценку. Этот вывод ее только злил. В общем, никому не пожелаю возиться с депрессивными субъектами и убирать за ними ментальный мусор. Их нарциссизм безграничен.

Дорога за красными стенами спускалась к набережной, отделанной широкими плитами. Набережная была застроена барочными домами наподобие тех, что сгрудились на территории Кремля, только крупнее. Фасады зданий обильно украшали пилястры и орнамент в виде пузатых ангелов, грозных львиных морд, гребня морской волны. Дотошную стилизацию под европейство подчеркивали как строгое оформление строений, так и стерильная чистота мостовой, словно надраенной с шампунем. На реке допоздна работала станция по прокату лодок и катамаранов, а со станции звучали эстрадные хиты.

Елисей с Ирой остановились перед памятником Елизавете в образе удалой девицы верхом на скачущей лошади. Длинное, до пят, платье императрицы по замыслу скульптора развевалось по ветру. На лице Иры застыло то же, что и в баре, выражение элегической отрешенности, притягательной, как солнечное затмение или рассветный туман над озером. Эта решительная девушка, мечтавшая о мировой революции и разругавшаяся с неким влиятельным типом в первую же неделю пребывания в городе, казалась странной и неуместной, точно бокал для пива «Квак». Елисей отмечал про себя, что подпадает под ее обаяние, и не противился этому.

– Есть одно средство, – сказал он, – которое помогает мне избегать нездоровой привязанности к кому-либо.

Ира улыбнулась.

– Старый добрый цинизм?

– Это не наш метод.

– Что тогда?

– Я никого не ставлю в центр. Ни другого человека, ни себя и свою гордость. Это не означает, что я веду себя безалаберно и пускаю все на самотек, нет. В меру возможностей я чуток и внимателен, добр и терпелив, надежен и снисходителен. Тем не менее я не обожествляю тех, к кому привязываюсь, и не извожу себя, если что-то идет не так. Это мешает вкушать аффекты полной ложкой, зато предохраняет от нервных срывов и прочих излишеств.

– А что ты ставишь в центр?

– Не знаю. – Елисей задумался. – Наверное, пивные заметки. То есть не число подписчиков и лайков, а сам акт письма.

– Здорово! А я этнографию! Во мне живет дух исследований.

Они миновали еще два памятника. Босой рыбак за лодочной станцией разворачивал невод. Напротив дворца бракосочетаний позировала свадебная пара из Ренье III при параде и Грейс Келли с букетом невесты.

– Ты сочтешь меня ненормальной, но я задам этот вопрос, – вдруг сказала Ира. – Я разным людям его задаю. Этнограф как-никак. По-твоему, что такое человек?

– Что такое человек? – переспросил Елисей.

– Какое определение ты бы вложил в это понятие?

Елисей на мгновенье замер, собираясь с мыслями. Он будто вновь очутился в университете и угодил на экзамен.

– Мое сердце принадлежит психоанализу, поэтому я на время забуду о биологических концепциях, которые лишь сбивают с толку, – произнес Елисей.

– Твоя воля.

– Человек – это картотека речевых стратегий.

– Так.

– Он не сводится ни к сумме обстоятельств, ни к сумме поступков, ни к сумме намерений, потому что, строго говоря, человек – это и не сумма вовсе, а набор сингулярностей, которые беспрестанно пополняются и меняют весь расклад.

– Допустим.

– Человек окружает себя привычками и ритуалами, иногда разрушительными, иногда чудными, почти всегда избыточными. Он узнает себя в других и утаивает собственную сущность от типа, с которым пересекается в зеркале. Он одержим химерами: любовью и счастьем, истиной и красотой, порядком и покоем. Главная химера, пожалуй, носит имя реальности. Ее считают то жестокой, то невыносимо скучной, то желанной, то какой-нибудь еще. На какие только жертвы ни пускается человек, на какие неистовые ухищрения, чтобы вступить с реальностью в непосредственный контакт, чтобы схватить полноту бытия во всем его многообразии и клокочущем великолепии. На деле же человек вместо погони за бытием следует за тенями, раз за разом попутно отмахиваясь от своих принципов, которые в конечном счете тоже оборачиваются тенями, разве что более плотными и рельефными. Человек расколот и расщеплен на тысячи частей, он обречен на нехватку и навязчивое повторение, но в этом нет ровным счетом никакой трагедии, потому что так работает бессознательное и такова участь субъекта. Он ежесекундно не поспевает за собой и себе не соответствует. Я, например, хочу выглядеть серьезно и солидно, но улыбаюсь в неподобающие моменты. Я многое бы отдал, чтобы быть похожим на английского джентльмена с каменным лицом, который одинаково бесстрастно реагирует на смерть любимого дворецкого и на выигрыш на скачках. Вместе с тем мне известно, что таких англичан не существует, а сам я – всего лишь человек, расколотый и расщепленный.

– Полегче, полегче, – сказала Ира. – Предупреди ты меня о столь роскошной речи, я бы включила диктофон.

– Это не для прессы, – с деланым высокомерием воскликнул Елисей.

– Какие мы заносчивые. Кстати, ты убедил ознакомиться с психоанализом.

– Это моя миссия. Я агент фрейдолакановского знания. Вербую агентов, служу партийным интересам. Если без шуток, то настоятельно рекомендую не откладывать знакомство. Психоанализ – тонкая вещь.

– Тонкая?

– Он не о том, что сказали, а о том, что умолчали.

– Этнография отчасти о том же.

Елисей гордился тем, что сумел увлечь Иру. Он соотносил себя с ней, а она, желал он верить, соотносила себя с ним.

По пути на автобусную остановку Ира в свойственной ей сдержанной манере поблагодарила за вечер и сказала:

– Поправляйся скорее. И сообщи, если что-то понадобится. Все равно что. Даже если просто поговорить и пожаловаться на горло. Я не мастер по дельным советам, но я хотя бы выслушаю.

– Помечу галочкой, что не должен злоупотреблять твоим доверием и ныть по пустякам.

– Все мы иногда нуждаемся в том, чтобы кому-нибудь поныть.

Елисей не обнял Иру на прощание. Встречного движения она не совершила, а нарушать хрупкое равновесие, покоившееся на родстве интонаций и на синхронности шагов, он не решился.

– На каком этаже ты живешь в общаге? – спросил он.

– На четвертом. А что?

– Эх, жаль, что не на пятом. Песню классную знаю.

Когда Елисей остался один, до него дошло, что он с ног валится от усталости. И все же он без колебаний согласился бы хоть каждую неделю устраивать суточные заезды в междугородних маршрутках со сломанными кондиционерами ради таких путешествий по набережным.

Интерлюдия

«Колыма Inn»

Лучшие умы крафтового цеха превзошли себя и соединили два несовместимых элемента: горький, как нестираемые воспоминания об ошибках юности, индийский пейл-эль, и терпкий, как утренняя выволочка от желчного начальника, крепкий чай, известный в народе как чифирь. Хмель и кофеин. Много пьянящего хмеля и много бодрящего кофеина. На роль испытателя сорта был призван доцент из ВШЭ, тертый полемист с безупречным русским языком и четырьмя тысячами подписчиков на «Фейсбуке».

Напиток опалил доценту пищевод, и всполох пробежал по задней стенке сердца. Назрела священная война. «Фейсбук» превратился в сцену, а слова – в орудия. Давний спор о советском наследии забурлил, как адский котел, а вместо дров в пламя полетели политические упреки. Сталин и Ленин. Тухачевский и Власов. Солженицын и Бродский. Прага и Вьетнам, оттепель и застой. Колхозы и заводы, коммуналки и хрущевки. Диссидентские разговоры на кухнях и счастливые лица на майских демонстрациях. Концлагеря плюс электрификация всей страны. Виртуальное число жертв репрессий то росло до шестидесяти шести миллионов, то снижалось до одного. Как в рэп-батле, все рифмовалось со всем: большевизм с татаро-монгольским игом, ненасытность вождей со слезинкой ребенка, методы чекистов с экспериментами доктора Менгеле, вареные джинсы с планом Даллеса, а Крым с предсказаниями Черчилля.

Участники отваливались от полемики один за другим, не вынося запредельного градуса. Сыпались проклятия и заламывались руки. Наконец остались лишь двое: преподаватель-либерал из ВШЭ и его патриотичный оппонент, обезумевший от сознания собственной правоты. Он напирал по всем фронтам. Казалось, у тертого полемиста нет шанса. Тогда он высунулся из-за бруствера и воззвал к перемирию. Этот благородный жест, наивный и трогательный, был встречен соперником с радостью.

Никакие идейные распри не стоили перегрызенных глоток и забитых до отказа бан-листов. Бывшие противники стиснули друг друга в объятиях. Доцент вынул флягу с колымским пейл-элем и разлил его по жестяным кружкам, как по кубкам. Палачи и жертвы исчезли. Их место заняли ублаготворенные наследники великого прошлого.

Марк

Они встретились на «Октябрьской» и побрели в сторону Парка Горького, огибая лужи. Анна, так и не снявшая перчатки, демонстративно убрала руки в карманы пальто. Ее красная, как вино пинотаж, помада идеально вписывалась в нуарные тона московского марта. Разговор не клеился. Марк и Анна больше заботились о том, чтобы поддеть друг друга, чем найти общие темы. Он фамильярно называл ее Аней, а она высмеивала его ботинки.

– Постой, – сказал он. – Ну и лужи, видишь? Такие большие, что в них скоро рыбу ловить начнут.

Неуклюжая шутка изменила все. Они прекратили быть частью мрачной действительности. Анна вынула руки из карманов, ее голос потеплел. Она предложила поужинать и, услышав согласие, виновато уточнила, будет ли Марку удобно и не нарушает ли она его планов. Он насилу убедил Анну, что она не обуза, и прижал ее к себе, жмурясь от летевшей в глаза мороси.

Пожалуй, чересчур сентиментально.

Даже без «пожалуй». Очень-очень сентиментально. Имей Марк координаты сценариста его снов, уволил бы плута без выходного пособия. Хотя бы по той причине, что сны искажают воспоминания.

Обнаружилось, что Марк заснул в банном махровом халате. Недопитый виски в бокале источал, как и вечером, дымно-резиновый аромат. Хорошо еще, что не приснился теракт в метро или спаленная мебельная фабрика.

Марк выплеснул виски в раковину, умылся и тщательно, на манер хорошего мальчика с иллюстраций в букваре, причесался перед зеркалом. Анна и ее яркая помада не выходили из головы. Тогда Марк выпрямился, наполнил легкие воздухом, задержал дыхание и заученно напряг мышцы таза. Раз, два, три… Через полминуты Марк резко наклонился и отрывистыми выдохами выпустил остатки кислорода через рот. Со стороны это, наверное, смотрелось дико. Не пополняя запасов воздуха, Марк принял строевую стойку и втянул живот до предела. Грудная клетка приподнялась, расстояние между ребрами будто схлопнулось, а к солнечному сплетению из самых низин потянулся ток, собираясь в шар. Когда шар достиг размеров теннисного мяча, Марк расслабил диафрагму и сделал вдох, затяжной и глубокий. Теннисный мяч растворился, и ток послушно растекся по артериям и сосудам.

Отдышавшись как следует, Марк дважды повторил шестое ритуальное действие. Им овладело ощущение благостного покоя, с которым и подобает встречать утро.

Чистя зубы, Марк заметил красные следы на щетке. Кровоточащие десны не сбили бодрый настрой.

Погода располагала к прогулкам – перед завтраком, после него, вместо него. Марк понимал, что здесь не Ростов, не юг, и потому стремился насытить себя бабьим летом и открыть себя последним дружелюбным солнечным лучам. В декабре же можно махнуть в Сочи или в Судак, а можно лежать целыми днями в теплой ванне среди бугров пены и отмокать до весны. Если разнеженная душа потребует встряски, то есть и такой аттракцион: во время приема ванны топить в ней фены, радиоприемники и мобильные телефоны, пока они подзаряжаются. Риск испустить дух не выше, чем в путешествии дикарем по Забайкалью, зато опыт с электроникой чище и в некотором смысле артистичнее.

Проигнорировав завтрак в отеле, Марк устроил променад по аллее и приблудился в псевдояпонской забегаловке с телевизором, настроенным на «Муз-ТВ». Полуденное безлюдье умиляло и придавало обстановке почти домашнее очарование. В меню отсутствовали роллы с креветками, а из сахарницы, снабженной дозатором, не сыпался сахар. Молодая ведущая хит-парада на царапающем ухо сленге представляла исполнителей – один незнакомее другого. Марк представил, что очутился на кухне у тетушки-домохозяйки, которая, хоть и не блистала кулинарным мастерством и не питала к племяннику трепетных чувств, все равно радовалась его визиту.

С «Филадельфией» в черном пластиковом контейнере Марк расправился под трек о маленькой стервочке, с которой бойз-бэнд из трех рэперов обещал разделить судьбу и фамилию. Роллы разваливались на части от соприкосновения с разбавленным соевым соусом, а сливочный сыр напоминал смесь подсоленного творога с акционным майонезом. Тем не менее благодарный «племянник» похвалил персонал за отменное кушанье и первостатейный сервис.

– Уношу в душе кусочек Азии, – польстил Марк официантке на прощанье.

Он не выстраивал маршрутов и планов и не сверялся со спутниковым навигатором. Его не торопили веление сердца и стрелки часов, не гнали в путь зависть и злоба. Марк полагался на спонтанность. Он шагал в направлении звуков светофора и на позолоченные кресты храмов в отдалении, миновал затянутые жухлым бурьяном пустыри и стихийно возникшие автостоянки, с опаской обходил настороженных уличных собак, пересекал безликие дворы с песочницами и турниками или без песочниц и турников. Время, утратившее ценность даже в презренном денежном эквиваленте, ярмом висело на плечах. Вынужденное существование по ту сторону экономии и расточительности, по ту сторону обид и притязаний, веры и безверия выключило Марка из укорененных практик межчеловеческого обмена, к которым так или иначе сводилось все многообразие культур, какие они есть.

За очередным поворотом подстерегала круглосуточная рюмочная с загадочной надписью на вывеске:

Бар «БАР»

Помимо пожилой продавщицы-барменши за прилавком, в тесном зале за круглыми стойками порознь выпивали два типа. Первый, почетный пьяница в костюме-двойке верблюжьей расцветки, водолазке и мокасинах, закусывал водку бутербродами с сельдью и сплевывал косточки в салфетку. Второй, похожий на комбайнера или тракториста амбал в джинсовке и рабочих штанах, надвинув на лоб бейсболку, смотрел из-под нее «Муз-ТВ» и потягивал пиво из кружки. Стену украшал выцветший плакат с Майклом Джексоном, на подоконнике в кашпо из пластиковой бутылки морщился неказистый кактус.

Марк заказал две стопки дагестанского коньяка и шоколадку, которую разломил на дольки. Хит-парад давно закончился, и по телевизору шел в записи концерт незнакомой группы.

– Не пойму, брови у нее настоящие или нет, – прохрипел верзила пропитым голосом, следя за передвижениями вокалистки на экране.

Выпивоха словно ни к кому не обращался, хотя Марк зуб дал бы, что тот заскучал и захотел общения.

– Точно не настоящие, – сказал «тракторист» неопределенно. – Хотя хер его знает.

Будет ему общение.

– Вы какие брови предпочитаете? – откликнулся Марк. – Натуральные или татуированные?

Амбал с удовольствием принял вызов.

– Натуральные, какой вопрос! Фальшивым бровям я верю не больше, чем восстановленной целке. А тебе какие нравятся?

– И мне натуральные. Можно и без бровей.

– Это как? – Выпивоха обеспокоился. – Уродина же получается.

– Не факт, – возразил Марк. – В классической живописи немало женских образов, чье очарование не испорчено отсутствием бровей. Джоконда та же. Или девушка с жемчужной сережкой. Видели эту картину?

– Какую?

– «Девушка с жемчужной сережкой».

– Не. А кто нарисовал?

– Вермеер. Учитывая, что девушка с жемчужной сережкой еще и в тюрбане, я не исключаю, что она вообще лысая. Впрочем, это не главное. Главное – душа.

Марк невозмутимо опрокинул стопку и откусил краешек от шоколадной дольки. «Тракторист» удержался от недоуменных жестов вроде поскребывания в затылке и решительно потребовал от продавщицы по новой наполнить кружку «Жигулем».

– Таких певичек на эстраде теперь до херища, – завел он разговор снова. – Ни рожи, ни голоса, зато звезда.

– Пустышки, – поддакнул Марк.

– Во-во. Знаешь, как этих звезд делают?

– Нет.

– Тогда слушай. Заводит, короче, продюсер любовницу. Чисто потрахаться. Месяц пялит ее раком, два пялит, потом ему надоедает. Он от скуки и начинает ее раскручивать. В студию возит, на сцену пропихивает, реклама, то-се. Так обычная блядь и превращается в звезду.

– Мощно.

Марк уважительно потряс подбородком.

– А то. Это мы тут с тобой пиво просроченное пьем, а в эту минуту в шоу-бизнесе несмешные деньги куют.

Верзила с чистой совестью отступил со своей кружкой. Он, завсегдатай подобных питейных центров, восстановил пошатнувшийся авторитет в глазах лощеного балабола, посмевшего на чужой по всем меркам территории поминать классическую западноевропейскую живопись.

Согласно Марку, проблема большинства мужиков заключалась в том, что они простосердечно думают, будто высоколобые типчики с правильной речью и культурными отсылками ни о чем, кроме прекрасных книжек, не ведают и боятся суровой изнанки жизни, как боятся клубка змей, осиного гнезда или неизвестной слизистой субстанции. Пролетарии самонадеянно полагают, будто уж они-то смекнули, что к чему в этом пропащем мире, и на этом основании приписывают себе неоспоримое преимущество перед высокообразованными лопухами, мягкотелыми и педантичными до зубовного скрежета.

Покинув бар, Марк вызвал такси до Фламандской набережной. Он успел привязаться к ней за неделю пребывания в Элнет Энере. Набережная символизировала ни много ни мало цивилизацию – всю, целиком, от первых алфавитов до беспилотного такси. Здесь, на набережной, властвовала помпезность, любовно возведенная из неуместных элементов. Коллективный демиург в лице градостроителей безо всяких на то отчетливых причин возжелал соорудить в своем отечестве целый квартал по образу и подобию бельгийского барокко и воплотил безумную мечту. В однотипных домах из красного и желтого кирпича с мраморными вставками, словно перенесенных на аэробусах из центра Брюгге, Марк видел памятник человеческому духу, ведомому неизъяснимыми прихотями и непредсказуемыми дерзаниями. Этот дух не делал ставку на необходимость или гармоничность, его не волновали мелочи вроде отсутствия скамеек на набережной или украденных оттуда зеленых урн. Мнительные бюргеры, приколотые к повседневным заботам, точно безвкусные брошки к бабкиному платью, усматривали в набережной всего лишь насмешку над их нуждами, всего лишь аферу по расхищению народных денег, всего лишь доказательство, что господа тысячей путей попирают рабов без снисхождения к их горькому ропоту. Между тем демиург воздвиг помпезный квартал не ради увеличения своего и без того раздутого капитала. И не ради увеселения завистливых и беспомощных бюргеров. И не ради скромной похвалы от владыки – того, что на фоне Кремля торжественно обращается к подданным в последние пять минут каждого года. И не ради беспечных парочек, что высыпают на набережную весной, будто после зимней спячки. И не ради далеких потомков с обтекаемыми силуэтами. Демиург воздвиг квартал ради того, чтобы оправдать свою миссию и возвеличить человечество в глазах Всевышнего, незримо наблюдающего за своими сынами и дочерьми из-под косматых бровей.

Марк отобедал в ресторанчике с беледышской кухней. Здесь пахло домашней снедью и хорошим маркетингом. Суп с кислой капустой и коноплей порадовал, как, впрочем, и обжаренное с грибами и яблоками щучье филе, и знаменитые трехслойные блины, и чайник душистого травяного настоя. Галантный официант щеголял в национальном костюме из длинной белой рубахи из льна, перетянутой на животе ремнем, широких черных холщовых штанов и кожаных сапог до колена. Гарсон заверил, что щуку для блюда выловили вчера в кристально чистом озере, а напоследок вместе с чеком положил пластинку «Орбита».

По всей длине набережной на почтительном расстоянии друг от друга высились памятники: Елизавета верхом на скакуне, свадебная пара князя Ренье III и Грейс Келли, рыбак с сетью, водовоз с затравленной лошадкой, какой-то местный деятель искусства с книгой и пером в руках. Шагая вдоль них, Марк отмечал и палитру госучреждений, размещенных под сенью зеленых кровель фламандского зодчества: Минсельхоз, эндокринологическая клиника, международная школа с преподаванием на пяти языках… Страннее всего казалось сочетание под одной крышей Музея матрешек и общественной приемной правящей партии, разделенных только дверями.

Весело, наверное, притвориться сказочным простаком, который, мечтая творить добро, явится в общественную приемную правящей партии и на голубом глазу предложит ряд блестящих идей по приближению светлого будущего. Например, раздавать сухпайки в электричках. Либо организовать дни бесплатного проезда в городских автобусах. Либо построить рядом с мэрией огромный дом для путешественников.

Марка часто посещали мысли о невинных проделках. Иные идеи так и угасали в бесплотных фантазиях, а иные он с удовольствием проворачивал. Так, в Петербурге Марк симулировал кражу дрели в магазине для ремонта, а по центру Воронежа расклеил ложные объявления о пропаже длинношерстных котят с тигровым окрасом.

В конце набережной из земли торчала металлическая конструкция в форме дерева, на ветвях которого вместо листьев гроздьями свисали разноцветные замки с именами возлюбленных и датами. Сегодня Марк добрался сюда впервые и с любопытством изучил эти свидетельства громогласного и оттого сомнительного счастья. Маши беззастенчиво плюсовались с Сашами, Димы спевались со Светами, Оля образовала сердечный союз с Олегом, даже некий Борис обрел свою Алевтину.

Марка на замках не нашлось. Ни с Анной, ни с кем-то еще.

И так всегда.

А ведь он не Любомир, не Геворг и даже не Рубен.

Перед возвращением в отель Марк заглянул в супермаркет за лимонадом. За линией касс, рядом с камерами хранения, у всех на виду стоял стеклянный ящик для пожертвований на строительство церкви. На дне его покоились монеты и немногочисленные мятые купюры. Вместе с лимонадом Марк купил красную ручку-роллер, которую постоянно держал при себе, накарябал на тысячерублевке слова «Для лучшего храма во Вселенной» и бросил в ящик. С него не убудет.

Уже в холле гостиницы перспектива очередной вечер проваляться на кровати в обнимку с бутылкой возрастного скотча потеряла свою привлекательность. Если бы Марк сочинял стихи, писал картины или хотя бы вел блог об искусстве, то без зазрения совести мог бы расправляться с временем как угодно, однако без возвышенного занятия, которое оправдывало бы любые слабости, ежедневные пьянки в четырех стенах люксового номера вызывали у Марка острые приступы чувства вины. В одиночестве его терзали воспоминания, и он нуждался в людях, пусть даже в бесцельном наблюдении за случайными прохожими и в куцых диалогах с персоналом. Поэтому, вместо того чтобы подняться в свою уютную камеру, Марк побрел в «Рекурсию».

Благодаря бесподобным креветкам и упоительным кислым элям бар занимал второе место в личном рейтинге Марка после Фламандской набережной. В «Рекурсии», в отличие от рюмочных для луженых глоток, собиралась разборчивая публика. Она шутила, праздновала, обменивалась новостями. Здесь пили за сокровенные мечты и выбалтывали секреты – кто по расчету, а кто под натиском хмельных паров. В посетителях проглядывали забавные провинциальные нотки, выраженные прежде всего в излишней озабоченности свежими поветриями, будь то ориентиры в одежде, еде или сленге. Марк, предпочитавший легкую небрежность и помятость в наряде, отмечал, что его ровесники из Элнет Энера, одетые в выбеленные зауженные джинсы, в приталенные рубашки с подвернутыми рукавами и платья безупречного кроя, обутые в кроссовки стоимостью в половину зарплаты, по сравнению с ним представляли прямо-таки авангард вкуса. Впрочем, эти милые чудачества Марк переносил без раздражения, потому что с ними в комплекте шли такие ценные качества, как присущие молодости здоровая беспечность и аллергия на идеалы.

Марк прикипел к «Рекурсии» еще и потому, что угодил в ней на экспрессивную лекцию от блистательного фрика. Про себя Марк окрестил его Августином. Уличный философ тогда вещал о зрелости и незрелости, и Марк с удовольствием посмотрел бы на новое его выступление.

Оформляя заказ у стойки, Марк поинтересовался у бармена:

– Какая у вас общая численность населения?

– Не такая маленькая, – сказал бармен и подмигнул.

Креветки принесли в означенный срок. К тому моменту Марк уже справился с бокалом кислого эля и попросил вторую порцию этого восхитительного напитка, от которого заворачивалась слюна и лесенки из морщин выстраивались вокруг глаз. Заняв себя выколупыванием даров моря из розовых панцирей, Марк ловил ухом случайные фразы из потоков речей, доносившихся со всех сторон.

– Это не проблема для композитора достаточно гениального…

– Ополаскиватель для рта я бросила, когда нечаянно проглотила вместо него шампунь…

– У него было четыре стула, а он поскакал за табуреткой, как индюк…

– Ты не ты, если… Если твоя… Если с тобой… Короче, ты не ты, если не ты…

– Не сдавайся, рационализируй!

Последнее выражение Марк мог бы сделать своим девизом.

Внезапно речи оборвались. Стихла и музыка.

Марк оторвался от тарелки и увидел уличного философа. Серая водолазка висела на нем как мешок, из горловины которого торчала косматая голова, насаженная на кадыкастую шею. Штаны цвета хаки и десантные ботинки на перекрестной шнуровке добавляли образу воинственности, как и увесистая трость.

– Узрел я бесчинства ваши, и сердце мое сжалось от тоски, – провозгласил Августин.

Он потопал вдоль барной стойки, постукивая тростью по кафелю перед собой, как слепец. На середине пути философ встал и метнул яростный взгляд на бармена.

– Пива мне! И не вздумай меня отравить, шелудивый пес.

Бармен не посмел ослушаться. Он наполнил граненый стакан и робко, почти по-лакейски, вычерпал ложечкой пену. Августин настороженно понюхал напиток и пригубил его.

– Всяких я вижу среди вас, – обратился оратор к публике. – Лукавых и простодушных, скупых и расточительных, сановитых и безродных. Есть среди вас те, кто открыто предается низменным страстям, а есть и те, кто прячет гнусные помыслы в тайных уголках души и притворяется приличным. Есть те, кто разнуздан и зол, как бешеный вепрь, а есть и те, кто смирен и труслив, как лабораторная мышь. Но нет среди вас детей.

Философ глотнул пива.

– Осмотритесь вокруг. Изучите лица ближних своих. Напрягите затуманенный разум. И ответьте – не мне ответьте, а себе – на вопросы: «Где все дети? Почему здесь их нет? Разве может так статься, что среди веселья и шума нет ни одного ребенка?»

Августин опустошил стакан и требовательно постучал им по стойке. Бармен верно истолковал сигнал и вторично поднес стакан к крану.

– На какие только уловки вы не идете, чтобы казаться красивыми. Втираете пудру в щеки, стрижете усы и бороду у цирюльника, нянчитесь с волосами, укладывая их то так, то сяк. Расписываете свои тела сатанинскими миниатюрами. Наращиваете мышцы на тренажерах. Примериваете тысячи платьев, чтобы найти свое. Возитесь с побрякушками, точно собачники с щенками. Жеманно облизываетесь, наблюдая за собой в зеркале. И вот вы, прихорошенные, ухоженные, являетесь сюда, чтобы сразить всех своим великолепием. Разве не в этом ваша презренная слабость?

Посетители сидели придавленные. Даже Марк, прекрасно сознавая, что философ всего-навсего эпатирует публику, чувствовал себя так, словно вместо заводного боевика угодил на фильм о Холокосте.

– Ты несправедлив к нам, проповедник, возразите вы мне. Вовсе не из тщеславия мы наряжаемся, скажете вы, вовсе не жажда возвеличиться движет нами. И вы будете правы. Элегантное одеяние, румяна и белила – это не орудие вашего честолюбия, а лишь шторка для тех душевных язв, что поразили вас за годы скитаний в подлунном мире. Вы не желаете выставлять напоказ ваши червоточины и облекаете себя в пленительные наряды, как просвещенный грешник облекает низкие думы в изящные словеса. Вы щадите ближних и потому оберегаете их от сокрытого в вас злонравия так долго, как можете.

Августин отпил пива и причмокнул.

– И поэтому говорю я вам: осмотритесь вокруг и изучите лица ближних своих. Среди вас нет детей. Нет ваших драгоценных чад, нет младших братьев и сестер, что с невинными улыбками играют в машинки и куклы. А нет их потому, что вы стыдитесь перед ними. Вы стыдитесь язв и червоточин. Вы боитесь, что дети узрят вас развязными и болтливыми, с ухмылкой вкушающими аббатский эль и ванильный стаут. Вы не приводите сюда детей, ибо осязаете свою испорченность. Вы не хотите напоминать себе, что дети, в отличие от вас, не кутаются в шелка и не примеряют на себя чужие мечты, вульгарные и патогенные. Дети честны, а вы не можете позволить себе такую роскошь, как беззаветная искренность.

Философ отодвинул от себя недопитый стакан.

– О дети! О невинные чаяния! О растоптанные мечты! О младенческий плач! Призна́юсь, что мне тяжко выносить его. Мне тяжко видеть, как бессловесные существа задыхаются от крика, как они краснеют, надрываются, судорожно колотят ногами воздух. Этот бесформенный вопль есть не что иное, как выплеск отчаяния, захлестнувшего ребенка. Ребенка, который еще не овладел речью и не выучил слово «хтонический», но уже постиг, до какой степени хрупка его жизнь, сколько в ней мрака и горя. Когда фрустрация и уныние одолевают нас, мы лепим улыбки себе на уста. Мы малодушно уклоняемся от страха. Но не таковы дети. Они не стесняются кричать и плачем корят нас за то беспросветное бытие, в которое мы по легкомыслию забросили их.

Августин схватил трость двумя руками и выставил горизонтально перед собой, точно норовя ее погнуть или сломать.

– Нет! – воскликнул он. – Не будут наши дети расти во мраке! Не будут стыдиться себя и покупать прощение у самозванцев! Не будут верить лживой рекламе и выплачивать повышенные ставки по ипотеке! Мы воспрянем ото сна и соорудим для них лучший из миров. Мы украсим его дворцами с анфиладами и райскими садами. Да будет так!

– Да будет так! – нестройным хором поддержала публика.

– Да не предаст нас воля наша, да не застынет кровь в жилах при виде сатанинского отребья. Да не убоимся мы зла и укрепим добродетель в сердцах наших. Аминь!

– Аминь!

По дороге в гостиницу Марк размышлял над лекцией. Что-то в ней такое было. Что-то кроме комического осадка. Что-то неподвластное расшифровке. Сам Марк, отформатированный и переформатированный, давно перестал вопить и плакать, хотя в глубине души соглашался с детьми, орущими в колясках без заметной причины. Как мужчина, полноценный ли, нет, неважно, он не мог впадать в истерику из-за оцепившей его безнадеги, и единственное, что ему оставалось, – воспринимать Вселенную не очень серьезно. Другого выбора нет, разве что топить в ванне фены и радиоприемники.

Ира

В действительности она угадала, какую песню о пятом этаже имел в виду Елисей. Расшифровала предназначенный для нее код.

И эта расшифровка привела ее в замешательство.

Мосты в этом городе не разводят. Фамильярные коты, пожалуй, по дворам разгуливают, однако это ни о чем не говорит.

Ира не отрицала, что с момента знакомства с Елисеем ее жизнь преобразилась. Изменилась сама точка зрения. Ира тепло поговорила по телефону с мамой, перестала злиться на Рому и его аморальную семейку, а также набрала в библиотеке кипу книг по беледышской истории и мифологии. Существенней всего, что отпустил страх, будто тот человек из «Вайбера» в любую секунду ворвется в ее жизнь с беспардонным «Эй, подруга!». Пусть хоть каждый день заводит аккаунты взамен заблокированных и рассылает бредовые послания – Ира не позволит себе даже встрепенуться хоть раз.

С Елисеем Ира не боялась проронить глупость, и до него она ни с кем не чувствовала такой тонкой связи, установившейся за столь короткий срок.

А еще порядок вещей подсказывал, что за полосой теплых лучей неумолимо следует тусклый образный ряд. Иру растрогало, что Елисей на остановке не кинулся ее лапать под предлогом прощальных объятий и вообще избежал всех этих тактильных обрядов, которые в глазах большинства превращают собственничество в законное, если не благопристойное, обладание. Но рано или поздно Елисей попытается – само собой, деликатно и чутко – сократить расстояние. И что тогда?

Какая же она простушка в том, что касается личного и сокровенного! Ей проще разоблачить хитроумного бизнес-тренера или по заветам Леви-Стросса разобрать структуру мудреного мифа, чем разгадать замолчанные эмоции и скрытые сигналы, которые на раз считывает любой школьник старше пятнадцати.

Наверное, лучше всего будет напрямую обозначить границы приемлемого и неприемлемого. Обозначить, а после честно спросить, по нраву ли ему некто Ирина Алексеевна с ее завышенными требованиями или нет. По зубам ли ему этот вызов с сомнительными перспективами?

Все это Ира прокручивала в голове, пока переписывалась с Елисеем в преддверии третьей встречи.

Ира поведала, что в детстве играла в солдатики и представляла себя в Красной армии летчицей или снайпером. Елисей в ответ рассказал о Трехгорном, где рос. В закрытом уральском городке, образованном вокруг завода по производству ядерного оружия, не совершалось ни убийств, ни ограблений, ни дебошей и жителей окружал стерильный купол безопасности.

Ира призналась, что вычеркнула из подписок в «Инстаграме» бывшую сокурсницу, которая в постах завидовала чужой внешности, чужим путешествиям и достижениям и заражала этой завистью других. Елисей по секрету шепнул, что не следит за лентой в «Инстаграме», а использует его, как заправский циник, лишь для продвижения пивного блога.

Выяснилось, что оба предпочитают динамичное кино и не выносят затяжных кадров Тарковского, что оба не терпят эстетства, опозданий, светского трепа, сломанных банкоматов, жирной пищи, клубной музыки, анекдотов про блондинок и рассказа про неношеные детские ботиночки из шести слов.

Ира выслала Елисею фото рекламного щита с призывом «Развивайся прозрачно!». Так местный депутат напутствовал малых предпринимателей.

А как развиваешься ты?)

Мутно и нелинейно, как и положено расщепленному субъекту.

Аналогично, товарищ Елисей)

Через минуту Елисей отправил снимок закусочной с надписью «Pancakes».

Ты при этом слове тоже вспоминаешь случай Человека-волка?

Прости?

Ну, Сергей Панкеев – Человек-волк, один из самых известных анализантов Фрейда.

Ира погуглила, прежде чем откликнуться.

Слишком тонкая шутка для меня, чтобы оценить сразу) Но отныне блины для меня повязаны с психоанализом так же прочно, как Грейс Келли с князем Монако)

Иру более чем устраивало, что Елисей не закидывает ее ежечасными посланиями и не впутывает в нудные ритуалы вроде обмена пожеланиями доброго дня и спокойной ночи.

* * *

В университете начались занятия. Компанейская Даша тут же подружилась с одногруппниками и вбросила идею насчет волжского пикника, которую, впрочем, нестройным коллективным решением отложили до весны. Ира же пока повременила с тесными знакомствами. Желая побыстрее приступить к исследовательскому проекту, она условилась о встрече с научруком.

Профессор Алла Максимовна, сухопарая дама в строгом винтажном костюме из твида и с заколотыми в пучок волосами, выразила легкое недоумение по поводу бескрайнего энтузиазма магистрантки. Трескучим голосом, отдаленно напоминающим дробь аиста, профессор сообщила о тех научных направлениях, по которым могла бы курировать Иру в ее этнографических рейсах, как с претензией на метафоричность выразилась сама Алла Максимовна.

– В первую очередь и главнейшим образом это область сакрального знания у беледышцев, – сказала она. – Магические техники, куклы-обереги, пища на обрядовых праздниках. Дикорастущие растения и колдовские свойства, которые этим растениям приписывают. Орнамент в одежде, несущий защитную функцию.

Ира, хлопая ресницами, взирала на Аллу Максимовну, пронизанную с головы до пят ученым скепсисом, инъецированную торжеством победившего разума, впитавшую со школьной скамьи язык истмата и диамата, чуткую к дыханию рынка и голосу догмы. Консервативную и расчетливую. Почетный доктор наук, повернутый на магических техниках и куклах-оберегах, выбивающий на них гранты. Что важно, это никому не кажется странным.

– Вместе с тем вы, Ирина, можете присмотреться к блоку тем, связанных с беледышской культурой еды. К примеру, почти не изучен распространенный до 1917 года рацион коренного населения в зимнее время года. Мало сведений о традициях лечебного питания. Кроме того, не возбраняются и компаративистские исследования. Тот же беледышский стол интересно сравнить с кухней других территориально близких малых этносов.

Заполнившая две страницы блокнота мелким почерком Ира пообещала за неделю определиться, к чему лежит душа.

– Неделя – это слишком мало. Даю вам на раздумья две.

Напоследок Алла Максимовна продиктовала телефон Япара Шалкиева, краеведа и видного представителя местной общины, а также известила, что в Институте беледышской энциклопедии в четверг после каникул соберется совет по защите беледышского языка. Ире, как специалисту по малым народам, будет полезным понаблюдать за собранием и лично оценить, какие меры принимает республиканское правительство для спасения национальной культуры.

Явившись в четверг в Институт беледышской энциклопедии, Ира еще до начала действа сообразила, что «полезно» – это не то слово, которое измерило бы ее пребывание здесь. Комиссия, занявшая конференц-зал, меньше всего походила на спасателей с высокой миссией. Ира застала типичный сбор должностных пустоцветов, щеголяющих в презентабельных костюмах и деловито щелкающих замками на кожаных кейсах. Это была порода функционеров от образования, которые числились одновременно в пяти-шести исследовательских штатах, перемещались с конференции на конференцию, вели вебинары с наукоемкими названиями и для пухлости портфолио издавали никому не нужные монографии и методички. Задача этих функционеров состояла в том, чтобы переводить злободневные проблемы в отлаженное бюрократическое русло.

Совет расположился за широким круглым столом с черными микрофонами, на манер гибких щупалец торчащими из пультов. Председатель в пиджаке лакричного оттенка взял слово.

– Приветствую всех после каникул, коллеги, на нашей установочной встрече, – сказал он. – Надеюсь, вы плодотворно отдохнули и накопили много сил для содержательной работы.

Непроницаемое лицо председателя с ястребиным носом не выражало ни надежды, ни избытка накопленных сил, а лишь источало безграничную компетентность. Его седые волосы разделял четкий, словно проведенный по линейке пробор.

– Прежде чем возобновить нашу работу, попрошу всех засвидетельствовать свое присутствие. По завершении передайте контрольный лист с подписями секретарю. Анна Евгеньевна, проследите, пожалуйста, за выполнением процедуры.

Председатель пустил список по столу и приступил к рассказу об изменениях в составе комиссии. Сначала вспомнили тех, кто ее покинул, а затем представили новых членов, поголовно почетных и возрастных, обладателей ученых степеней и наград. Ире все эти имена и фамилии с длинным хвостом из регалий ни о чем не говорили.

– Перед тем как наметить планы на грядущий период, освежим в памяти минувшие достижения. Анна Евгеньевна, запустите нам презентацию.

Когда презентацию настроили, председатель вооружился пультом и продолжил служебный монолог, бесстрастно комментируя таблицы и диаграммы на слайдах. Столько-то учеников в республике выбрали изучение беледышского языка в рамках школьного курса. Столько-то детей пополнили садики, где воспитание осуществляется на беледышском языке. В ряде гимназий в тестовом режиме запущена экспериментальная линейка учебников. В двадцать шестой раз прошел фестиваль народной песни и пляски «Мечты полет отважный». В семнадцатый раз вручена литературная премия «Родное сияние» имени Кежвата Сурая в номинациях «Проза» и «Поэзия». Музей композитора Стефана Кемайля открылся после реставрации. Бывшей улице Дегтярной присвоено имя летчицы Матри Кельге, героя Советского Союза. На национальном телеканале «БТВ» стартовал цикл передач об истории родного края для подрастающего поколения. Стартовали съемки двенадцатичасового детективного телесериала «Изгой» полностью на беледышском языке. На «Google Play» и «App Store» появился удобный навигатор полностью на беледышском языке. Подготовлена озвучка первого сезона сериала «Зачарованные» на беледышском языке, премьерный показ состоится в октябре. Подготовлен перевод на беледышский язык книги «Гарри Поттер и философский камень»…

Ира с присущим ей недоверием всматривалась в слайды, удостоверявшие в победоносном шествии беледышской культуры по просторам Вселенной. Обстоятельное наступление по всем фронтам со смутными намерениями. Как будто в одичавшем саду проложили дорожки из гравия и украсили их арками с клематисом. Именно солидность речи председателя, рапортовавшего о прогрессивном развитии и передовых моделях организационной деятельности, подбивала Иру на подозрения, что за изнанкой благолепного фасада из народных фестивалей и переводов «Гарри Поттера» творятся темные дела. Если тебя закармливают цифрами и фактами, что-то нечисто.

О планах на осень поведал другой статусный старикан, столь же флегматичный, как и его начальник. Хотя Ира не вслушивалась, она краем уха ухватила новость о постановке на беледышском языке шекспировской «Бури» на сцене национального драматического театра.

Возвращаясь в общагу с заседания, Ира раздумывала, рассказать Елисею о комиссии или нет. Решила, что нет, ему будет скучно.

* * *

На пиво по пятницам, обретавшее черты доброй традиции, Елисей нарядился в куртку из кожзама, потертые чиносы и черные кеды. Из-за этого образа вкупе с длинными каштановыми прядями и непринужденной улыбкой на обветренных губах Елисей смахивал на рокера старого пошиба, постигшего азы мастерства в гараже, а не в школьном оркестре или чистенькой студии.

– Ты когда-нибудь играл в группе? – поинтересовалась Ира.

– О да. Черная страница моей биографии.

– Почему?

– Мало того что мы были молоды и пьяны. Проблема в том, что мы были молоды, пьяны и бездарны. Собирались в пустовавшем цехе пухо-перьевой фабрики и лабали панк-рок среди станков.

– Как вы назывались?

– Угадай. Даю тебе десять попыток.

– Когда в прошлый раз я угадывала твое имя, получилось не очень. Так что я пас.

– Хотя бы одно предположение.

– Что-то фрейдистское. «Панкейки»?

– Нет, тогда я дедушкой не увлекался. Та-дам! Вокально-инструментальный ансамбль «Блевотная миля»!

– Ну и фантазия.

– Шучу-шучу! Но такое название басист по первой предлагал. Мы ругались, бранились, а затем нарекли себя «Стальными пиротехниками».

– Опять прикалываешься?

– Ни разу. Перед тем как распасться, мы даже записали сингл. «В поисках тени». Хочешь спою?

– А я точно выживу после него?

– Три к четырем, что выживешь.

Елисей состроил величественную и яростную гримасу, словно принес не мир, но меч.

– Глаз воспаленный цепляет на стенах нервные тени двуличной системы, – напел он с гротескным пафосом. – Мертвое небо и опыт бесценный – вот и все наши с тобою тотемы.

Ира замахала руками.

– Нет-нет, прекрати травмировать мои уши. Я не вынесу.

– По-твоему, мы не имели шансов на успех?

– Ни малейших.

– Считаю так же. Думаешь, нам пока рано знать друг о друге такие вещи?

– Слишком рано. Я не готова к черным страницам твоей биографии. Лучше перейдем к питейной части.

Елисей побрел к барной стойке. Ира вздохнула. Жаль, что ему нельзя пить до сих пор.

Незадачливый рокер скоро вернулся с апельсиновым соком для себя и пивом для Иры. Мутный рыжий цвет напитка колебался между печеной тыквой и ржавчиной, выскобленной с газовой плиты.

– Морковный эль «Бабушкина грядка», – отрекомендовал Елисей. – Сварен по фермерским традициям.

– Бьюсь об заклад, что фермеры об этих традициях и не слыхивали.

Ира присмотрелась к зернистым пузырькам, рвущимся на поверхность.

– Ты уверен, что он несладкий?

– Бармен ответил, что нет.

Ира отпила. Бармен не обманул. Во вкусе и впрямь ощущалась печеная тыква, только без приторности. И кабачок. И еще что-то с грядки. Эль чуть вязал и чуть сушил рот, но опыт любопытный.

– Я с диастемой похожа на кролика, – сказала Ира. – Поэтому морковная тема к месту.

– А диастема – это?

– Щель между передними зубами.

– Забавно. Не, я такой символический ряд в уме не прокладывал.

Ира слегка захмелела. Все двигалось своим чередом.

– Как твое горло?

– Никаких перемен. От целебного воздуха средней полосы тоже нет толку. Слизистая атрофирована, разве что кашель поумерил хватку.

– Что говорят врачи?

– Я к ним не наведывался.

Произнеся это, Елисей увел взгляд и потянулся за зубочисткой на столе.

– Ты чего, ну? Обязательно сходи к лору. Не оттягивай.

– Да я в курсе. Был загружен на неделе. Занимался документами, искал работу.

– Если тебе понадобятся деньги, то я поделюсь, – предложила Ира. – На доктора, на лекарства. У меня большая стипендия, ты меня не обеднишь.

– Тебя я еще не обкрадывал, – сказал Елисей. – Нет, друзья меня обещали по знакомству отвести к специалисту. Проблема не в оплате, а в нехватке времени. Но спасибо.

Ира про себя предположила, что дело не ограничивается нехваткой времени, и решила не допытываться насчет истинных причин. Неполная правда – это не всегда ложь.

– Обязательно сходи к лору, – повторила Ира. – Я за тебя волнуюсь.

Шумная студенческая компания освободила соседний стол. В баре внезапно образовался островок пустоты, как на месте снесенного дома. На лице Елисея уже не гуляла беззаботная улыбка, как в начале встречи.

Он молчал и беспокойно катал между пальцами пакетик от зубочистки.

– Я мнусь в моменты, которые принято называть торжественными, – вымолвил он наконец, направив взор на остатки пива в бокале Иры. – Эта невыносимая приподнятость, эти застаревшие формулировки. Заскорузлые клише. Как будто тебя пригласили на сцену за «Оскаром» и обязали произнести набор этикетных фраз, чтобы помучить перед триумфом. Впрочем, это неудачное сравнение. Забей.

– Ты о чем? – не поняла Ира.

– Обычно я доверяюсь иронии, а сейчас не могу. И это раздражает.

– Так, я запуталась. Я что-то не так сказала? Что тебя раздражает?

– Что не могу довериться иронии.

Каким-то чутьем, запрятанным глубоко-глубоко, где нет категорий и оценок, Ира сообразила, что ей надо немного отодвинуться – не отпрянуть, а именно легонько отодвинуться – и отвести от стесненного Елисея пытливый взгляд. Она расслабила плечи и сделала глоток морковного эля.

– Короче, не пугайся того, что услышишь, – предупредил Елисей.

– Уже пугаюсь.

– Если быть максимально точным и конкретным, то я хотел бы угощать тебя роскошным пивом и готовить тебе веганские блюда. Я хотел бы подставлять плечо, чтобы ты отдыхала на нем после утомительных этнографических будней. За последние две недели мой горизонт определенно сместился. Не исключено, что причина не только в тебе, но и в городе со странным названием на две буквы «Э». Тем не менее я воодушевлен и восхищен, я повернут на тебе и чистосердечно в этом признаюсь.

Елисей сконфуженно поморщился и добавил:

– По крайней мере, я учел печальный опыт Игоря Николаева и обошелся без пяти причин.

У Иры все внутри замерло. А затем в голове зазвучали напористые голоса, перекрикивавшие друг друга. Они вещали неразборчиво и не принадлежали никому из тех, кто мог бы говорить властно: ни маме, ни бабушке, ни А., ни Сергею с чучелом тетерева в прихожей, ни Денису с рыбьим скелетом на футболке. На Иру словно набросились с агрессивными нотациями, невнятными и оттого не менее болезненными. На нее никогда раньше не нападали голоса. Она выскочила из-за стола и побежала в уборную, чтобы спрятать от Елисея шквалистое смятение.

Ополоснув лицо и дождавшись, пока нотации в голове смолкнут, Ира вернулась. Ее будто накрыл озноб.

– Я смутилась, – объяснила она.

– Решил, что ты не желаешь меня видеть, – сказал Елисей. – И все же посторожил твой портфель. Чтобы не стащили, пока ты отлучалась.

– Почему я не должна желать тебя видеть?

– Ну, после этого нелепого спича.

Ира пальцами робко коснулась руки Елисея, которая покоилась на столе. Рука горела.

– Все хорошо, – произнесла Ира.

– То есть ты сейчас не умчишься отсюда без оглядки?

– Ни в коем случае.

Несмотря на выпитое пиво, Иру по-прежнему трясло от озноба. Она прилагала усилия, чтобы составлять элементарные предложения.

– Не обращай внимания на странную реакцию, – сказала она. – У меня в такие моменты нет ни бури эмоций, ни бури слов.

– Все в порядке.

– Не в порядке. Из-за этого меня даже прозвали морозилкой.

– Глупее прозвища не встречал.

Ира аккуратно отодвинула в сторону пустой бокал с бусинками пены, блестевшими на стенках. Елисей, очевидно, ждал вразумительного отклика на свое признание, и Ира в замешательстве размышляла, как не утонуть в общих выражениях и как не прослыть морозилкой.

– Может, мы прогуляемся? – предложила она. – До набережной, как в прошлую пятницу?

Пелена осенних кучевых облаков застилала закат, отчего сумерки казались более зябкими и бесприветными. Фасады зданий источали холодный свет, ломаными волнами стелющийся по тротуарной плитке. Промоутеры, накинув капюшоны своих худи и ветровок, торопливо расставались с пестрыми листовками.

В конце улицы Нарайна пустовал двухэтажный особняк, сиротливо ждавший реконструкции. Его кирпичные стены осели и местами продавились внутрь. Окна на первом этаже заколотили металлическими листами, на втором посверкивали битые стекла в гнилых деревянных рамах. Лет сто с хвостиком назад здесь, несомненно, обитало какое-нибудь обнаглевшее «ваше степенство» или «ваше благородие», а теперь дом напоминал потухшего пьянчугу, стыдившегося своей участи.

– В геоурбанистике есть теория разбитых окон, – сказал Елисей. – Она чаще используется в криминологии, но не суть.

– Что за теория?

