Три брата-акробата

ПОЧЕМУ Я СТАЛ ЮМОРИСТОМ

Мой дядя! Личность! Самая яркая со времени детства. Агай Евсей, как называли его знакомые казахи, мальчишкой попал в цирк. И до старости занимал ответственный пост: кормил льва телятиной. Но каков характер!

— Ты добьешься большего. Ты станешь Самым Главным Человеком! Ты будешь — клоуном! — гордо мечтал он. — Что может быть прекрасней: вызывать смех. Изо дня в день! Чтоб тысячи людей, забыв обиды, как братья-близнецы, издавали одни и те же звуки, объединялись одним и тем же чувством радости. Трудное счастье! Как сильно надо их любить, как много понять! И как мало нужно, чтоб заставить плакать. Это может и болван — чего проще. Наверно, поэтому столько слез в мире.

Он замолкал. И перед нами возникали грохочущие трибуны. Лица, лица… Без придуманных масок. Естественные, помолодевшие, простодушные. И ни одного злого. Словно умытые волшебной влагой доброты.

— Я верю, слышишь! Я верю! Ты сможешь.

И однажды он мне сказал: «Пора!»

Телефонный звонок дяди Евсея в цирк возымел действие. Но дядя не посчитал за труд и сам с удовольствием проводил меня. Он обнялся с подслеповатой контролершей, поцеловал в нос раскрашенного арлекина. Они припомнили былое, посмеялись, взгрустнули. Фокусник достал откуда-то пол-литра, и дядя сказал прочувствованный тост. Они чокнулись и залпом выпили по стакану… молока, а нетронутую бутылку водки фокусник невозмутимо спрятал в карман. — Я его не забуду, — пообещал растроганный клоун на прощание.

И вот я в новенькой униформе на арене. Будничный день манежа. Разминаются акробаты, отрабатывает номер дрессировщик верблюдов, готовит реквизит коверный.

— Иди сюда, малыш, — подзывает меня клоун. — Имеешь возможность отличиться. Поможешь. Я выйду после тюленей. Ты будешь стоять сбоку вместе со всеми и легонько щелкнешь какое-нибудь животное.

«Как вы смеете обижать моего любимого брата Сеню?! — закричу я. — Дуэль! Кто вы такой, сударь? Где мои пистолеты?!»

Клоун подбежал к барьеру и с трудом принес громадный желтый портфель с восемью замками.

— Извольте взять револьверчик, — из портфеля выкатилась на колесах пушка. — Ну, а затем я стреляю из этой гаубицы, а здесь, — он ткнул вниз, — спрятана подкидная доска. — Хоп, — клоун оказался в воздухе и, ловко перевернувшись, стал на ноги.

В амфитеатре появился директор цирка, важный, противоестественной толщины усач. За ним, под предводительством молоденькой учительницы, дети. В руках у них ромашки. По команде они чинно сели.

— Это из нашей подшефной школы, — объяснил директор, спустившись на манеж. — Разрешил на полчаса. — Смотрите мне! — и он пригладил усы. — Сабит, — остановил толстяк дрессировщика, — иди к бухгалтеру, сдай больничный. Иначе не получишь зарплату.

— Ну, начали, — клоун отвлек меня от созерцания директорских прелестей. — Дуэль! Дуэль! — заорал он и, засунув в жерло пушки полосатое ядро, зачем-то разбил туда же три сырых яйца.

Толстяк, заинтригованный приготовлениями, стал рядом со мной.

— Не обижай моего брата Сеню! — надрывался клоун. — Умри, презренный!

Он зажмурился и нажал курок. Вместе с дымом и треском из жерла вылетела яичница. Я испуганно толкнул директора, тот шагнул в сторону, и яичница расцвела у него на лбу. Тут же, подброшенный доской, директор, изумленно выпучив глаза, взлетел под купол цирка. Распластавшись, как тугой мешок с мукой, он плюхнулся на безмятежного верблюда, плотно застряв между горбами.

Верблюд знал свое дело хорошо. Он привычно взбодрился и поскакал по кругу. Дрессировщик отшлифовал номер на славу. Через десяток секунд, соскочив с трапеции, на плечах у директора восседала обезьянка и, придерживая руководящее чело одной лапой, другой посылала публике воздушные поцелуи. Довершали картину две болонки, которые прыгали через них с горба на горб.

Детвора в амфитеатре завизжала от восторга. Потеряв очки, всхлипывала от смеха строгая учительница.

Бешеный аллюр корабля пустыни удалось остановить не сразу.

— Мерзавец! — сползая с верблюда, тяжело выдохнул директор. — Уволить!

А благодарные школьники щедро забрасывали сидящего на опилках отважного джигита ромашками. Букет этих полевых цветов я подарил дяде.

— Возьми от нашего директора, — сказал я грустно. — Он довел до колик весь цирк. Но, к сожалению, не хочет стать клоуном. А я — не могу. Ты ошибся.

— Но может быть, — печально спросил дядя, — есть какой-нибудь другой способ рассмешить тысячу людей?

ПАРОВОЗ

Репродуктор снисходительно взглянул на согбенную спину и пожалел: «Кому трудно — прекратите. Остальные: раз — два! Ноги в сторону. — Вместе! Раз — два. Раз — два! В ладоши! Хлоп-хлоп! Побыстрей!»

Затем Ипполитов бойко забежал под душ. Пустил теплую струю и, вздрагивая, сделал ее обжигающе ледяной. Растерся махровым полотенцем. Долго стоял перед зеркалом. Лысина постепенно блекла: маковый цвет переходил в обычный — перламутровый.

Завтрак готовил со вкусом, с удовольствием — времени было вдоволь. Тонко нарезал костромской сыр, бросил на сковороду, залил яйцами, насыпал лучок, потянулся за солонкой и… тут в коридоре задребезжал телефон.

— Да, — только вымолвил Ипполитов, и трубка нетерпеливым дискантом закричала:

— Да открывайте же ворота! Спите, что ли? К вам идет паровоз, — и сразу короткие гудки.

Ипполитов вернулся на кухню, выключил газ — и опять настырный звонок.

— Алло. Я насчет паровоза. Не больше четырех часов. Задержите — штраф!

Ипполитов на минуточку представил рядом, на паркете, пыхтящий паровоз, грязный, в мазуте, с огромной черной трубой, и ему сделалось жутковато.

Дальнейшие события развивались стремительно. Как снежный ком, нарастал, увеличивался круг абонентов его телефона.

— Старик! — кричал некто. — У тебя паровоз. Прошу, перебрось. Штраф за мной. Надо грузить тару — завален по горло!

— Да я, — мямлил Ипполитов.

— Брось! Говори адрес.

Ипполитов автоматически назвал.

— О’кэй! Посылаю человека с дюжиной шампанского. Наш винзавод не обеднеет.

— Алло! У вас паровоз? Не забудьте отдать табель и накладные.

— Алло! После трех прошу паровоз отправить к нам. Скипидарная, 5. Трест «Казлесцеллюлоза».

— Алло! Передайте машинисту, звонила жена, Петьку пусть сам заберет из детского сада.

— Алло! (это опять был знакомый дискант). Напоминаю, у вас осталось мало времени.

Позвонили теперь уже в парадном. Он щелкнул замком и вновь бросился к телефону.

— Алло! Можете паровоз оставить до конца дня, но с условием — смените дышловый подшипник и жаровую трубу. Или дайте нам, мы заменим.

Человек молча поставил в коридоре дюжину шампанского и, оставляя мокрые следы, исчез.

Ипполитов наконец вышел из шокового состояния.

— Девушка! Вы попали не по адресу. Я посторонний человек.

Трубка вспыхнула и буквально обожгла ухо:

— Как что-то просишь — все посторонние. А паровоз тоже не мой — государственный. Так-то.

— Алло! Это из депо. Нам сказали, что вы можете помочь жаровой трубой. Уточняем: длина шесть метров, диаметр восемьдесят девять миллиметров, сталь котельная. Хорошо бы еще кулису и болтов.

— Алло! Старик! Чего молчишь? Уже под мухой? Пойми, горю — тары доверху. Посылаю канистру розового портвейна и бидон «Солнцедара». Наш винзавод не обеднеет!

— Алло! Уточняем: кулиса — длина по оси ноль, пять десятых метра. Болты — резьба метрическая, диаметр двадцать миллиметров. ГОСТ 7581—49. И нужна еще дымовая коробка с насадкой.

— Алло! Передайте машинисту: Петьку дочь возьмет. Пусть купит дрожжи и селедку.

Ипполитов вытер пот со лба. Открыл дверь — занесли бидон «Солнцедара» и канистру розового портвейна. И вдруг вспомнил однокашника Борьку Дуркалова, процветавшего на ниве снабжения. Сам Ипполитов уже год как на пенсии, а Дуркалов и не собирался.

— Алло! Дуркалов? Ты? Боб, это я, Генка Ипполитов. Нужен дышловый подшипник и жаровая труба — диаметр восемьдесят девять миллиметров, длина шесть метров, сталь котельная. Нет, не для самолета. Не для реактора. Паровоз у меня барахлит. Откуда такое старье? Какое дали. Так, так. Значит, только Гнездюк. А ему мебель. А где ваять? Паровоз сломается — я в таре утону (Ипполитов словно впервые окинул взглядом комнату). Есть два кресла чешские, красная обивка. Четыре стула. Годится?

— Алло! Гнездюк? Ипполитов беспокоит. Дуркалов уже сказал? Ну и что? Мебель? Хоть сейчас приезжай. А ты еще болтов подсоби. ГОСТ 7581—49. Кому? Засохину? Хорошо.

— Алло! Засохин? Это Ипполитов. Подбрось болтов. Ковер? Есть ковер. Туркменский? Да ну, не знаю. Может быть. А ты еще дымовую коробку с насадкой. Беликову? Собирает сабли. Есть! Есть!

Внесли подшипник, завернутый в промасленную бумагу, и жаровую трубу. Ипполитов проверил подшипник — как будто новый. И разрешил выносить кресла.

— Алло! Беликов! Жду кулису. Сабля? Экстракласс! Именная. XIX век. Златоустовская сталь. Посуда? Бери. Полтонны гаек даешь? Давай, давай, черт с тобой.

Забрали саблю, ковер, посуду. Принесли дымовую коробку с насадкой, кулису, болты. Свалили под люстрой. Полтонны гаек заняли спальню и угол гостиной.

— Алло! Завтра паровоз будет в двенадцать. До свидания.

Дочь с внуком, жена, брат пришли почти одновременно. Они удивленно замерли в прихожей, с ужасом разглядывая квартиру.

— Кто здесь был? — наконец хриплым шепотом спросила жена.

— Паровоз! Паровоз! — ответил Ипполитов и, счастливо улыбнувшись, добавил: — Завтра придет опять.

ТРИ БРАТА-АКРОБАТА

Назначили к нам в цирк нового директора. И хотя он пришел из другой отрасли, ему у нас понравилось. Собрал он всех, примерно, через месяц и говорит:

— Присматривался я к вашему коллективу и скажу откровенно: неплохо. Подметают арену чисто. Лошадей кормят овсом, кенгуру не обижают. Льва, чего греха таить, видел — дважды ударили по уху, но тут же извинились и принесли кролика. И что касается честности — никаких претензий. Петухов, если глотает утром 200 шариков для пинг-понга, тридцать метров цветной ленты и пять филинов — то столько же возвращает вечером.

Единственно, что смущает, товарищи, — семейственность! Нехорошо! Не знаю, куда смотрел прежний руководитель. У нас, к примеру, в конторе «Откормсвиньябакалея» из-за этого двух бухгалтеров сняли. А у вас — что ни аттракцион — семья!

Три брата-акробата — Слезкины, силовой номер — сестры Мурадян, Григорий Кац с сыновьями — шпагоглотатели, канатоходцы Мурзилкины, а у Печкинса (это ко мне) не только дочери на верблюдах скачут и жена стойки на его лбу делает, но выбегают на манеж еще теща и деверь. Причем явно просматривается служебная зависимость.

— Ну какая? — робко спросил я.

— Прямая! Предположим, жена прыгает на ваше темя с верблюда, а вам приспичило чихнуть. Вот и плати больничные из кассы цирка.

Долго мы совещались между собой и никак не могли придумать, как этой проклятой семейственности избежать. Постепенно склонились к такому варианту.

Гриша Кац фиктивно удочерит моих девочек и устроит им фиктивный брак с наездником Мусиковым и коверным Фанько. Я фиктивно женюсь на сестре Мурадян, а моя жена свяжет себя фиктивными узами Гименея с канатоходцем Мурзилкнным. Один акробат Слезкин возьмет в супруги жену Каца, второй — сестру Мурадян и перейдет на ее фамилию. Третья Мурадян зарегистрируется с клоуном Оськиным. Потом…

Короче: теперь моя жена как супруга Мурзилкина, получит право стоять у меня на голове. Мои дочери как не мои дочери, а Каца, причем с разными фамилиями — Мусикова и Фанько, смогут скакать рядом. А вот теща и деверь, автоматически перейдя в лагерь Мурзилкина, портят картину.

Если тещу удочерит Оськин, а деверя усыновят три брата-акробата — все можно уладить.

Когда мы пришли со своим предложением к директору, то он не совсем нас понял. Тогда мы вычертили на семи листах ватмана схемы, кто куда переходит и как его называть. Но директор заартачился.

— Еще хуже, — вспылил он. — Обман! Это местный комитет быстро выяснит у соседей по квартире.

Наш председатель профкома Паша Кукин поклялся, что он никогда в жизни с этим не разберется. И вообще, абсолютная гарантия, что этого никогда никто понять не сможет.

— Я вам сам переделаю, — пообещал директор. — Никто не подкопается. И переделал.

Сестра Мурадян (нижняя), та, которая весит два центнера и крутит остальных пятерых сестер, переходит в наш номер. Моя жена заменит старшего Слезкина. Гриша Кац пополнит бригаду канатоходца Мурзилкина. Одна моя дочь идет к Мурадянам, а вторая к шпагоглотателям. Тещу устроили кормить тигра, а деверя держать горящий обруч, через который прыгает лев. Сноха дрессировщика пингвинов переброшена к укротителю снежных барсов, а его тетя… Прошу извинить…

…Кто, куда, как… и вообще, что случилось дальше, я рассказать толково сейчас не могу. Вчера сестра Мурадян впервые выжала у меня стойку на лбу. После этого я почему-то плохо все запоминаю.

Но брат-акробат Слезкин-младший еще живой.

Ему поручили сочинять некрологи, и он знает все подробности.

ГОЛУБЕНЬКАЯ, В ЗЕЛЕНЕНЬКУЮ ПОЛОСОЧКУ

Этот худенький, аккуратненький старичок мне сразу не понравился. В ресторане, когда я рассчитывался с официантом, он не сводил глаз с моего бумажника. Затем его плешивую голову я видел везде, где пришлось побывать. И вот теперь сидит напротив в купе. Экая настырность! Притворяется совершенно равнодушным, но явно косит на мой карман. Я демонстративно вытаскиваю бумажник и прячу под подушку. Пусть видит. Куда ему, хилому старцу, против меня? Куда? Да я кашляну — он рассыплется! — успокаиваю себя, укладываясь спать.

Просыпаюсь от ужасного предчувствия. Лезу под подушку — пусто. Взгляд на его полку — пусто. В одних трусах вылетаю в коридор. Ах, он еще здесь. Бросаюсь к нему. Он роняет кошелек. Открывает дверь в ревущую тьму. И…

На станции дежурный лейтенант понял ситуацию с полуслова. Тотчас понеслись радиофицированные машины. Донесения передавались каждую минуту. Грабитель был выслежен, окружен и схвачен. Прыжок с поезда обошелся ему недешево: с многочисленными переломами, под конвоем его отправили в больницу.