– Ее разработали американцы Уилсон и Келлинг в 1982 году. Если кратко, то она сводится к закону неубывания энтропии. Если разбили стекло и его не поменяли, то масштаб разрушения неминуемо разрастется. Скоро в здании разобьют все окна до единого, стены разрисуют граффити. Здание замусорят и забросят, а грязное пространство захватят бездомные или бандиты.

– Мизантропическая теория, – заключила Ира.

– Еще какая. И все-таки я удивлюсь, если этот особняк до сих пор не облюбовали бомжи.

– Чур, проверять не станем.

Под прицелом муляжных пушек у Кремля Ира наконец-то отважилась заговорить о самом существенном.

– Дула орудий наставлены на нас, как сумрак ночи, – начала она. – Дальше медлить некогда. Поэтому я возьму слово.

– Признайся, я все испортил?

– Не испортил. Все хорошо.

За последний час она произнесла фразу «Все хорошо» дважды. Ну и ну.

– Недавно я познакомилась с прекрасным чувством, – сказала Ира. – Словно только проснулась в летней комнате от солнечных лучей, а выбираться из-под одеяла лень, потому что мне комфортно, и хочется провести так целый день. Лучше и не один. Что-то похожее я испытываю с тобой.

– Ого, – только и вымолвил Елисей.

– Ты чуткий и остроумный. Ты учитываешь мое мнение и не переделываешь меня. Не рассматриваешь меня как проект, который требует апгрейдов и доработок.

– Представить не могу, что в тебе нужно что-то дорабатывать.

Они шагнули в высокую арку, высеченную в красной башне, и ступили на кремлевскую территорию с барочными новоделами.

– Загонов у меня множество, – призналась Ира. – И я имею в виду вовсе не пункт насчет феминизма.

– Вряд ли меня что-то в тебе оттолкнет.

– И все же. Например, я злопамятная.

– Я не собираюсь причинять тебе зла.

– У меня странные увлечения. Я люблю слушать голоса птиц в наушниках. Мне нравится подниматься на шестнадцатый этаж универа по лестнице и сбегать обратно. Кроме того, я обожаю браться за толстенный нон-фикшн страниц на пятьсот и его конспектировать. Позавчера, к примеру, принялась за Бруно Латура и его акторно-сетевую теорию.

– Прекрасные увлечения. Будем меняться идеями.

– И не забывай: я – морозилка.

– Вздор.

– Не вздор. Это мой главный загон. Я абсолютно нетактильная. Я против поцелуев, объятий, почесываний за ухом, держаний за ручку и прочего. Не то чтобы я стеснительная недотрога, которую надо раскрывать и постепенно готовить к телесной близости. Я нетактильная в принципе. Сразу оговорюсь: у меня нет жутких болезней, изъянов и детских травм. Кроме того, я не страдаю комплексом неполноценности. Мне это попросту незачем.

Елисей не остановился и не споткнулся. Он молчал, и Ира про себя чуть не молила, чтобы он разрядил обстановку беззаботной шутейкой.

– Ты асексуальна? – спросил Елисей.

– Да. И это не позерство.

– Прости, я обязан уточнить кое-что. Это ведь не связано с тоской по тому своенравному человеку, который сбивал тебя с пути и закатывал публичные истерики? То есть это не вежливый способ донести до меня мысль, что мы всего лишь друзья и мне нечего ловить?

– Нет-нет, ты что. Никакой тоски по бывшим. Я действительно асексуальна. И мне комфортно быть такой.

– Прости, пожалуйста.

Они покинули кремлевские стены. Дорога спускалась к пустынной набережной, освещенной сотнями фонарей. С реки дул влажный ветер, но его шумные порывы не пугали Иру.

– По-моему, это круто, – сказал Елисей, артистично спрыгивая с последней ступеньки на мощеную мостовую. – Любвеобильность Лены меня порядком напрягала. Мало того, что полежалки с ней выжимали из меня все соки, так эти нежности еще и упрощали наши отношения. Бесконечные обнимашки порождают стандартные разговоры, а застой формы – это симптом скудного содержания.

– Точно! – радостно подхватила Ира. – Я в такой плоскости об этом не думала.

– Сужу по собственному опыту. Время, когда мы не миловались друг другом, мы тратили на заморочки вроде Лениной депрессии и моей черствости.

– Твоей черствости?

– Ну да, меня обвиняли в черствости, если я хотя бы дважды в день не извещал Лену, как крепко я ее люблю.

– Я-то полагала, что у меня загоны…

Они миновали памятник молодой Елизавете верхом на необъезженном жеребце. Ира удивилась, какая вокруг тишина. Не только из-за малолюдности, но и из-за того, что лодочную станцию закрыли и оттуда не звучала музыка.

– Значит, моя нетактильность для тебя не помеха? – Ира обнаружила, до чего же робок ее голос.

– Скорее плюс, – заверил Елисей. – Это делает связь более разноликой и возвышенной. Не в нравственном смысле, а в романтическом. Блин, я снова упираюсь в пафос.

– Все хорошо.

– Я сказал «возвышенной», потому что имел в виду высокие ставки. Мы отвергаем привычные модели и движемся навстречу неизвестности, которая ничего не обещает. Это как прыжок с парашютом, но без инструктора. Как двадцать прыжков с парашютом.

Хотя Ира и плохо считывала чужие эмоции, сейчас она бы руку на отсечение дала, что Елисей глубоко взволнован. Взволнован и наэлектризован, словно испил тока из люминесцентных фонарей, двумя плотными рядами выстроившихся вдоль прямого, как стрела, пути. У Елисея не было ни представления о том, что их поджидает, ни плана, как жить дальше. Как, впрочем, и у Иры.

– У меня тоже есть загон, – произнес Елисей.

– Какой?

– Ты никому не расскажешь?

– Клянусь Леви-Строссом.

– Я серьезно.

– Никому не расскажу. Обещаю.

– Дома я хожу исключительно в шляпе. Ты не против?

– Чего?

Ира едва не споткнулась.

– Шутка-минутка, – улыбнулся Елисей. – Решил, что после критической дозы пафоса нам не помешает встряхнуться.

– Я повелась. Зачет!

На противоположном берегу в сияющем великолепии раскинулись роскошные высотки, снабженные консьержками, подземным паркингом, видеонаблюдением, сигнализацией и прекрасным видом на Кремль. Ира с удовлетворением отметила про себя, что печальный эпизод с Ромой уже не злит ее, а воспринимается как комичное недоразумение. Сам же элитный микрорайон в сознании Иры отсылал не к одному из череды ее собственных промахов, а к панорамным снимкам из заокеанской жизни. Возможно, набережная Сан-Франциско. Или Чикаго. Или Сиэтла.

Перекодировка образа. Из личной болячки в глянцевую картинку.

– Кстати, что ты вкладываешь в слово «человек»? – спросил Елисей.

– Не уверена, что я мастер определений.

– Тем не менее.

Что ж, логично.

– Так, – начала Ира. – Несмотря на то что мизантропические теории меня не устраивают, к гуманистам я тоже отношусь с подозрением. Концепция, будто человек от природы благ и невинен, кажется мне столь же простодушной, как и мысль, что внутри нас дремлет кровожадный монстр, усмиренный культурой и уголовным кодексом. Человек по натуре не плох и не хорош, не слаб и не силен, не ничтожен и не велик. Он в большей мере социален, чем биологичен, хотя и отрицание его природной основы – это непозволительное упущение. Бакунин, считавший независимость каждого индивида целью и вершиной истории, утверждал, что в любом из нас есть бунтарское чувство, которое пробуждает тягу к свободе, подчас отталкивающую и пугающую нас самих. Я бы назвала это бунтарское чувство отправной точкой человечества. Во что в итоге оно выльется в том или ином случае, зависит в первую очередь не от отдельного индивида и уж тем более не от высших сил, а от социального пространства. Тяга к свободе приобретает различные воплощения, число которых безгранично. С одной стороны, это творчество, коллективный труд, пиратские серверы с бесплатной музыкой, открытые проекты с горизонтальной организацией. С другой, гнев, массовая истерия, народный самосуд, нацистская чума. Чем сильнее человек стеснен, тем свирепее и прямее выражается его тяга к свободе. Он не нуждается в том, чтобы его вели за руку в светлое будущее, чтобы навязывали ему прелести имперского духа, религиозной чистоты, корпоративной этики или казарменного социализма. Человека не надо представлять перед воображаемым судом истории – он представит себя сам.

Как ни желала Ира обнять Елисея на прощание, она подавила порыв. Нельзя, чтобы в ней увидели растроганную девушку, изменяющую принципам, которые только что обозначила.

И все-таки она простушка. Будь она опытней, на речь Елисея в баре отреагировала бы сдержанней. Заявила бы, что польщена, и попросила бы время на раздумье. Нет, не попросила бы, а вежливо известила бы, что ей надо взвесить все варианты. И непринужденно перевела бы разговор в светское русло.

А что она?

Смутилась, убежала, а затем еще и выдала инструкцию по применению с заголовком «Ирина Тимофеева» на обложке. Раскрыла все карты.

Ну почти все.

И как теперь себя не корить?

Интерлюдия

«Бабушкина грядка»

С чего начинается родина?

С фантика, брошенного в урну?

С прелых осенних листьев, сметенных в кучу на школьном субботнике?

С удалого пира, который вы закатили друзьям по случаю первой получки?

Или, быть может, с первой поездки в плацкартном вагоне?

Чтобы посмотреть, как живет честной люд на земном шаре, лучшие умы крафтового цеха пустились в странствие по свету. Презрев выхолощенные туристические маршруты, они отдыхали в тенистых виноградниках Южной Моравии и бродили по кофейным рощам Колумбии, ели похлебку из черноглазой фасоли с обожженными солнцем реднеками и пили у камина виски с потомками шотландских переселенцев в Канаде, пьянели от вида бескрайних маковых плантаций в Афганистане и преломляли лепешки из маниоки с ласковыми ангольскими крестьянами. Хоть пивоваров и встречали с радушием, везде их влекло на родину, к холмам средь желтой нивы и к окнам с резными ставнями. Недаром говорят, родной край – сердцу рай.

И лишь на рязанской земле бесприютные скитальцы прониклись покоем и волей, воспетыми классиком. Платоны и Аристотели пивной вселенной постигли две вещи. Во-первых, надо обойти весь мир, чтобы осознать, что счастье рядом, у нас под боком. А во-вторых, счастье неполно, если нет морковного эля. Тогда кудесники крафта подарили нам «Бабушкину грядку» – кустарное диво янтарного цвета со вкусом просторного лета и праведных огородных трудов, неиссякаемый источник пристойного веселья и витамина А. Этот сорт потребует от вас не только выучки вкусовых рецепторов, но и искреннего уважения к русскому народу. Не только разборчивости в согревающих напитках, но и преданности отчизне. Это пиво не для бар-хоппинга и не для законопачивания пауз между болтовней. Это пиво для глубоких раздумий о большом приветливом доме под именем Россия. Россия с ее сердечными обычаями и туманами над рекой, с ее бражными песнями и иконописной красотой, с ее ядерными полигонами и металлургическими комбинатами. Россия, которую можно полюбить лишь целиком и бесповоротно – и никак иначе.

Сергей

– Предвкушаешь? – осведомился Михаил.

– Что предвкушаю?

– Свой первый крафтовый фест.

– О да. Вчера договорился с пивоварней «Олленаут». Это эстонцы, они примут участие.

– Вот как? – Михаил отрезал квадратный кусочек мяса и насадил его на вилку. – Эстонцы варят толковое пиво?

– За всех не ручаюсь, но эти точно профи.

– Сам понимаешь, я в крафте не секу.

Старший брат пригласил Сергея в тратторию и заказал для обоих пасту со шпинатом, мраморную говядину с лимонным топпингом и бутылку шираза. Периодически Михаил устраивал такие ужины в приватных ресторанных комнатах, включавшие в себя бесцветные разговоры под гурманские блюда. Сергей годами ломал голову, чего Михаил добивается этими трапезами. Скрепления родственных уз? Напоминания о своей заботе? О своем существовании? Или брат мастерски разыгрывает из себя человека, который, несмотря на дичайшую нехватку времени, волен без оглядки на часы смаковать еду и вести расслабленные беседы? Михаил всячески подчеркивал, что у него гигантский запас прочности и ему далеко до чувства изношенности, которое заполняет мужчину после сорока, вне зависимости от того, кто он – мэр, альпинист или сантехник. Сергей подозревал, что его зовут на ужины как свидетеля, способного подтвердить: да, его брат по-прежнему подобен гранитной скале.

– Жду не дождусь фестиваля, – сказал Михаил. – Два месяца до него, а я уже подготовил приветственное слово.

– Приветственное слово?

– Обычно мне спичрайтер пишет, тут же случай особый. Я старался. Честно.

Михаил изобразил настолько трогательную и натуральную улыбку, что даже Сергей едва не купился.

Ясно. Его милый брат выступит на открытии феста. В крафте он не сечет, зато шанса блеснуть перед публикой не упустит. Сергей даже не возразил. А смысл? Покровителям не возражают.

– Вино кисловатое, не находишь? – поинтересовался Михаил тоном эксперта.

– Возможно.

Сколько Сергей помнил, Михаил никогда не повышал голос, не использовал уклончивых формулировок и не посвящал родных в свои проблемы. О том, как брат прокладывал себе путь к креслу мэра, Сергей знал не больше дотошных журналистов, которые восполняли нехватку пикантных фактов сплетнями и анекдотами, где-то удачными, где-то откровенно бездарными. Сеть домыслов и гипотез оплетала Михаила. Будучи предметным и конкретным в речах и поступках, он ускользал от предметности и конкретики, когда дело касалось суждений о нем самом. Умный? Пожалуй. Серьезный? Серьезнее некуда. Непреклонный. Дисциплинированный. Предусмотрительный и до разумных пределов азартный. Добровольно отказавшись от протекции отца, народного депутата от компартии, брат укатил в Москву с багажной сумкой, похожей на докторский саквояж, и без чужой помощи поступил на юрфак. Недурно для провинциала, полагавшегося лишь на себя. Тот образ Михаила – решительного, бесстрастного, лаконичного, угрохотавшего в плацкартном вагоне навстречу свершениям – навсегда засел в памяти Сергея.

Что удивительно, брат не только без заметных усилий увиливал от компромиссов, но и избегал размолвок и раздоров с семьей. Он не злил отца, не разочаровывал мать, не обделял Сергея, не срывался, насколько известно, на жене и детях. Просто идеальный родственник, который полезен, внимателен и не докучлив.

Неужели весь этот вечер, приглушенный свет, мраморная говядина и вино в хрустале – это прелюдия к тому, чтобы между делом сообщить Сергею о приветственном слове? Если так, то это гиперрасчетливо.

Впрочем, по-иному Михаил не умел.

* * *

На следующее утро Сергей вызвал к себе в бар Руденкова. К своей чести, тот пригладил рыжие лохмы и прилично оделся. Никем не опознанная городская звезда воспользовалась черным ходом, проскользнула в начальственный кабинет и сняла солнечные очки.

– Что нашептывает вам на ухо искуситель? – начал разговор юродивый. – К какому греху вас склоняет?

– Давай-ка без выкрутасов, – велел Хрипонин.

Руденков смиренно кивнул.

– Смотрел тут твое последнее выступление. Про кричащих младенцев.

– Как вам?

– Тема, подача, стиль – все супер, все на уровне. Тем не менее есть косяк, который все перевешивает.

– Думаете, пить во время проповеди – это лишнее?

– Да пей ты на здоровье.

– Что-то не так с костюмом?

– Костюм в порядке.

Сергей с удовольствием отметил, в каком недоумении пребывает Руденков, и продолжил:

– Главное – это принципы. Мы устраиваем рок-шоу. Я организую тебе сцену, а ты организуешь зрителям оргазм. Тебе достаются почет, уважуха и скромный бонус. Ты рад, я рад, все рады.

Руденков поскреб подбородок и уточнил:

– Имеете в виду, что орущие младенцы – это перебор?

– Да мне параллельно, о чем ты поешь, пока ты остаешься в рамках УК РФ. – Сергей скривил рот. Ну и болван. И этому ряженому остолопу он платит по пять тысяч за выступление. – Понимаешь, что такое классное шоу? Это когда ты исчез за кулисами, а публика благодарно хлынула в театральный буфет. Ты можешь разглагольствовать про невинных детей, про распущенную молодежь, про международный терроризм – про что угодно. Только не дави, пожалуйста, на паству. Не надо, чтобы она чувствовала себя мудачьем.

От взгляда Хрипонина не укрылось, как юродивый принялся покусывать губы.

– Я несу им правду, – сказал он. – Я же проповедник.

– Я тебя умоляю. Есть четкая граница между героем и моралистом. Герой жертвует собой, а моралист попросту кайфует, когда стыдит остальных. Ты эту границу пересек, когда обосрал посетителей с головы до ног.

– Было такое, – признал Руденков.

– Это грубо. И глупо. Все равно что в душу лезть в галошах. За такое тебя не полюбят.

Руденков ожесточенно объедал нижнюю губу. Сергей вспомнил, каково это: с нервозной настойчивостью отслаивать полоску за полоской, а затем, спохватившись, обнаружить, как саднит припухшая губа, с которой соскоблили всю кожу.

– Так что вот тебе совет, – заключил Сергей. – Будь к публике добрее. Обличай кого-нибудь другого, а не ее. И все будет пучком.

С юродивым они распрощались чуть ли не с товарищеской теплотой. Если бы каждая проблема решалась столь же легко.

Чем дольше Хрипонин жил, тем больше сил клал на устранение проблем – тех, что касались его непосредственно, и тех, что на него спихивали; тех, что допекали вовсю, и тех, что едва наклевывались. Ни у кого бы язык не повернулся уличить Сергея в том, что он скверно справляется с трудностями, и все-таки он понимал свою обреченность. Жизнь – безнадежная гонка, где любая промежуточная победа – это лишь очередная отсрочка приговора, а поражение – вопрос времени. Жизнь – это постепенное осознание того, что, сколько бы узлов ты не развязал и не разрубил, один из них в конечном счете затянется на твоей шее.

* * *

В сумбурном сентябре Хрипонин вертелся как мог. Бирмаркет и фермерскую лавку Сергей пока полностью доверил управляющему, а сам сосредоточился на фесте. Он лично договаривался с крафтовыми пивоварнями об их участии. Он зорко следил за сметой и курировал рекламную кампанию. Он прорабатывал программу с мастер-классами, лекциями и дегустациями и координировал рассылку анонсов по печатным и сетевым изданиям. В общем, без проволочек делал все, чтобы оградить себя от сюрпризов. По самым трезвым расчетам, «Крафтира» обещала окупиться, но не принести прибыть. Статистика показывала, что если гастро- и алкофесты и выходили в изрядный плюс, то не раньше чем на третий год проведения. Сначала событие обрастает традициями, а затем обретает статус бренда. Не наоборот.

Зацикленность на фестивале отнюдь не отдаляла Хрипонина от семьи. Напротив, он живо интересовался цветочными буднями Лизы и ее прогрессом на плавательной дорожке, а также выступал в роли мудрого старшего друга для детей. Благодаря стараниям отца Рома получил в репетиторы доцента с кафедры конституционного права, который кроме преподавания на юрфаке подвизался и в экспертной комиссии по проверке ОГЭ и ЕГЭ. Стильный и авторитетный Дмитрий Антонович, носивший дорогие костюмы и часы, цитировал исторических личностей, вел «Твиттер» и вкусно пах брутальным мужским парфюмом. Репетитор с первого занятия завоевал сердца и Ромы, и Лизы.

– Опытный и гибкий, – заключила супруга. – Как я и хотела.

– Мне уже пора ревновать? – пошутил Сергей.

Вместо ответа Лиза чмокнула его в щеку, чем приятно ошеломила Хрипонина. Жена редко выражала благодарность вот так – по-девичьи, порывисто, нежно. Вроде и манипуляция, словно мальчика потрепали по голове за хорошее поведение, а вроде и лестно.

Лиза, кстати, не ошиблась, когда призывала Сергея не переживать за увлеченность Стеллы феминизмом. Приехав из лагеря после месячного отсутствия, дочь прекратила везде выискивать сексизм и переключилась на новые интересы, здравые и пристойные. Во-первых, она взялась за изучение английского по любимым песням, а во-вторых, ударилась в рисование вымышленных существ. Особенно ее манили мультяшные единороги с разноцветной гривой и рогом, завитым, как мороженое в рожке.

Желая поощрить хобби Стеллы, Хрипонин преподнес ей навороченный графический планшет. Сориентировался по сетевым обзорам и оценкам, какую модель выбрать.

– Подарок? – удивилась Стелла. – Без повода?

– Как это без повода? – изобразил недоумение Сергей. Он подготовился к такой реакции. – Сегодня Всемирный день бестраншейных технологий. Разве ты забыла?

– Здорово! – сказала дочь. – Это точно не розыгрыш?

– Бестраншейные технологии – штука серьезная. Я бы не рискнул с ними шутить. Так что планшет теперь твой. Прокачивай навыки и не теряй из вида учебу.

Перед затратными покупками он обычно получал одобрение супруги, а в случае с графическим планшетом бойкотировал негласную договоренность. Лиза не осудила, лишь выразила надежду, что игрушка не приестся слишком быстро. Хрипонин удостоверился, что поступил как положено.

Главное – это поддержать благое начинание. Направить творческие искания в надежное русло. Если лишить человека кистей и красок, то не исключено, что в будущем придется разгребать завалы Рейхстага и возводить унылые мемориалы из тысяч серых плит.

Пусть Стелла и не вышла из всех феминистских групп «ВКонтакте», Хрипонин заметил, что в ее подписках они сместились вниз. Это значило, что Стелла перестала посещать эти паблики с пугающей регулярностью и питаться отравой для мозгов. Сергея потихоньку отпускало опасение, что его дочь вырастет похожей на горевую Иру. Сюжет остротой в отцовский инфаркт.

Вернувшись домой из бара в тот день, когда он инструктировал юродивого, Хрипонин впервые за долгие месяцы почувствовал себя всецело удовлетворенным. Рома отзанимался историей с репетитором, Стелла перевела очередную песню с последнего альбома Арианы Гранде, а Лиза сообщила, что закрыла сделку по пышной свадьбе.

Перед сном Сергей поделился с женой радостью:

– Кажется, все налаживается.

– Разве у нас что-то ломалось?

– Не то чтобы ломалось. Нервотрепка с репетитором, ожидание Стеллы из лагеря, фестиваль. Я был на взводе.

Лиза, облаченная в голубую ночную сорочку с россыпью тропических бабочек, двумя руками взбила волосы у корней.

– Встряска тебе к лицу, – сказала Лиза. – Без нервотрепок ты бы стал скучным и толстым.

– Это вряд ли.

– Определенно стал бы. Скатился бы, как это теперь называют.

– Вот ерунда. Ты как будто осуждаешь меня за то, что я чуток расслабился. Причем заслуженно.

Лиза приблизилась к Сергею и недоверчиво уточнила:

– Расслабился, говоришь?

– Ну да.

Хрипонин не успел опомниться, как рука жены скользнула ему в трусы.

– Напрячь тебя не так уж и тяжело, – произнесла она тоном эксперта.

– Нечестный прием, – сказал Сергей, едва переводя дыхание.

– Ты все еще расслаблен?

Пока он соображал, что ответить, Лиза, по-прежнему мявшая в кулаке его яйца, повалила его на широкую кровать. Треугольный разрез сорочки с бабочками навис прямо над носом.

– Опять нервотрепка, да? – с притворным сожалением вздохнула Лиза.

Хрипонин перехватил инициативу. Он по-джентльменски освободил жену от ночной рубашки, уложил на середину кровати и принялся поцелуями продвигаться по телу вниз. Все методично и заученно, проще таблицы умножения. Задержаться на сосках, нежно провести языком по пупку, простодушно миновать стороной вагину, точно ее не существует.

– Ой, Сергей Владимирович, что вы творите, – с жеманством промяукала Лиза.

Очутившись в районе бедер, Хрипонин взметнулся вверх и приготовился войти в жену. Она ладонью перегородила ему путь и молча помотала головой.

Сергей кинулся к шкафу. Там, на полке с бельем, хранилась упаковка ультратонких, с высокой чувствительностью. Разорвав зубами обертку, Хрипонин спешно натянул резинку. Кажется, наизнанку, хотя Лиза все равно не заметила.

Она годами настаивала на резинках, и Сергея расстраивала такая предвзятость по отношению к его способностям, тем более что повода для сомнений он за семнадцать лет не дал ни разу.

Хрипонин отделал Лизу основательно: сначала по-миссионерски, потом – поставив перед собой в собачьей позе и заломив руку за спину. Каштановые волосы растрепались. От сиреневого лака рябило в глазах. Сергей перевел взгляд вниз и увидел на голенях жены, рядом с лодыжками, несбритые одинокие волоски, черные, как мушиные лапки. Господи.

Забота и внимание – все, что нужно бабам. Они как резервуар для заботы и внимания. И для сексуального наслаждения. Упаси бог доставить им наслаждение, которого они еще не испытывали. Тогда они будут пускаться на примитивные уловки, за даровую награду в виде выплеснутой спермы требуя от тебя все больше и больше, все интенсивней и интенсивней, все разнообразней и разнообразней. Их не волновало, что в сексе можно выдохнуться, выжать себя без остатка, но не утолить жажду.

Когда Хрипонин снова принял миссионерскую позу, то по выражению лица жены и ее сбитому дыханию сообразил, как она близка к оргазму. Сергей ускорился и, когда Лиза издала протяжный выдох и задрожала, как поверхность воды под напором ветра, тоже симулировал бурный финиш.

Чтобы Лиза ничего не заподозрила, Хрипонин сразу пошел в туалет снимать полный якобы презерватив. Сергей не признавался жене, что в резинках, даже сверхчувствительных, он кончает со скрипом, и то через раз.

Елисей

В западных сериалах герои после месяца исступленного секса обычно понимали, что настала пора прояснить отношения.

– Кажется, ты мне нравишься, – говорил он как можно небрежней.

– Правда? – поражалась она и, потупив взор, молвила: – Ты мне тоже.

У Елисея с Ирой все выходило наоборот. От избытка чувств он досрочно выложил карты на стол и получил неожиданный по степени откровенности ответ, который и обнадеживал, и будоражил, и выводил связь с Ирой на новый уровень.

Если Елисей и лукавил, когда утверждал, будто равнодушен к сексу, то лишь самую малость. На опыте отношений с Леной и Надей, доармейской подружкой, Елисей убедился, что постельная близость не только придает любви оттенок партнерства, но и обедняет общение. С той минуты, как ты начинаешь спать с человеком, как делишься с ним наготой, ваши диалоги подсвечиваются эротизмом, чаще всего неуместным, и перетекают в обмен намеками, подчас безудержно глупыми и вульгарными.

Разумеется, Елисей не был асексуален. Плоть не возбуждала в нем отвращения. Когда к нему ластились и тащили его в кровать, он не уклонялся от вызова и включался в известную с седой древности игру, проявляя себя в ней ладным середнячком, качественным, пускай и предсказуемым. При этом перспектива отказа от секса Елисея не пугала, а к мастурбации он и вовсе не прибегал, считая ее недостойной из-за чрезмерной доступности. Фрейд заповедал субъекту сублимацию, и Елисей находил, что разумнее тратить энергию на познание мира и на создание пивных заметок для семи тысяч подписчиков, чем на генитальную разрядку в любых ее формах.

В конце концов, оргазм истощает. И это не то истощение, которое приносит плоды. Если в сказке про репку герои напрягались-напрягались и все-таки выдергивали цепкий корнеплод из земли, то в случае с оргазмом на свет не извлекалось ничего.

Елисей опасался, что Ира сожалеет о той ноте искренности, какую взяла на набережной. Он бы, по крайней мере, на Ирином месте корил себя, если бы его вынудили прочертить принципиальные границы и сквозь толщу смущения посвятить в свои секреты. Вряд ли Ира направо и налево извещала всех о собственной асексуальности. Тем не менее в последующей переписке ничто на это возможное сожаление не указывало.

Елисей признался, что Бакунин для него не только знаменитая пивоварня, но и прежде всего лидер анарходвижа и заступник всего бунтарского в человеке и его тяги к свободе. Со своей стороны Ира сообщила, что покончила с Латуром и теперь жаждет психоанализа. Елисей выслал ей аудиосеминары Виктора Мазина и Александра Смулянского.

Гриша и Влад, соседи Елисея, с которыми он делился соображениями насчет Иры, оценивали его шансы как скромные.

– По статистике, целых пять процентов женщин обходятся без секса и не испытывают по этому поводу никакого дискомфорта, – говорил Гриша. – И лишь пять процентов отношений, которые начались сразу после разрыва предыдущих, получают развитие.

– Спасибо, что подбодрил, – сказал Елисей.

– Сухие цифры, друг.

– Я все-таки попробую.

Влад подступил к проблеме с телеологической точки зрения.

– На фига тебе оно вообще? – спросил он. – Ешь, пей, веселись, поправляй здоровье. Любовь – это химера. Бегать за ней – это как играть в наперстки с лицензированными жуликами или как переключать радиостанции в поисках приличного музла.

Елисей не очень хорошо понимал метафоры экстравагантного соседа, поэтому на всякий случай не спорил с ним.

Между тем Влада заинтересовали политические пристрастия Иры.

– За анархизмом будущее, – утверждал он. – Я и сам в некотором роде анархист. Криптоанархист, если точнее. Анонимный партизан с землянкой в Даркнете. Я за неприкосновенное личное пространство и тройное шифрование. Мы должны слезть с долларовой иглы и загнать всех силовиков в гетто, где они будут шпионить сами за собой и мутузить друг друга дубинками.

На этом идейное сходство между Владом и Ирой исчерпывалось.

– Времена изменились, и анархисты старой школы устарели, примерно как черно-белые телевизоры, – заявил Влад. – Грядущая революция не потребует ни крови, ни громких лозунгов, ни баррикад из брусчатки и покрышек. Власть сдаст полномочия сама. Она самоустранится. Звучит как утопия, но пораскинь мозгами. Рост робототехники снизит нужду в грубой рабочей силе до минимума. Большинство предпочтет трудиться на себя и займется угодными для души вещами – от майнинга до татуажа бровей, от доставки зеленых обедов до репетиторства по «Скайпу». Число тех, кто вляпался в бюджетную сферу или попался в сети корпораций типа «Икеи» и «Макдака», будет уменьшаться с каждым годом. Это сейчас есть добрые простаки, которые готовы за восемь тысяч в месяц акушерить, мыть полы в супермаркете или учить сельских детей информатике. Эти тихие герои незаменимы для системы, она питается их живительными соками, как вампир. Скоро такие подвижники исчезнут, а с ними рухнут и подпорки, на которых держится государство. Конечно, по первой оно продолжит распускать щупальца. Наладит сбор налогов для самозанятых во всех регионах и введет уроки патриотического воспитания в начальной школе. Наложит искусственные ограничения на интернет и на развитие робототехники. Однако все это лишь отсрочит кончину больного спрута. Он обречен. Рано или поздно он издохнет от сенильной деменции и предстанет славным удобрением для новой цивилизации. Девяносто два и шесть десятых процента, что все будет именно так.

Хоть Влад и был мизантропом и женоненавистником, нарисованные им картины светлого будущего по дерзости превосходили мечтания немецких романтиков.

Он редко покидал квартиру, почти не пил и в поте лица ковал криптоденьгу у себя в комнате. Иногда ему доставляли странные посылки: коллекцию мраморных статуэток египетских фараонов, стереогарнитуру для заядлых меломанов, подшивку журнала «Сатирикон» за 1913 год, фирменные оранжевые кроссовки от «Адидас» за 60 косарей. Официально Влад числился то ли удаленным корректором, то ли координатором тайных покупателей, то ли еще какой мелкой сошкой в IT-галактике, однако аппаратный ключ для защиты ноутбука и замысловатый пароль намекали на то, что сосед занят чем-то посерьезнее, чем вычитка чужого словоблудия на предмет ошибок. Владу ничего не стоило заказать на троих две огромные пиццы или вызвать на дом чуть ли не самую дорогую в городе службу уборки.

Гриша однажды шепнул Елисею на ухо, что в школе их сосед получил психологическую травму, от которой так и не оправился. Когда Влад учился в девятом классе, добросовестно зубрил для уроков литературы стихи про журавлей и мечтал о прогулках за ручку с прелестными сверстницами, его совратила преподавательница игры на гитаре. Ей было тридцать восемь, она укладывала волосы ракушкой и обладала чувственным голосом. По-видимому, наставница подарила своему подопечному такой вихрь постыдного наслаждения, что тот до сих пор сторонится инструментальной музыки и интима в любых его проявлениях. Не будучи посвященным в подробности этой юношеской драмы, Гриша тем не менее знал, что страстная преподавательница быстро охладела к Владу, а он с тех пор окружил себя ЗБС – Зоной бесконтрольного сексизма.

Раненный в самое сердце сосед во избежание кривотолков всячески подчеркивал свою гендерную идентичность: месяцами не брил подмышки, оставлял в раковине грязную посуду и любил приговаривать:

– Будь мужиком – ешь из кастрюли, блеать!

Ел он, впрочем, все же из тарелки.

Гриша также принадлежал к сетевому пролетариату и, в отличие от Влада, источник своего заработка не скрывал. Бывший географ подвизался аналитиком страниц в соцсетях. Гриша изучал профили из «ВКонтакте», «Инстаграма», «Твиттера», «Фейсбука», сравнивал, сопоставлял, беря в расчет все – от грамматики в микроблоге до цветовых фильтров для селфи. Чаще всего к Грише обращались за услугами продажники, на основе паблика «ВК» собиравшие сведения о своей клиентуре. В заказчики набивались и частные клиенты, преимущественно парни и девушки, которые платили от тысячи рублей до двух, чтобы Гриша на правах профи составил психологический портрет ненаглядного избранника или избранницы. Если информация о юзере оказывалась скупой, то Гриша с фейкового аккаунта втягивал того в отвлеченный необременительный диалог. В итоге на свет рождалось целое досье, куда бывший географ, помимо расхожих эпитетов вроде «легкомысленная», «дружелюбная», «замкнутый», «ненадежный», впихивал заумные характеристики наподобие «склонна к пейоративности» и «либидинально неустойчив».

– Социальные сети – это когда ты для вида любуешься другими, чтобы любовались тобой, – говорил Гриша.

Елисей сомневался, настолько ли нужна людям такого рода аналитика, какой занимается его сокурсник. В конце концов, если кто-то постит машинки, или котиков, или рецепты морковных кексов, которые никогда не испечет, то все об этом пользователе ясно и так.

– Взгляд со стороны всегда важен, – отвечал Гриша терпеливо. – Тем более я лишь выполняю установку эпохи и примыкаю к полчищу безликих сетевых экспертов, которые поневоле очутились в авангарде. «Википедия» – это Библия современного человека, а «Инстаграм» – его душа. Я же всего-навсего скромный коммуникатор между небесным порядком и не окрепшей в своем знании паствой.

И Грише, и Владу Елисей задал тот же вопрос, что услышал от Иры: «Что такое человек?»

Гриша сказал:

– Это существо, мучимое жаждой даже после того, как ее утолило. На душе у человека скребут кошки, вне зависимости от того, счастлив он или нет. Он возводит города с офисами, банками, храмами, централизованным водоснабжением и отоплением, а затем кается, что не живет в гармонии с природой. Он обожает упускать возможности и сожалеть о них. Он мечтает о дорогах и расстояниях, несмотря на то что больше всего ценит хрупкий покой, особенно после того, как теряет его. Вообще, о человеке и человечестве можно рассуждать долго, но я предпочитаю анализировать отдельных особей и за фиксированную плату.

Влад выразился короче:

– Человек – это закодированный белок. На двух ногах и без перьев.

* * *

Елисей постепенно обживался в Элнет Энере. К лору он так и не выбрался, зато свыкся с видом за окном и приобщился к тайне балкона с сюрпризом, о котором извещал в письме Гриша. Сюрприз состоял в том, что хозяин квартиры из неведомых эстетических соображений установил на балконе два розовых плафона. Ради шутки Гриша иногда вечерами зажигал на балконе свет, отчего квартира с улицы напоминала уютный притон европейского класса.

– Поди, прохожие и не догадываются, что в этой квартире обитают три одиноких парня, которые видели бордели только в кино, – предположил как-то Елисей.

– Пусть и дальше не догадываются, – откликнулся Влад. – Страшно представить, как поведет себя фантазия, если они узнают о трех одиноких парнях под одной крышей.

Кроме того, как и говорил Елисей Ире, он искал работу. Крохотные петербуржские сбережения таяли, а положение нахлебника Елисея категорически не устраивало. Он разведал о должности пивного сомелье в бельгийской брассерии, но дело не выгорело. Во-первых, ревнители аббатских традиций относились к крафтовому буму, как к плебейскому развлечению. Во-вторых, непьющий сомелье казался чем-то непотребным, наподобие колы в «Макаллане».

Елисей желал получать в месяц хотя бы пять процентов от дневной зарплаты директора «Газпрома» и перебирал варианты. Ни охрана торгового центра, ни карьера в магазине спортинвентаря, ни продажа пиратских компакт-дисков (в провинции этот промысел, как выяснилось, еще не вывелся) не прельщали. Отупляющее однообразие, беспросветное, бесполезное и безвредное одновременно.

Елисей оглядывался на свое поколение и понимал, что Влад не столь уж утопичен в прогнозах. Те, кто не вступал в ряды сетевого пролетариата, производящего знаки в чистом виде, растворялись в сфере так называемых услуг, сомнительная ценность которых никого не смущала. Вчерашние выпускники с профильным образованием укладывали на полки товары, о происхождении которых не ведали, и осваивали профессии, о которых доселе не помышляли. Складывалось стойкое ощущение, что пиццамейкеры в детстве не планировали выпекать в промышленных объемах гавайскую за гавайской, пепперони за пепперони, а консультанты в салонах связи не мечтали носить галстуки пчелиной расцветки, пухлые зеленые жилеты на синтепоне и прочую униформу. Самые удачливые и настырные из поколения тем более предпочитали занятия, мало соотносимые со здоровьем нации и общественной пользой: блогерство, коучинг, разработку приложений, графический дизайн, фото в стиле лавстори и фото еды для ресторанов – короче, пшикмейкерство в элитарных формах. Само представление об общественной пользе схлопнулось, спустилось до ранга остаточной, усталой иронии. Никого не тянуло ни в космос, ни на завод, ни на северные стройки. Впереди не просматривалось единства – ни ментального, ни территориального, ни экономического.

И вина за это лежала уж точно не на Елисее и не на его поколении. Оно всего лишь не хотело пачкаться о чужие грехи и осторожно, боясь соскользнуть в драму, пыталось ориентироваться в симулятивном пространстве с его предсказуемыми соблазнами и программными сбоями.

* * *

В четверг, за день до намеченной встречи, Ира, извиняясь, сообщила, что не придет. К ним в общагу явится республиканская проверка. На предложение увидеться в выходные Ира ответила, что субботним утром уедет в Самару. Тогда Елисей заверил, что с легкостью подождет до следующей недели, и в пятницу отправился в «Рекурсию» с Гришей.

– Угощаешь меня пивом. Так трогательно, – пошутил друг.

Усатый блондин за стойкой, как добрый знакомый, посоветовал заценить двойной шоколадный портер «Чебуратор». Бармен сказал, что как следует обжаренный солод заложил в напиток крепкий кофейный фундамент, а добавленная при варке сухая шоколадная крошка внесла ноты сладкого, как актерская гениальность, безумия. Чувствовалось, что трудовику крафтового цеха не терпится подкинуть Елисею парочку тонких метафор.

– Ты на сто процентов уверен, что к ней республиканская инспекция пожаловала? – спросил Гриша.

– На двести.

– Как аналитик, я в курсе, что, когда девушки порывают с кем-то, они тут же удаляют со страницы все фотки с бывшими. Так они притворяются, будто начинают с чистого листа. Тем не менее они еще долго рвутся назад.

– Ты к чему клонишь? – не понял Елисей.

– Меня беспокоит, что Ира уехала в Самару, не встретившись с тобой, – произнес Гриша. – Опасаюсь, что она устроит терапевтическое рандеву с бывшим. Само собой, без интима, без близости – исключительно ради того, чтобы определиться, с кем ей комфортнее: с тобой или предыдущей любовью.

– Так себе теория, если честно.

Гриша прихлебнул «Чебуратора» и глубоко задумался. Вскоре складки на его продолговатом лице разгладились, и он закивал своим мыслям, очевидно, отмечая про себя их выразительность.

– Ты прав, – согласился Гриша. – Я перебираю в уме привычные паттерны для того, чтобы предсказать поведение Иры, хотя она изначально под них не подпадает. Она воплощает в себе передовую тенденцию, которая даже толком не изучена.

– Феминизм?

– Феминизм утратил свежесть и изучен от и до. Я имею в виду асексуальность. Любой гей жутко консервативен по сравнению с асексуалом, потому что гея, как и натурала, пугают воздержание и половое бессилие. Мы знаем, что гейские практики составляли важную часть культуры Древней Греции, но не способны вообразить себе асексуалов в Элладе или в средневековой Европе.

– Как же монахи? – напомнил Елисей.

– Которые морили себя целибатом и прижигали елдаки каленым железом, чтобы подавить похоть? Не смеши. Асексуальность – изобретение новое, ему нет и десяти лет. Обрати внимание, если раньше в кино регулярно вставляли по поводу и без горячие сцены, то сегодня обнаженка и постельные баталии постепенно исчезают из полного метра. Все чаще зрителю достается только прелюдия или утро, которое следует за бурными страстями на смятых простынях. Если режиссеры и показывают секс, то подают его через призму стеба. Иначе скучно. Большой секс изгнан из большого кино, он выделился в отдельный жанр – в порнофильмы.

То ли алкогольные пары подвигли Гришу на онтологические прозрения, то ли перерыв в работе за компом отворил незримые шлюзы самовыражения, однако теперь друг Елисея говорил не умолкая:

– Ты переживаешь прекрасный период, – утверждал Гриша. – Не забывай об этом. Влюбленность – это дар. Я до сих пор с нежностью вспоминаю свои последние отношения. Мы с моей прелестной избранницей ходили на выставку ретроавтомобилей под открытым небом. Я заглядывал в салон легендарной «Чайки», а моя волшебная пассия не отводила взгляд от «Кадиллака» 60-х годов выпуска. После выставки мы ели хумус и фалафель в сирийском кафе, и нас слепили неоновые огни на стене из кирпича. Моя возлюбленная заметила, что мои зрачки настолько расширены от волнения, что поглотили радужку.

– Что у вас было дальше?

– Мы расстались после первого свидания, – произнес Гриша. – Полагаю, ее встревожили мои зрачки. Но это не главное. Главное – это истина, которую я для себя тогда открыл.

– Какую истину?

– Есть такое знание, которое доступно лишь женщине. В тот день солнце припекло, поэтому я снял куртку и нес ее в руках. А за спиной у меня болтался рюкзак. Моя возлюбленная посоветовала заткнуть куртку за лямку рюкзака под мышкой. Так я освободил руки. Ты бы до такого догадался?

– Вряд ли.

– И я о том же. Есть такое знание, которое доступно лишь женщине. Этого не изменить никаким феминизмом.

Гриша допил двойной шоколадный портер и попросил добавки. Елисей по традиции заказал себе апельсиновый сок. Хороший, компромиссный вариант.

– Неужели у тебя ни разу не возникало соблазна забить на врачебные предписания и накидаться шикарным крафтом? – поинтересовался Гриша.

– Каждую минуту мечтаю об этом. Без шуток.

– Тогда в чем дело?

– Поначалу, – сказал Елисей, – я так и поступал. Забивал на врачебные предписания и пил. Перемежал имперский стаут с фруктовыми ламбиками. Горло болело, а я надеялся, что молодой организм излечит себя сам. В итоге лучше мне не становилось, а пиво уже не доставляло удовольствия. Тяжело наслаждаться, когда тебя не отпускает мысль, что каждый следующий глоток усугубляет твой фарингит.

– То есть выпивка не приносит тебе радости?

– Не приносит. Она вдохновляет меня только как воспоминание, как образ, как идея. Как идея того, что однажды я выздоровею и снова буду глушить крафт без всяких опасений за слизистую.

Ответить Грише помешало протяжное стенание, раздавшееся из-за спины Елисея. Он с раздражением обернулся и увидел проповедника, воздевшего руки к потолку ладонями вверх.

– О-о-о! – протянул святой человек. – О-о-о-о! О-о, моя паства, готова ли ты внимать учению высшему?

– Жги, святой отец! – прозвучал одобрительный возглас.

– Так слушайте же меня, сыны и дочери! Ибо я принес вам большие вести.

Вещатель чинно, как на парадном смотре, прошествовал вдоль барной стойки. С августа он обновил имидж: из лесного отшельника, каким проповедник врезался в память Елисея, религиозный фрик превратился чуть ли не в антифа-бойца. В образ по-прежнему входили гигантские черные ботинки на шнуровке, зато выбеленные до молочно-голубого цвета джинсы с подкатами сменили собой милитари-штаны, а футболка с незабвенным Че – шерстяную водолазку. Святой человек отчекрыжил вислые патлы и избавился от алюминиевой трости.

– Вчера я встретил несчастную душу. То был потрепанный невзгодами мечтатель с рябым лицом и дергавшимся веком. Он сидел на остановке и с пустым взглядом выбрасывал перед собой рублевую монетку на веревочке. Автобусы и троллейбусы ехали мимо, монетка с печальным звоном отскакивала от земли, бедняга же продолжал и продолжал швырять оббитый асфальтом рубль, как будто исторгал из себя ненавистную страсть к презренному металлу, а она все возвращалась и возвращалась. «Что с тобой, добрый человек? – воскликнул я. – Все окей?» Горемыка поднял на меня рябое, точно изрытое экскаватором лицо и поведал грустную историю о себе.

Пастырь принял от услужливого бармена бокал с пивом и незамедлительно отхлебнул.

– Имени он не назвал, а упомянул лишь, что с детства мечтал служить людям. В школе он состоял в пожарной дружине, а в пионерлагере спас вожатую, когда та тонула в пруду. Он блистал в детско-юношеских постановках, да так, что сам Владимир Этуш приезжал к нему домой и приглашал его поступать в Щукинское училище. Не по годам совестливый малый сказал мэтру, что, хоть актеры и любимы народом, истинную пользу приносят не они, а заводчане и колхозники, врачи и учителя. Наш мечтатель окончил водительские курсы и стал возить на автобусе честных трудяг, стариков с благородной сединой, радостных школьников и студентов. Солнце улыбалось сквозь окна водительской кабины, и жизнь казалась прекрасной, как гжельский фарфор.

Проповедник жадно глотнул пива и продолжил:

– Кто тогда знал, что страна сгинет и автобусное депо захватит нефтяная мафия? Кто знал, что мечты о службе людям рухнут под натиском лихих лет? Сначала нашему водителю платили зарплату разведенным бензином, а вскоре и вовсе погнали вон. Как знаток автомобильного дела, он, проклиная себя за малодушие, устроился шофером к злому нефтянику по фамилии Овцеводов.

Вещатель, кашлянув, выдержал экспрессивную паузу.

– Время шло. Година испытаний миновала. Предавший свои устремления водитель катал семью Овцеводовых: тучного отца с ехидными серыми глазами, его укутанную мехами из краснокнижных тварей жену, его беззастенчивую дочь в коротких платьях и непочтительного сына. Однажды шофер увидел, как сын шефа облил кока-колой безногого побирушку и захохотал над ним. Тогда водитель не стерпел. Он оттаскал бесовское отродье за уши и заставил на коленях молить о прощении у безногого. Как ни потускнели юношеские идеалы нашего героя, как ни заржавели они от бездействия, он все равно их не отринул и остался на страже народа. Разъяренный нефтяник уволил верного шофера и за долгие годы добросовестного труда швырнул ему в лицо рублевую монету. Именно ее мой собеседник нанизал на веревочку и выбрасывал перед собой в день нашей встречи.

Проповедник обвел всех перед собой многозначительным взором.

– Закончив рассказ, мечтатель с рябым лицом спросил у меня: «В чем благо, брат?» Сам того не ведая, он затронул предмет, формирующий структуру бытия. Зададимся же этим вопросом и мы. Что есть благо, как не основа всего? Что, как не благо, движет нами, когда мы идем на митинг, и подписываем петиции, и чистим зубы? Благо – вот первоочередный импульс, вот что заставляет шевелиться наши нервные окончания.

Святой человек отодвинул от себя опустевший бокал.

– И я ответил своему благородному собеседнику: «Следовать благу трудно, но эта миссия превыше почестей, которые вам оказали начальники, достославные и не очень. Благо – в том, чтобы бороться за идеалы, очаровавшие вас в детстве. Благо – в том, чтобы совершенствовать тело и дух. В том, чтобы не поддаваться личным неприязням и пристрастиям. В том, чтобы не сквернословить и быть достойным своих убеждений. В том, чтобы прощать слабость и не потворствовать дерзости. Благо – в том, чтобы сбросить оковы габитуса». Я не сказал мечтателю того, что он и так знал. И я говорю это вам. Благо – в том, чтобы следовать собственному пути. Чтобы не сворачивать с него, какие бы препятствия и соблазны не застилали нам обзор. Так завещали нам Лао-Цзы и Будда, доминиканцы и исихасты, Фрэнк Синатра и Джон Бон Джови. В этом наша сила и наше спасение. Аминь!

Когда вещатель под овации удалился из бара, Елисей заметил:

– Умилительный субъект. Второй раз попадаю на его перфоманс.

– Разве я не рассказывал тебе о маниакальном барном проповеднике? – спросил Гриша.

– Нет.

– Ты многое пропустил. Короче, слушай.

Маниакальный барный проповедник

То случилось, когда в Элнет Энере справили Новый год и снова окунулись в расклеившийся холодец из беспроглядных будней.

Студенты выпивали в тесном крафтовом баре, расположенном в уютном подвальчике. Столики в нем буквально льнули друг к другу, так что каждый маневр угрожал обернуться сущей катастрофой для репутации и для самолюбия. Неожиданно дверь распахнулась и перед пьющими возник дикарского вида тип. Взлохмаченный и небритый, облаченный в серые походные штаны и флисовую толстовку болотного цвета, он уставился на публику безумными глазами.

– Горе тебе, Вавилон, город великий! – воскликнул незнакомец. – Нет прощения тем, кто отверг благодать Божью и примкнул к зверю!

От зычного баса все мигом протрезвели.

– Думаете, не видит Господь, когда прячетесь вы от Его очей в этом душном вертепе? – сказал блаженный, обводя глазами всех, кто был в баре. – Думаете, попадет в рай тот, кто дозволяет себе грешить и оправдывает грехи свои? Посмотрите вокруг! Вы погрязли в распутстве, вас обуяли гордыня, и похоть, и зависть.

Раздался чей-то смешок.

– Надменные! – вскрикнул незваный гость. – Как смеете вы отворять лукавые уста! Да знает всякий, здесь душу свою губящий, что грядет Страшный суд. Когда предстанете вы перед Господом, да обличит он вас, да не спасут вас ухмылки дерзкие. Помните о том.

С этими словами незнакомец развернулся и удалился, важно передвигая ногами в ботах слоновьего размера.

На Руси таких именовали блаженными.

В следующий раз он явился народу в одном из сетевых баров. По сравнению с предыдущим камерным заведением эта пивнушка казалась не в пример демократичнее и просторнее. Здесь наливали дешевое светлое пиво и готовили демократичные коктейли. Помимо прочего, в этой пивнушке так хорошо думалось, что ближе к донышку второго бокала на пьющих снисходило озарение.

Размышления прервала тяжелая поступь нового посетителя. Выставив перед собой ладонь, словно предупреждая, блаженный медленно зашагал к барной стойке. Все притихли. Бармен застыл с бутылкой гранатового сиропа, занесенной над бокалом виски.

– Вы не бодрствуете! – возгласил блаженный. – Вы боитесь смерти, а потому всю жизнь проводите во сне. Вы чашами вливаете в себя вино, лишь бы не пробудиться, лишь бы не слышать Господа, взывающего к огрубленным душам.

На этой фразе обличитель дошел до стойки и навел указательный палец на бармена, как оружие. Сироп все так же тоненькой струйкой лился в виски.

– Прислужник зверя, враг всякой правды! – сказал блаженный. – Да отсохнет десница твоя, подающая яд, да сокрушатся мышцы твои!

Всегда улыбчивый и многословный бармен растерялся. На всякий случай отставил бокал и бутылку в сторону, будто и не держал их вовсе. Незваный гость повернулся к посетителям за столиками и простер руки вперед.

– Думаете, я вас не знаю? – воскликнул он. – Вы передо мной как на ладони. Молодые, горделивые, непримиримые, утонувшие в прегрешениях и ошибках, изнуренные борьбой со светом внутри себя. Разве не рождены вы для деяний несравненно более прекрасных, чем услаждение плоти? Разве не устали преклоняться перед тьмой и слабостями своими?

Парню в кожаной куртке, медитативно цедящему пиво за барной стойкой, очевидно, надоела пламенная проповедь, и он что-то сказал блаженному. Тот кинул разъяренный взгляд на наглеца, вмешавшегося в страстную речь.

– И отверз он уста свои для хулы на Бога, чтобы хулить имя Его! – произнес обличитель.

Ловким движением он выхватил пиво из руки дерзкого парня и плеснул ему в лицо. Проморгавшись, парень схватил обидчика за плечи и повалил на пол. Из карманов кожаной куртки выкатились монеты. Затяжной девичий вопль разрезал сгущенный воздух. Схватку бросились гасить, противников оттащили друг от друга. Блаженный, который не оборонялся и не бил в ответ, успел поймать лицом три или четыре удара.

Сплюнув кровь, он сказал:

– Не завидую делающим беззаконие, ибо они, как трава, скоро будут подкошены и, как зеленеющий злак, увянут.

И ушел, даже не поправив взъерошенные волосы.

Стычку засняли и выложили в «Ютуб».

Новость повесили в популярном городском паблике, и она набрала в три с половиной раза больше просмотров, чем смачная драка двух водителей на перекрестке в час пик.

Мнения разделились. Кто-то обозвал обличителя больным. Кто-то предположил, что поиски славы и хайпа и не до такого доводят. Некий аспирант истфака заявил, что блаженный – это всего-навсего участник мужского тренинга, в рамках очередного задания эпатировавший почтенную публику. Историка засмеяли за подозрительную осведомленность в тренингах, и он от стыда удалил свой комментарий.

Известный среди местной андеграундной тусовки инди-рокер, бросивший философский факультет и теперь время от времени разражавшийся актуальными статьями в хипстерских изданиях, дал новоявленному феномену имя и описание. По словам музыканта, маниакальный барный проповедник неслучайно возник в эпоху, когда общество, пресыщенное информацией, устало от свободы самовыражения, и когда любой шедевр мировой культуры стал доступен по запросу в поисковике. В устоявшемся дискурсе юродство переживало ренессанс, и маниакальный барный проповедник перенимал у государства и церкви функцию медиатора базовых ценностей. Инди-рокер процитировал Лихачева, Жижека и добрым словом помянул эпистемологию Фуко.

Что важнее всего, музыкант запустил в народ хэштег #маниакальный_барный_проповедник.

Подоспело свежее видео из очередного бара, где юродивый в походной одежде вещал о двадцати четырех старцах в белых одеждах и о семи чашах гнева, которые Господь повелел ангелам вылить на землю.

Вдогонку своей статье инди-рокер добавил, что юродивый недаром объявился в провинции, а не в циничной Москве или Питере, где культурных чудес и без того навалом.

Прошел слух, что проповедника пинками выгнали из ночного клуба, куда он проскользнул, не вызвав подозрений у охранника.

Тролли с фейковыми страницами создали «ВКонтакте» группу «Маниакальный барный проповедник», где вперемешку с цитатами из Нового Завета публиковались второсортные шутки об обезумевшем библейском Боге, о пастырях и о борьбе бобра с ослом. Пьяные школьницы выкладывали в Сеть свои фотографии с подписью «Святой отец, я согрешила» и набравшим популярность хэштегом.

Блаженный мечтал изменить мир и подставлялся под удары, а из него сотворили чуть ли не комика и поп-звезду. Люди без чести и совести веселились вовсю. Хорошо еще, проповедник не наживался на своей известности и не давал интервью.

Вскоре по местным пабликам расползся инсайд, будто грядет крупное событие. Анонимный информатор гарантировал, что в ближайшую пятницу, в девятнадцать часов, проповедник выступит с пламенной речью в «Рекурсии», главном крафтовом баре города. Те, кто не счел инсайд вбросом, пообещали поднять бокал пива за праведного человека.

В половину седьмого в «Рекурсию» начала стягиваться паства. Двадцатилетние бородатые хипстеры в клетчатых рубашках и зауженных джинсах обменивались соображениями о плюсах горячей проповеди накануне выходных. Подобранные прихожанки в нейлоне и мехах разогревались барбарисовым сидром и облепиховым гезом. По виду же стеснительных первокурсников сразу было ясно, что денег у них в обрез – на бокал лагера без чаевых.

В семь десять проявились первые признаки нетерпения. В воздухе витало острое ощущение нехватки духовной пищи. Хипстеры стали делать нервные долгие глотки, прихожанки переключились с сидра на горькие сорта. Кто-то в сердцах обругал официанта за пересоленный стейк. Будь вход в бар платным, требования вернуть билеты уже зазвучали бы.

В семь двадцать пять пышнобородый завсегдатай «Рекурсии» хмыкнул и произнес:

– Нас наиграли. Это обман, чтобы набрать классы.

– Сегодня напьюсь, а больше сюда ни ногой, – согласился его картавый сосед.

– Симметрично.

В семь тридцать обросший проповедник с ноги распахнул дверь и с достоинством прошествовал к стойке. Все притихли. Звук у футбольной трансляции мгновенно пропал, словно от стыда.

– Налей-ка мне, червь, – велел блаженный бармену.

Пока проповедник смаковал напиток спиной к посетителям, на него нацелились камеры телефонов. Покончив с пивом, святой человек вытер рот рукавом и неспешно повернулся.

– Думаете, вы мне братья и сестры? – произнес он. – Не бывает братьев и сестер среди тех, кто запутался в сатанинских тенетах. Не бывает братьев и сестер среди тех, кто упоен кровью святых и плюет на могилы пророков. Это о вас говорили, что они здравого учения принимать не будут, но по своим прихотям будут избирать себе учителей, которые льстили бы слуху…

Это была самая знаменитая речь в истории бара. Проповедник вещал долго и витиевато. Он свидетельствовал о скорой Божьей каре, о любодеях и мздоимцах, о праведниках, которые омоют стопы в крови нечестивых. В других устах подобная речь вызвала бы усмешку, но пафос блаженного подкреплялся неподдельной страстью и риторическим даром.

– … ибо пресыщены вы стаутами, и ламбиками, и кислыми элями, и бургерами на черном хлебе и розовом. Нет в вас почтения к простой пище. Нет в вас веры в чудесные деяния Спасителя нашего, пятью хлебами и двумя рыбами накормившего пять тысяч человек. Откуда взяться вере, если вы поглощены угождением своему чреву?

Чудилось, что трепетная проповедь способна тронуть даже прожженных циников.

– …и наполнится плачем дом, где живут нечестивые. И дым мучения их будет восходить во веки веков, – закончил блаженный.

Раздались аплодисменты и одобрительные возгласы.

– Распишись на сиськах, преподобный! – крикнула девушка в меховой жилетке, перебравшая сидра.

– Да отсохнет у тебя язык, блудница! – воскликнул проповедник.

Остроумный ответ повлек за собой шквал хохота. Смех унялся, когда блаженный поднял указательный палец.

– Слепы вы и бродите во тьме, как испуганные шакалы! – воскликнул он. – Говорите, нужно ли наставлять вас на путь истинный?

Пока паства осмысляла предложение, бармен крикнул:

– Да, святой человек!

– Готовы ли вы вступить в схватку с грехами вашими?

– Да!

Проповедник воздел руки к потолку.

– Тогда буду проповедовать я вам в этом вертепе по пятницам, ибо грешны вы и добра не разумеете!

– По пятницам, пастырь? В это же время?

– Имеющий уши да услышит!

Суровый тон праведного человека смягчился, по его лицу скользнула тень улыбки.

Блаженный и грешники таинственным образом пришли к соглашению.

– Говорю же, обман, чтобы набрать классы, – сказал пышнобородый.

– Некислый тголлинг, – согласился картавый.

Одинокая девушка за столиком рядом не соображала, что творится. Чтобы разрешить свое недоумение, она обратилась за разъяснением к соседям:

– Что все это значит?

Картавый смерил ее пренебрежительным взглядом, будто рухлядь.

– Дуга, что ли? Пгоповедник тепег выступает здесь на регулягной основе, а багу пгофит.

– Ход тонкий, но не очень, – добавил пышнобородый.

* * *

– Иными словами, – резюмировал Гриша, – де-факто проповедник теперь работает на владельца «Рекурсии».

– Это я догнал, – произнес Елисей. – Вот только никак не возьму в толк, почему я попадаю на его выступление всего второй раз. Мы с Ирой зависаем в «Рекурсии» каждую пятницу. Примерно в одно и то же время.

– А проповедник является, когда захочет. Может днем завалиться, а может и перед закрытием шороху навести. Загадочный тип – пастве даже имя его неизвестно.

Интерлюдия

«Чебуратор»

Когда мы говорим о музыке, телепередачах, реже кинофильмах, нам – до известной степени – легко представить их целевую аудиторию. Мы со всей отчетливостью воображаем себе тех, кто оттанцовывает под дип-хаус или пускает скупую слезу под русский шансон. Нам нетрудно составить портреты преданных зрителей «Камеди Клаба», «Спокойной ночи, малыши», «Слова пастыря», интервью с Дудем, телепрограмм о здоровье. Случается и так, что проект нацелен на разношерстную аудиторию. «Матрицу», например, нахваливают и фанаты блокбастеров, и киноведы, и ценители Бодрийяра.

Легенды крафтового цеха задумали невероятное. Им казалось унизительным выпускать на рынок что-то безликое наподобие «Балтики» или «Арсенального». Претило им и создание премиальных сортов для снобистых эстетов. Так на свет появился двойной шоколадный портер «Чебуратор» – подлинный шербет, сваренный из жженого солода с добавлением шоколадной крошки.

Это крепкое и плотное, как боевик со Сталлоне, пиво предназначено для тех, кто родился в 90-е. Для тех, кто помнит вкус аскорбинки с глюкозой и ирисок «Золотой ключик». Для тех, кто предпочел бы черной икре шоколадное масло на белом хлебе и кто собственноручно, как своебытный химик, готовил на кухне лимонад из воды, чайной соды, лимонной кислоты и сахара. Кто без промаха палил оранжевыми пульками из пистолетов и достигал финального уровня в «змейке» на тетрисе. Кто знал толк в видиках и дискетах. Кто первым упрекает привередливых миллениалов за их чрезмерную расчетливость и бездуховное потребительство. «Чебуратор» – это культурный код для тех, у кого в голове умещались без сбоев и обожание почти родного железного Арни из второй части «Терминатора», и любовь к Чебурашке и его стильному наставнику Крокодилу Гене.

Гуру ремесленного пива сотворили портер, который будоражит, как воскрешение любимого персонажа в сиквеле, как свет, сквозь ночной мрак хлынувший из открытого холодильника. Этот напиток слишком деликатен, чтобы напиваться им с горя, и слишком демократичен, чтобы цедить его по капле. Сбалансированное пиво для сбалансированных людей, ни больше ни меньше.

Ира

Она поразилась тому, как отвыкла от Самары за неполный месяц. Автобусы, перекрестки, магазины – со всего будто соскоблили замыленный слой повседневности, чтобы явить вещи в их подлинном виде. Ира чувствовала себя геологом, по новой открывшим уже известный ландшафт.

Дедушка все так же лежал на кровати, бабушка все так же пеклась о внучкином пропитании, а мама оставалась все такой же замкнутой.

Уже в газельке, на обратном пути в Элнет Энер, Ира с будничным безразличием осознала, что не любит маму. Может быть, снова полюбит когда-нибудь, но не сейчас.

А еще Ира поняла, что к новому университету она не прикипит. Не исключено, что и вовсе бросит магистратуру на середине, как Елисей. Такая идея возникла у Иры после двух эпизодов, уместившихся в один учебный день. Сначала деловая Алла Максимовна без объяснения причин отменила консультацию, прислав эсэмэску. Выбор темы для магистерской таким образом переносился, хотя Ира уже присмотрелась к магическим ритуалам на обрядовых праздниках беледышцев. Затем одногруппники втянули ее в бесполезный спор. Перед очередной парой они, обсуждая новость о триумфальном сожжении санкционного сыра, быстро принялись честить Россию за то, какая она насквозь продажная, отсталая и убогая.

– Только у нас возможно, чтобы генералы, нефтяники и прочие кремлежулики ели черную икру в частных самолетах и при этом учили электорат, как затягивать пояса, – сказал Арсений, скользкий высокий брюнет. Он носил одежду на размер меньше, чтобы подчеркнуть мускулатуру.

– Что ты хотел от полицейского государства? – усмехнулся Стас, деливший с Арсением парту. – От страны, которая беспрерывно воюет со всеми, в том числе и со своим населением?

– Вот-вот, – вклинилась староста Эля. – Больше всего бесит эта агрессия. Они сажают за репосты и на митингах избивают народ дубинками.

– Не забывай, у нас крепостное право лишь в 1861 году отменили, – напомнил Стас.

– Ты хотел сказать, в 1991-м? – произнес Арсений.

Эля хихикнула так, точно хрюкнула, и сказала:

– Грустная шуточка. Не шуточка даже, а правда.

Ира не вытерпела и возразила:

– Я, безусловно, российскую элиту не перевариваю, но неужели вопиющее расслоение существует исключительно в России? И мозги тоже промывают только у нас? Что касается агрессии, то наши американские друзья и прочие сверхдержавы ничуть не дружелюбнее.

– Ну-ну, – ответила Эля. – Типичное путинское оправдание: мы мирные, мы хорошие, однако нас вынуждают быть сильными и собирать ракеты, ведь это геополитика… Бла-бла-бла.

– Никто и не говорит, что Россия мирная и хорошая. Впрочем, если поразмышлять, это не русские колонизировали Африку, распространили рабство и устроили геноцид индейцев.

– Звучит как пропагандонская речь, если честно, – отметил Арсений. – Даже боюсь спросить, к чему ты ведешь.

– К тому, что тотальное невежество, неравенство, бесправие и бесконечные военные конфликты – это порождение капитализма. В самом широком смысле этого слова.

– Капитализма? Ира, ты серьезно? Уж прости, но совковость твоего аргумента зашкаливает.

– При чем здесь совковость?

Вместо Арсения Ире ответил Стас:

– Ругать капитализм, конечно, модно, тем не менее ты бы и сама предпочла буржуйские радости потребления пустым прилавкам и колбасе по талонам.

– Я не ем колбасу!

– Тем более. Думаешь, в Советском Союзе тебе бы разрешили не есть мясо? Тут же закрыли бы в дурку на принудительное лечение. А при капитализме ты можешь питаться чем угодно. Хоть солнечной энергией.

Ира сжала губы и промолчала. А затем опустила глаза и изо всех сил постаралась унять дрожь в ногах.

На паре Ира механически конспектировала бубнение препода. Волны спазмов окатывали тело. Не в первый раз ее выставили на посмешище и приравняли к ватникам. Не в первый раз кто-то прибавил себе популярности за ее счет.

Нет ничего унизительнее, чем при свидетелях быть превратно истолкованной и записанной в ряды скудоумных.

Все больше и больше Ира боялась исхода, при котором она так отчается в попытках донести до остальных свою истину, что махнет на нее рукой и заделается хардкор-интровертом. И тогда, пока Ира системно будет заниматься какой-нибудь фундаментальной мудистикой вроде репетиторства и публикации академических статей в никому не нужных журналах, где-то в глубине души продолжат тлеть угольки убежденности в том, будто революция и ликвидация частного капитала – это круто, а экоцид, гендерный шовинизм и азиатские потогонки – отвратительно. Эта самая тлеющая убежденность станет разъедать изнутри, как щелочь, и напоминать, что Ира поступилась собственными идеалами.

* * *

В Элнет Энере неумолимо холодало. В пятницу целый день крапал дождь, поэтому на встречу с Елисеем Ира надела штормовку. Шуршание капель о капюшон походило на треск поленьев в печи.

Под рокерскую куртку из кожзама Елисей нацепил флисовую кофту. С первых секунд Ира отметила, что знаток крафта покашливает чаще обычного, и поинтересовалась:

– Ты ведь обращался к лору?

– Планирую на будущей неделе.

– Не оттягивай, пожалуйста. Зима не лучшее время, чтобы бороться с застарелыми болячками.

– Ты права. Незачем пускать на самотек.

На этот раз Елисей, сам не изменивший апельсиновому соку, угостил Иру индийским светлым элем с добавлением мякоти и сока манго.

– Бармен заверяет, что фруктово-хмелевая бомба, – отрекомендовал Елисей. – Как поездка в Самару?

Ира пожала плечами.

– Привезла осенние вещи.

Манго в эле почти не ощущалось, зато хмельная горечь прямо-таки цвела. И это здорово.

Ира вкратце поведала Елисею о глупом споре с одногруппниками.

– Теперь я не знаю, – закончила она, – правильно ли поступила, что не продолжила ругаться. С одной стороны, проявила мудрость, что не стала доказывать им что-то. С другой – вроде как поджала хвост и не защитила себя.

– Насколько я понимаю, ты не из трусости промолчала? – спросил Елисей.

– От бессилия. Еще хуже.

– Какое такое бессилие в наши годы? – изумился Елисей. – Не забывай, у нас мировая революция по программе.

Ира улыбнулась.

– Хорошая попытка, товарищ Васнецов. Ладно, пусть не бессилие, а предубеждение. Что мои слова изолгут, как бы четко я ни высказалась. Я ведь раньше активно спорила: в соцсетях, в университете, с родными. И постоянно делала вывод, что спорят не со мной, а с кем-то другим. Как вариант, когда я топила за феминизм, оппоненты утверждали, будто мне не хватает мужика. То есть ругались не со мной, а с неудовлетворенной женщиной, засевшей в их голове.

– Ты считаешь себя конфликтной?

– Скажем так, в одном случае из десяти я вываливаю на человека все, что о нем думаю. За это меня называют несдержанной.

Елисей прокашлялся и произнес:

– Ох уж эти плоские суждения.

– Вот-вот.

– Я вообще стараюсь вердиктов не выносить. Наверное, в этом проявляется симптом эпохи – ставить дилетантские диагнозы. Все хотят однозначности, а ее не существует. Могу я привести пример из своей жизни?

– Ты что, ни в коем случае! – изобразила строгость Ира.

– Он связан с бывшей, – сконфуженно уточнил Елисей.

– Давай уже.

– Однажды Лена пошла в клуб с подружками. Тогда она избавлялась от агорафобии, поэтому всячески контактировала с людьми ради эксперимента. В полночь, натанцевавшись, Лена написала, что она «пьяненькая и готова летать» (дословно), а через час набормотала куда менее благостное голосовое сообщение, что она в туалете и ей плохо. Потом связь оборвалась.

– Ого! – непроизвольно воскликнула Ира.

– Мы жили порознь. Она снимала комнатку на Василеостровской, а я обитал в общаге. Мне, дураку, стоило тогда лечь спать, а я начал дико волноваться. Принялся дергать всех ее подруг и друзей, которые были онлайн «ВКонтакте», чтобы выяснить, куда она двинулась и с кем.

– Разве ты не знал названия клуба?

– Я не спрашивал. Я ж не ревнивый муж. Клуб и клуб, какая разница.

– А что дальше?

– Ничего не разведав, я тупо просидел до утра перед монитором в ожидании новостей. Пил кофе с бренди, стаканов десять этой адовой мешанины навернул. В общем, бездействовал в лучших традициях. В голову лезли общие воспоминания и обрывки речи, которую я готовил для полиции, если Лена не найдется. А после рассвета она вышла на связь, утомленная и гордая тем, что целых восемь часов не паниковала и не боялась. Оказывается, у нее разрядился телефон, поэтому она и не выходила на связь.

– От подруги она, конечно, позвонить не смогла?

– Я то же самое ей сказал.

– И что она ответила?

– «Я даже не представляла, что ты так разволнуешься за меня. Бедненький».

Ира скривилась, точно ей кусок сала в пиво бросили.

– Подозреваю, что бывшая накидалась чем-то тем вечером, но это, вероятно, домыслы моего уязвленного самолюбия.

– Мерзкая история, – заключила Ира.

– Только она не имеет значения без второй части моего рассказа. Она завязана на дне рождения Лены. Сразу оговорюсь, что я не планировал мстить и отыгрываться. Между инцидентом, назовем его так, в клубе и этим днем рождения вклинилось два ровных и бессобытийных месяца.

– Ты сделал вид, что забыл о празднике, и не купил ей подарок?

– В том и беда, что купил. Я подарил сковороду.

– Жестко.

– И обернул это хозяйственное приспособление красной лентой с бантиком. Хотя Лена далеко не феминистка, ее эта сковорода сильно задела.

Ира закрыла руками лицо.

– Видела бы ты, как она бесилась! – не без гордости сказал Елисей. – Какими выражениями сыпала! Казалось, ее злобы хватит на то, чтобы взорвать петербургскую дамбу или спалить Васильевский остров.

– Представляю, мне бы такой сувенир преподнесли, – задумчиво произнесла Ира. – Даритель бы определенно пожалел.

– Уверен, он бы на коленях собирал выбитые зубы.

– Сломанными руками.

– Принял к сведению. Так вот. Я вспомнил этот случай не с тем, чтобы похвастаться жемчужиной из моей коллекции розыгрышей. Я к тому, что два эпизода, с клубом и с днем рождения, никак друг с другом не соотносятся. Они не складываются в единую историю, в целостную картину. Первый эпизод – это драма о напрасных терзаниях и о ранящем легкомыслии. Второй – грубый фарс в духе анекдотов про мужа, который вернулся с рыбалки.

– В первом герой вызывает симпатию и сострадание, а во втором…

– Во втором его хочется нарезать на красные ленты, – закончил за Иру Елисей. – И в этот момент я снова приведу тезис о том, как нелепо выносить вердикты направо и налево. Нелепо мысленно приговаривать сотни людей к смертной казни либо к космическому счастью. Причислять кого-нибудь к негодяям либо, напротив, к надеждам человечества на основании отдельных поступков, вырванных из гигантской цепочки действий. Как слова из песни выдергивать. Или из толстенной книги. Или из радиоспектакля… Впрочем, меня снова понесло в какую-то псевдофилософскую пустошь.

– Страшно представить, куда взлетает твоя мысль после щедрой порции пива, – сказала Ира.

После истории о сковороде, издевательски повязанной ленточкой, Ире следовало возненавидеть Елисея. А вместо этого он даже не раздражал. Разыграл и разыграл. Поделом госпоже Миняевой.

– Короче, я изо всех сил бегу от однозначности, – закончил Елисей. – Пусть и раз за разом об нее спотыкаюсь.

Ира отпила пива из бокала и огляделась вокруг. Все-таки в больших крафтовых барах есть своя, особенная прелесть. Футуристическая мощь стальных кег, пронумерованных кранов с пенистым десертом, заставленных бутылками холодильников с голубой подсветкой сочетается здесь с сердечной простотой единомышленников, скрепленных достойным увлечением. Все они скорей артель, чем шабаш, скорей складный союз, чем бурливое сборище. Между ними нет ни принужденности, ни малейшей враждебности, явной или затаенной. Лишь согласие, взаимопонимание да общая страсть к добротному пиву, возведенная в степень нежной любви. Пожалуй, такие заведения – это единственное шумное место, где Ира черпала успокоение.

– Наверное, до болезни ты считал крафтовые бары идеальным пространством, – предположила она. – Витающий в атмосфере дух дружбы, славная музыка, плюс ко всему наливают бесплатно. К тому же…

Ира осеклась.

Обозналась.

Нет, не обозналась.

На нее, весь с иголочки, в расстегнутом пиджаке надвигался монстр. От ухмылки кончики его губ разъехались в стороны.

Елисей, озадаченный уплывшим в сторону взглядом Иры, обернулся на источник ее тревоги.

– Вот так встреча, Ирина Алексеевна! – воскликнул монстр.

– Вы кто?

Чудовище проигнорировало вопрос Елисея и снова обратилось к Ире:

– Заехал тут в бар и думаю: «Дай-ка погляжу по камерам, что в зале творится». Чисто ради развлечения. Представьте, Ирина Алексеевна, как я удивился, когда обнаружил на мониторе молодого педагога, почтившего нас своим уходом.

Он проговорил «педагога» с презрением, точно ругательное слово.

– Что скажут ваши ученики, если увидят вас с пивом? Какой пример вы подаете подрастающему поколению? Ай-яй-яй.

Елисей кашлянул и повторил:

– Кто вы и что вам надо?

Ромин папаша как будто только сейчас заметил спутника Иры и, погладив эспаньолку, поцокал языком.

– Вам не помешает обзавестись вежливостью, молодой человек. Угощаетесь тут в моем баре, а затем допрашиваете. Неприлично.

– Пойдем, пожалуйста, отсюда, – тихо сказала Ира Елисею, стараясь не смотреть поверх него. – Потом я все объясню.

Ира поднялась, подхватила рюкзак и штормовку, чтобы накинуть ее на улице.

– Хороший план. Уматывайте отсюда. Это мой бар, и я имею право отказать в обслуживании любому посетителю. Вам-то я точно откажу.

Елисей не столько испугался, сколько растерялся. Под твердым взглядом самодовольного самца, воткнувшего кулаки в бока, спутник Иры не сразу попал рукой в рукав своей кожанки. Почему, ну почему, когда делаешь все, чтобы не оплошать, непременно плошаешь?

– Кстати, дружок, прими к сведению, – обратился к Елисею мерзкий тип. – Ты взвалил на плечи нелегкий и, что главное, ненужный груз. Эта женщина бежит от трудностей, как от говна.

– Сам разберусь.

– Разбирайся – твоя же проблема, не моя. А за пиво придется заплатить.

Елисей вытащил из джинсов смятую купюру и, не отрывая глаз от ухмыляющейся физии перед собой, бросил деньги себе под ноги.

– На сдачу купи́те себе жвачку.

Прежде чем застегнуть штормовку и снова услышать треск дождевых капель о капюшон, Ира успела промокнуть.

Он назвал ее женщиной, он назвал ее женщиной! Женщиной! Подчеркнул это! Напыщенный мудак! Да пусть у него там стручок отсохнет, пусть его разлюбезный бар сгорит дотла, а заодно и проклятые хоромы с чучелами животных и бильярдными столами!

– Что это было? – спросил Елисей осторожно.

– Я отказалась заниматься историей с его наглым сынком, а он опубликовал на меня разгромный отзыв на сайте для репетиторов. Обиделся, по-видимому. Чуткий какой.

– Надо же. А я вроде уже встречал его в баре. По эспаньолке запомнил. Тогда он заговаривал зубы молодой соседке. Ни за что бы не подумал, что это он заправляет «Рекурсией».

Елисей прятал руки в карманы куртки, засунув их туда чуть ли не по локоть.

– Не придем туда больше, – сказала Ира.

– Даже под дулом автомата.

– И не пиши, пожалуйста, заметку о манговом эле.

– Не буду.

– Этот урод тоже любит выносить вердикты.

– И, к сожалению, он обладает какой-никакой властью, чтобы приводить приговоры в исполнение.

Они замолчали, пока Ира не нарушила конфузную паузу.

– Прости, что втянула в это.

– Прости, что не преподал ему урок хороших манер.

В тоне Елисея не содержалось иронии, лишь горькая констатация.

– Лучше тебе оставить меня. Навсегда. Я проблемная.

– Ни за что я тебя не оставлю.

На остановке они встали под протекающим навесом на комфортном расстоянии друг от друга, чтобы не чувствовать неловкости. Рядом утробно урчал красный автомобиль. Иру вдруг обожгло осознание, что она должна Елисею.

– Сколько ты заплатил ему за пиво?

– Едва ли это можно назвать платой.

– И все же?

– Кинул ему сотку.

– Сотку? Не шути. Ты заплатил пятьсот, верно?

– Да какая разница?

Вместо ответа Ира извлекла из рюкзака кошелек и протянула Елисею пятисотенную купюру. Он не вытащил рук из карманов.

– Предпочитаешь, чтобы она намокла?

– Ира, убери.

– Вот ты и убери к себе. Иначе я переведу тебе на карту. Не забывай, у меня есть номер твоего мобильника. С меня еще комиссию стрясут.

Елисей с кислым лицом взял банкноту.

– Меньше всего я бы хотел, чтобы между нами вклинились деньги. Это так… не знаю, презренно, что ли.

– Да ну, брось. Презренно ему. Рабочий момент.

Марк

Сразу и не разберешь: то ли Анна позвала его на семейную телевикторину, то ли сам он подсуетился насчет участия. Ведущий в наряде клоуна, нацепивший почему-то аксельбанты, сыпал нелепыми вопросами («Сколько усов носил Сталин?», «Кто придумал розовые очки?») и отпускал шутки с той же примесью издевки и помешательства («Проще всего усыпить младенца с помощью транквилизаторов в его бутылочке с молоком, не правда ли, Марк?») Они с Анной победили другие семейные пары, и клоун вручил чемпионам громоздкий деревянный ящик, строго наказав не заглядывать в него до дома.

– У нас и нет дома! – воскликнула Анна.

– Захватите соседский! – посоветовал ведущий. – Только убедитесь, что соседи не проснутся, чтобы заявить на вас в суд!

Они с Анной погрузили приз в багажник, и тут Марк сообразил, что забыл в телестудии перчатки. Чтобы воротиться скорей к жене, он воспользовался лифтом.

Двери разомкнулись, и Марк не без опаски ступил в окутанную тьмой кабину. Помимо освещения, здесь еще чего-то недоставало. Чего-то существенного. Нащупывая кнопочную панель на стене, Марк обреченно понял, чего именно.

В кабине не хватало пола.

Марк стрелой полетел вниз, в шахту, и пробудился за миг до того, как белый свет обрушился на сетчатку.

Ничего себе, уже полдень. Значит, до следующего безумного сна не так далеко.

Вместо упражнения по вытягиванию энергии вверх Марк выполнил гимнастику на растяжку. Тело ожило, застоявшаяся кровь резво побежала по венам, точно по желобам.

Зубная щетка окрасилась кровью.

К завтраку в отеле Марк не успел, поэтому вытащил из мини-бара крекер и смешал в стакане бурбон со сливовым соком. Этот органическое топливо Марк случайно изобрел неделю назад, когда в созидательном порыве экспериментировал с питьевыми жидкостями. Со сливовым соком лучше прочих гармонировал выдержанный до галантной мягкости кукурузный виски. Это был идеальный брак, образец супружеской верности, как между князем Монако и грациозной актрисой, как между старичком и старушкой, приютившими двух мстительных богов.

Марк вернулся в постель, водрузил на колени поднос с едой и коктейлем и включил телевизор.

В новостях на федеральном канале сообщали, что в Петербурге выбросился с балкона известный эколог. Он имел условную судимость за организацию незаконного пикета, подвизался волонтером в приюте для диких животных и годами терроризировал местные власти жалобами на загрязненный воздух. Плюс ко всему летом активист развелся. В прощальной записке борец с системой объяснил, что кончает с собой в знак протеста против повышенного содержания кадмия и цинка в атмосфере Адмиралтейского района.

Ведущий с грустным видом отметил, что самоубийца, несмотря на благие устремления, обладал неуживчивым характером и потому оказался неспособен к конструктивному диалогу с городской администрацией.

Марк предположил, что активист элементарно перегорел.

После завтрака Марк купил через сайт авиабилет на вечерний рейс в Хабаровск с пересадкой в Москве и забронировал в хабаровском отеле двухместный номер на неделю. Само собой, те, кто следит за Марком, привыкли к его заскокам и вряд ли воспримут ложный маневр всерьез. Этого, собственно, и не требуется. Главное – это держать их в курсе: Марк по-прежнему не выдохся, не окислился и не перегорел.

Пусть сочтут его тронутым на всю голову, а не трусливым.

В отличие от своей реинкарнации из сна Марк, покидая гостиницу, перчатки с собой захватил. Из-за проблем с почками кровь у него циркулирует с перебоями и руки начинают зябнуть при плюс пяти. Скиталец из него так себе.

В городе властвовало некое подобие затухающего оживления. Билборды оповещали горожан о грядущем форуме молодых писателей и предстоящем симпозиуме по кибербезопасности, пылко приветствовали Святейшего Патриарха и зазывали на незабываемое шоу «Цирка дю Солей». Вместе с тем на улицах сворачивали палатки со стритфудом, мороженым и квасом, а также закрывали на зимний сезон станции проката велосипедов. Студеный октябрьский воздух действовал как новокаин, и Марк, почти не чувствовавший запахов, то и дело прикасался к носу, щекам, лбу, чтобы убедиться в их существовании.

Дорога снова завела Марка в район с баром «БАР», где случился памятный диалог об эстраде и о безбровых женских образах в классическом искусстве. Вывеска обещала трепетное погружение в пережитые моменты, и Марк толкнул от себя поцарапанную дверь.

В рюмочной коротали время все тот же почетный пьяница в затрапезном костюме, по причине жалкого вида не дотягивавшем до гордой приставки «ретро», и словоохотливый верзила в джинсовке, рабочих штанах и бейсболке. Майкл Джексон на плакате, кажется, поблек еще сильнее, а вот морщинистый мексиканец-кактус в импровизированной вазе из пластика, несмотря на поволжскую осень, держался бодрячком.

– Э-ге-гей, друган! – поприветствовал амбал Марка, отвлекаясь от «Муз-ТВ» и поднимая в воздух кружку с пивом. – Давай ко мне!

Обслуживала все та же пожилая продавщица. Что-то в ее облике смущало. Марк, ожидая заказа, вгляделся в ее грубое лицо со скошенным подбородком и поспешно увел глаза на прилавок с завернутыми в целлофан бутербродами. Над верхней губой продавщицы вздымалась седая щетка усов.

– За жизнь, что ли, выпьем? – предложил пролетарий.

Кажется, с прошлого раза он охрип еще больше.

– Не за смерть же.

– Ха-ха!

Марк опрокинул стопку коньяка и ощутил, как кровь приливает к лицу, а обоняние возвращается.

– Меня тут управляющая компания чуть не наебала, – поделился верзила.

– Как?

– Заявились, значит, двое и говорят: «Будем счетчик менять, выкладывай нам четыре тысячи». Я мужик прошаренный, тут же требую у них документы и постановление, по какому праву они меня на четыре косаря раздевают. А они тут же гонят мне: «Пык-мык, скоро закон выйдет, всех обяжут, сейчас скидки». Я им и поясняю, что, пока закона нет, платить не буду. Пусть эти счетчики себе в карман засунут или куда поглубже.

– Может, это и не управляющая компания.

– Да черт его знает. Один хер мошенники, – справедливо рассудил мужик.

Марк мотнул головой в сторону подвешенного под потолком телевизора. Гладкие полуобнаженные тела на экране, синхронно двигаясь, выстраивались в мудреные геометрические фигуры, а между этим обилием плоти искусно лавировала певица, драматично заливая что-то о нарушенных обещаниях.

– Вы доверяете людям? – спросил Марк. – В целом, вообще?

Верзила задумался.

– Так сразу и не скажешь. Когда доверяю, а когда и нет. Чаще да. Не доверять – это слишком канительно, много сил и нервов отнимает. А ты?

– Я не доверяю, – ответил Марк. – Не получается.

В углу раздалось покашливание. Безмолвный до того пьянчужка, кряхтя, повернулся к собеседникам красным опухшим лицом, выпрямился и облизал губы.

– Кхе-кхе, – проскрипел он. – Кхы-кхы. Людям доверия нет. Я доверяю лишь кошкам и собакам. Вы видели, чтобы собака выбалтывала ваши секреты другим псам? Чтобы друзья вашего пса смотрели на вас с презрением? То-то и оно.

Выболтав самый сокровенный секрет, пьяница важно стряхнул бутербродные крошки с пиджака и как ни в чем не бывало вернулся к графину с водкой.

На ветреную набережную Марк не поплелся, а вечер решил провести в крохотном крафтовом баре, размещенном в подвальчике старинного дворянского особняка. Марк находил его камерную укромность достойной альтернативой «Рекурсии», насыщенной шумами и проповедями.

Камерный бар носил имя «Лукьянов» – в честь, надо полагать, его основателя. Здесь ставили старый винил, подавали под бокалы картонные подставки с портретами олдскульных рок-звезд и вели приглушенные разговоры в приглушенном свете. В зависимости от предпочтений в «Лукьянове» посетитель отыскивал утешение, покой, спасительное безразличие либо удостоверение незыблемости космического порядка.

На сей раз Марк изменил привычке и заказал пиво не из крана, а из единственного холодильника, притом самое дорогое. Кучерявый бармен с сережкой, поколебавшись, достал из ряда бутылок запотевшего от холода норвежца с неприметной белой этикеткой.

– Конкретный викинг, – отрекомендовал бармен. – Лед, который вас согреет. Будьте осторожней, не обожгитесь.

К пиву Марк попросил сэндвич с тунцом.

Темное, как соевый соус, пиво поражало тягучей плотностью. Вкус, каким бы он ни был, тонул в запредельной крепости. Девятнадцать градусов – ровня добротному портвейну – не шутка. Впрочем, все равно недостаточно, чтобы испугать Марка. Пусть он и не обладал харизматичной внешностью, поразительным интеллектом, стальной волей и мелкими талантами вроде умения плести на ходу веселые рифмы и квакать подмышками, зато мало кто победил бы его в алкомарафоне. Запивать виски пивом – не вопрос. Примкнуть к футбольным фанатам в баре, а затем догоняться в отеле – легко. Кататься на коньках после бутылки исландской водки – пожалуйста.

Сэндвич удовлетворил всем, кроме размера, поэтому Марк затребовал еще один, а также велел пожарить ему охотничьих колбасок. Пиво, как и положено, запустило брожение в мыслях, и ближе ко дну бокала Марк, щурясь и подергиваясь, всматривался в бездну внутри себя. Там подстерегало то же, что и всегда: желание покончить со всем как можно менее болезненно и более надежно. Как вариант, перед разрезом тщательно смазать кожу в области вен гелем-анестетиком вроде тех, что используют татуировщики в работе. Либо, зарегистрировавшись в Даркнете, приобрести конскую дозу спидбола, чтобы честь по чести почтить память Ривера Феникса и Криса Фарли. И ни в коем случае не оставлять за собой объяснительных записок. Они признак малодушия и малоумия, вне зависимости от того, расшибаешь ты лоб перед господами с мольбой снизить процент кадмия и цинка в атмосфере или взываешь к таким же потерянным и беспомощным, как ты, чтобы они очухались и вырвали себя из пут скотской покорности и отполированных оков автоматизма. Никаких назидательных речей напоследок, ибо финальный акт и без того поучителен и самодостаточен.

Охотничьи колбаски, в отличие от пива, расстроили. Марк ожидал, что они будут румяными и гладкими, а вместо этого на сковороде принесли сморщенные и серые, как ливер, сардельки.

– Смените штатного охотника, – буркнул Марк.

– Простите?

– Забудьте. В конце концов, хорошо, что я не заказал двойную порцию.

Крепкий викинг имелся в баре в единственном экземпляре, поэтому дальше Марк перешел на статусных бельгийцев, сваренных по монастырским канонам.

Преуспевшие в пивоварении монахи из траппистского аббатства осудили бы его за суицидальные измышления. Церковь строга в таких делах. Еще бы, ведь Иисус – это последовательный самоубийца, а церковь порицает тех, кто следует, хоть бы и непреднамеренно, по божественному пути.

А что, если другой дороги нет? Что, если ему надоело подозревать коварство за всяким, кто пытается вступить с ним в контакт? Как вам такой расклад, святоши?

Сквозь хмельную сонливость Марк отметил, что в баре что-то не так. Громче обычного. За соседним столиком, к которому Марк располагался спиной, ругалась молодая пара. Так самовлюбленно ругаются только молодые пары.

Конфликт разгорался. Марк знал, что важно слушать не слова, а интонацию, поскольку первые обманывают. Слова виляют, тогда как интонация схватывает все оттенки чувств. Судя по интонации, шансы молодой пары на примирение таяли с каждым хлестким выпадом. По ультимативному тону рассорившихся влюбленных Марк определил, что драматичная развязка близка.

Так и случилось. Тупой удар о твердую поверхность сотряс воздух. Как будто свинцовый шар на паркет уронили. Эхо отразилось от стен. Инстинктивно зажавший уши Марк догадался, что на стол опустили пивной бокал. С высоты и с сильной обидой. Шаги – легкие, звонкие, женские – отстучали что-то прямое, необратимое. Хлопнула дверь. Установилось щемящее безмолвие.

Классика, нетленная.

Спустя минуту за стол к Марку робко подсел молодой человек с мокрым лицом, будто его окатили из шланга. С длинных темных волос и с бровей стекала густая жидкость с отчетливым запахом дрожжей.

– Кажется, я все эпично прошляпил, – пробормотал незнакомец. – Вы так не считаете?

Марк с интересом ждал продолжения и молчал.

– Согласен, шутка про повышенный гормональный фон – это перебор. Сами понимаете, как это бывает. Слово за слово, сцепились, впились друг другу в болячки. Я решил проявить принципиальность, но она-то принципиальнее, правильно?

Незадачливый парень закашлялся и прикрыл рот рукавом флисовой кофты, пачкая этот рукав пивом.

– Не обращайте на меня внимания, – сказал незнакомец, откашлявшись. – Даже в критические моменты, когда меня обуревают аффекты, я скрупулезно все анализирую. Это помогает сохранить рассудок и не наделать глупостей.

– Вы их уже наделали, разве нет? – отозвался Марк.

– И то правда. – Молодой человек вытер лоб другим, чистым до этой секунды рукавом. – Хотите, я угощу вас пивом?

– По-моему, это мне стоит вас угостить. Чем-нибудь покрепче пива.

– Мне нельзя. Ай, да к черту все.

Бедняга накинул куртку, поковылял к барной стойке и потребовал налить ему с собой чего-нибудь сладкого.

– Сладкого, как дембельский сон, – пояснил парень. – Лучше сидра. Повторяю, чтобы ни грана горечи. Даже без намека на нее.

– Есть сидр «Голубая лагуна». С тропическими фруктами.

– Отлично, хочу «Голубую лагуну» с тропическими фруктами.

Когда бармен исполнил заказ, молодой человек прижал литровую бутылку с напитком к груди.

– Надо было слушать Кьеркегора, – произнес он напоследок.

Кажется, Марк догадался, что имел в виду бедолага, когда говорил о скрупулезном анализе. Верный способ держаться от чего-то подальше – сосредоточенно думать об этом.

О самоубийстве как вариант.

Елисей

Надо было слушать Кьеркегора.

Он предостерегал. Он изведал о женщинах все, прежде чем добровольно заточить себя в кабинете и укрыться под грудой псевдонимов. Он убедительно изложил, как пожароопасны рассеянные повсюду эманации женской красоты.

А начиналась пятница прекрасно. Утром Елисей договорился с книжным интернет-магазином об оплачиваемой стажировке. На обед Гриша приготовил на братскую троицу умопомрачительный салат из крабовых палочек, яиц и соленых огурцов, как в достославные студенческие годы. А Влад за столом рассказал о неком культовом диджее, который на днях укатил в очередное мировое турне.

– Безумно респектабельный чувак, – заявил Влад. – Живет ради музыки, не обольщается славой и не подпускает к себе случайных людей. Если кто-то нарушает его доверие, то рвет связь без раздумий. Если кто-то сомневается в нем или пытается его переделать, тоже выкидывает этого человека из жизни. Так и надо, по-моему. Только так и можно остаться честным и верным себе.

Ира и Елисей выбрали для встречи «Лукьянов», другой крафтовый бар. Тоже в центре и тоже с отличным выбором пива. А еще здесь наливали ремесленный апельсиновый лимонад.

– Прикинь, что я выяснила, – сказала Ира. – Знаешь, кто этот самый Сергей, который нас выгнал? Он брат местного мэра, Михаила Хрипонина, коррупционера и жулика. Помимо бара, Сергей владеет бирмаркетом и фермерской лавкой, а его жена раскрутила цветочный бизнес. Ярчайший пример того, как прочно правительственная верхушка повязана с карманными предпринимателями. Да это же микромодель всего якобы прогрессивного человечества, где политические элиты спелись с олигархами.

– Так себе союз, – согласился Елисей.

– Вот-вот, они там все поделили и расписали. К слову, Сергей в ноябре устраивает первый в республике крафтовый фестиваль. Угадай с одной попытки, под эгидой кого.

– Мэра?

– Именно. И я намерена явиться на фестиваль и отчебучить там что-нибудь эдакое.

Елисей поневоле улыбнулся – оливковые глаза Иры горели, а от ее меланхоличной отрешенности не осталось и следа.

– Чтобы отомстить за разгромный отзыв на сайте? – сострил он.

– То есть? – нахмурилась Ира. – Я похожа на мстительную сволочь?

– Нет-нет, я пошутил, – заверил Елисей. – Как по мне, проучить этого говнюка – славная идея. Кстати, интересная рифма: Сергея – идея.

По-видимому, юмор Ира не оценила. Иначе с чего она так взъелась потом?

Когда Елисей зашелся в очередном приступе кашля, он произнес, стараясь вложить в слова больше энтузиазма:

– Чертова простуда, кха. Когда-нибудь… кха-кха-кха… я обязательно переборю этот недуг.

Ира недовольно помотала головой и спросила:

– Что говорят врачи?

– У них нет четкого мнения.

– Ты к ним обращался?

– Тысячу раз.

– Имею в виду здесь, в Элнет Энере?

– М-м… Это в моих ближайших планах.

Ира остановила на полпути бокал с пивом и поставила его на стол.

– Ты не очень-то спешишь с лечением.

– Я не тороплю события.

Елисей по-прежнему тщился обернуть все в шутку.

– Ты не подумай, что я нагнетаю, – сказала Ира, – но складывается впечатление, что тебе нравится болеть.

Елисей положил руки ладонями на стол, как на деловых переговорах. Неловкая, заискивающая улыбка исчезла с лица.

– Тебе нравится меня контролировать, и из-за этого тебя нервирует, когда я поступаю не по-твоему. Прости, но вот какое впечатление складывается у меня.

Елисей чувствовал, что зря ляпнул про месть, но извиняться не хотел. Шутка – она и есть шутка.

– Это типа претензия? – возмутилась Ира. – Что за домыслы?

– Никакие не домыслы. Исхожу из твоего поведения. Регулярно напоминаешь мне о моем фарингите и о том, как это важно – посетить доктора ради бесполезной консультации, где он прорекламирует кучу беспонтовых препаратов.

– Все наоборот! Все ровным счетом наоборот! Это ты постоянно ноешь о том, как тебя замучила болезнь. Мое горло, мой кашель, мой фарингит, моя тяжелая ноша, – передразнила Ира. – Это ведь проще, чем реально смотреть на вещи и что-то делать.

Елисей раздраженно допил лимонад. Кем-кем, а нытиком его Ире называть не стоило.

– Короче, ставлю вопрос ребром, – сказал Елисей как можно спокойнее. – Если ты считаешь меня нытиком и рвешься переделать, то забудь об этом. Если ты подвергаешь сомнению мои действия, то нам не по пути. Мне не нужен рядом человек, который меня осуждает и навязывает свои правила.

– Я тебе ничего не навязываю! Опять твои любимые домыслы!

Елисей впервые наблюдал Иру разъяренной. Щеки покраснели, будто опаленные пламенем. Нижняя губа подрагивала до тех пор, пока белые зубы не прикусили ее краешек.

– У тебя, кажется, гормоны подскочили, – предположил Елисей.

Он не сразу разобрал, что именно случилось в следующую секунду. Определенно, что-то непоправимое. Что-то, что будет являться снова и снова в искаженных воспоминаниях.

Когда оцепенение схлынуло, Елисей обнаружил, что сидит за столом в одиночестве. С головы стекало пиво, а Ира, кажется, даже не ввернула что-нибудь колкое и обидное напоследок.

Домой Елисей брел, распахнув куртку и прижав к груди коричневую пластиковую бутылку с сидром, холодную, словно завернутый в тряпку лед.

Не так давно она просила, чтобы он делился с ней переживаниями, когда ему тяжело. С нежной заботой подмечала, что всякий время от времени нуждается в том, чтобы поныть. Уверяла с трогательной искренностью, что дельные советы давать не умеет, зато всегда выслушает в трудный момент. Черта с два. При первой же сложности наорала, обвинила в нытье и неумении реально смотреть на мир.

Самое смешное, что все закончилось на первом конфликте между ними. Да еще каком конфликте. Она, наверное, с воодушевлением разбила бы бокал об его череп, если б не свидетели, и запихала бы ему в глотку осколки стекла.

Дома выяснилось, что Гриша ушел в клуб до поздней ночи, о чем сообщил в записке на столе.

Записка, Карл. До того старомодно, что умилительно.

Елисей навалил в миску холодный крабовый салат с солеными огурцами и наполнил граненый стакан сидром. Он, к вящему удивлению, оказался не только приторно-сладким, но и диковинно-голубым, как ликер «Блю Кюрасао».