Тщательно проверив бумажник, я к своему удивлению не обнаружил какой-либо пропажи. Однако преступник даже в бессознательном состоянии что-то скрывал в правом кулаке.

Медицинские ухищрения не помогали — он не разжимал правого кулака. Уговоры не действовали — он не разжимал правого кулака. Заметив меня в палате, он с нежностью посмотрел на правый кулак и прохрипел:

— Не отдам. Ни за что. Пусть тюрьма. Аутодафе. Не отдам.

Из-под белых марлевых повязок, как у зайца под снегом, торчали блеклые уши. Уши меня разжалобили.

— Ну, успокойтесь, успокойтесь. Я вас прощаю.

— Все равно не отдам, — снова прохрипел он, пошевеливая правым кулаком.

— Я вам, я вам дарю это. — Я показал на правый кулак.

— Не верю.

— Я сейчас напишу дарственную, сейчас, — заторопился я, вынимая авторучку. Он недоверчиво прочел текст дарственной, где подтверждалось, что содержимое правого кулака на веки вечные переходит в его собственность, и хмыкнул:

— А печати?

Я обегал весь город и поставил десять печатей. Пересчитав их, он спросил:

— А нотариус?

Я поехал и привез нотариуса.

— А где свидетели?

Я собрал всех свободных врачей, медсестер и нянек. Все замерли в волнении. Взоры уперлись в правый кулак. Правый кулак медленно разжался. На ладони лежал листок бумажки.

— Да, она, она, голубенькая, в зелененькую полосочку! — шептал он. — Редчайший экземпляр. Такого нет и у великого Никодим Никодимыча. Теперь только у меня самая полная в мире коллекция промокашек.

СТИРАНИЕ ГРАНЕЙ

На симпозиуме проектировщиков-строителей были заслушаны два основных доклада.

Первым выступил Руководитель Проекта «Современная деревня с точки зрения стирания граней между селом и городом». Он сказал:

— Как известно, современная деревня слабо пригодна для культурной жизни. Негде отдохнуть, дома тишь да скука, к соседям далеко. И вообще люди разобщены, автобусы редки, в ларьках и клубе пустынно. Отсутствие удобств — причина пагубного стремления сельского населения в город.

Наш проект сделает жизнь тружеников села приятной и веселой.

Все жители поселятся в одном сорокаэтажном доме. Никаких усилий — везде машины: автоматы, лифты, эскалаторы. К их услугам громадные парикмахерские, магазины, бани, коктейль-холлы и мюзик-холлы. Для физкультурных развлечений — Большая Спортивная Арена со столиками для игры в домино, футбольное поле, велотрек, бассейн с кварцевыми лампами для равномерного загара. Тут же аэрарий и душ из минеральной воды. В отдельных комнатах разместится молочная ферма, где напрокат за определенную плату можно поухаживать за крупным рогатым скотом.

Каждая семья получит благоустроенную квартиру, У каждого на балконе клумба фикусов. На крыше здания чудесный заливной луг. В утренние и вечерние часы там будут пастись комнатные животные. Причем никакого пастуха в старомодном значении этого слова: босиком, на лошади, в майке. Их будет прогуливать интеллигентный товарищ при галстуке, на передвижном электрошезлонге. И играть он будет, понятно, не на какой-то пастушьей свирели, а на концертном рояле фирмы «Беккер», установленном по центру луга.

Конец речи потонул в овациях. Восхищение было бурным и неподдельным.

Вторым выступил Главный Руководитель Проекта «Современный город с точки зрения стирания граней между городом и деревней». Он сказал:

— Как известно, современный город слабо приспособлен для культурной жизни. Негде успокоить нервы, дома телевизор, со всех сторон соседи. И вообще люди скучены, улицы забиты автобусами, в универмагах и кинотеатрах толчея.

Наш проект сделает жизнь тружеников города приятной и веселой.

Все расселятся по небольшим микрорайонам в отдельных домиках. Для каждой семьи предусмотрены огород, фруктовый сад, сеновал, сарай, коровник, конюшня. Никаких машин — везде благотворный ручной труд. Сам пашешь, сеешь, убираешь урожай. В центре микрорайона — площадь. На ней два промтоварно-продуктовых ларька, базарчик, клуб с киноустановкой.

Есть маленькая роща с полянкой, где под звуки свирели пастушата босиком, в майках пасут коров. Там же можно позагорать на солнышке, поиграть в футбол, покататься на лошади, искупаться в ручье. Любители в специальном закрытом ангаре могут напрокат, за определенную плату покопаться в двигателе внутреннего сгорания.

Конец речи потонул в овациях. Восхищение было бурным и неподдельным.

Симпозиум постановил: признать оба проекта заслуживающими внимания.

КОЛ КОЛЫЧ

По паспорту он Николай Николаевич, но в поселке его упрямо величают Кол Колычем.

Он худощав. Чуть сутуловат. Металлические пуговицы потертого черного кителя, очевидно железнодорожного происхождения, застегнуты до подбородка. В лице и фигуре — значительность.

Он частенько посиживает на лавочке возле дома. Его взгляд цепко схватывает уличные события. Он не прочь вмешаться, съязвить. Но более всего он любит в подходящей компании размышлять вслух о себе, о людях, о времени.

— Кажный ноне учится, — иронично говорит Кол Колыч вслед парочке: она с тетрадкой, он с рулоном чертежей. — Кажный ноне учится, — повторяет Кол Колыч громче и строже. — В институты спешат. Время, говорят, такое. Без учебы — человеком не станешь. А я так считаю: для больших успехов — больших образованностей не надо. Я так считаю: главное — умей себя поставить! Меня взять. Какие люди благосклонности добивались! Какое влияние имел!

Нефедов домой приходил. С подарком. Упрашивал. Разреши Витюше. В десятом классе парень. Пусть на каникулах посмотрит, чем батька занимается.

В принципе можно разрешить. И подарок ни к чему. Но так репутацию легко потерять. Значения придавать не будут. Понятно — не позволил.

Чернов техникум окончил. В центральных городах жил. А что он против меня? Да его от одного моего вида трясти начинало.

Инженер Котлов за две улицы здоровался. Вначале важничал. Нос задирал. Кивнет сверху — и того. Но я авторитет утвердил. Стал портфель его проверять. При всех. Ежедневно. Как принялся вытряхивать майки, тапочки, гаечки, бутерброды, бумажки — взмолился.

Чего инженер? Главбух, бывало, идет ручки в брючки. Я ему так и сяк. Улыбается. «Бросьте, — говорит. — Вы ж меня как облупленного знаете».

Знаю-то я тебя знаю, но и ты меня знай!

Кол Колыч обращает строгий взор вдоль дороги. Кривит губы. Грудь, будто мимо воли, выгибается, напоминая ржавый обруч.

— Сам академик передо мной пасовал. Уж я ему показал Кузькину мать. Давненько было, а помню как вчера. Наши все в городе на совещании. Один я на хозяйстве. А тут откуда ни возьмись «Победа». Выходит из «Победы» старичок с бородкой. Шофер на заправку, а он ко мне. Рекомендуется: академик, проездом, любопытно образец своей установки видеть. И, конечно, простите, извините и разное другое интеллигентное сюсюканье. Вообще академика ждали, но не значит, что я должен вот так сразу и расстелиться.

— Допустим, ты, папаша, академик, — говорю небрежно, — но документик не помешал бы. А понятно, какие документы, если он в одной рубашке-распашонке, а пинджак и остальное в машине.

Уж он и доказывал, и просил, и уговаривал. Искал кому жаловаться. Опять доказывал. Я чуть не прослезился. Думала ли моя мамаша, что ее Колька так высоко занесется? Думала ли она, что перед ее Колькой академики навытяжку стоять будут? Что такой жизненный успех выпадет?

Ему, академику, королева английская руку жала и на бархат садила. А я его, академика, в пыли держу. А я его на солнцепеке жарю. Я ему, академику, на «ты» говорю, скамейку отдохнуть не предлагаю. И кондрашка его вот-вот хватит.

Разволновался я. Разволновался от законной гордости. От законной гордости за себя. Ты академик — я тоже не шляпа. У королевы церемониал — у меня инструкция. Не подкопаешься. Мы университетов не кончали — с нас взятки гладки.

Кол Колыч умолкает. Достает портсигар. Мнет папироску. Компания, потупившись, вздыхает.

Они знают — Кол Колыч не врет. Все правда. Ведь Кол Колыч до пенсии служил на проходной маленького сельскохозяйственного заводика вахтером.

СОКОЛИНЫЙ ГЛАЗ

Я ел суп, а он неторопливо, поминутно вращая голову в разные стороны, пил горячее молоко.

— Обратите внимание, — зашептал он. — Слева у раздачи мужчина в синем костюме. Видите — балык! А в меню нет! Это Сидоров. Так и запишем: начальнику планового управления Сидорову В. Г. из-под прилавка индивидуально скармливали дефицитный балык.

Он достал записную книжку и черкнул.

— Конечно, вы кушаете обыкновенную сельдь, атлантическую, ср. солености. Он — балык. Ничего. Ничего. Я все замечаю. Всех вижу. Никто не ускользнет. Я как «Соколиный глаз». Помните: детство, «Кожаный чулок», Фенимор Купер, «Соколиный глаз». Главное — справедливость. Ради нее — все силы, жизнь. Вы и я сельдь атлантическую, он — балык. Не прой-дет!

Смотрите! Смотрите! В коричневом вельветовом пиджаке. Инспектор по кадрам. Сел, ждет. Ага, к нему с тарелками. Вот те на! Самообслуживание! Вы в очереди стояли? Я тоже. К вам представитель администрации подбегал? Нет. Ко мне тоже. А этому гусю — несут. Хорошо, что я Соколиный глаз. Никто и ничто не скроется. Справедливость! Равноправие! Конституционные гарантии!

Он достал книжечку опять черкнул.

— Я уже навел порядок в двух районах. Теперь перебрался сюда. Скоро запоют! От меня не уйдешь. Пока не восторжествует законность, пока не победит честь и правда, — я на посту. Мой глаз не дремлет. Всех насквозь.

Кто, к примеру, в кабинете справа, вон-вон там? Управляющий трестом и его зам! У них обеденный пир. Вдали от толпы, от нас. Брезгают! Смешно. Нашли столовку. Забегаловка! Гуляш, поджарка с макароном. От этого харчо я два дня страдать буду. Я здесь только ради порядка.

Где кормят — в парке! Прекрасно! Не были? Зайдите. Я там всегда. У меня постоянное местечко. В нише возле окна с видом на фонтан. Они меня знают! Директор через весь зал здороваться спешит. Ровно в два столик накрыт, все дымится, и при любой погоде два бутерброда с паюсной, люблю я эту штуку, икрой.

МОЙ ДРУГ ДИРЕКТОР

Мы с директором — друзья.

Когда он проходит мимо по заводу, соседи толкают меня кулаком в бок: «Гляди, твой друг пошел».

Что правда то правда. Так уж получилось. Мы живем на одном этаже. Наши жены бегают друг к другу за разной мелочишкой. А сам я по воскресеньям иногда играю с ним в шахматы и даже ездил на рыбную ловлю. Но от этой дружбы у меня сплошные неприятности. Судите сами.

Все работники получают премию, а мою фамилию директор вычеркивает из списка.

— Конечно, ты хорошо работал, — говорит он, — но нельзя. Скажут, директор своим друзьям премии раздает.

Оформили рацпредложение на троих. Однако мое вознаграждение меньше всех. «Сам понимаешь», — хитро улыбается он.

После болезни добился в завкоме путевки на курорт. Но по просьбе директора мне ее не дали.

— Что ты, — замахал он руками. — Скажут, директорские дружки по курортам разъезжают.

Главный инженер послал делать ненужную работу. И опять виноват я.

— Знаешь, — объяснил он, — мы с главным инженером недолюбливаем друг друга. Подумают, что я с ним счеты свожу.

А недавно на профсоюзной конференции директор заявил, что таких, как я, вообще надо гнать с завода.

— Это был ход, — убеждал потом он меня. — Все поймут, что если я своего друга не щажу, то другим тем более не поздоровится.

Целый месяц я ходил, как потерянный. Что же делать? Уволиться? Поломать стол в его кабинете? Написать письмо в центральную прессу? Я не находил себе места днем. Я не смыкал глаз ночью. И вчера выступил на общем собрании.

— Директор мне друг, — скорбно сказал я. — Но истина дороже. На производстве он еще так-сяк, а вот в быту ускоренно катится по наклонной плоскости. В субботу, к примеру, в нетрезвом виде вышиб лбом дверь моей квартиры.

Недруги оживились. Они тотчас же обвинили директора во всех смертных грехах. Остальные тоже считали своим долгом проявить смелость и принципиальность. Директору припомнили все вплоть до рюмки на новогоднем балу. Его никто не защищал, так как каждый боялся прослыть подхалимом. Собрание решительно поставило вопрос о его соответствии занимаемой должности.

Директор сидел с изумленно открытым ртом.

— Как ты мог? — в отчаянии прошептал он поблекшими губами, когда мы вышли на улицу. — Ты же знаешь, что вышиб дверь главный технолог. У него до сих пор голова перевязана.

— Правильно, — согласился я, — главный технолог. И таким образом я тактично намекнул ему о своем недовольстве. Иначе нельзя. Ты — друг, поймешь, простишь, а он может обидеться и стать врагом на всю жизнь.

ВЕЛИКИЙ СЕКРЕТ

— Такси, такси!

— Ну чего?

— Мне на юго-западный.

— А я на северо-западный.

— Такси. Такси! Мне на юго-западный.

— А я на заправку.

— Такси, такси! Хоть на северо-восточный.

— Мне не туды.

Всё-таки вскакиваю в машину и благополучно добираюсь до ателье.

Свой черный элегантный костюм узнаю издалека. Еще бы! Ведь шьется полгода. Быстро примеряю.

— Пуговички принесли? — неожиданно ошарашивает закройщик.

— Как, еще пуговицы? Времени нет. Заворачивайте. Обойдусь.

— Как обойдусь?! — изумляется закройщик и откуда-то приносит самые модные пуговички.

Выскакиваю из ателье и прямо в будочку чистильщика обуви. Профилактика моим туфлям в такой день небесполезна. Чистильщик лениво перебирает банки с кремом. Я нетерпелив:

— Давай, давай. Пусть кое-как.

— Почему кое-как? Кое-как нельзя, — оскорбляется он и за секунду наводит ослепительный блеск.

Тут меня осеняет. Такси, портной, чистильщик — всюду стоило сказать одно, как делалось наоборот. Кажется, я проник в великий секрет обслуживания.

Решаю немедленно проверить догадку. Заворачиваю к мясному ларьку.

— Любезный, — говорю мяснику. — Организуй килограммчик. Конечно, из костей. Мой Полкан обожает кости. А я обожаю Полкана. Мы будем вместе с ним закапывать их в песочек.

Мясник оторопело взвешивает филе без единой косточки.

Лечу в домоуправление. Ежедневно я умолял сделать ремонт. Теперь держись!

— Знаете, — потягиваясь, рассказываю домоуправу. — Просто чудесно. Просыпаешься: штукатурка падает, как шрапнель, пыль, как пороховой дым. Представляешь себя на поле брани. Бородино. Редут. Французы тут как тут. Мечтаешь. И кирпич — бац по голове.

— Митя, Федя, Ваня, — шепчет побледнев домоуправ. — Мигом на хватеру гражданина. Плачу сверхурочные.

В цветочном магазине я обнаглел.

— Хризантемы, глицинии, ландыши — какая бяка. Я хочу подарить невесте букет верблюжьих колючек и репейника. — И вышел с пышным кустом белых роз.