Что ж, «Голубая лагуна» так «Голубая лагуна». Есть вещи и пострашнее неприличных цветов.

Глупые чаяния, например. Святой Христофор, да он же выставил себя чистопробным олухом, когда завел речь о романтической и возвышенной связи. Нет ничего романтичнее, чем в пух и прах рассориться из-за фарингита. Нет ничего возвышеннее, чем запивать голубым сидром гребаную сердечную историю.

Ира, безусловно, займет почетное место в его списке капитуляций. Не на первой строчке, хотя и близко к ней. Елисей навечно запомнит милую щербинку между передними зубами и чудную смесь из исключительности и заурядности. Вот голые цифры. Ценительница этнографии, оцифрованных птичьих трелей и доказательной медицины, Ира принадлежала к пяти процентам девушек, равнодушных к сексу. И к девяноста пяти процентам баб, которые истерят и неистово обобщают во время ссор. И к ста феминисткам из ста, которым мерещится, будто им затыкают рот, чтобы не слышать их драгоценные мысли.

Милая, умная, красивая и заботливая истеричка.

На третьем стакане ледяного сидра Елисей сообразил, что зря он сорвался. Теперь-то он капитально заболеет. Теперь-то он будет вынужден сдать мазок из зева, чтобы доктора определили что-нибудь в духе роста нормобиоты слизистых верхних дыхательных путей и подкрепили вывод нехорошими цифрами.

Он чувствовал себя испитым и исчерпанным.

Влад, явившийся в дырявых тапочках в кухню, чтобы сварганить себе бутерброд, застал соседа обхватившим голову двумя руками. Криптовалютчик повертел в руках стакан с «Голубой лагуной» и осведомился:

– Это что? Незамерзайка?

– Сидр, – вяло откликнулся Елисей.

– Пивовары, похоже, совсем спятили с экспериментами.

– Угощайся. Раздели мою печаль.

Влад выдвинул табуретку и сел, облокотившись на стол.

– Женщины? – поинтересовался сосед.

– Ага.

– Это, конечно, не мое дело, но ты ее бросил или она тебя?

– По обоюдному, – ответил Елисей, по-прежнему не поднимая головы.

– Главное – не злись на нее. Женские проступки, за редким исключением, продиктованы глупостью и несдержанностью, нежели хладнокровной подлостью, – сказал Влад тоном знатока.

– Выпей со мной.

– Секунду.

Айтишник встал, чтобы выплеснуть в раковину остатки сидра из стакана и из пластиковой бутылки. После этого сосед, шаркая, приблизился к навесному шкафу и достал оттуда початую текилу и стопки.

– Не пойми меня неправильно, – объяснил Влад. – Я человек без предубеждений. Дело не в том, что меня коробит распивать с парнем голубую блевотину в квартире, балкон которой украшен розовым фонарем. Просто я считаю, что сейчас тебе требуется что-то крепче сидра. Что-то надежней.

Елисей без комментариев налил себе текилы с горкой и проглотил, не жмурясь и не задерживая ядреного мексиканца в горле.

– Другое дело, – одобрил Влад.

Он наполнил стопки и завел долгую речь о гендерных различиях, перемежаемую горькими тостами. Он говорил, что женщина равняется хаосу, а мужчина тождествен космосу. Женщина – бразильский карнавал, а мужчина – римское право. Женщина – это набухшие соком лесные ягоды, упрятанные в стекло с помощью закаточной машинки, а мужчина – зеленый банкомат, пик цивилизации, для доступа к которому нужны пластиковая карта и пин-код из четырех цифр. Женщина – это пульсирующая стихия алого цвета, которая клокочет и захлестывает, а обуздать ее стремится мужской разум с его логическими установками и скучными, но неукоснительными мерками. Женщина умножает энтропию, рождая новых людей, обреченных на получение паспорта и на невротические колебания, тогда как мужчина изо всех сил тщится энтропию уменьшить, развязывая безумные войны и принимая неудобные законопроекты вроде повышения пенсионного возраста и увеличения ставки НДС.

Текила закончилась, и Влад, помявшись, притащил из комнаты бутыль со ржаным самогоном («Чудо-напиток, доставка прямиком из рая!»), не имевшую этикеток и прочих опознавательных знаков. По словам айтишника, крепость самогона составляла свыше пятидесяти градусов, и Елисей безоговорочно этому поверил, потому что исстрадавшаяся слизистая отозвалась на чудо-напиток страстной мольбой прекратить издевательства.

Философские рассуждения соседа незаметно перетекли в излияния души. Влад жаловался, что в студенческие годы его считали неудачником, так как он не заводил отношений и держался в стороне от разгульных вечеринок, где даже самым застенчивым и невзрачным перепадал дружеский перепихон.

– Мне пытались приделать чужеродные детали, – произнес сосед заплетающимся языком. – Как будто ручку к граненому стакану или второй этаж к троллейбусу.

– Как будто пятое колесо к телеге, ты это имел в виду?

– Нет, как будто второй этаж к троллейбусу.

Когда Елисей перестал попадать ложкой в салат, Влад заткнул пробкой бутыль с самогоном и объявил, что пора на покой.

– Я не хочу тебя задевать, – сказал айтишник, – однако вынужден ответить… отметить… что у тебя что-то с волосами. Откровенно говоря… чисто мое мнение… тебе бы не мешало их помыть.

Елисей нащупал у себя на голове колтун и благодарно кивнул.

Уже в ванной, намыливая голову шампунем, он снова подумал, что чертовски оплошал. Не следовало упоминать о подскочивших гормонах. И повторять ту фразу о действиях, которые нельзя подвергать сомнению.

Интерлюдия

«Коктейль Гиппократа»

Ты несчастен? Ты раздавлен, покинут и тебя греет лишь мечта обратить планету в радиоактивный пепел? Поздравляю, неудачник, тогда следующий рецепт для тебя. Не благодари.

Тебе понадобятся сидр с тропическими фруктами (впрочем, можешь бражку настоять на яблоках, мне поебать), текила без понтов и ржаной самогон от дяди Миши из соседней деревни. Все смешай, прочитай три раза «Отче наш» задом наперед и выпей. Да-да, без остатка. Ты уже чувствуешь, дружище, как будто тебе надкусили печень? Уже слышишь напористую мощь внутри, зов запертого в твоем жалком теле торнадо? Освободи его, сделай доброе дело.

Ты в курсе, что тысячелетиями доктора считали, что проблеваться – это здорово? Не в курсе? Тогда вот тебе еще чуток ликбеза из истории медицины. Врачи использовали ртуть, сурьму, мышьяк и менее известные штуки вроде пива с толченым чесноком, чтобы вызвать у больных обильную рвоту и очистить организм от застоя желчи и слизи. Сам Гиппократ благословил тебя рвать каждый месяц по два дня подряд. Кто ты такой, чтобы не доверять Гиппократу, а? Ты кто такой, спрашиваю?

Полегчало, правда? Целый водоем блевотины. Водоем – во даем, ха-ха. Задумайся над карьерой стендапера. Задумайся хорошенько, а потом отбрось эту мысль. Все равно ты к сцене не пригоден. Ни как стендапер, ни как диджей, который разъезжает по миру без оглядок и компромиссов. Ты как раз не такой, ты к компромиссам прямо-таки тянешься и оборачиваешься каждую секунду, чтобы проверить, не наступил ли где на дерьмо. Ждешь, когда подошва начнет липнуть к земле, чтобы, гордясь втайне своей проницательностью, сокрушенно воскликнуть: «О боже, за что мне это все? Что я натворил?»

Да ничего не натворил. Ты же не ребенок, чтобы уповать на карму и прочие причинно-следственные. Бог попросту решил над тобой приколоться. Он отводит душу на забавных субчиках вроде тебя. Рабочий, как говорится, момент.

(пост был удален пользователем через два часа после публикации)

Ира

События случаются закономерно, но непредвиденно.

Все к тому и шло. Положа руку на сердце, Ира не собиралась связывать жизнь с Елисеем, да и он вряд ли планировал таскаться за ней по свету с рюкзаком, полным надежд и комплиментов. Все его громкие слова даже на бумаге красивыми не выглядят.

Наверное, правильно, что все разрешилось быстро. Когда Елисей резко очертил границы и выставил ультиматум, он выдал свои намерения. Всегда со мной соглашайся и никогда меня не критикуй, какую бы чушь я ни порол. Прозрачней некуда.

Зря, конечно, она взбеленилась и облила его пивом. Теперь он сочтет ее психованной.

Простушка, как есть простушка. Развесила уши, уверовала в нескончаемый ряд солнечных лучей, а в заключительный момент не удержалась от дешевых драматичных жестов.

Самое нелепое, что через два дня после незабвенного вечера в баре Елисей, выкинувший ее из друзей, отправил сообщение:

Признаю, что погорячился.

Пусть это и не прозвучит убедительно, мне жаль. Когда я утверждал, что не хочу видеть рядом того, кто сомневается во мне и стремится меня перелопатить, то подразумевал, что каждый, кто мне близок, тоже вправе на это рассчитывать.

В какую бы спорную ситуацию ты ни попала, я бы тебя поддержал и принял бы выбранный тобой путь как должное. Принял бы твою сторону. Я и сейчас на твоей стороне.

Я все еще уверен, что нам будет лучше вместе, чем порознь. Поэтому я обеими руками за примирение. А ты?

Надо же, ни навороченных метафор, ни дежурных шуточек.

Ира не отреагировала, и спустя три часа Елисей написал снова.

У тебя есть причины сомневаться в моих словах?

Разве я не принял твою асексуальность, твои правила, твои странные, как ты выразилась (я-то ничего в них странного не вижу), увлечения? Разве не принял тебя целиком, такой, какая ты есть?

Ира с трудом подавила в себе желание позлорадствовать и сказать Елисею, что пора ему найти ей альтернативу и принять какое-нибудь успокоительное.

Пусть кусает локти.

А дипломат из него так себе. Уж точно хуже, чем пивной блогер.

Перемены в настроении Иры не ускользнули от внимания Даши. Соседка допыталась, в чем дело, и нахмурилась.

– Все с ним ясно. Он из тех парней, которые боятся, что девушка начнет ими помыкать. Такие накидывают на тебя ошейник, чтобы не оказаться потом, как они выражаются, под каблуком. Правильно ты остудила его пивом.

Даша отметила, что Ира подавлена и подавленность эту нужно изгнать. Соседка приготовила бананово-виноградный смузи и включила регги. Смузи Ира выпила, а звук в колонках вежливо попросила убавить. Ее раздражало практически все: навязчивая Дашина терапия, оптимистичная музыка, пессимистичная музыка, вязкие тучи в окне, сосисочный запах и пятна кетчупа на кухне, взгляды посторонних в коридоре, реклама нижнего белья в браузере, необходимость расправлять постель перед сном и неизвестно на кой ляд просыпаться.

Воскресным утром Даша объявила, что устраивает у них вечеринку с вином и укулеле.

– Ух, а я и не в состоянии веселиться, – сказала Ира. – Наверное, я погуляю, пока вы тусите.

– Как? – удивилась Даша. – Я народ пригласила для тебя. Чтобы отвлечь.

– Извини. Мне правда лучше побыть одной. Для равновесия. Выберусь в кино или еще что-нибудь придумаю.

Из кинотеатра Ира вышла, так и не определившись, что смотреть. Любой жанр, начиная с фильмов про супергероев и заканчивая документалками, представлялся чем-то чуждым и поддельным, как улыбка на губах продавца попкорна. Такую же ауру чуждости и поддельности источало все в развлекательном центре, куда забрела Ира: аттракцион битья посуды и аттракцион виртуальной реальности, дом великана и дом вверх дном, семейное кафе с наглыми ценниками и контактный зоопарк. Без долгих колебаний Ира с хрустом содрала со стены плакат с рекламой этого концлагеря для животных.

– И что теперь? – прикрикнула она на молодого охранника в черном. Он все видел и двинулся на нее, вынимая из-за пояса рацию. – Посадишь меня в загон для кроликов?

Охранник опешил и не задержал нарушительницу, с прямой спиной прошествовавшую к выходу и ни разу не обернувшуюся. Сердце у Иры колотилось сильнее, чем после забега на физкультуре. Будь на месте молодого кто-то постарше и посухаристее, он бы ее остановил.

На улице, когда Ира на скамейке ела злаковый батончик, в руку ей мягко вложили листовку с афишей психологического тренинга по преодолению прокрастинации. «Ты все умеешь, все можешь, но ничего не делаешь?» – с таким вопросом обращался к Ире ведущий тренинга, настроенный позитивно и деловито.

Ира скомкала листовку и бросила в урну вместе с оберткой от батончика. Покойся с миром, коуч.

Наверное, болезненные разрывы служат более высокой задаче, нежели очередное переживание своей никчемности и размазывание бесславных слез по щекам. Например, осознанию того, что она органически не способна быть чьей-то собственностью, равно как и держать в собственности других. Ира не выносила, когда кто-нибудь – фривольная подружка, ипохондрический дружок, тренер по борьбе с прокрастинацией – имел на нее виды и отводил ей местечко в своем упорядоченном мироздании.

* * *

С университетом Ира заключила до конца семестра перемирие, а именно выполняла все, чего требовала программа, ни больше ни меньше. Как студент, чья добросовестность равна его заурядности. Тему Ира выбрала наобум, точнее, это тема выбрала ее.

На консультации Алла Максимовна сочла безучастность магистрантки за исследовательское затруднение и сама предложила направление работы:

– Думаю, вам будет интересно изучить беледышские обереги и их роль в быту.

– Годится, – кивнула Ира.

– Сузим временные рамки. Возьмем период, скажем, от завоевания беледышцев до 1917 года.

– Прекрасно.

– И весьма перспективно. Это серьезная заявка на кандидатскую диссертацию.

Вот и у Аллы Максимовны планы на нее. Пожалуй, не стоит расстраивать научную руководительницу раньше срока и объявлять, что кандидатская как минимум не входит в приоритеты Тимофеевой И. А.

– Вы звонили Япару Шалкиеву? – спросила Алла Максимовна. – Краеведу, чей телефон я вам давала.

– Пока нет.

– Непременно позвоните и договоритесь о встрече. Шалкиев курирует исторический музей в Беледышской слободе и владеет обширной библиотекой по культуре своего народа. Таких книг вы не отыщете в университетском архиве, не то что в оцифрованном виде. Наверняка у Шалкиева есть и что-то по оберегам.

Иру удивил восторженный тон, с которым отзывалась о краеведе насквозь рациональная Алла Максимовна с ее академической сухостью и трескучим, словно дробь аиста, голосом.

Шалкиев по телефону выразил готовность встретиться с магистранткой в среду после полудня. Иру устраивало. Она решила использовать эту возможность не столько для того, чтобы заполучить книги для исследования, сколько для того, чтобы познакомиться с Беледышской слободой, о которой много читала до приезда в Элнет Энер.

Исторический квартал раскинулся на берегу озера неподалеку от автовокзала. По облику слободы уже на расстоянии складывалось впечатление, что местные власти старались явить взору горожан и туристов нечто в высшей степени облагороженное и эксклюзивное. Отреставрированные деревянные домики, на которых, такое чувство, отточила навыки не одна сотня маляров, сочились лоском. На заборах, выкрашенных в пеструю полоску, красовались солярные символы. Церквушки, тоже отреставрированные, сообщали пейзажу строгость и серьезность. При ближайшем рассмотрении выяснилось, что земля в квартале выложена преимущественно брусчаткой. Повсюду зазывали к себе сувенирные лавки и закусочные с национальной едой. На каждом шагу мелькали туристические указатели, а на стенах зданий висели памятные таблички с именами видных беледышских просветителей и купцов, живших в этих домах.

Явившись на встречу заблаговременно и обойдя несколько слободских улиц, Ира стала ждать краеведа на набережной. Эта набережная отличалась от той, где Ира убедила Елисея, что она нетактильная, и услышала от него теорию о человеке расщепленном, и от той, где обитал в роскошной высотке мстительный Сергей Хрипонин с семейкой. Наверное, Ира надолго обречена сопоставлять любую набережную с теми двумя.

По телефонному разговору Ира предположила, что Япар Шалкиев – степенный бородач с восточной внешностью. Не исключено, что глубоко религиозный и в национальном наряде. Вместо этого перед Ирой предстал сухощавый шатен средних лет, наделенный до занудства аккуратными европейскими чертами лица. Краевед не имел усов и бороды и, судя по всему, предпочитал стандартную сезонную одежду. Никто бы не признал в нем одного из лидеров этнокультурной общины, каким Шалкиева расписывала Алла Максимовна.

– Думала, что вы будете в национальном костюме, – пошутила Ира.

Шалкиев опустил взгляд на свои ботинки и, почесав в затылке, промолвил:

– Я собирался надеть любимые лапти, но потом решил, что погода не та.

Ира обомлела. Это он всерьез сейчас?

– Барышня, не бойтесь, – сказал краевед. – Я ношу рядовую и скучную обувь из обычного магазина. Впрочем, в музее у нас пара лаптей хранится.

– На секунду я поверила, – призналась Ира.

– А то. Мы не лыком шиты, если уж развивать тему лаптей.

Шалкиев говорил на русском без акцента.

Они двинулись по набережной, вдоль ряда скамеек. Из-за облупившейся желтой краски они казались особенно безрадостными в пасмурный осенний день. На озере, за линией камышей, плавали горластые кряквы с выводками подросших утят. Ира забеспокоилась, окрепнут ли за оставшиеся недели детеныши настолько, чтобы пережить первую зиму.

– Вас, значит, Алла Максимовна ко мне направила? – спросил Шалкиев.

– Да.

– Мы с ней учились на одном курсе. Она до сих пор корит меня за то, что я не выбрал академическую карьеру.

– Почему не выбрали?

– Потому хотя бы, что это слишком скучно.

Ира, рассмеявшись, согласилась:

– Это точно, скучнее нет ничего. Я, если можно так выразиться, тоже в глубоких раздумьях насчет своего аспирантского будущего.

Она ожидала, что краевед тут же посоветует ей не связываться с аспирантурой, однако ошиблась. Вместо этого Шалкиев завел речь об истории слободы. По его словам, к моменту завоевания Элнет Энера русскими беледышцы уже прочно разделились на два разных народа: на умеренно христианизированный городской люд, состоящий из торговцев и ремесленников, и лесных язычников, молящихся в рощах духам и воспринимающих время так, словно оно исчерпывалось неизменным круговоротом весны, лета, осени и зимы. Когда город захватили, коренных жителей, по царскому указу, выселили за озеро, на болотистые и бесплодные земли. Местных торговцев задушили непомерными налогами, а большинство мальчишек увезли в Москву, чтобы вытравить из них память о родине и выдрессировать из манкуртов первоклассных воинов – удалых, бесстрашных, преданных втемяшенным в их головы идеям, а не зову крови. Эти бойцы высоко ценились в Ливонской войне. Краевед поведал о произволе русских церковников, о многовековых унижениях, о партизанской войне лесных беледышцев, которые вылезали из пещер и оврагов с ножами в зубах и мстили за поруганных духов и оскверненную землю. Захватчиков ритуально сжигали и топили в мешках.

– Впрочем, это точка зрения проигравших, не забывайте об этом, – подчеркнул Шалкиев. – Меня в таком подходе смущает один аспект. Кроме гиперболизации и ореола легендарности, разумеется.

– Какой же?

– Для беледышских националистов история нашего народа, с ее конфликтами и движущими противоречиями, то есть подлинная история, начинается лишь с момента русского завоевания. Словно мы из золотого века угодили прямиком в кабалу, из вольных сынов природы, живущих в блаженном согласии, в одночасье превратились в угнетенных отщепенцев. Не спорю, это красивый миф, вот только убедителен он разве что для ярых реваншистов. Для всех остальных мы всего-навсего очередной малый этнос, который лишился независимости в суровую эпоху и утерял впоследствии культурную идентичность. Сухой абзац в чьей-то монографии, написанной по случаю.

– Вы против исторических натягиваний? – уточнила Ира.

– По крайней мере, против таких грубых.

Ира накинула капюшон, чтобы укрыть голову от мороси.

– А там что такое? – ткнула Ира пальцем на здание с башней из красного кирпича, увенчанной флюгером.

– Выбивается из архитектурного ансамбля, правда? Это бывший пивоваренный завод. Его построил немец Беккер еще до революции.

– Ух ты! Варил крафт до того, как это стало мейнстримом.

– Ох уж этот крафт, – почему-то проворчал краевед. Он остановился и почесал лоб. – Вам нравятся промзоны?

Ира критически оглядела свои монки и светлые джинсы.

– Индустриальные красоты я люблю, но сегодня я к ним не готова. А что?

– Впереди как раз промзона. Комбинат бытовой химии, обувная фабрика и так далее.

– Пожалуй, в следующий раз прогуляюсь.

– Тогда нам направо, в сторону музея.

По пути Ира обратила внимание на высоту разноцветных заборов, из-за которых едва виднелась крыша дома. Щели между досками были столь узки, что в них не пролез бы, наверное, и конверт с письмом.

– Городские беледышцы издавна обладали развитым чувством частной собственности, – прокомментировал Шалкиев. – Те, что побогаче, обносили жилища огромными заборами при первой возможности, чтобы увеличить личное пространство и упрятать его за пестрый фасад. Повторюсь, городские беледышцы. Лесные предпочитали нечто вроде духовных общин.

– Капиталистическая модель и социалистическая, – заключила Ира.

– Если угодно. Говорю же, наша история началась задолго до завоевания.

Краевед ввел Иру в бревенчатую избу с двускатной крышей, где размещался музей традиционного беледышского быта, и устроил краткую экскурсию. Ближний от двери угол занимала печь с лежанкой, а вдоль дальней стены вытянулись широкие голубые нары. Ира с любопытством взирала на полки с кухонной утварью и рыболовными снастями и на керосиновую лампу, подвешенную над столом. Охотней всего глаз цеплялся за национальный орнамент, вышитый на полотенцах, салфетках, покрывалах, даже половиках. В орнаменте, по-детски изобретательном и по-мастерски изощренном, доминировали красный и белый цвета, а среди геометрических мотивов преобладали ломаные линии и острые углы. Лошадиная грива на вышивке напоминала лесенку, дубовые листья – маленькие елочки.

Шалкиев с увлечением рассказывал о старинных предметах. Наиболее нежную любовь краевед почему-то питал к ручной маслобойке.

С почтением выслушав целую оду об изнурительном сбивании сливок, Ира осторожно повернула разговор к беледышским оберегам. Шалкиев, спохватившись, снял с крючка на стене тряпичную куклу. Она, судя по всему, представляла собой уважаемую матрону с пухлыми руками, в платье и расписном фартуке. Голову ее укутывал малиновый платок, волосы, глаза, нос и рот отсутствовали.

– Знакомьтесь, кукла-мотанка, – объявил краевед. – Лицо сознательно оставлено пустым, чтобы ненароком не придать этой замечательной особе сходство с настоящим человеком и не подвергать его черному колдовству.

– Это мать семейства?

– Это зимняя баба. Ее сжигали в честь прихода весны.

Из сундука Шалкиев достал других куколок. Тряпичных и соломенных, сплетенных из ниток и набитых гречневой шелухой. Юные девушки на удачу создавали берегинь с протяженной, заметно длиннее тела, косой. Замужние женщины творили хранительниц очага, дородных и крепких. Одни куклы охраняли младенцев, вторые стерегли сон, третьи, с ожерельем из бусинок, исполняли желания, а четвертые, пятые и даже шестые с седьмыми тоже приносили свою таинственную пользу.

– Финансирование музею, конечно, урезали, но мы справляемся, – подытожил рассказ Шалкиев.

– Урезали? – удивилась Ира. – У меня, наоборот, сложилось впечатление, что у вас в республике множество программ по защите национальной культуры. Я побывала в сентябре на заседании комиссии в Институте беледышской культуры. Планы у них, по ощущениям, грандиозные.

– Впечатлить они умеют, – усмехнулся Шалкиев. – И пилят тоже здорово.

Он приблизился к окну и отдернул шторку.

– Восхитительная брусчатка, не правда ли?

– Убеждена, что туристы в восторге.

– Брусчатка в самом деле великолепная. Сувенирные лавки тоже прекрасны. Летом к фонарям подвешивают корзины с цветами. Глаз не оторвать. При всем при этом зарплатный фонд музея уменьшили, в результате чего мне пришлось понизить зарплату себе и главному помощнику.

– Позор! – воскликнула Ира.

– Когда я опубликовал эти соображения в «Фейсбуке», – продолжил Шалкиев, – мне прямым текстом заявили, что такими жалобами я хочу пропиариться.

– Вот наглость!

– У меня есть подозрение, что самопиаром занимаются как раз те, кто обвиняет в нем других.

Краевед подарил Ире сборник беледышских легенд и сказок, вышедший в местном издательстве. Ира открыла книгу на титульной странице и обнаружила, что составителем значится некий Я. Т. Шалкий.

– Это вы? – поинтересовалась она.

– Да. Тут моя фамилия на национальный манер написана.

На прощание краевед порекомендовал магистрантке меньше верить всяким отчетам и прочим документам по итогам заседаний.

– На словах они проводят политику толерантности и культурного разнообразия, на деле все менее романтично. К примеру, недавно мэр разрешил провести крафтовый фестиваль на территории городской ярмарки. Все бы ничего, только пять веков назад на этом месте случилась последняя битва между беледышцами и русскими, которая унесла жизни многих защитников Элнет Энера.

– Крафтового фестиваля?

– Именно. – Шалкиев по-своему понял изумление Иры. – Мало кому понравится, когда устраивают пивной праздник на земле, которая ассоциируется с пролитой кровью и безутешным горем. Это смахивает на надругательство над святыней. Радикальные националисты уже готовят протестные акции.

По дороге до остановки Ира ступала медленно и осторожно, будто земля дрожала под ногами. Проходя мимо очередного пестрого домика, она заглянула внутрь.

За фасадом, восхитительным и прекрасным, за пыльными стеклами прятался безлюдный и бессодержательный мрак. Ни мебели, ни обоев, лишь строительный мусор на бетонном полу.

Сергей

Он вонзил зубы в утиную мякоть и принялся с наслаждением жевать. Девушка со взбитыми розовыми волосами неотрывно смотрела на Хрипонина и ждала вопросов. Пирсинг делал ее бледно-розовые губы еще более чувственными.

Сергей пригубил фламандского эля и поинтересовался:

– Дина, что вы можете сказать о бельгийском пиве?

Девушка прилежно улыбнулась.

– Я скажу, что оно бесподобно. Что оно изысканно и многогранно, как французские вина и шотландский виски. Что у него есть душа. Помимо того, бельгийцы украшают все мировые рейтинги пива. Это признание.

– Какие рейтинги? Приведите пример.

– Летом «Дейли Мейл» составил десятку лучших сортов на основе сведений с крупных сайтов для пивоманов. В топ попали четыре бельгийца.

– Каких именно сайтов?

– «Рэйтбир» и «Бир Адвокат». Если не ошибаюсь.

Сергей кивнул, хотя впервые слышал о таком рейтинге.

Интересно, что случится, если хорошенько дернуть за кольцо? Оторвется ли оно с губой?

Чтобы продемонстрировать свои познания о бельгийцах, Дина поведала о далеком прошлом, когда монахи варили великий напиток во имя Крестовых походов, пополняя попутно монастырскую казну. В Средние века слабое столовое пиво предпочитали воде, потому что при варке погибают микробы, несущие болезни и расстройство желудка. Девушка с пирсингом разъяснила, чем трапписты отличаются от аббатов, какие блюда подавать к ламбикам и в чем прелесть плотных, словно толковая лекция по матанализу, триплов и квадрюпелей.

Хрипонин слушал вполуха.

– Так понимаю, вы цените пиво, – заметил он.

– Да я влюблена в него!

– Значит, вы готовы работать за идею?

Дина тут же нашлась:

– За идею и за бонус в виде безлимитного доступа к вашим чудесным холодильникам с пивом.

– Ха! – сказал Хрипонин. – Логичное требование.

Он доел утку и, тщательно вытерев рот салфеткой, произнес:

– Представим невероятную ситуацию. Я дал вам на день порулить баром. Что вы измените?

– Первым делом я позабочусь о том, чтобы сохранить свою должность и юридически отцепить вас от претензий на нее, – сказала Дина и нервно хихикнула.

– А дальше?

– М-м…

– Смелей.

– Я закрою двери для маниакального проповедника.

– Почему?

– Гм, э-э… – замялась Дина. – Он надоел. Ну правда же. Поначалу его речи вставляли, теперь же они веселят лишь новых посетителей. «Рекурсия» нуждается в чем-то свежем.

– В чем-то менее святом?

– Возможно.

– Спасибо за прямоту. Что ж, пришла пора вам встретиться с нашим менеджером по найму.

Хрипонин обожал говорить с потенциальными барменами и поварами «Рекурсии», прежде чем те попадали к администратору Ксении с ее обрыдлыми, но безальтернативными вопросами про опыт, медкнижку и прочую шляпу вроде работы в дружной команде. Сергей, на правах хозяина, вел себя раскованно и вдохновенно, в пику шаблонным методичкам, которые учили унылых клерков проводить унылые собеседования. Потому что есть правила и есть те, кто выше их.

* * *

По мере приближения крафтового феста Хрипонин возбуждался все сильнее. Он пил по десять чашек кофе в сутки, то и дело пропускал тренировки в спортзале, случайно резался при бритье. Порой Сергея переклинивало, и тогда мир воспринимался, словно заторможенная картинка с битыми пикселями. Так, однажды Хрипонин пережарил стейк до углей с решетчатым узором, а в следующий раз прочел название остановки «Ветеринарная академия» как «Вестибулярная академия».

События множились и произрастали друг из друга. В оппозиционной газетенке всплыла новость о беледышских радикалах, негодующих по поводу осквернения священной земли. Гиниятов, владелец раскрученной пивоварни из Оренбурга, в последний момент отказался от участия в фестивале.

– Как татарин, то есть представитель угнетенного народа, я отзываю свое согласие, – с непреклонной вежливостью сообщил Гиниятов по телефону. – Приношу извинения за доставленные неудобства. Надеюсь, это не помешает нашему дальнейшему сотрудничеству.

Сергей едва сдержался от того, чтобы послать строптивого татарина по известному адресу. Когда им выгодно, они отметают принципы и предрассудки, а когда сподручно, строят из себя оскорбленных нацменов. Точно переключают режим стирки. Удобно, чего уж там.

В архикороткие сроки Хрипонин нашел оренбуржцам замену – молодую тульскую пивоварню.

Заставил Сергея переживать и отец, который отравился грибами. Из загородного дома его доставили прямиком в центральную клиническую больницу. Разбуженный в час ночи Сергей примчался туда и обнаружил, что старик бодр и весел, как участник ветеранского забега. Обряженный в полосатую пижаму отец сидел на койке в отдельной палате и болтал с Михаилом, который, как и всегда в экстренных случаях, приехал первым. Мама, укрывшись шалью, дремала на кушетке в коридоре.

– Вот и Сережа! – обрадовался отец. – Семейство в сборе.

– Папа, как ты?

– Не поверишь! Просрался как следует, и тут же полегчало.

Несмотря на два высших образования, в выражениях он не стеснялся.

Михаил, при параде, даже с галстуком, ни разу не заспанный, отвел брата в сторону и сказал, вынимая из кармана смартфон:

– Здорово, что пересеклись. Как ты вообще?

– Отлично. Рад, что с папой все в норме.

– Я тоже. Слушай, узнаешь этого типа?

Сергей, растерев сонные глаза, всмотрелся в фото на экране.

– Вряд ли.

– Он в твоем баре часто выпивает.

– У меня бар кто только не выпивает. Кто он?

Михаил ухмыльнулся.

– Решетницкий. Слыхал такую фамилию?

– Ее трудно не услыхать. Он же вроде постарше будет, нет?

– Это и не он, а его сынок. Марком зовут.

Михаил в общих чертах рассказал историю этого Марка, и Сергей аж присвистнул. Сон как рукой сняло.

– Если в баре что-нибудь подозрительное за ним заметишь, кинь мне весточку, лады?

– Первым делом.

– Контактировать с ним не надо.

– Мне не о чем с ним контактировать.

– Пусть этот разговор останется между нами.

– Естественно.

– Главное, – подытожил Михаил, – чтобы этот Марк не вляпался в скандальную историю, пока он у нас в городе. Скоро он уедет.

– Откуда такие сведения?

– Он постоянно переезжает.

А вскоре Сергей, к своему изумлению, признал беспутного сынка в посетителе «Рекурсии», который скромно пьянствовал в углу, запивая креветки кислым элем. Как известил бармен Аркадий, третьим бокалом по счету. Хрипонин счел бы внешность Марка педерастичной из-за тонких черт лица и узких плеч, если бы не кустики щетины, незамазанные круги под глазами да мятый синий костюм. Решетницкий-младший смахивал то ли на маркетолога, то ли на арт-директора, заночевавшего на вокзале.

Желая покуражиться, Хрипонин подсел к гостю.

– Вкусно? – спросил Сергей.

В глазах Марка промелькнула тревога, которую Хрипонин мгновенно учуял.

– Не стесняйтесь, ешьте и пейте на здоровье, – сказал он. – Я хозяин этого заведения. Хрипонин Сергей Владимирович.

Младший Решетницкий медленно, с нарочитой неспешностью, вытер пальцы салфеткой и чуть отодвинулся. Это движение не ускользнуло от внимания Сергея.

– У вас вкусно, – пробормотал наконец Марк. – Спасибо.

– На здоровье. Люблю беседовать с посетителями. Неофициально, понимаете? Выбираться вот так к студентам, простым работягам, прочему люду и получать обратную связь.

Марк замялся.

– У вас вкусно, – повторил он. – И креветки, и эль.

– Как сервис?

– Отличный.

– Захаживайте почаще. Я рад абсолютно всем.

Сергей положил на стол визитку и покинул Марка, гордясь тем, что вот так запросто поболтал с бедовым отпрыском большого человека и заодно сбил того с толку. Вступил в контакт – запросто и без приглашений.

Стоп.

Что, если Михаил следит и за ним, за Сергеем?

Впрочем, это никак не проверить. Следовательно, и ломать голову над этим вопросом тоже незачем. Если Сергей что и приобрел со зрелостью, так это искусство не париться из-за вещей, которые от него не зависят. Тем более что «Рекурсия» – это его территория, а на своей территории он говорит с кем хочет и о чем хочет.

* * *

Приехав домой после диалога с Марком, Хрипонин развязал чертов галстук и хлопнул бокал «Бакарди» с колой. Затем еще один. А затем кофемашина сделала американо.

– Ну у тебя и глаза, – заметила жена. – Как будто растресканные. Тебе стоит хоть изредка расслабляться.

Сергей внял ее совету и вновь смешал себе «Бакарди» с колой.

Хрипонин ценил, что Лиза не вмешивается в его дела и воздерживается от советов, как вести бизнес. Вместе с тем Сергею досаждало, что жена не упускает возможности что-то в нем отрегулировать. Недавно Лиза с присущей ей вкрадчивой мягкостью настояла, чтобы он прекратил спать на животе – якобы это вредит спине. Теперь супруге не нравятся лопнувшие в глазах капилляры, и она собирается в ближайшие дни познакомить его с модными техниками для снятия стресса. Или как там это называется?

Эта самая правильность, заключавшая в себе среди прочего умение по ранним признакам выявить дефект и его устранить, раздражала Сергея. Умеренная до мозга костей, Лиза мастерски предугадывала и контролировала все. Блин, да она даже не улыбалась сверх меры, потому что от улыбок образуются складки на лбу.

Как человек расчетливый, Хрипонин не любил расчетливость в других, особенно в женщинах.

Кроме того, он помнил Лизу иной. Той, которая не стеснялась впадать в панику и переспрашивала, рядом ли он и любит ли ее. Теперь жена нуждалась не в любви, а в верности, причем верности не ей, а установленному в семье порядку. Сергею давно приходилось разбираться с тем, любит он Лизу или нет, в одиночку.

К тому моменту, как жена подала на стол ужин, Хрипонин расправился с шестью порциями рома с колой и чувствовал себя, как деформированный матрас. Каждый удар сердца словно раздавался дважды – сначала в груди, потом низкочастотным отзвуком в ушах. Перед глазами мелькали ножи, вилки, тарелки с ризотто, дети. Сергей уставшими руками налил «Бакарди» до середины бокала и заполировал подслащенную спиртягу таким же количеством колы. Она уже не шипела и не пузырилась, как при открытии бутылки.

– Тебе не много? – заволновалась Лиза.

– Последний, – пообещал Сергей.

Он аккуратно наполнял ложку ризотто и клал еду в рот. По-видимому, раз дети и жена не косились на него с брезгливостью, значит, он не настолько пьян, чтобы это проскальзывало в каждом действии.

– Мама, а негритянки пользуются тоналкой? – полюбопытствовала Стелла с набитым ртом.

– Так сразу и не скажешь, – произнесла Лиза.

– А ты как думаешь?

– После ужина в «Гугле» посмотрим. Самой стало интересно.

– О, давай сейчас загуглим!

С этими словами дочь вытащила из штанов смартфон и молниеносным движением большого пальца прочертила графический ключ на экране.

– После ужина. Убери.

– Хорошо, – вздохнула Стелла. – Просто мне кажется, что у негритянок и тоналка черная.

– Вот вместе и узнаем, маленькая расистка, – пошутила Лиза.

– Я не расистка, у них же на самом деле кожа черная.

Сергей наблюдал за женской трескотней, не вмешиваясь и не реагируя. Треп вроде как напрягал, а вроде и забавлял.

Рома закидал в себя ужин и, бросив на ходу житейское «спасибо», умчался в свою комнату. Сергей встал из-за стола вслед за сыном и, не найдя сил добраться до спальни, завалился в бильярдную и упал в кресло. Пожалуй, заключительный бокал был необязательным. Да и первый, если честно, тоже.

Образцово – это образцово. Успешные и красивые супруги, как чета актеров, да еще и не ссорятся из-за дребедени. Жена принимает решения, муж одобряет, хотя на публике все наоборот. И дети прекрасные, как иначе – без детей. Старший – мальчик, младшая – девочка, как по заказу. Всем фасадам фасад. Не хватает только набожности, как в голливудском кино, когда перед ужином все дружно держатся за руки, почтительно прикрыв глаза, и отец произносит молитву Господу, дарующему скромную пищу, в которой скромного, если уж на то пошло, мало.

Хрипонин привстал, оперевшись на подлокотники, и снова рухнул в кресло. Лиза и Стелла на кухне, и они точно зададут вопрос, все ли с ним в порядке, когда он потянется в аптечку за активированным углем и «Холензимом».

За фасадом неизбежно что-то прячется, это аксиома. Сергей и до женитьбы догадывался, что брак – это взаимное приструнение и разочарование, невелико открытие, а по ходу семейной жизни гипотеза подтвердилась на все сто. Теперь Хрипонин, прирученный и отформатированный, не смеет сказать больше, чем ему по статусу положено, потому что в противном случае будет смешон и жалок. Брак – это засада, брак – это совокупность обстоятельств, когда думать дозволено только загодя, никак не задним числом.

Сергей перебрался в спальню, разделся и лег в постель. Сейчас Лиза явится и станет дознаваться, что с ним такое, почему он накидался. А он притворится спящим или хотя бы уморившимся, чтобы диалог не тек, как он течет. Если втягиваться в разговор, то упомянет и Михаила, и олигаршего сына, и Дину с розовыми волосами, с которой он обедал в баре то ли сегодня, то ли вчера. Хер поймешь, мешает ли ей кольцо, когда она берет в рот. С Руденковым Хрипонин, само собой, распрощается, рейтинги у проповедника так себе, на «Флампе» его перфомансы ругают, но не раньше чем в начале ноября, дабы Дина не возомнила, будто это она четким инсайдом надоумила Сергея Владимировича, будто она ему внушила.

Лизе Сергей не изменял, даже не флиртовал ни с кем за все годы, не зарился на юных шкур с пирсингом и не пытался разведать, проколоты ли у них соски, пупок, клитор, набиты ли татуировки на лобке. Ужины с Ксенией не в счет, это не флирт, ведь их разговоры никогда не пересекали черту между профессиональной этикой и двусмысленным компанейством. Пусть Сергей в апреле и сел поздним вечером в такси вместе с молоденькой барменшей-стажеркой, прятавшей стройную фигуру под просторной блузкой, но и тогда ведь взяла верх отеческая привязанность: девушка, оттрубившая вечернюю смену, опаздывала на последний автобус. Вызвал такси, все равно по пути, и проехался вдоль остервенело сверкающей фонарями набережной до своего района. Лишь капелька заботы о сотруднице, которая все равно после стажировки не подписала полноценный договор.

Никаких измен и ревности между ним и женой, притом обоюдно. Хрипонин не смог бы вообразить жену под инструктором по плаванию или под цветочником-садоводом. Лиза слишком расчетлива, чтобы размениваться на интрижки. И он такой, в этом они совпадают.

Вот она, любовь, приглядись к ней хорошенько.

Супруга обнаружила Сергея завернутым в одеяло. Она зажгла свет и поднесла к изголовью распахнутый ноутбук.

– Тебе понравится. Смотри, какие упражнения для снятия стресса я нашла.

Елисей

После разрыва с Ирой и каскада вдохновительных напитков Елисей целые сутки триумфально провалялся в постели. Горло воспалилось так, что он испугался, как бы не дошло до хирурга.

– Мы с тобой с первого курса вместе, – сказал Гриша, – но на месте Иры я бы тоже поинтересовался, почему ты оттягиваешь лечение.

– Я никогда не умел расставлять приоритеты, – отмахнулся Елисей.

– Так почему оттягиваешь?

– Да потому. Я полгода таскался по больницам и всю таблицу Менделеева на вкус перепробовал. И все равно лежу тут, такой обездвиженный и озлобленный. Никакого толку.

На предложение о мире Ира не откликнулась, и Елисей чертыхнулся.

Он посетил страницы бывших, чтобы соотнести их положение со своим, и нашел, что счет не в его пользу. Надя, доармейская подружка, улетевшая по волонтерской программе в аргентинский заповедник, публиковала в «Инстаграме» патагонские красоты и, по всей видимости, не жалела о прошлом. Лена заткнула зияющую на весь Петербург брешь в сердце мечтательным художником с прибалтийской фамилией. Художник носил черное пальто с поднятым воротом и рисовал акварелью, а Лена извещала сетевых поклонников, что она счастлива впервые за долгие месяцы. «Люблю Егора и смотреть», – написала бывшая в статусе.

В июне она, между прочим, предлагала обручиться, ведь это так весело и здорово. Он тогда отделался шуткой: «Извини, сейчас я нахожусь не в той фазе психосексуального развития».

Уязвленный со всех сторон и предоставленный себе без остатка, Елисей вспомнил, что давно не звонил родителям в Трехгорный и не справлялся об их самочувствии. Отец, растроганный вниманием, в рабоче-крестьянских красках поведал о сердитой уральской осени, а также настоял на немедленном лечении запущенного фарингита.

– Мы с мамой вышлем тебе двадцать тысяч рублей, потрать их на обследование и лекарства.

– Пап, ну зря, не надо.

– Не зря. Прежде чем ты скажешь, что в твоем возрасте унизительно брать деньги у родителей, вспомни, что мы зарабатываем хорошо и нам некуда тратиться.

Отец говорил правду. Они с матерью трудились на заводе, заточенном на производство атомной продукции. Там не задерживали зарплату и не пугали сокращениями, а ощутимые премии и путевки в санатории не воспринимались как милость, выторгованная у скупого директора. Несмотря на то что родители Елисея ездили на «Гранте», имели дачу в Челябинской области, проводили выходные на горнолыжке и каждый год отдыхали на море, их доходы позволяли им откладывать. Кроме того, в Трехгорном не строили ни моллов, ни развлекательных центров, ни элитных ресторанов, так что спускать деньги там было решительно негде.

Теперь, когда на карточку упали внеплановые двадцать тысяч, мотивы бездействовать исчезли. Елисею предстояли новые сражения с телесными скорбями. Он, морщась в предвкушении очередных осмотров, записался к лору, к инфекционисту и до кучи на комплексное УЗИ по акции.

– Оториноларинголог, – выговорил Елисей без запинки и погрустнел еще пуще.

С недавних пор он сомневался в современной медицине примерно так же, как современная медицина сомневалась в кровопусканиях и каломели.

– Пейте вот эти антибиотики и полощите горло вот этими антисептиками, они хорошо действуют в тандеме, – сказал лор. – Повторный прием через неделю.

– Сдайте биохимический анализ крови вот по этим показателям, – велел инфекционист. – И общий анализ крови с лейкоформулой. Проверьтесь на цитомегаловирус и на вирус Эпштейна-Барра. И на ВИЧ, чтобы исключить эту версию, симптомы схожие. Обследуйтесь на грибковую инвазию, на лямблии и аскариды. Не переживайте, мы докопаемся до причины.

– И последний штрих – простата, – объявил узист. – Есть два способа выяснить ее состояние: неэффективный и неприятный. В первом случае исследование проводится через брюшную стенку, во втором датчик вводится трансректально, через прямую кишку. Решайтесь.

Узист, выискав кисты в щитовидке Елисея, отослал его к эндокринологу, а эндокринолог сообщил, что без анализа крови на тиреотропный гормон не возьмется судить о картине целиком. Анализ показал, что щитовидка в норме и банка морской капусты в неделю послужит отличным подспорьем для иммунитета.

Елисей с тоской обозревал истыканные, как у ирвин-уэлшевских торчков, вены на обеих руках. Он чувствовал себя измотанным и оскверненным, как, вероятно, чувствует себя всякий, кто позволил залезть себе в прямую кишку.

Влад за вечерним чаем рассказал поучительную историю:

– Меня однажды направили к кардиоревматологу – существует и такая порода специалистов. Единственный кардиоревматолог в республике принимает в центральной клинической больнице. Чтобы к нему записаться, надо звонить в клинику во вторник с тринадцати до четырнадцати часов. Ни минутой раньше или позже, потому что иначе не запишут. Ты, наверное, догадываешься, с какой я столкнулся проблемой.

– Именно во вторник с тринадцати до четырнадцати в клинику не дозвониться?

– Так и есть. Я целый месяц висел на проводе и проклинал гудки. Подозрение, конечно, падало на бабок. Кто, как не они, таскается по больницам и заполняет своими жалобами коридоры и кабинеты? На пятую неделю мне надоело это узаконенное издевательство, и в день приема я поехал в центральную клиническую. Я ожидал встретить прорву старушек и готовился к битве с ними. Вы будете давить мне на совесть, убеждал я себя, а я буду попрекать. Бить врага его оружием. Представь мое удивление, когда я обнаружил, что очереди нет. Ни бабок, ни дедок – никого. Только кардиоревматолог, который сидел в пустом кабинете и ковырял в носу. Мы тогда славно побеседовали, и врач рекомендовал мне не переутомляться и следить за питанием.

* * *

Анализы крови свидетельствовали, что организм Елисея не заражен ни бактериальной инфекцией, ни кандидозной, что он свободен от вирусов и паразитов. Все шло к тому, что неотвратим визит к доброму дяде-гастроэнтерологу, который просунет ему в пищевод оптическую трубку и, осветив фонариком желудок, отщипнет от него кусочек ткани.

– Кстати, как ты насчет нетрадиционной медицины? – поинтересовался Влад.

– Это где все болезни исцеляют водкой с перцем? – уточнил Елисей. – Или где практикуют прижигания и кровопускания?

– Ни то ни другое. У меня для тебя дружеский подгон.

Айтишник кинул на стол распечатанный сертификат в клинику тибетской медицины. Три сеанса комплексного лечения общей стоимостью в 9999 рублей.

– Круто! – восхитился Елисей. – Откуда достал?

– Наколдовал, – развел руками Влад. – Из принтера, не видишь, что ли?

– И правда из принтера… Сколько я тебе должен?

– Нисколько, – проворчал сосед. – Можешь купить мне цветы.

Елисей догадывался, что Влад получил сертификат бесплатно, с помощью какой-нибудь серой схемы, и переживал, что в тибетской клинике распозна́ют кибераферу и пригрозят разбирательством. Но опасения не подтвердились. Елисея вежливо приветили, расспросили о недугах и прикрепили к монгольскому доктору Ганжуру, пухлому и румяному мануальщику, владеющему древними техниками точечного массажа. До того, как лечь на его кушетку, Елисей и не полагал, что его спина способна так хрустеть и не ломаться при этом. Восточный целитель с буддийским спокойствием извлекал из позвоночника тревожные звуки, как вдохновенный пианист из любимого инструмента. За массажем последовали банки, а за банками – иглы.

– Как будто ток ощущается, да? – с акцентом спрашивал доктор Ганжур, втыкая их в акупунктурные точки.

После массажа спина из-за следов от банок напоминала пиццу пепперони с фирменными кругляшами салями. Но Елисея переполняли свежесть и бодрость. Он прикупил букет лилий и подвязал его розовой лентой.

Прикола Влад не оценил.

– Выглядит странно, – сказал он.

– Твой заказ, – улыбнулся Елисей.

– Оставь свои гейские шуточки.

Елисей наполнил трехлитровую банку водой из-под крана и поставил лилии туда. Гриша состроил скорбную мину.

– Это все розовый фонарь, – произнес он. – Мне стоило предвидеть. Три молодых человека в расцвете сил под одной крышей, неудачи в отношениях с противоположным полом. Я об одном умоляю: меня в вашу содомию, ради бога, не впутывайте…

Шутки шутками, но ни антибиотики в тандеме с антисептиками, ни тибетские практики горлу не помогли. По-прежнему красное и отекшее, оно не реагировало на лечение.

– Я бы на вашем месте все-таки проверил желудок, – сказал лор. – Случается, что кислота или желчь забрасываются через пищевод обратно и тем самым раздражают слизистую горла. Если так, то местные лекарства от фарингита бесполезны.

Гастроэнтеролог велел принять позу эмбриона, вставил в рот Елисею пластиковый мундштук и сообщил, что по сравнению с колоноскопией ФГДС – это как погладить котенка. Елисей и не подозревал, что такими словами доктор усыпляет бдительность. Когда оптическая трубка зашуршала по нёбу и ассистентка врача прижала голову Елисея к подушке, он понял, что его обманули. Ему не дали даже сглотнуть в последний раз.

– Дышите носом! – воскликнул гастроэнтеролог раздраженно. – Дышите носом!

Елисей ощущал, как проглоченный против воли шланг, ведомый садистической рукой, протискивается все дальше и дальше. Нос напрочь забыл о своих возможностях, а прижатая к подушке голова норовила вырваться из-под твердых пальцев.

– Расслабьтесь! – приказал доктор. – Мы почти у цели.

Он, несомненно, имел в виду, что зонд скоро достигнет пункта назначения, вот только прогадал с призывом расслабиться.

– Носом! Дышите носом!

В этот момент сознание Елисея раздвоилось. Как и положено сознанию расщепленного человека. Первый субъект корчился на кушетке и тщился во что бы то ни стало не умереть. Второй с исследовательским любопытством наблюдал за первым и оценивал ситуацию в ее целокупности. Именно второй отметил, что гастроэнтеролог с азартом смотрит в монитор. Что в шланге есть отверстие, и в него доктор проталкивает нечто вроде заостренной проволоки, чтобы выполнить забор ткани из желудка. Что врач, обещая скорое избавление от мук, проводит неясные манипуляции. Что обыденные представления о времени исчезли, а болевой порог сдвинут. Что оптическая трубка черной змеей выползает изо рта, за ней вынимается пластиковый мундштук. Что на салфетки, бережливо подсунутые ассистенткой, в изобилии выплескивается жидкость виноградного цвета.

– Желудок у вас, конечно, опущен, – сказал гастроэнтеролог спустя вечность, когда печатал диагноз. Елисей сидел рядом и перебегал взглядом с монитора на доктора. – Стенки дряблые. Кислотность повышена. Желчь в избытке, притом в существенном. Пищевод смыкается полностью, но гиперемирован.

– Так у меня горло из-за желудка болит или нет?

– Трудно судить однозначно. Я пропишу вам лекарства, пейте в течение двух месяцев. Затем повторная консультация.

* * *

По врачам Елисей таскался в свободные от работы дни. Его взяли на стажировку в книжный интернет-магазин с графиком три через три и мизерной, как заведено, оплатой. Должность именовалась «Администратор на пункте выдачи заказов», но на первый же день стало ясно, что придется исполнять обязанности и секретаря, и сортировщика, и охранника, и даже уборщика. Елисей по двенадцать часов сидел в будке на цокольном этаже ТЦ «Вымпел». Люди называли восьмизначный номер заказа, а Елисей отыскивал их в электронной базе и вручал книги. Программа с базой регулярно подвисала, и Елисей быстро научился извиняться за ожидание без запинок и уколов совести.

Он мечтал, что в одну прекрасную смену к нему забредет Ира. Пункт выдачи располагался недалеко от университета, так что теоретически шансы, по оптимистичным подсчетам, превышали пять процентов.

Пока же Елисей изучал повадки книголюбов. Они, словно сговорившись опрокинуть стереотип о том, что Россия уже не самая читающая страна, отовсюду стекались к будке на цокольном этаже, предъявляя здесь и сейчас, будто на ладони, самые разные духовные и интеллектуальные запросы: кто хранил верность классике, как первой любви, и ни за что не променял бы Пушкина и Толстого ни на лауреатов премий, ни на хитмейкеров с кричащими обложками; кто, напротив, доверившись современности со всеми непредсказуемыми последствиями этого доверия, опирался на тренды и на рекомендации критиков с «Горького» и «Медузы», со «Сноба» и «Кольты»; кто (и таких было большинство), то, поддавшись конспирологическому зову, заказывал в мягких обложках антиутопический комбо-набор из Брэдбери и Оруэлла, то, вглядываясь в глубину человеческой мерзости, набирал сумрачный комплект из французских экзистенциалистов и примкнувшего к ним Кафки; кто, взращивая в себе элитарный вкус, вкладывал заработанное в Целана, Сандрара и Одена, точно бросая тем самым вызов скверно структурированной действительности в надежде подчинить ее законам художественной симметрии; кто беззастенчиво нырял в омут изданной на газетной бумаге жанровой литературы, слезливой ли, героической ли, с засильем в ней велеречивых метафор, сорных идей и смешных псевдонимов; кто колебался между Кингом и Лавкрафтом, а кто не стеснялся влечения к Дэну Брауну; кто замахивался на «Критику чистого разума» и, страшно сказать, на «Феноменологию духа», а кто баловался тонюсеньким, как инструкция к ноутбуку, «Хайдеггером для начинающих»; кто, презрев вымысел и высокомудрое словоблудие, отоваривался практическими пособиями по бизнесу, психологическим уловкам и риторическому мастерству от успешных мира сего – пособиями, где дорога к успеху освещалась тысячью мотивирующих эпитетов, а вырезки из Фрейда чередовались с советами от Карнеги; кто, наконец, закупался всем подряд – от Гомера до Донны Тартт, от африканских сказок с иллюстрациями до завернутого в целлофан лубочного фикшна о восстании в Варшавском гетто, от мемуаров директора шпалопропиточного завода до автобиографии Джейми Варди, от истории косоваров до истории мороженого, от подарочных, с золотым тиснением, изданий поэтов Золотого века до облучающих добром первой степени фотоальбомов с котиками.

Если на утро выпадала рабочая смена, то Елисей, запив горсть таблеток стаканом воды, выдвигался в сторону ТЦ «Вымпел», проклиная ветер и кашель. Перед работой он перекусывал хот-догом в пекарне напротив «Вымпела».

– Желаете кофе? – неизменно спрашивал кассир.

– Спасибо, нет, – неизменно отвечал Елисей.

Ира не появлялась, а он не прекращал думать о ней и о том, как глупо все разрешилось. Думал и злился, что так сдвинут на этом вопросе. Казалось бы, ничто прочное их не связывало. Их встречи ограничивались барными посиделками и обыкновенной, пусть и взаимной любезностью. Они не спали и даже не целовались. Исход был предрешен.

Так какого черта его по-прежнему тянет к ней?

* * *

Дважды в неделю Елисей тащился в бар «Лукьянов» и заказывал там сидр «Голубая лагуна» с тропическими фруктами, чтобы снова оживить в памяти жуткую размолвку и пивной душ. Сдирать струпья с ран – отдельное развлечение, к тому же Елисей рассчитывал, что, прокручивая травму раз за разом, он сумеет превратить ее в фарс и таким образом избыть.

В глубине души теплилась надежда, что в один восхитительный вечер сюда придет Ира, и они утопят обиды в бокале-другом горького эля.

Вместо этого к Елисею однажды подсел со своим пивом странный тип.

– У вас все наладилось? – вежливо спросил он.

Елисей, не сообразив, как бы остроумнее ответить, промолчал.

– Вы, наверное, меня не помните! – воскликнул незнакомец. – Я выпивал в баре, когда вы рассорились с подругой и она облила вас. Вы еще пожалели, что пошутили про гормональный фон.

– А-а. – Елисея перекосило от воспоминаний. – Жестокая шутка.

– У вас все наладилось?

– Я работаю над этим, – сказал Елисей и в подтверждение поднял бокал с сидром.

– Это тяжело, согласен.

Елисей не рискнул бы навскидку определить возраст собеседника. Что-то между двадцатью пятью и сорока пятью. Его расщепленность не таилась под невзрачным обликом, а прямо-таки кричала о себе. Анемичное лицо оживляли проворные глаза, а неровная, растущая кустиками щетина надежней любых документов сообщала, что в армии тип не служил, иначе бы не потерпел на лице такого беспорядка. Новехонький серо-серебристый зауженный костюм не вязался ни с синим поло, ни тем более со старомодными английскими туфлями с декоративной перфорацией.

– Наверное, нам следовало почаще ругаться, – произнес Елисей. – Закаляться через пререкания. Тогда бы мы не расстались так быстро.

– Думаете?

– Допускаю. Например, если бы я отказался от ее денег в тот миг, мы бы поссорились, причем по благой причине.

– Она платила за вас в баре?

– Нет, что вы. Как-то нас прогнал из «Рекурсии» ее владелец. Я рассчитался с ним за пиво, а Ира потом всунула мне деньги. Пила-то она.

Незнакомец придвинулся ближе и уточнил:

– Владелец «Рекурсии»? Большого крафтового бара на улице Нарайна?

– Ну да.

– Такой самодовольный, с эспаньолкой? У него еще фамилия некрасивая.

– Угу, Хрипонин. Имели с ним дело?

– Он допрашивал меня в баре. Как, мол, еда, как сервис. Будто следил за мной. С тех пор я в «Рекурсию» не хожу.

Елисей усмехнулся.

– Насчет слежки – навряд ли. Скорее просто выкобенивался. Он это любит и практикует. У Иры с ним тоже терки возникли, когда она явилась к его детям преподавать историю. А он ей в отместку отрицательный отзыв на репетиторском сайте влепил.

Незнакомец протянул через стол руку и представился:

– Меня, кстати, Максимом зовут.

– Елисей.

Максим, кинув взгляд на опустевший бокал Елисея, предложил:

– Давайте по элю. Здесь прекрасный кислый эль.

– Я пас, – возразил Елисей. – Мне кислое противопоказано. У меня проблемы с желудком.

– Значит, голубой газированный сидр вашему желудку на пользу?

– Во вред, конечно. Но он сладкий, а не кислый.

– Не улавливаю логики. Давайте тогда по ореховому стауту?

Не дожидаясь согласия, Максим направился к барной стойке и вернулся с двумя полными бокалами.

– В ноябре, к слову, Хрипонин устраивает городской крафтовый фест, – сказал Елисей, вдыхая фееричный ореховый аромат. – Ира намерена явиться туда и отчебучить что-нибудь.

– Отчебучить?

– Она так выразилась.

– Как интересно! И что именно она планирует?

Елисей сделал глоток пива и покатал его на языке. Слишком ореховый вкус, как будто жареным миндалем рот набил. Такого больше полулитра зараз не выпьешь.

– Я не в том статусе сейчас, чтобы она посвящала меня в свои планы.

Глаза Максима загорелись.

– Слушайте, что если нам объединить силы и вместе что-нибудь отчебучить на фесте! – воскликнул он. – У меня ведь тоже счеты с Хрипониным.

– Ха-ха! Вот вы куда клоните. Вынужден предупредить, что Ира асексуальна и этот трюк с ней не прокатит.

Максим смутился.

– Вы не так поняли. Я предлагаю объединиться. Разработать план на троих и зажечь. Это, между прочим, и шанс для вас с Ирой восстановить отношения.

– Я в этом не участвую, – сказал Елисей.

– Почему?

– Ира растолкует это как глупый подкат. Я не желаю навязываться и мелькать у нее перед глазами, как недолюбленный зайчик.

– Справедливо, – признал Максим. – Может быть, вы оставите мне ее координаты? Я сам с ней свяжусь. Вас упоминать не буду.

– Ни за что.

Они молча допили пиво, стараясь не встречаться взглядами. Напоследок Елисей спросил:

– Какое бы вы дали определение человеку?

– В смысле?

– Представьте, что вы составляете толковый словарь и добрались до буквы «ч». Что бы вы написали рядом со словом «человек»?

– Хм. Человек – это биосоциальное существо, субъект общественно-исторической деятельности, который…

– Не настолько буквально.

Максим потер щетинистый подборок и сказал:

– Человек – это нечто среднее между тем, что он о себе воображает, и тем, чего он в себе боится.

– Так. Дальше.

– Он не проводник божественной воли и не жертва сатанинского искуса. Человек мечется от преувеличений к преуменьшениям и повсюду отмечает следы своей мнимой исключительности. Он либо переоценивает себя, либо недооценивает, либо все разом и никогда не достигает того, что горе-психологи именуют адекватной самооценкой. Он вообще склонен заблуждаться, но это полезное свойство, ведь заблуждения – это подпорки человеческого бытия. Он заблуждается, что станет образцовым семьянином, и создает семью. Человек заблуждается, что способен править без ошибок, и берет власть. Он заблуждается, что может выйти из повиновения, и тем самым доставляет власти удручающие хлопоты. Наконец, он заблуждается, что не заблуждается, и благодаря этому балансирует на спасительной грани между самопринятием и самоотрицанием.

Интерлюдия

«Ореховая круча»

Иногда у героев крафтового цеха что-то ломается внутри, и они берут отпуск. Отпускных не хватает даже на лоукостер, поэтому перегоревший кудесник, найдя в Сети действующий промокод, берет плацкартный билет и едет за вдохновением.

Когда один из дивных мастеров развелся с женой, он понял, что осухарится или заплесневеет, если не возьмет передышку. И покатил на юг, чтобы сберечь себя для новых открытий, творений, релизов. Соседи по отсеку играли в домино и хлестали «Жигулевское» под семки и анекдоты, а никем не узнанная крафтовая легенда ворочалась на верхней полке, бесслезно оплакивая ушедшую из-под ног мечту. Жизнь распадалась на кусочки, как бессодержательное стихотворение без знаков препинания. Чтобы не мешать остальным и не ввязываться в разговоры, крафтовик ел прямо на полке, перебиваясь жареным арахисом и миндалем. На остановках путешественник, разминая ноги, курсировал вдоль вагона и поражался проводникам, которые блюли службу с такой сухостью и четкостью, будто родились в униформе. Он чувствовал, что у него больше родства с дворнягами, гревшимися на остановочных платформах, чем с проводниками и пассажирами.

Посреди ночи вымотанный бессонницей пивной мастер вывалился на очередной перрон и застыл. Вокруг бродили такие же неприкаянные души, измученные асомнией и тяжелым прошлым. В глазах несчастных расстилалась бездна неустанного вопрошания, бездна выстраданных дум. Даже проводники, заспанные и отрешенные, казались не такими безучастными. Собаки исчезли, а ветер пробирал насквозь, как русский шансон.

Герой крафтового цеха без промедления забрал вещи из вагона и покинул его. Перед творцом обозначился новый путь и новый проект. Заночевав на станции, кудесник на попутках вернулся в крафтовый цех и сварил ореховый стаут, яркий, как ночное озарение, и тягучий, как воспоминания об утраченной взаимности. Сорт, наполненный вкусом преодоленной меланхолии и обретенного смысла. Чтобы сполна ощутить прелесть этого стаута, пейте его строго после заката и без закусок. Да схлынут ваши печали и высохнут слезы.

Ира

В одной из легенд беледышский богатырь объединился с драконом и отомстил коварным старшим братьям, одолев их в честном бою и превратив в своих слуг. В другой ослепленная мачехой девушка, промыв глаза в волшебном озере, вернула зрение и прогнала из дома злобную старуху с ее испорченной дочерью, чтобы зажить вдвоем с любимым отцом. В третьей восставшие против горького удела зайцы обхитрили гадкую лису и навели охотников на ее след. Герои-андердоги, оклеветанные, списанные со счетов, прижатые к стенке, огрызались и переворачивали ситуацию.

Пока Ира читала подаренный сборник, у нее созрела идея насчет крафтового феста. Ира поехала в музей традиционного беледышского быта и поделилась задумкой с Япаром Шалкиевым.

– Мы не будем жаловаться в петициях и стоять с плакатами, а пойдем и покажем властям, чего стоим, – закончила Ира.

Она с волнением ждала ответа.

– Звучит убедительно, – произнес краевед. – И акция, кажется, не нарушает закон.

– Кажется, нет.

– Или нарушает?

– Надо свериться. Сегодня же сверюсь.

Шалкиев поскреб в затылке.

– Не скрою, ваша затея, Ира, мне нравится. Смело, оригинально, даже симпатично. Но…

– Но?

– Но в голову сразу лезут возражения. Начнем с того, что котлы с едой – это не то, что можно тайком пронести в ярмарочный павильон, где проводится фестиваль. Кроме того, за такой, с позволения сказать, перфоманс нас не полюбят беледышские националисты. По сути, мы как будто умасливаем врага и помогаем ему.

Ира чуть не выругалась. Она-то считала, что план прекрасен.

– Это бич любого активистского движения! – воскликнула она. – Едва кто-то из активистов предлагает стратегию сопротивления, тут же находится сотня причин план раскритиковать и использовать старые методы, беззубые и бездейственные. В результате борьба подменяется ее имитацией.

– Понимаю, о чем вы, – сказал Шалкиев. – И все же…

– Я распечатаю листовки, чтобы раздавать их с едой. Выложу посты в сетевых группах – этнографических, социальных, протестных. Мы донесем свою позицию.

– Повторюсь, мне затея нравится.

– Она нестандартная! А значит, у нее больше шансов на успех, чем у консервативного пикета с лозунгами.

Договорив, Ира потупила взгляд. Получается, она сама себя похвалила, назвав замысел нестандартным.

– Хорошо-хорошо, я подумаю, – пообещал краевед, не заметив ее смущения. – Обсудим это с товарищами по общине. Вы же пока распишите подробно план, текст листовок и пришлите мне.

– Сегодня же!

Перед тем как попрощаться с Ирой, Шалкиев полюбопытствовал:

– Почему вы так ратуете за это выступление? В чем ваша выгода?

– Я не только исследователь. Мой долг – защищать культурное разнообразие.

– Этого мало, чтобы так подставляться. Вас же могут отчислить из магистратуры.

– Пусть отчисляют. Вы сами говорили, что академическая карьера – это скучно.

По дороге в общагу Ира сделала вывод, что она, помимо прочего, политически неуравновешенная. Ее клонит влево, а потому полумер она не приемлет. Свобода от навязанных штампов и осязание полета – вот ее выгода.

* * *

Несмотря на отрицательный отзыв на репетиторском сайте, ее рейтинг позволял Ире брать новые заказы, и она, решив покамест не связываться с мальчиками, нанялась к трем девятиклассницам преподавать историю. Кроме денег работа радовала и тем, что съедала время, которое Ира убила бы на сопливые переживания. Она исправно посещала пары, портила глаза в тускло освещенной библиотеке, ездила по ученицам – короче, всячески уклонялась от того, что люди, лишенные чувства юмора, именуют личной жизнью.

Елисей, к счастью, не напоминал о себе. Ира жалела, что дружба у них не заладилась. Дело ведь не в ребячливости Елисея и не в его ипохондрии, а в том, что рано или поздно он потребовал бы большей близости, чем она сумела бы ему предложить.

От соседки, по умолчанию настроенной солнечно, Ира постепенно отдалялась. Даша хвасталась винтажным шмотом из секонда и взахлеб пересказывала разговоры с друзьями, которых Ира ни разу не видела. Иногда соседка крутила в колонках «Satta Massagana» и «Снежную Барселону», утверждая, что заряжает комнату теплыми вибрациями. Обидней всего, что Ире эта музыка нравилась, но ощущение, будто у нее крадут пространство, мешало получать удовольствие.

По воскресеньям Даша устраивала вечеринки с укулеле и вином. Хотя противный Денис с его неотразимыми подкатами больше не наведывался, Ира все равно старалась улизнуть с этих безосновательных праздников. Каждый из гостей отчего-то считал своим долгом ее развлечь, и это задевало. Наконец Ира изобрела идеальную отмазку – встречи сестринского клуба.

– Группа «Фем-актив»? – переспросила Даша.

– Да.

– Ты уверена? Я тоже за движуху и взаимопомощь, но я слышала, что они там вообще отбитые на голову.

– Типа секты?

– Типа того.

– Поглядим. – Ира покачала головой. – Если не зайдет, то не стану впрягаться.

«Фем-актив» еженедельно собирался в коворкинге. Сестринская группа занимала целую переговорную, оформленную на манер зала совещаний для какого-нибудь совета региональных менеджеров. Устланный серым ковролином пол словно только что вычистили пылесосом, на стене горел огромный экран для презентаций, а из двенадцати мест за вытянутым прямоугольным столом к моменту прихода Иры пустовало всего два. Она шмыгнула на одно из них, поближе к выходу.

Руководила группой Света Лукичева, хорошо известная в Поволжье активистка. Она вела курсы писательского мастерства «Пиши как девочка» и отбирала авторов для серии феминистской прозы в собственном издательстве. Света одевалась неброско и не пользовалась макияжем, однако это не отнимало у нее природного очарования.

– Расскажешь нам о себе? – предложила она Ире.

Ира встала, подбирая в уме слова.

– Я Ира. Из Самары, учусь в БГУ, – вымолвила она, внутренне проклиная себя за анкетный тон. Ира из Самары, ага. – Давно увлекаюсь фем-движем и считаю женское освобождение обязательным условием общей справедливости. Мне близки анархизм, защита животных и малых народностей. Вот, пожалуй, и все, потому что и так нескромно получилось.

Ире похлопали, и она села. Соседка справа мягко коснулась ее локтя и ласково, с полуулыбкой, кивнула.

– Я Милана.

Она была красивой и отличалась от большинства феминисток тем, что не отказывала себе в яркости. Одетая в джинсовую рубашку, красные брюки и лоферы, Милана изящно заколола каштановые волосы невидимками. Пока Света выступала со вступительной речью, Ира нет-нет и посматривала направо, урывками изучая высокие скулы соседки, вишневую помаду на приоткрытых губах, тонкий запах, отдаленно напоминавший аромат ирисов после дождя. В какой-то момент они с Миланой пересеклись взглядами, и та вновь одарила Иру нежной и вместе с тем независимой полуулыбкой.

– …возродился паблик «Уездные бабы», – продолжала между тем Света Лукичева, пультом переключаясь с одного скриншота на другой. – Напоминаю, там публикуют переписку со школьницами из Элнет Энера, выкладывают неудачные фото молодых женщин из «Инсты» со своими унизительными комментариями, а также всячески поощряют абьюз и лукизм. В группе регулярно публикуют псевдонаучную чушь о мужском доминировании и женской неполноценности…

Ира издала запоздалый нервный смешок и тут же поежилась под косыми взглядами.

– Название у паблика дурацкое, – пояснила она. – А забанить их никак?

– Банили, – сказала Света. – Они возрождаются по другим адресам и быстро набирают подписчиков. Админов тоже не вычислить – сидят с фейковых страниц.

Ира пристыженно кивнула.

– План такой, – вновь обратилась ко всем Света. – Устроим массированную атаку. Тролльте их, флудите, выкладывайте под постами ссылки на феминистические исследования. Высмеивайте объективацию и гендерные стереотипы.

Ира вытянула вверх руку.

– Они же быстро покидают нас в черный список, нет?

Тут Милана повернула голову и недоверчиво спросила:

– Сколько у тебя аккаунтов?

– Один.

– Заведи еще. Надо хотя бы три. Останься после встречи – я покажу сайт, где задешево продают аккаунты.

Дальше Света дала двум активисткам задание перевести на русский свежие заметки американских авторок – о слатшейминге и о феминистском объединении из Питтсбурга.

– Подчеркиваю, наша деятельность не ограничивается соцсетями, – сказала Света. – У нас есть стикеры и листовки, которые мы должны распространять.

Она переключила пультом слайд, и экран заполонили макеты стикеров. Минимум текста, зато максимум лозунгов на любой вкус – от легких мотивашек до хлестких, на грани фола, призывов. «Выбери феминизм», «Ты такая, как надо», «Не запрещай себе быть классной», «Полегче, сексист!», «Засунь свое одобрение себе в карман!» и прославленный «We can do it!». Красная туфля на шпильке давила патриархат, маленькие девочки поднимали средний палец, Наоми Паркер демонстрировала бицуху. Следом за стикерами предстали листовки – о домашнем насилии, о гендерном неравенстве в цифрах, о феминитивах.

– Ира, что ты думаешь о феминитивах? – поинтересовалась Света. – По-твоему, они обязательны?

Застигнутая врасплох Ира сказала:

– Вводить их в обиход нужно, только аккуратно.

– То есть?

– В каждом отдельном случае стоит уточнять, желает ли… желает ли представительница той или иной деятельности, чтобы в ее отношении применяли феминитив. Не всех устраивает, когда их называют авторками или врачинями.

Милана снова повернулась, на этот раз лицо ее не выражало ласки.

– Ничего, что женщины, которых устраивают маскулитивы, своей позицией поддерживают патриархат?

– Вот-вот, – согласились с Миланой. – Таким женщинам плевать на перемены.

– Раньше даже слова «студентка» не было!

– Да и вообще женщин в вузы не пускали!

– Это сугубо мое мнение, – смутилась Ира. – Я ведь не спорю, что феминитивы нужны.

Она поняла, что тест на сестринство провален, и, едва встреча завершилась, ускользнула из переговорной и из коворкинга.

Убегай, прежде чем тебя прогонят.

Ясно, что в глазах Светы, Миланы и прочих активисток она отныне и навеки подстилка патриархата.

– Как тебе «Фем-актив»? – спросила Даша.

– So-so.

– Сектантки?

– Не то чтобы совсем, но мне с ними не по пути. Они, наверное, и не в курсе, кто такие Лилия Литвяк или Людмила Павличенко.

– А кто это?

* * *

Когда вариант с феминистским клубом отпал, Ира сообразила, что существует другой способ занять выходные, проверенный и доступный. Чтение. Она вспомнила, как в Самаре по полдня просиживала с книгой в антикафе, парках, на скамейках в торговых центрах. А в общаге есть читальный зал – хоть до ночи там обретайся. И без тарифов, как в антикафе.

Читать свои книги радостнее, чем библиотечные, поэтому Ира заказала в интернет-магазине все, что подвернулось: труд Латура об экологических движениях, «Корни неба» Гари, «Свободу» Франзена и сборник очерков о поморах и двинянах. За потраченную сумму полагался подарок, и Ира выбрала «Историю животных» с предисловием Жижека.

А в пункте выдачи Ира натолкнулась на Елисея.

– Ну и совпадение, – пробормотал он. – Как в мелодрамах.

– Скорее, как в старых комедиях. Так понимаю, ты заготовил речь, когда узнал, что я приду.

– Крутая догадка, но нет. Мне называют номер заказа, и по нему я нахожу в базе фамилию.

Ну вот, она вынудила Елисея оправдываться.

– Ну и? – сказал он.

– Что «ну и»?

– Какой у тебя номер заказа?

Ира продиктовала. Елисей застучал на клавиатуре, не поднимая глаз.

– Программа зависла, ждем.

– Выглядишь неплохо.

– Ну да, голову-то я отмыл от пива.

– Тогда ты не оставил мне выбора. Как здоровье?

– Без подвижек. И, предваряя следующий вопрос, скажу, что у докторов я был. Мне истыкали вены, исцарапали шлангом пищевод и назначили лечение.

– Все-таки рефлюкс?

– Врач сам не определился. Если лекарства за два месяца не помогут, то, наверное, не рефлюкс.

Программа наконец загрузилась. Елисей, достав с полки стопку книг, принялся сканировать их. Вот тяжеленный Франзен, вот Латур в мягком переплете, Гари, очерки…

– Какого фига? – воскликнула Ира. – Что это?

На вычурной обложке значилось «Mat».

– Подарок к заказу.

– Я выбирала другую книгу.

Елисей открыл аннотацию:

– «Дебютный сборник прозы молодого сибирского прозаика повествует о буднях самых обычных…» Чушь какая-то. Если по ошибке прислали не то, ты можешь написать заявление. Тебе поменяют.

– Не надо, оставь это чудо себе.

Елисей, по-прежнему избегая зрительного контакта, забрал протянутый сборник.

– Как видишь, я не врал тебе, когда говорил, что занят поисками работы.

– Прямо вакансия мечты.

– Не то слово.

– Трудно, наверное, устроиться.

– Конкурс сто человек на место. Сама как?

– Норм.

– Что насчет феста? Придумала, что бы такое выдать?

– Есть один вариант. Промолчу, чтобы не сглазить.

– Удачи. Зажги там.

Ира запихала книги в портфель. Молния заела.

– Что, если тебя привела сюда судьба?

– Вот уж вряд ли.

Ира не успела попрощаться, а уже жалела, что ни с того ни с сего нагрубила человеку, который не совершил ничего предосудительного.

Раз за разом прокручивая в голове диалог, она убеждалась, что Елисей ничем не навлек ее резкости. Он был вежлив и скромен, не провоцировал сам и не поддавался на провокации.

Добравшись до общаги, Ира набрала сообщение. Она изо всех сил старалась не соскальзывать в извинительный тон.

Сегодня я была грубой, и это отвратительно.

И еще меня мучает недосказанность. Я не ответила на предложение помириться не из-за того, что я жестокая и мерзкая. Точнее, не только из-за этого.

Когда я рассказывала о своих прошлых отношениях (меня поили дешевым ликером и мне закатывали истерики, помнишь?), я зареклась от всякой романтики.

Она делает меня слабой и импульсивной.

Вероятно, ты считал меня воздушным созданием, а это даже близко не так. И я изначально была против «возвышенности», о которой ты с упоением рассуждал на набережной.

Вот такие пироги.

Голубой фон сообщения мгновенно сменился на белый. На экране высветилось: «Елисей пишет сообщение…» Дабы унять рой голосов в голове, Ира побежала в кухню. Рука не попадала по выключателю, кофе сыпался из чайной ложки на покрытую разводами столешницу.

Эх ты, Ира!

Твой спич слишком взволнован. Это не те логически безупречные сообщения, которыми мы обменивались, обсуждая психоанализ, Тарковского и прочее.

На сей раз фразы обрезанные, неясные, как будто ты до конца и не определилась, что тебе нужно. Думаю, это не очередная недосказанность, а неопределенность в твоей голове.

Стараясь не показаться слабой и импульсивной, ты выглядишь именно такой. Это меня радует.

В глазах помутнело. Теперь Ира уже не оттачивала формулировки.

Когда я писала это, мне было адски холодно и бросало в дрожь. Слыхал о такой вещи, как эмоции? Я могу быть морозилкой, но когда тема рвет меня окончательно, я не могу высчитывать запятые и эстетствовать.

У меня всегда оставалось чувство, будто я не докричалась, будто я оставила тебе напрасную надежду на взаимность, будто ты рассчитывал через ласку и юмор меня завоевать. Может, я и лицемерю, но от сегодняшней встречи и знания подноготной меня коробит и возникает удручающий диссонанс.

«Коробит», «диссонанс» – это, кажется, не из твоего словаря.

Не понимаю, чего ты добиваешься от меня. Чтобы я тебя простил за обман (сорри, за недосказанность)? Чтобы составил пакт о ненападении, по которому обязываюсь отказаться от завоевательных планов, даже если у меня их нет? Чтобы порекомендовал психоаналитика, который поможет разобраться в себе?

По-прежнему рассчитываю, что мы с тобой возобновим общение, поскольку оба можем обогатить друг друга. Кроме того, мне с тобой элементарно хорошо.)

Нет, не возобновим. Такие дела. Сейчас для меня это не представляет интерес. По крайней мере после твоих лицемерных фразочек.

Снимаю шляпу и откланиваюсь, занавес закрывается.

Ира кинула Елисея в черный список «ВКонтакте». Через минуту ей пришла эсэмэс.

Занавес опускается – ты это хотела сказать?

Таки не опускается.

Прости за неуклюжие подколы, взбудоражен. Я вот убежден, что порывать нам не стоит. Мы ведь еще выпьем вдвоем, а? Руки обещаю не распускать.

А поебаться тебе не завернуть?

Ира заблокировала Елисея везде, где только можно, и без куртки выбежала из общаги.

Все кончено. Он уже нарисовал себе непоследовательную Иру с тараканами в голове. Дурочку с переулочка. Короче, ясно все. Вот что он о ней думает. Вот за кого держал все это время.

Только не смотри в глаза незнакомцам. Никому в глаза не смотри. Не заражай непричастных злобой и горечью.

Марк

Детство у него было безальтернативным.

Он быстро и без подсказок усвоил, что реальность существенно расходится с телевизионной картинкой даже там, где, казалось бы, ее повторяет. Когда частный самолет появляется в кино, режиссеры перенасыщают кадр роскошью, превращая летательный аппарат в передвижной рай с баром, библиотекой и джакузи. Когда в очередной раз поднимаешься на борт бизнес-джета сам, то воспринимаешь его как модифицированное такси, с довеском в виде душа с хромотерапией например, настолько же шикарного, насколько и невостребованного.

Или взять другой распространенный в киноиндустрии образ – вечеринка на заднем дворе. Дети с визгом скачут вокруг бассейна и сталкивают друг друга в воду, взрослые с бутылками пива в руках перебрасываются дружелюбными шутками, играет музыка, а барбекю шипит и источает дым. Вечеринки в фильмах заканчивались роковыми признаниями, расставаниями, драками, похищениями, убийствами, концом света. В реальности же такие торжества доставляли необоримую скуку даже тогда, когда на них приглашали музыкантов и актеров. Дети выдыхались за несколько часов, а деловые взрослые, не разделявшие жизнь на будни и выходные, не выходили за границы корпоративной этики и наигранного благодушия. Никаких конфликтов, никаких резких жестов, никакого безудержного веселья, сплошная предсказуемость.

Марк не раз наблюдал папу по ту сторону экрана. Отцу отводилось не так много эфирного времени (ощутимо меньше, чем первым лицам или наиболее горластым из депутатов), зато короткие папины выступления, умные и серьезные, запоминались лучше прочих.

– Мирный атом надежно вписан в программу будущего, – утверждал отец. – Электроэнергетика, медицина, животноводство – все это области, где мирный атом находит широкое применение уже сейчас, в эту самую минуту. Мирный атом – вот незаметный герой наших дней.

Или:

– Из одного килограмма урана мы извлекаем почти столько же энергии, сколько из двух с половиной тысяч тонн каменного угля. Вообразите это на секунду. Представьте масштабы всеобщей выгоды – экономической, экологической, трудовой – от развития атомной промышленности.

Принимая из рук Президента правительственную награду, папа сдержанно кивнул и на камеру пообещал и впредь с полной отдачей трудиться на благо отечественного производства и науки.

Когда они всей семьей смотрели запись награждения, Яромир, старший брат Марка, заметил:

– Ничего себе, у тебя, как и у него, отчество. Владимирович!

– Это у него отчество, как у меня, – сказал папа то ли в шутку, то ли всерьез.

Анатолий Владимирович сыновей не баловал и не расхолаживал: не отправлял на летние каникулы в Лондон или в Париж, при провинностях не выгораживал перед педагогами в частной школе, с ранних лет приучал к холоду и боли, периодически отключая зимой отопление в комнатах Яромира и Марка и заставляя пальцами тушить каминные спички. Мама против таких воспитательных методов не возражала.

Иногда отец брал детей в деловые поездки. Так в двенадцать лет Марк попал на уральский атомный завод. Папа, облаченный в белый халат и каску, расхаживал по комплексу со свитой из местного начальства и журналистов, позировал для фото с закрепленным на груди дозиметром. Когда комиссия покидала музейный зал с макетами ядерных ракет и боеголовок, Анатолий Владимирович обнаружил, что мальчик исчез. Его нашли через двадцать минут в соседнем блоке и этажом ниже, в столовой для персонала. В компании веселых заводчан Марк пил компот и таращился на огромные плакаты, наследовавшие советской эпохе. Сам того не ведая, он отклонился от строжайших маршрутов передвижения по режимному объекту.

– Чем вы его тут поите? – вскипел отец. – Вы обязаны были сразу доложить мне о ребенке!

– Спокойней, папаша, – отреагировал один из рабочих. – Мы отправили товарища к мастеру цеха, чтобы доложил о мальчонке. Сами вот стережем его, вдруг опять убежит. Шустрый.

– Какой я тебе папаша! – начал отец. – Я тебе сейчас…

– Анатолий Владимирович, Анатолий Владимирович, – затараторил кто-то из свиты. – Как славно, что все обошлось! Что парень… что Марк… Марк Анатольевич не потерялся. У нас все цеха закрыты от посторонних, все под строжайшим контролем. Ничего бы не случилось, да и не случилось ведь ничего…

Спустя годы Марк догадался, что он, скорее всего, единственный ребенок в мире, заплутавший на атомном заводе. Кроме того, он от всей души надеялся, что трудяга, обозвавший члена совета директоров папашей, никак не пострадал за длинный язык. Не был, по крайней мере, уволен.

Уже дома Анатолий Владимирович влепил сыну фантастическую затрещину, а затем четыре года не брал с собой в деловые поездки.

В школе Марк учился вместе с детьми госчиновников, силовиков, бывших спортсменов. Все они для сплочения навещали друг друга семьями, поэтому Марк за годы учебы навидался первоклассных дач. Он ступал по мраморному полу древнеримской виллы, забирался в барочный замок с потайными комнатами, поднимался по парящим в воздухе лестницам в хай-тек-особняке, осторожно двигался по территории дома будущего с умным интерфейсом. Кто-то устраивал у себя шубохранилище, кто-то открывал в подвале диковинный тогда 4D-кинотеатр, кто-то разбивал японский сад. Фонтан в холле и лифт для внедорожника не считались роскошью, как и позолоченная балюстрада и антикварные люстры с канделябрами, зато личный зоопарк с экзотическими животными вроде королевского тигра и гориллы, устроенный старым нефтяником, поразил Марка на всю жизнь.

Его отец, хоть и отдавал должное вкусу коллег, больше всего ценил русскую старину, вследствие чего собственную дачу в Подмосковье воздвиг в виде помещичьей усадьбы. Деревянную избу с колоннами и мезонином опоясывал пятиметровый забор, во дворе красовались огромная баня и декоративный колодец. Долгие годы папа думал о псарне, но так ее и не соорудил. Пахом, кавказская овчарка, жил в просторной отапливаемой конуре, которой позавидовал бы любой бездомный. В Пахоме отец души не чаял и регулярно брал лохматого пса в охотничьи угодья. В доме, в сенях, из стены вылезала голова секача с разинутой клыкастой пастью – главный трофей папы, который оттачивал навыки слежки и стрельбы по зверю и птице не реже раза в месяц.

На летних каникулах Анатолий Владимирович заставлял сыновей бегать унылые лесные кроссы, на зимних – выписывать на лыжах круги вокруг искусственного озера с незаряженной спортивной винтовкой за спиной. Мозолящий ладони турник повторялся в тревожных снах. Мама опять не протестовала.

Оглядываясь на прошлое, Марк признавал, что такая закалка отбивала скуку – хотя бы ненадолго, хотя бы в некоторой мере. Все остальное: купание на закрытых пляжах, полеты на вертолете, утонченные блюда под шампанское из ведерка со льдом – смахивало на дистиллированную воду. Дорогие развлечения быстро приедаются, потому что напоминают о том, как скудна человеческая фантазия. По крайней мере, та ее область, которая отвечает за наслаждение.

– Тебе нравится физика? – спрашивала мама.

– Не особо.

– Химия.

– Еще меньше.

– Английский?

– Учить слова, но не грамматика.

Об истории, русском языке и литературе мама не справлялась, хотя и к этим предметам Марк страсти не питал. Получал четверки с пятерками – и ладно.

– Может, он аутист? – поделилась мама переживаниями с отцом. – Сейчас так много про это говорят. Аутисты – это не обязательно те, кто постоянно молчит.

– Мой сын не даун какой-нибудь, ясно тебе? – сказал папа. – Он пока еще в поисках, созревает. Правда, Марк?

Отец пытался привить ему интерес к охоте, но тщетно. Инстинкт добытчика в Марке не всколыхнулся, как не пробудилось и чувство родства с убитыми животными. Выложенные в ряд для триумфального фотокадра окровавленные тушки фазанов не вызывали ни восторга, ни жалости. Лишь брезгливость.

Яромир, будучи старше брата на четыре года, после школы поступил в Курчатовский институт и подвизался на стажировках в «Атомпроме». Марк не торопился следовать примеру брата, но и не стремился радикально от него отличаться, поэтому выбрал кафедру инженерной графики в Бауманке.

А за полтора месяца до начала первого курса папа повез семью в Испанию. Наверное, при всей своей проницательности и он не догадывался, что это будет последний отпуск, проведенный вот так – вместе, вчетвером. Или догадывался?

Когда они прибыли в Каталонию, к ним в отеле присоединились старый папин друг Валерий Степанович и его сын Данила, кудрявый блондин, который, точно хип-хопер, обвивал тонкие запястья браслетами, а загорелую шею увешивал цепочками. Равнодушный к пляжному отдыху Данила за завтраком спросил у отца позволения покататься по Барселоне, на что Валерий Степанович рассмеялся, как смеются уверенные в себе люди:

– И по каким клубам ты собрался кататься?

– Да не, папа, ты чего. Я чисто по достопримечательностям.

– По каким достопримечательностям?

– Гора эта с храмом, готический квартал. Хочешь, вон Марка с собой возьму?

Для самого Марка предложение стало неожиданным. Однако его отец внезапно затею поддержал.

– По-моему, отличный план, – произнес он. – Немного самостоятельности вам не повредит.

Они с Валерием Степановичем отпустили отпрысков до утра (Данила рвался показать Марку красоту ночного города), снабдив их инструкциями.

– Самостоятельность – это не значит самодеятельность, – наставлял Анатолий Владимирович. – Никаких пьянок, никаких наркотиков и съемных подруг.

– Толя, что ты такое говоришь! – воскликнула мама.

– Помолчи. Я объясняю им, что такое ответственность.

Поначалу Данила, отделавшийся от родителей ценой балласта на шею, кисло молчал, но вскоре приободрился. Он смотрелся органично за рулем прокатного желтого спорткара и ловил кайф даже от серпантинной дороги, ведущей на верх Тибидабо. Вспоминая тот день спустя годы, Марк думал, что Данила не упустил бы случая залить в «Инстаграм» десяток фото, где изображал бы всецелое обладание стильной машиной.

– С этим местом легенда крутая связана, – поделился сын Валерия Степановича, когда достигли вершины. – Тут дьявол совращал Христа. Выложил ему весь этот шикарный вид как на ладони и говорит: «Служи мне, и вся эта прелесть будет твоей». Иисус такой отвечает: «Стопэ, я служу добру, мне твои прелести красивые на фиг не встряли».

Марк согласился, что вид и правда шикарный.

Когда они спустились с горы, Данила позвал перекусить в русском кафе поблизости. По пути туда он поинтересовался:

– По девочкам у тебя есть предпочтения?

– То есть?

– Местные там, азиаточки, польки?

Марк завис. Получается, родительские наказы не останавливали Данилу. Или это учиненная отцом проверка, насколько Марк послушен и честен.

– Я на Ла Рамбла классный клуб знаю, – продолжил Данила, не дождавшись реакции. – Поверь, ни в Москве, ни в Питере даже близко такой не сыщешь.

– Мне семнадцать, – осторожно напомнил Марк.

– Все на мази, братишка, пропустят. Там все на высшем уровне. Ни дурь тебе не пихают, ни допуслуг на прайс не накручивают. И полная клиентская тайна, разумеется.

Марк пожал плечами, размышляя, как бы повежливей отказаться.

В кафе они познакомились с Антоном, уличным художником из России, которого Данила принялся задирать за красные подтяжки в комплекте с черными рубашкой, джинсами и кедами. Антон нимало не обиделся. Он сказал, что он сквоттер и живет в Каталонии четвертый год.

– Сквоттеры? – переспросил Данила. – Это кто такие?

– Мы селимся в заброшенных домах и по новой обживаем пространство.

– То есть вы помогаете владельцам восстановить здание? – уточнил Данила. – А сколько они вам платят?

– Ну, мы не совсем помогаем владельцам. Скорее захватываем их собственность, а они в ответ нас пытаются выдавить.

– Разве так можно?

– Если очень хочется, то можно.

Антон наслаждался недоумением на лицах Данилы и Марка.

– Если интересно, то я покажу наш сквот. Это недалеко.

Сын Валерия Степановича с сомнением обозрел стоптанные кеды и несвежий прикид Антона.

– Слушай, Данила, давай сгоняем до темноты? – предложил Марк. – После этого покатаемся по ночной Барселоне, как планировали.

Он во второй раз в жизни по-настоящему проявил инициативу. А то и в первый, если не считать детского казуса на атомной станции.

– Вы в трущобах каких-нибудь прячетесь, да? – с сомнением, но уже с меньшим, спросил Данила у художника.

– Не прячемся и не в трущобах. Мы обретаемся в Грасии. Это симпатичный район рядом. Полиция за нами, если что, не охотится.

Марк ожидал увидеть унылую высотку на загаженном пустыре, однако сквот не только не производил впечатления изгоя в архитектурном ансамбле, но и украшал его. Пятиэтажный дом стоял в ряду таких же и выделялся на их фоне, как выделялся бы ястреб в голубиной стае. Выщербленный фасад оживляли граффити – гигантские бдящие глаза на голубом лице, гора с заснеженным пиком, что-то из христианских мотивов. На первом этаже соседствовали донерная, веломастерская и парикмахерская. На ржавых балконах, заставленных цветочными горшками, то там то сям висели самодельные баннеры: «Volem un barri digne!!», «El barrio no se vende», «Transfobia = fascismo».

– Антон, кто эти мажоры? – заворчала девушка в мятой черной футболке, из-за длины почти скрывавшей салатовые шорты. – Чего ты их привел?

– Я демонстрирую им альтернативные способы взаимодействия с реальностью, – успокоил художник и повернулся к Марку с Данилой. – Знакомьтесь, Эльза. Моя боевая подруга.

На кухне он объяснил, что Эльза в среднем тратит доллар в день и не жалует тех, кто швыряется деньгами.

– Я обычно расходую больше, – прибавил Антон, – а еще иногда работаю с богатыми заказчиками. Но выручку не коплю. Начнешь копить – и ты пропал.

За кофе художник поведал, что сквот заселяют люди самых разных наций – от испанцев до индусов. Мало кто работает по найму. Некоторые чинят электронику, некоторые стригут волосы, некоторые ухаживают за соседскими детьми, организуют за свободную плату курсы по самообороне или оказанию первой помощи. Есть и капитальные лодыри, хотя такие надолго не задерживаются – они изначально воспринимают сквоттинг как развлечение, а не как философию, поэтому быстро разочаровываются в нем. Питаются жители преимущественно просрочкой, от которой избавляются супермаркеты, потому что это выгодно для всех, в том числе и для планеты. Интернет по-умному воруют. Всех связывают дружеские отношения, так что с уборкой территории и ремонтом у сквоттеров проблем значительно меньше, чем у обитателей окрестных домов, зависящих от коммунальных служб.

– Наверное, вы всех вокруг бесите, раз ништяки получаете на халяву, – предположил Данила.

– Наоборот, – усмехнулся Антон, по-прежнему не реагировавший на грубость, – простые горожане нас обожают и защищают. За нас борются адвокаты и профсоюзные активисты. В их глазах мы олицетворяем социальную справедливость.

– Справедливость?

– Мы вынудили систему с нами считаться. Нам провели электричество и воду, например, а мы в ответ организовали социальный центр с библиотекой, киноклубом и лекциями. Тоже в некогда заброшенном здании. Так что для района мы полезны.

– Здорово! – восхитился Марк.

– По сути, мы всего лишь на свой лад продолжаем анархическую революцию тридцатых годов. Тогда фашисты победили, но сейчас это не повторится.

– Конечно, не повторится! – воскликнул Данила. – Мы-то ведь фашистскую сволочь победили. Уничтожили Гитлера.

Спутник Марка оценил сваренный кофе и даже не побоялся попробовать сливочный сыр с истекшим сроком годности.

– По-моему, он еще вкуснее, чем непросроченный, – сказал Данила.

– Есть такое, – согласился Антон. – Через два дня он начнет портиться, до тех пор же это самая классная еда на свете.

В знак признательности за теплый прием Данила приобрел в турецкой мастерской на первом этаже велосипед, собранный из старых запчастей, и запихал его в багажник спорткара.

– Определился с девочкой? – поинтересовался Данила, когда они подъезжали к Ла Рамбла.

– Извини, я пас, – произнес Марк виновато. – Устал.

– Жаль, такие станки хотел тебе показать!

Пока Данила зависал в клубе и забавлялся с хвалеными станками, Марк дремал в машине. Ему снился гигантский супермаркет еды без ценников. Потом они катались по ночной Барселоне, пока из Данилы не выветрилось вино.

Марк незаметно переходил с курса на курс. Ни инженерное дело, ни графика, ни атомная энергетика не занимали прочного положения в мыслях. Яромир, доросший в «Атомпроме» до статуса специального регионального представителя, периодически утверждал, что Марк пока присматривается к жизни.

– Возможно, лет в шестьдесят он найдет наконец свое призвание, – поддевал брата уже женатый Яромир.

Маму эти шутки раздражали.

– Я все-таки подозреваю, что он аутист, – жаловалась она. – Аутисты не обязательно соответствуют нашим представлениям. Они не идиоты, а малоконтактные люди. Забившиеся в скорлупу.

Отец едва ли не рычал после таких профанических диагнозов.

– Чего ты безнадегу разводишь? – ругался он. – Не дебил он, ясно тебе?

Дослужившись до должности гендиректора «Атомпрома», он не изменил привычкам, в том числе и речевым.

В те же годы мама активно увлеклась психопрактиками. Тревога за сына совпала с попытками замедлить старение. Мама бросала взгляд на трансерфинг реальности, почитывала Кастанеду, добросовестно решала тесты на типирование личности, десертной ложкой черпала буддийскую мудрость. Однажды грузчики в спецовках втащили в библиотеку, переоборудованную в медитационную комнату, деревянный ящик высотой примерно в «БМВ Х6», на котором ездил Яромир. Изнутри ящик был обит листовым алюминием. Мама объявила, что это оргонный аккумулятор. По ее заверениям, внутри чудесного аппарата, сконструированного передовыми учеными, накапливается биоэнергия, которая незримыми нитями изливается из солнца. Аккумулятор якобы исцелял недуги и приводил в порядок биобаланс.

– Марк, попробуй! – сказала мама после двух недель регулярных подключений к солнечной энергии. – Эта штука прочищает шлаки в разуме и открывает доступ к потаенным желаниям.

Места в ящике хватало ровно на то, чтобы сидеть в нем на табурете, спиной, коленями и локтями упершись во все четыре стенки. После стандартного сеанса в двадцать минут Марк вышел из «аккумулятора» с легким привкусом брезгливости. Потаенные желания, если они и существовали, так и остались потаенными.

Марка, в отличие от родителей, не донимало чувство, будто что-то идет не так. На каникулах он катался по Европе, а на выходных выбирался на вечеринки с повзрослевшими, как и он, сверстниками – с теми самыми, с которыми раньше резвился у бассейна и пересекался в хай-тек-особняках и барочных замках. На одном из таких сборищ на диван к нему подсела Анна, дочь известного телеведущего Гривцева, по вечерам собиравшего у себя в студии агрессивно настроенных гостей, чтобы столкнуть их лбами. До того Марк редко встречал Анну на вечеринках и не обращал на нее внимания.

Голубое платье с воротником и подогнутыми рукавами гармонировало с волнистыми светлыми волосами девушки и ее синими глазами. Красная, как вино пинотаж, помада поблескивала на сомкнутых губах.

Заметив, что руки у Анны пусты, Марк предложил:

– Принести тебе какой-нибудь напиток?

– Кислородный коктейль. Если не трудно.

Марк, уже двинувшийся в сторону бара, застыл.

– Кислородный коктейль?

Девушка усмехнулась кончиками губ.

– Я пошутила. Мне ничего не нужно.

Марк вернулся на диван и пробормотал:

– Подумал, что неправильно услышал из-за музыки.

– Разве это возможно – услышать неправильно?

– Почему нет?

– Мы слышим, что хотим услышать. Значит, и получаем от других то же, на что по-настоящему рассчитываем. Все правильно и логично.

Марк размышлял, как бы отреагировать. Мысль показалась ему яркой и точной. Анна придвинулась к нему.

– Здесь скучно, как на митинге. Не против, если мы сбежим отсюда?