До парикмахерской я добрался усталым от собственного величия и могущества. Поглаживая свою гордость — густые кудрявые волосы, коротко бросил:

— Брить не надо. Голову под нулевку, — и блаженно закрыл глаза.

Когда я открыл их, в зеркале передо мной сидел щетинистый лысый субъект с перепуганным птичьим лицом.

Как выяснилось, парикмахер еще не усвоил правил бытового обслуживания.

ОПЯТЬ УШЕЛ

Потапов громыхнул щеколдой и вышел на улицу. До открытия кассы оставалось еще полчаса, и он неторопливо побрел мимо зеленых палисадников. Все вокруг было знакомо, каждодневно. И медленно плыли, цепляясь друг за дружку, привычные думы.

Основных мыслей у Потапова было пять. Он их знал наизусть, но от этого они ему не были противны. О поселке (ладный, лес, речка, божье место!), о дочери (в Москву забралась, зачем?), о хозяйстве, о работе, о своей жизни (совсем неплохая, многим завидная).

Над ухом настырно зажужжало:

— Ты бы пропесочил председателя. Пусть засыплет или понасосит лужу.

— Где нам! — страдальчески морщась, двумя руками отпихивал комариную стаю сотрудник районной газеты Валера. — Вы бы, дядя Петя, сами написали. Как голос масс.

— А что, — сказал Потапов, — можно. Это была новая мысль, хотя и не основная. А нового он не чурался.

Потапов за пятнадцать минут до отправления поезда продал десяток билетов и закрыл окошечко. Станция небольшая, тупиковая, всего два пассажирских в сутки. Теперь свободен до 17.00, когда пойдет рабочий состав.

Он пошутил с уборщицей Феней, помог кладовщику, покрутился возле разгружавшегося товарняка и заглянул к свату, жившему неподалеку. Там и пообедал.

Пропустили по стопарику, съели две жирные селедки баночного посола (у них в Москве очередь, у нас сколь хочешь), умяли миску вареной картошки с мясом, запили чайком. После еды чуток подремали.

Вернулся домой к шести. В комнатах было пустынно — старуха загостилась в городе.

Потапов почистил хлев, насыпал свежего зерна курам, поднял две бадьи воды из колодца — долил в бочки, прибил отскочившую планку.

Он вспомнил разговор с Валерой и почувствовал ответственность.

— И впрямь из лужи малярия пойдет или какая другая болезня. Ишь, комарник развели!

Он достал чистую тетрадь. Сел за стол. Почеркал, почеркал: в голове всего много — а в тетради одни клетки.

Потапов свернул козью ножку. Задымил. Задумался. И придумал хитрость.

Он залез на стул и сгреб со шкафа пыльную груду газет и журналов — все больше дочка баловалась. Читал истово, внимательно. Искал всякие критические реплики, материалы «Под острым углом», фельетоны. Полюбившиеся фразы, умные словечки выписывал на отдельный листок.

Работа увлекла его. В муках рождалось прекрасное детище. Он разбавлял газетные строчки своими редкими словами, ловко подставлял в чужие гладкие абзацы предложения о комарах и луже. А концовку о том, куда смотрит райисполком и сколько он не туда будет смотреть, — переписал целиком, решив, что эта штука обязательная, коль повторяется везде.

Немного задержался на заголовке «Лужа и Пчелкин» (Пчелкин — фамилия председателя колхоза) «Пчелкин в луже», «Комар и Пчелкин». Остановился на «Комар, лужа и Пчелкин».

Потянулись будни. Потапов словно забыл о своем произведении. Продавал билеты, хлопотал по хозяйству. Навещал свата.

Но потихоньку его стало одолевать смутное любопытство. Он уже с особым ощущением листал газету и с некоторым разочарованием откладывал в сторону. «Не время, — рассуждал он. — Пока обсудят. А может, приедут, глянут».

Но, примерно, через месяц странная лихорадка охватила его. Потапов уже не ждал газету дома, а бежал на почту. Он обшаривал глазами, сердце замирало, наткнувшись: «Пчелы в мае», «Комары острова Суматра» — и стремительно падало — не то.

Он стал нервным. Ни с того ни с сего поругался с начальником, чего не случалось много лет. И то обида брала его, то казалось — письмо затерялось. Спал плохо, по ночам иногда вставал, находил черновичок — и вновь вспыхивал огонек — красиво писано!

Кончилось лето. Застучали осенние дожди. На душе у Потапова было тяжело, муторно.

И вдруг… Буквы прыгали, далекие, незнакомые. И подпись внешним видом казенная, только на слух собственная. Но все на месте: и комары, и лужа, и Пчелкин.

Он шептал, повторял статью, аккуратно складывал листы и тут же разворачивал, осторожно разглаживая изгибы.

На станции его поздравляли. Колхозники хвалили. А председатель при встрече укоризненно сказал: «Что ж ты, Петр Иванович. Я, что ли, лужу напустил? Кто ж виноват, что река в половодье овраг затопила?»

Потапов ходил именинником. Немного даже очумелый от всенародного признания.

Но постепенно наваливалась страшная пустота. Исчезло ожидание. А все, что было до него, казалось тусклым, незначительным. «Экая глухань, — тосковал он. — Экая скучища. Никаких событий! В этой реке то и хорошего, что утопиться».

Выручил сосед Кузьма: «Кому рассказать — не поверят, — поделился он, гостеприимно распечатывая бутыль самогона. — Кабан-то мой, Борька, вернулся! Неделю как убег, шастал по лесу, а вчера воротился. А с ним заяц-русак и вот эта здоровая такая корова с рогами, которых из заповедника выпустили, — лось. Чего с ними делать? Выгнать? А может, тут тайна научная? Как они за Борькой увязались? Что ли, он им знак подал? Хрюкнул по-особому?»

Хотя после самогона в голове шумело, Потапов не стал откладывать дела в долгий ящик. На стол со шкафа спустились порыжевшие кипы, зашуршали страницы.

На сей раз он тщательно изучал рубрики «Удивительное рядом», «В мире интересного», «Хотите верьте», «Обо всем понемногу». Вояж кабана в лес и чудесное возвращение славно укладывались в заметочку «Блудный сын». Наутро Потапов сфотографировал беглеца с товарищами, и через день два пакета отправились в путь-дорожку: один в областной город, другой в столицу.

Опять жизнь стала многозначительной, глубокой. Сидел ли он в кассе, доил ли козу, спорил со старухой, — это был не просто Потапов, а Потапов, ОЖИДАЮЩИЙ ИЗВЕСТИЙ.

Он снова и снова бегал на почту, вздрагивал от надежды, хворал от сомнений и отчаяния. Он дивился знакомым, родственникам: как живут без большой цели, без ожидания. И без награды. Почти в одно время ему принесли две газеты: в обеих обольстительнейшим киногероем улыбался Борька.

Теперь Потапова в поселке называли не иначе как писателем. Но он не загордился.

Все так же выходил Потапов из дома за полчаса до открытия кассы. И плыли, цепляясь друг за дружку, основные думы, по счету ровно пять. Но он словно взобрался на пригорок. И с него иначе увидел и поселок, и работу (более для увечного, неспособного), и хозяйство (гнешь горб ради желудка!).

Он забросил козу, огород, курей. Часами сидел над чистой тетрадкой (а чего писать не знал).

— Ты, что ли, заради славы маешься? — робко спросила не на шутку встревоженная жена.

— Дура, — печально ответил Потапов, — при чем слава? При чем?

Ему как-то ближе и роднее стала дочь: мотается на электричках, час на службу, два назад, а не жалуется — интерес. Он до отвращения возненавидел селедку баночного посола.

Весенней слякотной ночью, когда стало вовсе невмоготу, он, выпив для храбрости, пробрался на соседний двор. Задобрив собаку принесенной телячьей ляжкой, ковырнул гвоздем замок на хлеве.

Кабан долго и упорно не понимал намеков. А потом, понукаемый ударами, нехотя выбежал за ворота и засеменил к лесу.

«Удивительно, но факт. Опять ушел кабан Борька», — возбужденно писал Потапов.

Неземная музыка звучала в его ушах.

СКАЗКА ПРО БЕЛОГО БЫЧКА

Федя Глухов запил. В последний раз. Так и объяснил: «Отмечаю Последний Запой. Праздник значит. Поэтому и запиваю».

Протрезвев, Глухов отправился к сослуживцу Пузику. В знак безвозвратного прощания с прежней жизнью решил купить у того подержанный «Москвич». «Шофер всегда трезв — ГАИ не обманешь», — рассказывал он всем.

Продал Федя гарнитур, одолжился у родственников, побрился с одеколоном и торжественно прибыл на собственном лимузине. Он катал знакомых и соседей по центральный улицам. Возил тещу брата и свекра сестры на прогулку в степь.

Счастье его было таким полным и всеобъемлющим, что он не знал, как с ним совладать. И… запил.

Протрезвев, Федя отправился к сослуживцу. Грустно сообщил, что теперь ему «Москвич» ни к чему, а наличность важнее. «Хорошо, — вздохнул тот. Но не обессудь… потратился. Буду отдавать по частям».

Вернулся Федя домой, посмотрел по сторонам — пусто.

Горе его было таким полным и всеобъемлющим, что он не знал, как с ним совладать. Он посоветовался с друзьями. И… запил.

Протрезвев, Федя отправился к Пузику. «Как же так, — дрожащим голосом спросил он, — у тебя и деньги и машина, а у меня — нуль?»

И опять он катал знакомых и соседей по центральным улицам. И опять поехал на прогулку в степь. В степи под лопухами в ромашках увидел девушку. Она гадала: «Любит — не любит — за руку возьмет — к черту пошлет». Выходило — «за руку возьмет». И действительно, остановил Федя машину и взял за руку.

Любовь его была такой полной и всеобъемлющей, что он не знал, как с ней совладать. Он советовался с друзьями. Искал ответа в художественной литературе. И… запил.

Протрезвев, Федя отправился к Пузику. Без слов поставил автомобиль. И пешком побрел в степь.

Под лопухами в ромашках сидела девушка… с другим.

Разочарование его было таким полным и всеобъемлющим, что он не знал, как с ним совладать. Он советовался с друзьями. Искал ответа в художественной литературе. Ходил к бабке-ворожее. И… запил.

Тут он впервые увидел белого бычка. Бычок лежал на берегу величавой реки Иртыш в окружении кокосовых пальм и жевал мимозы.

Протрезвев, Федя испугался. И от страха… моментально запил.

Тогда он вторично увидел белого бычка. Бычок приветливо махнул коротким хвостиком и залез на баобаб.

Федя задрожал.

— Завязываю, братцы, — объявил всем. — Покупаю машину. Шофер всегда трезв.

Собрал волю в кулак.

Побрился с одеколоном.

И… запил.

В последний раз. Так и объяснил: «Отмечаю Последний Запой. Праздник значит. Поэтому и запиваю».

СЮЖЕТЫ ЗА ПОЛТИННИК

Автор трагедии Геков и писатель-юморист Чуков мирно жили по соседству, дружили и сотрудничали в одном и том же местном издательстве «Подожди». Геков, нервный, взъерошенный, прятался за огромными очками. Чуков, круглый, шумный, постоянно надувал мясистые щеки, чтоб казаться больше самого себя.

После завершения драмы «Смерть в курятнике» Геков находился в полосе творческого бессилия. Конкурирующий старик Шекспир, пользуясь преимуществом в дате рождения, расхватал лакомые трагедийные кусочки. Чуков был, примерно, в такой же ситуации. Великие сатирики съели все смешное, а пережеванное не столь приятно.

В поисках сюжетов месяцами сидели они у аккуратной дыры в заборе кооперативной дачи, интенсивно наблюдая жизнь. Но испытанное средство не помогало.

И тут их навестила блестящая идея.

Скоро в газете «Вечерний звон» появилось два объявления. Каждое обещало пятьдесят копеек. Одно — тому, кто откроет трагедию своей жизни, второе любому, кто расскажет комедию. Указывались адреса и время приема.

В назначенный срок к Гекову зашел человек в цветной феске с проволочной клеткой, болтающейся на шее.

— Нет повести печальнее на свете, — сказал он. — Был у меня дрессированный бегемот Мока. Вы, наверное, видели: известный номер — бегемот играет на скрипке и жонглирует кастрюлями. Европа, Азия, аплодисменты, ангажементы. Конечно, играл на скрипке я сам, но держал ее он — это совершенно точно. И вдруг нелепая мысль: продать бегемота и купить сиамского кота в паре с гималайским медведем. С медведем я не поладил, кот убежал. Остался подарок друзей — попугай. Но кто сейчас слушает попугая! — он жалобно втянул запах кухни.

Пока дрессировщика кормили борщом, обиженный поэт-песенник жаловался на прессу. Его лирической песенке «Стоят валы карданные» газета посвятила язвительный фельетон. В отчаянии он хотел утопиться.

Томный, плаксивый юноша поведал древнюю неинтересную историю с неверной возлюбленной.

Геков за такие сюжеты отказывался платить, но юнец наполнил дождевую бадью слезами и добился своего.

Растолкав животом толпу, первым к юмористу ворвался дебелый весельчак. «Ха-ха-ха!» — заорал влетевший следом попугай и, взглянув на Чукова, надул щеки.

— Был у меня дрессированный крокодил Мика, — задыхаясь от смеха, сказал толстяк. — Популярное ревю: крокодил поет частушки, а заяц аккомпанирует на бубне. О, боже! Какие хлопоты! Ванны, массажи, пассажи, что ни вечер, сами понимаете, новый заяц. Наконец-то я сбыл чудовище и приобрел эту прелесть. Доходов больше! Никаких забот! И вообще, оказывается, попугай — душа любого общества! Хи-ха-ха!

За ним прорвался молодой поэт с нарисованной седой прядью.

— Коллега, вы знаете лирический стиш «Затарахтела мотовозка?» Нет? Теперь узнаете. Вчера появилась разгромная рецензия. Я устал давать автографы.

После краснощекого юноши, горланившего: «Весел я… Милая покинула меня…» зашла городская знаменитость Жоржик. Он спел фривольный куплетик и, звучно щелкнув себя по темени, а затем по косяку двери, попросил целковый на расходы. Чуков видел в нем ходячую комедию и рубль дал. С такой же просьбой Жорж был у Гекова. Тот тоже не отказал, считая его живой трагедией.

В субботу, как обычно, писатели встретились в уединенном кафе. В ожидании обеда обменялись папками с уловом свежих пятидесятикопеечных сюжетов.

На них было смешно и грустно смотреть.

ДЕМОНСТРАЦИИ

Свое рождение я непроизвольно продемонстрировал отчаянным криком.

В дошкольном возрасте я разбирал игрушки на винтики, демонстрируя любознательность. Прыгал с кровати на диван, демонстрируя подвижность. Произносил непонятные иностранные слова, демонстрируя ранние способности.

Мое поведение вызывало умиление. И от бессознательных демонстраций я перешел к сознательным.

В школе я чинно сидел за партой, демонстрируя усердие, передвигался мелкими шажками, демонстрируя послушание, заучивал нудные стишки, демонстрируя прилежание.

В высшее учебное заведение я поступил, демонстрируя желание образования.

Я посещал субботники — демонстрируя сознательность, не пропускал лекции — демонстрируя старательность, хорошо сдавал сессии — демонстрируя жажду знаний.

Демонстрируя любовь, я женился на знакомой девушке. Демонстрируя терпимость, целовал тещу. Демонстрируя домовитость, покупал мебель.

В проектном институте я, не разгибаясь, чертил что попало, демонстрируя работоспособность. Листал справочники, демонстрируя деловитость, ходил на рыбалку, демонстрируя общность интересов с подчиненными, угощал в ресторане начальство, демонстрируя широту натуры, задерживался допоздна в кабинете, демонстрируя трудовую вахту.