Воспоминания об Анне давались особенно тяжело. Настолько тяжело, что, когда связанные с ней образы вспыхивали в голове, Марк мечтал всадить топор себе в череп и биться обухом о фонарные столбы.

Нет ничего предосудительного в том, чтобы на первых порах приписывать возлюбленным исключительность. Беда состояла в том, что Марк находил Анну исключительной даже спустя годы. Она не трепалась по пустякам и не требовала ежеминутного внимания. Она никогда бы не надела платье с декольте, или короткую юбку, или цветные колготки, потому что ее холодная, ускользающая от схематичных определений красота не нуждалась в подпорках из броских нарядов. Грациозность незримо пронизывала каждый жест Анны, каждое ее действие, и она никогда бы не уподобилась женщинам, которые раз за разом роняли собственное достоинство и ничуть не возражали против репутации заноз, чье верхоглядство уступало, пожалуй, только их сварливости. Анна водила Марка по галереям и устраивала целые лекции об искусстве. По ее словам, картина должна всколыхнуть зрителя и скрутить его изнутри, но не с помощью очевидных приемов, а так, чтобы он и сам не понял, как клюнул на удочку.

– Ломая голову над тем, что скрывается за обликом, мы незаслуженно упускаем из виду сам облик, – утверждала Анна.

Она не любила, когда ее называли Аней, тем более Анютой, и объясняла это так:

– Превращать Анну в Аню или Сергея в Сережу – значит низводить человека со всеми его противоречиями и надломами до уровня просто хорошей девочки или хорошего мальчика.

Марк замечал, что перенимает образ жизни возлюбленной и образ ее мыслей. Иногда они синхронно сбегали с пар (Анна заканчивала МГИМО), чтобы насладиться музейными коллекциями в тишине и не чувствовать себя обезличенными зеваками из потока посетителей.

Между ними установилась предельная откровенность. Анна беспокоилась, что малейшая недоговоренность в любви вредит обеим сторонам.

Они проводили время вдвоем и, хоть и не скрывали своих отношений, в компаниях парой почти не появлялись. И Анна, и Марк иногда вспоминали, что неплохо бы устроить совместный ужин с родителями, но постоянно откладывали этот священный ритуал, дабы уберечь себя от рутины. Есть вещи, в которые нельзя посвящать никого постороннего, а для Марка и Анны посторонними тогда казались все.

– Мама до сих пор мечтает, что я выйду замуж за дипломата, – признавалась Анна. – Меня это корежит.

– Тебя настолько воротит от международных связей? – шутил Марк.

– От предопределенности. От необходимости следовать чужим стандартам.

– А как ты смотришь на то, чтобы породниться с гендиректором госкорпорации?

– У тебя есть кандидатура на примете?

– Всего одна.

– Если это тот, о ком я думаю, такой вариант я расцениваю как приемлемый.

– Всего лишь приемлемый?

– Хорошо-хорошо. Самый приемлемый. Более того, я бы с удовольствием состарилась с ним вместе.

Анна ненавидела типичных мажоров ее круга за их ограниченность, за узколобый снобизм и безвкусное расточительство. Будь она обычной студенткой или работницей на заводе, повторяла Анна, ее бы не удовлетворяла настолько низкопробная элита, далекая от Борджиа или Медичи, как скульптуры Церетели от творений Микеланджело. При этом Анна презирала тех же самых студентов и рабочих на заводе вне зависимости от их пола за анекдотичную пассивность и покорность судьбе в любом ее обличье – главные признаки рабов.

– Постоять с плакатиком или подписать петицию против злоупотреблений властью – вот и все, на что они способны. Разве можно их за это уважать?

Отец одобрительно воспринимал союз с Анной и велел без стеснений обращаться за советами. Мама радовалась счастью сына как собственному.

А однажды Анна отменила встречу за полчаса до нее и отправила Марку черно-белую фотографию из соцсети. Это случилось осенью.

На снимке кто-то запечатлел факельное шествие. Среди участников, поголовно в темных куртках и светлых мешковатых брюках, наибольшее внимание привлекал молодой манифестант в центре кадра. Левой рукой он на пару с соседом придерживал плакат «Белые всех стран, соединяйтесь!», а правую, воспроизводя известный жест, вскидывал к солнцу. Залысины у демонстранта еще не наметились, но щеки потихоньку заплывали жирком.

Марка перекосило. На лице отца застыло выражение нелепой, ничем не разбавленной приподнятости, которое Марк до того не наблюдал ни разу: ни в домашней обстановке, ни на званых вечерах, ни во время папиных интервью о мощи российской ядерной энергетики. Молодой Анатолий Владимирович, захлестнутый восторгом, не замечал, что капюшон за его спиной вывернут наизнанку, волосы растрепаны, а рот комично приоткрыт.

Оправившись от шока, Марк позвонил Анне. Она не ответила. Марк снова набрал номер. Снова и снова.

Наконец она взяла трубку.

– Самое противное, что они даже лозунг придумать не смогли, – сказала Анна. – Украли у коммунистов и заменили «пролетариев» на «белых».

– Мерзкое фото. Сегодня же покажу его папе и заставлю объяснить.

– Заставишь? – она усмехнулась. – Тебе он ничего объяснять не станет.

– Я заставлю.

– Он тебе что-нибудь объяснял раньше? Ставил в известность, прежде чем плести очередную интригу?

Непрозрачные намеки Анны и ее резкий тон сбили Марка с толку. Неужели она полагает, будто он все эти месяцы утаивал от нее правду о нацистском прошлом своего папаши?

– Я понимаю твою реакцию, – сказал он.

– Нет, не понимаешь.

– Разве это что-то меняет для нас двоих? Я впервые вижу это фото и разозлен сильнее твоего.

– Марк, послушай. – Голос Анны звучал опустошенно-устало, словно она плакала несколько часов подряд и теперь ее охватило скорбное безразличие. – Я не злюсь. Когда сын советского генерала, бывший комсомольский вожак, кидает зигу, это скорее смешит, чем раздражает. Выразительная метафора смены эпох.

– Это позор. Надеюсь, ты согласна с тем, что я к этому непричастен?

– Господи, Марк, конечно же, ты к этому непричастен.

– Тогда в чем дело?

Анна молчала, но не сбрасывала звонок.

– В чем дело, ну?

– Прежде чем я скажу следующее, никогда не забывай одну вещь. Я нехороший человек. Ты хороший.

– Анна, да что ты такое…

– Подожди. Не перебивай, пожалуйста. Сейчас я произнесу слова, за которые уже себя ненавижу. И все же, если не произнести их сейчас, в дальнейшем будет только больнее. Когда ты станешь меня винить, вспомни об этом.

– Анна!

– Мы больше не вместе. Начиная с этой минуты.

По ровному тону Марк сразу уяснил, что это не угроза и не шутка, а констатация. И как ты ни ярись, ни протестуй, все решено за тебя. Ты проиграл за несколько ходов до того, как осознал это.

Анна отключила телефон.

Марк, прежде не смевший и помыслить о подобном, ворвался в кабинет отца и опустил на бюро ноутбук с увеличенным на весь экран фото. Прямо поверх деловых бумаг, которые в тот момент изучал папа.

– Совсем страх потерял? – рявкнул он.

– Объясни.

– Повтори.

– Жду объяснений.

Отец поднялся с места и, не прикладывая усилий, разломил ноутбук на две половинки и положил их по разные стороны от себя. Аккуратно, как будто ничего и не случилось. В ту же секунду у Марка сверкнула догадка, что снимок может быть и поддельным. Подправленным в графическом редакторе – кем угодно. И надпись на плакате, и вздернутая к солнцу рука.

– Ты вышел за рамки приличий, – произнес отец до жути спокойно. – Никто не вправе требовать от меня отчета. Тем более мой сын. За это ты понесешь наказание. А пока присядь. Поговорим о фото.

Повинуясь ледяному тону, Марк сел в кресло. Отец снова опустился на стул.

– Думаешь, мне стыдно за те дни? Ты тогда сопли жевал, поэтому ни хера ты о тех временах не знаешь. Страну рвали на части и распродавали за гроши. Никакой государственной идеологии, никакой чести и совести. Русский человек чувствовал себя отродьем, недобитком.

– Какой это год?

– Какая тебе разница?

– Сколько тебе было лет?

– Двадцать девять.

Марк подсчитал в уме. Девяносто второй. Или девяносто третий.

– Подчеркиваю, неважно, какой год. Страна стояла на коленях. Мигранты тащили из кишлаков свои горные нравы, барыжили здесь гашишем и героином, насиловали русских женщин. Это был натуральный геноцид. А по телевизору тупые юмористы развлекали оболваненное и обнищавшее население – всех тех, кто еще не спился и не сторчался. Мы единственные, кто всерьез говорил о величии России, о возрождении нации. Единственные, кто осмеливался, хоть нас и держали за идиотов.

Создавалось впечатление, что папа снова перенесся туда, в начало девяностых.

– Уже тогда умные люди понимали, что в Европе спасения не найти. По крайней мере, в той помойке, в которую Европа превратилась в последние пятьдесят лет. Где разгуливает педерастия, а коренные жители, как последние терпилы, стелются перед арабами и турками, лишь бы не разозлить их. Наши методы задевали нежные чувства многих, но историческая правда на нашей стороне.

С той минуты, как Марк ворвался в кабинет, решимости у него изрядно поубавилось. И все же одно только воспоминание, почему он затеял этот разговор, приводило в ярость.

– Мне безразлично, какими предлогами ты прикрываешь свое участие в таких шествиях, – сказал Марк. – Из-за этого снимка меня бросила Анна.

– Анна?

– Она отправила мне фото и объявила, что мы расстаемся. Видимо, она не желает иметь отношения к сыну нациста.

Отец сжал губы и расправил спину. И расхохотался.

– Так она тебя кинула?

– Тебе смешно?

Папа чуть не подавился смехом. Наконец, насытившись весельем, он вытер глаза и опять посуровел.

– Какой ты глупый, – с презрением выдавил отец. – Ладно, открою тебе правду, раз ты сам не в состоянии прозреть. Это мы с Гривцевым свели вас.

Марка словно ослепили тысячью лазеров.

– Вы?

– Ну не господь же бог, правильно? Ты, весь беспомощный и бесполезный, и Аня, погруженная в грезы о красивом мире. Гривцев намекнул ей, что ты интересный молодой человек, неординарный такой. Понимаешь, она бы не клюнула, если бы мы не приврали.

Марк молчал, пропуская через себя услышанное.

– Что удивительно, ты ей понравился. А теперь, надо полагать, разонравился. Не стерпела. Что касается старого фото, то оно, наверное, так, ширма. Не захотела тебя обижать, вот и придумала повод.

Марк поднялся с кресла и на ватных ногах побрел к двери. Отец встал на пути.

– А это тебе за поклеп.

Массивный, настоящий охотничий кулак въехал в солнечное сплетение. Марк бы непременно упал, если бы отцовская рука не схватила его за волосы.

– Это за твою наглость. – Потолок потемнел. – Я никому и никогда не даю объяснений.

Марк чудом не вырубился прямо там, на ворсистом ковре.

Анна по-прежнему не откликалась на звонки. Отчаявшийся Марк написал ей текстовое сообщение, где спрашивал, верно ли, что встречу подготовили родители.

В ответ с незнакомого номера пришло смс – самое длинное, которое Марк когда-либо получал.

Я заинтересовалась тобой в шутку, а полюбила всерьез. И чем сильнее я тебя любила, тем острее переживала недоговоренность, которая лежала в основании.

Теперь, когда тебе известно, что я многое скрывала, ты не сможешь доверять мне. Даже если сможешь, все равно я буду подозревать, что ты не доверяешь. А ты по поводу и без станешь винить меня, что я сомневаюсь в твоей искренности. Это тупик. Единственное правильное решение – оборвать все контакты, чтобы убрать из виду сами источники боли.

Пожалуйста, не проклинай меня. Для твоего же блага.

Ненависть – это не менее надежный способ привязаться к человеку, чем любовь.

Целую тебя в десны. Анна.

В последующие дни Марк метался между мыслями об Анне и об отце. Мама путешествовала по Индии, папу же душевные терзания сына волновали меньше всего, так что Марк, никем не ведомый в своих догадках, перескакивал с одного шаткого предположения на другое.

Если Анна честна, то почему она его полюбила? Явно не за просто так, ведь у любви, как и у нелюбви, есть причина. Или причины, в их совокупности. Вот отец не любит Марка, потому что тот беспомощен и бесполезен. Быть может, Анна увлеклась им не за то, что в Марке есть, а за то, чего в нем нет? Нет узколобого снобизма, приправленного мажорской спесью, например. Он идеально пустой сосуд, способный вместить в себя что угодно, вплоть до любви к искусству и почтения перед музейной тишиной.

С изумлением Марк открыл для себя, что о папиных делах осведомлен в той же мере, что и бережно подчищенная «Википедия». Сын великого генерала, героя Первой чеченской войны, убитого боевиками, Анатолий Владимирович, согласно самому авторитетному в широких кругах сетевому источнику, в девяностые годы симпатизировал таким организациям, как «Русское национальное единство» и «Коалиция русских общин», а также дважды баллотировался в Госдуму (во второй раз удачно), прежде чем начать карьеру в атомной промышленности.

Разумеется, поисковик выкидывал ссылки и на разоблачительные материалы – о размахе коррупции в «Атомпроме», о бесперспективности ядерной энергетики в эпоху зеленых технологий, о катастрофических выбросах цезия и стронция в разных регионах, о тайных захоронениях токсичных ядерных отходов по всей территории страны. Марк понятия не имел, что из перечисленного истинно, а что нет, какие из цифр завышены, а какие, напротив, занижены. Любой из оппозиционных журналистов, вещавших о конвейерном выпуске монстров в атомных лабораториях, умалчивал гораздо больше, чем говорил. Любой из папиных приближенных, включая Яромира, поступал так же.

Похвальное стремление отца не нести в дом закулисную грязь отлично сочеталось с манерой планировать за близких их судьбу. Кто-то, как брат, удостаивался ограниченного доверия и мелкого титула в корпоративной пирамиде, кому-то, как Марку, подсовывали прелестных невест. Разумеется, какая женщина пожелает связывать жизнь с остолопом, который, будучи одураченным, даже не догадывается об этом. Анна слишком ценит себя, чтобы избирать в спутники того, кем легко вертеть.

Через два дня после их диалога Марк застал отца в библиотеке. Он читал «Тихий Дон».

– Папа, это правда, что «Атомпром» позволяет нашим стратегическим партнерам хоронить ядерные отходы в России?

Отец гулко захлопнул книгу. Звук раздался такой, словно рухнул потолок.

Марк облизал губы и продолжил:

– Это правда, что из-за выброса рутения-106 в Челябинске радиационный фон превысил норму в пятьсот раз?

– Присядь-ка.

– Я постою.

– Значит, ты захотел в сыщика поиграть? – сдержанно произнес отец, рассеянно глядя куда-то в сторону, на книжные шкафы и оргонный аккумулятор. – Пробежался по писулькам в интернете и решил мне предъявить все, что выскреб оттуда? Ты настолько тупой, что думаешь, будто я этих статеек не видел?

– Ты избегаешь вопросов? Я этого ожидал.

– Гляжу, ты опять расхрабрился. Но не поумнел. Ты, как те самые диванные экологи, которые призывают закопать все оружие и жить в мире и согласии. Признайся, тебе насрать, что без атомной бомбы нас давно бы уничтожили.

– И поэтому у вас произошел выброс рутения в Челябинске?

Папа встал с кресла и приблизился к Марку. Марк старался не обращать внимания на дрожь.

– Тебе плевать на безопасность целого народа, – отец словно выступал по телевизору. – Плевать на простых рабочих «Атомпрома», которые получают высокую зарплату и расширенный соцпакет – без подвоха, без обмана. Нет, ты у нас собираешь сплетни, чтобы меня очернить.

– Конечно, без атомного оружия Россию бы уничтожили, – согласился Марк. – Но ты занимаешься этим не ради России, а ради власти и денег.

Отец схватил сына за плечо и резко толкнул в стену. Марк закричал – скорее от ужаса, чем от боли.

– Ради власти и денег, значит, да? – Отец, впившись ногтями в шею, поднял сына за горло и вмазал кулаком под дых. Сильнее, чем в кабинете. – На меня и так неблагодарные свиньи воду льют, так еще родной сын будет поклеп возводить, а?

Прежде чем Марк что-либо сообразил, папаша сгреб его за шкирку и запихнул в ящик для медитаций, точно мешок с мусором.

Инстинктивно вскочив на ноги, Марк ударился макушкой об алюминиевую оболочку, которая покрывала аккумулятор изнутри. Попытка выбраться тоже оказалась неудачной. Судя по всему, отец подпер дверь чем-то массивным – скорее всего, диваном. Марк снова заорал и чуть не обезумел от собственного вопля, срикошетившего от стенок в барабанные перепонки.

Скоро папа вернулся с мотком клейкой ленты и несколькими слоями залепил крохотное окошко. Свет перестал просачиваться внутрь.

Оконное стекло оказалось непробиваемым.

Ушибленная лопатка ныла, а разодранная папиными когтями родинка намокла – то ли от крови, то ли от пота. Пахло уксусом, во рту застыл кислый металлический привкус. Находиться в этом гробу можно было только согнувшись. Марк, вжавшись в угол, отчаянно уповал на три вещи: как бы не потерять контроль над мочевым пузырем, не задохнуться и не лишиться рассудка. При любом из этих исходов Анна пожалела бы Марка, но не приняла бы – таким убогим и никчемным.

Его отец – нелюдь, биологическое существо с тотальной атрофией совести. Если у отвратительнейших из людей, грубых, невежественных, изолгавшихся, при указании на их проступки просыпается чувство вины, вынуждая их запинаться и нелепо извиняться, то у нелюдей совесть отсутствует. Они успешно выкорчевывают ее за ненадобностью.

Отец вытащил Марка из аккумулятора так же неожиданно, как и засунул туда. Папа выволок сына за волосы и приложил подбородком о паркет. Марк успел заметить, что пальцы, во мраке щупавшие влажную родинку, не красные.

– Думаешь, ты такой умный? – надрывался папаша. – Ты вообще представляешь, что такое атомная энергетика, тварь ты неблагодарная? Ты в курсе, что из одного килограмма урана извлекают столько же энергии, сколько из двух с половиной тысяч тонн каменного угля? В курсе, как вредит природе угольная промышленность? Как она вредит шахтерам, которые загибаются от силикоза? Ты все это учел, прежде чем на меня поклеп возводить?

Марк попробовал высвободиться из отцовской клешни и моментально получил тычок в бок. Не самый жесткий, но достаточный для того, чтобы отказаться от сопротивления.

– А ресурсы? Ты прикидывал вместе со своими блядскими завистливыми писаками, сколько ресурсов у нас останется через пятьдесят лет? Нефть, газ, уголь – все это не вечно. Все это исчезнет. А дейтерий можно черпать прямо из морской воды. Хоть это тебе ясно?

Не дождавшись ответа, отец опять затолкал Марка в ящик. Снова обступила темнота, из-за которой Марк не видел даже серебристых застежек на карманах бриджей. Ухо, куда кричал ополоумевший от собственной непризнанности отец, оглохло.

Задыхаясь от тошнотворного уксусного запаха, Марк загремел ладонями и кулаками по металлической поверхности, а затем попытался раскачать зажатый между стеной и книжным шкафом аккумулятор, дабы опрокинуть его на левый бок. Все безрезультатно. Не было иного выбора, кроме как забиться в угол и всеми силами стараться не потерять контроль над мочевым пузырем и не лишиться рассудка. Выжить любой ценой уже не хотелось. Напротив, после такого унижения лучше подохнуть от удушья или сердечного приступа. Без длительных мук.

Мама вернется через три дня. А этот урод без малейшего волнения способен удерживать родного сына в стоячем гробу хоть до конца света. Без угрызений совести обречь на медленную смерть от жажды и истощения. Впав в ужас от этой перспективы, Марк опять заколотил по стенкам и заорал, что перегрызет себе вены и напьется оттуда крови. Все так же безуспешно. Он не умел достучаться до отца, не умел свалить ящик на пол и расколоть на кусочки, не умел избавиться от скопившегося в голенях свинца, не умел, наконец, забыться, чтобы спрятаться от кошмарной яви.

Когда отец спустя целую вечность отворил дверь, Марк неуклюже выкатился из аккумулятора. Папаша брезгливо посторонился, наблюдая, как сын, словно убогое пресмыкающееся, на локтях ползет к выходу из библиотеки.

– Ну как, перекусил вены?

Марк запомнил, как потом на онемелых ногах стоял над унитазом с переполненным мочевым пузырем и не мог выдавить ни капли, как ни напрягался.

В тот же вечер он вызвал такси и умчался в ближайшую гостиницу. Отец даже не поинтересовался насчет сыновних планов. Ужравшегося могуществом упыря, по-видимому, не беспокоило, что отпрыск заявит на него в полицию или самолично затеет расправу.

Марк вернулся домой после приезда мамы, но папаша к тому времени заручился ее поддержкой. Вероятно, он позвонил матери до вылета в Россию и убедил в собственной правоте, в чем бы та ни заключалась. Марк фатально опоздал со своей версией.

– Это уже не смешно, – посетовала мама. – Мне жаль, что Аня тебя бросила, однако это не повод срываться на родном отце.

– Ты вообще глядела на ту фотографию? – Марк гневался на себя за непредусмотрительность, а получалось, что злился на маму. – Тебя не выворачивает от мысли, что твой муж кидал нацистские приветствия?

– Теперь он на меня тебя натравливает, – сказал папаша с нескрываемой обидой.

Мама вздохнула.

– Я помню, как твой папа ходил на митинги в девяностые. У него болела душа за Россию, поэтому он не желал отсиживаться в теплых кабинетах.

– Болела душа? Это так теперь называется? У Гитлера, надо понимать, тоже душа болела за германскую нацию?

– Вот! – воскликнул отец. – Вот она, сыновняя благодарность.

– Марк, ты бы постыдился, – произнесла мама. – Какой Гитлер? У тебя оба прадедушки воевали, спасали родину. А твой папа просто поднял руку. На любом митинге так делают.

– И лозунг у него самый прекрасный.

Отец драматично хлопнул себя по лбу и удалился из гостиной. Мать опечаленно покачала головой.

– Хотя у тебя и стресс на фоне расставания, ты не имеешь права винить семью в своих поражениях.

– Мама, ты меня не слушаешь!

– Я внимательно слушаю и пытаюсь до тебя достучаться, несмотря на грубость. Мне кажется, Марк, тебе нужна помощь. Тебе не понравится то, что я сейчас предложу, тем не менее я забочусь о твоем же благе. В Москве есть очень хороший центр душевной гармонии «Белая Тантра», я много о нем думала сегодня. Никаких медикаментов, никакого психиатрического надзора, только гидротерапия и целебный массаж с натуральными маслами…

– Какими маслами, что за дуру ты из себя корчишь? – вырвалось у Марка.

Он зажал ладонью рот, но все равно не извинился.

Ну их к черту.

Через десять минут Марк ехал в Домодедово, забрав из дома лишь паспорт и кошелек с банковскими картами, по-детски перетянутыми резинкой. В Домодедове Марк снял половину всей налички и купил билет на ближайший рейс – до Санкт-Петербурга.

Все-таки немудрено, что она выбрала мужа, а не сына. Первый обеспечил ее всем, а второй смахивает на аутиста и путается под ногами. Многие вещи легко игнорировать, если наметить верный угол зрения.

Не исключено, что она действительно верила, будто ее муж оставлял дома маленьких детей и по зову сердца отправлялся на митинги, где просто поднимал руку за правое во всех смыслах дело.

В Петербурге Марк поначалу обитал в капсульном хостеле и планировал устроиться переводчиком, а потом познакомился с группой художников и снял студию рядом с лофтом, где базировалась эта креативная банда. Лофт оборудовали в здании бывшей пухо-перьевой фабрики. Тогда проекты по трансформации индустриальных объектов в арт-пространства воспринимались в России как нечто прорывное и немыслимое, как будто стариков-ветеранов, надломленных, покалеченных, стыдливо взыскующих милости с протянутой кепкой, превращали в цветущую поросль новых героев, взявших от предыдущих поколений все ценнейшее: панковский задор, развитый вкус, здравый скептицизм, страсть к инновациям и умение проповедовать без проповеди.

Художники без стеснения именовали свое объединение «Центром содействия революционным практикам», несмотря на то что их содействие ограничивалось безвестными выставками, странными граффити и незаметными акциями, которые по причине своей пресности не интересовали ни полицию, ни горожан, ни художественных критиков.

Марк сблизился с Эрнестом, одним из артмейкеров. Эрнест, как и все в его кругу, мечтал о признании.

– Художнику разумнее всего ощущать себя самодостаточной величиной и верить, что он занимается значимым делом, – утверждал он. – Безусловно, эгоизм должно подкреплять недюжинным мастерством, а также чуткостью к колебаниям и изменениям вокруг, иначе художник даже плевка в свою сторону не заслужит.

Эрнест работал над серией картин о Зевсе: «Зевс простит», «Зевс терпел и нам велел», «Зевс не фраер», «Зевс шельму метит», «Зевс дал – Зевс взял»… Иногда на художника накатывала тоска, и вера в значимость своего дела таяла.

– Лучше быть затравленным цензурой, чем осознавать свою ненужность, – жаловался Эрнест. – Если в тоталитарной системе любое высказывание чревато наказанием, то при капитализме само высказывание избыточно, поскольку лишь присоединяется к беспорядочному хору голосов, перекрикивающих друг друга.

Ни отец, ни мать, ни Анна с Марком не связывались, сам он тоже не стремился восстановить отношения. По ночам его преследовали кошмары про крохотные помещения, про запертые ящики без света и кислорода. Днем же мнилось, что папа с минуты на минуту отдаст своим людям приказ бесшумно убить сына или вверит его в руки мозгоправов, как Кеннеди-старший неуправляемую Розмари. Именно в те месяцы Марк, пропитанный страхом смерти и таскавший повсюду складной нож, научился целый вечер запивать виски пивом и просыпаться наутро без похмелья.

Памятуя о том, что среди шести вкусов Анна превыше всех ценила кислый, Марк нередко заказывал пиво с цитрусовыми или с лесными ягодами. Позднее, спустя годы, когда разразился крафтовый бум, в барах появилось множество кислых элей.

Петербургская зима выдалась такой, что обогреватель в студии не выручал. Отдельные снежинки размером достигали бабочек-капустниц. Сосули свешивались с фонарей, как тесемки. Эрнест, сам коренной уралец, во время посиделок в баре говорил:

– Этот город всегда был отмороженным, а этой затянувшейся зимой его сущность предстала во всей жуткой красе.

Марк с тревогой ждал, когда его банковские счета заблокируют, но каждый раз, прикладывая карту к электронному терминалу и набирая пин, с облегчением обнаруживал, что оплата прошла успешно.

В марте на карточку упал целый миллион.

А на следующий день, когда Марк обедал в итальянском кафе, к нему подсел незнакомец. Высокий, лысый, с поднятым воротником на кожаном пальто.

– У Яромира сын родился, – произнес он.

Марк застыл с прижатой к губам салфеткой.

– Марком назвали.

Лысый смотрел строго прямо, не моргал. Говорил он сухо и жестко.

– Я пошутил. Сына назвали Любомиром.

Марк с трудом кивнул. Больше всего он боялся, что незнакомый субъект начнет злиться и кричать.

– Не веришь? – спросил лысый. – А теперь?

Не сводя взгляда с Марка, он вытащил из кармана фотокарточку и бросил на стол. Папа, мама, отпустивший патриархальную бороду Яромир и его жена со щекастым младенцем на руках.

– От семьи тебе привет. Рады, что ты цел и невредим. Скучают.

– Сомневаюсь, – наконец овладел языком Марк.

– Твое право. Деньги, кстати, получил?

– Да, спасибо.

– На здоровье. Только сильные люди способны на великодушие. Так велел передать Анатолий Владимирович.

Все так же без предупреждения незнакомец встал из-за стола и ушел.

Тем же вечером Марк первым рейсом вылетел в Красноярск. На протяжении всего пятичасового полета страстно хотелось разбить иллюминатор и выпрыгнуть за борт.

В Красноярске Марк зажил затворником, покидая гостиницу лишь ради спортзала, где тренировался до умопомрачения. Еду доставляли в номер. Марк удалился из соцсетей, заказал новые смартфон и сим-карту.

В апреле банковский счет пополнился еще на миллион рублей. Ровно через месяц после предыдущего транша. Следом за уведомлением телефон вздрогнул повторно – от эсэмэски с незнакомого номера.

Как там в Сибири, сынок? Скучаем. Береги себя.

Марк понял, что в России до него дотянутся в любую секунду. Для отца это все равно что замок сменить или ковер.

Загранпаспорт лежал дома, куда Марк ни за что бы не явился по доброй воле. За наличные он снял однушку в спальном районе Клина, подальше от камер слежения, и на такси наведался в Москву ради визита в паспортный стол. Чтобы восстановить якобы утерянный загранник.

– Заявление, квитанция, цифровое фото, – перечисляла сотрудница, сверяя документы перед собой со списком в ее голове. – Военный билет?

– Не служил.

– Тогда приписное свидетельство.

– Завалялось где-то… Это обязательно?

У Марка плохо выходило излучать обаяние.

– Неполный комплект документов я не приму.

– Можно я донесу приписное завтра?

– Нет. Записывайтесь на прием снова и возвращайтесь с полным комплектом.

Марк пообещал так и сделать, внутренне смиряясь с тем, что сюда он больше не явится. Разумеется, можно поискать нужных людей, которые подделывают документы. А затем сесть в тюрьму, проклиная себя и жалея за то, что связался не с теми…

Вечером Марк без закуски одолел бутылку скотча, отмечая свое поражение. Фоном гудел телевизор: судебное ток-шоу, сериал для домохозяек, новости. Ухо зацепилось за фрагмент интервью с патриархом. Святейший вещал: «Внешняя политика России будет притягательной для многих людей в мире до тех пор, пока сохраняет нравственное измерение». До чего он прав, леший его подери. Как точно, как емко и смело. Политика, какой бы деструктивной она ни была, вербует сторонников ровно до тех пор, пока вершится под прикрытием добра, справедливости, самопожертвования, солидарности и прочих этических понятий. Нравственное измерение. Патриарх ткнул истину в мякотку.

Перед вылетом в Норильск Марк купил в Москве медный портсигар, чтобы складывать туда порченые сим-карты.

Прилипчивые отцовские посланцы следовали за Марком от Калининграда до Владивостока. Его встречали в аэропортах и отелях, к нему подсаживались в кафе и ресторанах. Кто-то вежливо справлялся о делах, кто-то вел себя до отвращения развязно и предлагал кончать с детскими играми.

Для себя Марк решил, что отец велел не убивать сына, поскольку испытывал к нему остаточную симпатию, и, надеясь на его возвращение, слал по миллиону ежемесячно. Деньги лихие, но третьестепенные футболисты из российской премьер-лиги, по праву рождения обладавшие нужным паспортом, получали в разы больше. И тоже, в общем-то, ни за что.

Если «Фейсбук» не врет, Анна вышла замуж за дипломата и переехала в Рим. Судя по снимкам, она уже состарилась, а Марк все еще нет.

Спустя годы он даже перестал проклинать отца, ведь это гиблая затея – винить в своих бедах кого-то одного, в том числе и себя. Беды – это сумма составляющих, состав и значимость которых ты никогда не определишь, как ни крути. Марк сделал выбор и оставался ему верен, как его уснащенный регалиями папаша – своему.

Иногда Марк знакомился со случайными людьми в аэропортах и на прогулках, в рюмочных и пабах. Это был отличный способ развлечься и не одичать.

Добравшись до центра в Ростове-на-Дону, Марк, не откладывая, побрел в самый рейтинговый бар.

– У нас акция, – известил бармен. – При заказе коктейлей, начиная от двух порций, минус тридцать три процента от цены.

– Здорово! – воскликнул Марк. – А техасский коктейль у вас есть?

– Это как?

– Забейте. Плесните мне лучше кислого эля. Кран номер восемь.

По пути в гостиницу Марк натолкнулся на заборную надпись «ЗЕВС ПАЦАН» и широко улыбнулся.

В первую ростовскую ночь приснилось, что его застигли врасплох. Марк прыгнул с третьего этажа гостиницы, чтобы не попасться. Он беспомощно молотил ладонями по шершавой стене и летел сквозь колючие ветки. Марк помнил, что, если не пробудиться от малодушия, если не катапультироваться в реальность, то сон продолжится и не перетечет в другой.

Он не разбился. Поджидавшая внизу миловидная девушка в голубом платье, но не Анна, спасла его от преследователей и укрыла у себя дома. Пообещав поводить спасительницу по любимым московским местам, Марк проснулся.

Елисей

Получаешь такой рану. Бритвой исподтишка полоснут либо гвоздем поцарапают. Вроде как несущественно, ты ведь мужик и привык к мелочам. Шагаешь дальше, улыбаешься. И вдруг, когда, казалось бы, пережил боль и перетерпел, падаешь на землю без сил, так как кровь продолжала течь, а ты не обращал внимания.

На сей раз в роли бритвы выступила Ира. Сперва она облила его пивом, а затем сделала жертвой мучившей ее «недосказанности».

В разговорах с соседями Елисей и словом не обмолвился о переписке с Ирой. Иначе непременно пришлось бы уснащать рассказ жалобами и проклятиями, в ответ на которые Влад разлил бы по рюмкам крышесносный ржаной самогон и разразился бы пространным монологом на тему коварных и изворотливых женщин. Этого Елисею хотелось меньше всего. Обвинять девушку – значит признавать ее превосходство над собой, как ни взгляни.

Кроме того, Елисей по-прежнему желал Ире блага. Несмотря на все. Поэтому он опасался, что его ерничество поспособствует превращению Иры в безучастное чудовище.

* * *

– Как жизнь? – звонила мама. – Что происходит?

– Нормально, – отвечал Елисей. – Ничего.

И говорил чистую правду. Пришибленность и разбитость – это абсолютно нормально, а бесповоротный разрыв с девушкой, с которой вы вдвоем даже в гипермаркете не отоваривались, никак не причислишь к достойным упоминания событиям.

Елисей продолжал горстями пить таблетки, прописанные лором и гастроэнтерологом. Судя по отсутствию эффекта, медикаменты то ли не помогали, то ли лечили не от тех болезней. К отеку горла и кашлю добавилась хроническая усталость. В свободные от работы дни Елисей спал по четырнадцать часов в сутки и все равно чувствовал себя измотанным. Он начинал понимать некогда раздражавшие его благоглупости инвалидов и тяжелобольных людей, которые несли миру философию Простых Житейских Радостей. Инвалиды с видом древнегреческих мудрецов учили ценить самые обыкновенные вещи: небушко, солнышко, зеленую травку под ногами, треплющий волосы ветерок и прочую легкодоступную чепуху.

Раньше Елисей, упражняясь в психоанализе, рассматривал эту подчеркнутую любовь к простым радостям как стремление недужных людей задешево урвать свою порцию наслаждения. Теперь же он ловил себя на мысли, что болезнь делает близоруким и избирательно-сентиментальным любого человека. Если день выдавался ясным и безветренным, Елисей гулял в парке, где росло множество рябиновых кустов. Последние из пересохлых ягод, не склеванных птицами, краснели на ветках. Елисей то и дело отдыхал, придерживаясь за морщинистые стволы деревьев, и с запрокинутой головой наблюдал, находя его синеву пронзительной, позднее осеннее небо. Небо украшал бледный, точно затянутый пленкой, полукруглый кусочек луны, пребывающей в первой четверти.

Смотришь на облака – словно неподвижные. Приглядишься – скользят тихонько, будто незаметно.

В парке устраивала пробежки пожилая пара в голубых спортивных костюмах. Заботливый старичок, очевидно, замедлял темп, чтобы двигаться вровень со спутницей. Она же благодарной улыбкой давала понять, что ценит галантность и чуткость супруга. В тех же ролях Елисей вообразил себя с Ирой. Вот они вдвоем бегают в щадящем режиме, вот замеряют друг другу артериальное давление, вот наперебой вспоминают, какое прекрасное пиво варили во времена их молодости, не то что нынче…

* * *

Как-то раз Елисей встретил в парке маниакального барного проповедника, которого признал без труда, несмотря на состриженные космы. Юродивый, облаченный в огромную пилотскую куртку, камуфляжные штаны и нечищеные берцы, уплетал на скамейке королевских размеров багет и бросал крошки птицам. Оттопыренные уши шевелились в такт молотившим челюстям.

– Святой отец! – воскликнул Елисей.

– Вы обознались.

– Да нет же! Вы великий фрик, который по пятницам выступает в «Рекурсии».

– Уже не выступает, – проворчал проповедник.

– Это как?

– Меня вышвырнули. Хрипонин заявил, что мои котировки упали. Народ больше не нуждается в спасительных речах.

Елисей аж присел на скамейку.

– Вы же были символом бара.

– И что с того?

– С символами так нельзя!

Юродивый усмехнулся.

– Преломи со мной хлеб, – предложил он.

Елисей кивнул и всухомятку захрустел пшеничной булкой, от одного вида которой у гастроэнтеролога бы волосы встали дыбом. Кусочки хлеба перепадали и птицам.

– Мудаки бывают разными, – сказал проповедник. – Упертыми, жалкими, непоследовательными. Безмозглыми, наконец. А Сергей Владимирович Хрипонин, владелец «Рекурсии», долгих ему лет, есть не кто иной, как монолитный мудак. Он воплотил в себе абсолютно все мудацкие качества. Помилуй меня, Господи, за невоздержанный язык.

– Похоже, в этом городе Хрипонин пользуется особой симпатией, – пробормотал Елисей. – Я с ним тоже вот не поладил.

– Говорю же, монолитный мудак. С нетерпением жду крафтового фестиваля, чтобы устроить пивному барону настоящее представление.

Святой человек пригрозил алюминиевой тростью незримому врагу.

– И вы! – изумился Елисей. – У вас есть план?

– Он будет, – пообещал проповедник. – Будет.

Они покончили с багетом под недовольное чириканье воробьев и урчание голубей, жаждавших продолжения банкета.

– И все-таки, святой отец, – сказал Елисей. – Хоть вас и оторвали от паствы, мудрости вам по-прежнему не занимать. Меня тревожит один вопрос. Вообразим, что я совершил проступок. Исправить его никак не исправишь, а жить дальше мешает неизбывное чувство вины, поедающее изнутри, словно стая пираний. Это как тащить на горбу разлагающуюся тушу лося, которого ты по безалаберности сбил на машине. Объясните мне, как перестать жалеть о содеянном, если ошибки уже не исправить. Или, если шире, как принять то, что ты не в силах изменить?

– Это долгий разговор.

– И все же.

– Умей радоваться мелочам.

– Но как?

Проповедник вздохнул и наставил на Елисея указательный палец.

– Открою тебе маленький секрет. Каждый день делай себе маленький подарок. Не планируй заранее, не жди его, пусть он случается сам по себе. Это может быть новый скальп, или перееханный на пешеходном переходе аутист, или две бутылки добротного, зажигательного, свежего «Коктейля Молотова», брошенные в окно детского сада.

С каждым словом глаза Елисея ширились, пока юродивый не произнес:

– Впрочем, это все шутка. Я теперь не проповедник и понятия не имею, как жить без сожалений. Обратись к психологу.

По дороге из парка Елисей размышлял о грядущем фесте. Все шло к тому, что там выстроится целая очередь из желающих воздать Хрипонину по заслугам. Ира, проповедник, тот незнакомец из «Лукьянова» – Максим, кажется. Им бы объединиться – в марш оскорбленных пассионариев или нечто подобное.

Елисей бы на это посмотрел.

Мнения о Хрипонине поражали редкостным единодушием. Ведь не скажешь, что ненавистники поспешили с выводами. Надо и впрямь быть монолитным мудаком, чтобы вызывать настолько стойкую неприязнь у любого, с кем соприкасаешься. Оценки со стороны обычно поверхностны и категоричны, но здесь, по-видимому, все справедливо.

Елисей решил расспросить о Хрипонине соседей. Гриша поведал то же самое, что и Ира: про бирмаркет и лавку фермерской еды, про брата-мэра, про кумовство и коррупцию в республике. Влада же заботили вещи поважнее, чем биография отдельно взятого регионального коммерсанта. По Сети прокатилась новость о подготовке законопроекта об автономном рунете.

– Как в Китае хотят сделать, – уверял Влад. – Накрыть куполом.

Он заказал в электронном дискаунтере три портативных жестких диска.

– Память у всех по терабайту, – прокомментировал айтишник. – На первый запишу сериалы, на второй – программы.

– А на третий?

– Вам это знать ни к чему, уж поверьте.

Покачав головой, Гриша спросил:

– Ты убежден, что все настолько серьезно?

– Не убежден, однако лучше перестраховаться.

В памяти Елисея всплыл монолог Влада о неминуемом крахе государства, о власти, которая сдаст полномочия и самоустранится, и поинтересовался:

– А как же кончина немощного спрута, которую ты предрекал? Когда он наконец издохнет от деменции?

Программист досадливо отмахнулся.

– Кончина грядет, – сказал он. – Потому спрут и принимает удушающие законы, чтобы продлить правление и отсрочить смерть.

– Так когда она настанет?

– Когда-когда. Я ж не пророк, мне почем знать. Может, через сто лет. Может, через двести. Никто не цепляется за жизнь так, как старики. Интернет же мне нужен сейчас, а не через сто лет.

Елисей вспомнил еще одну загадку, терзавшую его годами.

– Слушай, Влад, не в тему. Меня всегда занимала тайна, как хард переходит в софт. Как все эти микросхемки и железяки складываются в программы. Ты не разъяснишь? В самых общих чертах?

– Нашел, у кого спрашивать, – пробурчал Влад. – Такими делами ведают специалисты по железу.

А ведь когда-то специалист по железу на вопрос о харде и софте направил Елисея к программистам.

Сергей

Он ни секунды не колебался, когда ставил Руденкова перед фактом, что проповеди в «Рекурсии» себя исчерпали.

– Рок-шоу ты уже не тянешь, – констатировал Хрипонин. – Публика не получает оргазма. Город ждет новых героев.

Руденков угрюмо кивнул.

– Вот и здорово, что признаешь. Куда теперь подашься? В другой бар?

– На Валаам уеду.

– Отличная идея. – Сергей привстал со стула в начальственном кабинете и протянул руку юродивому. – Без обид?

Проповедник от рукопожатия отказался.

– Да отсохнут у тебя кисти, – метнул он перед прощанием.

Хорошо, хоть через черный ход ушел.

Чем меньше времени оставалось до фестиваля, тем острее Хрипонин переживал. Мысли, будто он взялся за неподъемный проект, донимали сто раз на дню. Сергей сравнивал себя с измотанным механизмом, работавшим на топливе из честного слова, бельгийского пива и рома с колой. Тем не менее где-то в глубине, в сердце, покоилось убеждение, что так и надо. Только так и достигаются великие мечты. Когда энтузиазм пропадает, остается голый профессионализм. Тут и выясняется, кто чего стоит.

Профессионализм – это когда ты даже в условиях дичайших завалов и цейтнотов умудряешься опережать конкурентов. Профессионализм – это умение привольно, как полноправный хозяин, а не как скованный осторожными математическими расчетами мандражист, развернуться на том клочке пространства, который отвело тебе мироздание. Профессионализм – это искусство поступать правильно не за счет надрыва и подвига, а на интуиции, по привычке.

Мир крафта требовал от участников недюжинного ума и искушенности. Здесь выживали только мастера своего дела. Хрипонин так же, как и все, не имел права на глупость и потому держался в курсе свежих веяний на алкогольном рынке.

* * *

Не забывая и о фермерской лавке.

Доверив ее управляющему, он регулярно туда заглядывал – без предупреждения и без лишнего шума. На первых порах персоналу доставалось за все подряд. И за криво уложенный хлеб, и за некрасиво расфасованное мясо, и за нечищеную холодильную витрину. Работники привыкли к нежданным визитам босса, и спустя полгода после открытия Сергей, за редкими исключениями, заставал в своем магазине окрыляющую симметрию и чистоту, как на постановочных кадрах.

Раз в месяц Хрипонин надевал фирменный фартук и сам на двенадцать часов вставал за прилавок. Не изменил Сергей правилу и перед «Крафтирой».

От роли продавца он испытывал ни с чем не сравнимое наслаждение. На протяжении целого дня ты пропитываешься душистым ароматом бездрожжевого хлеба и наблюдаешь, как редеют ряды элитного сыра и термостатной ряженки. Контейнеры с салатами пустеют на твоих глазах. Можно урывками почитать новостную ленту, а можно перекинуться словом с покупателями. С ними ты лицом к лицу, вас не разделяет бетонная стена из цифр и стереотипов. Продавец – последний в цепочке между едой и ее обладателем. И первый, если не единственный, кто удостаивается благодарности от клиента.

– У вас такие замечательные яйца, – похвалила чопорная старушка в лиловой шляпе с вязаным цветком. – Не то что фабричные, из «Магнита».

– А то, – сказал Сергей. – Наши несушки свободно гуляют и питаются чистейшей травкой. А на фабрике птицы мало того что обколоты гормонами роста, так всю жизнь из клеток не вылезают.

– Вот-вот, – подхватила бабка. – Желток у ваших яиц яркий. Как в детстве. И тухлятиной не воняет.

– Хотите курятинки нашей отведать? Свежая партия, вчера привезли.

– Мясо тоже не фабричное?

– Обижаете! Самые качественные куры в городе. Выращены с заботой и любовью. По всем деревенским традициям.

– А давайте! Лучше переплатить, чем всякую дрянь жрать.

Хрипонин в очередной раз заметил, что почтенные старушки, как правило, не стесняются в выражениях.

Когда клиенты отсутствовали, Сергей заводил разговор с мясником Рауфом, который тут же, рядом, за ширмой, разделывал туши. Иногда ширма отодвигалась. Это создавало эффект сопричастности: еда попадает на прилавок не откуда-то там, с конвейера, а творится прямо на глазах.

Занявшись фермерским бизнесом, Хрипонин обнаружил, что мясницкое ремесло – штука не только малоприятная, но и тонкая. До Рауфа он уволил двух мясников, теряя из-за их халтуры десятки тысяч рублей ежемесячно. Никакие видеоуроки и уж тем более никакие 2D-схемы разделки на красочных картинках, якобы соответствующие ГОСТу, не спасали мясника без должной выучки. Рауф же обладал и выучкой, и опытом, и твердой рукой. Его глазомеру позавидовали бы ювелиры.

Порой закрадывалось подозрение, что худой как щепка киргиз ест исключительно на работе, а в свободное время закладывает за воротник и отсыпается. Впрочем, Хрипонин не отпускал замечаний Рауфу по поводу внешнего вида, ведь с обязанностями мясник справлялся превосходно, если не сказать гениально. К тому же черная униформа, включающая, помимо прочего, стильный колпак, и топор с топорищем из закаленной стали создавали отличный имидж и сглаживали впечатление от худобы Рауфа и его испитого лица. В конце концов, глупо требовать шарма и обаяния от человека, посвятившего себя разделке мяса.

– Рауф, ты пиво пьешь? – спросил Сергей из-за прилавка.

– Не, начальник, пива не пью, – откликнулся киргиз. – От него правый бок тяжелым делается.

– Эх, а я хотел тебя на фестиваль свой пригласить.

– Не, я на фестивали не хожу. Не люблю шумные места. Извините.

В магазин зашла следующая покупательница и купила две баночки клюквенного варенья. Рассчитавшись с ней, Хрипонин снова обратился к Рауфу:

– Как думаешь, какую закуску приготовить для фестиваля?

– А вам много надо?

Сергей почесал голову.

– Не то чтобы горы. На таких фестивалях едят мало, иначе пиво в живот не поместится. Мне скорее для статуса. Для красоты.

– Тогда свиные ребрышки, – заключил мясник. – Не чипсы же.

– Не чипсы, ты прав…

* * *

Свинину Хрипонин покупал у фермера Бориса, потомственного свиновода из пригорода Элнет Энера. Как и прочие поставщики Сергея, Борис работал по старинке, предпочитая качество количеству. Всякая хрюшка имела свое имя, получала в срок прививки и питалась натуральными кормами. Даже заготовку сена для питомцев фермер контролировал самолично.

Когда Хрипонин позвонил Борису и затребовал шесть особей для «Крафтиры», тот запротестовал:

– Сергей Владимирович, да у меня каждое животное на счету. Я вам по три свиньи в месяц поставляю. Три в ноябре, три на декабрь.

– Давай декабрьских сейчас зарежем, – предложил Хрипонин. – За килограммы, которые свинки недобрали, я тоже заплачу.

– Не, ну такие вещи обсуждают заранее.

– Борис, не кипишуй. Тебе же выгода. На кормах сэкономишь, на уходе.

– Если б я за выгодой гнался, я бы их стероидами накачивал, – не унимался фермер. – Да и куда вам целых шесть? Ребрышки вы, положим, продадите, а с мясом что? Реализуете по дешевке, чтобы не пропало?

– Это уж я сам решу. Не забывай, у меня и бар есть, помимо лавки.

Борис не дал добро на забой, поэтому наутро Хрипонин сам поехал к фермеру. Сергею так часто что-то втирали, что он перестал воспринимать всерьез советы и возражения. Как правило, люди артачились не из-за реальной необходимости, а из принципа.

Борис едва удержался от грубостей, завидев на пороге незваного гостя.

– Сергей Владимирович, – начал торопливо объяснять свиновод, – если б вы меня предупредили о заказе, я бы чуханов раньше кастрировал. К тому же у меня две свиноматки неделю назад опоросились, у них мясо слишком сладкое из-за молока.

От внимания Хрипонина не укрылось, как злостно фермер мнет в руках кепку.

Сергей прикинул, сколько закуски он получит, если забить не шесть особей, а пять. У свиньи в среднем от четырнадцати до семнадцати пар ребер. Допустим, пятнадцать. Умножить на два. И еще на пять. Недурно. Тем более что на фесте и вправду никто брюхо набивать не станет.

– Борис, я тут сообразил, что пять свиней мне хватит. А одну свиноматку оставим на декабрь.

– Вы меня не слушаете.

– Говорю же, тебе прямая выгода. За недобранные килограммы я заплачу по тарифу. Ты сберегаешь копейку на корме и на уходе, а я уезжаю довольным.

Понурый, со встопорщенными волосами фермер напоминал угрюмого ежа. Сергея это втайне позабавило. Как будто он с арестом явился, честное слово.

– Впрочем, хер с ними, – проворчал Борис. – Будут вам пять свиней.

Правильное решение. Не ссориться же с заказчиком.

– Предлагаю сейчас пятерых и выбрать, – сказал Борис.

– Прямо сейчас?

– Чего тянуть-то?

Сергей переобулся в галоши и проследовал за Борисом и зоотехником Пашей в хлев. Свиньи содержались в просторных и чистых загонах. Некоторые из животных возлежали на соломе, некоторые перехрюкивались с соседями.

– Советую Семена, – указал Борис на упитанного кабанчика.

Хрипонин пожал плечами. В живых свиньях он не разбирался.

– Вроде крупный, – произнес он. – Беру.

Борис и Паша одну за другой приговорили еще четыре особи. Хрипонин, изображая сведущего человека, одобрил каждую кандидатуру.

– Прекрасно, – резюмировал Борис. – Поили мы их три часа назад, так что можно начинать.

– Что начинать?

– Убой.

Хрипонин машинально отступил.

– Так скоро? – пробормотал он. – Как же разделка? Доставка?

– Сегодня мы с ребятами забьем, выпотрошим и снимем шкуры. На ночь туши определим в морозильную камеру, наутро закажу грузовик.

Сергей почесал подбородок.

– Вы же сами хотели быстро, разве нет?

Хрипонин улыбнулся. Ему тактично напомнили, чтобы он не нарывался.

– По-моему, здравая идея, – сказал он. – Я б посмотрел.

Борис и Паша взяли инструменты. Зоотехник подманил Семена свеклой и, надев на голову пластиковое ведро, вывел кабана из хлева в специальный загон. Там поджидал с деревянной киянкой Борис, сжимая ее обеими руками, точно биту. Когда Паша снял ведро, хряк, комично тряся коричневыми ушами, рванул в сторону на коротких ножках. Молоток обрушился ему на голову, и тот рухнул. Черные глазки заморгали с бешеной частотой, а задние копыта заскребли по скользкому металлическому настилу на дне загона. Скрученный хвостик задрожал, как на ветру. Не дав животному опомниться, Борис подхватил подвешенный рядом нож и выверенным движением всадил его в шею, чуть ниже ушной выемки, и рассек артерию. Из оттопыренных краев раны фонтанчиками заплескала густая кровь. Тело затрепыхалось, копыта дергались уже по инерции. Приоткрытый для последнего вдоха рот так и не захлопнулся.

Последних конвульсий Хрипонин не увидел, отвернулся.

– Технично, – отметил он.

Собственный голос звучал где-то там, за ухом.

– Важно перерезать и артерию, и трахею, – произнес Борис, обвязывая одну из задних ног веревкой. – Без дыхалки кабан умрет быстрее, чем от потери крови.

– Некоторые советуют в сердце колоть. Не стоит?

Борис поморщился.

– Смотрел я тут недавно видео, где три мудака по очереди в сердце кололи. Все кровищей заляпали. Чухан так сильно визжал, что мне захотелось этих криволапых выродков прирезать, чтобы больше не позорились.

Борис наконец управился с веревкой и поволок тушу на крюк.

– А правда, – спросил Сергей, – что мясо скотины, которая перед смертью долго мучилась, более вкусное?

– Побольше всяких живодеров слушайте. Чтобы оправдаться, они и не такое скажут.

– То есть вкус от способа забоя не зависит?

– Чем меньше страха животное испытало, тем лучше, – уклончиво ответил Борис.

За снятием шкуры и выпусканием потрохов Хрипонин наблюдать не стал, сославшись на дела в городе.

Таксист приехал на удивление быстро.

Сергей гордился собой. Далеко не каждый так ловко разрулит ситуацию. В кратчайшие сроки, без шума, без осложнений. Все это напоминало старые времена, когда все решали личности, а не цифры, когда человеческая цивилизация еще не выродилась в сборище серостей, где всем заправляют посредники и представители, лицо и голос которых забываешь через секунду после того, как черкнул подпись в ведомости. Теперь же каждый кабан и каждая курица, каждое яйцо и каждый литр молока учтены, а передвижные холодильники по расписанию курсируют между городами, способными поглотить столько йогуртов и полуфабрикатов, сколько в них запихнут.

– Вы в курсе, какова себестоимость литра молока? – спросил Хрипонин у таксиста. – Реальная, не магазинная.

Таксист был немолодым. На панели перед лобовым стеклом у него разместился целый иконостас.

– Рублей тридцать?

– Двенадцать рублей! Остальное оседает в карманах посредников. Начиная от водителей, которые ни свет ни заря разъезжают по деревням и собирают парное молоко у фермеров, и заканчивая магазинами, которые иногда в знак щедрости вешают на товар желтый ценник, означающий, что вы переплатили за коробку молока не в шесть раз, а всего в пять.

Ира

Краевед Шалкиев сообщил по телефону важную новость. Он обсудил с друзьями Ирину идею, и мнения по акции разделились. Кто-то счел задумку своевременной, кто-то воспринял ее в штыки.

– Вашу затею назвали фантазиями покладистой девочки, – сказал Шалкиев.

– Чего-чего? – возмутилась Ира.

Неизвестно еще, что обиднее. «Покладистая» или «девочка».

– Впрочем, это не доминирующая точка зрения, – успокоил краевед. – Большинство пока не определилось, поддержать вас или нет. Поэтому я решил устроить в воскресенье нечто вроде дискуссионной встречи, где вы смогли бы подробней познакомить всех с планом акции и убедить нас участвовать. Или, напротив, разубедить. Как вам такой вариант?

– Гм, а… Явится ли тот человек, который…

– Который назвал вас покладистой?

– Он самый.

– Весьма маловероятно. Мне кажется, он, выражаясь молодежным языком, выбыл из игры.

Странные все-таки у Шалкиева представления о молодежном языке.

А в субботу Ира рассорилась с соседкой. Перед сном. Когда Ира дочитывала книгу Латура об экологических движениях, Даша захлопнула ноутбук и анонсировала воскресный квартирник у них в комнате.

– Куда сбежишь на этот раз? – шутливым тоном поинтересовалась соседка.

– В национальный музей. Наберу материал по магистерской, – соврала Ира.

О возможной акции на крафтовом фестивале она никому не сообщала.

– Как воскресенье, ты непременно сматываешься, – сказала Даша. – То в кино, то в «Фем-актив», то в музей, как сейчас. Меня уже спрашивают: «Почему твоя Ира такая нелюдимая?»

– И что ты им отвечаешь?

– Что у тебя тяжелый период в жизни.

– Так и есть.

– А некоторым кажется, что у тебя вся жизнь – это сплошной тяжелый период. Из-за того, что ты замкнутая и неуживчивая.

Ира положила закладку в книгу и убрала ее на тумбочку.

– Неуживчивая, надо же, – произнесла она. – Кто-то, напротив, считает, что я слишком покладистая. Вы уж определитесь с обвинениями.

– Я только передаю чужие слова, – сказала Даша. – Сама я, конечно, не считаю тебя неуживчивой.

Ира предположила, что разговор окончен, и натянула одеяло до подбородка.

– Пусть я и вмешиваюсь не в свое дело, молчать в этом случае тоже неправильно, – продолжила Даша после паузы. – Я третий месяц наблюдаю, как ты мечешься из стороны в сторону. То средь вечера мчишься на улицу с бледным лицом, то ссоришься с одногруппниками на ровном месте. Понимаю, что ты рассталась с парнем, что он некрасиво себя повел…

– Это вообще не из-за парня, – пресекла поток невыносимых глупостей Ира.

– Неважно, из-за чего. Просто оставь это в прошлом и живи дальше.

Говорить лежа было неудобно. Будто с потолком споришь. Ира рывком села на кровати.

– Я живу настоящим.

– В том и проблема, что не живешь. Вместо того чтобы успокоиться, ты только сильнее себя нервируешь. Отвлекись от переживаний, посиди, послушай музыку, наконец. Нет ничего зазорного в том, чтобы на один день отказаться от правил тленного мира и побыть счастливой.

– Счастливой? – разозлилась Ира. – Нет, спасибо. Не знаю вещи более отвратительной, чем мечта о счастье.

– По-моему, тебя заносит, – предупредила Даша.

– Никуда меня не заносит! – вскрикнула Ира. Она завелась и не желала останавливаться. – Разве ты не видишь, что счастье – это фетиш? Что это уловка из той же серии, что морковка для ослика? Если обычная жизнь заключается в том, чтобы днем работать, а вечером смотреть сериалы, то представления о счастье упираются в то, чтобы не работать вообще и смотреть сериалы круглыми сутками. Желательно в мягких тапочках и с коктейлем в руке. И изредка путешествовать первым классом. Разве это не убого?

Даша, внимавшая с каменным лицом, разомкнула губы, до того плотно сжатые, и сказала:

– Не хочу это обсуждать. Пойду зубы чистить.

Оставшись одна, Ира выругалась. Постоянно так: начинаешь спор вроде бы с конкретным человеком, а заканчиваешь – с воображаемым противником, полном махровых заблуждений.

Ира ненавидела культ счастья, потому что его многочисленные сторонники почитали за высшее благо либо набор мещанских радостей, либо нечто до такой степени абстрактное, что не заслуживало даже упоминания. Усердие, с каким некоторые уверяли, будто они безмерно счастливы и умеют расслабляться (очередное мерзкое словечко), настораживало, ведь те, кто настоятельно советует забивать на проблемы, обычно не только не способны «забивать», но и тщательно маскируют собственное беспокойство по этому поводу. Иру раздражали бесконечные фильмы про психотерапевтов и прочих героев офисно-кабинетной современности, рванувших за счастьем на край света, чтобы на границе жизни и смерти обнаружить, что счастье всегда находилось в пределах досягаемости, буквально под боком, в пресловутой зоне комфорта.

* * *

Наутро ни Ира, ни Даша не касались вечернего разговора. Церемонной вежливостью соседка подчеркивала свою неисчерпанную обиду. Ира, вопреки внутреннему зуду, не извинилась. Не за что. К тому же незачем распаляться перед грядущим обсуждением в музее.

План Иры обладал как минимум двумя уязвимыми местами. Во-первых, за несанкционированное публичное мероприятие организаторам грозят последствия в виде штрафа, административного ареста или общественных работ. Во-вторых, чутье подсказывало, что представители беледышской общины вряд ли одобрят ограничения по еде. Отказ от мяса, если он не сводится к медицинским предписаниям, прочно ассоциируется у консерваторов с сектантством.

Самая же большая уязвимость плана состояла в том, что предлагал его человек со стороны. Без авторитета. Без благородной седины в волосах. Да еще и девушка. Минус на минусе. Тут надо быть вдвойне убедительной, а то и втройне.

Ира надела черные брюки и просторный акриловый однотонный свитер бежевого оттенка, чтобы никто из беледышцев вдруг не заподозрил, будто она желает соблазнить их чем-то, кроме протестного настроения.

Краевед назначил сбор на шесть, потому что в этот час музей традиционного быта закрывался для посещений. Хотя пунктуальная Ира явилась за пять минут до назначенного времени, ее уже ждали.

Помимо Шалкиева, местную общину представляли пятеро. Братья Камай и Ахман, оба по-фински белокурые и голубоглазые, работали экскурсоводами в Беледышской слободе. Самые молодые из всех незнакомцев, они единственные искренне приветствовали Иру. Туктар, сухопарый усач с проплешиной на макушке, назвался архивным служащим. Его скрещенные на груди руки и твердый, словно засохший пряник, взгляд не добавили Ире уверенности. Наконец, пожилые супруги Анар Гиреевич и Надина Азмаковна, похоже, пришли на встречу из праздного любопытства. Анар Гиреевич сосредоточенно поглаживал короткую, но густую бороду, Надина Азмаковна же с прищуром косилась на магистрантку, как на вероятный источник неприятностей. Ира сразу для себя решила, что гендерной солидарности она точно искать не станет.

– Я им сказал, что инициатива насчет акции моя, – шепнул Шалкиев. – А вы якобы подбросили идею по реализации.

Участники встречи расселись за столом, над которым свисала оттертая до блеска керосиновая лампа. Ира вообразила себя на подпольной сходке лет эдак сто десять назад. Сейчас Шалкиев выключит свет, зажжет лампу, задует спичку и шепнет что-нибудь конспиративное.

От этой картинки в голове Ира повеселела.

– Я учусь в БГУ и пишу диссертацию по беледышской культуре, – начала она свое выступление. – Когда Япар Тимерович сообщил мне, что на священном для вас месте бизнесмен Хрипонин под покровительством мэрии устраивает крафтовый фестиваль, меня это возмутило. Я не верю, что в таком большом городе не нашлось иной площадки.

Шалкиев жестом предупредил Иру, что намерен ее перебить.

– Когда я заявил, что многие беледышцы готовят протесты, – произнес краевед, – Ира вспомнила об акции «Еда вместо бомб», пользующейся успехом во всем мире.

Ира, которой снова уступили речь, продолжила:

– Верно, движение «Еда вместо бомб» распространено в разных странах и на разных континентах. Это один из способов борьбы с голодом, войной, произволом властей. Активисты на шумных улицах устраивают пункты питания для всех желающих. Кормят чем-нибудь простым: гречкой, рисом, чечевицей, овощным рагу. Я в свою очередь предлагаю чуть-чуть изменить форму. На входе мы притворимся обыкновенными посетителями фестиваля и попадем туда. Оказавшись в ярмарочном павильоне, мы раздадим еду и листовки, где напишем о том, как в республике ущемляют коренное население. Если действовать аккуратно и не привлекать внимание охранников хотя бы до поры до времени, то все пройдет гладко. Наше преимущество в непредсказуемости. Поверьте, такого протеста от нас никто не ожидает. Тем больше шансов, что акция сработает.

Слушатели молчали. На лицах Камая и Ахмана читалось по меньшей мере любопытство. Пожилые супруги о чем-то перешептывались. Архивный служащий по-прежнему не разжимал сцепленных рук.

– «Еда вместо бомб», в отличие от рядового пикета или митинга, позволяет расположить к себе посторонних людей. Это, помимо прочего, и творческий подход. В меру консервативный и в меру новаторский. Одно дело – стоять с плакатом и отталкивать прохожих хмурыми лицами, другое – угощать незнакомцев вкусной пищей и тем самым располагать к себе тех, кто пока не определился с позицией. Мы показываем остальным, что мы не только принципиальные, но и дружелюбные.

Камай поднял руку.

– Что вы имеете в виду, когда говорите о том, чтобы не привлекать внимание охранников до поры до времени?

Ира не уловила в голосе сомнения или насмешки. Скорее здравое любопытство. Это обнадеживало.

– Спасибо за вопрос, – сказала Ира. – Я подразумевала, что при слаженных действиях мы распространим и еду, и листовки до того, как нас выдворят. Проще всего притвориться сотрудниками службы питания. Пока охранники разберутся, в чем дело, мы совершим свою партизанскую вылазку и уберемся оттуда. Само собой, также необходимо заснять крупным планом и текст на листовках, и блюда, и сам процесс раздачи. Нам понадобится хороший фотоаппарат.

– Предположим, план будет выполнен, – произнес Ахман. – Что потом? Какой эффект мы получим, распространяя листовки среди обычных любителей пива, которые хотят одного – повеселиться? Будем честны, переживания беледышского народа их мало волнуют.

Камай активно закивал после слов брата.

– Бесспорно, глупо ожидать, что все до единого посетители покинут фестиваль в знак солидарности с нами, – согласилась Ира. – Тем не менее я рассчитываю на интерес к нашим идеям. Многое зависит от нашего дружелюбного настроя и от текста на листовках. Он должен быть политически хлестким и вместе с тем не должен разжигать межнациональную вражду, иначе подпадет под 282-ю статью Уголовного кодекса. Текст должен быть ясным, остроумным и слегка ироничным. Должен вызывать к беледышцам симпатию, но не жалость. Нельзя вести себя, как кучка злобных маргиналов, которые всеми путями выклянчивают сочувствие. Важно, чтобы листовку хотелось сохранить, а не выбросить после прочтения первой же строчки. Кроме того, я не зря упомянула фотоаппарат. Мы разошлем заметку и фотографии по разным СМИ, пабликам в соцсетях и телеграм-каналам. Это, несомненно, более выгодный ход, нежели устраивать очередной тоскливый митинг и гадать, упомянут о нем в новостях на местном канале или нет. Так что наша аудитория далеко не ограничивается любителями пива.

– Мне нравится, – признался Ахман.

– И мне, – сказал Камай. – Правда, возникает вопрос, какое наказание может последовать. Ну теоретически.

– Если содержание листовок не нарушает закон, то участникам акции ничего не грозит, – заверила Ира. – Однако организатор несанкционированного публичного мероприятия рискует получить от двадцати до тридцати тысяч рублей штрафа, либо арест до десяти суток, либо пятьдесят часов общественных работ. В случае чего называйте организатором меня.

Архивный служащий Туктар усмехнулся сквозь усы.

– Вы предлагаете нам спрятаться за вашей хрупкой спиной?

– Хрупкая не хрупкая, а ответственность на себя я возьму, – парировала Ира. – Вряд ли меня арестуют. Общественных работ я не боюсь, а тридцать тысяч рублей наскребу. Не те деньги, чтобы ими не пожертвовать.

Туктар широко улыбнулся и наконец-то расцепил руки. Он положил их на колени, словно опираясь на трибуну.

– Вы на племянницу мою похожи, – сказал он. – Такая же шустрая. Если видит на будке надпись «Не влезай – убьет!», обязательно залезет.

– Если вам затея не приглянулась, я ни к чему не обязываю, – начала Ира. – Повторюсь, ответственность целиком и полностью…

– Да не заводитесь вы так. Наоборот, меня все устраивает. Сразу вспомнились игры из детства. В разведчиков, в диверсантов. Я с вами.

– Я тоже, – подал голос молчавший до того Шалкиев. – Итого нас пятеро. Даже если нам влепят штраф, думаю, эту проблему коллективно уладим.

Пожилая чета зашушукалась между собой на беледышском и в общую дискуссию не вступила. Силы реакции, как всегда, не определились с выбором.

– Ира, а почему, если не секрет, вы ратуете за акцию? – спросил архивный служащий. – Япар рассказал мне, что вы этнограф и изучаете малые народы. И все-таки мне неясно, откуда такая настойчивость? Неужели вы согласны подставить себя под удар только ради нас?

Ира сообразила, что отговариваться неразумно. Если она снова заведет песню о защите культурного многообразия, то обвинений в фальши не миновать. И тогда акция, даже если она состоится, обречена на провал.

– Во-первых, меня действительно беспокоит судьба малых народов, – произнесла Ира. – Во-вторых, мне близки анархические воззрения, и потому я готова включиться в любой протест, где выступают за равенство и против угнетения. В-третьих, у меня есть и личная причина. Скрывать не стану. Хрипонин, главный организатор фестиваля, оскорбил меня и унизил перед другим человеком. Поэтому Сергей Владимирович мой должник.

– М-да-а-а, – протянул Шалкиев.

– Извините, что не поставила вас в известность раньше, – сказала Ира. – Я боялась, что вы решите, будто акция для меня – это прежде всего шанс свести счеты. А это не так. Будь это местью, я бы не вовлекла вас. Да и способ избрала бы менее рискованный с правовой точки зрения. Наверное.

Последовавшая за этими словами тишина сбила Ире дыхание. Она вдруг ощутила, до чего в избушке жарко. Особенно в свитере с его тесным воротником. Как будто старинную печь у двери и впрямь топили – дубовыми дровами, немилосердно.

– Теперь понятно! – сказал Туктар, обрубая паузу, точно топором, своим низким голосом. – Спасибо, что признались. Я по-прежнему в деле.

Камай и Ахман, а за ними и Шалкиев также подтвердили свое участие.

– И последний пункт, – сообщила Ира. – На акцию «Еда вместо бомб» готовят веганские блюда. То есть без мяса, без рыбы, без яиц и молока. Тем самым активисты доказывают, что можно накормить голодающих и не принося в жертву животных. Это обязательное условие.

Тут же зазвучали возражения.

– Это слишком, – заключил Шалкиев.

– Мы пивников травой, что ли, угощать будем? – пошутил Ахман.

– Да нас засмеют! – сказал Камай. – На таких фестивалях полно закуски: крылышки, бургеры, копченая колбаса.

– Копченая рыба!

– Вот-вот. И среди этого изобилия мелькаем мы, все из себя травоядные. Да нас сочтут отщепенцами.

Братьев поддержал Туктар:

– Ребята правы. Что мы тогда предложим посетителям, если вы такие ограничения выставляете? Не макароны же?

Ира подняла руки, чтобы утихомирить всех.

– Никаких макарон, даже с томатной пастой, хоть это и очень вкусно, – заверила она. – Траву с грядки щипать тоже незачем, тем более ее к ноябрю толком и не осталось. Суп и гарниры сразу вычеркиваем, так как это обрекает нас на минимум маневров и максимум трудностей. На звяканье котелков и кастрюль, даже если мы чудом протащим их внутрь, мгновенно сбежится охрана. Не вижу смысла втискиваться и в ряд с бургерами, крылышками и прочей снедью, которой везде навалом. На мой взгляд, разумнее всего приготовить национальную беледышскую выпечку. Во-первых, ее элементарно легче раздавать, чем первое и второе. Во-вторых, традиционная кухня выделит нас среди прочих. Через выпечку гости фестиваля прикоснутся к беледышской культуре, это лучшая агитация из всех возможных. В-третьих, если состав еды будет веганским, то нашу новость опубликуют и в пабликах по защите животных. У меня, к примеру, есть знакомые самарцы, они ведут группу по экологии и с радостью расскажут об акции. Дополнительные сторонники нам не помешают. В конечном счете у нас одна цель – противодействие властям и крупному бизнесу.

Шалкиев кивнул.

– Тогда разногласия снимаются.

– Ира, я смотрю, вы все продумали! – воскликнул Туктар.

– А что из выпечки вы предлагаете? – поинтересовался Камай.

Ира развела руками.

– Я надеялась, что вы мне подскажете.

Архивный служащий, посмеиваясь, сказал:

– У нас в былые времена пекли конопляный хлеб. Шарики из него смачивали в молоке и выпекали на противне.

– В былые времена не сажали по два-два-восемь, да и к конопле относились без предубеждений. Другие варианты?

Вслед за последовавшим обсуждением остановились на двух партиях пирожков: с моченой брусникой и с сырым картофелем и солеными грибами.

Пожилая пара к тому моменту, пожелав доброй ночи, ушла домой. Все, кто подписался на акцию, остались до победного. Участники набросали текст листовки и распределили задачи. Туктар заверил, что лучше его жены никто пироги не испечет. Братья обязались достать дорогой фотоаппарат для репортажа. Шалкиев взял на себя типографские дела, а Ира пообещала добыть салфетки и посуду из биопластика.

К половине десятого каждый обнаружил, что вечером они всей командой продвинулись заметно дальше, чем предполагали. Ира смутилась от наведенных на нее взглядов, ждавших то ли заключительного слова, то ли еще чего.

– Покажем им! – сказала она.

Непременно покажут. Устроят настоящую Ночь Печали и битву при Литтл-Бигхорн. Или, на худой конец, апологию чукчей. Не всякий день выпадает шанс совершить что-то стоящее, что-то выше тебя самой и твоих переживаний. Такую возможность нельзя упускать.

Ира гордилась тем, что за целый вечер не ляпнула ничего неприемлемого. Не погубила все предприятие своей импульсивностью.

* * *

Даша перетаскивала в кухню посуду после квартирника. Завидев Иру, соседка предупредила:

– Мне неинтересно с тобой разговаривать.

У Иры испортилось настроение. Она разделась, легла в постель и накрылась одеялом с головой.

Неужели Елисей прав и она всего-навсего мстит за разгромный отзыв на сайте? Неужели она прикрывается благородными мотивами ради сведения счетов и через манипуляции обзаводится сторонниками?

Гадость!

Впрочем, какая разница, что ею движет. Ира возьмет на себя ответственность. Все остальное неважно, в том числе и вина, которая тебя гложет вне зависимости от того, правильно ты поступаешь или нет.

В сущности, чувство вины подобно упрямым гранулам сахара, осевшим на дне чашки с чаем, сколько его ни помешивай. Ты достигнешь нерастворенных кристалликов, только испив чашу до дна. Самое забавное, что, когда ты доберешься до них, эти никчемные гранулы останется лишь выбросить. Все равно у них нет иной функции, кроме как злить тебя и сбивать с толку.

Марк

Стальные ворота санатория задвинулись за спиной с грохотом, как будто столкнулись поезда. Лечащий врач, молодящаяся старушенция со взбитой прической, объявила, что политика их заведения заключается в том, чтобы выравнивать приплюснутые взгляды и чинить расшатанные нервы.

От клоназепама Марка шатало, как мальчика, неловко ступающего по поребрику с расставленными в стороны руками. Пациенты, главным образом это были бабки, сливались с коридорными стенами и лавочками в парке. Время от времени между приемом лекарств фоном зудела мысль, что все это неправильно, что Марка хотят свести с ума и присвоить все его деньги, но такая жизнь казалась слишком несущественной, чтобы за нее цепляться. Слишком мудреной и петлистой, как дорожка во дворе санатория. Марк брел по ней и неизменно натыкался на стальные ворота санатория, куда бы ни повернул.

Он снова проспал завтрак.

Качаясь, как в последнем своем сне, Марк ополоснул стакан и наполнил его холодным сливовым соком и кукурузным виски в пропорции один к одному. Почти пустая бутылка бурбона с оранжевой этикеткой заслуженно полетела в мусорную корзину. Отвратительный коктейль.

В дверь постучали три раза. Марк посмотрел в глазок и крикнул:

– Уборка мне не нужна!

– Вам посылка.

Растерявшись, Марк отворил. Учтивый курьер вручил ему компактный деревянный ящик и извещение для подписи.

Судя по информации на бланке, наклеенном на ящичек, посылку отправил некий Альберт Турсунов из Москвы. Очередное подставное лицо.

Внутри лежали черная подарочная коробка, крест-накрест перевязанная красной лентой, и записка.

Сынок!

Скоро у тебя день рождения! Подарок дарим заранее, чтобы не опоздать. Мало ли что случится, верно?

Как ты там, в осеннем Элнет Энере? Когда навестишь нас? Скучаем. Береги себя.

Марк отпил сливового сока из пакета и упал в кресло. Чтобы не опоздать? Что это значит? Отец и ранее поздравлял с днем рождения, но строго вовремя и исключительно эсэмэсками.

Дрожащими руками Марк разорвал ленту. Прежде чем открыть коробку, он положил ее под покрывало и зажмурился. Что, если в ней нечто токсичное? Ядовитое насекомое или отравляющий газ?

Мало ли что случится, верно?

Пальцы нащупали под тканью твердый квадратный предмет. Марк осторожно вытащил его на свет и тут же отбросил в сторону.

Отец прислал миниатюрную копию оргонного аккумулятора. Она воспроизводила оригинал вплоть до муляжной изоленты, залепившей крохотное окошко в двери.

Марк извлек из мусорной корзины бутылку с оранжевой этикеткой и допил все, что там осталось. После этого он под крекер принялся опустошать мини-бар, которым пренебрегал со дня заселения. За виски последовала водка, а за водкой – две таблетки ибупрофена и три эспрессо. Обед по просьбе Марка доставили в номер, потому что порог он переступить боялся.

Когда Марк ел, на тумбочке зазвонил телефон.

– Алло, Марк Анатольевич? – раздался вежливый мужской голос.

– Вы по поводу посуды? Я еще не закончил.

– Я по другому делу. Как вам подарок?

Марк едва не выронил трубку.

– Это внутренний телефон! – выкрикнул он. – Вы в гостинице?

– Я так понимаю, вы впечатлены.

– Вы в гостинице?

– Марк Анатольевич, не горячитесь, – голос на противоположном конце провода сохранял непреклонную вежливость. – Вы даже не знаете, что такое внутренний телефон. Поверьте, связаться с вами легко. У нас и мобильный ваш есть. Последние четыре цифры: два, восемь, четыре, четыре. Я прав?

– Что вам нужно?

– Если в общих чертах, нужно, чтобы вы перестали бегать от своей семьи и проявили должное уважение.

– Отвалите от меня!

Трубка полетела в стену. Не мешкая, Марк выдернул из розетки телефонный провод и достал из дорожного чемодана нож для колки льда и медный портсигар. На сей раз поломка смартфона обошлась без смакования и без агрессии. Ряд точных ударов, чтобы разбить экран, и ряд таких же, чтобы вывести из строя процессор. Очередная – двадцать восьмая – порченая симка отправилась к предыдущим.

Простой работяга вроде тех, с кем Марк выпивал в рюмочной, назвал бы его действия безумными, а выкинутые суммы – астрономическими. Может, оно и так, вот только ежемесячные транши вряд ли били по карману папаши, рулящего госкорпорацией и ворочающего миллиардами. От сердца бы он точно ничего отрывать не стал, тем более для Марка.

Двусмысленная щедрость отца, который годами высылал миллионы на банковский счет, злила и угнетала. Папаша будто оплачивал свое право измываться над сыном, будто по-прежнему держал его взаперти в тесном ящике. Издевательская забота низводила Марка до уровня того самого беспутного отпрыска, каким его считали. Его вынуждали тратить то, что ему не принадлежит.

Иногда Марка посещали безумные идеи – нагрянуть в Москву и поговорить с отцом на равных, выкинуть в реку банковскую карту и слезть с финансовой иглы.

Оба варианта раз за разом отметались.

Если Марка трясло от коротенькой записки или от воспоминаний об отцовском голосе, то серьезный разговор обещал обернуться катастрофой. Что бы Марк противопоставил отцу? Гордость, которой сроду не имел? Достоинство, которое ронял, опять и опять убегая от решений в новый город и новый отель? Правду о ядерной энергетике, о которой ничего не знает, кроме шокирующих цифр из сомнительных газетных разоблачений? Папаша, не без оснований полагавший бездарного сынка своим вечным должником, раздавил бы Марка одним взглядом.

Избавиться же от банковской карты – это самоубийство, лишь менее очевидное и более мучительное. Что, если, оставшись без денег, презиравший себя за никчемность Марк сломается окончательно и будет вынужден пойти на примирение с семьей? На покаяние?

Временами Марк желал, чтобы отец сам прекратил снабжать его деньгами и тем самым лишил выбора.

Все эти мысли вертелись в голове, пока Марк лежал на ковре с разбитым смартфоном в руке.

Через час или больше Марк заметил, что проголодался, и неуверенно поднялся на ноги. Поначалу тело покачивало из стороны в сторону, но вскоре оно приноровилось к вертикальному положению.

Ни единая душа не поджидала Марка ни в коридоре, ни в лифте, ни в холле. Глаза напрасно выискивали что-то враждебное и подозрительное: ни одна деталь не вылезала за край тупой обыденности. Касаясь кончиками пальцев стен, Марк вышел на улицу. Симметрия вечернего города поражала. Сгорбленные фонарные столбы выстроились в ряд на почтительном расстоянии друг от друга. Машины двигались с одинаковой скоростью, словно водители сверяли показания на спидометрах. Справа сверкал огнями торговый центр, слева светился таинственно-голубым развлекательный комплекс в форме пирамиды. Прохожие безупречно соблюдали дистанцию. Никто никого не преследовал, и никто никому не угрожал. Плотный холодный воздух укрощал звуки, превращая их из резких в плавные и безопасные, угасающие вдали.

Впереди простирался пешеходный переход, похожий на пианино. Марк ступил на белую клавишу и шагнул на черную. На белую и на черную. Мир вокруг исчез, осталось только пианино. На белую, и чья-то клешня оттащила его за воротник.

– Угробить себя захотел? – рявкнули над ухом.

Марк покорно поплелся вдоль трассы в сторону пирамиды. Не достиг он и следующей «зебры», как голова закружилась. Асфальт очутился под ладонями, перед глазами зажглись мерцающие фиолетовые круги, а затем все поглотила тишина.

– Вы живы?

Марка потрясли за плечо и перевернули на спину. Молодое женское лицо без шапки вырисовалось на беззвездном черном небе.

– Вы пьяны?

– Нет.

– Поднимайтесь. – Марк схватился за протянутую руку. – Не уроните меня. Вот так. Далеко живете?

Пока Марк размышлял над ответом, женщина повторила:

– Где вы живете?

– В отеле. Вон в том.

Марк зашарил по карманам и, вытащив тысячерублевую купюру, попросил:

– Вызовите мне, пожалуйста, такси.

– Давайте я вас провожу, здесь от силы триста метров.

– Я умру, если пройду хотя бы один.

Спасительница остановила машину и поехала с Марком до гостиницы. Женщина подвела его к администратору в холле и сказала напоследок:

– Непременно обследуйтесь. Завтра же.

Лишь в номере Марк разжал кулак. Из него выпала мятая тысяча.

Утром он сдал общий анализ крови в ближайшей клинике и записался на МРТ головного мозга. Судя по договору, выданному в регистратуре, забор крови осуществила Симонова Ирина Степановна.

Тут же вспомнилась сцена с пивным душем в «Лукьянове». Елисей, кажется, упомянул, что вздорную девушку зовут Ирой. Не бог весть какое совпадение, и все-таки.

Марк вернулся в гостиницу, заказал в номер пиццу и открыл ноутбук, который не трогал с сентября. Антивирус известил об истекшем сроке лицензии, а система с присущей ей назойливой угодливостью предложила обновиться. Марк закрыл окошки.

Он снова лезет не в свое дело, но ведь своих дел у него нет, правда?

Помимо имени, Елисей не оставил никаких координат, только отметил, что Ира намерена отчебучить что-нибудь эдакое на крафтовом фестивале в отместку за отрицательный отклик на репетиторском сайте. Что-то она детям Хрипонина преподавала. Литературу? Историю? Обществознание?

Марк начал с наиболее известного портала для репетиторов. Поиск в разделе «Литература» результатов не принес, зато среди историков подходящая кандидатура нашлась. При чтении разгромного отзыва от некой Елизаветы Марк не сдержал улыбки. «Эмоциональная незрелость, отсутствие выдержки». Это еще Ира своих школяров пивом не обливала. Что занятно, на запрос «Елизавета Хрипонина» поисковик выбросил ряд ссылок, так или иначе связанных с цветочным бизнесом. Даже интервью местной газете давала.

Марк с наслаждением похрустел пальцами. Судя по всему, он напал на след. Чем не повод задуматься о детективном агентстве?

В анкете Иры на репетиторском портале сообщалось, что она учится на кафедре этнографии в местном университете. Порывшись на университетском сайте, Марк обнаружил и приказ о зачислении в магистратуру, и расписание этнографов, и приказ о заселении в общежитие, включавший в себя не только фамилии, но и адреса корпусов. Интересно, это вообще законно: выкладывать на всеобщее обозрение такие данные? Что, если праздный хмырь вроде Марка узнает, что Тимофеева Ирина Алексеевна проживает в доме номер тридцать по улице Товарищеской, и станет преследовать девушку? Или украдкой наблюдать за ней, изучая ее маршруты и привычки? И это называют частной жизнью?

Марк поборол в себе желание заново создать аккаунт «ВКонтакте» и, изучив профиль Иры, связаться с ней через интернет. Во-первых, он не верил в тайну личной переписки и потому не хотел посвящать в планы отца, надзирающего за сыном. Во-вторых, Марк понимал, что, заведя аккаунт, тут же поддастся соблазну забрести на страницу Анны. Хотя бы глазком глянуть.

Бессознательное расставляло ловушки на каждом шагу, и некоторых из них Марк научился избегать.

Он принял ванну, побрился и надел свежую рубашку и чистые брюки. Уже в такси он вдруг сообразил, что за сутки не выпил ни капли спиртного. Добрый знак.

Чтобы приглушить вину за собственную никчемность, скитавшийся из города в город Марк то и дело порывался воплотить чужие мечты. Сайты по краундфандингу предоставляли сотни возможностей на любой вкус. Марк жертвовал центрам реабилитации диких птиц и поисковым отрядам, спонсировал производство мультфильмов и запись инди-рок-альбомов, рублем помогал ремонтировать сельские дома культуры и старинные храмы, оплачивал детское лечение в Израиле и Германии. После оплаты на электронную почту неизменно падала благодарность, выраженная одними и теми же истрепанными словами. Уважаемый, спасибо, с уважением имярек. Благотворительные сборы по большей части завершались успешно: храмы ремонтировались, альбомы записывались, поисковые отряды увековечивали память о погибших солдатах.

Во всех этих победах Марк не видел своей заслуги. По сути, он тратил чужие деньги на чужие цели. Не самый надежный способ откупиться от нечистой совести. Кроме того, отдельные проекты терпели крах. Так, собачий приют под Воронежем собрал заявленную сумму на установку вольеров, но дальше выгруженной во дворе щебенки дело не продвинулось. Хозяин приюта, отставной военный, ударился в запой и случайно спалил дом вместе с собой. Многих собак развезли по пунктам передержки, а тех, кого никуда не пристроили, усыпили. Щебенку, не успевшую отсыреть, разворовали.

На Товарищескую Марк прибыл заранее, в семнадцать десять, когда у Иры только заканчивались пары. Общага размещалась в советской девятиэтажке с фасадом, оклеенным потускневшей желтой плиткой. Табличку с номером дома заменяла размашистая надпись, выведенная голубой краской.

Марк, в баре сидевший спиной к Елисею и Ире, теперь ориентировался исключительно по фотографии с сайта для репетиторов, а потому дважды спутал девушку с другими блондинками.

Наконец ему повезло. Марк перехватил магистрантку почти на крыльце.

– Вы Ирина Тимофеева, правильно?

Она отвела взгляд и крепче сжала лямки джинсового портфеля.

– Что вам нужно?

– Меня зовут Максим. Я могу быть вам полезен. Уделите мне, пожалуйста, две минуты.

– Уделю минуту.

– Тогда сразу к делу. У нас есть общий недруг. Я знаю, что у вас, как и у меня, есть счеты к владельцу «Рекурсии».

Ира округлила глаза. Марк подумал, что она сейчас закричит во все горло или убежит в общагу. Вместо этого Ира выжидающе промолчала. Умница!

– Неважно, откуда мне это известно. Главное, что вы хотели устроить Хрипонину нечто эффектное на крафтовом фестивале. Все в силе?

Скулы Иры напряглись.

– Мне кажется, вы меня с кем-то спутали, – произнесла она.

– У меня предложение. Что бы вы ни затеяли, я проспонсирую ваш план. Я не впутываю вас в аферу, не требую обязательств, то есть никакого подвоха нет. Я готов предоставить вам столько денег, сколько вам понадобится. Наличными, без расписок и прочих документов. Как вам идея?

Ира теребила лямки портфеля и собиралась с мыслями. Вспыхнувший поначалу пожар на ее красивом лице уступил место разумному любопытству. Ира словно решала увлекательный ребус.

– Все-таки кто вы? – спросила она.

– Если я назову себя сыном генерального директора госкорпорации, это вас не убедит, так? Поверьте, у меня нет скрытых намерений. И вы меня не разорите, если примете мою помощь.

– Мне не надо ни в чем помогать.

– Я предвидел такой ответ.

Марк извлек из кармана пятитысячную купюру и показал Ире оранжевую банкноту с двух сторон, подтверждая ее подлинность. А затем резко порвал на половинки. Девушка поморщилась.

– Можно склеить, – предположила она.

Марк сложил половинки одну поверх другой. Опять раздался короткий треск. Как будто проводку закоротило. Марк не глядя швырнул отыгранные клочки в траву и сказал:

– Повторюсь, вы меня не разорите.

Ира сглотнула слюну. Марк улыбнулся.

– Мусорить плохо, согласен. В оправдание замечу, что бумага разлагается гораздо быстрее, чем пластик.

– Если у вас так много денег, как вы говорите, то почему вы не займетесь благотворительностью? Почему рветесь помочь именно мне? Вы конкурент Хрипонина по бизнесу?

– Во-первых, мне нравится, что вы бросаете вызов тому, кто сильнее. Во-вторых, благотворительностью я тоже занимаюсь. Рак, ДЦП, бездомные животные, современное искусство, память о Великой Отечественной, голодные африканские дети – перепробовал все, что на слуху. Даже в стартапы вкладывался.

– Вы как будто хвастаетесь.

– Сами спросили.

Ира оглянулась на синюю дверь общежития и сказала:

– Минута истекла.

– Вы отказываетесь?

– От чего?

– От помощи, от чего еще.

– Мне она ни к чему. Я ничего против Хрипонина не замышляю, что бы вы там себе ни вообразили. Счеты сводите без меня. И концерты свои тоже другим устраивайте. Более впечатлительным.

Марк хотел сострить как-нибудь в спину Ире, но передумал. Не упрекать же ее за выбор.

Ему все меньше доставляло удовольствие примерять шутовскую маску. Она не обеспечивала желанной брони.

На следующее утро Марк снова посетил клинику. МРТ головного мозга отклонений не выявила, зато анализ крови показал сильное падение тромбоцитов. Доктор назначил дополнительные обследования, прописал какие-то фуфломицины для повышения кровяных пластинок и велел убрать из жизни алкоголь.

– Через две недели пересдайте кровь.

– Ага.

– Не исключено, что это однократное понижение, а не системный сбой в организме.

– Ага.

В тот же вечер Марк выхлестал полбутылки бурбона вместе со сливовым соком. К черту все. Хватит ерничества и компромиссов.

Елисей

За шесть часов до конца рабочей смены Елисей запер кассу и опустил пластиковую ширму, приклеив на нее записку:

Администратор уволился из-за неприемлемых условий труда.

P. S. Завтра придет напарник и выдаст все заказы. Не переставайте любить книги.

На днях Елисея оштрафовали на половину дневного оклада за то, что глюкнутая программа с покупательской базой зависла на полчаса. Пусть ищут себе кого-нибудь другого, менее восприимчивого к эксплуатации.

Уже из автобуса, следующего до городской ярмарки, Елисей набрал сообщение боссу:

Ухожу по собственному. За ключами обращайтесь к службе охраны.

Что-то подсказывало, что начальника такая инициатива не обрадует, поэтому телефон Елисей предусмотрительно выключил. Незачем омрачать себе настроение перед фестивалем, да и вообще свободному человеку телефон ни к чему.

Стоило признать, что Хрипонин организовал все на высшем уровне. Просторный теплый павильон подходил для крафтового феста так же идеально, как одесский говор для создания колоритных анекдотов, а череповецкие окраины для съемок постапокалиптических триллеров. У Елисея дух захватывало от пивных стоек с начищенными до блеска кранами и ярких будок фастфуда, вызывавших аппетит одним фактом своего существования. Обилие столов и скамеек гарантировало, что комфорта хватит на всех и ни один фанат крафта не будет озираться по сторонам в поисках свободного места, пока пиво нагревается в руке и стремительно теряет притягательность и смысл. Примерно треть павильона занимали сцена с микрофоном и зона отдыха перед ней. Кроме того, для «Крафтиры» заготовили тысячи бокалов с эмблемой фестиваля – пивной кружкой с короной из пышной пены. При покупке входного билета две милые блондинки в черном надевали на запястье оранжевые бумажные браслеты, а также вручали по три жетона-биркоина на посетителя.

На открытие явился аж мэр. Наверное, решил примазаться к торжеству. Либо Хрипонин-младший уговорил брата.

– Рад приветствовать горожан и гостей столицы замечательной республики Беледыш! – начал Хрипонин-старший. – Это первый крафтовый фест в истории Элнет Энера, и я горжусь тем, что приложил руку к его организации. Признаюсь, что лет десять назад я и вообразить не мог, что когда-нибудь буду произносить вступительную речь на алкогольном фестивале. Тогда это показалось бы чем-то вроде пропаганды пьянства. Но времена меняются. Повышается культура потребления, а вместе с ней неизбежно растет и качество продукции, вынужденной оправдывать ожидания и соответствовать требованиям рынка. В этом свете меня радует наша молодежь, активная, прогрессивная, мобильная, которая безошибочно отличает качественный продукт от суррогата и которая в конечном счете и формирует своим сознательным выбором эти самые рыночные требования. Под видом пива или портвейна мое поколение в молодости пило, извините, всякую дичь. Нынешнюю молодежь так не обманешь.

С улыбкой переждав аплодисменты, мэр продолжил:

– Подчеркну, что наша республика стратегически уделяет значительное внимание молодежной политике. Наш девиз звучит так: «Вложения в молодежь – это инвестиция в будущее». Так, например, в текущем году в Элнет Энере состоялся ряд знаменательных событий: чемпионат по скандинавской ходьбе для лиц не старше 35 лет, фестиваль молодежного документального кино, региональная встреча владельцев квадрокоптеров, поволжский конвент поклонников Джорджа Мартина, всероссийский съезд «Молодой гвардии». И это не считая разного рода мероприятий городского масштаба, направленных на сплочение молодого поколения и на реализацию его творческого потенциала, на рост его профессиональных навыков и на повышение качества его досуга…

Еще несколько минут мэр с удовольствием позировал перед микрофоном, рассказывая о дальновидности беледышских властей, о своевременном отклике на зов эпохи и о том, что по числу самокатов на душу населения Элнет Энер уверенно держит третью позицию по стране, уступая лишь Петербургу и Москве. В финале своего спича Хрипонин-старший отметил, что на «Крафтире» будут представлены новинки недавно возрожденного местного пивзавода.

После мэра слово взял его брат, который тоже начал с приветствия горожан и гостей столицы. За ритуальными благодарностями в адрес мэрии и госкомитета по туризму за неоценимый вклад в проведение фестиваля последовало столь же ритуальное выражение надежд, что два дня «Крафтиры» станут событием веселым и насыщенным, а тонны отменного пива под отменные свиные ребрышки и прочие закуски отогреют примороженных ноябрьским ветром ценителей качественных напитков. Хрипонин-младший, придавленный бременем публичности, говорил сдержанно, даже осторожно, без намека на хозяйскую дерзость, которую Елисей отметил в тот вечер, когда Сергей выгнал их с Ирой из «Рекурсии».

Впрочем, завершил он не так уныло:

– Сегодня человек, как никогда, близок к тому, чтобы превратиться в машину. Он потребляет фабричные продукты, одноразовые фильмы, штампованные новости. И конечно, безликое пиво. Человека окружают цифры, да и сам он в среднем на шестьдесят процентов состоит из цифр. Рост, вес, возраст, номер телефона, пин-код банковской карты, число приседаний за подход, число подходов – все это цифры. И меня радует, когда человек пытается скинуть с себя их власть. Когда он, вопреки системе, ведет себя по-своему, ломает стереотипы и доверяет истинным творцам, а не брендам. Когда выбирает настоящее, крафтовое. Крафт – это малые инициативы и крупные планы, это жажда изобретений и дух единства. Точь-в-точь как наш фестиваль. Так пусть эти два дня окажутся для нас временем крафта и временем малых инициатив.

С напутствиями наконец-то покончили. Все, кто явился к открытию, двинулись на штурм стоек с пивом и будок с едой.

По пивоварням, представленным на «Крафтире», можно было изучать географию. Помимо флагманов из Питера, Москвы и Подмосковья сюда приехали ребята из Екатеринбурга и Перми, из Нижнего Тагила и Нижнего Новгорода, из Тулы и Ставрополя, из Петрозаводска и Спасска, из Заречного и Губахи. Помимо отечественных крафтовиков, в Элнет Энере высадился и солидный заграничный десант. Шотландцы соседствовали с клинчанами, эстонцы – с мытищинцами. Братья-белорусы скорефанились с ирландскими картофельными братьями, а матерые бельгийцы ничуть не возражали против дружбы с неофитами из Челохова. В такой обстановке идея нового Интернационала уже не казалась нелепой, особенно после бокала доброго портера или лагера.

Изобилие сортов свидетельствовало о том, каких рубежей достигла фантазия человека с тех пор, как он заронил в землю первое семечко и принялся осваивать агрокультуру. Платоны и Аристотели от философии пива словно вознамерились создать немыслимые комбинации из шести вкусов и смешать все со всем в идеальных пропорциях. Перемещаясь между рядами и читая названия на кранах, Елисей про себя составлял список новинок, которые бы отведал. Имбирный, мятный, тыквенный, ржаной, овсяный, ореховый, манговый, клубничный, грейпфрутовый, персиковый – и это только эли. Глаз поневоле падал и на изысканные образцы с выдержкой в бочках из-под шерри и из-под бурбона, и на градусные крепыши вроде ячменного вина и имперского стаута, и даже на, страшно подумать, безалкогольный вайзен. Три жетона, полученные на входе, давали право попробовать три любых сорта. Для тех, кто хотел добавки, на видном месте стоял киоск, где продавались биркоины.

Елисей беспрестанно озирался в поисках Иры, но ни ее, ни проповедника, ни типа с анемичным лицом из «Лукьянова» не наблюдал. Либо они затаились, либо пересмотрели свои воззрения на месть.

Между тем приглашенный биргик начал читать со сцены лекцию о стилях пива. Елисей, в свое время наслушавшийся ликбезов, с удовлетворением отметил, что просветительская речь практически не доходит до той части павильона, где сконцентрировано веселье, и глохнет на полпути.

Наконец Елисей остановился у стойки нижегородской пивоварни, где суровый бородач крохотной ложкой вычерпывал пену из бокала.

– «Чрезвычайный персик»? – поинтересовался Елисей. – Что за фрукт?

– Суперкислый эль с персиковой мякотью, – отрекомендовал викинг. – Бомба!

– Пожалуй, мой рабепразол с ней не справится. Налейте лучше «Ванильного лета». Стаут, я так понимаю?

– Именно. Стаут с лактозой. Деликатный, почти десертный.

За деликатным стаутом воспоследовал «Березовый смак» – легкий эль с добавлением березового кваса, а за «Березовым смаком» – бескомпромиссный, как герои Джейсона Стэйтема, доппельбок, за цвет прозванный «Кирпичным настоем».

Давно позабытая легкость овладела Елисеем. Он сидел на скамейке с наполовину опустевшим бокалом и вслушивался в болтовню четырех молодых ребят за спиной, которые, по-видимому, мало годились на роль прогрессивной молодежи и уже одним этим вызывали симпатию.

ПЕРВЫЙ ГОЛОС. Здесь столько пива, а ты выбираешь вишневое!

ВТОРОЙ ГОЛОС. И что?

ПЕРВЫЙ. Это то же самое, что прийти в гигантский рыбный ресторан и заказать бургер с консервированным тунцом!

ТРЕТИЙ. Женя у нас вишневенькая девочка, не судите ее строго.

ПЕРВЫЙ. Ха-ха!

ВТОРОЙ. Можно подумать, что это зашквар!

ПЕРВЫЙ. Зашквар!

ТРЕТИЙ. Причем лютый.

ПЕРВЫЙ. Да ладно, Женя, мы прикалываемся. Нет ничего плохого в том, чтобы быть вишневенькой девочкой.

ЧЕТВЕРТЫЙ. А вы в курсе, что существуют не только вишневенькие девочки, но и вишневенькие мальчики? Они подходят к бармену и спрашивают: «Что у вас сегодня на кране?» Бармен – весь такой на позитиве – перечисляет, рассказывает о лучших позициях, дает советы, а в конце мальчик смущенно говорит: «А есть у вас что-нибудь вишневенькое?»