Дома меня боготворили. В обществе я слыл совершенно очаровательным. В институте — абсолютно незаменимым.

Но однажды я заболел. Попал в больницу. Перепугался. Задумался.

Думал о многом. Что помираю. Что по-настоящему не жил. Что проку от меня людям не было. И даже о работе.

И нечаянно придумал. Придумал одну штуку. Она сделает проектируемое сооружение дешевле и удобней.

От радости я выздоровел. Побежал на работу. С жаром объяснил. Мне в ответ: «Лишнее. Проект утвержден. Смета согласована. Премия на подходе».

Я возмутился.

Я ставил вопрос на техсоветах. Собирал комиссии. Добивался в главке. Писал в министерство. Впервые я беспокоился о деле. Доказывал. Боролся. Мне изменяла выдержка. Я обзывал коллег — технократами, руководство — бюрократами, всех вместе — казнокрадами. Я признался семье, что не терплю тещу, разлюбил жену, презираю трельяжи. Я не заботился о внешних приличиях, перестал посещать рыбалку, не сиживал в ресторанах.

Вечерами я корпел над расчетами, ночью над чертежами. И кое-чего добился!

Зато начало пошаливать сердце.

Сдали нервы.

Дома меня не выносили. В обществе считали несносным. В институте прослыл склочным.

Мое поведение вызывало всеобщее возмущение. Знакомые били тревогу. Ко мне посылались целые делегации. Шли друзья, родственники, сослуживцы. Они взывали к моей совести, напоминали о блестящем прошлом. «Не губи себя, одумайся, — заклинали они. — Вернись к порядочной жизни. Кончай демонстрации!»

БУРБУДЮК

— Давай Новый год встретим у Фигляровых, — предложил я жене. — Григорий еще летом прожужжал уши. Вчера звонил ему: молчит — чувствую не хочет навязываться, но ждет.

С Фигляровым я когда-то учился в институте. Виделись мы редко. Но относились друг к другу с симпатией.

По дороге на дачу, а приглашал он именно на дачу, я рассказывал.

— Жаль, что вы мало знакомы. Обворожительная пара. Все не так, как у других. Неординарно! Свежо! Гришка студентом зимой и летом ходил в полосатых панталонах и импортных шиповках на босу ногу. На шее носил камень-талисман с дыркой. Конспекты писал гусиным пером, и не в тетради, а на полях журнала «Амбарный вредитель». «Надо утвердить себя как личность! — как-то признался он мне. — Тяжко, но надо».

Мы зубрили английский — он слово «чемодан» на 130 языках. Мы коллекционировали марки — он фотографии крокодилов. Дома завел зверинец. У него живут очаровательный козлик, чижик, собачка. Чижик привязан за лапку в коридоре, собачка висит в клетке над окном, козлик или гуляет или дрыхнет на двуспальной кровати. Сами же они спят на полу между фикусами под аккомпанемент записанного на пленку рыканья льва.

Расплатившись с таксистом, по глубокому нетронутому снегу пошли к даче. Она стояла безжизненная, заколоченная. Мы обошли ее со всех сторон. Для верности постучали в окна. Придирчиво осмотрели каждую щель, подозревая подземный ход. А вокруг — ни души. Только вдали сосны, как декорация к опере.

— Ничего, придут, — бодрясь, успокаивал я. — Он и на работу вечно опаздывает. Зато вместо «здрасте» трется с каждым щека о щеку, обожает свиные сардельки в яблочном повидле и держит в бороде гнездо канарейки.

Однако жена, вначале заинтригованная, постепенно мрачнела. Сумерки сгущались. Темнело. Лес, насупившись, подбежал к ограде. Вконец расстроенные, мы опять обошли дачу со всех сторон. Опять стучали в окна, смотрели в щели. И по собственным следам, вздрагивая от шорохов, двинулись обратно.

Новогодний час мы встретили на завьюженном шоссе, ведущем в город.

На следующий день я не выдержал и отправился к Фигляровым на квартиру. Дверь отворил вымуштрованный постаревший козел.

Здесь как будто ничего не изменилось. Но все почему-то казалось менее приятным. В комнатах пахло козлятиной, пудель в клетке почему-то выглядел уснувшим навеки, а когда, чтобы повесить пальто в холодильник, (так полагалось в этом доме) пришлось прыгать через диван и ползти, — мне тут определенно не понравилось.

Самого хозяина я нашел под сенью фикусов в гостиной. Фигляров лежал на полу в белесоватой луже. Грудь его судорожно вздымалась. Рядом стояли молочные бутылки.

Выслушав меня и отдышавшись, он гордо пояснил:

— Ртом каждый дурак может. Я ем носом. Только носом. Вот выпил пол-литра кефира.

Что касается вчерашнего, то твои претензии необоснованны. Я действительно приглашал тебя. И точно — на Новый год. И правильно — на дачу. Но я думал — всем известно, что я отмечаю Новый год по календарю древних бурбудюков — 21 августа.

ЖЕРТВА

«Любимый город может спать спокойно и видеть сны». А я в столицу. Решено. Пора двигать науку. Вчера по телефону подтвердили: Ждут. Квартира. Лаборатория. Тема. Диссертация. Блеск!

Здесь возражать не станут. Основное условие: подобрать замену — я выполнил. Несколько лет выбирал. Год втайне подготавливал. Уверен — заместитель на высоте.

Итак, последняя формальность. Я достаю из ящика стола давно заготовленное заявление на увольнение. Бегло просматриваю. Ставлю дату. Прощальным взглядом окидываю кабинет. И тут в груде свежей корреспонденции натыкаюсь на конверт с удивительно знакомым почерком. Кручу, верчу. Моя фамилия. Обратного адреса нет. Странно.

Распечатываю.

«Дорогой Павел, наверное, мое письмо для тебя откровение. Но надо объясниться. Мы уже взрослые. Ты всегда был всеобщим баловнем и не понимал, что ради тебя жертвуют своими интересами. Ты не замечал, что я твой добрый гений и твоя жертва».

Письмо было длинное. Я прочел его раз, два, а затем просто выхватывал отдельные строчки, все еще не в силах поверить написанному.

«Помнишь, когда тебе ужасно захотелось иметь деревянную лошадку, на которой мы ездили в коридоре, то на следующий день она была твоей. Меня уговорили подарить ее. Ведь тебя надо жалеть. Ты такой худенький, умный, будущая надежда нашей лестничной клетки…

…В школе, чтоб ты мог спокойно решать задачки, я брал на себя твои дежурства, бегал на физкультуре марафонские дистанции, признался, что вышиб окно, которое разбил ты. Я понимал — тебя надо щадить.

…Когда в институте ты влюбился в Эллочку и она отвлекла тебя от лекций, я мужественно взял инициативу на себя. Я водил ее на футбол и в кино. Покупал ей подснежники, мороженое, конфеты. Я сам чуть не женился на ней, пожертвовав любовью к Вере.

…На распределении я выбрал единственное направление на Север, чтоб, упаси бог, тебя не послали туда, где можно простудиться.

…Я взял на себя всю черновую работу. Ездил за тебя в командировки.

…Я уступил трехкомнатную квартиру.

…Я купил мотоцикл, чтоб ты не страдал от автобусной толчеи.

…Уезжаю. Оказываю последнюю услугу. Чувствую, что могу повредить твоей карьере. Сейчас со мной чаще советуются, чем с тобой. Это может плохо кончиться.

Прощай. Твой Миша».

Я долго сидел, обхватив голову руками. Миша. Миша! Конечно, я кое-что замечал. Кое о чем догадывался.

Я помню злополучную лошадку. Целыми днями я ездил на ней в нашем темном узком коридоре меж пыльных ящиков. А в это время во дворе разыгрывались схватки краснокожих индейцев с бледнолицыми братьями. Помню разбитое окно. Я надеялся, что в наказание меня переведут в параллельный класс к любимому учителю. Эллочка! Может, я и добился столь малого, что ее нет рядом. Распределение! Сорвалась задуманная научная работа. Мечта о северном сиянии, хрустящем снеге, оленьих упряжках… А ужасный мотоцикл, от которого полдня трещит в ушах. Я забыл, когда гулял пешком, видел город, общался с товарищами.

Горестные мысли сменяли одна другую. Из большого зеркала на меня печально смотрела сгорбленная, тщедушная фигура.

Мой внешний вид меня возмутил. Наполнил злостью. Я даже приподнялся.

Нет! Нет! Нет! Прекрасно! Уеду! Начну сначала! Уйду в общежитие. Буду бегать по утрам, тягать гантели. Заведу новых друзей. Вникну в работу. Замотаюсь по командировкам. Все создам себе сам! Все!

Я встал. Схватил заявление. Шагнул к двери. И тут же вернулся, бессильно опустившись на стул.

Ходить было бесполезно. Ведь как раз Мишу я готовил в свои заместители.

ПОСТОЯНСТВО

Он родился в самолете. В пятичасовом рейсе из «А» в пункт «Б».

На первое время его отвезли к бабушке. Потом на время к тетушке.

Временно отдали в ясли, затем в детский садик. В семь поступил в школу. Перешел в соседнюю. Перевелся с математическим уклоном. Закончил английскую.

В детстве имел временных друзей. Время от времени (до первых котят) заводил кошек.

В студенчестве временно работал лаборантом, чертежником, грузчиком, инструктором по плаванью, распространителем билетов, воспитателем. Временами замещал корову, быка, льва, медведя в спектаклях государственного драматического театра. Брал на короткое время белый костюм для свиданий. И одалживал на продолжительное время деньги.

Уехав по назначению, получил временную должность. Пользовался временными нормами. Создавал временные проекты. Строил временные сооружения. Уволился. Устроился.

Временно прописался в общежитии. Снял на время комнату. Временно (на год) въехал в квартиру товарища. Взял напрокат стулья, стол, шкаф, ковер, холодильник, телевизор, ложки, вилки, шлепанцы, электролампочки.

Одно время влюбился в табельщицу. В то же время встречался с учительницей. Увлекся конструкторшей.

Женился. Разошелся. Сошелся.

Переехал на Дальний Восток. Сманил экономистку.

Разругался. Списался.

Перебрался в Прибалтику. Нашел журналистку. Потерял.

Вступил в кооператив. Вышел.

На время купил «Запорожец». Продал. Купил «Москвич». Продал. Временно приобрел «Жигули».

Временно лег в госпиталь. Краткосрочно посетил больницу Боткина.

На кладбище ему отвели временное место. Как и всем в конце XX века.

ИСТОРИЯ ОДНОЙ ЛЮБВИ

Саша Худяков, скромный, лет тридцати лысеющий шатен, был окончательно разочарован в семейной жизни. И дело даже не в том, что его жена, некогда тоненькая первокурсница Лизочка, оказалась толстощекой домашней хозяйкой. А в ее постоянной занудливой ревности.

— Ты опять уткнулся в телевизор (книгу, газету, тетрадь), — обиженно спрашивала она. — Конечно, я не твоя Роза (Валя, Тоня, Вера, Соня).

— Какая Роза? — вяло интересовался Худяков.

— С которой в августе 1953 года шлялся турпоходом по Крыму.

— А, — напрягал он воображение.

— Она еще вместо нарзана столичной хлебнула на привале, а потом ты ей рюкзак помог нести, а она сказала: «Спасибо вам, Саша», — сам рассказывал, никто за язык не тянул.

— Да, да, — оживлялся Худяков, — ну и что?

— Изменщик, — начинала плакать Лиза. — Боже мой, какой изменщик, — захлебывалась она в рыданьях.

— Не изменщик — изменник, — автоматически поправлял Саша. — И я тогда тебя не знал. Я был в девятом классе…

«Бежать, бежать, бежать, — в отчаянье думал он, — босым, голым, на край света, в шалаш, только бы скорее».

Однажды утром, как обычно втискиваясь в переполненный автобус, он заметил у ближайшего автобусного окошечка очаровательное девичье лицо. Худяков мог поклясться, что девушка с любопытством и интересом обернулась к нему. Он не придал этому особого значения, но на следующий день постарался ровно в семь быть на остановке. Теперь уже сомнений не было. Она действительно смотрела на него и улыбалась.

Так продолжалось целый месяц, пока Худяков не понял, что влюблен и, что она, пожалуй, отвечает взаимностью.

Потянулись дни безоблачного счастья. Короткие минуты свиданий придавали Худякову уверенность и спокойствие. Когда жена в очередной раз кричала «изменщик», он уже не сердился. Чего там, коль правда! Нет, они не сказали друг другу еще ни слова (иди-ка протолкнись в автобусе из микрорайона), — но разве глаза разговаривают хуже?

На работе у Худякова спорилось, и домашние склоки не действовали столь угнетающе. Теперь у него есть выход. Он хозяин положения. Однако следует все вычислить.

Выглядит она молодо, значит, живет с родителями, соответственно — собственной квартиры не имеет. Если он уйдет от жены, то тоже лишится жилплощади. То есть надо подыскать сносную комнату — считай из зарплаты минус тридцать, а то и тридцать пять рублей. Сюда же минус двадцать пять процентов, потому что Кольку Лиза не отдаст. Десятка старикам. Сколько же у него останется из ста двадцати рублей?

Конечно, лучше подождать полгодика: либо его повысят до начальника отдела на кирпичном заводе, либо он уйдет на фабрику фаянсовой посуды, где обещают сто пятьдесят рублей.

Пока он занимался подсчетами, девушка исчезла. Автобус в семь часов, семь десять и даже семь двадцать — последний срок, который мог себе позволить Худяков, чтобы не опоздать на службу, приходил без нее.

Он переживал не на шутку. Исхудал, под глазами легли круги. Даже жена всполошилась и выбила ему путевку в почечный санаторий. Но на курорт он не поехал. Потому что снова увидел ее, когда она с маленькой девчушкой, очевидно, дочкой, садилась в третий трамвай. Это было ему не совсем по дороге, но он стал ездить тройкой.

Опять они улыбались друг другу. И не единожды она как-будто хотела ему что-то сказать, во всяком случае делала знаки, приглашая поближе, — да где тут! И зачем? К чему поспешность! Разве он наглец? У него серьезные намерения.

Ребенок, — размышлял Худяков, — немного усложняет задачу. Теперь надо искать две комнаты и желательно возле детского сада. К тому же девочку необходимо удочерить. И вообще нужно, наверно, перебраться в другой город. Он спишется с друзьями, осмотрится, притрется, а затем вызовет ее.

В июне Худякова назначили начальником отдела. С прогрессивкой (завод перевыполнял план) его месячный заработок подскочил до ста семидесяти рублей. Но окончательное объяснение он все-таки отложил. Во-первых, при таком служебном варианте нет смысла переезжать, во-вторых, нет подходящей квартиры, в-третьих, пора обновить гардероб.

И хорошо бы отложить кое-чего. Провести отпуск у моря. Ни в коем случае в Доме отдыха. Там эти самые культурники… Он представил ее в объятиях мускулистого с усиками массовика, и от обиды перехватило дыхание. Как она смеет изменять ему, ушедшему от жены и детей?!

Два дня он не смотрел в ее сторону. Потом простил.

Жизнь была прекрасна. Он накупил модных галстуков. Усиленно посещал группу здоровья. Расчесывался на косой пробор. Жена не докучала — он не обращал на нее внимания. Невеста не обременяла. Зато любовь окрыляла и возвышала. Он незаметно для себя возвысился до уровня своего непосредственного начальника. «У меня тоже такой бабец есть, — однажды сообщил он главинжу, — вашей Варваре Петровне сто очков даст».

В теплое солнечное воскресенье, прогуливаясь с Колькой по зоопарку, он столкнулся с ней лицом к лицу у вольера с грязными белыми медведями. Они остановились, не в силах побороть внезапного смущения.

Это была судьба. Обменное квартбюро, чужой ребенок, поездка в Сочи, томный вальс при луне в ресторане «Кавказский аул».

Он затравленно посмотрел в яму, где мишка, пуская пузыри, когтистой лапой чесал живот. И ему захотелось сию же минуту прыгнуть в его объятия.

Жили они с женой долго и умерли в один день.

ИСПОРЧЕННЫЙ ВЕЧЕР

Я спустился на улицу. Темнело. Кружился в веселом танце снежок. Хотелось курить. Я похлопал по карманам — конечно, спички по обыкновению забыл дома.

Я поднял воротник своего модного, столичного пошива пальто, обнажая ярлычок с названием фабрики и артикулом 944. Что-то напевая, бодро зашагал к автобусной остановке.

Приятные мысли теснились в голове. Жизнь все-таки великолепная штука. На службе меня сегодня похвалил начальник, жена от избытка чувств подарила чудесную, нейлон с шерстью, рубаху, дочка (кстати, моя копия) принесла за четверть табель с пятерками.

Тут подошел он. Ласково всматриваясь, будто узнавая, спросил: «Прикурить не найдется?» И, виновато похлопав по карманам, пояснил: «Хочется курить, а спички по обыкновению забыл дома».

И затерялся в толпе.

В ожидании автобуса я меланхолично застыл на асфальтированном пятачке. Я стоял задумчиво, значительно, как центр земли, единственный и неповторимый, А вокруг симметричные микрорайоны (типовой проект № 1), пятиэтажки (типовой проект № 1), детские площадки (типовой проект № 1), магазин (типовой проект № 1), школы (типовой проект № 1).

В близнецах-пятиэтажках (типовой проект № 1) — близнецы-окна (140×137). Во всех окнах — типовые картины. При неярком свете двухлампового торшера (артикул 144) на стульях (артикул 244) и диванах (артикул 344) сидят люди и смотрят по телевизору (артикул 444) один и тот же фильм (артикул 544). А в окнах кухонь газовые плиты (артикул 644), на которых кипит вода в чайниках (артикул 744) и в кастрюлях (артикул 844) доваривается борщ (80 граммов свеклы, 80 граммов капусты, 20 граммов томат-пюре, уксус 3-х процентный 8 граммов и т. д. по рецепту).

Он отвлек меня от созерцания окон. Дружелюбно улыбнувшись, доверительно сказал: «Жизнь все-таки великолепная штука. На службе меня сегодня похвалил начальник, жена от избытка чувств подарила чудесную, нейлон с шерстью, рубаху, дочка (кстати, моя копия) принесла за четверть табель с пятерками».

Я вздрогнул. Молочные бутылки в сумке, я ехал за молоком, потяжелели втрое. Микрорайоны угрожающе сблизились.

Автобус, казалось, никогда не подъедет. Чтоб отвлечься, я принялся лихорадочно сочинять жалобу в газету о работе транспорта.

И снова появился он, расстроенно бормоча. «Понимаешь, еду за молоком. Взял бутылки. А автобус, кажется, никогда не подъедет. Чтобы отвлечься, уже начал сочинять жалобу в газету о работе транспорта».

Земля медленно плыла у меня под ногами. А он стал рядом, зябко поднял воротник модного, столичного пошива, пальто, обнажая ярлычок с названием фабрики и артикулом 944.

ТРЕТЬЯ ТОЧКА

— Ну и что?

— Как что? Слушай еще раз. Дома, на работе, в трамвае предпочитаешь сидеть или стоять?

— Сидеть.

— Ага! Весь смысл в этом. Наше тело имеет две точки опоры — две ноги. Центр тяжести неустойчив. Им трудно. Тратится масса энергии, подрывается здоровье.

Появляется необходимость распределить груз на три точки. Это желание неотвязно преследует нас. Мешает насладиться существованием. Вся жизнь человека, если присмотреться, поиски третьей точки. И я нашел выход. У чело-века дол-жна бы-ть тре-тья но-га! Жизнь станет прекрасной и удивительной. Мы будем меньше уставать, больше размышлять, уйдут заботы, продлится молодость. Подумать только! Не надо искать приставное стуло в театре, свободную ступеньку на стадионе, прятаться в газету от вошедшей в автобус старушки — ведь у нее есть третья нога!

— Грандиозно! Целая революция! Переворот! Впрочем, постой. Не кажется ли тебе, что нечто такое уже было? А? Не шаг ли это назад — к обезьянам?

— Что для нас обезьяны? С ними разговор короткий. Они любят висеть на хвосте…

— Что ж, если так…

— Именно так! И только так! Форсирую подготовку. Поднимаю прессу. Организую комитет «Человечеству третью ногу». Составляю декларацию. Провожу социологическое исследование. Получаю медицинское заключение. Генетическое подтверждение. Разрешение правительства. Одобрение ООН. Пробиваю строительство заводов, реорганизацию транспорта, увеличение производства обуви. Как видишь, все предусмотрено. Пора искать добровольцев-троеножцев.

— Что ж, счастливо, но погоди. Каким образом? Каким образом ты сделаешь эту ногу?

— Э, ерунда! Дело специалистов. На такие мелочи меня не хватает.

ПРОСИКОВ И ПРЕЛЕСТНАЯ ГАЛАТЕЯ

Сергей Антонович Просиков поселился в городе недавно. Всего полгода, как он получил лестное предложение возглавить новую лабораторию научно-исследовательского института.

Сутками, забыв обо всем на свете, он следил, как пляшут кривые осциллографов, чертят острия самописцев, мигают контрольные лампочки. Он уже сделал три открытия. Он был на верной дороге к разгадке оранжевой вспышки — главной проблемы тематического плана.

Работа была интересная. Вот только город… Города Просиков не воспринимал. Пестрые толпы пляжников, вечная зелень, нестандартные, с башенками, строения раздражали его отсутствием целеустремленности. И еще море. Бессмысленное, нецелесообразное. «Зачем столько воды, пены, шума по пустякам», — неприязненно думал он, невзначай попадая на берег.

Во всем городе кроме лаборатории у него было лишь одно приятное местечко. Как-то, прогуливаясь в тупике пригородных улочек, он набрел на забытый скверик. Этот уединенный уголок как никакой другой отвечал его стремлению к покою и отрешенности.

Просиков зачастил сюда. На скамейке изучал материалы симпозиумов, ел бутерброды, почитывал литературу. С беллетристикой Сергей Антонович знакомился по собственной аналитической методе. Открывал книгу с середины, пролистывал до конца, затем путем интегрирования восстанавливал начало.

Однажды весенним днем Просиков наткнулся на пушкинское «Я помню чудное мгновенье». Машинально повторил строчки и… вдруг почувствовал чье-то постороннее присутствие. Сергей Антонович испуганно повернулся. Действительно, возле скамейки на невысоком постаменте стояла прелестная мраморная девушка.

Он поднялся и осмотрел соседку со всех сторон. Она была очаровательна.

После этой находки жизнь Просикова стала полнее. Теперь он не был одинок. Теперь он мог делиться мыслями с Прелестной Галатеей.

Да, он ее назвал Прелестной Галатеей по ассоциации с древней мифологической историей, услышанной в детстве. — «Ты понимаешь, Галатея, — шептал Просиков, — ученому необходимо иметь дома хотя бы небольшой, скромный синхрофазотрон. Чтоб проверить вдруг возникшую гипотезу». Или в раздумье: «Понимаешь, Галатея, спонтанные процессы нейтрино неэффективны. Мы сделаем иначе».

Шло время. Сергей Антонович так привык к своей молчаливой собеседнице, что уже не представлял жизни без нее. Ее воздействие на себя он считал загадочным. Она не знала формул, не вступала в дискуссии. Но после свиданий с ней формулы уточнялись быстрее, а теории приобретали стройность и законченность.

Однажды, обмозговывая предстоящий эксперимент, Просиков задержался в сквере до рассвета. Когда из сотни вариантов он выбрал оптимальный, светало. Было тихо. Торжественно. Празднично. По гофрированному морскому подносу огромным рекламным апельсином катилось солнце.

И в его лучах он внезапно увидел то, чего не замечал ежедневно. Потеки на белоснежном мраморе, темные пятна, щербинки, глубокую кольцевую трещину на запястье — будто рану, которая болью и нежностью отозвалась в сердце. Жалость и нежность, собранные воедино, вступают в химическую реакцию. И Просиков полюбил…

— Я люблю тебя, — сказал он, обнимая ее за чуть согнутые ноги. — Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя, — он был готов повторять эти три сладко звучащих слова энное число раз в энной степени, стремящейся к бесконечности.

Потекли дни, насыщенные незнакомыми ему фантастическими переживаниями. Каждую свободную минуту он проводил с ней. От этого страдало дело. Страдал и он.

Но перед ней он скрывал растерянность. «Я напишу заявление куда следует. Соберу визы, подписи. Добьюсь твоего перевода из мелкозернистого мрамора в плоть и кровь».

Однако куда писать, Просиков не знал. Перебирая стершиеся детали старой мифологической истории, он с трудом вспомнил фамилию ваятеля, оживившего Галатею. Тут же объявил розыск и… получил извещение.

Нарушая врожденную деликатность, Просиков без стука влетел в распахнутую дверь.

— Мне нужен Пигмалион!

— Это я, — не поднимая глаз, сказал седой как лунь старец.

— Правда, что вы полюбили изваянную вами Галатею и оживили ее?

— Был такой случай, — небрежно согласился Пигмалион.

— Я тоже! — закричал Просиков. — Я тоже.

— Что? — спросил Пигмалион. — Что — тоже?

— Я тоже полюбил Прелестную Галатею. Я тоже хотел бы оживить и жениться.

— Любопытно, — сказал скульптор.

— Глафира, — позвал он.

В дверях показалась пожилая блеклая женщина.

— Глашенька, окажи любезность, принеси по чашке кофе.

— Это ваша Галатея? — смутно догадываясь, спросил Просиков.

— Да, она.

— Нет, моя лучше, — с оттенком превосходства произнес Сергей Антонович.

— Ха! — усмехнулся Пигмалион. — Да моя Галатея была верхом совершенства! Чудо из чудес. Вы попробуйте сохранить произведение искусства, которому нужно рожать детей, варить обед, обстирывать семью, ругаться с домоуправом.

— У меня будет иначе. Только помогите. Оживите ее, — страстно и заискивающе просил Просиков.

— Оживить? — пожал плечами Пигмалион. — А надо ли?

— Поймите, я люблю ее. Ну зачем ей стоять в сквере?

— Ваша целеустремленность делает вам честь, но ваша самонадеянность… — покачал головой Пигмалион.

— Каждый велик на своем месте.

Будто осененный предвиденьем, он внимательно, с профессиональной дотошностью оглядел Просикова.

На губах заиграла ироническая усмешка.

— Почему бы тогда, коль вы ее так любите, самому не превратиться в монумент? А я поставлю вас рядом, и будете вместе навечно.

Оглушенный советом, Сергей Антонович до петухов просидел на скамейке. Он думал. Взвешивал про и контра. Дифференцировал. Интегрировал.

Понятно, он не оставит оранжевую мечту. Но потом… Потом…

Он решился…

Он не мог сказать точно, сколько дней, ночей не выходил из лаборатории, сколько раз валился от усталости на доброжелательный бок синхрофазотрона. Но он добился своего. Он добился своего, Сергей Антонович Просиков!

Пигмалион явился, когда Просиков принимал ванну. В туго набитом саквояже лежали инструменты.

— Я готов выполнить условие, — деловито сказал скульптор. — Как желаете выглядеть? Как подруга — с лепесточками или в костюме?

Сергей Антонович покраснел и стал демонстративно натягивать праздничную черную пару.

А через месяц рядом с Галатеей вырос величественный гранитный Просиков, увенчанный лавровым венком лауреата.

Он вел скромное существование в сквере. Отдыхал от лабораторных бдений и наслаждался лицезрением любимой. Ему впервой открылась красота спящего города с ночниками звезд над остриями башен. Он дивился хрупкости алых пионов, вслушивался в говор моря. Мир неожиданно предстал огромным, полным значения.

— Как чудно оттеняет мраморную богиню эта гранитная глыба! — восхищались прохожие.

Так продолжалось бы бесконечно. Только однажды он обнаружил, что оранжевое зарево над Институтом исчезло. Он, он зажег его там! И теперь почему-то оно погасло!

Мир, открытый им, потускнел. Он чувствовал себя одиноким и ненужным. Ему снились лабораторные стены, хороводы формул, опыты. Ему отчаянно хотелось того, чему он служил всю жизнь.

Не отрываясь, всматривался он в небо над лабораторией. И утро приносило новые тревоги и вопросы.

— Неужели не могут наладить? Перепутали? Не доделали? Не разобрались?

Отдохнувший мозг работал лихорадочно и упоенно. Рождались идеи. Монтировались схемы. Возникали доказательства, гипотезы. Он безошибочно перебирал числа, подставлял, выводил.

И рвался на испытательный полигон…

И пытался проверить.

И стремился доказать.

… Когда Пигмалион навестил Просикова, он понял все без слов.

Пигмалион легко ударил по граниту волшебной палочкой. Не веря своему счастью, Сергей Антонович опрометью бросился из сквера.

Он бежал, бежал, а навстречу поднималась огромная радуга.

Просиков с трудом отыскал в многоцветье тоненькую оранжевую полоску.

Она казалась ему единственной. Прекрасней всех чудес света.

СМОТРИ СЮДА

Смотри сюда! Да, да! Гигант — ничего не скажешь. Крытый стадион! Хочешь хоккей, хочешь футбол. И ни одного столба! На конкурсную премию два месяца в Гаграх отлежались, Вере дубленка, мне кожаное пальто, Вадьке — мотоцикл «Ява».

Смотри сюда! Котельная! А где труба? Нет. Труба трубе. Без дыма. Полгода не спал — думал. Это куртка на меху, Верины французские сапожки, Вадькин транзистор.

Смотри сюда! Оригинально! Между прочим, театр. Вот так-то! Отделка фойе — замшевый макинтош и набор югославских рубашек. А зал, потолок, стены — да ты смотри сюда, смотри! Чудно! Так, зал — японские часы фирмы Сейко (слышишь, тикают?), и — вторые, швейцарские, вроде брошки, их Вера с цепочкой на шею вешает.

Что, говоришь? Труппа подобралась? Актеры? Шекспира освоили, Гамлет? Э, ерунда! Знаю всех. Отелло, Дездемона. Давят друг друга. Ну и что? Копеечное дело. Самое большее — цветы и обед в ресторане за счет поклонников.

Лучше смотри сюда! Сцена — соображаешь? Поднимается, опускается, крутится! Прозрачный экран, прочее. Мой сосед, инженер, отхватил за нее цветной телевизор. А кстати, портной, закройщик здесь мимоходом двухкомнатный кооператив сварганил. Он шил и принцу, и папаше Лиру, и мамулечке Макбет, всей семейке.

Смотри сюда! Фундамент? Кому фундамент, а кому будущая, ондатровая шуба. Вообще-то школа. Кабинетики забавные, кинолекторий — сверхмодерн.

А смотри сюда! Крыша почти готова. Жду не дождусь. Морской, аквариум. Говорят, акулу запустят, хека серебристого. Да мне все равно. Я с аквариума долг Петину, а себе тройку из дакрона и пиджак «Блейзер».

Вера тоже при деле. Двух учеников взяла. Брючный из кримплена захотела. И даже музыку сочинила. То ли концерт для двух скрипок, то ли для гобоя с английским рожком. Короче — килограмм мохера.

А Вадька в спорт ударился. Перебегал всех. Грудью ленту изорвал. В прошлом году — первое место — гоночный велосипед «Харьков». Теперь спит и во сне видит: чемпион — фотоаппарат «Киев».