ПЕРВЫЙ. Да-да, Катя, я таких видел!

ЧЕТВЕРТЫЙ. Это распространенный вид с широким ареалом обитания.

ТРЕТИЙ. Кстати, в тему странных персонажей. Вчера в «Рекурсии» встретил настоящего фрика. Он потребовал пиво с блюющим единорогом.

ВТОРОЙ. С кем?

ТРЕТИЙ. С блюющим единорогом. Даже бармен о таком услышал впервые. Фрик же заявил, что пиво с блюющим единорогом – это отличный бабоукладыватель, а в Элнет Энере все отстали от жизни.

ВТОРОЙ. Фу, как он посмел!

ТРЕТИЙ. И я о том же! Как он посмел оскорбить жителей великого города!

ПЕРВЫЙ. Надеюсь, этого заезжего хлопчика проучили?

ТРЕТИЙ. Не, свалил.

ПЕРВЫЙ. Эх, я бы ему преподал урок патриотического воспитания. А затем заставил бы купить мне пива.

ТРЕТИЙ. Ты везде выгоду найдешь. Как майор из анекдота про тещу и раков.

Первый. Что за анекдот?

ЧЕТВЕРТЫЙ. Ой, может, не надо…

ТРЕТИЙ. У майора милиции пропала теща. Ему звонят сослуживцы: «У нас две новости: плохая и хорошая. Плохая – теща утонула в озере. Хорошая – мы вытащили труп и сняли с него два ведра раков». Майор сообразил быстро: «Так, пацаны, дальше ничего не предпринимаем. Ща за пивасом сгоняю и мигом к вам – проставляться».

ЧЕТВЕРТЫЙ. Короче, Мише больше не наливать. А то дело дойдет до самых затрепанных баянов.

Даже бородатые анекдоты Елисей привык дослушивать до конца. Иногда их финал менялся.

Елисей поймал себя на мысли, что чуточку завидует молодой компании. Он сожалел, что вычеркнут из племени тестостероновых мальчиков и девочек-арлекинов, которым дозволено развлекаться без задних мыслей, раскаяния и иных побочек вроде отекающего горла.

Денег оставалось в обрез, на три жетона. Елисей, пусть и с некоторым колебанием, пожертвовал закуской.

Внутренний голос подсказывал, что от сурового «Кирпичного настоя» лучше перейти к чему-то ровному и спокойному. Доверившись «Чернобиру», сидру с черной смородиной, Елисей вернулся на скамейку, где кто-то успел оставить недоеденный сэндвич на салфетке. Елисей, никогда не замечавший за собой навязчивой чистоплотности, поскорей выбросил объедки в мусорный бак, восстанавливая нарушенный порядок.

Полегче. Он не перфекционист. Просто невротик.

Тем временем лекция о стилях пива завершилась. Пока сцену готовили для следующего выступления, на нее выбежал странный тип в натянутых чуть ли не до ребер армейских штанах и серой водолазке. Шею украшал длинный желтый шарф, как у Маленького принца. Елисей обомлел, распознав в чудаке маниакального барного проповедника. Судя по его воинственности, раскачка ему не требовалась.

– Спросите себя, кто ваши пастыри! – провозгласил он в микрофон. Десятки глаз устремились на юродивого. – Кто созвал вас сюда и с каким умыслом? Не тот ли, кто клянется в любви к вам, а сам точит нож, дабы вонзить в ваши молодые спины? Не тот ли, кто печется о толщине мошны и молится на презренный доллар, пока лукавые уста его славят единство и братство? Да, это он самый, Сергей Хрипонин, нескромный муж, который нарек себя пастырем вашим и утаил от вас истину. Истину, возвещающую о том, что пастырь заботится об овцах не ради их блага, а ради своего. Истина та…

Вдруг надрывавшегося проповедника перестало быть слышно.

Ему выключили микрофон.

Через секунду два охранника бережно, почти ласково, подхватили блаженного под руки.

Он вырвался и побежал в сторону лотков с едой. Проповедник случайно опрокинул поднос с ребрышками, прежде чем его, дергающегося и изрыгающего проклятья, задержали и увели за сцену.

Елисей, которого подмывало вмешаться, не сдвинулся с места и почувствовал себя размазней. Без поправок на расколотость и расщепленность. Человек с ним хлеб преломил, а он?

На сцену взошел Хрипонин и обольстительно улыбнулся.

– Этот невинный розыгрыш заполнил паузу в нашем лектории, – произнес Хрипонин в заново включенный микрофон. Громкость в колонках по случаю важного сообщения увеличили, поэтому слова разнеслись по всему павильону. – Представляю вам Станислава Фафанова, нашего следующего гостя, одного из ведущих экспертов в области крафтового пивоварения, который выступит с лекцией о…

Хрипонин без заметных усилий вновь перевел обстановку в режим приветливости и законопослушания.

Отвернувшись от сцены, Елисей сделал огромный глоток сидра и зажмурился. Кислее не бывает.

И чего он ожидал от черной смородины?

Елисей вытащил телефон, чтобы набрать Иру, но еще до разблокировки экрана вспомнил, что она повсюду его забанила. Предусмотрела, что Елисей вот так вот накидается и намылится ей позвонить. Да и на «Крафтиру» она не явилась потому, что избегает всего связанного с ним. Сто пудов, Ира в эту секунду где-нибудь зависает с индийским пейл-элем, горьким, как действительность в классовом обществе, и методично погружается на дно колодца, откуда с блеском выберется потом, карабкаясь по шершавым стенкам и стачивая ногти.

Отдавая себе отчет в том, что он переместился в область воображаемого, Елисей тем не менее полностью соотносил себя с эфемерной Ирой из своей головы, с призрачным образом, сконструированным по всем законам алкогольного опьянения. Из солидарности с миражной Ирой Елисей обменял пятый жетон на двойной индийский пейл-эль из Нижнего Тагила, сваренный с добавлением четырех сортов хмеля, известных лютой, чуть ли не хвойной горечью.

Эль назывался «Automatic Rhizomatic».

После первого глотка Елисей пожалел, что поспешил выбросить осиротевший сэндвич. Тот заслуживал второго шанса.

Елисей расправился с тагильским элем из принципа и с чувством выполненного долга откинулся на спинку скамейки с пустым бокалом в руке. Веки опустились сами собой.

В чувство привел знакомый голос.

– Какие люди! – воскликнул Хрипонин.

Убедившись, что ему внимают, он присел рядом.

– Тоже на сцену хочешь? – спросил он.

– Мне уже поздно на сцену, – произнес Елисей, с трудом шевеля языком.

– Понимаю, – с сочувствием отозвался Хрипонин. – Пришел писать рецензию на фестиваль?

– Даже если и так.

– И как тебе? Нравится?

– Я независимый эксперт, – манифестировал Елисей, тщательно проговаривая каждый слог. – Как напишу, так и будет.

– Ладно-ладно, я ни на что не намекаю.

Елисей опять расслабился и закрыл глаза. Ненадолго.

– Слушай, а как там твоя подруга? Чего она не с тобой?

– Решила не портить вам настроение.

– А-а.

Елисей покорно ждал, пока от него отстанут, однако Хрипонин по-прежнему не вставал с места.

– Как у вас в целом с ней дела?

– Шикарно. Скоро съезжаемся.

– Ругаетесь?

– Ни разу.

– Круто. Но все равно держи ухо востро. Я бы вообще посоветовал подружек не заводить. Чисто дружеская рекомендация. Кучу денег сэкономишь. Путешествуй, обедай в ресторанах, копи к старости на вставные зубы. Не лишай себя будущего.

– Спасибо за наставления.

– Пожалуйста. А пока веселись. Кстати, рекомендую свиные ребрышки.

– Спасибо.

Хрипонин наконец-то избавил Елисея от своего общества.

Предчувствуя ту печальную фазу опьянения, когда движения утратят пластичность и податливость, Елисей дважды сходил в туалет. Разговор с Хрипониным и холодная вода из-под крана ненадолго отсрочили сумрак похмелья. Сжимая в кулаке последний жетон, Елисей бродил вдоль стоек в поиске самого обычного лагера – того легкого сорта, который в народе ласково именуют светленьким. Как опытный специалист по градусам, Елисей давно усвоил, что нейтральный, как Швейцария, классический лагер с его родниковой прозрачностью и солодовой доминантой – это наиболее надежный способ подвести черту под пивным марафоном и перезагрузить притупленные рецепторы для новой жизни.

Когда подходящий вариант отыскался среди бесчисленных экспериментальных образцов, Елисей обнаружил, что где-то обронил жетон.

В потерянном состоянии Елисея и застиг старый знакомый из «Лукьянова». Выглядел Максим не в пример свежее, чем в прошлую встречу. Он побрился и уложил волосы назад. Мимоходом Елисей отметил и одежду: синий костюм превосходно сочетался с серой водолазкой, а стильные белые кроссовки удачно заменили старомодные туфли.

– Какой сюрприз, – произнес Максим. – Как дела?

– Прекрасно, – ответил Елисей. – Уволился вот сегодня.

– Жалеете?

– Немного. Хотя лучшее, конечно, впереди.

– Одобряю такой подход. Вы один?

– Абсолютно.

– Угостить вас пивом?

– А давайте. Я хочу лагер.

Максим взял по лагеру Елисею и себе, и они заняли места с краешка длинного стола.

– Вас изрядно пошатывает, – констатировал Максим.

– Это шестой бокал.

– Ничего себе.

– Без закуски.

– Ого! Тогда погодите минутку.

Максим сбегал к ближайшей будке с фастфудом и принес сэндвичи с консервированным тунцом в треугольных пластиковых контейнерах.

– Не пища богов, – прокомментировал Максим, – но все же. Жирная рыба смажет стенки желудка и замедлит опьянение.

«Если съесть ее до приема алкоголя», – добавил про себя Елисей, а вслух поблагодарил старого знакомого.

– С Ирой по-прежнему не контактируете? – поинтересовался Максим.

– За последний час вы второй, кто об этом спрашивает. Хрипонин тоже про нее выпытывал.

– Так вы с ним разговаривали?

– Поболтали чуть-чуть. Кстати, не советую против него что-либо затевать.

Елисей рассказал о том, как ораторствующего проповедника увели со сцены.

– То есть, по-вашему, бунт был лишен смысла? – уточнил Максим.

– Был лишен перспектив. Его подавили в зародыше.

– И за проповедника никто не вступился?

– Ни единая душа.

Последнюю фразу Елисей произнес бесцветно.

По инерции.

А все потому, что внимание его переключилось на происходящее за спиной Максима. Там, совсем недалеко от их столика, Ира, в сопровождении молодого высокого блондина с плетеной корзинкой, передвигалась между людьми и заговаривала с ними.

– Мне пора, – выпалил Елисей, на полусогнутых ногах выбираясь из-за стола. – Спасибо за лагер.

– Э, вы куда?

Елисей не рассчитал собственных возможностей. Пытаясь выпрямиться, он переложил всю массу на левую ногу и потерял равновесие. Не успел сгруппироваться и рухнул на локоть, а после ударился об пол плечом.

Ира повернулась на шум.

Ира

– Это возмутительно! – воскликнула она.

– Не то слово, – согласился Шалкиев.

– Они постоянно так делают?

– Впервые на моей памяти.

– Да уж. Умный ход, с этим не поспоришь. Всех нейтрализовали.

Власти Элнет Энера дозволили беледышским националистам провести митинг против фестиваля. Им даже выделили отличную точку – площадь Свободы в центре города. Прямо у памятника Ленину.

Подвох заключался в том, что разрешение на параллельные акции заполучили и другие протестные группы. В итоге на одной и той же площади и в один и тот же час собрались активисты самых разных убеждений. Пикетчики, имевшие между собой мало общего, выступали против фестиваля крафтового пива и против повышения цен на бензин, против суверенного рунета и против отстрела бродячих собак, против отмены студенческих льгот и против пункта номер два тринадцатой статьи Конституции. Активистские группы чурались друг друга, а прохожие чурались раздраженного сборища, восставшего против всего разом.

Между тем план не раз обновился.

Сначала Туктар придумал способ доставить пирожки в павильон таким образом, чтобы охрана ничего не заподозрила. Дина, троюродная племянница архивного служащего, недавно устроилась барменом в «Рекурсию», и Хрипонин привлек сотрудницу к помощи на фестивале. Туктар с трудом, но уговорил Дину пронести корзину внутрь и спрятать в одной из будок со снедью.

Затем архивный служащий по собственной воле выбыл из игры. Якобы жена обязала его поехать в субботу на дачу и обернуть яблони на зиму. Извиняющимся тоном Туктар обещал привезти пирожки утром в музей, а также посетовал, что не поучаствует в акции. Шалкиев по секрету поведал Ире, что друг опасается потерять работу, а супруга лишь подстегивает его страхи и забирает на дачу, чтобы отвести от мужа подозрения, если таковые возникнут.

А в четверг, за два дня до феста, к Ире пристал какой-то эксцентричный субъект, который рвал на ее глазах деньги (так и не скажешь сразу, муляжные или нет) и навязывал свое покровительство. Поначалу Ира сочла это за розыгрыш и предположила, что незнакомца подослал кто-то из их команды, чтобы проверить Ирину приверженность общему делу. Например, Туктар. Или Камай с Ахманом. Или Шалкиев, не исключено. Ира все же склонилась к мнению, что Максим, или как там его настоящее имя, что-то не поделил с Хрипониным и искал способы ему насолить. Чувствовалось, что для Максима это нечто глубоко личное: уж больно нервно, хоть и с подчеркнутой вежливостью, он себя вел. На мгновение Ира и вовсе поверила, будто незнакомец с готовностью поддержит рублем любую затею, даже самую безумную.

Когда наступила долгожданная суббота, планы опять скорректировались. Краевед с Ирой уже встретились в музее утром, когда Камай по телефону предупредил, что цифровик с большой матрицей они с братом одолжат не раньше чем в пять часов.

– Фестиваль стартует в три, – напомнил Шалкиев.

– До пяти никак не выходит.

– Тогда подъезжайте сразу к ярмарке.

Вскоре позвонил Туктар и объявил, что вручил корзину с пирожками племяннице. Шалкиев поблагодарил товарища и в шутливой манере велел оборачивать яблони тщательнее, чтоб не замерзли.

– Вы сами не боитесь, что вас уволят? – спросила Ира после звонка архивного служащего.

По правде, она допускала, что Шалкиева могут и посадить.

– Меня? – удивился краевед. – Из музея?

– Ну да.

– А кого они найдут на замену? Зарплата низкая, ответственность высокая. На этой должности нужен компетентный дурак вроде меня. Чтобы и музеем грамотно управлял, и при этом вкалывал за гроши. Редкое сочетание, особенно сегодня.

Ира засмеялась.

– Хорошо это или нет, но нравы у нас помягче, чем на Кавказе. Как с ингушами не поступят.

– Вы меня успокоили.

Шалкиев сделал паузу.

– А как насчет вас, Ира? – поинтересовался он нерешительно. – Не боитесь, что останетесь без магистратуры? Без правительственной стипендии?

– Ничуть.

– Что предпримете, если отчислят?

– Соображу! Я же из хрущевки. Я могу все.

В три часа краевед вслух прочел эсэмэс от Камая. Тот оповестил, что они с братом появятся у павильона ровно в шесть. Вместе с фотоаппаратом.

– Остыли наши пирожки, – констатировал Шалкиев.

– Как бы их там вообще не съели, – заволновалась Ира.

– Кстати, да.

– Что бы ни случилось, листовки я все равно раздам.

Шалкиев усмехнулся.

– Не раздадите.

– Раздам. Я исполню задуманное. С вами или в одиночку.

– Дело не в нашей поддержке или в ее отсутствии. Я к тому, что без пирожков содержание листовки теряет смысл.

– Ой. – Ира инстинктивно зажала рот ладонью. – А ведь вы правы.

Текст листовки звучал так:

Мы ценим все оригинальное и самобытное. Незаурядные книги, авторское кино, ремесленные изделия. Крафтовое пиво, разумеется. И мы хотим познакомить вас с национальной беледышской кухней, имеющей такую же богатую родословную, как траппистские эли или нормандский сидр.

К сожалению, власти не уважают наши традиции. Мэрия одобрила проведение фестиваля крафтового пива на территории центральной ярмарки, хотя здесь в 1555 году произошла последняя битва между защитниками города и войсками Ивана Грозного. С обеих сторон пали тысячи бойцов, и это место в народной памяти прочно связано с горем и скорбью.

Мы не против веселья и не против фестиваля. Мы против того, чтобы он проходил именно здесь. В Элнет Энере есть десятки других площадок, менее спорных и более удобных.

Мы воспринимаем действия Сергея Хрипонина, организатора «Крафтиры», и Михаила Хрипонина, мэра города, как насмешку над нашей историей. Дальнейшую оценку этих лиц оставляем на ваше усмотрение.

Суховато, однако давить на жалость тоже не вариант.

Шалкиев, вызнав у Туктара номер его племянницы, позвонил ей. Дина не взяла трубку.

– Может, оно и к лучшему, – предположил краевед.

– Как же все завязано на людях! – в сердцах воскликнула Ира. – Как все ни распланируй, какой момент ни подбери, а исход чуть ли не целиком зависит от того, хватит ли воли и ответственности отдельным участникам. Если отступает один, затем второй, третий, рушится вся цепочка и событие отменяется. Безо всякого внешнего принуждения.

По пути на ярмарку Ира жалела, что не выслушала до конца диковатого незнакомца у общаги. Отмахнулась от потенциального союзника. Настоящие революционеры так, наверное, не поступают.

Братья, как и условились, ждали у павильона. Камай, приехавший раньше, ввел Иру и краеведа в курс дела:

– Фотоаппарат у нас. Качество съемки отменное, мы проверили. Народу много: сотни две, если не больше. На входе два охранника. Не шибко придирчивые, но сумки досматривают и просят оставлять куртки в гардеробе.

– В гардеробе?

– По-видимому, внутри жарко. В общем, разберемся по ходу.

Охранник не выказал интереса к содержимому Ириного портфеля, а папку с листовками, судя по всему, принял за студенческие принадлежности.

Билет стоил семьсот рублей. Шалкиев критически посмотрел на жетоны и мрачно обронил:

– Мы платим тем, против кого протестуем.

В первые секунды Ире хотелось убраться подальше. В глазах рябило от обилия рекламы, цветных шаров и раздутого воодушевления. С высокого потолка свешивались флаги с символикой партнеров и спонсоров фестиваля. Названия этих организаций, выведенные до неприличия огромными буквами, западали в память надежней таблицы умножения и исторических дат. Эти флаги точно убеждали своим существованием, что любая низовая инициатива и любой проект с претензией на неповторимость, будь то экспериментальный сорт пива, или народный промысел, или нетипичная магистерская диссертация, способны выжить и не сгинуть в воронке безвестности исключительно под агрессивным патронажем и неусыпным наблюдением авторитетных спонсоров и учреждений, своеобразия напрочь лишенных. Пока ты смиряешься перед флагами, ты при деле. Пока служишь клиенту и прибыли, тоже. Если нет – вали в свою комнату, пещеру, келью или куда еще. И будь ты хоть великим творцом крафта, тебя вынудят уступить. И нет иного пути сладить с миром, кроме как, раз за разом переключаясь из режима озлобленности в режим поддатости и обратно, подрывать правила изнутри.

Из ступора Иру вывел Шалкиев, который протянул ей плетеную корзинку с пирожками, укрытыми полотенцем.

– В целости и сохранности, – засвидетельствовал он. – Даже не остыли.

Они вчетвером собрались на свободном пятачке и огляделись. Вожделенный островок из пивных стоек размещался в центре зала, и люди стекались туда за обещанной благодатью. Наполнив бокал, они занимали места за столами и на скамейках или лавировали в толпе, с трогательной важностью распивая пиво на ходу, как распивают кофе студенты или офисные работники в деловых кварталах. Со сцены вещал, брутально жестикулируя, какой-то лектор. Немногочисленная охрана вела себя корректно и незаметно, Хрипонин нигде не маячил.

– В фотоаппаратах я немного разбираюсь, так что съемку возьму на себя, – сказал краевед. – На вас листовки и пироги. Вы вон какие молодые и привлекательные, народ живо к себе расположите.

– Вы, Япар Тимерович, тот еще манипулятор! – усмехнулся Камай.

– А чего душой кривить. Меня сразу за сектанта примут.

Условились, что раздачей займутся Ира с Ахманом. Шалкиев станет кружить неподалеку, как будто себе на уме корреспондент, и снимать все подряд, в том числе и их. Достаточно трех-четырех удачных кадров из сотни. Камай в свой черед будет держаться в стороне и следить за охраной, чтобы предупредить брата и Иру, если что пойдет не так.

– Может, сначала по пиву? – робко произнес Ахман. – Для храбрости?

– Отставить, – сказал краевед иронично и в то же время твердо. – Иначе никогда не приступим.

Ира только сейчас заметила, что у нее колотится сердце и дрожат колени.

– Давай ты вручаешь пирожок, а я – листовку, – предложила Ира Ахману.

– Говорить что-нибудь будем?

– Предоставь это мне.

Они подошли к миловидной блондинке в зеленом поло и джинсах. Она сидела на скамейке и потягивала что-то ягодное, с кремовой пеной, по гранатовому цвету напоминавшее «Барб Руби».

– Вы верите в бесплатную еду? – брякнула Ира первое, что взбрело ей в голову.

– Смотря в какую, – парировала девушка.

– Разумеется, в крафтовую! У нас есть крафтовые пирожки для крафтового фестиваля.

Ахман быстро сообразил, что от него требуется. Обернув кисть целлофановым пакетом, как раздатчицы в столовых, он положил пирожок на тарелку и протянул заинтригованной блондинке вместе с бумажными салфетками.

Ира с ног сбилась, пока разыскала эти биоразлагаемые тарелки из кукурузного крахмала в одном из экомаркетов.

– Классно! – воскликнула девушка. – С чем он?

– С брусникой, – сказал Ахман. – Старинный народный рецепт.

– Как интересно! Спасибо!

– А это наш политический манифест, – объяснила Ира, вручая листовку.

– Я прочитаю!

Ободренные дружелюбным приемом, они двинулись дальше. Периферийным зрением Ира зафиксировала, что Шалкиев поднял кверху большой палец.

– Здорово получилось! – шепнул Ахман.

– Согласна!

Следом они попытали счастья с патлатым парнем, отрешенно цедившим черный, как топочный мазут, стаут.

– С брусникой или с грибами? – спросила Ира вместо приветствия.

– Э-э…

– Значит, с грибами.

Патлатый недоуменно взял тарелку с пирожком.

– Это крафтовая закуска к крафтовому пиву, – прокомментировала Ира. – Товарищеский подгон от беледышской общины. А вот, кстати, наш манифест!

Когда парень остался за спиной, Ахман полюбопытствовал, почему Ира называет их листовку манифестом.

– Сейчас наша цель – зажечь в них интерес, – пояснила Ира. – Высечь искру внимания. Если после чтения они заглянут в интернет за справкой о беледышской культуре, это уже маленькая победа.

Дальше пирожки и листовки получили еще пять человек: адский рокер с татуировками на шее и предплечьях, зеленоволосая девушка с анимешной внешностью, милая юная пара и добродушный пузатый дядька в футболке с британским флагом. Также случился конфуз. Типичный ботан в очках, похожий на Стивена Хокинга в студенческие годы, усомнился в добрых намерениях Иры и Ахмана и от пирожка отказался.

– Я предпочитаю проверенную еду, – заявил он. – Откуда мне знать, что вы меня не отравите?

Ира развела руками. И правда, ниоткуда.

Вскоре она нацелилась на компанию молодых приятелей, оживленно обсуждавших что-то за столом.

– Уверена, что это хорошая идея? – спросил Ахман.

– Закуски у них, по крайней мере, нет.

Ира твердо шагнула вперед, не оставив напарнику и секунды на раздумье.

– Категорически вас приветствую! – обратилась она к компании. – Как вы относитесь к национальной кухне?

– Одобряем! – воскликнул тот, кто сидел ближе всех. – А что?

– Тогда всем национальную кухню, пацаны! Мы проводим акцию «Food not bombs» и угощаем гостей фестиваля крафтовыми пирожками. Старинные народные рецепты, вкуснотища и все такое.

– Прикольно!

– С чем пирожки? – уточнил один из группы. – По вегану?

– Абсолютно. С моченой брусникой и с лесными грибами. Кстати, респект. Я тоже не ем животных.

Молодые люди представились. Их звали Димон, Костя, Павел, Кирилл и Женя. Они приехали на фест из Самары.

– О, земляки! – обрадовалась Ира. – И я из Самары. А тут учусь в универе.

Она объяснила, что вместе с беледышскими активистами защищает историческую справедливость.

– Слушай, ну круто, – сказал Димон, выслушав Иру. – Площадок в натуре полно. Это ж большой город, а не деревня, где один клуб на всех.

– Плюсую, – согласился веган Кирилл. – Если петицию нужно будет подписать или задонатить, я в теме.

Тут Ахмана посетила отличная мысль насчет совместного фото. Самарцы поддержали затею, и напарник Иры подвел к столу Шалкиева с фотоаппаратом. Краевед, попутно шутя о новых союзниках, сделал серию снимков.

– Заканчивайте и присоединяйтесь к нам! – предложил Димон, когда спонтанный фотосет с пирожками и листовками завершился. – Отметим акцию, она этого достойна.

Товарищи активно закивали.

Иру охватило пьянящее ликование, как если бы ей сообщили, что тилацины не вымерли, а американские индейцы вернули себе Великие равнины в полное распоряжение. Мягкое тепло разлилось по загривку. Ира почувствовала, что находится там, где должна находиться, и делает, что должна делать. Она действовала в согласии со своими принципами, без всяких «если» и «но». Обнаружилось, что по ту сторону ненавистной линии, которую прочертили перед тобой, нет ни страха, ни самобичевания. Ира, сама о том не мечтая, на миг обрела ту цельность, которую ищут в религии и психопрактиках, в жесткой дисциплине и безудержных удовольствиях. Ту самую цельность, что неизбежно ускользает, когда за ней гонишься.

Ира и Ахман обогнули островок пивных стоек и очутились в той части павильона, где еще не появлялись. Здесь так же бродили от крана к крану захмелевшие ценители крафта и маленькие компании пили за столами.

– Семь пирожков осталось, – с досадой произнес Ахман. – Три с брусникой, четыре с грибами. Надо было больше испечь.

Брусничные вручили трем привлекательным подружкам, которые дегустировали у стойки что-то солнечно-оранжевое. Ира, хоть и не мечтала разбудить в них протестный дух, надеялась, что хотя бы в «Инстаграме» они об акции упомянут. Может, даже листовку сфотографируют.

Лектор по-прежнему вещал со сцены.

С толку Иру сбил резкий звук. Она машинально повернула голову на грохот и застыла.

Потирая ушибленное плечо, Елисей вскочил на ноги. Его глаза сбились в кучу.

– Салют! – ляпнул он.

Из-за стола поднялся спутник Елисея. В нем Ира с ужасом узнала незнакомца, который у общаги настаивал на помощи.

– Я не хотел привлекать внимание, – пробормотал Елисей. – Впрочем, раз привлек, то, наверное, хотел. Просто я безгранично пьян.

– Кто это? – спросил Ахман.

– Да так, – вымолвила Ира. – Старый знакомый.

На падение, как на запах меда, стекались зеваки. Немые взгляды буравили Иру, против собственной воли угодившую в эпицентр.

– Раздаем остатки и уматываем, – сказала она вполголоса, чтобы услышал лишь Ахман.

События стремительно сменяли друг друга.

Прежде чем Ахман отреагировал на предостережение Иры, к ним подбежал, панически размахивая руками, Камай. Он запоздал с предостережением. Коренастый охранник в синей кепке, прижимая к губам рацию, широкими шагами приблизился к Ире с Ахманом. Рация трещала громко и яростно, разве что не дымилась.

– Принято, – ответил охранник рассерженному голосу на другом конце провода. – Я на месте.

В сопровождении еще двух охранников возник Хрипонин, выпятивший грудь, как злобный гусак. При виде Иры ноздри Хрипонина вздулись и лицо перекосило от негодования.

– Вы чего их не остановили? – заорал он на охранника с рацией.

– Наблюдали по камерам, – с достоинством отреагировал охранник. В переполохе он умудрялся сохранить невозмутимость. – Ждали дальнейших шагов.

– Ах, так вы наблюдали! Молодцы-то какие!

Сергей вырвал у Иры стопку листовок и затряс ими в воздухе.

– Что это такое? Что это такое, я тебя спрашиваю, тварь?

Акман вытащил из корзины пирожок и протянул Хрипонину.

– Мы знакомим гостей фестиваля с национальной кухней. Жест доброй воли.

Сергей выкинул пирожок за спину и снова закричал на Иру:

– Чего ты сюда приперлась? Тебе приключений мало? Я тебе устрою приключения! Я тебя научу уважать чужой труд!

Хрипонин брызгал слюной и тряс кулаками, словно озлобленный подросток. Ира не понимала, почему человек, который видит ее в третий раз в жизни, питает к ней такую острую ненависть. Почему он свято уверен, что только его труд заслуживает уважения.

Елисей, до того державшийся в стороне, выступил вперед и сказал:

– Я определился. Мне твой фестиваль не нравится. Он отвратителен, как десять тысяч продажных экспертов.

Взбешенный Хрипонин схватил смутьяна за плечи и швырнул перед собой. Когда тот попытался встать, Сергей пнул блогера в живот и завопил:

– Уберите этих уродов отсюда! Они срывают весь фестиваль! Уберите их!

Ира не успела опомниться, как охрана сопроводила их в тесную белую комнату за сценой. Елисей не соображал, где находится. Он сел на пластиковый стул и, забетонировав ладонями уши, уткнулся глазами в пол. Камай и Акман прижались спинами к стене и ждали, что им предъявят. Шалкиев, присоединившийся к ним, с нетерпением поскребывал ногтями щеку.

Ира растерялась. Она многократно воображала сцену, как ее поймают и приведут на допрос. Методички анархистов советовали отрицать любые обвинения и ни в коем случае не принимать правила, навязанные теми, кто носит форму. Они будут притворяться добрыми и лояльными, дружелюбными и сострадательными – не верь им. Ты ничего не знаешь и ни к чему не причастна. Ты не сотворила ничего плохого, что бы там тебе ни вменили в вину.

Украдкой Ира посмотрела на часы. С начала акции не минуло и часа.

В комнату вошел полицейский в фуражке. Несмотря на высокий рост и густые усы с сединой, он не производил впечатления грозного офицера. Обычное крапивное семя, досиживающее до пенсии на хлебной должности.

Полицейский конфисковал листовки и записал паспортные данные каждого. Все, в том числе и сама Ира, покорно предоставили паспорта.

– Кто организатор мероприятия?

– Я! – синхронно ответили Ира и краевед.

Они переглянулись.

– Я директор музея традиционного беледышского быта, – ровным тоном произнес Шалкиев. – Я собрал активистов и организовал эту акцию с целью выразить протест против проведения крафтового фестиваля на территории городской ярмарки. Ничего предосудительного мы не совершали.

Полицейский коротко кивнул и вышел. Ира чуть не обвинила Шалкиева в своеволии и упрямстве, но вовремя прикусила язык. Не хватало им между собой перессориться в самый опасный момент.

К активистам заглянул Сергей. По его лицу было не понять, наладил ли он порядок в павильоне или нет.

– Допрыгались? – произнес он. – Посидите и поразмышляйте о том, какие вы ничтожные. Сами ни на что не способны, только и готовы обосрать все вокруг. Тьфу.

Он снова покинул комнатку. Активисты остались в сопровождении охранников с квадратными, будто вытесанными из камня, головами. От каждого из них веяло служебной скукой и безразличием.

– Что нам сделают? – спросил Акман.

– Ждите.

За пятнадцать минут ожидания они успели передумать десятки мыслей, одна тревожнее другой. У Иры пересохло во рту.

Что, если она зря отвергла помощь того незнакомца, Максима?

Усатый полицейский вернулся в сопровождении Хрипонина. Судя по нетерпению на лице Сергея, тот знал о вердикте не больше активистов. Полицейский обратился к директору музея.

– Шалкиев Япар Тимерович, задерживаю вас до выяснения обстоятельств. Остальные свободны.

– Что за пижня? – воскликнул Сергей. – Их всех надо арестовать!

– Распоряжение Михаила Владимировича, – откомментировал полицейский.

Сергей

Он выкинул телефон в урну. Чтобы брат не доставал с разносом и чтобы вообще никто не доставал.

Совершенствуемся для каждого еблана, заботимся о каждом мудаке!

Сука, сука, сука, сука, сука!

– Ну как, папа, крафтанул?

– Уебывай с моих глаз!

Сука!

Интерлюдия

О пользе крафта

Давненько я не выкладывал здесь ничего, аж совесть замучила.

Задался я на днях философским вопросом. Что первично: блогер или контент? Или, если выражаться языком психоанализа, субъект или продукт?

Как ни странно, второе. Блогер заточен на контент и подчиняется ему. Каждый следующий пост обязан строиться по той же модели, что и предыдущий. Блогер вынужден подражать самому себе, ориентироваться на формат, в который ранее неизвестно на кой ляд подался. Иначе подписчики разбегутся.

Так работает цивилизация, запрограммированная на повторение. Или обреченная на него, если угодно. Мне ближе первая метафора. Не потому, что я предпочитаю язык машин языку мифов, а потому, что программу изменить можно, а судьбу – навряд ли.

Так что же такое крафт? Если мы откроем толковый словарь В. И. Даля в редакции 1863 года, то прочтем следующее: «Крафт есть ремесленное дело в какой-нибудь области, когда товар изготавливают лимитированными партиями, а превыше всего ценят уникальность его и качество, сиречь кондиции». Брокгауз и Ефрон отмечают, что крафт «призван изумлять и потрясать подобно неподцензурным сочинениям солнечного камер-юнкера А. С. Пушкина». Короче, если в баре вам предложат не «светленькое» или «темненькое», а степной стаут на кумысе, то будьте уверены: это крафт.

Все это легко счесть баловством и дозволенным творческим хулиганством, ведь крафт, хоть и выламывается за рамки обыденности, не переворачивает ее с ног на голову. Степной стаут на кумысе не меняет картину мира и остается потешным придатком к «Балтике» и «Сибирской короне», не размыкая кольцо повторений. Тем не менее есть в крафте и нечто, не побоюсь этого слова, прорывное.

Крафт – это поле для спонтанных встреч и веселых совпадений, это плацдарм для борьбы с госстандартами и тираничными тождествами.

Крафт – это обещание свободы и путь к привычности непривычного.

Крафт не производит революцию, но создает условия для ее осуществления. И ради этого не жалко схлопотать по щам. Испытано на собственной шкуре, о чем не без гордости сообщаю.

Марк

Он уснул на боку, положив голову на руку.

Тело и разум опутал морок, голый, бесформенный, не опосредованный картинками и сюжетами. Что-то безжалостное и неживое сжало со всех сторон, подавляя в зародыше каждый импульс и каждое намерение. Слабые разряды тока прокатывались по руке, почти онемевшей ниже локтя.

Подхваченный инстинктом самосохранения, Марк вырвался из власти оцепившего ужаса и вскочил на постели. Застоявшаяся кровь хлынула в полые сосуды, как лава. Кисть, ожив, загудела от боли. Пальцы с трудом, но зашевелились.

Теперь ткани не отомрут.

Сон снова одолел Марка.

Утром он чистил зубы зажмурившись, чтобы не видеть крови на щетке.

Завтрак впервые за долгие месяцы доставил удовольствие. Необходимость в спешке отпала, и Марк съел тройную порцию яичницы с ветчиной. За кофе его настигло озарение: глазунья получила свое название потому, что круглые желтки напоминают глаза. Глазунья встречает смерть с распахнутыми глазами.

В номере Марк открыл ноутбук, завел «ВКонтакте» аккаунт на имя Максима Маркова и набрал сообщение Ире.

Ира, здравствуйте!

Я тот самый Максим, который предлагал вам помощь.

Как вы помните, я сбежал с фестиваля в опасный момент и бросил всех вас. Я обязан исправиться.

Через полтора часа я приеду к общежитию с деньгами. Вы сможете потратить их на возможные судебные разбирательства и на погашение потенциальных штрафов. Считайте это запоздалой попыткой компенсировать малодушие, допущенное мной ранее.

Повторяю, через полтора часа у общежития.

Затем я навсегда отбываю из города.

Убедившись, что послание дошло, Марк выключил ноутбук и оделся.

Путь к общежитию лежал через военторг и банк. В военторге Марк купил технический скотч и вместительную черную сумку вроде тех, что носят с собой инкассаторы, а в банке снял деньги.

Сомнений, что Ира не появится, не было.

Она и правда ждала у подъезда.

– Откуда вы знали, что я не на паре? – спросила она.

– Я вообще об этом не думал, – отрезал Марк и поставил набитую купюрами сумку перед магистранткой.

Ира не шелохнулась.

– Что это?

– Деньги, как и обещал.

– Мне они ни к чему. Я вышла сказать это лично.

Марк кивнул, но тоже не сдвинулся с места.

– Там миллион, – сказал он. – Это суточный лимит для владельцев платиновых карт. Если б не ограничение, я бы снял больше.

– Так кто вы?

– Ира, я мажор. Монако, яхты, золотые унитазы, ванны с шампанским – все это про меня. Вы совершите милость, если избавите меня от головной боли, как промотать очередной миллион.

Ира дрогнула.

– Суд наложил на нас штраф в тридцать тысяч, – произнесла она. – Остальное забирайте обратно.

– Поступим вот как, – резюмировал Марк. – Я сейчас развернусь и уйду, а с сумкой вы определяйтесь самостоятельно. Выбор невелик. Можно оставить ее у подъезда. Полагаю, хозяина она обретет быстро. Либо возьмите деньги себе и грамотно ими распорядитесь. Потратьте их на новую акцию, или на адвоката, или на учебу. Мне все равно.

Марк повернулся и двинулся прочь.

– Стойте! – раздалось ему в спину. – Стойте же!

Марк остановился и посмотрел назад. Ира подняла сумку.

– Это нечестно! – воскликнула она.

– Зато справедливо. Распорядитесь ими грамотно. Не как я.

Исчезнув из поля зрения Иры, Марк вызвал такси до отеля. Там лежали документы и вещи.

В номере он задержался чуть дольше, чем планировал. На глаза попались две пустые бутылки из-под бурбона. Марк наполнил их водой, крепко завинтил и положил в чемодан. Пускай поплавают.

В голову стукнула идея на десерт наведаться в рюмочную, где словоохотливый верзила в бейсболке и пьянчуга в потасканном костюме бытийствуют избранным раз и навсегда образом, как трубадуры и миннезингеры. Опрокинуть пару стопок, поговорить по душам о живописи и о жуликах из управляющей компании, обсудить клипы из хит-парада.

Может быть, поделиться своей историей наконец.

Волевым усилием Марк поборол искушение, своевременно распознав в нем хорошо замаскированную слабость. Уступить соблазну – значит отсрочить исполнение задуманного, а всякая отсрочка – лишняя причина его отменить.

Решаясь, решайся.

Вместо рюмочной Марк поехал на набережную и отобедал в ресторанчике с беледышской кухней. Знакомый официант в национальном наряде извивался вокруг с особенной любезностью, словно предчувствуя, что это заключительный визит Марка. Наваристый суп из бычьих хвостов пах солидной поварской выучкой, а жаркое из кабана претендовало на статус полновесного шедевра в своей нише. Марк тщательно размазал последнюю ложку топленого сала по последнему ломтю хлеба и запил бутерброд последней чашкой чая.

– Счет, – велел Марк и добавил: – И обойдемся без «Орбита».

Официант хитро улыбнулся и принес папку-счет без традиционной пластинки жвачки.

Марк накинул пять тысяч чаевых и поинтересовался:

– У вас есть полиэтиленовые пакеты? Штуки две?

– Для вас разыщем, – обещал официант.

– И попрочнее.

Он притащил аж пять.

Из-за холода и сырости набережная пустовала. Прокат лодок закрылся до грядущего лета. Влюбленные парочки попрятались по домам, кафе и торговым центрам. Никого не волновал странный худощавый тип, методично расстающийся с вещами, с которыми ни один разумный человек по доброй воле не расстанется. Марк шагал вдоль реки, которая морщилась от ветра, и выбрасывал в урны, попадавшиеся на пути, по одному предмету: смартфон, батарейку от смартфона, разломанный на две половинки ноутбук, портсигар с симками, кошелек с наличкой, банковские карты. Похудевший чемодан пополнился покоцанным красным кирпичом, сиротливо торчащим из линялой травы.

Позади остались императрица на скакуне, семейная чета монакского князя и американской актрисы и металлическое дерево, увешанное замками, где имена непостижимым образом складывались в равенства.

Набережная закончилась, и Марк брел по янтарному песку, развезенному дождями. Ноги вязли. Голова кружилась, и одолевала слабость.

Это правильно, это уместно. Только бы не потерять сознание, как тогда на обочине, и не очнуться в больнице.

Неожиданно Марк обнаружил, что идет против течения речи, и усмехнулся. Очередной ложный символ, который ничего не объясняет. Сколько их таких.

Годами предвкушая этот момент, Марк представлял себе лица тех, кто получит известие о его смерти. Все, кто услышал новость, ужасались, гневались, плакали, паниковали. Их поедала вина. Предсказуемые, в общем, фантазии.

Теперь, когда момент настал, лица растворились в воздухе. Марк не скорбел о себе, и поэтому никто не скорбел о нем.

Достигнув камышей, Марк остановился. Он затоптал паспорт в песок и разложил рядом содержимое чемодана. Сбросив куртку на землю, Марк повесил на шею два пакета – один с кирпичом, второй с бутылками из-под бурбона – и зафиксировал оба техническим скотчем. Кирпич Марк закрепил на груди, а бутылки – между лопаток. Следом он снова надел куртку и крепко застегнул ее. Масса тянула к земле и ограничивала маневры. Теперь порядок.

Говорят, когда вода наполняет легкие, боль похожа на пламя. Альвеолы лопаются, и ты словно сгораешь изнутри.

На первом же шаге ледяная вода хлынула в ботинок, обжигая кожу.

Марк зажмурился и двинулся вперед настолько быстро, насколько умел.

Ира

Когда Шалкиева задержали, Акман и Камай поехали в участок вслед за полицейской машиной. Ира порывалась поехать с ними, но Камай вручил ей фотоаппарат и сказал:

– Нам лучше разделиться. Мы проконтролируем, чтобы они все по закону оформили, а ты пока составь репортаж и опубликуй его в соцсетях.

Ира сочла это разумным. Она тем же вечером написала новость, прикрепила к ней фотографии и разослала по разным пабликам. К утру появились первые публикации и отклики. Кто-то хвалил за здоровую дерзость, кто-то называл их мамкиными бунтарями. Кто-то экспертным тоном раздавал запоздалые советы, как сделать акцию эффективнее и оригинальнее.

Краеведа освободили наутро, а днем суд присудил ему штраф в тридцать тысяч рублей.

В те часы Ира решала вопрос с универом. Известие о незаконной акции мгновенно долетело до верхушки факультета, и замдекана по воспитательной работе по телефону вызвал Иру на серьезный разговор. Она нашла оригинальный и убедительный способ от него отвертеться: наскоро состряпала заявление об отчислении и хлопнула им о секретарский стол.

Пусть других воспитывает.

А затем опять приключился этот самый Максим. Получив письмо, Ира и правда намеревалась ему в лицо сообщить, что его преследование приобретает патологический характер. Вместо этого у нее в руках оказался миллион. Ира почувствовала себя так, словно ей подбросили ребенка.

Всю сумму таинственный благодетель (такой ли уж он Максим?) снял тысячерублевками. Ира просмотрела с обеих сторон все купюры до единой и прощупала каждый сантиметр сумки в поисках прослушивающего устройства и иных признаков подвоха. Выходит, незнакомец не обманул?

До чего же неловко, а! Вот Роза Люксембург деньги от кого угодно бы приняла и направила на благое дело. И Клара Цеткин. А Ленин тем более. Тот у черта рогатого какую угодно сумму принял бы и все до копейки пустил бы на революцию. Ленин ставил по-крупному, Ира так не умела. Но верила, что научится. Какие ее годы.

Она явилась с сумкой к Шалкиеву в музей.

– Дальновидно со стороны администрации, – прокомментировал штраф краевед. – Сумма такая, что на страдальцев мы не потянем. Вроде как использовали демократическое право на высказывание и чуть-чуть подебоширили. Мэр грамотно все разыграл: пожурил и простил. Монстром его не выставят.

Ира грустно вздохнула. Как тут возразишь?

– Как у вас дела? – спросил Шалкиев.

– Отлично. Я отчисляюсь.

– Отчисляетесь? Ничего себе!

– Остались чистые формальности.

– И куда теперь?

– Вернусь в Самару. А затем по новой попробую поступить в Польшу.

– Удачи вам. Жалко, что уезжаете. Кстати, видели последний новостной ролик Навального?

– Не смотрю его, а что?

– Он упомянул о нашем выступлении. Мэру с его братом тоже досталось.

– Да уж, – воскликнула Ира, – этот персонаж отыщет способ примазаться к любой сопротивленческой инициативе. Смотрите, как бы не узурпировал ваш протест.

– Будем следить, – сказал краевед и улыбнулся.

– Кстати, насчет протестов…

Ира открыла сумку и объяснила, откуда взялась куча денег.

– В общем, этот странный даритель велел грамотно распорядиться подарком. Я не гожусь на эту роль, поэтому передаю эту штуку вам. Заодно и штраф погасите.

– Шутите, да?

– Ни в коем случае. Устройте яркий перфоманс, закупите экспонаты для музея, издайте монографию – все, что пожелаете. Уверена, у вас получится и вы найдете деньгам лучшее применение, чем я.

Ира поставила сумку на пол и ногой отодвинула от себя.

– И переубеждать вас бессмысленно?

– Абсолютно.

Шалкиев замолчал и потер лоб. Он не выглядел ошарашенным или осчастливленным. Задумавшимся – так точнее.

– Поступим так, – произнес он и опять ненадолго замолк. – Во-первых, я оплачу штраф. Во-вторых, мы с сотрудниками обсудим, как пополнить коллекцию музея. Я пришлю вам подробный отчет по покупкам. Вместе с чеками.

– Вовсе не обязательно… – начала Ира, но краевед жестом остановил ее.

– Половину суммы я сохраню до того, как вы примете решение, что с ней делать. Если у вас нет представлений на этот счет сейчас, они непременно появятся в скором будущем. Уж поверьте.

Ира пожала плечами.

– И еще. Скажите, у вас есть четкий план на ближайшие месяцы?

– Нет, – призналась Ира.

– Возьмите себе пятьдесят тысяч. На первых порах, пока прилаживаетесь к обстановке, они вам понадобятся.

– Но…

– Доверьтесь моему опыту. Хотя деньги и не гарант независимости, они подспорье для него.

Ира вздохнула. Краевед был прав.

Через три дня Ира с чемоданами сидела в закусочной напротив автовокзала и пила чай из пластикового стаканчика. Когда-нибудь заводы по всему свету прекратят производить одноразовую пластиковую посуду, но будет уже совсем другая история.

На автобус до Самары Ира опоздала. Следующий через три часа. За это время можно целый переворот совершить.

План, план. Планы приземляют, тем более четкие.

Ира пообещала себе, что съедет от мамы. Наберет себе много учеников и оплатит жилье сама. А летом поступит в Польшу. Или вольется в какую-нибудь этнографическую экспедицию.

Расплывчатые контуры и минимум границ.

Минуты тянулись медленно. Ира купила второй чай и достала смартфон. Она понимала, что действует вопреки логике и заплывает за буйки здравого смысла.

Ира разблокировала Елисея и написала ему.

Привет)

Я не поблагодарила тебя за твой поступок на фесте. Ты поступил смело.

Благодарю сейчас, пока не уехала из города.

Не подумай ни в коем случае, что я клеюсь. Это не так. Как насчет того, чтобы сейчас выпить по пиву? Я угощаю)

В сущности, на свете не так много людей, с кем можно долго и увлеченно говорить, не боясь прослыть сумасшедшей.

Благодарности

Эта книга создавалась не в Петербурге, как планировалось, а в Казани. Если оглядываться, я уверен, что это обстоятельство пошло тексту на пользу.

Работая над ним, я ловил себя на мысли, что выступаю, помимо прочего, и как самоназначенный представитель такого низового движения, как крафтовая культура. Спасибо казанским барам «Top Hop», «Drink Craft», «Fomin» за содержательные вечера. Спасибо порталам «Крафт Депо» (https://craftdepot.ru/) и «Profibeer» (https://profibeer.ru/) за публикации: ликбезы, обзорные статьи, интервью с энтузиастами крафтовой индустрии и неподдельную увлеченность алкотворчеством. В крафт приходят по любви, чего не скажешь ни о колбасном производстве, ни о нефтегазовой отрасли, ни о жилищно-коммунальном хозяйстве.

Во время сбора материала и непосредственной работы над книгой я обращался за помощью и поддержкой к своей семье, Владиславу Городецкому, Валерии Макеевой, Руслану Бакидову, Алине Карповой, Виктору Кертанову, Алексею Полтавскому, Константину Куприянову, Алине Жаровой, Серафиме Орловой, Наталье Ломыкиной и Оксане Тимофеевой. Особое почтение хочу выразить Степану Гаврилову за подсказки в музыке и за детальный разбор первых страниц текста, который тогда только наклевывался; Сергею Надееву и Ольге Брейнингер за тотальный разбор на писательском семинаре; Михаилу Фоминых за наводки в области медицины; Анастасии Никитиной за автостоп по Карелии; Мануку Вартаняну за разъяснение юридических тонкостей; Анатолию Курчаткину за науку; Сергею Филатову и Фонду СЭИП за поездку в Трехгорный; Юлии Селивановой, Татьяне Тимаковой и всей команде «Эксмо» за доверие и неоценимую помощь.

Content

Булат Альфредович Ханов
Развлечения для птиц с подрезанными крыльями

Ира

Елисей

Марк

Сергей

Ира

Елисей

Интерлюдия «Испытание пеплом»

Ира

Сергей

Елисей

Интерлюдия «Колыма Inn»

Марк

Ира

Интерлюдия «Бабушкина грядка»

Сергей

Елисей

Маниакальный барный проповедник

Интерлюдия «Чебуратор»

Ира

Марк

Елисей

Интерлюдия «Коктейль Гиппократа»

Ира

Сергей

Елисей

Интерлюдия «Ореховая круча»

Ира

Марк

Елисей

Сергей

Ира

Марк

Елисей

Ира

Сергей

Интерлюдия О пользе крафта

Марк

Ира

Благодарности