Мы себя не жалеем. Трудимся. Перспективы грандиозные. Тут строить не перестроить. А если на Север — я первый. У меня такие планы. Во! Фиат — раз! Дача — два! Золотые пески или озеро Балатон! Лодка! Да что говорить! У одного писателя, удивляюсь, просто возмущаюсь, шалопай-герой все мерил на пол-литровки. Зарплата, мол, сорок пол-литровок. Алкоголик проклятый! Дикарь! Сколько в мире прекрасного!

Смотри сюда!

СКУКА

Дорогая редакция, решил вам все написать. Нет у нас никакого веселья. В клубе нашем — скука-скучища, помереть можно. Культмассовик то в отъезде, то ерундой занимается. В понедельник у него выходной, так один парень с тоски баян приволок. Как зарядил на мотив Дунайские волны: «Му-му-му, му-му-му» — чисто буренка. Я в сто раз лучше умею. Дядька научил. Но не лезу. От такой музыки убежал в соседнюю комнату «козла» забивать.

В «козла» знаете? Берешь эту домину, как шкваркнешь об стол, только щепки летят. Руками машешь, а в башке дубель — пусто. И то ты козел, то он козел, в конце все козлами становимся.

Во вторник заглянул в клуб — там самодеятельные танцы. Наташка выплясывала, будто телка на льду. Я в сто раз лучше умею. В школе научили. Но массовик есть — пусть выкаблучивается. От таких танцев в «дурачка подкидного» перебросились. В «дурачка» знаете? В карты игра. То ты дурак, то он дурак, в конце все дураками становимся.

В среду массовик хор затеял. Воют, как волки. Противно слушать. В сто раз лучше умею. Но пусть, кто за мероприятие отвечают, глотки дерут. От таких песен пошел в «осла отмерного» играть. В «осла» знаете? Нагибаешь спину — через тебя скачут и орут: «Голову в карман». Прячь, мол, а то сшибем. Сшибут — другой ослик, ты через него. И так все время: то ты осел, то он осел, в конце все ослами становимся.

В четверг устроили вечер стихов. Каждый, что хошь читает.

Тетка Агафья на сцену взобралась, «Мойдодыр» — название объявила, пять строк вспомнила, а конец забыла. Позор! Я в сто раз больше знаю. И наизусть. Но пусть массовик сам организовывает, ему деньги платят.

Мы в уголке примостились и давай в «балду». В «балду» знаете? Пишешь слово, чтоб оно было не слово. Ну, например, «Кукушк», или «Мормышк». Если «а» допишешь, против твоей фамилии «б» поставят. Как снова провинишься добавят «а», затем «л», «д», и опять «а». Выходишь балдой.

Обалдеешь от такой жизни, дорогая редакция. Цельную неделю никакого разнообразия. Лишь кроме «козла», «дурака подкидного», «осла отмерного» и «балды» играем еще в «барана завитого», «соловья-разбойника» и «щуку». Чего с тоски не придумаешь! Ведь скука-скучища смертная.

Дорогая редакция, прошу помочь, чтоб другого массовика прислали. Пусть приедет, развеселит.

С приветом к Вам

Василий Печальный.

ГЛАВНОЕ — РАБОТА

— Оформляйся, но запомни, — сказал мастер. — Главное — работа. Премия за труд. Всякие фигли-мигли — не проходят.

И я вкалывал от души. Носился, как угорелый. Дом за домом, квартира за квартирой. За несколько недель все было кончено. Не каплет, не течет, не топит.

Сижу в нашей каптерке — радуюсь. В картишки перекинулись с коллегой Петей, в «козла» забили с электриками, журнальчик старый перелистал. Для профилактики сходил еще на участок — везде полный ажур. Настал день получки — мне голый тариф.

— Я тебя предупреждал, — втолковывает мастер, — прогрессивка — за вызова, а у тебя ни одной заявки. Только работа. До ломоты в суставах, до дрожи в коленях, до благородного инфаркта.

— Эх, ты, — засмеялся коллега Сеня, передовик производства домоуправления. — Беру тебя на обучение.

И начали. В паре. Любо-дорого. Ни минуты спокойствия. Первым он ходит. Кран подвернет, прокладочку поставит, бачок отрегулирует. А через недельку — я, по тем же адресам. Ведь кран перекручен, прокладка гнилая, бачок с дыркой.

Заявок масса. Похудал я. На ладонях мозоли. На ногах — тоже. В коленях дрожь. Ломота в суставах. Зато — фотография на доске почета. И персональная премия.

Потом мы перебрались в часовую мастерскую.

— Оформляйтесь, — сказали в отделе кадров, — но помните — главное работа. Премия за труд. Каждый килограмм часов сверх плана — процент оклада.

Мы показали класс. Очередь возле нас не исчезала. У одних отваливались стрелки, у других — винтики, у третьих ходики показывали мадагаскарское время.

Нашему трудолюбию поражались. Похвальным грамотам не хватало места. Рубеж в одну тонну хронометров мы пересекли первыми.

На заводе комбайнов нам привычно заявили:

— Главное работа. До дрожи в коленях. До ломоты в суставах. За количество сверх задания — премиальные.

Голов от конвейера мы не поднимали. Если деталей не хватало — с готовых комбайнов снимали. Машин мы собирали в два раза больше, чем на поле выпускали.

Тут Сеня вечерний институт окончил. Терапевтом стал.

— Главное — работа, — напутствовал его главврач, читая направление. — Всех записанных на прием — принимать. Чужим не спихивать. Наш девиз: от болезни до смерти — один врач.

Везде толпа возле кабинетов, а у Сени — больше всех. Другие отдыхать, а Сеня сотого больного щупает. Не глядя, клизму назначает, на рентген посылает, аспирин выписывает.

Я в аптеке. Раньше там в день сульфадимезина на два рубля продавали. Теперь медикаменты машинами возят, а нашатырь бидонами уносят.

Уволились по собственному желанию и вчера в пожарную команду записались.

— Оклад 90 и премия за тушение пожара, — объявил брандмейстер. А мы хором добавили: — Главное работа. До ломоты в суставах. До дрожи в коленях. До благородного инфаркта.

Что ж. Мы не лежебоки. Не станем «козла» забивать и газетку читать. Лентяйству — бой. И нечего ждать милостей от природы.

ЗАМЕТКИ О ПРИРОДЕ

(Из блокнота натуралиста)

В такие ночи я спать не ложусь. От волнения не могу читать и сосредоточиться. Скорое свидание с любимой природой, ее флорой и фауной тревожит, будоражит.

Наконец тихо спускаюсь во двор. Небо накрывает меня темным плащом, расшитым звездами. Ах, боже ты мой, как хищно оскалена пасть Большой Медведицы, как жадно рыщут Гончие Псы, как беспощадна пасть Льва и неумолимо жало Скорпиона! Ну сколько им нужно, ну пятнадцать минут, полчаса, чтоб растерзать моих соседей, всех жильцов нашего дома, в первую очередь, конечно, этого новенького с женой, фамилию не помню, из второго подъезда, у которого кошка мяукает.

После недолгого путешествия я на берегу. Озеро неподвижно. Блестит, чернеет вода, словно старинное серебро. Шумят о чем-то кусты, вздрагивая под внезапным ветерком.

А вот и хозяйка ночного леса. Интересная штучка сова! Смотрю — не оторвусь. Невеличка, а буквально живьем глотает птиц и мышей! Петр Ипполитович, старичок маленький, как раз ей по желудку.

Прямо перед носом ухнул филин. Ухай! Ухай! Хитрая бестия! Ловит ежа длинными когтями и выклевывает живот, где нет колючек. Наших бы ему. Мордакову и Федяя Карпыча. Он бы разобрался, откуда щипать. Обкорнал бы за милую душу.

За этими праздничными мыслями светает. Розовеет небо. Чешуйки ряби на болоте, как остов чудовищной щуки. И плывут у самой кромки берега личинки жуков-плавунцов. Они впиваются в головастиков и мелких карасей, непрерывно переваривая их на ходу.

Наступает волшебный миг явления Солнца. Оно выкатывается на край горизонта. Оглядывает землю. И все ожило. И даже тонюсенькие паутинки засверкали под лучами.

Приятно наблюдать пауков. У них нет зубов и рот мал, не больше одного квадратного миллиметра. Но как аппетитно хватают добычу: насекомых, птенцов, ящериц, лягушек.

Проснулся слон. И, сонно мотая хоботом, бредет на водопой. У него всего четыре зуба. Но сколько хорошего они могут сделать вчетвером!

Я ухожу от берега. Спешу поздороваться с грызунами, бизонами, жирафами. Кто бы мог подумать, что в минуту челюсти овцы движутся туда-сюда 60—70 раз, у оленя — 30, у лошади — 40. Что им стоит пережевать весь наш микрорайон, пять кварталов по улице Снегина и десять по проспекту Онегина?

Долго не могу я отвести взора от чудесной картины кормежки тигра. Перед трапезой он аккуратно ощипывает кролика, сдирает шкуру. Профессор! На недельку оформить его к нам на работу — и все в порядке!

Хуже идут дела у ястреба. Он оставляет голубю перья на крыльях и хвосте. Зато африканская змея-яйцеед заглатывает птичьи яйца целиком. У нее есть «консервный» нож специально для этой цели. Эх, да будь я на ее месте…

Кончается день. Отблеск вечерних огней гуляет по озеру. Смыкаются глаза усталых зверей.

Я ухожу из зоопарка последним. «Прощевай, — говорит сторож Митрич, захлопывая калитку. — До следующего воскресенья».

— Прощевай, — машу я ему ручкой.

Тоже, скажу вам, экспонат. И чего крокодил бездельничает?

КАК Я СТАЛ КЛЯУЗНИКОМ

Мне раньше от одного слова «кляуза» дурно становилось. В голове ей-ей шумело. И люди, что их сочиняют, ну какими-то не нашими казались. Чужими.

Сейчас ничего. Привык. Сам такие штучки кропаю — позавидуете.

А началось так.

Слесарничаю, как обычно, на своем сборочном участке. Детальки скрепляю, болтики, шайбочки. Смотрю — гаечка М5 кончается. Хоть и не дефицит, а, замечу, — работать без нее нельзя.

Я к бригадиру: — Семеныч, гайку М5 подбрось.

Семеныч прикинул и развел руками: — Все верно, Гришутка. Только мое дело — сторона. Пойду за ними, а Макарыч — выговор за отлучку. Знаешь что: накапай на меня мастеру. Я-то всегда отговорюсь. А он мне один звук — я тебе гайки.

Я, понятно, ни в какую. Он меня уламывать:

— Гайка кончится — завал. Весь цех станет. Капни. Как сына прошу, как внука.

Отправился к Макарычу. Покраснел весь, натужился и на Семеныча капнул.

Макарыч заглянул в ящик, почесал за ухом и задумчиво отреагировал.

— Согласен, Гриня. Гаек на неделю не хватит. Да видишь, в чем закавыка: цех-то у нас на новой территории, а склады на старой. Пошлю, а вдруг кто-то возражает. Скажет, распыляешься, не тем занимаешься. Знаешь что: ты на меня начальнику цеха стукни. Он распоряжение, я тут как тут.

Опять я заартачился. Он прямо в слезы:

— Умоляю тебя, — говорит, — жалуйся. Без гайки — зарез. Как родственника прошу. Как мужа сестры. Как деверя любимого.

Утром иду к начальнику. Стукнул на Макарыча, как договорились, и доложил обстановку с гайкой.

Начальник вник, разобрался и стал какой-то скучный. — Твоя правда, Григорий Петрович: с гайкой туго. Но сниму машину — не поздоровится. Пиши лучше на меня докладную. Смело. Принципиально. Мне прикажут, я мигом.

Начальник у нас напористый. За стол сажает, бумагу кладет, ручку достает.

— Не стесняйся, — подбадривает, — прояви сознательность. Гайки во как нужны!

Составил докладную. Жду результата. Вызывают к главному инженеру.

— Все точно, — говорит инженер. — Посылал заместителя: гайка на исходе. Но ответственность, голубчик, за ее доставку не возьму. План горит. Ни одного человека лишнего. Иди к директору. Сделай такое одолжение. Выручай производство. Как близкого человека умоляю, как дедушку с материнской линии.

Вторые сутки не работаем, «козла» забиваем.

— Ничего, — успокаиваю я. — К министру записался. Он пробьет гайку.

— Да я тебе без министра, — заявляет Валерка-электрокарщик, — за полчаса хоть тонну приволоку.

На дубль-шесть кончает, педаль нажимает.

И приволок.

Вчера меня назначили бригадиром. И надо же — приходит ученик слесаря:

— Петрович, гайка М5 кончается.

А я ему автоматически:

— Ответственность, Васятка, на себя не возьму. Жалуйся — проявляй сознательность. Как приемного племянника прошу. Как любимого деверя.

КИНОКАРЬЕРА

Рассказ киношника

Приехал в город. Устроился парикмахером. В гостинице. По четным — я. По нечетным — дядя Миша. Если б трудился ежедневно, может, ничего не случилось. А так сутки свободен. Скучно. Маешься. Ищешь приключений.

Брожу однажды прекрасным нечетным днем, смотрю — на углу толкучка. Подхожу. В центре знакомая прическа. Вот уж кто мне всем обязан. Волосы из проволоки — ножницы гнутся. Кроме меня, наверное, никто стричь не берется. Заметил, подморгнул.

— Фамилия? — орет мне.

— Петя Птицын, — выпаливаю я с опаской.

— Годитесь, — говорит. — Сегодня к семи у ворот киностудии.

В семь собралось человек десять. Мой клиент объяснил:

— Снимаем любовную сцену на верблюдах. Получайте реквизит — и на площадку!

Переодеваемся, разговариваем. Все люди бывалые. Снимаются регулярно. Во всех тонкостях разбираются. Посплетничали о Феллини, пожурили Росселини, похвалили Антониони, поспорили об Уэлсоне. «А ты, спрашивают, что молчишь? Как с верблюдом обращаться будешь? По системе Немировича-Данченко?»

Я честно признался, что с Немировичем-Данченко не знаком. Может, он тоже мой клиент, а может, по нечетным у дяди Миши бреется. Верблюда же не боюсь. Обыкновенная лошадь, только горбатая, его за такое уродство жалеть надо.

Услышали они, переглянулись — и к начальству. Мол, темнота жуткая, стыдно рядом в массовке участвовать.

Вызывают к самому постановщику. Выспрашивал, выпытывал. Пришлось признаться. И что к нам кинопередвижка редко заглядывала и что никаких артистов не помню, кроме Марчелла Мастроянского, актера итальянского.

Ну, думаю, плакали обещанные пять рублей. А постановщик вдруг разволновался.

— Удача, товарищи! — кричит. — Удача! Редкостный индивид на главную роль. Актеров, режиссеров, теорий не знает, в кино ничего не понимает. Лепи, что хочешь!

Ну и начал лепить. Тяжко было. Муторно. На край света сбежать хотел. Выдюжил. Вылепил он меня.

Прошла картина с большим успехом. Получила первый приз. Я удостоился медали на тесемочке. Стал знаменитостью. Кинозвездой. Выступаю. Провожу конференции. Даю советы. Все меня по имени-отчеству, я всех только по отчеству.

— Фанасич, — говорю двукратному лауреату, артисту МХАТа. — Не прав ты, Фанасич, не так играешь, копируешь.

Он соглашается:

— Хорошо вам, Петр Иванович! Нутром ощущаете. Режиссером бы вам быть!

Идею подхватили. Поддержали. Конечно, режиссером. Все есть. Нетронутость воображения, естественность поведения, свой взгляд.

Я не спорил. Режиссером так режиссером. Нехитрое дело. Освоим.

И освоил. Даже понравилось. Крутишь всех. Любую блажь тешишь. Год не прошел — фильм готов. Правда не шедевр. Не всем по душе. Просмотровая комиссия языком цокала. Но приняли на второй экран.

— Это потому, что по чужому сценарию, — утешали друзья. — Тебе впору самому и сценарии делать, и фильм ставить, и главную роль исполнять. Самообслуживание везде. Теперь понятно?

Чего рядить. Я написал. Пять штатных сценаристов переписывали, поправляли. Лирический получился. Почти в стихах. О неоглядных космических далях, о науке, о профессоре, о его любви к мужскому парикмахеру Зине.

Просмотровая комиссия на этот раз и языком не цокала. Молчала. Руками разводила. Убытки подсчитывала.

— Талант ты, братец, — говорят, — бесспорно. А знаний не хватает. Учись.

Поступил во ВГИК. Учился. Окончил. О неореализме рассуждаю. О некоммуникабельности. О документальности. Хроникальности. Эпохальности. Кого хвалить, кого ругать — знаю.

Приехал на родную студию. Встретили с удовольствием. По плечу хлопали. Заглянул к директору. — Простите, говорю, за прежнее. Теперь я ученый. С любой работой справлюсь.

— Молодец, голубчик, — растрогался директор — молодец! Ученых у нас, правда, сколько хочешь, но что-нибудь подыщем. Администратором пойдешь, кладовщиком. В актеры нельзя. Примелькался, знаменит. Зритель тебе не поверит.

Тут в приемную двое режиссеров под руки ввели какого-то мужчину, и директор поспешил навстречу. «Находка! — с гордостью шептал заместитель. — Святая простота. Двадцать лет в кино не был. Читать-писать не умеет. Штампов, шаблонов не ведает».

Мужчина обернулся, и я увидел дядю Мишу.

— Родимый, Петенька, — застонал дядя Миша. — Вернись хоть ты в парикмахерскую. Не дай погибнуть делу.

Я подумал… и вернулся.

ПОЧЕМУ Я НЕ СТАЛ СПОРТСМЕНОМ

— Отпуск посвятим спорту, — бесповоротно решили мы.

— А то глядишь, — выразил общее беспокойство Саня, — станешь толстым и пугливым, а не загорелым и красивым.

Прежде всего мы принялись выбирать лучший вид спорта.

— Нужно развиваться гармонично. Легко ошибиться и уродом стать, — заметил по этому поводу Коля. — Сам видел: одна нога выпуклая, другая — вогнутая, левая рука толще правой.

Все лето мы усердно трудились в библиотеках, чтоб сделать окончательный выбор. Мы прочли от корки до корки спортивные журналы, газеты и научные работы исследовательских институтов за пятьдесят лет. После этого Саня сгорбился, мне прописали очки, а с Колей случилась небольшая грыжа, когда он поднимал подшивку газет «Советский спорт».

Зато теперь мы знали все.

Мы стали признанными авторитетами. Мы приходили на волейбольную площадку и сквозь зубы давали рекомендации по новейшей японской системе. Сами не играли. Во-первых, волейбол не развивает шею, а во-вторых, не умели.

На баскетбольной площадке мы расхваливали американскую систему. Сами не играли. Во-первых, баскетбол не развивает спину, во-вторых, не умели.

На футбольных полях мы успешно критиковали бразильскую систему, но тоже не играли. Футбол не развивает плечи.

Самым гармоничным видом оказалось плаванье. Но, плаванье как раз не для нас. И бассейн далеко, и вообще, пока научишься плавать, вполне можно утонуть.

Бокс — хулиганство.

Прыжки в воду — для нервнобольных.

Легкая атлетика — неинтересно: откуда бежишь — туда и прибегаешь.

Хороший вид спорта бадминтон, но слабо загружены камбалообразные мышцы.

Недавно врачи, озабоченные нашей бледностью и плохим самочувствием, прописали нам лечебную физкультуру. Мы не спорили. Мы записались. Но к занятиям еще не приступили.

Дело в том, что в эти часы передают репортажи футбольных и хоккейных матчей, пропустить которые истинным знатокам спорта нельзя.

ФЛЕЙТА

Люблю советоваться. Прямо хлебом не корми. Ум хорошо — два лучше! Однако многие мне советовать не берутся. Особенно после этой флейты. С чего бы?

А было так. Получил премию. Совершенно неожиданно: 67 рублей 53 копейки.

Семейный бюджет был уже сверстан, и я решил ее истратить по своему усмотрению.

После работы зашел в Центральный универмаг. Рассматривал витрины, прилавки. Приценивался к свитерам, сумкам. И вдруг вздрогнул… В музыкальном отделе под черной трубкой с клапанами — бирка: «Флейта. 67 рублей 53 копейки».

Это был знак свыше. Судьба! Да и что может быть лучше? Это не пианино, чтоб пять грузчиков тащило. Скучно: вынул из футлярчика — пофлейтил. И в трамвае и в обеденный перерыв. Или на стадионе. Легко. Удобно. Поэтично!

Беру! Но… Но как так сразу. Плати — бери?! Я так не привык. Посоветоваться не мешает. Обсудить. Наши друзья — наше счастье!

Я незамедлительно рассказал всем о премии. И не скрыл желания приобрести флейту.

— Флейта, — удивилась жена. — Зачем? Ты ведь играть не умеешь! Хочешь музицировать — купи гитару. Можно исполнять джазкартинку «Мухи» Карела Влаха и фуги Себастьяна Баха. И вообще она к лицу брюнетам. А что флейта — дудка!

— Да, да. Флейта ни к чему, — подтвердил сосед Николай Николаевич. — Приобретай, Федя, ружье. Приобщишься к охоте. Полюбишь родную природу. Закалишься.

— Что? Ружье? — переспросил мой приятель, декоратор Пестряк. — Нашел кого слушать. С кого пример брать. Твой Николай Николаевич кровожадный тип. Недаром от него бульдог сбежал. Только — фотоаппарат. Только фотоаппарат тебе нужен, Федя. Семейный альбом заведешь. Снимки в газету посылать будешь.

— Фотоаппарат? — рассмеялся муж племянницы Сивцов. Ну и Пестряк! Ну и художник, творец! Хотя, впрочем, вместо его мазни куда лучше делать фотоснимки. А если серьезно — купи транзистор. Весь мир из кармана. Великолепно!

— Транзистор? Держите меня, я упаду, — сказала тетя. — Все нервные расстройства (наша тетя врач) от него. Ваш Сивцов — законченный болтун. Лишь транзистор может переговорить его. Не сорите деньгами. Купите ионизатор. Дышите глубже.

— Ионизатор? Неужели? — сыронизировала теща. — Твоей тете в нашей квартире только ионизатора не хватает. И так платим за свет три рубля в месяц. Не глупи! Купи чайный сервиз. Наш совсем побился.

Неделю кипели страсти. Я опросил двадцать человек. Получил двадцать советов. Узнал двадцать мнений родственников и друзей друг о друге. Советы я сообщил всем, чтоб прийти к общему решению. Мимоходом, сообщил и мнения.

Общее решение затягивалось.

Николай Николаевич не мог простить декоратору упрека в кровожадности и ради шутки попугал его (совсем чуть-чуть) новым бульдогом.

Пестряк не мог простить этого Николаю Николаевичу и кроме того затаил обиду на Сивцова.

Сивцов в отместку на именинах два часа говорил тете о своих опытах с насекомыми, не давая ей съесть и кусочка хлеба.

Тетя на тех же именинах рассказала пять анекдотов, где главным действующим лицом была теща.

В конце концов ради меня, ради общего совета они помирились. Правда, взамен порванных бульдогом Николай Николаевичу пришлось приобрести для Пестряка новые брюки из диагонали. Но, слава богу, все утряслось.

И было решено. И было одобрено. Я должен купить электрокофеварку. Символ интеллигентности. Символ гостеприимства. И всех пригласить на чашечку черного кофе.

Все вздохнули с облегчением. Форум окончился!

Я взял из копилки 67 рублей 53 копейки. Торжественно отправился в магазин. И купил… флейту. Да, почему-то.

Сегодня я опросил тридцать человек. Я хочу посоветоваться. Стоит ли в отпуск ехать к дяде-леснику на станцию Жлобино. А все будто в рот воды набрали. Молчат. Хмыкают.

Тоже мне друзья!

К ВОПРОСУ О СЦЕНАРИЯХ

Всем нам хочется оказать посильную помощь киноискусству.

Стать режиссером очень сложно. Как минимум надо где-то чему-то учиться и, возможно, даже окончить краткосрочные курсы.

Попасть в киноактеры тоже не простое дело. Вам преградят путь интриги «звезд». Вас замучают кинопробы. Есть вероятность, что вы простудитесь, бесконечно поджидая у ворот студии влиятельного кинотворца.

Стать сценаристом легче всего. Для этого достаточно написать сценарий. Причем не обязательно получать специальное образование, ломать собственную дорогую жизнь и вычеркивать себя из ведомости на зарплату в редакции, где трудитесь постоянно.

Ночью, когда измученный жаждой, вы бредете, держась за голову, на кухню за глотком холодной воды, вас вполне может осенить идея стать кинодраматургом. Особенно, если из ледяной струи кинематографическим наплывом — голубое под черной тушью — глаза блондинки, и вспоминаете, как она смотрела на вашего партнера по преферансу (представляете: на девятерной всегда вистует! А гляди же — протолкнул сценарий, купил дубленку, бормочет что-то о Марине Влади!).

Итак, если вы уже готовы оторвать руку от головы и взять перо, то перед вашим творческим взлетом я хотел бы сообщить несколько деталей.

Более всего сценарий удается отменным игрокам и рисковым товарищам, привыкшим закупать по тысяче лотерейных билетов. Менее всего — поэтам и людям, искренне верующим в святое таинство искусства.

Свои силы можно попробовать в разных киножанрах. В документальном сценарии необходимо творчески осмыслить какие-то реальные факты. В научно-популярном — ярко и образно осмыслить и подать научную идею. В художественном — можно использовать и реальные факты и научную идею, однако осмысливать все это не обязательно.

Все они, сценарии, делятся на две неравные группы:

1. Которые принимают.

2. Которые отвергают.

Принимают сценарии по разным причинам:

1. Потому что вы женились на дочери маститого члена художественного совета.

2. Потому что сценарий взволновал знаменитого режиссера ассоциациями — воспоминаниями детства: о тихоньком городке, о бабушке, о дворовой собачке, о черноокой девчонке (хотя у вас не тихенький городок, а Москва, не бабушка, а генерал-майор противотанковых войск, не дворовая собачка, а полковая лошадь, не черноокая девчонка, а сероглазая женщина-хирург, главврач госпиталя).

3. По ошибке. По недосмотру. Почему-то это, как правило, случается с хорошими сценариями.

Одобренные сценарии, в свою очередь, бывают двух категорий:

а) По которым снимают фильм.

б) Которые не ставят, но аванса обратно не требуют (замечу — это самый прекрасный вариант!).

Категория «а» включает следующие виды и подвиды. По географическому признаку. Это сценарии, которые снимают:

1. В горах возле Тбилиси или в степях, рядом с Кишиневом. 2. В творческих объединениях «Мосфильм» и «Ленфильм». 3. На студиях — им. Довженко и среднеазиатских республик.

По авторству. Это сценарии, написанные в гордом одиночестве и:

1. Украшенные только вашим факсимиле (фантастика!). 2. Когда к вам присоединяется снизошедший режиссер. 3. Когда среди многочисленных громких имен вы не обнаруживаете в титрах своей скромной фамилии.

Как только фильм запустят в производство, сразу отмежевывайтесь от того, что там снимают.

Впрочем, это мало поможет. Если лента выйдет удачной, — похвалят постановщика, который на слабом материале сотворил чудо. Если картина провалится, — отметят, что блестящее мастерство актеров не спасло сырого месива сценария.

По американской конституции любой негр может стать президентом США. Я тоже утверждаю, что каждый из вас может оказать помощь киноискусству, написав чудесный сценарий. И я не сомневаюсь, что по этому сценарию снимут обворожительный фильм, а вы, возможно, приобретете дубленку и будете что-то рассказывать о Марине Влади.

В ПОМОЩЬ НАЧИНАЮЩЕМУ КОНФЕРАНСЬЕ

Если вы решили посвятить себя замечательному искусству конферанса, то должны твердо усвоить всю сумму знаний по этому вопросу.

Конферанс бывает парный и… одинарный. Вы заметили, как я это сказал? Я сказал в рифму. К рифме должен стремиться каждый из вас. Все — в рифму. Например: «Наш трубач — черный, как грач».

Разберем вариант одинарного конферанса.

Для начала концерта существуют лишь две шутки:

«Всю жизнь мы мечтали побывать в вашем неповторимом городе».

«Еще никогда мы не видели так много умных и веселых лиц».

Порой, потупясь, как шалунишка, признаетесь, что об этом вы говорите в каждом городе, но можете и не признаваться.

Затем знакомьте зрителя со своим коллективом. Делайте это доброжелательно, с тонким юмором.

Представляя престарелую жанровую певицу, сравните ее с юной маленькой птичкой.

С милой улыбкой скажите о старичке-аккомпаниаторе, что он опасный соблазнитель молодых дам, о лысом тромбонисте, что он кудрявый, о толстом саксофонисте, что он дистрофик, о рыженьком дохленьком скрипаче, что это — красавец мужчина, Аполлон Бельведерский. О себе скажите скромно, с мудрой иронией: «Я тот, кто вызывает слезы. Надеюсь, это будут слезы не о потерянных времени и деньгах, а — жизнерадостного смеха».

Исключительно широкие возможности открывает перед вами исполнитель песен на языках народов мира. Сразу же обязательно пошутите, что те, кто этих языков не понимают, могут спросить у соседа.

При этом сообщите публике, что певец — полиглот и знает еще девяносто девять языков. В маленьких городах слово «полиглот» говорить не следует, так как могут прийти записки, на которые не каждый в состоянии ответить. Если вы все же не убереглись, то не теряйтесь. И здесь имеется удачный юмористический выход. Когда вам передадут записку, сделав унылое лицо, пожалуйтесь: «Записки часто посылают, а вот посылки — никогда».

Есть еще очаровательная штучка: полностью рассказав содержание песни, объявите, что ее исполняют на… на… русском языке.

К концу первого отделения, сделав таинственное лицо и приложив ладошку к губам, прошепелявьте в микрофон:

«Шичас будет показан номер для любителей пива». Вы услышите, как по залу пройдет взволнованный шорох. Дождавшись чуткой, глубокой тишины, воскликните звонко и радостно: «Антракт!»

Начиная второе отделение, хитро прикрыв один глаз, спросите: «Ну, как? Я вас не обманул?». Если артисты не готовы, то проводите массовый аттракцион с одним глухим.

«Не слышу!» — кричите вы навстречу робким возгласам. «Не обманул?», «Не слышу!», «Не слышу!» — и так до тех пор, пока дружный хор зала «Не обманул!» не возвращает вам слух.

Если по пустым креслам видно, что многие предпочли последний номер первого отделения всем номерам второго, то можно аттракцион отменить.

Обязательно научитесь весьма тонко сотрудничать с артистами разных жанров.

Если выступает певица, то не оставляйте ее на сцене в одиночестве. Ходите вокруг нее с несчастным лицом, когда она поет о бедном влюбленном, прыгайте с выпяченной грудью, если это серенада счастливого возлюбленного, сжимайте кулаки, коль песня — ответ поджигателям войны.

Во время веселых песенок можно танцевать и даже кувыркаться или для полного и безоговорочного успеха делать отчаянные попытки оттащить рояль, чтобы всем стало ясно, какое беспокойство вызывает у вас судьба этого ценного инструмента.

Приглашая откланяться провожаемую горячими аплодисментами танцевальную пару, бросьте элегантную репризу: «У нас было еще два танцора, но они так били сапогом о сцену, что провалились сквозь землю». После танца с саблями намекните, что эти двое закололи друг друга.

После выступления эквилибристов, жонглеров, фокусников подтвердите, что вы все это тоже умеете делать, но вам, слава богу, своей зарплаты хватает.

Для сольных номеров запаситесь несколькими нравоучительными стишками. Их можно брать из журнала «Нива» за 1900 год. Также можно взять несколько басен дедушки Крылова, но на современном языке и с концом наоборот.

Например, такая концовка: «Ворона сыр спокойненько сожрала и, облизнувшись, как Лисе сказала: — Ликбезница, ужель считаешь ты, что я Крылова не читала».

Ни под каким видом, даже по поводу рекламы Аэрофлота, не вспоминайте о скелете, выставленном в витрине магазина школьных принадлежностей. Его отсутствие сделает вашу программу оригинальной, самобытной и не похожей на все остальные.

Старайтесь в те места, где вы уже однажды были с концертом, возвращаться через очень-очень много лет.

КУПЛЮ КОЗУ

Петуховы стояли на автобусной остановке. Сыро, скучно. Разговаривать не хотелось. Супруг лениво читал объявления, пришпиленные к дубу: «Обучу играть на гитаре», «Сниму угол», «Куплю козу».

— Ишь, — произнес он. — «Куплю козу!»

— Кто-то пошутил, а ты веришь, — заранее раздражаясь, лениво сказала жена.

— Человек больной, может.

— Сам больной.

— Ну я тебе докажу, — привычно закипая, сказал Петухов. — Умру, но докажу! — и аккуратно переписал адрес.

Связей с животным миром у Петухова не было. Поэтому в воскресенье Петухов лично отправился в ближайшую дачную местность. И почти сразу наткнулся на нее под железнодорожной насыпью. Дело сладилось быстро. Хозяин, мужичок с ноготок, деньги считал, воровато оглядываясь, и, дважды проверив счет, хмельно просипел: «Сматывайся, покуда цел. Старуха усекет — обоих подвесит». Он сунул веревку с колышком в карман Петухова: «Будя! Как это — чао!»

В электричку с козой не пустили. Попутки не попадались. И они зашагали. Она то, как школьница, бросалась вскачь, то задумчиво шевелила губами. «Это из милиции. Переодетая овчарка Джульбарс», — заявил всезнающий мальчуган из сопровождающей толпы зевак.

Петухов тупо и упорно гнал козу вперед. «Я ей докажу, — подбадривал он себя. — Проучу».

Но по адресу из объявления его ждало страшное разочарование.

— Уехали. Уехали! Кажись, даже выписались, — запричитала бабуся на пороге. — Хороший человек был! Как вы — с козой! Родственник?

Так неожиданно у Петуховых появилась квартирантка. Переночевала на кухне. Днем ее перевели на балкон. В институте Петухов сидел, как на иголках, весь день порывался звонить домой, хотя никто, кроме козы, подойти к телефону не мог.

Прошло несколько томительных дней. Жена молчаливо презирала. Коза игнорировала. Покупатели по объявлению не являлись. Что с ней делать? Чем кормить?

Столкнуть с балкона?

Отвести назад?

На работе у Петухова все валилось. Простенький кроссворд ставил его в тупик. Пропускал очередь в домино. Получал мат за матом в шахматы. «Из-за этой козы коня не замечаю», — пожаловался он.

Так в отделе догадались, что у Петухова живет коза. А вскоре эту новость смаковал весь институт. До сих пор он был фигурой незаметной. За десять лет работы его в лицо не узнавали ближайшие сотрудники, а кассир, выдавая зарплату, требовал паспорт. Теперь с ним познакомились директор и замы. Когда он играл в нарды, в комнате негде было яблоку упасть. Когда шел по коридору, выглядывали из всех дверей. Молоденькие лаборантки краснели при встрече, а машинистка Верочка пригласила в кино. На прощанье, трогательно запинаясь, она сказала:

— Петр Иванович. Я ни за кого… Я вас… Вдруг вы меня… Знайте… я, Петр Иванович, буду любить вашу козу, как родную.

Петухов и его коза стали гордостью института. Если возникали споры, они с козой служили последним и безапелляционным аргументом. «Да у вас расчеты безграмотные!» — кричали коллеги. «А у вас сотрудник, у которого коза живет, есть?» — парировали обиженные, и оппоненты стыдливо отступали.

Когда начальника отдела перевели в главк, Петухов совершенно естественно для всех занял вакантное место. Его приглашали на ученые советы, давали на отзыв рукописи. По ходатайству института комбикормовый завод разработал рецепт для козы и изготовил несколько тонн. А на день восьмого марта для козы в складчину купили пончо. «В Испании, — торжественно объяснили ему, — коза без пончо — не коза».

Общение с козой благотворно влияло на жену. Она стремилась стильно одеваться. Прочла два тома Хемингуэя. Интересовалась творчеством Камю. Ее неоднократно провожали со службы молодые люди с академическими бородками и бачками. После чего она, превозмогая отвращение, кормила козу дареным «Тузиком» и «Суфле».

Вместе с почитателями у Петуховых появились завистники. Институт буквально потрясла ядовитая сплетня-анонимка. Некто утверждал, что Петухов недоучка, путает синус с косинусом, и никакой козы у него отроду не имелось. Синус с косинусом — бог с ними, но коза… Отделы гудели. Комиссия из представителей всех секторов моментально выехала на квартиру. Разоблачение не состоялось. Напротив — председатель месткома оконфузился вопросом:

— Сколько надаиваете, Петр Иванович? — И под укоризненными взглядами учтиво справился: — Как ее зовут ее… эту?..

— Эсмеральда, — брякнул Петухов, хотя и не подозревал раньше, что знает такое имя.

Несмотря на почести, Петухову жилось скверно. Коза не блюла личную гигиену, ночью блеяла, забодала телевизор, рога чесала о полированные углы чешского гарнитура. Ему часто снился один и тот же красочный сон, напоминавший ролик из программы «Время» по цветному телевидению. Будто хоронят некое высокопоставленное лицо кап. мира. Стройными рядами движутся министры, несут орденские колодки. Но, если внимательно присмотреться, в малахитовом ящике лежит не представитель клана Рокфеллеров, а его коза. В нарядном импортном пончо, на глазах блестящие дублоны, на ногах ичиги и вместо калош — белые тапочки.

«Ничего, — просыпаясь от прыжков козы, с ненавистью думал Петухов. — Допрыгаешься!».

Действительно, дворник неоднократно предлагал ее заколоть, а сестра — завести подальше. Но вот-вот уходил на пенсию зам. директора по науке. И возможно…

Однажды он появился на работе в особенно мрачном состоянии: в тот день коза изжевала новый костюм.

— Что с вами? Прихворнула Эсмеральда? — всполошились сослуживцы.

— Да, — выдавил он. — Лето. Тоскует.

Через два часа на столе Петухова лежала путевка на два лица в профилакторий.

В профилакторий он отправил жену.

— Ее забудешь в лесу, — не глядя, проинструктировал Петухов. — Пусть попасется с волками.

Сам улетел к морю. Снял чудную мансарду. С утра бродил по галечному берегу, купался, бросал камешки с волнореза. В изумрудных брызгах, в крикливой игре чаек, образ козы тускнел, блеющий голосок таял, стихал, и когда невзначай из белой пены прибоя рождалось видение козьей морды, он шептал: «Сгинь! Сгинь! Навсегда! Вовек!»

Вернулся загорелым, окрепшим.

Должность замдиректора по науке отдали инженеру Козуле. Пока Петухов отдыхал, у Козули в ванной поселился бегемот.

НУЖНА ЛИ ВАМ ДОБРАЯ ОВЧАРКА?

Я познакомился с ней на собственных именинах. Ее привел мой двоюродный брат.

— Это очень модно и аристократично дарить собак, — гордо сказал он.

— Очень, очень модно и мило, — сказали гости, опасливо отодвигаясь.

Она была такая громадная, что три любопытные соседние шавки, заглянувшие на шум в дверь, чуть не скончались от страха и зависти.

Подарок оказался на редкость добродушным. Несколько вечеров я благополучно возился с ним, не задумываясь о будущем.

Только когда исчезли остатки пиршества, я понял, что попался. Такую свинью с овчаркой мог подложить только шутник-братец. Ведь он знает, что я питаюсь в столовых, и большую часть года провожу в командировках. Кто же будет ей варить еду? На кого ее оставлять при отъезде?

Было два выхода: либо жениться, либо, в свою очередь, подарить собаку кому-нибудь. Жениться — неплохой вариант, но этим я ужасно обрадую всех родственников. А кому хочется радовать родственников? Нет, уж лучше отдать. А жаль. Я привык к ней и полюбил. Это была чудесная собака. Я никогда не слышал от нее лая, и она дружила со всеми, кто ко мне приходил.

Я решил отвести ее к своему ученому дяде. Дядя и его жена имели степени каких-то наук. Все, что относилось к науке, расцветало в их головах пышным оазисом, остальное — пустыня Сахара. Недавно, потеряв ключ от квартиры, они ночевали на лестнице. Как потом выяснилось — на лестнице чужого дома, возле чужой квартиры, которую перепутали с собственной.

Когда я привел свое сокровище, они были без ума от радости.

— Мы спасены, — говорил дядя, разжигая газ, чтобы угостить меня чаем, не забывая при этом поджечь рукав пижамы. — Мы спасены. Никаких ключей. Дверь всегда открыта. Ее стережет собака.

Через неделю, рассматривая в окно улицу, занесенную ранним снегопадом, я увидел дрожащую от холода фигуру дяди, идущего на поводу у моей любимицы.

— Ты понимаешь, — сказал он извиняющимся голосом, — вчера приехали какие-то люди, погрузили все наши вещи и увезли. Соседи хотели их остановить, но увидев, как ластится к ним наша овчарка, решили, что это наши друзья. Одолжи мне на время какое-нибудь пальто и возьми собаку. Мы переходим на старый способ охраны дверей.

К счастью, у меня был еще один дядя. Он работал главным бухгалтером мясокомбината. Его жена, тетя Эмма, презирала магазины и считала, что все вплоть до гвоздей дядя обязан приносить с работы. В противном случае она его просто не кормила.

Меня приняли благосклонно. Правда, обсасывая телячью ножку, я потерял бдительность и расхвалил пса больше нужного.

— Это знаменитый пограничный страж. Он съел сто шпионов.

Дядя, которому перспектива иметь собаку не слишком улыбалась, тут же апеллировал к жене: «Слышь, она привыкла питаться шпионами. Где мы их возьмем?».

Тетя Эмма ответила категорически:

— Как главный бухгалтер, ты можешь пару раз в месяц привести шпионов с работы. Ничего с тобой не случится.

Вернулся я домой в превосходном настроении. Но дядя и пес уже на следующий день были у меня.

— Возьми, — сказал он, передавая поводок. — Эмма сказала, что твой пес — сам шпион. Она застала его, когда он лизал руки соседке, вместо того, чтобы отгрызть.

Оставался последний шанс — моя бабушка. Она жила в дачной местности и вела небольшое хозяйство. Я и моя четвероногая спутница вызвали во дворе переполох. Гуси воинственно загоготали, куры закудахтали, а бабушкин любимчик — дворовый бобик, чуть не задохнулся от ярости. Бобик убедил бабушку.

— Что ты, что ты, — замахала она руками. — Куда мне такая псина, только Бобку нервничать. Вот у свекрови спрошу.

Свекровка, мощная женщина, решилась сразу.

— Возьму. Будет корзины с ягодой охранять.

Учитывая горький опыт прошлого, я, во избежание неприятного визита, старался бывать дома как можно реже. Но это не помогло. Однажды ночью в парадном собака радостно прыгнула мне на грудь. На шее болталась записка: «Приди уплати за ягоду».

Итак сейчас мы живем вместе. Я забросил работу и учебу. Приближается катастрофа. Я часто думаю: собака — друг человека, почему же мы требуем от нее злости. Я еще раз спрашиваю: «Нужна ли кому-нибудь добрая овчарка?».

УДАЧНЫЙ ФИЛЬМ

На худсовете он сказал прямо. Он сказал:

— Зрителю давно приелись ваши старомодные трюки. Ему хочется совершенно иного. Я удовлетворяю неосознанное стремление современного зрителя к сверхсовременной форме кино. Ну хотя бы так, в порядке бреда:

никакой мебели,

собаки мяукают,

кошки лают,

бараны говорят в полный человеческий голос.

— Хорошо, это в порядке бреда, — сказали ему. — А конкретно?

— Конкретно есть гениальная идея:

дождь идет снизу вверх,

деревья растут сверху вниз,

дом стоит на крыше,

снег падает на небо.

А главное — все герои ходят вверх ногами.

— И ушами шевелят? — спросил кто-то.

— Возможно. Сюжет из жизни цирка. На ведущие роли приглашу акробатку на батуде и чревовещателя. Но они вовсе не любят друг друга, как это можно предположить, как это бывает в обычных фильмах. Они оба любят старого, облезлого циркового коня. Кстати, он тоже бродит вверх ногами. Зачем это нужно? Я не знаю. Это тайна. Кино не может жить без тайн. Весь фильм конь отсутствует. Он на пенсии и заслуженно пасется где-то в степях. Если вы согласны…

Конечно, не все были согласны, но те, кто был согласен, быстро победили консерваторов.

Съемки продолжались недолго. Наступил день просмотра.

Успех был грандиозен. Зал потрясали аплодисменты. Фильм признали крупной удачей реалистического кинематографа.

Среди сияющих лиц лишь одно оставалось непроницаемым — лицо киномеханика. Его терзали противоречивые чувства. После первых же криков: «Сапожник! Как крутишь?!» — он на свой страх и риск перевернул ленту вверх ногами.

Content

Три брата-акробата

ПОЧЕМУ Я СТАЛ ЮМОРИСТОМ

ПАРОВОЗ

ТРИ БРАТА-АКРОБАТА

ГОЛУБЕНЬКАЯ, В ЗЕЛЕНЕНЬКУЮ ПОЛОСОЧКУ

СТИРАНИЕ ГРАНЕЙ

КОЛ КОЛЫЧ

СОКОЛИНЫЙ ГЛАЗ

МОЙ ДРУГ ДИРЕКТОР

ВЕЛИКИЙ СЕКРЕТ

ОПЯТЬ УШЕЛ

СКАЗКА ПРО БЕЛОГО БЫЧКА

СЮЖЕТЫ ЗА ПОЛТИННИК

ДЕМОНСТРАЦИИ

БУРБУДЮК

ЖЕРТВА

ПОСТОЯНСТВО

ИСТОРИЯ ОДНОЙ ЛЮБВИ

ИСПОРЧЕННЫЙ ВЕЧЕР

ТРЕТЬЯ ТОЧКА

ПРОСИКОВ И ПРЕЛЕСТНАЯ ГАЛАТЕЯ

СМОТРИ СЮДА

СКУКА

ГЛАВНОЕ — РАБОТА

ЗАМЕТКИ О ПРИРОДЕ (Из блокнота натуралиста)

КАК Я СТАЛ КЛЯУЗНИКОМ

КИНОКАРЬЕРА Рассказ киношника

ПОЧЕМУ Я НЕ СТАЛ СПОРТСМЕНОМ

ФЛЕЙТА

К ВОПРОСУ О СЦЕНАРИЯХ

В ПОМОЩЬ НАЧИНАЮЩЕМУ КОНФЕРАНСЬЕ

КУПЛЮ КОЗУ

НУЖНА ЛИ ВАМ ДОБРАЯ ОВЧАРКА?

УДАЧНЫЙ ФИЛЬМ